М. А. Михеев

Крепость

«Самоубийца!» – слышу за спиной.

Но знаете, на том, на этом свете ли

Я не вступаю в безнадежный бой.

Там выход был. Вы просто не заметили.

Альвар. Безнадежный бой

© Михеев М. А., 2014

© ЗАО «Издательство Центрполиграф», 2014

Крепость «Мир», база военно-космического флота Земной Федерации, дальний космос

– Итак, мы проиграли. – Адмирал Титов резко встал с кресла и прошелся по боевой рубке. Пожалуй, его паршивое настроение сейчас выражалось лишь в излишне резких движениях, хотя больше всего адмиралу хотелось молотить кулаками по чему попало и бегать по стенкам, благо низкая, всего в треть стандартной, сила тяжести позволяла. Но – не положено, адмиралам, равно как и генералам, нельзя бегать, ибо в мирное время это вызывает смех, а в военное – панику. Истина старая, но не утратившая своей актуальности, а потому Титов усилием воли заставлял себя при любых обстоятельствах сохранять бесстрастное выражение лица. – У кого-нибудь есть идеи?

Идей, что характерно, не было. Присутствующие в центре управления офицеры более всего напоминали стадо баранов, что в общем-то и немудрено. На заштатную базу редко когда посылают лучших, и в этом смысле крепость «Мир» была классическим примером негативного отбора. Синекура, где дослуживали до пенсии майоры, которые никогда не дорастут до полковников, проштрафившиеся матросы и прочий бесперспективный народ. И если матросов можно было заставить ходить строем, а молодых лейтенантов без перспектив, но с амбициями натаскать до приемлемого уровня постоянными тренировками, то что прикажете делать с заместителем по воспитательной работе, который не просыхает месяцами? Или с главартом, который второй год не может настроить систему управления огнем противометеоритных батарей, в результате чего вместо плотного огневого заслона получается жиденькая, дырявая и перепутанная сеть? Разве что списать их к чертовой матери и дожидаться, когда пришлют других, может быть, еще худших, да вдобавок незнакомых с местными условиями. Вот и приходилось Титову постепенно замыкать все функции на себя, проклиная сутки, в которых всего двадцать четыре часа. А ведь еще надо выкраивать пару часиков, чтобы хоть немного поспать…

Впрочем, и сам адмирал был не без грешка. В его личном деле, и он это прекрасно знал, имелась пометка «неблагонадежен». В общем-то ничего особенного, такими штампами могут похвастаться многие, другое обидно. В отличие от большинства таким украшением личное дело адмирала обзавелось не из-за его скверного характера. В конце концов, среди боевых офицеров ершистых и наглых хватает, они свои погоны заработали в сражениях, и, в отличие от кабинетных деятелей, не боялись ни бога, ни черта. Именно поэтому, кстати, в их среде и возникали частенько разговоры в стиле «И чем же наш адмирал хуже президента, а начальник штаба – премьер-министра?». Впрочем, из стадии разговоров подобное выходило редко, все же служба безопасности ела свой хлеб не зря. И естественно, «неблагонадежен» в подобной ситуации – обычное дело, даже карьере практически не мешает, лишь привлекает к обладателю повышенное внимание спецслужб.

Однако в данном случае штамп стоял даже не из-за презрения к не нюхавшему космоса флотскому командованию. Нет, презрение-то как раз было, да у кого его нет, если в верхах должности уже вечность передаются по наследству, а то и вовсе покупаются. Но конкретно сейчас причина была совсем иной и куда более серьезной – происхождение. Род Титовых корнями уходил в Малый Алтай, одну из планет, известных своими сепаратистскими настроениями. В свое время коалиция Малого Алтая, Петербурга-на-Веге и Петропавловска-Дальнего до последнего сопротивлялась вхождению в Федерацию, и принудили их к этому ценой больших затрат и еще большей крови. Конечно, прошло много лет, но на тех планетах все еще помнили о тех днях, и военнослужащие с тех миров – а это была далеко не худшая часть офицерского корпуса и первоклассные солдаты – так и считались потенциальными бунтовщиками. Соответственно и зажимали их постоянно. Вот только Титов, как его ни пытались затормозить на карьерной лестнице, все равно пробивался, раз за разом вытворяя такое, от чего штабные теоретики в ужасе закатывали глаза, а общественное мнение, которое никто еще не отменял, дружно рукоплескало. Потому, несмотря ни на что, взлет Титова был стремительней ракеты, а число оттоптанных при этом ног превышало все мыслимые пределы. И в конце концов прославившегося лихими рейдами возмутителя спокойствия запихали в эту дыру, резонно предположив, что, сидя в заднице мира, славы не заработаешь. А общественное мнение – оно себе живо нового героя найдет.

Так и вышло, за исключением разве что того факта, что благодаря той самой удаленности от центра, в котором кипит жизнь, Титов остался жив и теперь мог с безопасного расстояния наблюдать, как флот толланов с неумолимостью асфальтового катка давит остатки немногочисленных эскадр Федерации. И хотя умом адмирал понимал, что, даже будь он там, все равно ничего бы не изменилось, он все-таки ощущал себя предателем оттого, что не может встать рядом с гибнущими товарищами…

Правда, в отличие от простых обывателей, Титов заранее прекрасно знал, чем закончится сражение. Это для гражданских, видевших боевые корабли только в информационных программах, грозные звездолеты длиной в километр кажутся несокрушимым венцом творения. На самом же деле толланы, вошедшие в эпоху межзвездных перелетов как минимум на столетие раньше людей, технически далеко их обгоняли, и формальное преимущество земного флота в численности и классе звездолетов не играло роли. Линкоры Федерации по боевым характеристикам уступали даже легким крейсерам противника, и, как следствие, не способны были оказать серьезного сопротивления. А главное, те, кто стоял на мостиках человеческих звездолетов, тоже это понимали. Однако они шли в бой, поскольку у них был приказ, а за их спиной родной дом. И Титов знал, что поступил бы точно так же.

И ведь самое паршивое, не хотели толланы воевать. Эти существа, похожие на двухметровую помесь осы с пауком, на которую сел медведь, отличались редким миролюбием. Правда, проистекало оно больше из того, что толланы, до жути рациональные твари, считали войну делом крайне невыгодным и старались всеми силами ее избежать. А оборзевшие от безнаказанности земные правители приняли их поведение за слабость и полезли в бутылку, не просчитав возможных последствий. В результате наступил момент, когда толланы решили, что силовое воздействие становится экономически оправданным. Тут-то и улыбнулся землянам упитанный полярный лис, но сдавать назад оказалось поздно. Толланы привыкли всегда доводить начатое до конца, и раз уж решили уничтожить не в меру агрессивных приматов, значит, и впрямь уничтожат. Или, как вариант, пустят их на мясо – поедание врагов у них считалось вполне этичным.

Титов растер руками лицо. И что теперь делать прикажете? У него древней постройки крепость, старый линкор, не менее старый авианосец, пара крейсеров, больше напоминающих летающий антиквариат, три относительно новых и столь же относительно боеспособных эсминца, две сотни истребителей не первой свежести и пара десятков мелких посудин, от корветов до авизо. По масштабам космической войны меньше чем ничто. Самое логичное – сидеть тихонечко и надеяться, что не найдут. Но при этом как представишь, что твою родную планету выжигают до скального основания…

Если быть абсолютно честным, Титову было плевать и на Федерацию, и на президента Анкермана, и на планеты вроде Новой Швабии или Великого Иерусалима вместе со всем их населением. На сослуживцев… Нет, разумеется, к ним он относился совершенно иначе, однако, в конце концов, они сами выбрали свой путь. А вот родную планету надо было спасать любой ценой. Не зря все же его считали неблагонадежным. Вот только как спасать?

Впрочем, первый ход был ясен – сниматься с орбиты и на всех парах дуть к Малому Алтаю. Толланы в тот район не пойдут, во всяком случае немедленно. Они для начала ударят по промышленным и научным центрам, заштатные планеты их будут интересовать в последнюю очередь – все же их силы хоть и велики, но не беспредельны. Значит, первыми в этой войне падут крупные планеты, затем – Земля, и лишь потом начнется зачистка. Время есть, немного, но есть, а значит, и какой-то шанс имеется.

Все-таки дисциплина – великое дело. Подчиненные только что находились в ступоре, но, как только пошли четкие и недвусмысленные приказы, действовать стали не задумываясь. Все же авторитет у самого молодого из земных адмиралов был высокий, и помощников он натаскать худо-бедно сумел. Вот среди молодежи, особенно пилотов, через некоторое время начнутся брожения. Молодые офицеры всегда самые умные, а пилоты – те умные в квадрате. Индивидуальности, чтоб их. Но это начнется не сразу, и, когда до подчиненных дойдет, наконец, что задумал адмирал, поздно станет что-либо менять. Да и то сказать, к тому моменту даже полному тупице будет ясно, что война проиграна и надо спасать, что спасти удастся.

Адмирал и сам бы не смог точно сказать, просчитывает он варианты или просто успокаивает совесть. Тем не менее дело было сделано, и крепость, ощетинившаяся орудиями, перешла в режим пассивного контроля пространства. Обнаружить ее сейчас, насколько знал Титов, даже для радаров толланов становилось нетривиальной задачей. Технически ее можно было сдернуть с орбиты и утащить с собой, но эта здоровенная, почти восьми километров в диаметре, бронированная дура связала бы эскадру по рукам и ногам. Так что пусть уж висит, глядишь, еще и пригодится, равно как и расположенная на планете резервная техническая база. Целую вечность уже законсервированная, никому по большому счету не нужная, а вот теперь, может статься, окажется востребованной. Во всяком случае, если использовать планету в качестве пункта эвакуации. Но это в будущем, а пока что эскадра взяла курс на Малый Алтай.

Бросок оказался коротким – даже старые и тихоходные корабли, имеющиеся в распоряжении Титова, смогли преодолеть разделяющее их расстояние менее чем за сутки. И картина, открывшаяся им, была для Титова вполне ожидаемой. Большая малонаселенная планета готовилась к обороне. На планете не было орбитальных крепостей, даже таких примитивных, как оставленный «Мир», однако имелись сразу два орбитальных терминала. Сейчас их, судя по всему, превращали в оборонительные сооружения, и, глядя на то, как шустро это делалось, невольно приходил к мысли, что подобная возможность изначально закладывалась в их конструкцию. Титов даже головой покрутил – интересно, против кого изначально планировалось использовать эти громоздкие инженерные изыски? Вполне могло статься, что и против флота Земной Федерации, хотя сейчас данный факт не казался ему принципиальным.

Еще неделю назад корабли Земной Федерации здесь встретили бы недружелюбно. Да что там, более или менее спокойно на Малом Алтае относились только к небольшой эскадре, постоянно расквартированной в их системе, и то лишь потому, что военнослужащие там были с их же планеты. А тех, кто пошел служить в федеральную армию, многие до сих пор считали предателями. Однако сейчас, когда появилась внешняя угроза, все изменилось резко и бесповоротно – лишнее доказательство общеизвестного факта, что люди хорошо умеют дружить лишь против кого-то. Словом, флот принимали если и не аплодисментами, то вполне дружелюбно. Без проволочек выделили парковочные орбиты и дали разрешение экипажам на высадку для отдыха после перелета. В данном случае последнее было явно не лишним – все же люди бултыхались в космосе несколько месяцев, лишь иногда отправляясь на планету. Да и какой это отдых – так, сафари в диком мире, и сейчас возможность отдохнуть не только при нормальной гравитации, но и в комфортабельных условиях цивилизованного города дорогого стоила.

Сам Титов попал на родную планету одним из последних, спустя девять часов, в течение которых активно утрясал и согласовывал с властями тысячу мелочей, обычно появляющихся в подобных ситуациях. Но – справился, не впервой, и уже очень скоро поднимался по высоким ступеням родного дома.

Здесь все осталось, как было, разве что парк, и без того полудикий, с момента его последнего сюда приезда успел окончательно превратиться в слегка захламленный буреломом кусочек леса. Титовы ухаживали за зелеными насаждениями от случая к случаю, не было у них тяги к проложенным по линеечке аллеям и ровно подстриженным газонам. Фамильная черта, что поделаешь, и даже женская половина семьи, регулярно пытающаяся хоть что-то в парковом хозяйстве исправить, несмотря на воистину героические усилия, раз за разом терпела поражение. Так что парк в очередной раз зарастал, а в остальном ничего не менялось. Все такие же вытертые поколениями хозяев ступени, огромные, раскрытые нараспашку окна, и все так же извивался плющ, упрямо лезущий вверх по стенам огромного фамильного особняка.

Да-да, семья Титовых принадлежала к местной знати. Потомки первопоселенцев, как-никак, не тех, кто приехал через несколько лет после начала колонизации, когда на планете уже была создана какая-то инфраструктура, и уж тем более не прибывших позже, на все готовое. Нет, Титовы на эту планету ступили одними из первых. Даже не первопоселенцы, а первопоселенцы в квадрате, поскольку на Малый Алтай прибыли не в виде лежащих в анабиозе тел, а членами экипажа огромного по тогдашним меркам корабля-колонизатора. В те времена они тащились от звезды к звезде мучительно медленно, с трудом разгоняясь до субсветовых скоростей. Позже, когда на Земле были созданы двигатели, позволяющие кораблям выходить на сверхсвет, некоторые из таких колонизаторов перехватили, сократив время в пути в разы. По слухам, правда (а слухам, гуляющим в среде космолетчиков, адмирал Титов верил куда больше, чем официальной информации), некоторые колонизаторы все еще тащились к цели, но это уже не важно. Главное, что из четырех таких кораблей, запущенных к Малому Алтаю с интервалами в три года, первый добрался до цели без происшествий, и в его экипаже числился второй штурман Титов, потомственный космонавт, ведущий род еще с самого начала эпохи космических полетов.

Двери перед адмиралом не открылись. Все правильно, их надо было толкнуть, вот только он настолько привык к автоматике, что едва не врезался в них головой. Каждый раз так, и мысль об этом вызвала мимолетную улыбку. Впрочем, она тут же стала широкой и искренней, потому что навстречу вышла мама, самый дорогой человек в его жизни. А потом, обгоняя ее, выбежал сын младшего брата, которому только-только исполнилось двенадцать, высыпали в просторный холл остальные родственники… Клан Титовых был велик, и сегодня собрались очень многие – не каждый день приезжает домой овеянный звонкой и мрачной славой почти что легендарный адмирал. Охи-вздохи, слезы-сопли, объятия – и все это абсолютно искренне, его и впрямь здесь любили. Адмирал Титов вернулся домой…

После обеда, плавно перетекшего в ужин, отяжелевший от съеденного и с чуть кружащейся от выпитого головой, он поднялся на второй этаж, в кабинет отца. Тот пришел сюда раньше и уже ждал сына, мрачно попыхивая сигарой. В отличие от остальных хозяин огромного, богато обставленного кабинета понимал, что сын прилетел не с добрыми вестями. Нет, остальные тоже понимали, конечно, вот только смотрели на войну чуточку отстраненно, будто со стороны, как и положено гражданам небольшой, богатой и не жалующей центральную власть провинции. Для них война была чужой, и они просто не осознавали еще, что стороной она не пройдет и отсидеться в безопасной глуши не удастся. Отец же, умный и до мозга костей рациональный, все это прекрасно понимал, и, хотя и улыбался за обедом, наедине с сыном позволил себе быть самим собой.

Титов сел в кресло, раскурил сигару, смакуя оттенки вкуса дорогого табака, и внимательно посмотрел на отца. Тот за прошедшие два года абсолютно не изменился – все такой же огромный, на голову выше сына, широкоплечий, с львиной гривой седых волос. Развалившись в кресле, он пускал целые облака синего дыма и не торопился начать разговор, понимая, очевидно, что, как только первое слово будет сказано, пути обратно не предвидится. И все же паузу нельзя держать до бесконечности, и отец, аккуратно положив сигару на край пепельницы, спросил:

– Ну, что скажешь о происшедшем?

– А что тут сказать… паршиво. В первом же серьезном бою Федерация лишилась примерно трех четвертей флота. Разумеется, сейчас поскребут по сусекам, если повезет, соберут новые эскадры и, может быть, выиграют пару-тройку локальных стычек, но ситуацию этим не исправить. Да и корабли, которые можно собрать по дальним гарнизонам, совсем не те, что погибли в сражении. Цвет флота уничтожен, это надо признать.

– Хреново.

– Да уж, куда хреновее. Был шанс – и тот упустили.

– Шанс? – Отец удивленно поднял брови. – А мне всегда казалось, корабли толланов слишком совершенны, чтобы с ними бороться.

– Не вполне. Я тут, пока сюда добирались, успел просмотреть записи того сражения. Сам знаешь, они транслируются на все базы, так что с информацией проблем не было.

– И что? – Отец выглядел заинтересованным.

– Да все вроде просто… Вот, посмотри.

Над столом зажглась голограмма, позволяющая в деталях изучить завязку сражения. Отец внимательно просмотрел записанный эпизод, пожал могучими плечами:

– И что? Вроде бы все как и должно быть. Более мощные и технически совершенные корабли разогнали орду наших корыт, только и всего.

– Все да не все, – задумчиво покачал головой Титов. – Посмотри еще раз. Видишь? Корабли толланов хороши, но у всех узкая специализация. Одни держат щиты, другие ведут заградительный огонь, третьи участвуют в артиллерийской дуэли и так далее. Очень эффективная конструкция, но вынь из нее один-два кирпичика – и все рухнет. В начале боя наши еще имели шанс – сконцентрировать удар на конкретной группе кораблей и дезорганизовать противника, но они предпочли работать, как в классическом сражении, сила на силу, и, естественно, проиграли. Обмен ударами нашему флоту оказался категорически невыгоден.

– Логично. – Отец потер гладко выбритый подбородок. – Думаешь, если бы ты был там, все пошло иначе?

– Сомневаюсь, – честно ответил адмирал. – Таких, как я, там была масса, от этого, кстати, возникло немало организационных проблем. Слишком много командиров. К тому же мне вряд ли доверили бы приличную эскадру. Сам понимаешь, не то у меня происхождение. Но главное даже не в этом. Просто я понял, что надо было делать, только просмотрев записи, а до того не имел никакого представления о флоте противника. Наша разведка, как ни прискорбно, в очередной раз облажалась, а в результате будет куча трупов и море крови.

– Все так плохо?

– Да. А самое паршивое, что мы стремительно догоняли толланов по уровню технического развития. Еще лет десять – пятнадцать – и сравнялись бы, но наши козлы, сидящие в правительстве, этого даже не поняли.

В течение следующей четверти часа Титов расписывал отцу перспективы дальнейшего развития ситуации, и с каждым его словом отец все больше мрачнел. Наконец, когда он закончил, тот встал, подошел к окну и долго стоял, глядя на парк, небольшую, но стремительную и невероятно чистую речку, горы, заснеженные пики которых виднелись на горизонте. О чем он думал? Или, может, представлял все это сожженным орбитальными ударами, безжизненным, подернутым слоем мертвенно-серого пепла? Наконец, видимо справившись с эмоциями, глава клана Титовых обернулся:

– У тебя есть какие-то идеи?

– Да. Эвакуация. Время еще есть. Скрыться на безлюдных планетах и попробовать начать все сначала.

– Думаешь, не найдут?

– Если не будут сверх меры стараться, то шансы есть. Особенно если здесь будет серьезное сопротивление, которое заставит толланов поверить, что нам просто некуда отступать. И планета подходящая имеется.

– В том районе, где ты служишь?

– Да. Не блеск, но сойдет, к тому же полезных ископаемых в избытке, а опасных микроорганизмов нет.

– Это радует. И сколько народу мы успеем эвакуировать?

– При благоприятном исходе не меньше миллиона.

– Миллион… Это много. И это так мало… Целый миллион. Из двухсот миллионов живущих на планете. Целых полпроцента.

– У тебя есть еще какие-нибудь идеи? – чуть язвительнее, чем надо, осведомился Титов. – Если имеются, то было бы интересно послушать. Только не надо пафоса, мол, ляжем костьми, но не дадим врагу топтать нашу землю. Мы в нее при любых раскладах ляжем, и результат все равно будет только один.

– Да знаю я, – устало махнул рукой отец. – Завтра в сенате вынесу твое предложение на рассмотрение. Все равно надо что-то делать.

– Вынеси-вынеси, – усмехнулся адмирал. – Пусть немножко поговорят. Как раз к тому моменту, когда толланы придут по наши души, они что-то смогут решить. К примеру, создадут комиссию по рассмотрению вопроса.

– Ну, не все так мрачно, – поморщился отец, но видно было, что он и сам не очень высокого мнения о парламентариях. Слишком хорошо он, потомственный сенатор, знал эту «кухню». Скептический хмык сына, последовавший за его словами, он воспринял как должное и поспешил перевести разговор на другую тему: – А твои люди? Они будут сражаться, зная, что вступают в безнадежный бой, причем, по сути, за чужих им людей?

– О них не беспокойся, это – моя проблема. Я им успел в подкорку вбить, что жалованье они получают авансом, за который рано или поздно всем нам придется заплатить кровью. Подавляющее большинство моих людей будут сражаться там, где я прикажу, а те, которые не будут… Думаю, на планете найдется, кем их заменить, но таких будет десяток-другой человек, не более.

– Ну, для этого случая найдем, – усмехнулся отец.

Адмирал понимающе кивнул – уж он-то знал, что на планете ведется активная подготовка кадрового военного резерва. Зачем? Да затем же, зачем любому сепаратисту. А вдруг повезет, и получится отделиться – тогда подготовленные люди будут ой как нужны. Да и потом, мышление прошедших воинскую службу, пусть даже по сокращенной программе, и насквозь гражданских людей совершенно разное, так что система подготовки военных специалистов была направлена еще и на формирование в обществе определенного мировоззрения. Как офицер Земной Федерации адмирал Титов, отлично понимающий, какие проблемы может создать для большой страны сепаратизм, негодовал. А вот как патриот своей планеты, которой принудительное вступление в Федерацию не принесло ничего, кроме проблем, активно приветствовал, и очень радовался сейчас, что ему не пришлось в конечном итоге делать выбор, с кем он. Все оказались в одной лодке, так уж распорядилась судьба, и подготовленные солдаты и офицеры будут в предстоящем сражении ой как нужны.

– А как с оружием?

– Хватает. Ты вот лучше ответь мне на такой вопрос: что, если ваше командование отдаст эскадре приказ двигаться на защиту центральных планет? Ты сам говорил, что они будут собирать все, что удастся, и такой вариант, я думаю, возможен.

– Мои люди пойдут за мной, – жестко и твердо ответил адмирал. – И, судя по тому, что в течение двух суток не поступало никаких приказов, штабные крепко сели на задницу и до сих пор находятся в ступоре.

Отец понимающе кивнул, и на том разговор у них закончился. Все слишком устали, а время было уже позднее. В этих широтах не было долгих сумерек, светило падало за горизонт, как сбитый из рогатки воробей, и все же минут пятнадцать феерической картины, когда зеленовато-красный огненный шар подсвечивал небосвод, окрашивая его в нереальные цвета, у адмирала Титова были. И он, как в детстве, с восхищением смотрел на буйство красок, в очередной раз ощущая, как соскучился по дому…

Следующий день Титов прожил в бешеном темпе. Опять согласовывать, утрясать, уламывать… Договариваться с верфями о текущем ремонте кораблей. Вытаскивать своих матросов из полицейского участка, куда они угодили за драку с местными. Возмещать ущерб хозяину пивной, в которую эти придурки, отбыв наказание, отправились вместе с недавними противниками. Нашли, пока в камере сидели, общий язык, а потом вместе набили рожи кому-то еще. А хозяин заведения заломил такую цену, что взвыть хотелось, и это притом, что деньги скоро вообще никому не будут нужны. И прямо оттуда мчаться на совещание, где надутый как индюк чиновник ознакомил его с совершенно безграмотным планом организации космической обороны. Убить за такое хотелось, честное слово! Как следствие, к вечеру адмирал сам себе больше всего напоминал выжатый лимон и хотел только одного – найти где-нибудь уголок, в котором можно прилечь. И чтобы все оставили в покое!

Однако, как говорили древние, покой нам только снится. Не успел Титов, вернувшись домой и опоздав к ужину, прожевать отбивную, как его позвал отец. Лестница, которую адмирал еще вчера преодолевал, легко перепрыгивая через две ступеньки, сейчас казалась бесконечной, и все же он героически справился с последними метрами и бухнулся в кресло. Отец, глядя на него, покачал головой, одновременно неодобрительно и сочувственно:

– Все так плохо?

– Еще хуже, – проворчал, устраиваясь удобнее, адмирал. – Честное слово, я уже и забыл, каково это – иметь дело с гражданской администрацией.

– А мне с ними каждый день воевать приходится, – усмехнулся отец. Достал из ящика стола серебряные стопочки, плеснул в них коньяку, так, чисто символически, протянул одну сыну: – На, разговейся.

– Благодарю. – Титов пригубил коньяк, улыбнулся – напиток был хорош, отец дряни не держал. – И все же, полагаю, ты позвал меня не для того, чтобы обменяться мнениями по поводу бюрократов?

– Правильно думаешь. – Отец усмехнулся, но тут же снова стал серьезным. – В общем, ты был прав. Я сегодня с утра донес до наших умников твои предложения, но они утопили все в словах. Это плохая новость.

– Судя по твоему тону, есть и хорошая?

– Имеется, – кивнул глава клана. – И заключается она в том, что, как бы эти говоруны ни пыжились, реальная власть все же совсем у других людей. А как раз они-то с твоим мнением согласны. Кроме того, могу тебя обрадовать – эвакуировать удастся, возможно, даже несколько больше народу. В твоих расчетах не учтено, что за последний год тоннаж наших транспортных судов увеличился почти в полтора раза. Плюс мы смогли восстановить старинные технологии анабиоза, хотя считалось, что они давно утеряны.

– Это-то здесь при чем? – ляпнул не подумав Титов и тут же прикусил язык.

– Вижу, ты понял, – усмехнулся отец.

Действительно, чего уж тут не понять. Человек в анабиозе не требует воздуха, пищи, воды… Ему даже в туалет ходить не нужно. Следовательно, системы жизнеобеспечения тоже становятся практически ненужными. Минимум экипажей – и вперед! И хотя перелет до места назначения даже на относительно тихоходных по сравнению с боевыми кораблями транспортных корытах займет не более трех суток, все равно это огромный плюс. Вопрос, правда, зачем восстанавливали давно не востребованную технологию, но сейчас это уже непринципиально.

– Сколько сможем вытащить народу?

– По нашим подсчетам, не менее двух с половиной миллионов человек. Если припахать к делу твою эскадру, то и все три.

– Это сожрет ресурс двигателей, они и так старые… Впрочем, какая теперь разница.

– Именно так. Но все равно, три миллиона – это очень мало.

– Согласен. Все равно хочется большего. Прямо замкнутый круг – и не вижу выхода.

– А вот здесь ты ошибаешься, – строго поглядев на сына, сказал отец. – Выход есть всегда. Во всяком случае, можно попытаться его найти.

– Ты никогда и ничего не говоришь просто так, – медленно, задумчиво смакуя каждое слово, сказал адмирал. – У тебя есть какие-то идеи?

– Идеи… Кое-что есть. Авантюра, конечно, дикая, но в нашем положении это уже непринципиально. И потом, мы ничего не теряем – схему эвакуации прорабатывают, отбор тех, кого будут вывозить, уже проводится, первые корабли будут готовы к старту завтра. Сложнее всего отобрать тех, кого спасать, хотя это в принципе ясно. Дети – и некоторое количество тех, кто будет их учить и, первое время, защищать.

– Беспорядков не боитесь?

– Нет. К войне люди морально готовы давно, да ты и сам это прекрасно знаешь. Вспомни себя в молодости.

– Да уж…

– Ну вот. Не считай других слабаками, сын, они не хуже тебя знают, на что идут. Лично меня сильнее беспокоит другой факт.

– И что же именно?

– Даже если мы спасем часть людей. Даже если мы расселим их по одной или, лучше, по нескольким планетам, все равно наша цивилизация окажется отброшена на тысячелетия назад. Именно поэтому мы и предлагаем тебе принять участие в… авантюре.

– Какой именно? Нашли супероружие предтеч и не знаете, разнесет оно при стрельбе вражеский флот или само взорвется?

– Не совсем, но ты близок к истине. У нас разрабатывалось кое-что. Не оружие, но нечто, способное в определенных условиях стать оружием пострашнее боевых кораблей.

– Очень интересно, – без выражения сказал адмирал после короткой паузы. – И кому готовился такой знатный сюрприз?

– А то ты сам не догадываешься.

– Догадываюсь, – вздохнул Титов. – Еще как догадываюсь. И зачем же вам в таком случае потребовался я?

– Как минимум в качестве военного эксперта. Ты у нас все же профессионал.

– Спасибо за «все же».

– Так ты согласен?

– А куда я денусь… Что от меня требуется?

– Для начала, завтра с утра отправиться со мной. Как, проживут без тебя несколько часов?

– Проживут. Надо будет только позвонить, отдать кое-какие распоряжения.

– Ну, тогда действуй. И к восьми утра чтоб был готов – времени у нас не так много. Ты, наверное, еще не знаешь, но сегодня толланы атаковали Большой Шанхай.

– Гм… Они продвигаются чуть быстрее, чем я рассчитывал. По моим прикидкам они должны были выйти к этой планете дня через три, не раньше. Наши отбились?

– Да. Очевидно, там был просто локальный рейд какой-то быстроходной эскадры. Но все равно, тенденция нехорошая. Ладно, иди спи, завтра будет много дел.

Утром Титов, как и положено офицеру гладко выбритый и слегка под хмельком (так, пять граммов в кофе, но важна традиция), бодрым шагом спустился с крыльца. Отец уже ждал его, сидя в кабине своего личного флаера, небольшого, стремительного и чертовски дорогого. Любил он хорошие машины и не считал зазорным потратиться на такую покупку, пусть они и были произведены на какой-нибудь не самой уважаемой жителями Малого Алтая планете. И за штурвалом отец, не признающий персонального водителя, как всегда, сидел лично. Адмирал плюхнулся в мягкое пассажирское кресло, с тихим жужжанием опустился колпак блистера, и в следующий момент легкая, но мощная немецкая машина рванулась вверх. Титова вдавило в кресло, но он не зря когда-то пилотировал истребитель, да и манера вождения отца была ему знакома. Словом, глава клана лихо гнал машину, а его непутевый сын развалился в кресле и наслаждался видом родной планеты с высоты птичьего полета.

Впрочем, летели они недолго. Флаер перечеркнул небосклон на скорости чуть-чуть ниже звуковой. Нарушение, конечно, всех писаных и неписаных правил, но полиция даже не пыталась вмешаться. Во-первых, бесполезно, потому что форсированные движки в два счета позволяли уйти от полицейских флаеров-перехватчиков, а во-вторых, связываться с сенатором – что мочиться против ветра. Дураков нет.

Отец, правда, тоже не злоупотреблял вседозволенностью, пролетая выше трасс общественного транспорта, да и возможности своей машины использовал едва ли наполовину. И все равно лететь оказалось совсем недолго – место, в которое он вез Титова, располагалось сравнительно близко, у отрогов гор. Даже как-то удивительно – места на планете имелось в избытке, и люди селились с размахом, а всевозможные исследовательские центры, особенно с высоким уровнем секретности, и вовсе старались располагать подальше от городов, но, очевидно, не в этом случае.

Правда, на маскировке не экономили. Титов не смог обнаружить вход даже визуально, и готов был руку отдать на отсечение, что нащупать базу глубоким сканированием тоже вряд ли удастся. За много лет когда тайных, а когда и явных, переходящих время от времени в горячую фазу конфликтов между Малым Алтаем и федеральным центром жители планеты здорово продвинулись в искусстве маскировки. Фактически, адмирал окончательно убедился в том, что отец его не разыгрывает, лишь когда буквально у него перед носом отъехала в сторону бронированная плита вместе с уютно расположившимся на ней гранитным валуном массой навскидку тонн этак пять.

Встречающие не заставили себя ждать. Среднего роста, широкоплечий мужчина со скуластым, грубоватым лицом, в мундире сил планетарной самообороны без знаков различия, и женщина лет двадцати трех – двадцати пяти в несерьезном голубом платье. В таком бы воскресным вечером по набережной прогуливаться, заставляя мужчин истекать слюной при виде красивых ног и точеной фигуры, хотя, конечно, подойти не всякий отважится. Обладательница шикарной фигуры и симпатичного лица ростом была выше даже, чем отнюдь не маленький Титов, – метр девяносто, не меньше. Находка для провинциального баскетбола. Однако комплексами, похоже, дама не страдала, приветливо улыбнулась вновь прибывшим:

– Доброе утро, сенатор. Вы, как всегда, пунктуальны.

– А вы, как всегда, прекрасны, Ольга Семеновна. Позвольте вам представить моего сына. Ну, поздоровайся же с дамой, оболтус.

– Титов Лев Сергеевич, – церемонно поклонился несправедливо нареченный. И зачем-то добавил: – Адмирал военно-космического флота Земной Федерации.

Это было глупо – по мундиру да погонам и так ясно, кто он. И потом, его физиономию уже растиражировали местные СМИ. Но, если честно, на «оболтуса» адмирал почему-то обиделся всерьез. Наверное, потому, что слова, в тесном семейном кругу вызвавшие бы лишь улыбку, сейчас оказались сказаны при красивой женщине, а адмирал, хоть и не был бабником, являлся нестарым еще мужчиной нормальной ориентации и с адекватными реакциями.

Отец, похоже, сообразил, что ляпнул не то и не вовремя, но всевозможные телячьи нежности были не в его характере. Ободряюще хлопнув сына по плечу, он усмехнулся:

– Ну что, Ольга Семеновна, покажете нам результаты?

– Разумеется. Только, извините уж, вначале маленькая формальность.

Ее спутник, так и оставшийся безымянным, шагнул вперед и молча протянул руку с портативным анализатором. Вначале к нему приложил палец отец, а затем и сам адмирал. Все правильно, никаких обид тут быть не может, и на сверхсекретный объект кого попало не пустят. Слабый, скорее ожидаемый, чем реальный укол в подушечку большого пальца. Секунд пятнадцать на анализ ДНК…

Страж, так и не проронив ни слова, отступил в сторону, освобождая путь. Да и что говорить? Он так, приложение к автомату. Вот женщина – она посерьезнее, но тоже в меру. Скорее всего, специалист по связям с общественностью или что-то в этом духе, для большего слишком молодая. Однако сейчас это было не важно, поскольку она сделала приглашающий жест и первая шагнула в тоннель. Титову не оставалось ничего, кроме как последовать за ней, отец шел третьим, а замыкал шествие охранник. После того как он вошел, бронированный люк метровой толщины аккуратно и почти бесшумно скользнул на место, отрезая секретную базу от внешнего мира.

В хорошо освещенном коридоре оказалось тепло, и воздух был свеж – системы кондиционирования и вентиляции проектировали серьезные профессионалы. Легкомысленный наряд Ольги (адмирал, будучи как минимум в полтора раза старше, позволил себе мысленно называть ее по имени) сразу же стал понятен и уместен. А вскоре его восхитила уже не дама, и даже не качество вентиляции, а размеры базы. Куча аккуратных, безликих и совершенных в своей утилитарности коридоров, в которых можно без особых проблем заблудиться, тянулась, как объяснила их гид, в общей сложности почти на сорок километров. Создатели этой базы не мелочились, как пояснил отец, помимо всего прочего она могла служить бомбоубежищем для целого города, в течение года обеспечивая жизнедеятельность не менее чем сорока тысяч человек. Сейчас, правда, здесь работало всего человек полтораста, неудивительно, что никто не встретился по дороге, база выглядела совершенно безлюдной. Хорошо еще, что пешком им пришлось идти метров двести, не более, а дальше путь удалось продолжить на электромобильчике веселой ярко-красной расцветки. В результате до места они добрались менее чем за десять минут – время Титов умел чувствовать хорошо, это было частью его профессии, даже засекать не потребовалось.

При входе в кабинет начальника базы всем троим (охранник с ними не поехал, оставшись у места, где их ждала машина) пришлось надеть халаты. Длинные, почти до пола, мешающие двигаться. Для чего? А черт его знает, но Титов не протестовал. Магическое «положено» было ему хорошо знакомо, всю службу вдалбливали, так что никаких споров. Отец же, бывавший здесь ранее, тем более не протестовал. Единственное, что слегка портило настроение, – это мешковатость новой одежды, и если адмиралу было в общем-то плевать, как выглядит он сам, то тот факт, что халат скрыл фигуру их провожатой, он считал уже явным перегибом. В конце концов, на этом свете и без того мало красоты, и скрывать ее под такой одеждой – это уже почти преступление. Но развить мысль Титов не успел – их, наконец, провели в кабинет местного Самого Главного.

Честно говоря, помещение на Титова особого впечатления не произвело. Там был… скажем так, лучше всего это описывалось одним-единственным словом: бардак. Огромный кабинет был в беспорядке заставлен мебелью, компьютерными терминалами, какими-то непонятными приборами, с которыми соседствовала кофеварка, разномастные кружки, очень похоже, имеющие внутри многолетние залежи высохшего напитка, засыпанный крошками стол… Дополняла все это голографическая стриптизерша, медленно и без огонька крутящаяся вокруг шеста.

Хозяин царящего в кабинете непотребства восседал за одним из столов, уткнувшись в компьютер. Пальцы его так и летали над виртуальной клавиатурой, но понять, что же он делает, Титов не мог – спина профессора Кораблева, как следовало из висящей на двери таблички, надежно скрывала его секреты. Но вот составить о нем мнение адмирал все же смог. Типичный сумасшедший ученый, худой, со всклокоченной шевелюрой, и притом, судя по моторике, еще совсем молодой. Ставить такого во главе секретной научно-производственной базы… Ну-ну, посмотрим.

Между тем отец, которого происходящее не удивило – вероятно, не раз уже видел, – уверенно прошел сквозь мебельные завалы и бодро произнес:

– Здравствуйте, профессор.

Тот обернулся на миг, явив и впрямь очень молодое, бледное лицо, кивнул:

– Здравствуйте, Сергей Иванович. Вы можете пять минут подождать? Появилась идея, и надо быстро набросать план эксперимента, пока мозги работают.

– Разумеется. Ольга Семеновна, вы нам кофе сделаете?

Ольга чуть покраснела, кивнула и стала быстро наводить порядок. Ей, судя по всему, было неловко за царящий здесь бардак. Мужчины демонстративно отвернулись, дабы не смущать лишний раз, и вскоре были вознаграждены огромными – ученые, похоже, обожали крупные дозы стимуляторов – кружками вполне пристойного напитка. На прилагающееся к ним печенье, как им сказали, местной выпечки, адмирал посмотрел немного подозрительно и брать не стал – мало ли чего эти умники яйцеголовые туда намешали из научного интереса. А вот кофе выпил с удовольствием, кто бы его ни варил, дело свое он знал хорошо.

К тому моменту, как их кружки показали дно, профессор и впрямь закончил работу. Движением пальцев погасил экран, потянулся в кресле так, что хрустнули суставы, и одним быстрым, невероятно завершенным движением встал, оказавшись вдруг на удивление высоким и долговязым. Шагнул навстречу посетителям и, широко улыбаясь, протянул сенатору руку:

– Очень рад вас видеть в моем скромном логове.

– Взаимно, профессор. Мы прибыли, как я и обещал.

– Это, я так понимаю, ваш эксперт по военным вопросам? – Профессор склонил голову набок, став похожим на худого, нескладного попугая, внимательно посмотрел на адмирала и внезапно заулыбался еще шире: – Очень рад знакомству. Вы знаете, адмирал, в свое время вы были моим кумиром. Вот только во флот меня, к сожалению, не взяли – по здоровью не прошел…

Профессор Кораблев, и впрямь чуточку сдвинутый на науке, оказался на поверку весьма славным малым. Раздолбаем, конечно, как и многие другие молодые и талантливые ученые, но ни в коем случае не снобом. В течение пяти минут он ухитрился расположить к себе отнюдь не благодушного по отношению к незнакомым людям адмирала, уболтать всех присутствующих выпить еще кофе, а заодно рассказать о блестящих перспективах расположенного на базе научного центра и достижениях их молодежного коллектива. Мимоходом пожалел, что не добрался до имеющегося здесь оборудования раньше, но оптимистично пообещал наверстать, дайте только время.

Вот со временем-то у них имелись серьезные проблемы, эту мысль Титов с отцом донесли до профессора дружно, в один голос. Тот лишь вздохнул, покивал, а затем внезапно спросил:

– Господа, а вы никогда не задумывались, почему мы так отстали от толланов?

Хотя вопрос был обращен вроде бы ко всем присутствующим, Титов понял, что спрашивают в общем-то его одного. Остальные наверняка и так в курсе, и формулировка в данном случае не более чем дань вежливости. В такой ситуации надо отвечать, но проблема была в том, что адмирал не понял вопроса. Впрочем, он не страдал комплексами по этому поводу.

– Прошу извинить, профессор. – Адмирал привык формулировать фразы иначе, но ученые – существа ранимые, с ними командным тоном говорить противопоказано. – Я не совсем понимаю суть вопроса.

– А вы постарайтесь. – В голосе ученого проскочила искорка ехидства. – А то считать любого военного тупым и ограниченным мне как-то не хочется. Это подрывает мою веру в светлое будущее.

Вот это Титову уже совсем не понравилось, однако вооружить профессора зубной щеткой и отправить в наряд на чистку туалетов было не в его власти. Ну что же, умник, посмотрим…

– Хорошо, – покладисто ответил он. – Я постараюсь. Итак, наши противники обогнали нас потому, что раньше начали освоение космического пространства и имели серьезную фору во времени. Я ничего не упустил?

– Абсолютно, – потер руки профессор. – Вы отлично сформулировали официальную точку зрения и очень хорошо продемонстрировали систему подмены понятий.

– А вот теперь я и вовсе что-либо перестал понимать.

– Естественно, ведь над вами довлеют стереотипы. И все же я попытаюсь вам объяснить некоторые нюансы. Просто для того, чтобы вы поняли суть идеи, в противном случае работать с вами будет чрезвычайно сложно. Не волнуйтесь, много времени это не займет. Присаживайтесь.

Адмирал пожал плечами, но спорить не стал. Оглянулся, нашел стул поудобнее и решительно уселся. Остальные последовали его примеру, хотя их явно интересовал не рассказ, а реакция Титова. Ладно, ждите. Посмотрим…

– Итак. – Профессор неспешно прошелся по кабинету. Похоже, ему приходилось много преподавать, отсюда и привычка проводить лекции, расхаживая перед аудиторией. Очевидно, он даже не думал о том, что напоминает сейчас гигантскую цаплю. – Вы очень хорошо сказали о форе во времени и освоении космоса. Но вот ведь незадача – они раньше начали именно межзвездные перелеты и развитие соответствующих технологий. Примерно на сто земных лет раньше. И при этом как-то любят забывать тот факт, что мы более чем на двести лет раньше толланов вышли в космос. У них вершиной инженерной мысли был паровоз… или как там у этих уродов назывался аналог, а вокруг Земли летали орбитальные станции, и ядерные реакторы считались уже морально устаревшим источником энергии. Да и сейчас мы развиваемся намного быстрее. И все же… почему мы так отстали?

– Возможно, были какие-то войны или смутные времена? – высказал предположение немного сбитый с толку Титов. Все же в подобном аспекте он историю не рассматривал. – Старые архивы противоречивы и неполны.

– Знаете? Копались? – Сейчас ехидство из профессора так и перло.

– Предполагаю. – Впервые с начала разговора адмирал стал чувствовать раздражение. – Специально историей вопроса я не интересовался – так, на уровне общеобразовательной школы, а там про этот период два абзаца.

– Во-от, – назидательно поднял указательный палец профессор. – Хочешь что-то скрыть – просто не обращай на это внимания, очень действенный и эффективный способ. Люди редко всерьез интересуются чем-то вне определенной профессиональной сферы. А ведь на самом-то деле, если покопаться, там можно найти очень много интересного. Терпение, адмирал, не стоит делать такое лицо, словно вы второй килограмм лимонов доедаете. Сейчас я вам все объясню.

– Я надеюсь, – проворчал Титов.

– Правильно делаете. Так вот, Лев Сергеевич, вы не далеки от истины. Действительно, в тот момент имели место смутные времена, только не совсем в том виде, в каком их принято понимать. И все-таки они были не менее, а возможно, и более разрушительны для нашей цивилизации, чем даже глобальные конфликты. Дело в том, что в тот период на Земле наступила эра массового потребления. По сути, человечество тогда отвернулось от звезд, предпочитая изобретать унитазы с музыкой и менять автомобили по три раза в год… Впрочем, этот период оказался достаточно коротким, поскольку одновременно развивались такие разлагающие человечество тенденции, как невиданное до того расслоение стран по имущественному признаку, а также терпимость ко всему подряд, от людей с иным, часто ущербным мировоззрением до всевозможных извращений. Считалось, что у каждого есть право на самовыражение, но границу, за которую не стоит переступать, наши предки установить забыли. А потом, закономерно, маятник качнулся в обратную сторону, и это вылилось в расовую и религиозную нетерпимость, что спровоцировало десятки мелких, но кровопролитных войн, и постепенно выжрало остатки ресурсов, запасы которых и без того были изрядно подточены неуемным потреблением. Как следствие, и численность населения планеты снизилась, и ее развитие оказалось отброшено на десятилетия. Многие технологии были утрачены, а космические программы реанимировались спустя два века. Как раз те два века, которые позволили толланам нас обогнать. И кстати, именно те события задержали объединение человечества, в результате чего в период колонизации произошел ряд войн между колониями и материнской планетой. Результаты, думаю, нам всем известны.

Последнее он мог бы, кстати, и не говорить, эти войны и привели в конечном итоге к образованию Земной Федерации в ее нынешнем, предельно несуразном виде и росту сепаратизма на окраинных планетах вроде Малого Алтая. Тем не менее Титов все еще не понимал, на кой черт теряет здесь время. Нет, разумеется, плюсы были – и узнал кое-что новое, интересное, пусть даже и бесполезное, да еще и с очаровательной дамой познакомился… Надо будет пригласить ее в ресторан, что ли, а то жить осталось не так и долго. Но вряд ли его притащили сюда именно за этим. Данный вопрос, естественно, опуская мысли о дамах и ресторанах, он и озвучил. И вот с этого-то места началось самое интересное.

Как оказалось, эта база изначально была построена для военных целей, что в общем-то неожиданностью для адмирала не являлось. Традиционно сепаратистски настроенные власти планеты отнюдь не желали открытого столкновения с Федерацией. Одно дело желание быть большой лягушкой в маленьком болоте, и совсем другое, когда флот метрополии наносит орбитальный удар, а потом вздергивает руководителей бунта на ближайшем суку. Прецеденты были, взять хотя бы Новый Бейрут… Впрочем, не стоило о грустном.

Итак, открытое столкновение грозило катастрофой, но доморощенные вояки не теряли оптимизма. Вполне логично рассудив, что стандартными методами ничего добиться не удастся из-за неизмеримо большего военного и промышленного, не говоря уже о научном, потенциала Федерации, они приняли решение попробовать найти результат в областях, считающихся в метрополии тупиковыми. Получится – замечательно, ну а нет… В конце концов, Малый Алтай – планета богатая, небольшое кровопускание бюджет стерпит.

В последние полтора десятилетия в дальний космос ушло не менее сорока экспедиций. Официальная цель – археологические, геологические, биологические и прочие изыскания. Все насквозь мирно, не подкопаешься, и, самое интересное, они себя окупили, поскольку разведчики сумели открыть три пригодные для жизни планеты и богатые залежи ценных руд в ничейных звездных системах. Возможно, и еще что-нибудь открыли, профессор в подробности не вдавался, но фокус в том, что истинная цель поисков лежала далеко от официально заявленных. Экспедиции искали оружие.

Человечество не первая цивилизация, вышедшая в космос, и даже не десятая. Были те, кто ушел в небытие задолго до того, как первый человекообразный умник почесал затылок и взял в руки палку, и наверняка найдутся планеты, жизнь на которых только-только зародится, когда от людей не останется даже воспоминаний. Это, что называется, общеизвестный факт, подкрепленный многочисленными находками на разных планетах. Но тех, кто снаряжал экспедиции, ценные с точки зрения истории и культуры развалины интересовали в последнюю очередь. А вот легендарное оружие предтеч, теоретически превосходящее существующие образцы, напротив, было для них ценным трофеем. И экспедиции обшаривали иные звездные системы, была даже разработана интересная методика, позволяющая быстро обнаруживать места, где проходили пути древних. А уж трудолюбия патриотам было не занимать, и за эти годы они натащили на родную планету кучу всевозможного хлама.

Увы, большей частью это был именно хлам, не стоящий даже времени, затраченного на его изучение. Нет, попадались, конечно, жемчужные зерна в навозной куче, не зря же в последние полгода на планете наладили производство новых модификаций маршевых двигателей для звездолетов с небывало высоким КПД, или, к примеру, высокоэнергетического ручного оружия, но это все не меняло общей картины. Не только добиться решающего перевеса над флотом Земной Федерации, но даже составить ему хоть сколько-то серьезную конкуренцию такие локальные прорывы не позволяли.

И все же на Малом Алтае не унывали. Как ни странно, главным оказался побочный эффект поисков – создание множества секретных, прекрасно оснащенных научных баз и промышленность, которая научилась производить для них оборудование любой сложности. Ну и плюс собственные научные кадры воспитали – молодых, незашоренных… А что неопытные – так, может, это и к лучшему, раз старики оказались бессильны. И вот эти ребятишки начали копать, причем не только в прежнем направлении, изучая трофеи археологов, но и увлеченно залезая в те области, разработка которых на государственном уровне давным-давно нигде не велась из-за их бесперспективности. В большинстве случаев, конечно, это приносило лишь мелкие расходы, но, опять же, не всегда. Так, к примеру, сумели восстановить технологию глубокого анабиоза. Правда, даже сами ученые считали эту задачу лишь зарядкой для ума, а она, в сфере текущей обстановки, вдруг оказалась востребованной. Опять же, разработчики новых систем бактериологического оружия создали универсальный антидот, здорово облегчающий работу космической разведки, избавленной теперь от необходимости после каждого рейда месяцами сидеть в карантине. Но главное, что удалось разработать, находилось здесь, на этой базе, и первоначально эта разработка создавалась как оружие невероятной, воистину невиданной разрушительной силы. А ведь занимались ученые насквозь, казалось бы, мирным делом – временем.

Это направление всегда считалось у маститых ученых бесперспективным, однако молодые энтузиасты нашли, как им казалось, несомненные дыры в пространственно-временной теории. Где-нибудь в другом месте их бы подняли на смех, но на Малом Алтае возможность попробовать давали всем, и они впряглись в работу. И, к всеобщему удивлению, безумная теория оказалась вдруг очень даже логичной, а практические результаты не заставили себя ждать.

Вначале появился темпоральный фугас. Очень неплохое оружие, вызывающее возмущения на стыке пространства и времени. Никакая защита его не держала, и, как следствие, разрушения он мог наносить колоссальные, во всяком случае теоретически. Затем были созданы установки, позволяющие быстро переносить предметы в прошлое. На одну-две секунды, не более, но и это обеспечивало, к примеру, военному кораблю возможность уходить от огня противника. Было и еще кое-что по мелочи. Словом, это еще не являлось джокером в рукаве, но осложнить жизнь любому противнику могло запросто. И все же сами молодые гении всерьез считали все это лишь побочным эффектом, их же интересовала наука.

Профессор Кораблев (никаких диссертаций он не защищал, но профессором его величали безо всякой иронии) был одним из тех, кто в дополнение к умной голове, способной постичь красоту формул и представить воочию пятимерное пространство, имел еще и житейскую сметку. Проще говоря, он намеревался сделать карьеру, а для этого нужен был результат серьезнее, чем обычное оружие, пускай даже и с великолепными характеристиками. И этого результата Кораблев добился, сумев впервые проколоть пространственно-временной континуум.

– То есть вы построили машину времени, я правильно понял? – Впервые с начала импровизированной лекции Титов перебил профессора.

Тот недовольно поморщился:

– Не вполне. Хотя в какой-то степени так и есть. Система темпорального маневра кораблей выросла как раз из этой разработки. Тем не менее машиной времени это назвать сложно. Очень уж велики затраты энергии на перенос материального тела, хотя технически в этом уже нет ничего сложного.

– То есть вы хотите направить кого-то в прошлое, дабы изменить настоящее, я правильно понимаю? – Логика адмирала все же оставалась логикой военного и шла по наикратчайшему пути, но профессор лишь развел руками:

– Неправильно. Привожу пример. Для того чтобы направить, к примеру, вас на сутки назад, потребуется задействовать мощности всей планеты. А толку?

– Тогда я не совсем понимаю, к чему этот разговор. Или вы хотите проконсультироваться у меня по поводу своих новых снарядов?

– Нет, все намного сложнее…

Действительно, сложнее. Профессор не стал утомлять Титова высшей математикой в приложении к запутанной теории, ограничившись выводами, которые оказались неожиданными. В прошлое человека отправить можно, но сложно. При этом затраты энергии на перемещение пропорциональны массе объекта и квадрату времени, на которое его перемещают. Однако имелся нюанс, вокруг которого, собственно, и закрутилась нынешняя встреча, и вот здесь адмиралу пришлось крепко задуматься.

Если перемещение объекта из времени, в котором действовала установка переноса, обходилось запредельно дорого, то перемещение объектов, находившихся на временной линии раньше, оказывалось многократно более простой задачей. Более того, ее не усложняли даже космические расстояния – расход энергии для воздействия на прошлое Земли прямо с Малого Алтая увеличивался процентов на десять, не более, что было со всех точек зрения терпимо. Причем, вот парадокс, чем дальше в прошлом планировалось действие, тем меньше требовалось энергии. Иными словами, не было ничего сложного в том, чтобы перенести, к примеру, орду Чингисхана если и не во времена Древнего Египта, то хотя бы лет на полсотни. Вот только назад уже не получалось. Причиной Кораблев назвал искажение реальности, происходящее вследствие влияния перенесенных на временные потоки, но это было уже не важно. Главное, адмирал понял замысел безумного (а как это еще назвать) ученого – перенеся объект из одной точки прошлого в другую, обеспечить изменение настоящего.

И вот тут возникал актуальный вопрос: а каких изменений они, собственно, хотели добиться? Подстегнуть развитие цивилизации? А не будет ли обратного эффекта? И потом, ну, пошлете вы какого-нибудь фон Брауна на столетие раньше, а там и идеи его окажутся невостребованными, и производственная база их реализацию не сможет обеспечить. Именно этот вопрос адмирал и озвучил, на что получил вразумительный ответ.

Как оказалось, и тут имелись свои нюансы. Время – штука статичная, завязанная на причинно-следственные связи. Как следствие, локальное воздействие вызывало, по формулировке профессора, лишь возмущение третьего порядка. Теоретически, конечно – просто до сих пор не было времени и возможностей проверить это на практике, но, учитывая, что второй попытки не будет, не стоило и пытаться. Тем не менее Титов поверил на слово, что та же монгольская орда, угоди она даже на столетие в прошлое, к глобальным историческим изменениям не приведет. Все утрясется примерно лет через триста, максимум пятьсот. Но – именно в этом конкретном случае.

Как считали разработчики временно-оружейного безобразия, в истории существуют точки фокуса, воздействие на которые не только не сгладится со временем, но и усилится, войдя в резонанс. С чем в резонанс? Ну, тут профессор выдал такую галиматью, что адмиралу оставалось лишь почувствовать себя неграмотным и скромно промолчать. Но главное он уловил.

План был прост, как все гениальное, хотя бы на словах. Воздействуя на точку фокуса (а их смогли вычислить более сотни), привести к мировому доминированию какую-либо из стран, чтобы обеспечить более интенсивное развитие земной цивилизации, как техническое, так и социальное. В идеале – вообще избежать смутных времен. И вот тут-то им необходим был Титов – и в качестве эксперта по вооружению, и как разработчик собственно операции. Ну не было среди ученых профессиональных военных, да и на планете генштабистов как-то не наблюдалось, а доморощенные кадры вполне могли справиться с командованием небольшим отрядом или отдельно взятым кораблем, но не более того. Вот и привлекли лояльного специалиста, прошедшего обучение в серьезном военном училище и имеющего богатый практический опыт. Нормальная ситуация.

Когда до Титова, наконец, дошло, что задумал профессор, он покрутил у виска пальцем. Навскидку адмирал видел как минимум две проблемы, которые тут же и озвучил: во-первых, развитие техники и технологии идет в первую очередь в результате конкуренции между государствами, причем конкуренции военной. Тот, кто получит абсолютное превосходство, вначале сделает рывок вперед, а затем остановится, и начнется коллапс. Примеров в истории достаточно, какие уж тут звезды. Во-вторых, что случится с теми, кто инициировал сам процесс темпоральной диверсии такого масштаба? Реальность изменится, и им просто не будет места в новом мире.

Как ни странно, профессор к критике отнесся совершенно нормально и честно сказал, что лично он видит проблем на порядок больше, но адмирал прав – эти две основные. И как решить их, они знают, опять же, теоретически.

Проще всего решался вопрос о самосохранении. Процесс изменения реальности займет доли секунды. На этот период достаточно окружить планету силовым полем, энергосистема такое надругательство выдержит. Фактически, произойдет замещение планеты новообразовавшейся реальности на уже существующую, и дай бог, чтобы та оказалась незаселенной. Решение людоедское, но единственное. С развитием все несколько сложнее, однако и здесь не все так мрачно, ведь информацию о том, зачем все это осуществляется, можно предкам и оставить. Кстати, в этом случае и вопрос о заселении Малого Алтая решается автоматически. Ну а дальше – как повезет…

Титов откинулся на спинку стула, побарабанил пальцами по колену – дурная привычка, от которой он не мог, да и, честно говоря, не очень старался избавиться. В голове было не то чтобы пусто – скорее мысли остановились, избыток принципиально новой информации, ничего не поделаешь. Впрочем, спустя несколько секунд все начало утрясаться, раскладываться по полочкам, и адмирал понял, что план, только что предложенный чокнутым профессором, реален. Причем остальные находящиеся здесь в его реальность тоже верят, и если мнение самого профессора и Ольги можно было не учитывать, то отец ни за что не влез бы в авантюру, не имеющую серьезных шансов на успех. И ведь, что интересно, его осуществление не мешает продолжать работы по подготовке к эвакуации… Адмирал кашлянул, а затем, внутренне уже приняв решение, спросил:

– Кто еще в курсе?

– Немногие, – ответил отец. – Но они сидят на ключевых точках. Этого достаточно, чтобы мы смогли реализовать проект.

– Откуда ты про него вообще знаешь?

– Я таких проектов с десяток курирую, – усмехнулся тот. – Сам понимаешь, надо держать руку на пульсе.

– Это хорошо. – Адмирал задумчиво покачал головой. – На кого делаем ставку?

– На наших предков, естественно. Лично мне Мейгеры и прочие Алланды наверху уже надоели.

– Очень логично. Особенно учитывая, что именно у нас создали эту аппаратуру… Хорошо. Давайте список точек фокуса.

Профессор, словно того и ждал, открыл ящик стола и извлек оттуда старомодную бумажную распечатку. Не очень длинную – с полсотни строчек. Адмирал пробежался по ним глазами, усмехнулся:

– Карандаш есть?

Получив искомое, он старательно отчеркнул верх и низ списка, оставив три строки. Поймал удивленные взгляды остальных:

– Те, что позже, бесполезны – может не хватить времени на задуманное. Те, что раньше – тоже. В те времена слишком слабо развиты системы сохранения и передачи информации, и то, что мы вобьем в головы предкам, может просто утонуть в ворохе последующих наслоений. Да и не поймут нас там, не поверят… В общем, выбираем.

– А какая по большому счету разница? – на этот раз вмешалась Ольга. Все же во многом женщины рациональнее, и она сразу уловила суть.

– Вы правы, абсолютно никакой, – кивнул профессор.

– Ну, тогда берите первую по списку и не мучайтесь. – Отец никому в рационализме уступать не собирался.

– Вот и ладушки. – Адмирал хлопнул ладонью по столу, припечатывая к нему бумагу. – А теперь давайте проработаем детали…

Российская империя. 1913 год. Севастополь

Вице-адмирал Андрей Августович Эбергард уже пятую ночь подряд не мог нормально спать. Точнее, за сыпал-то он как раз нормально – ему, офицеру флота, прошедшему жестокую войну и не кланявшемуся японской шимозе, иметь расстроенные нервы – моветон-с. Тем более в мирное время, у благодатного Черного моря, контролируемого флотом – его, адмирала Эбергарда, флотом… Максимум, что могло ему грозить, – это происки морского министра Григоровича. Правда, стоит признать, что как раз последний-то и впрямь может вымотать все нервы, но Эбергард относился к его недовольству спокойно. В конце концов, он пока что в фаворе у императора, да и поважнее есть дела, чем склока с далеким недругом. К примеру, организовать учебные стрельбы, и, хотя Андрею Августовичу постоянно пеняли за перерасход средств, он лишь отмахивался. Итоги последней войны еще были свежи в его памяти, и, получив под начало лучший в России флот, он взялся за боевую подготовку всерьез. Пожалуй, если бы при Цусиме оказались корабли, экипажи которых были бы подготовлены так, как у него сейчас, японцев раздавили бы походя, но Эбергарду этого было мало. И корабли снова и снова выходили в море, и стреляли, и маневрировали… Больше всех, пожалуй, да и то сказать, какие там все. На Тихом океане после того позорного поражения мало что осталось, на Балтике – тоже. И хотя на стапелях уже стояли гиганты-дредноуты, но набирать прежнюю мощь исполина флот будет еще очень-очень долго. Особенно когда средств не хватает, и бюджет трещит по швам. Эбергард, человек редкой для военного широты взглядов, хорошо понимал – не все ладно в империи, и внешний лоск зачастую прикрывает такое, что становится жутко. Так не из-за этого и понимания у него проблемы со сном?

Как бы то ни было, но это повторялось раз за разом. Среди ночи Андрей Августович просыпался от мерзкого ощущения, что чья-то холодная рука копается у него в голове. Пренеприятнейшее ощущение, кстати, словно мозг берут в горсть и переворачивают. Адмирал просыпался в холодном поту и с дикой головной болью, которая, впрочем, почти сразу же проходила, не оставив и следа. После этого он долго не мог уснуть, бродил по комнатам, выходил на балкон, но постепенно возбуждение уходило, накатывала усталость, и Эбергард вновь засыпал, на этот раз уже без сновидений, будто проваливаясь с головой в темный холодный омут.

Естественно, происходящее не добавляло командующему Черноморским флотом душевного равновесия, и сегодня ему стоило огромного труда сдержаться и не наорать на подчиненных, хотя, конечно, они частенько этого заслуживали. В самом деле, ошибки, которые они допускают, простительны мичманам и лейтенантам, но не ранговым офицерам. Увы, даже война и сопутствующие ей бунты не научили многих старших офицеров ничему, и капитаны второго и первого рангов, командиры броненосцев и крейсеров, пребывали в благодушном настроении, расслабляясь, словно находились не на службе, а на модном курорте. Да и то сказать, маловато их было здесь, тех, кто прошел позор Порт-Артура и ад Цусимы. Все же из Черноморского флота воевали немногие, а жаль…

Однако же вечер. Андрей Августович отодвинул бумаги, с которыми работал, мрачно посмотрел на дверь спальни. Идти туда категорически не хотелось, он и работу-то с собой взял, будем говорить честно, чтобы отвлечься и оттянуть этот момент, но деваться некуда. Спать надо в любом случае, тем более что от места, где он заснет, ничего не зависело. Один раз пробовал – заночевал на «Пантелеймоне», и что в результате? Да то же самое. Так что оставалось выцедить небольшую порцию коньяка, так, на сон грядущий, и постараться не думать о ночных переживаниях.

Но на этот раз все было по-другому. Войдя в спальню, адмирал не успел даже снять домашний халат, как был ослеплен ярким зеленоватым сиянием. Может, и не таким ярким, конечно, но глаза, успевшие привыкнуть к сумраку, отреагировали болезненно, заставив адмирала инстинктивно вскинуть руку, прикрывая их ладонью. И в тот же миг свет померк…

– Простите, мы не рассчитали с яркостью. – Голос, раздавшийся словно бы ниоткуда, был спокоен, но некоторые чуть заметные нотки раскаяния в нем при желании все же можно было уловить. Адмирал опустил руку и с удивлением обнаружил, что в комнате он один… и не один.

Больше всего увиденное напоминало картинку в синематографе, но, в отличие от нее, безо всякого экрана, а будто объемную, висящую в воздухе. И не черно-белую, а зеленоватую, слегка мерцающую. Линии были резковаты, как на картинах начинающих художников, но это не раздражало, зато позволяло видеть ее в мельчайших деталях. Их, правда, имелось немного – небольшая комната, кресло и сидящий в нем человек. Именно он и говорил, во всяком случае, губы его шевелились в такт словам.

– Пожалуйста, Андрей Августович, не стоит паниковать…

Раздражение, копившееся в последние дни, при этих словах выплеснулось, наконец, наружу.

– Это что, какой-то идиотский розыгрыш? – Губы адмирала скривились в презрительной усмешке. – Если да, то вы выглядите не лучшим образом. И не мешало бы представиться, разговаривая со старшим.

– Это с чего бы? – Человек улыбнулся, открыто и совершенно обезоруживающе, и к собственному удивлению адмирал почувствовал, как раздражение уходит, уступая место любопытству.

И все же он продолжил разговор в прежнем тоне:

– Во-первых, это обычная вежливость, правилам хорошего тона вас учили или нет? А во-вторых, я все же заметно старше вас.

– М-да, я прошу извинить, не учел. – Отповедь Эбергарда явно немного смутила собеседника. – Дело в том, что, когда мы в форме, срабатывает условный рефлекс. Вот здесь, – пальцы его скользнули по нашивке на левой стороне груди, – указаны имя и звание, а погоны остались только на парадных мундирах. Но я еще раз прошу извинить, надевать парадку лишний раз не хочу – редкостно неудобная она. Касаемо же старшинства, вы не совсем правы. Вы старше по возрасту, я – по званию. Но, так как я знаю, с кем имею дело, а вы нет, то, пожалуй, и действительно стоит представиться. – Тут мужчина резким движением встал с кресла, оказавшись на голову выше Эбергарда. – Адмирал военно-космических сил Земной Федерации Титов Лев Сергеевич.

– Вице-адмирал Эбергард Андрей Августович, – механически ответил комфлотом и тут же усмехнулся: – А вы не слишком молоды для своего чина? И что это за федерация?

И впрямь, этому самозваному адмиралу на вид можно было дать лет тридцать, не более. Однако он лишь улыбнулся в ответ:

– Я в полтора раза моложе вас, Андрей Августович. Выгляжу, по вашим меркам, заметно младше своих лет, но просто у нас живут намного дольше и старятся люди, соответственно, медленнее. Касаемо же звания – ну, так уж получилось. Воевал много.

– И где, если не секрет? – ядовито осведомился Эбергард.

– А это уже не важно, вам это все равно ничего не скажет.

Андрей Августович на миг задумался. Сказанное не было лишено смысла. Когда вокруг рвутся снаряды, чины и ордена и впрямь дают быстрее. Естественная в бою убыль офицеров дает вакансии, которые надо кем-то заполнять, а продвигаются на войне храбрые и решительные, поэтому орлы на погонах и награды на груди действительно появляются у многих, кто в мирное время если и продвинулся бы, то куда позже. Молодость объяснима, но как быть с самими войнами? Эбергард считал себя профессионалом и знал, причем детально, о любой хоть сколько-то значимой войне на планете, тем более о морской войне. Их и было-то – по пальцам одной руки можно пересчитать. Именно это он и озвучил собеседнику и с интересом начал ждать, как тот будет выкручиваться. Однако тот, очевидно, был готов к подобным сомнениям.

– Мы – ваши потомки, как ни странно вам это слышать. Давайте так. Сейчас вы мне ни за что не поверите, мои слова будут казаться вам бредом сумасшедшего. Мы встретимся с вами через месяц, в это же время, и на ваших плечах в тот день уже будет третий орел. Это произойдет четырнадцатого апреля, но я не знаю, какова церемония повышения в звании, не интересовался, простите уж. Так что неделю привыкнуть к новому чину я вам дам.

– Ха! – Эбергард не скрывал сарказма. – Да скорее меня снимут с этой должности, чем Григорович допустит мое повышение.

– Вы преувеличиваете влияние Григоровича. Во всяком случае, на этом этапе. Министр остается министром, но последнее слово в империи принадлежит не ему. И все же, вы согласны, что, если в названный мною день произойдет предсказанное событие, выслушать меня стоит более внимательно?

– Согласен. – Разговор заинтриговал адмирала.

– Это хорошо. И не волнуйтесь, с этого дня вы будете спать спокойно.

– Хотите сказать, что вы портили мне сон? – Адмирал почувствовал, как в нем вновь поднимается улегшееся было раздражение.

– Каюсь, мы. Вначале пытались донести информацию непосредственно через ваш мозг, но он просто не справился. Все делалось в спешке, торопливо, и мы не учли, что мозг наших современников привык работать с более насыщенным потоком информации, чем у вас. Соответственно, вы просто оказались не в состоянии принять информационные пакеты. Нам пришлось срочно переигрывать, воспользовавшись более легким для вашего разума визуальным контактом.

Показалось, или, говоря про разум, собеседник с трудом удержался от того чтобы не сказать «примитивный»? Впрочем, адмирал решил не заострять этот вопрос. Вместо этого он задал другой:

– А почему вы не пошли на такой вид контакта сразу, вместо того чтобы пять раз подряд вновь и вновь стучаться в мои сны?

– Дорого и долго. – Ответ был неожиданным. – Сейчас мы за минуту тратим энергии столько же, сколько потратили за те пять раз, вместе взятых. Впрочем, это не столь принципиально, мощностей нам пока хватает…

Эти слова «потомок» произнес, уже растворяясь в воздухе. Он оставил Эбергарда в тяжелых раздумьях, но, надо признать, не соврал – эту ночь командующий Черноморским флотом спал спокойно.

Следующая их встреча произошла тогда, когда, как и предсказывал Титов, плечи Эбергарда и впрямь украшали новые погоны. На сей раз он предпочел быть при параде, а не в халате – все же неловко он себя в нем чувствовал. Вновь неяркий свет, и вновь картина, правда на сей раз более четкая. И одет Титов был иначе – в расшитый золотом мундир со стоячим воротником, и вправду неудобный даже на вид. Погоны, правда, оказались похожи на те, что носил сам Эбергард, только вместо орлов там были драконы с рубиновыми бусинками глаз. И вид у него тоже был не ахти – даже схематичность изображения не могла скрыть ввалившиеся глаза и резко заострившиеся скулы. Впрочем, он выглядел бодро.

– Добрый вечер Андрей Августович! Ну что, вижу, теперь я могу вас поздравить?

– Можете. – Настроение Эбергарда было сегодня даже немного приподнятым. – А вот вы что-то выглядите так себе. Заботы?

– Что поделать. У нас-то с прошлого разговора прошло меньше часа, и я даже кофе выпить не успел. Зато ругался со снабженцами, а вы сами знаете, что это такое.

Эбергард понимающе вздохнул. Да уж, эта вороватая братия испортит настроение кому угодно. Но вряд ли его собеседник появился здесь для того, чтобы обсуждать известные беды вроде дураков, поэтому, кашлянув, адмирал поинтересовался:

– И чем вы меня обрадуете?

– Обрадую? – Показалось, или усмешка на губах собеседника вышла скептической и горькой? – А вот тут вы, Андрей Августович, ошибаетесь.

– И в чем же? – Эбергарда было сложно напугать, но сейчас в голосе Титова он почувствовал грядущие неприятности и попытался усилием воли отогнать их прочь. Получилось не очень.

– Да в том, что будет немного поводов для радости. Ну, скажем, очень вас обрадует тот факт, что вашей стране осталось существовать чуть более четырех лет? А сами вы умрете практически ровно через шесть лет, в нищете, успев посидеть в тюрьме? Что через год с небольшим случится война, которая втянет в себя весь мир, а через двадцать лет после ее окончания будет еще одна, по сравнению с которой предыдущая покажется небольшой колониальной экспедицией? А потом вся планета покатится под откос, да так шустро, что мы все окажемся на грани выживания…

– Подробности, пожалуйста. – Адмирал не был трусом, но спокойному, даже какому-то мертвому голосу Титова он поверил сразу.

И Титов рассказал. Спокойно, четко, по-военному, приводя только факты, предупредив, что некоторые из них могут быть недостоверными, поскольку времени прошло много, а архивы неполны. Чувствовалось, что он немного предвзят, да Титов и не скрывал это, но Эбергард его понимал – русский должен оставаться патриотом России в любой ситуации, а что вокруг одни враги, пожилой адмирал знал по собственному опыту. Пожалуй, именно это убедило его, что Титов говорит правду, и от осознания столь мрачного факта на душе становилось еще хуже.

И все же его не зря назначили командовать флотом, думать и анализировать Андрей Августович умел в любой ситуации. А главное, он умел это делать быстро, и, когда Титов закончил, адмирал почти без паузы спросил:

– Однако же есть шанс, не так ли?

– Да, – кивнул Титов. – Вы очень… проницательны.

Похоже, на языке у него вертелось какое-то другое слово, но Эбергард предпочел не обращать внимания на такие мелочи. В конце концов, их разделяют больше пяти веков, и язык мог измениться до неузнаваемости. Однако на реплику собеседника он все же решил ответить – пусть знает, что они здесь тоже не щи лаптем хлебают, а то нет-нет да и прорывается у него тень высокомерия. Ну да, они там больше знают, но вот умнее ли – это интересный вопрос.

– Это просто. Вы сами сказали, что, по сути, на краю гибели, но при этом тратите время. Стало быть, вам что-то очень от меня надо, и, скорее всего, вы с моей помощью думаете решить свои проблемы. Я прав?

Титов несколько раз хлопнул в ладоши:

– Браво, адмирал. Вы абсолютно правы… Не за так, естественно.

– В смысле? – немного удивленно спросил Эбергард.

– Немного подлечим, немного омолодим, это несложно, и энергии на это хватит. Проживете заметно дольше. Плюс займете место куда выше того, которое имеете сейчас, но этот момент зависит уже только и исключительно от вас.

Вроде бы в словах Титова не было ничего оскорбительного, но Эбергард отчего-то почувствовал себя задетым. Медленно встав, он раздельно произнес:

– Я русский офицер, и не нуждаюсь…

– Так, стоп. – Титов поднял руку, прерывая его монолог. – Прошу не обижаться. У нас все же чуточку разные взгляды на жизнь. Но прошу не отказываться. Молодой и здоровый человек в бою предпочтительнее, да вы сами это прекрасно понимаете.

Тут крыть было нечем. Эбергард кивнул, неспешно сел на свое место и поинтересовался:

– Ваши планы?

– Как вы уже поняли, в истории нашей страны проигранная Русско-японская война стала точкой перелома. Если бы Россия победила, история пошла бы совсем по другому, благоприятному, пути. Наши аналитики просчитали…

– И что? – Эбергард прищурился.

– Победив, Россия выставила бы Японии огромные счета и невыполнимые условия. Учитывая, что сопротивляться островитяне уже не смогли бы, а выполнение требований победителя ставило их на грань жизни и смерти, они воззвали бы к Британии. А те бы, соответственно, вмешались.

– Учитывая, сколько они вложили в Японию, это и неудивительно, – хмыкнул адмирал. – Но это…

– Именно так. Но, как вы знаете, победа к сговорчивости не располагает, и на дипломатическом уровне у британцев ничего не выйдет. С вероятностью свыше девяноста процентов это война, которая закончится с ничейным результатом – на море сильнее британцы, но серьезной армии у них в тот момент не было, а прорваться сквозь минные заграждения Финского залива нереально. С меньшей степенью вероятности на стороне Великобритании вмешаются САСШ, но они, в своей обычной манере, предпочтут продавать и нашим, и вашим. Так что участие непосредственно в войне с их стороны окажется минимальным, зато они будут торговать со всеми, зарабатывая на этом большие деньги, и под шумок откусят у Британии часть колоний, а заодно аннексируют пару японских островов. Однако это не столь критично. Главное, что вследствие этой войны образуется союз России и Германии. В результате столь интересного альянса мировая война пойдет по совсем другому сценарию, а второй, скорее всего, не будет совсем. Меньше жертв, а главное, образование двух соперничающих блоков. Это, по расчетам наших специалистов, может позволить проскочить опасный этап, исключив период застоя, и вывести цивилизацию к звездам намного раньше.

– Может позволить… А может и не позволить, так?

– Именно. – Титов вздохнул. – Но выбора у нас нет, и хуже, как говорится, не будет.

– Понятно. А скажите… Вы говорили о том, что могло бы произойти, в будущем времени. Это оговорка, или…

– Нет. Дело в том, что мы предлагаем вам изменить прошлое.

После этой фразы Эбергард молчал целых три минуты. Его собеседник тоже ничего не говорил, только внимательно глядел на него. Поразительное терпение. А Эбергард обдумывал его слова, и ему казалось, что он сошел с ума. Однако проснуться все никак не удавалось, и, наконец, он решился:

– Каким образом?

– Довольно просто. Мы переместим вас в прошлое. Не очень далеко, в девятьсот четвертый год, сразу после февраля. Точное время не скажу, тут много факторов, разброс плюс-минус три месяца.

– И что я дальше? – саркастически поинтересовался адмирал.

– Как что? Воевать, разумеется. Мы переместим вас с кораблями. Общее водоизмещение кораблей – до двадцати пяти тысяч тонн, больше наша установка не потянет.

Однако… Такой отряд, с подготовленными экипажами, может и впрямь немного изменить расклады. Думал Эбергард быстро.

– Я вас понял. Мне нужно обдумать состав отряда. – Адмирал махнул рукой, на него все сильнее наваливалась усталость. – Если вы правы – это шанс. Мне надо обдумать, какие корабли можно использовать.

– Не более месяца, опять же. Тут куча факторов, я в них, честно говоря, не очень хорошо разбираюсь – все же обычный космонавт, а не ученый.

– Понятно. Корабли должны оказаться именно в тех водах?

– Без разницы, переместим хоть из порта. Откуда угодно и куда угодно, затраты энергии на это, по сравнению со всем остальным, копеечные.

– И последний вопрос… Почему именно я?

Титов посмотрел ему в глаза, улыбнулся:

– Не скрою, были иные варианты. Их задействовали бы, если бы вы не согласились. К примеру, фон Эссен. В некоторых отношениях он даже предпочтительнее вас.

– Тогда я повторю свой вопрос.

– Не стоит, я его помню. Дело в том, что необходимо сохранить происходящее в тайне, иначе могут случиться накладки, а фон Эссен – человек Григоровича, или, как минимум, лояльный к нему. Это создаст массу сложностей. Вы же, так получилось, сами по себе, это заметно упрощает процесс. Как моряки вы примерно одинаковы. Да, фон Эссен несколько лучше проявил себя в качестве лихого командира крейсера, а потом и броненосца, зато вы дважды спасали эскадру от поражения, будучи всего лишь флаг-капитаном. Были и другие варианты, но в данном случае вы оказались предпочтительнее. Словом, мы остановили выбор на вас. Думайте. Я свяжусь с вами через месяц, при этом ваше местонахождение роли играть не будет.

В эту ночь адмирал Эбергард не спал. Сидел в глубоком кресле, пил крепчайший кофе и думал. Нет, решение он принял сразу и отступать не собирался, однако сам процесс… С одним, ну, двумя кораблями вмешиваться в войну было, мягко говоря, рискованно. Да и не воспримут его там, во всяком случае, сразу – Эбергард хорошо помнил, что происходило в Порт-Артуре. Оказаться там с еще одним кораблем – и потерять его, как и остальные… Или присоединиться к Рожественскому и потерять его в Цусимском сражении, разве что прихватив с собой еще кого-нибудь… Стало быть, необходимо оказаться за пределами этих двух… как сказал Титов? Гиблых мест? Очень точно выразился, ничего не скажешь.

Итак, рассчитывать надо на себя, действуя автономно. Ну, это не проблема. Если и впрямь его могут перебросить в любую точку океана, то лучше всего оказаться в открытом море, желательно недалеко от побережья Японии. Там можно использовать корабль, или корабли, как рейдеры. У Владивостокского отряда это получалось здорово. Есть, правда, шанс, что зажмут японцы, но для этого им придется еще найти его корабли, а на худой конец можно и в тот же Владивосток уйти. Точку своего появления в прошлом надо обдумать и рассчитать, но принцип ясен.

Теперь по кораблю. Какой подойдет? Андрей Августович подпер рукой щеку и задумался. Двадцать пять тысяч тонн… В эти параметры вписываются пара любых броненосцев. Взять тот же «Евстафий»… Нет, два таких корабля уже не впишутся, а жаль. Но можно взять мателотом что-нибудь меньших размеров. Два броненосца, к тому же с лучшей, чем в то время, броней – это уже сила, вот только что с ними делать? Дальность плавания черноморских броненосцев менее двух тысяч миль. Кончится топливо – и встанет корабль посреди моря. Взять уголь в перегруз? Много ли возьмешь, а потом еще и кувырнешься от нарушения остойчивости, как при Цусиме. Скорость тоже слишком мала. В общем, эта затея ход войны не изменит, а привязываться опять-таки придется к Владивостоку.

Эх, как бы пригодились новые дредноуты – но еще ни один из них не достроен. А ведь если Крылов все правильно рассчитал, то и скорость, и дальность этих монстров, не говоря уж о вооружении, вполне удовлетворяли бы условиям задачи… Хотя нет. Силовая установка – турбины, повреждения, случись что, не устранить. К тому же это все игры ума, не более – таких кораблей у России в любом случае пока нет.

Что еще остается? Крейсеры, миноносцы, подводные лодки… Крейсеры на Черном море старые, не по годам постройки, а по конструкции. Адмирал выругался про себя. Что за век такой? Корабли морально устаревают еще на стапелях, а учитывая скорость работы отечественных верфей… В общем, не стоит о грустном. В любом случае такие корабли не изменят раскладов той войны. Миноносцы – то же самое, да и при любых раскладах не решат они ничего. Подводные лодки – они, разумеется, перспективны, тем более, если верить тому, что рассказал Титов. Вот только случится это еще не скоро. Пока же эти ныряющие корыта годятся для береговой обороны, не более того, а войну обороной не выиграть.

Адмирал встал и прошелся по комнате, с силой растирая виски – голова от нелегких дум и крепкого кофе начинала болеть. По всему выходило, что его флот, самый мощный на сегодняшний день флот Российской империи, ничего не мог ему дать. Не годились черноморские корабли на роль вершителей судеб. Все вместе – да, без проблем, но в тех условиях, которые ему поставили, – ни в коем разе. И хоть головой об стену бейся, это все равно ничего не изменит. Вот только как сказал Титов? Выход есть всегда?

Итак, проблема в том, что на Черноморском флоте нет подходящих кораблей. Где в России они могут быть? Только на Балтике, поскольку во Владивостоке сейчас не базируется ничего серьезного. Эбергард задумался. А ведь там и вправду кое-что есть. Положение восстанавливаемого практически с нуля флота имеет одно преимущество – самая лучшая, наиболее современная техника идет именно туда. Жаль, конечно, что и там нет дредноутов, но и без них кое-что найти можно. Броненосцы, конечно… барахло, а не броненосцы, чего уж там. Чего они стоят, Цусима хорошо показала. Французская диверсия, а не боевые корабли – вот что это. Скорость, конечно, повыше, чем у черноморских собратьев, но броня тоньше, а вооружение заметно слабее. И водоизмещение огромное – тоже минус. Запас хода, правда, больше, ну да что с того? И потом, они уже порядком изношены, особенно побывавший в нескольких серьезных боях «Цесаревич», командиром которого Эбергарду едва не пришлось стать. Да и «Слава» после той аварии, случившейся три года назад, даже с учетом французского ремонта вряд ли стала лучше. Соответственно, парадный ход у них узлов шестнадцать, может, даже меньше – балтийцы об этом говорят неохотно, честь мундира берегут, но и так ясно, что эти корабли отнюдь не скороходы. Остальные корабли этого класса еще старше, их даже учитывать не стоит, а потому надо признать – от идеи использовать броненосец придется отказаться.

А вот с крейсерами интереснее – многие из них достаточно современны, или, точнее, не слишком изношены. Итак, что там имеется. Ветеранов последней войны вроде «Олега» и «Авроры» можно отбросить сразу – они, скорее всего, окажутся столь же малоэффективны, как и в прошлый раз. «Паллада» и «Баян»… Это уже серьезнее, но, опять же, корабли эти мало чем отличаются от своих предшественников, доставшихся в конце концов японцам. Да и дальность плавания того же «Баяна» чуть более двух тысяч миль экономичным ходом. Лучше тогда уж «Евстафия» брать, в плане дальности разница минимальна, а по огневой мощи и защите эти корабли не идут ни в какое сравнение.

А вот «Рюрик»… Тут Эбергард буквально подавил недостойное воспитанного человека желание облизнуться. Четыре тысячи миль экономичным ходом и больше двух тысяч на полном. По паспорту двадцать один узел, в реальности, возможно, и будет разница, но небольшая. Вооружение даст фору любому броненосцу – четыре десятидюймовых орудия плюс четыре двухорудийные башни с восьмидюймовками. Защита, конечно, хуже, чем на броненосцах, но ненамного, а учитывая то, что японцы стреляли в основном фугасами, ее можно считать достаточной. Этот монстр вполне способен нанести коммуникациям противника такой урон, что никому мало не покажется, а без коммуникаций Япония – мелкий и злобный карлик, не более. И минусов всего два – запредельное для крейсера, свыше пятнадцати тысяч тонн, водоизмещение и статус. Кто же отдаст ему, командующему на Черном море, флагман Балтийского флота? Удавятся, но не отдадут.

Но тем не менее это уже вариант. К тому же… Эх, как жаль, что не получится обговорить нюансы с Титовым. Придется договариваться или с Эссеном, или с Бахиревым, его нынешним командиром. Оба не слишком жаловали Эбергарда, но попробовать можно. Ой, не хочется на поклон идти. Или, на худой конец, поставить их перед фактом, просто организовав перенос без их ведома? Как аварийный вариант оставить «Евстафий»… Черт, а задачка-то начинает складываться.

Что еще интересного есть на Балтике? Пожалуй что только новейший миноносец «Новик». Тридцать шесть узлов хода, а кто-то говорил, что и больше может выдать. Четыре четырехдюймовки, восемь торпедных аппаратов, мины, солидная автономность… Не пойдет! Ай-ай-ай, как обидно, но – не пойдет. Его котлы рассчитаны на нефть и при всех плюсах имеют один, но зато несомненный минус – их там нечем будет заправлять. Остальные же миноносцы, к сожалению, выдающимися характеристиками не отличаются, равно как и подводные лодки.

Ну что же, Андрей Августович плюнул мысленно на головную боль и позвал вестового. Тот прибыл моментально, в струнку вытянулся у двери, преданно, как собака, глядя на адмирала. Пожалуй, в этом взгляде был он весь – для него Эбергард и впрямь царь, бог и воинский начальник. Как получилось, что через несчастные четыре года такие вот матросы поднимут на штыки тех, кто вел их в бой? Не ошибся ли Титов? Или, может, соврал? А зачем ему это? Ох, адмирал, тяжкую судьбу ты выбрал, связавшись с пришельцем из будущего…

– Голубчик, свари мне еще кофе…

Матрос испарился, будто его тут и не было. Все правильно, так и надо выполнять приказы – быстро, точно и бесшумно. К тому же конкретно этот за годы службы у Эбергарда научился заваривать кофе так, как он любил, да и вообще до мелочей изучил его привычки. Хоть это радовало.

Ну а пока он шурует на кухне, можно продолжить анализ ситуации. Итак, с одним кораблем определились. Второй… Может, все же «Баян»? По водоизмещению вписывается вроде, а что вооружение так себе, то и ничего страшного. Не в линейные сражения идти. Вот только появляется вопрос, сколько два корабля там продержатся. Уголь – ладно, как-нибудь угольщик перехватить всегда удастся, а как быть со снарядами? Один хороший бой – и стрелять будет просто нечем. Что-то можно найти во Владивостоке… Маломощное и далеко не всегда взрывающееся. Новые снаряды куда эффективнее, но сверх боекомплекта взять их можно совсем немного, а старые уже себя показали. И получается, нет разницы, один будет крейсер или два. Расстреляют боезапас – и на том успехи кончатся.

Адмирал не заметил, как вестовой бесшумно принес и поставил кофе. Сейчас все, что его интересовало, сконцентрировалось в одну маленькую точку, мысль – что важнее, пара лишних восьмидюймовок или несколько боекомплектов. И в конце концов расчеты победили. Транспортный корабль, к примеру «Херсон». Правда, он чуточку больше, чем нужно, но совсем ненамного, зато хорошая скорость и вместительные трюмы. А потомки его пропихнут, никуда не денутся. Во-первых, Эбергард был убежден, что Титов наверняка подстраховался, как раз на такой случай, а во-вторых, им надо – вот пускай и думают, как решить вопрос. Зато транспорт – это запас снарядов и запчастей, мобильная база, неприкосновенный запас угля, на самый крайний случай. Еще и людей можно на нем разместить, для восполнения убыли экипажей, потому что шимоза – это не фунт изюму, и людей выкашивает будь здоров. Хотя…

Идея, пришедшая в голову адмиралу, в первый момент самому ему показалась дикой. Всю прошлую войну Россия оборонялась. Даже если ее корабли и устраивали резню на океанских коммуникациях противника, это все равно были не более чем рейды, по сути та же оборона. А вот японцы атаковали, высаживали то десанты, то целые армии. Так почему бы не поступить с точностью до наоборот? Пара сотен хорошо подготовленных людей, тех же казаков, в тылу противника могут такого наворотить!

Вдохновленный новой идеей, адмирал вскочил и нервно прошелся по комнате. А ведь правда, такой вариант вполне может сработать. Получится раз – так после этого можно набрать людей в том же Владивостоке, а не получится – потери невелики. Рисковать – значит, рисковать. И как там говорил Титов? Забудьте о цивилизованной войне? На вас напали, ударили в спину – так будьте же безжалостны? А ведь он прав, черт возьми!

Как ни странно, эта мысль успокоила Эбергарда. И сразу же после этого навалилась усталость. Когда вестовой осторожно заглянул в дверь, он увидел, что адмирал спит, откинувшись в кресле, а перед ним, на столе, поблескивает в свете рождающейся зари чашка с так и не выпитым кофе.

Малый Алтай. Научно-исследовательская база. Центр темпоральной связи

– И что ты ему наплел?

– То, во что он поверит, – безразлично пожал плечами Титов. – Я, может, и не прав, но в союз с немцами он подсознательно верит – тогда у многих такое заблуждение имелось. Или я ошибаюсь?

– А черт его знает. С нашими-то обрывочными сведениями.

– Вот именно. И он купился. А знать о том, через какие войны его стране придется затем пройти, чтобы наш план сработал, ему вовсе не обязательно.

– Логично. – Профессор замедленными, усталыми движениями помассировал виски. – Думаешь, справится?

– Все может быть, и быть все может, и лишь того не может быть, чего совсем уж быть не может. Хотя… и это может быть.

Профессор несколько секунд хмурился, пытаясь сообразить, что за ахинею выдал Титов, а потом громко рассмеялся. Адмирал тоже улыбнулся – все же за последние дни они, суровый военный и молодой ученый с амбициями, спелись, будто знали друг друга вечность.

Кстати, Ольга оказалась двоюродной сестрой Кораблева, он ее на свою базу и устроил. Это, конечно, не приветствуется, но на маленьких планетах такое случается сплошь и рядом, на землячество и прочие мелкие нарушения принято закрывать глаза. Честно говоря, Титов был ему за такое нарушение даже благодарен. Правда, охмурял он даму, на взгляд окружающих, излишне аккуратно. Не то, казалось бы, время, долгим свиданиям и прогулкам под луной оно способствует мало. Так можно умереть и до того, как дама ответит взаимностью, однако адмирал не пытался ускорить процесс. Было в нем что-то… полузабытое, умиротворяющее. Впервые за много лет, гуляя под руку с девушкой, он вновь чувствовал себя молодым. И плевать, что там думают окружающие!

– И все же, боюсь, он напутает. – Профессор взмахнул пустой кружкой, словно флагом. – Все же тогда мыслили совсем иначе.

– Кофе лучше налей, – усмехнулся адмирал и, получив требуемое, спросил: – И что ты предлагаешь?

– Еще раз с ним поговорить. Так, для контроля.

– Через месяц, их месяц, перенос, точка отбита, аппаратура настроена.

– И что? Мы тебя на встречу направим хоть через час, хоть завтра утром. Время пока не имеет значения. Так что организовать промежуточный визит несложно.

– Кто-то мне говорил, что не сумеет обеспечить тонкую настройку, и минимальный интервал визитов как раз месяц, – ядовито заметил Титов. – Или мы можем сместить момент переброски?

– Настроить тоньше можем, – вздохнул профессор. – Но это сложно и долго. Слишком там много факторов, по их, да теперь и по нашему времени мы в жестком цейтноте. А момент переброски, ты прав, не критичен. Не так уж все завязано на конкретную точку перехода. Пересчитывать, конечно, много пришлось, но дело того стоило. Все же вряд ли они там за месяц подготовятся, жили в те времена неспешно. Так что я подумал-подумал – и расстарался. Целый день вчера работал, можешь удивляться моему героизму.

– Удивляюсь, – кивнул Титов. – Тебе от этого легче?

– Считай, что так. Когда?

– Давай завтра, с утра. Сегодня мне надо хоть немного отдохнуть.

Российская империя. 1913 год. Санкт-Петербург

Сказать, что Эбергард устал, значит ничего не сказать. И дело не в силах, которые ему потребовались на подготовку, – здесь как раз не было ничего особенного. Загрузить под завязку транспортный корабль было вполне в его компетенции. Сложнее обеспечить ему проход через проливы – турки, контролировавшие выход из Черного моря, очень любили подчеркнуть, что именно они здесь хозяева, и волокиту тянули со страшной силой. Однако это было в порядке вещей, ожидаемо и потому не слишком утомительно. Куда хуже пришлось ему здесь, в Петербурге.

Эбергард, как и любой дворянин, очень не любил чего-то просить, ставя себя тем самым в униженное положение. Да и то сказать, попросишь – возникнут закономерные вопросы, зачем ему это потребовалось. Вот и пришлось идти окольными путями, преподнеся свою мысль Эссену под видом не просьбы, а предложения равного равному. Не то чтобы особо важного предложения, но тем не менее требующего рассмотрения.

Дело в том, что Эбергарду необходимо было позаботиться, помимо прочего, и о собственной репутации. Вдруг у потомков не выгорит с их переносом, и что тогда? А тогда ведь найдется куча людей, которые начнут задавать вопросы, зачем это адмирал распотрошил склады и послал за казенный счет крупный пароход в круиз вокруг Европы. Конец карьере, подмоченная репутация… Хотя пока что они не обманывали – за последние два месяца адмирал и впрямь помолодел. Разгладились морщины, легче стала походка, исчезли мелкие, но неприятные болячки, типичные для всех людей его возраста. И все равно, подстраховаться стоило. Первоначальная идея прямо у причала взять да и пришвартовать «Херсон» к «Рюрику», а потом дать сигнал на перенос, в организационном смысле наиболее простая, была им отброшена именно по этой причине. Вот и пришлось искать обходные пути. Хорошо еще, что предлог лежал на поверхности.

Здесь, на Балтике, в отличие от Черного моря, хватало тех, кто помнил войну. Причем не как что-то далекое – участников ее хватало, от матросов до адмиралов, тех, кто горел, и тех, кто тонул. И тех, кто видел бездарно потерянные в Порт-Артуре корабли, а потом угодил в японский плен. И тех, кто ходил в рискованные океанские рейды – единственные операции той войны, которые можно было, пусть и с натяжкой, признать удачными. Удачными потому, что русские крейсеры поставили тогда экономику Японии на колени. А с натяжкой – да потому, что первое же сражение, когда адмирал Камимура сумел-таки вынудить к нему Владивостокский отряд, поставило на этих рейдах жирный крест. Потеря броненосного крейсера и тяжелые повреждения еще двух разом перечеркнули все успехи русских моряков.

Тем не менее крейсерские рейды оставались эпизодом, о котором русские моряки вспоминали с гордостью. И командующий Балтийским флотом адмирал Эссен, и командир «Рюрика» капитан первого ранга Бахирев были ветеранами той войны. Пусть сами они воевали тогда в Порт-Артуре, но успехи владивостокцев помнили, и предложение Эбергарда для них выглядело логичным. Пускай командующий Черноморским флотом и оставался в оппозиции к морскому министру, однако, если хорошая идея пришла на ум не тебе, а конкуренту, стоит ли ее отбрасывать? О флоте, так или иначе, радели они все, и потому предложение Эбергарда, после долгих споров и сомнений, решено было проверить на практике.

Все хорошо помнили, какие проблемы были у крейсеров в тех рейдах. Недостаточная дальность хода, поломки механизмов, вечная экономия боезапаса – и ни единой возможности исправить ситуацию, кроме как вернувшись в родной порт. Могли бы помочь заблаговременно устроенные на побережье материка или островов базы, хотя бы угольные станции, но до войны ничего сделано не было. Да и вряд ли удалось бы долго сохранять их существование в секрете, а без прикрытия, при господстве на море кораблей противника, уничтожить такую базу дело нескольких минут. Идея, предложенная Эбергардом, витала в воздухе давно. В конце концов, эскадры таскали с собой корабли-угольщики, и полезность их была налицо. Эбергард просто довел мысль до логического завершения, предлагая включать в состав крейсерской эскадры быстроходный транспорт с грузом угля, снарядов, запчастей, продуктов. Со станочным парком, пусть и небольшим, ну и с парой-тройкой орудий, позволяющих использовать корабль в качестве вспомогательного крейсера. На последнее, правда, и Эссен, и Бахирев смотрели весьма скептически, в бою один осколок – и груженный снарядами корабль превратится в пар, однако идея выглядела красиво, во всяком случае в теории. Да и насчет орудий не возражали, от миноносцев, случись нужда, все равно надо как-то отбиваться. А раз уж Эбергард предоставляет полностью укомплектованный и подготовленный корабль обеспечения, тем лучше, самим меньше возиться. Единственно, удивляло их, что Андрей Августович настаивал на участии в эксперименте новейшего «Рюрика», но и это он смог объяснить. В рейды ведь, если они, конечно, будут, пойдут новейшие корабли, а что у них имеется новее флагмана Балтийского флота? Да ничего. Эссен поскрипел – и согласился, а Бахиреву, младшему и по возрасту, и по званию, оставалось только взять под козырек. Тем более в случае успеха «Херсон» предполагалось оставить здесь – в Черном море для рейдов все равно мало места, а здесь имелся, пусть и теоретически, шанс вырваться на просторы Атлантики.

Предстоящие учения собирались проводить по-боевому. «Рюрик» – с полной загрузкой, с людьми, боезапасом и полными угольными ямами, «Херсон» – тоже, даже в перегруз. Хотели под балластом, но Эбергард настоял на своем под тем предлогом, что надо отработать перегрузку в море и, желательно, то, что и впрямь будет нужно в войне. За двадцать пять тысяч вылезли уже серьезно. Хорошо еще, потомки к такому оказались готовы. Как объяснил Титов, улыбаясь с таким видом, словно лучшей новости в жизни не слышал, они предусмотрели этот вариант и заложили резерв мощности. И он, Титов, выиграл пари у какого-то профессора – тот утверждал, что моряки, люди ответственные, уложатся в отведенный им лимит, а Титов – что не уложатся, как ни старайся. Посмеялись…

Теперь оставался последний этап – пришвартовать в море «Херсон» к борту крейсера. Титов клятвенно заверил, что больше ничего и не потребуется, скачок массы они зафиксируют, а дальше – их проблемы. Ну, их – значит, их. В конце концов, не получится – значит, флот и в самом деле отработает швартовку и погрузку. Хуже не будет. И репутация не пострадает, а это важно.

Единственно, Эссен изъявил желание лично присутствовать при учениях. Это было его право, спорить Эбергард даже не пытался. Ну что же, значит, они провалятся в прошлое вместе. Друзьями адмиралы не были, но и врагами тоже, скорее соперниками, и лишними там ни Николай Оттович, ни Бахирев точно не будут. Головы у них на плечах имеются, в чем Андрей Августович не раз убеждался. И поквитаться с японцами оба хотят, поэтому возражать не будут. А и будут – ничего не изменят…

Малый Алтай. Научно-исследовательская база. Центр темпоральной связи

Они вновь сидели вчетвером. Адмирал Титов, помешивающий в кружке горячий кофе – привык за это время хлебать его литрами. Его отец, как всегда спокойный и собранный. Профессор Кораблев, не отрывающийся от вирт-окна с какими-то непонятными остальным графиками. Ну и Ольга, куда же теперь без нее. Все вместе они не собирались после первого визита на эту базу, просто смысла не было, да и сейчас, честно говоря, тоже. Хватило бы и одного профессора, ну, самого Титова еще, на всякий случай, но раз уж они вместе это начали, то и последний этап тоже решили проводить вместе, то ли из чувства долга, то ли из интереса, сложно сказать.

– Ну что, господа, я готов, – нарушил молчание профессор. – Момент швартовки зафиксирован. Запускаем установку.

– Ты был готов еще вчера, – поморщился Титов. – Страшно?

– Страшно… Это ведь не шутки.

– А мне почему-то нет.

– Ты рисковать привык, а я в истребителе не летал и флот в атаку не водил.

– Эй, молодые люди, может, хватит уже? – вклинился в их разговор отец. – У нас, знаете ли, тоже нервы не железные.

Титов и профессор посмотрели друг на друга, синхронно пожали плечами. Затем Кораблев щелкнул кнопкой виртуальной клавиатуры – буднично и совсем не торжественно. Этим простым действием он активировал переход и, одновременно, запускал накрывающий планету генератор силового поля. Чуть заметно вздрогнул пол, когда генераторы вышли на пиковый режим. И – ничего не произошло.

– Вот и все. – Профессор в очередной раз помассировал виски. – Порядок. Теперь надо посмотреть, чем наше предприятие закончилось. А то ведь переход-то оказался не туда.

– В смысле? – Титов медленно встал, подошел к нему. – Как не туда? Ты чего городишь, умник?

– Так не туда. Я ведь предупреждал – работаем в первый раз, технология не отработана, точность можно не обеспечить. Рассчитывали, что переместим их к моменту начала войны, может, чуть раньше, но с твоим перегрузом… В общем, мощности не хватило, и куда их точно забросило, я даже не знаю. Впрочем, это уже не важно. Пошли смотреть, что получилось?

– Пошли. – Больше всего Титову захотелось врезать профессору по безмятежной роже, но смысла не было. Да и потом, сейчас этим уже ничего было не изменить. – Пошли.

Российская империя. 1913 год. Балтийское море

Адмирал Эссен задумчиво смотрел на свинцовую воду, которую легко вспарывал острый нос его флагмана. Сейчас, когда «Рюрик» держал всего десять узлов, он даже не образовывал бурун. Он вообще был хорош, самый современный, исключая разве что «Новик», корабль Балтийского флота и один из сильнейших крейсеров мира. И наверное, один из последних. Во всяком случае, для Российского флота подобных больше не строили.

Адмирал поморщился. Эбергард, конечно, молодец, но он мыслит категориями прошлого. Да, он хорошо придумал с мобильной базой, но – толку-то? Сейчас в океанских просторах будут править бал совсем иные корабли, с другой скоростью, защитой и огневой мощью. Эти корабли будут опираться на стационарные базы, которые имеются у одной-единственной страны мира, по счастью союзника, хотя в искренность жителей Туманного Альбиона фон Эссен не верил никогда. У всех остальных – так, профанация, даже у немцев. Впрочем, это их проблемы. А вот отсутствие подобных кораблей у России ставит на океанских походах крест, большие крейсеры англичан догонят и уничтожат даже «Рюрика». Он, конечно, тоже не легкая добыча, но все же британские корабли обладают более чем двойным преимуществом в весе бортового залпа. Так что не легкая, способная больно огрызнуться, но все равно добыча. В случае же конфликта с немцами дальние рейды и вовсе не потребуются. Впрочем, будет и у России большой флот, так что опыт, возможно, окажется нелишним. Тем более, раз Андрей Августович все организовал, почему бы и не пойти ему навстречу.

Вообще же состояние флота вызывало у адмирала опасение. Несмотря на далекие шведские корни и приставку «фон» к своей фамилии, Николай Оттович был русским, наверное, более чем многие гордящиеся чистотой крови и выводящие родословную от самого Рюрика. И свое право быть русским он доказал в бою, в то время как многие представители старых родов пили шампанское в модных салонах. И соответственно, как патриота России вообще и флота в частности, его не могло радовать состояние, в котором он пребывал. По сути, сбалансированного флота у России не было до войны с Японией, не было его и сейчас. Даже медленно строящиеся дредноуты не могли изменить ситуацию – Эссен заранее видел их недостатки. Эти корабли получатся достойными соперниками первых британских дредноутов, но у англичан на подходе уже третье поколение, а в России никак не могут достроить первое…

Усилием воли подавив раздражение, адмирал заставил себя переключить внимание на совершающий неторопливые эволюции транспорт. Большой, почти не уступающий размерами флагману, он был по сравнению с боевым кораблем неповоротлив, однако командовал им, похоже, мастер своего дела. Во всяком случае, на сближение он шел уверенно. Эссен поднес к глазам бинокль – ну да, вон и сам Эбергард, стоит на мостике, лично решил контролировать. Надо сказать, это и неплохо, во всяком случае, опыт взаимодействия между кораблями разных флотов надо развивать. И так будто в разных странах живут, скоро друг друга перестанут понимать. Мысли вновь свернули к прошлой войне, когда из-за несогласованности действий и просто недопонимания между командирами кораблей имелась масса проблем. Например, когда собственный транспорт со снарядами не пустили в порт, и в результате бесценный груз достался врагу. Нет, Эбергард прав, совместные учения проводить надо.

Между тем транспорт уравнял скорости и медленно, буквально по дюйму, начал сближаться с крейсером. Моряки «Рюрика» сноровисто вывалили за борт плетеные маты, но от взгляда Эссена не укрылось, что на «Херсоне» с этим справились быстрее. Впрочем, им не привыкать, ходили по всему миру, швартовались во всех портах, во всяком случае, часть из них – палубные матросы, похоже, остались гражданскими.

А вот изменения на палубе видны были невооруженным взглядом, и, даже если бы Эссен не видел транспорт раньше, он легко бы их увидел. В самом деле, восемь орудий гражданскому кораблю явно лишние, конструкцией не предусмотренные. Их Эбергард привез с собой, в трюме корабля – будь они установлены в Севастополе, турки бы не пропустили корабль. Однако здесь орудия установили в течение двух суток – похоже, эту операцию черноморцы отработали заранее, и палубы подкрепили заранее, еще дома. Эссен усмехнулся – он-то думал, орудий будет максимум четыре, но Эбергард ухитрился установить их вдвое больше, по две на носу и на корме, линейно-возвышенно, как башни на новых британских и немецких дредноутах, и по две на каждый борт. Бортовой залп таким образом довели до шести орудий калибром сто двадцать миллиметров, таких же, как противоминная артиллерия на самом «Рюрике». Максимальная унификация… Да еще и укрыли орудия за броневыми щитами. И транспорт явно перегружен, вон как низко сидит. Такое впечатление, Андрей Августович и впрямь воевать собрался.

Эссену все это не очень нравилось, он вообще не любил того, чего не мог понять, но давать задний ход уже не было смысла. Корабли сблизились и мягко-мягко соприкоснулись бортами. «Рюрик» нависал над «Херсоном», однако не слишком сильно, матросы начали ловко перебрасывать трапы, заготовленные, очевидно, еще на Черном море. Похоже, там они операцию по такого рода швартовке проводили не раз и не два, все было отработано до мелочей. Кстати, и людей на «Херсоне» было много, хотя это как раз нормально.

Адмирал усмехнулся. Даже если идея с кораблем-базой окажется неудачной, вторая часть учений, на его взгляд, куда важнее. Совместная отработка высадки десанта, при которой важны слаженные действия армии и флота. Необходимость подобной слаженности доказал еще великий Ушаков, небольшими силами поставивший под контроль и Черное, и Средиземное моря. Тогда и британцы предпочитали не рисковать и не связываться с русскими, и турки боялись лишний раз открыть рот. О французах, раз за разом крепко битых, и говорить нечего, не то что сейчас. И если флот не хочет всю войну отсиживаться в портах, такие учения нужны. Да и в принципе затея с плавучей базой, возможно, себя оправдает, только нужны будут для нее корабли специальной постройки, а не на скорую руку переделанные транспорты.

Задумавшись, Николай Оттович упустил момент, когда Эбергард поднялся на борт его корабля. Глядя на сухощавую фигуру черноморского адмирала, он подумал, что не зря те места считаются курортом. Вон как помолодел – сейчас ему не дать больше сорока, и двигается легко. Эссен даже немного позавидовал ему. Эбергард ведь родился на четыре года раньше его, а выглядит даже моложе Бахирева. А ведь командира «Рюрика» никто не посмел бы назвать стариком. Бодрый, подтянутый, как и положено настоящему казаку, гроза всех женщин Петербурга. Но тем не менее Эбергард и впрямь выглядел моложе любого из них. И по трапу поднялся не степенно, как положено пятидесятишестилетнему адмиралу, а едва не взлетел, что больше пристало только закончившему кадетский корпус мичману. Разве что не улыбался, а был необычно серьезен.

– Ну, здравствуйте, Андрей Августович, – дежурно улыбнулся Эссен. Все же особо теплых чувств к Эбергарду он не испытывал.

– Здравствуйте, Николай Оттович. Ну что, приступим…

Договорить он не успел. Огромный корабль вздрогнул, как будто его ударили исполинской кувалдой. Зазвенела, как натянутая струна, толстая бронированная палуба, с воплем покатился по ней не удержавшийся на ногах матрос. Кто-то взвыл диким голосом. Крейсер тяжело качнулся, и Эссен сумел удержаться на ногах, только схватившись за поручни. И тут он увидел Эбергарда.

Черноморский адмирал стоял, широко расставив ноги, и лицо его было… Странное такое лицо, сосредоточенное и злое, как будто происходящее не являлось для него чем-то неожиданным. А может, виной тому был неяркий серовато-зеленый свет, льющийся, казалось, отовсюду. Эссен поднял голову и почувствовал самый настоящий страх.

Страх был ему знаком, как и любому нормальному человеку, однако это чувство имеет много ипостасей. Тот, который адмирал Эссен испытывал доселе, был совсем иным. Вой снарядов, сотрясающийся от их ударов корабль, звон осыпающихся на палубу осколков, недавно злых и смертоносных, а теперь просто кусков горячего и противно воняющего металла… Этот страх заставлял сердце биться чаще, гоня по жилам кровь и позволяя мозгу работать холодно и четко. И другой, дикий, высасывающий душу, тоскливый страх, когда поворачивала назад уже прорвавшаяся из артурской ловушки эскадра, когда тонул его корабль, когда сам он, вместе с экипажем и другими участниками обороны крепости, попал в японский плен. Эссен никогда и никому не признался бы в этом, но глупо врать самому себе.

Однако такого потрясения, как сейчас, Николай Оттович фон Эссен никогда не испытывал, и причины тому были. Над кораблями как будто опустился гигантский купол, от которого и исходило то самое сияние, пронизанное всполохами фиолетово-красных молний, столь огромных и частых, что непонятно было, то ли их много, то ли она одна такая, бьющая в никуда и не желающая останавливаться. Однако это были еще цветочки. Невероятно, но море тоже начало выгибаться, те участки, которые соприкасались с куполом, поднимались вверх, ему навстречу, а центр, в котором находились корабли, напротив, проваливался вниз, и создавалось впечатление, что люди оказываются в центре огромной сферы. Непонятно почему, но Эссен понял: сфера вращается, причем столь быстро, что это невозможно заметить глазом, и все же все происходило именно так. И корабли, повинуясь этому движению, тоже начали медленно-медленно разворачиваться. Страшно было даже представить, какие силы способны на такое. А потом сфера начала сжиматься, и как раз в этот момент он почувствовал тот самый приступ животного, панического ужаса. Наверное, именно так чувствует себя мышь, попавшая в мышеловку, на которую медленно опускается грубый крестьянский лапоть. Дикий, парализующий от осознания собственного бессилия страх… А потом была яркая, режущая, кажется, не глаза, а сам мозг, вспышка, дикая боль, после чего сознание милосердно покинуло его.

Когда адмирал Эссен пришел в себя, первое, что он ощутил, было бьющее прямо в глаза яркое солнце. Это показалось неприятным и странным. С первым он справился запросто, просто-напросто прикрыв лицо ладонью. Движение получилось замедленным и отозвалось тупой болью в мышцах, но, в общем, было терпимо. А вот солнце… Эссен отчетливо помнил, что над морем сегодня висела обычная для этого времени серая хлябь. Низкие, насыщенные водой и чуть не прорывающиеся под ее тяжестью тучи, но никак не солнце. А потом пришло понимание того, что произошло, резко, как будто включился прожектор, и он рывком сел.

Вокруг было море. Собственно, а что еще он ожидал увидеть? Но это была не Балтика, Эссен мог поклясться – совсем другой цвет воды, форма волн… Да все, все другое. И не было вдали, на самом горизонте, Кронштадта. Вокруг, куда ни кинь взгляд, простирался водный простор. Странно знакомое море или… океан?

– Пришли в себя, Николай Оттович?

Эссен повернул голову на звук и увидел Эбергарда. Андрей Августович, не боясь испачкать китель, сидел, привалившись спиной к выкрашенной в серо-стальной, шаровый цвет боевой рубке, и в глазах его была бесконечная усталость. Чуть в стороне, в такой же позе, сидел Бахирев. Михаил Коронатович выглядел немного лучше, только из носа у него текли две тонкие струйки густой, почти черной крови, которую он даже не пытался вытереть. У самого трапа навзничь лежал сигнальщик. Эссен подумал на миг, что тот мертв, но матрос пошевелился и слабо застонал.

Цепляясь за стену, Эссен поднялся, с трудом удержал равновесие, но нашел силы окинуть взглядом корабль. К его удивлению, все оказалось не так страшно, как можно было предположить. Какие бы силы ни обрушились на них, они не причинили серьезного вреда его кораблю. Во всяком случае, палуба была целой, и люди, лежащие на ней, тоже вроде бы шевелились. Правда, что творилось внизу, под толстыми броневыми палубами, в пышущих жаром кочегарках, Эссену сложно было даже представить. Однако здесь все выглядело благопристойно, хотя, конечно, для императорского смотра крейсер явно не годился – одна наполовину сорванная с талей и висящая носом вниз над морем, чудом не сорвавшаяся шлюпка чего стоит.

Если «Рюрик» выглядел относительно пристойно, то «Херсон» пострадал заметно сильнее. Никакие маты не спасли его борт от удара, и теперь на нем видна была длинная, в половину корпуса, вмятина. Швартовочные концы, очевидно, порвало, и транспорт отошел от крейсера почти на кабельтов. К счастью, повреждена была, похоже, только надводная часть, во всяком случае, чего-то похожего на крен у транспорта Эссен не наблюдал. Прислушался к своим ощущениям – тоже ничего особенного. «Рюрик» лежал в дрейфе, и даже качки не было – легкая зыбь не могла нарушить покой бронированного корабля водоизмещением пятнадцать с лишним тысяч тонн.

Позади раздался короткий, хриплый кашель. Николай Оттович обернулся – Эбергард уже встал на ноги и теперь помогал Бахиреву – командир «Рюрика», очевидно, не удержался на ногах, и его с размаху приложило о броню. Однако, судя по тому, что он сумел встать, и даже пошел без посторонней помощи, ничего страшного с ним не произошло. Во всяком случае, когда Михаил Коронатович начал отдавать приказы, в голосе его не было заметно никакой дрожи. И, что характерно, после сурового начальственного рыка все разом пришло в движение. Все же Бахирев умел работать грамотно и четко, при этом не свирепствуя, как многие офицеры. На корабле, что у офицеров, что у нижних чинов, он пользовался если не любовью, то уважением точно, и сейчас ему не надо было орать на весь крейсер, чтобы добиться желаемого.

– Николай Оттович, мы можем поговорить?

Эссен посмотрел на Эбергарда, подумал, что пока они все равно не могут ничего предпринять, вздохнул:

– Пойдемте, Андрей Августович. Пока Коронат разберется, какие повреждения получили корабли, думаю, у нас есть время…

Времени не оказалось. Не успели они расположиться в адмиральском салоне «Рюрика» и налить себе коньяку, как раздался короткий стук в дверь, и перед ними вновь предстал Бахирев. Пожалуй, о происшедшем напоминали только следы крови на воротнике, он был бодр, так и фонтанировал энергией. На него вообще любая встряска оказывала положительное действие. Дождавшись кивка Эссена, он прошел и сел в кресло – все они знали друг друга уже давно, вместе воевали и в приватной обстановке могли общаться, не обращая внимания на чины. На вопрос, что с кораблем, Бахирев лишь пожал плечами:

– Ничего страшного. Несколько вмятин, выбитые заклепки, но считаные, и все в надводной части корпуса. Шпангоуты вроде бы не пострадали, сейчас трюмные уточняют, смещения механизмов на первый взгляд не отмечено. Через час мне представят развернутый доклад. По «Херсону» пока неясно, но крена не отмечено, семафором передали, что все в порядке.

– Признаться, я опасался, что будет хуже, – вздохнул Эбергард. – Честно говоря, не ожидал, что все это окажется так… страшно.

– Так. – Бахирев опередил Эссена. Привстав в кресле, он внимательно посмотрел на Эбергарда. – Андрей Августвоич, я так полагаю, вам известно больше, чем нам? Может, поделитесь?

Это было вопиющим нарушением субординации, и лишь такой резкий, не обращающий внимания на авторитеты и звания человек, как Бахирев, мог на него пойти. Был миноносником – миноносником и остался, со смесью неудовольствия и восхищения подумал Эссен. Всегда готов хоть к черту в зубы… Адмирал, еще помнивший мостик самого лихого крейсера русского флота, за эти годы успел пообтесаться в высоких сферах, да и годы брали свое, а вот Бахирев… Коронат – он и есть Коронат, и прозвище ему подходит больше имени-отчества.

Тем не менее Эбергард не обратил внимания на эскападу младшего по возрасту и званию офицера. Подумав несколько секунд, он встал, решительно отобрал у немного удивленного самоуправством гостя Эссена коньяк, налил его всем троим, и выцедил свою порцию до дна мелкими глотками. Подождал, когда остальные последуют его примеру, и вздохнул:

– Господа, то, что я вам сейчас расскажу, может показаться невероятным, но все это – правда…

Рассказ Эбергарда длился недолго. Правда, за это время успел прибыть старший офицер с докладом о повреждениях, но Бахирев так на него взглянул, что тот счел за лучшее испариться. То, что рассказывал им командующий Черноморским флотом, казалось невероятным, однако то, что они видели совсем недавно, уже само по себе было невозможным и настраивало на адекватное восприятие чего угодно. И когда рассказ закончился, Эссен только спросил:

– А раньше вы не могли нам этого рассказать, Андрей Августович? Нехорошо получается, право слово.

– А вы бы мне поверили? Или посоветовали бы меньше пить? А то и Григоровичу доложили? – с нескрываемой досадой спросил Эбергард.

Эссен только кивнул – старик… хотя какой он теперь старик, моложе их, наверное, был прав. Внутренние интриги флота привели бы именно к такому результату. Хотя точно так же он был прав, решив, что никто из них не против будет отомстить японцам и спасти славу русского флота. Все же зря Григорович с таким пренебрежением относился к нему, да и Макаров, не любивший Эбергарда, похоже, ошибался. Может, Андрей Августович и впрямь не самый лучший командир корабля, но планировать он умеет намного лучше других и вперед смотрит намного дальше.

– То-то мне здесь море показалось знакомым, – мрачно заметил Бахирев, рассматривая свои не по-аристократически большие, сильные руки. – Но знаете, что не дает мне покоя? Есть в вашем рассказе, Андрей Августович, заметная нестыковка.

– Какая же? – Эбергард выглядел удивленным.

– Куда вас потомки обещали перебросить? К началу войны, плюс-минус три месяца, не более. Так?

Дождавшись кивка, Бахирев встал, подошел к иллюминатору, рывком открыл его, полной грудью вдохнул свежий морской воздух и повернулся к собеседникам. Уловил их недоуменные взгляды и зло рассмеялся:

– Это с конца октября по апрель, а здесь лето. Лето, или вы не видите? Ну, вы удивляете меня, господа адмиралы, совсем море чувствовать перестали.

Да, он был прав, и пристыженные адмиралы ненадолго замолчали. Вероятно, только шоковым состоянием после случившегося и можно было объяснить столь досадную невнимательность. Первым прервал некстати затянувшуюся паузу Эбергард:

– Возможно, где-то они ошиблись…

– Это уж точно, – ядовито усмехнулся Эссен. – И что нам теперь делать?

– Здесь все просто, – опять вмешался Бахирев. – Вначале определимся, куда мы попали. Координаты я берусь определить, а год… Остановим для досмотра первое попавшееся судно. Если идет война – замечательно, нет – извинимся, только и всего. А сейчас извините – мне надо, наконец, узнать, что у нас творится. Честь имею.

С этими словами Бахирев вышел. Эссен посмотрел на собеседника, вздохнул:

– Мне кажется, предложение Михаила Коронатовичав данной ситуации – самое разумное.

– Это точно, – кивнул Эбергард. Налил еще коньяку. – Мне кажется, он очень разозлился.

– Я тоже. Но, Андрей Августович, сейчас это уже не важно. Сейчас надо делать то, ради чего мы здесь оказались, а все остальное… Давайте уж с личным разберемся позже.

Первый корабль они обнаружили только на второй день. Может, это было и к лучшему, во всяком случае, удалось без помех оценить состояние кораблей, и оно оказалось вполне удовлетворительным. Крейсер отделался небольшими вмятинами и сорванной краской, пострадали несколько матросов, несильно – синяки, шишки, ссадины, этого никто даже не считал, хотя запасам йода был нанесен заметный урон. Более серьезную травму получил один из мичманов, который пришел на крейсер буквально за неделю до переноса. Молодого офицера сотрясение застало на трапе, и он, не удержавшись, скатился вниз и сломал руку. Хорошо еще, рентгеновский аппарат в лазарете не пострадал, и доктор смог грамотно соединить кости и наложить гипс. Теперь слегка бледный, но решительный молодой человек ползал у себя, в машинном отделении, не столько помогая, сколько доказывая себе и всем остальным, что может… И это было лучше, чем лежать на койке и мучиться от безделья и неизвестности, тем более никто на корабле не мог сказать, что произошло. Адмиралы вместе с командиром корабля хранили молчание, и кают-компания, да и матросы в кубриках могли об их планах только гадать. В целом же боеспособность крейсер сохранил, и это радовало.

«Херсону» повезло меньше. Правда, корпус транспортного корабля выдержал, и огромная вмятина, зияющая в нескольких местах рваными дырами, выглядела страшно только внешне. На самом деле все пробоины были намного выше уровня ватерлинии, да и латать их закончили уже к утру. А вот команде досталось здесь сильнее. Пятеро погибших, в том числе четверо казаков, из которых Эбергард сформировал десантную партию, больше десятка с серьезными травмами, но в целом функции корабля обеспечения транспорт исполнять был по-прежнему в состоянии, а главное, на его скорости повреждения не сказались.

Обнаруженный корабль, по виду самый обычный транспорт, неспешно следовал на восток, держа не более восьми узлов, и русские корабли настигли его достаточно быстро. Когда их разделяло миль пять, преследуемый попытался оторваться. И без того хорошо заметный черный дым, по которому его в принципе и засекли, стал еще гуще, скорость транспорта ощутимо выросла, однако для идущего уже восемнадцатиузловым ходом крейсера это не имело значения. «Херсон» немного отставал, хотя там и могли поддерживать даже большую скорость, но насиловать машины никто не собирался. Не тот случай, они еще пригодятся. Бахирев, поднеся к глазам бинокль, удовлетворенно хмыкнул:

– Японец… Флаг виден, хотя и не слишком отчетливо.

Будто в доказательство его слов, на корме транспорта блеснула вспышка, и спустя несколько секунд, с огромным недолетом, встал невысокий фонтан воды. Судя по всплеску, калибр орудия дюйма три, не больше. Поставлено, не иначе, для самоуспокоения. Адмиралы переглянулись. Ну вот, как минимум, одно ясно. Потомки не так уж сильно промахнулись, война еще идет, не зря же транспорт открыл огонь. Кстати, интересно даже, как его капитан определил, что за ним идут русские, ведь такого силуэта, как у «Рюрика», здесь не имеет ни один корабль. Словно отвечая на их невысказанный вопрос, ветер развернул развевающееся за кормой огромное полотнище флага. Ну, вот и ответ, такое увидеть можно и с такого расстояния, впрочем, это было уже не важно.

Засвистели боцманские дудки, и огромный корабль начал забирать чуть вправо. Технически он уже сейчас мог начинать безнаказанно расстреливать японца, для его орудий расстояние было совсем невелико, но им требовалась информация. И потом, что могли им сделать установленные на транспорте пукалки? Особенно учитывая, что к ним ставят артиллеристов, признанных недостаточно квалифицированными даже для службы на миноносцах? Ровным счетом ничего, и потому «Рюрик» стремительно сокращал дистанцию. Капитан транспорта, видя, что уйти ему не удастся в любом случае, тоже чуть изменил курс и ввел в бой второе, носовое орудие, хотя непонятно было, чего он собирается этим добиться. Разве что продемонстрировать готовность умереть, но не сдаться северным варварам. Похвальная, хотя и бесполезная при сложившихся раскладах храбрость.

– Михаил Коронатович, – не оборачиваясь, сказал Эссен, – покажите черноморцам, как надо стрелять. Зря мы наших артиллеристов учим, что ли?

Бахирев хохотнул и скомандовал. Через несколько секунд тоненький и несерьезный хоботок стодвадцатимиллиметрового орудия, неотрывно следящий за целью, изверг короткий сноп огня, и точно по курсу транспорта, название которого никто даже не удосужился прочитать, в полукабельтове примерно, встал высокий фонтан воды. Намек на то, что стоит сбросить ход, более чем прозрачный, однако японцы, очевидно, предпочли его не понять. Снова тявкнули их пушечки, и вновь снаряды улетели в белый свет как в копеечку. Все же то, что для намного более мощных и современных орудий «Рюрика» являлось дистанцией стрельбы практически прямой наводкой, древним трехдюймовкам все же многовато. Да и опять же, транспорт водоизмещением максимум в пару тысяч тонн, раскачивавшийся даже на невысокой волне, и броненосный крейсер – совершенно несоизмеримые по возможностям артиллерийские платформы. К тому же артиллеристы «Рюрика» были, пожалуй, лучшими на Балтийском флоте. Положение обязывало – как-никак флагман, а учитывая, что Эссен, памятуя уроки проигранной войны, всех артиллеристов гонял нещадно, то класс тех, кто сейчас наводил орудия, был высочайшим. Тем не менее раз японцы хотели продемонстрировать свой знаменитый фатализм, то никто не собирался им мешать. Не все ли равно, кого допрашивать, пленных, вытащенных с захваченного корабля, или таких же, но более мокрых японцев, выловленных из волн.

Орудие громыхнуло вторично, и снаряд буквально вырвал у японского корабля трубу. В прошлую войну для того, чтобы ее свалить, не всегда хватало даже попадания куда более тяжелого шестидюймового снаряда, но сейчас начинка фугаса была совсем иной. Рвануло так, что трубу, высокую и довольно тонкую, перебило у основания, приподняло и отбросило в море, где она встала стоймя и через несколько секунд благополучно утонула. Кроме этого, взрыв разнес все, что было вокруг, смел типичными для русских снарядов крупными осколками оказавшихся в неудачное время и в неудачном месте японцев и вызвал небольшой пожар, который, впрочем, так и не успел разгореться. Дым, ранее устремлявшийся к небесам, теперь жирной черной кляксой хлынул на палубу, из-за резко упавшей тяги ход транспорта стал стремительно, буквально на глазах падать.

– Ну, как мы их? – На лице Бахирева играла довольная улыбка.

– Отлично, не зря своих наводчиков гоняете, – не менее довольно усмехнулся Эссен. Словно подтверждая его слова, третий снаряд в клочья разнес мостик японца. – Ну как, может, все же сдадутся теперь? Если нет – топите их к чертям.

– Я бы предложил вам пройти в боевую рубку, – задумчиво сказал Бахирев. – А то вляпает еще сдуру…

– Разве что сдуру, – отмахнулся Эбергард и как будто сглазил.

Рвануло так, словно из преисподней выскочил маленький дьявол и, прежде чем убраться к месту постоянного жительства, успел покуролесить. Именно такое сравнение пришло Эссену в голову чуть позже, когда он осматривал результат этого единственного за весь бой попадания, вдыхая уже подзабытый едкий запах сгоревшей шимозы. И, несмотря на малый калибр, ущерб этот снаряд нанес серьезный.

Такова уж была удача неизвестного японского наводчика, что именно его снаряд, пойдя по навесной траектории, ударил в броневую палубу крейсера почти у самого мостика. Не пробил, естественно, только спалил в устрашающем жаре краску вокруг, однако поднял в воздух смертоносный веер раскаленных осколков. Сразу четверо матросов были ранены, однако сравнительно легкие раны от мелких осколков японского снаряда – полбеды. Главное же, один из них, особо удачливый, ухитрился найти цель среди тех, кто находился на мостике «Рюрика».

Наполовину оглушенные взрывом, Эссен и Бахирев даже не услышали, как всхлипнул, оседая, адмирал Эбергард, и лишь крик сигнальщика, бросившегося к падающему, заставил их обернуться. Несколько секунд спустя они уже склонились над ним, но это уже ничего не могло изменить – крохотный, совсем не страшный на вид осколок ударил в горло, вскрыв его, словно бритвой. Глаза старый адмирал открыть еще успел, попытался что-то сказать, а вот закрыть их сил уже не хватило. Вот так, глядя в пронзительно-синее небо, и умер командующий Черноморским флотом, герой проигранной войны, незаслуженно оболганный и забытый потомками адмирал Андрей Августович Эбергард. И, в отличие от многих, ему нечего было стыдиться. Он сделал все, что мог, кто может – пусть сделает больше.

Какие мысли были в тот момент в головах адмирала Эссена и капитана первого ранга Бахирева, наверное, не поняли даже они сами, однако, когда командир «Рюрика» отдавал приказ, Эссен даже не попытался остановить его. Носовая десятидюймовая башня самого мощного в этих водах крейсера мягко развернулась, и оба орудия извергли потоки желтого, почти невидимого в ярком солнечном свете пламени.

Для главного калибра «Рюрика» это были выстрелы в упор. Первый снаряд ударил в надстройку транспорта и лопнул огненным шаром, превратив все, что находилось на палубе корабля, в груду перемешанного с человеческим мясом и костями металлолома. Однако все это было уже не важно, потому что второй снаряд попал в борт, точно напротив машинного отделения. Проникающая способность фугаса невелика, но сейчас перед ним была не прочнейшая стальная броня, а всего лишь тонкий лист металла, который он прошил как бумагу. И разорвался внутри, среди раскаленных котлов.

С мостика «Рюрика» это выглядело так, словно там, где только что находился транспорт, родился вдруг небольшой вулкан. Взорвавшиеся котлы разнесли половину корпуса корабля, превратив его в стремительно проваливающиеся в пучину железные ошметки. Облако пара, пронизанное изнутри огненными всполохами, поднялось на десятки саженей, и только чудом можно объяснить, что посланные с русских кораблей шлюпки смогли подобрать в месте, где разверзся ад, двоих японцев, раненых, контуженных и страшно обожженных, но живых…

– …И сейчас Господь дал нам возможность отомстить подлому врагу. Мы выйдем против японцев, как бы сильны они ни были, и победим!..

Слетают с голов матросские бескозырки. Опускается в море тело адмирала Эбергарда. Японцев вышвырнули еще раньше, прожили они совсем недолго, да и не старались врачи особо. Главное, они смогли ответить на вопросы. Естественно, никто их не добивал, но и не переживал особо, когда глаза пленных окончательно закрылись. За борт, и без каких-либо церемоний. Только булькнули, скрываясь в кильватерной струе крейсера. Враг есть враг, и на русских кораблях, команды которых в большой степени были укомплектованы ветеранами той войны, это хорошо понимали. И, надо сказать, информацию о том, куда они попали, естественно, без упоминания, по чьей милости, нижние чины встретили спокойно. Наверное, события последних дней морально подготовили их к чему угодно, да и в любом случае они были элитой Балтийского флота. Плюс они верили… Да что там верили – знали: их корабль лучший и японцев способен просто давить. Слегка шапкозакидательское настроение, но это нормально для русских, а в такой ситуации, как сейчас, энтузиазм лучше уныния.

В кают-компании «Рюрика», в которую, по этому случаю, пригласили и офицеров вновь пришвартовавшегося к борту крейсера «Херсона», известие о том, что они провалились в прошлое, было встречено с еще большим энтузиазмом. Тем более не так далеко назад и провалились, родные живы, и если, даст Бог, они переживут намечающуюся бойню, то вернуться смогут. Естественно, были и нехорошие моменты, у кого-то там, в будущем, остались еще не родившиеся здесь дети, у самых молодых – невесты, друзья… Но как раз молодые об этом думали не так много, предвкушение скорой битвы отметало остальные мысли. И лишь Эссен и Бахирев да, может быть, еще несколько офицеров постарше сейчас понимали: лезть в бой надо срочно, иначе эмоции перегорят, и эйфория сменится унынием.

Сейчас эти двое, вновь, как и в прошлую войну, привыкая к роли пусть и небольших, но вершителей судеб, голова к голове склонились над картой. Эссен молчал, менее сдержанный Бахирев шепотом матерился под нос. Опытнейший штурман, когда-то обошедший эти моря вдоль и поперек, он понимал ситуацию, пожалуй, даже лучше Эссена, и она его совсем не радовала. Наконец, тяжело вздохнув, он выпрямился и подвел итог:

– И что, спрашивается, этому проклятому японцу стоило оказаться на нашем пути днем ранее. Тогда бы мы смогли куда больше.

– Вы считаете, Михаил Коронатович? – невозмутимо поинтересовался, опускаясь в свое любимое кресло и неспешно раскуривая толстую гаванскую сигару, Эссен.

– Ну, разумеется. Сегодня первое августа. Попади мы сюда неделей ранее, могли бы успеть хоть на помощь артурцам, хоть к Владивостокскому отряду. Начни мы движение вчера – успели бы хотя бы в Корейский пролив. Сейчас мы опоздали всюду.

Эссен задумался, кивая в такт мыслям, а потом встал, опять склонился над картой…

– Да, опоздали. Но не совсем. Кое-что еще можно сделать.

– Не успеваем, никак, – поморщился Бахирев.

– К самому бою, разумеется, не успеваем. Но так ли нам надо оказаться в этом бою?

– В смысле? – Михаил Коронатович резко повернулся. – Это вы о чем?

– О том самом. Вот представьте себе, что было бы, окажись мы, к примеру, там, где пытались прорваться из Артура? Кстати, вы себя с нами тогдашними уже не ассоциируете, заметили? Да и я, честно говоря, тоже, но это уже не важно. Главное в том, что максимум, что бы мы сделали, – это приняли на себя часть снарядов, предназначенных другим, только и всего. Может быть, с нашей помощью удалось бы кого-то потопить, но общего расклада сил это никак бы не изменило. Не те у флота командиры тогда были… есть, а нас бы как равных вряд ли приняли. Далее. Успеваем мы на помощь отряду Иессена. И что дальше? Обнаружив в составе нашей эскадры броненосец – а именно за него, скорее всего, приняли бы наш «Рюрик», – Камимура бы просто отошел. Преследовать его не получилось бы, тот, старый «Рюрик», который сегодня потопят, слишком тихоходен, бросать его одного нельзя, а гнаться за японцами в одиночку… Вчетвером они могут и победить. Скорее всего же мы получим обмен ударами и взаимные серьезные повреждения, которые нам, в отличие от японцев, быстро не устранить. По сути, наш корабль можно было бы считать вычеркнутым из активных действий. И зачем тогда, спрашивается, мы здесь?

– Но, даже сохранив первый «Рюрик» и избежав повреждений «России» и «Громобоя», можно было бы продолжить крейсерские операции.

– Крейсерами войны не выиграть, кажется, мы в этом уже убедились, – досадливо поморщился Эссен. – Можно нанести противнику серьезные потери, но и только. Победу делают тяжелые корабли, способные контролировать океан. Нет, если бы у нас было время, я согласился бы с вами, Михаил Коронатович, негоже оставлять своих без помощи. Но сейчас все это – пустые умствования. И потому нам стоит использовать преимущества, которые дает нам именно тот факт, что мы опоздали к этому бою.

– Преимущества?

– Да, господин капитан первого ранга, преимущества, и немалые. А если вы их не видите, то до орлов на погонах вы еще не доросли. Не в обиду сказано, но ситуацию надо видеть целиком, не ограничивая поле зрения несколькими кораблями.

– И что же вы предлагаете? – Было заметно, что Бахирев серьезно уязвлен.

– Атаковать, Михаил Коронатович, атаковать. Вы подумайте сами. – Эссен заложил руки за спину, прошелся по салону и менторским голосом продолжил: – Японцы, конечно, в том сражении победят, но вот вопрос, сохранят ли они свою боеспособность? Достоверной информации по поводу того, какие повреждения они тогда получили, мы не имеем – они ее после войны предпочли не распространять, но это говорит всего лишь о том, что досталось им всерьез. А вот курс их нам, наоборот, известен. А теперь представьте себе: японская эскадра, крейсера всерьез избиты, боекомплект практически расстрелян, скорость упала. Возможно… нет, даже наверняка выведена из строя часть орудий. В экипажах потери, а те, кто остался в живых, измотаны. Вы понимаете, к чему я клоню?

– В такой ситуации «Рюрик» способен справиться с ними всеми, – задумчиво кивнул Бахирев.

– Именно, Михаил Коронатович, именно. И даже если нам при этом достанется, все равно японцы лишатся разом половины своих броненосных крейсеров. Фактически, быстроходное крыло их эскадры перестанет существовать, и при Цусиме Рожественский будет иметь куда больше шансов, чем в нашей истории.

– Ему бы еще нормальные снаряды, – пробормотал Бахирев.

– Пока что японцы об этой проблеме не знают, – хищно усмехнулся Эссен. – И сейчас они его боятся, так пускай боятся еще сильнее.

– А что делать с пленными?

– Высадим куда-нибудь. В конце концов, захватим транспорт, запихнем их туда и отправим во Владивосток.

– Я о наших пленных, которые сейчас находятся на японских кораблях и которые попадут под удар наших снарядов.

– Это война, Михаил Коронатович, – вздохнул Эссен. – Все, что мы сможем для них сделать, – это подобрать потом из воды. Я возьму на себя этот грех. Прокладывайте курс.

Борт крейсера «Идзумо». 2 (15) августа. Утро

Адмирал Хиконодзё Камимура поднялся на мостик своего флагмана, чувствуя легкое раздражение, которое он, впрочем, успешно скрывал. На бесстрастном лице самурая не дрогнул ни один мускул, хотя больше всего на свете ему сейчас хотелось спать – все же вчерашний день вымотал его до предела. Прошли те времена, когда он молоденьким лейтенантом лихо взлетал по трапу, и, хотя на смену юношеским порывам пришла мудрость, адмирал частенько сожалел о том, что свойственная молодости легкость движений безвозвратно ушла в прошлое, и, честно говоря, иногда хотел бы вернуть прошлое. Тем не менее долг есть долг, и личные желания стоит отложить на потом, до того момента, когда будет достигнута победа и придет время насладиться ее плодами. В последнем адмирал Камимура, правда, совсем не был уверен. Во-первых, если все русские будут сражаться так, как команда потопленного вчера крейсера, то шанс погибнуть в этой войне для любого, от матроса до адмирала, возрастает многократно, а во-вторых, что они будут иметь после войны? Не дело военного думать о высоких материях. Его задача воевать и побеждать, а для того, чтобы думать об экономике, есть совсем другие люди. Однако Камимура, один из лучших военных теоретиков Страны восходящего солнца, хорошо понимал, что Япония ведет эту кампанию в долг. Вне зависимости от того, победят они или проиграют, долги придется отдавать. Соответственно, даже при наилучшем исходе львиная доля плодов их победы утечет в карманы заокеанских банкиров, что же произойдет в случае поражения… Об этом лучше даже не думать, по сути, дело может кончиться тем, что их страна может попросту перестать существовать. И единственной, пожалуй, возможностью сохраниться как нация и получить шанс на дальнейшее развитие оставалась победа. Именно поэтому японские адмиралы проявляли осторожность и в то же время, приняв решение, не останавливались – это было и сообразно моменту, и соответствовало психологии их народа.

Причина, по которой его разбудили, должна была быть очень веской, однако стоило адмиралу подняться на мостик, как все встало на свои места. Примерно в семидесяти кабельтовых от них неспешно двигался большой, явно военный корабль. Камимура поднес к глазам бинокль – нет, это не был корабль японского флота, но, пожалуй, больше он ничего сейчас не мог сказать. Восходящее солнце било прямо в глаза, ослепляя, и силуэт чужого корабля казался смазанным, расплывчатым. Русские? Нет, вроде не похож. Может, британцы или американцы – у одних кораблей столько, что не упомнишь, а у вторых много верфей, на которых они, случись нужда, строят быстро и постоянно экспериментируют, так что уследить за всем просто нет возможности. А может, и еще кто… Проклятое солнце!

Камимура еще успел подумать о том, что его корабли сейчас как на ладони и представляют для чужака отличную мишень, в то время как их наводчики, случись бой, окажутся ослеплены, как чужой корабль разом, не оставляя возможностей для разночтения, обозначил свою национальную принадлежность. Вспышки Камимура на фоне солнца не разглядел, но высокий фонтан воды от упавшего с небольшим недолетом снаряда не заметить было трудно. И с большим запозданием до них докатился звук выстрела.

С противоположной стороны другой адмирал, поморщившись, оторвался от бинокля и заметил:

– Недолет, кабельтовых пять, если не больше, хотя целик взят верно. Что-то твои орлы, Михаил Коронатович, не хотят японца бить.

– Они такие же мои, как и твои, Николай Оттович, – не оборачиваясь, ответил Бахирев. – Ничего, сейчас пристреляемся. Но все равно придется идти на сближение, иначе просто расстреляем без толку снаряды. Потопить даже одну такую дуру непросто, а уж четыре…

– Шесть. Там еще «Нанива» и «Такачихо» на подхвате. Ладно, посмотрим…

Словно бы подтверждая его слова, вновь рявкнула восьмидюймовка. Чтобы не расходовать зря драгоценные снаряды главного калибра и не раскрывать перед противником все карты, Бахирев пристреливался из носовой башни правого борта, медленно, но верно нащупывая дистанцию. Его козырями в этом бою, помимо большего калибра, должно было стать то, что его орудия новые и более длинноствольные, а значит, и более точные и дальнобойные по сравнению с имеющимися в распоряжении японцев. Плюс более совершенная система управления огнем, творчески переосмысленная и доведенная до ума с учетом накопленного после войны опыта. У японцев этого не могло быть в принципе. Они, правда, уже очухались и достаточно энергично отвечали, однако дистанция была великовата, и точности огня не способствовала. К тому же, ведя огонь по одному кораблю, артиллеристы противника явно сбивали друг другу прицел, путая всплески от выстрелов соседних кораблей. Надо сказать, артиллеристы третьего боевого отряда были хороши, но все же заметно уступали в классе своим коллегам из первого отряда, позиция же русского корабля была такова, что работать могли лишь носовые орудия японцев. Рюриковцы же были лучшими из лучших, и взяли «Идзумо» в вилку уже с четвертого выстрела и окончательно пристрелялись с шестого. Сразу после этого русский крейсер принял чуть вправо, прикрываясь корпусом японского флагмана от его мателотов, и, не теряя времени, открыл огонь всем бортом.

В этот момент адмирал Камимура едва удержался от того, чтобы не разбить о подвернувшуюся железяку бинокль, подобно многим своим русским коллегам. В первые минуты боя он решил, что судьба вынесла ему навстречу чудом прорвавшийся из Порт-Артура русский броненосец. Конечно, в тот момент, когда его отряд выходил в море, ему сообщили лишь про несколько крейсеров, сумевших вырваться из ловушки, в которую превратилась главная база русских в этих водах, но в подобных делах никогда и ни в чем нельзя быть уверенным до конца. К тому же взрывы русских фугасов, снаряженных тринитротолуолом, давали при взрыве всплески намного сильнее, чем начиненные пироксилином, с которыми ему приходилось сталкиваться ранее. В ситуации, когда один броненосец противостоит четырем броненосным крейсерам, ставить, на взгляд японского адмирала, стоило именно на крейсера. Конечно, боекомплект его кораблей расстрелян минимум на три четверти, но и у русских, вышедших из куда более ожесточенного боя, ситуация такая же, если не хуже, и тактическое преимущество из-за позиции, которую они заняли в начале боя, не компенсировало численное преимущество японцев. И при этом неизвестно, у кого какие повреждения – о бое с русскими крейсерами на броненосце знать не могли. Словом, оптимальным для русского корабля было вообще не связываться с ними и тихонько отступить, тем более что своих визави они явно обнаружили первыми. Однако если русские полезли на рожон – что же, тем хуже для них.

Первым неприятным сюрпризом стало то, что русские не только не уступали его кораблям в скорости, но и, пожалуй, превосходили. Хотя крейсеры адмирала Камимуры и не могли сейчас дать более пятнадцати узлов из-за полученных в бою повреждений, но для уже вечность не проходившего нормального ремонта, а сейчас наверняка поврежденного броненосца, парадный ход которого и в лучшие времена не превышал восемнадцати, этого должно было хватить. Тем не менее, когда японские крейсера, идущие на десяти узлах, только начали увеличивать ход, русские уже пристрелялись, и сделали это, опять же, быстрее японцев.

А потом они легко и, похоже, без усилий (во всяком случае, даже слабый дым из труб их корабля не стал гуще) добавили ход, делая японской колонне классический «кроссинг Т». Трубы… Камимура впился в них глазами. ЧЕТЫРЕ! У этого корабля было четыре трубы! Ни одного русского корабля с четырьмя трубами в этих водах быть просто не могло. И в этот момент русские показали, на что они способны.

По борту русского корабля пробежала цепочка вспышек. На сей раз Камимура видел их совершенно отчетливо, и было их восемь. А потом вокруг его флагмана вырос лес разрывов, буквально скрывший его среди водяных столбов.

В этом залпе не было ни одного попадания, но от этого японцам не стало легче. Близкие разрывы контузили и без того расшатанную в прошлом бою обшивку «Идзумо», осколки – а русские били фугасами – словно коса смерти прошлись по палубе. Вода залила дальномеры, и их линзы вместо противника теперь показывали модные абстрактные картины. А главное, несмотря на то что в творящемся вокруг хаосе оказалось невероятно сложно что-либо понять, Камимура совершенно четко рассмотрел: всплески от русских снарядов были разной высоты. А потом, не успели еще люди прийти в себя после этой вакханалии, русские дали второй залп, на сей раз из четырех орудий, и по палубе «Идзумо» как будто врезало огромной раскаленной кувалдой.

– А ведь попали, Николай Оттович! Честное слово, попали! – Непосредственный Бахирев радовался первому успеху как ребенок. Эссен невозмутимо кивнул – он тоже был доволен, однако не любил показывать свои эмоции. Тем более все шло как надо, и команда «Рюрика» демонстрировала, что учили ее не зря. Каждая капля соленого пота, вызывавшая недовольное ворчанье матросов в мирное время, сейчас сохраняла им такую же соленую кровь. Огромный корабль жил, казалось, собственной жизнью и нес далекому врагу неотвратимую, жестокую смерть.

Пока что немудреный и потому надежный план фон Эссена срабатывал. Правда, японцы обнаружили «Рюрик» чуть раньше, чем планировалось, и выдали себя, немного довернув в его сторону. А может, это было простое уточнение курса, Эссен не собирался гадать и отдал приказ начать пристрелку. Ну а дальше все зависело от искусства артиллеристов и их умения стрелять на дальние дистанции.

Пристрелялись достаточно быстро, хотя могли бы, конечно, и лучше. Но и без того жаловаться грешно, и «Рюрик» вел сейчас огонь, выходя одновременно в голову колонны противника. Через несколько минут «Идзумо» закроет их своим корпусом от идущих следом крейсеров. Правда, он при этом окажется на очень неудобном угле для носовой башни, но и без нее против двух восьмидюймовых орудий «Идзумо» будут четыре восьми– и два десятидюймовых орудия. Подавляющий перевес, особенно учитывая, что все перелеты будут иметь шанс поразить идущие в кильватер японскому флагману крейсера.

Однако Камимура не был идиотом и отреагировал оперативно. Эскадра чуть довернула вправо, парируя маневр «Рюрика». Это было предсказуемо, и преимущество в скорости не могло помочь идущему по большему радиусу кораблю завершить маневр. Эссен пожал плечами – не больно-то и хотелось. Нынешняя позиция его тоже устраивала, тем более что условия стрельбы и, соответственно, процент попаданий были едва ли не полигонными, а запас снарядов пока имелся.

Вражеские снаряды пока что падали с большим разбросом, и ни одного попадания в «Рюрик» японцы не достигли – для них дистанция оставалась слишком большой. Куда большую проблему представляла сейчас артиллерия самого «Рюрика». Много тяжелых орудий – это, конечно, хорошо, но два калибра, предназначенные для одних и тех же целей и имеющие разные характеристики, – это уже перебор. Артиллерийскому офицеру, одновременно управляющему работой орудий, различающихся не только баллистикой, но и скорострельностью, проще сломать мозги, чем добиться результата. Частично вопрос решили увеличением количества офицеров и распределением обязанностей, но все равно успех в большей степени зависел от мастерства наводчиков. И, надо сказать, они не подвели.

Адмирал Камимура, запертый в тесноте боевой рубки, мог лишь скрипеть зубами. Русский корабль казался неуязвимым, хотя причины были ясны – большая дистанция, слепящее солнце и дальномеры, которые после вчерашнего боя нуждались в поверке. Однако русским дистанция, похоже, не мешала, и с определением дистанции они тоже проблем не имели. В первые же минуты боя «Идзумо» получил три снаряда, причем один из них заметно отличался от других по мощности, и сейчас практически каждым залпом русские добивались хотя бы одного попадания. И хотя русские снаряды падали по достаточно крутой траектории, в результате чего пока что ни одной подводной пробоины крейсер не получил, количество постепенно переходило в качество, и японский флагман медленно, но верно превращался в руины.

Первым же попаданием была разворочена палуба в носовой части. Японцам повезло, что это был фугасный, а не бронебойный снаряд, не достигший погребов крейсера и не проткнувший его насквозь, сделав пробоину в днище. Однако вздыбленные, торчащие почти на метр куски металла непосредственно перед башней настроения тоже не добавляли. Вдобавок «Идзумо» моментально лишился якорей, отправившихся вместе с обрывками цепей на встречу с дном Тихого океана. Для боеспособности корабля некритично, однако все равно неприятно. Второй снаряд разорвался среди надстроек, раскидав некстати оказавшихся поблизости матросов. Затем более тяжелый снаряд просто вырвал кусок борта вместе с казематом шестидюймового орудия. А дальше попадания пошли одно за другим, и их даже перестали считать.

Взрыв в наполовину опустевшей угольной яме. По счастью, снаряд бронебойный, с относительно небольшим зарядом взрывчатки, и котлы не пострадали, но заполненная ядовитым дымом кочегарка и трупы матросов – совсем не то, чему стоит радоваться. Внешне, правда, выглядело эффектно – облако образовавшейся в результате взрыва мелкодисперсной угольной пыли заволокло весь борт, но почти сразу опало под водяными брызгами. Попадание в кормовую башню. Скользящее, без пробития брони, снаряд хлопнул над морем, бессильно осыпав его осколками. В самой башне контуженные от сотрясения артиллеристы, вдребезги разбитые лампочки, засеявшие пол мелкой стеклянной пылью. Удар! Еще один бронебойный снаряд, который должен был уйти с большим перелетом, зацепил мачту. Препятствие оказалось слишком легким, и взрыватель не сработал, но мачта, срезанная точно посередине, улетела за борт, а минуту спустя вслед за ней отправилась дымовая труба. Бешено взвыли вентиляторы, затягивая по искореженным воздуховодам дым от котлов, перемешанный с дымом пожаров. Скорость начала падать. С каждой минутой «Идзумо» терял боеспособность и даже удивительно, как он еще не потерял управление.

Японцы, в распоряжении которых имелось шестнадцать восьмидюймовых орудий, пристрелялись намного медленнее, с трудом, и первого попадания достигли лишь на двенадцатой минуте боя. Кому принадлежало авторство снаряда, разорвавшегося совсем рядом с кормовой восьмидюймовой башней, сказать сложно – по «Рюрику» в тот момент вели огонь все четыре броненосных крейсера. Правда, «Идзумо» в расчет можно было не принимать – его огонь заметно ослаб и точностью не отличался. Пожалуй, впервые с начала войны флагман третьего отряда оказался в ситуации избиваемого корабля, который должен вести бой не только под обстрелом, но и объятый пламенем, да еще в условиях, когда аварийные команды выкашиваются осколками прежде, чем успевают приступить к работе. К тому же сейчас не японцы, а их противники выбирали удобную для себя дистанцию боя, а к такому раскладу моряки, которых вел в бой Камимура, не были привычны совершенно. Ни во время этой войны, ни в прошлую, когда они сумели победить Китай, такого не бывало, перевес в скорости всегда был на стороне японцев. Ну, максимум эскадренные скорости могли оказаться приблизительно равными. Все это были пробелы в образовании японцев, и учиться, на ходу исправляя ошибки, им пришлось в бою, причем с сильнейшим противником.

Тем не менее и без флагмана желающих влепить в «Рюрика» фугас хватало, а идущие в кильватере «Идзумо» крейсера не обстреливались, так что смогли и разобраться, наконец, в результатах собственной пристрелки, и кое-как согласовать огонь. Впрочем, Бахирев сбил им пристрелку, резко изменив курс своего корабля. По сравнению с эскадрой, вынужденной маневрировать согласованно, одиночный корабль куда мобильнее, и управлять им проще. Поворот в сторону неприятеля, абсолютно неожиданный для японцев, а потом возвращение на прежний курс. Два залпа пропадают впустую, но японцам пришлось начинать все с нуля. А тот снаряд… Ну, характерная для фугаса вмятина на броне, вдребезги разбитый осколками прожектор, двое убитых, с десяток раненых – суровая статистика войны. Небольшой пожар был потушен практически сразу, и в боевой мощи крейсер не потерял. Словом, неприятно – но не страшно.

Можно сказать, это попадание для русских имело даже положительный эффект. Звучит странно, но это было именно так. Сотрясение корпуса и грохот взрыва сняли эйфорию, принеся на ее место понимание, что стреляешь не только ты – стреляют и в тебя. Для молодых, не успевших еще повоевать офицеров, которых на «Рюрике» хватало, подобное было в самый раз. Во всяком случае, кое-кто из них перестал бравировать храбростью и убрался под защиту брони. Последовали их примеру и Эссен с Бахиревым – ощущение собственной неуязвимости, до того заполнявшее их мозги, разом испарилось, оставив трезвое понимание, что если с ними сейчас что-нибудь случится, то шанс выиграть эту войну они упустят навсегда, и все жертвы, все, что они уже понесли, окажутся напрасными. С лязгом захлопнулась толстая дверь боевой рубки, отрезая их от вражеских снарядов, и сделано это было, как оказалось, очень вовремя. Через несколько минут в «Рюрик» один за другим, с интервалом в несколько секунд, угодило сразу три снаряда, и первый же разорвался точно на мостике.

Следующие несколько минут Эссен и Бахирев могли общаться только криком – уши заложило от удара. Тем не менее руководство боем не было утеряно, и повреждения «Рюрика» носили, скорее, косметический характер. Броня тяжелого крейсера оказалась не по зубам японским фугасам, пожары тушились, орудия продолжали действовать, всаживая снаряд за снарядом в обреченный уже «Идзумо». Тот уже лишился всех труб, кормовая башня не пережила второго попадания, и погреба не взорвались лишь чудом. Тем, кто внутри, правда, от этого было не легче. Десятидюймовый снаряд как иглой проткнул крышу башни и взорвался внутри, превратив всех, кто там находился, в тонко размазанный по искореженной броне фарш. Скорость корабля упала до несерьезных шести узлов, всю кормовую часть затянуло густым дымом, и лишь носовая башня продолжала вести огонь, редкий и неприцельный. Управление эскадрой было практически утеряно, и Камимура в боевой рубке мог лишь сыпать проклятиями. Сейчас он уже не пытался сдерживаться – вчерашняя победа на глазах превращалась в жестокое поражение, и, похоже, его крейсеру предстояло стать первой жертвой этого боя.

Командир идущего вторым крейсера «Адзума» капитан первого ранга Фудзии проявил разумную инициативу и попытался прикрыть флагман слишком поздно. В принципе ничего удивительного в этом не было – всю эту войну, да и практически всю предыдущую японцы воевали в условиях, выгодных для себя, когда дисциплина и четкое выполнение приказов командования стоит выше личной инициативы командиров кораблей. Это в общем-то было их преимуществом по сравнению с русскими, у которых любой командир броненосца считал себя не глупее адмирала. Может, и так, вот только всю картину происходящего видит именно командующий, а не ограниченный собственным мостиком командир отдельно взятого корабля. Однако сейчас избыточная дисциплинированность японцев играла против них вообще и против Фудзии в частности. В тот момент, когда он принял левее и вклинился между флагманским крейсером и наглым русским, в погребах крейсеров, изрядно опустошенных вчерашним боем, практически не осталось снарядов, и продолжение боя стало безумием. Но еще большим безумием с точки зрения японцев было оставить своего адмирала на растерзание, а что так и произойдет, если они попытаются отойти, не приходилось сомневаться. Русским тоже досталось, с японских крейсеров были хорошо видны пожары, но они легко держали ход, точно стреляли и намеревались повторить маневр, не удавшийся им в начале сражения. Плавный поворот с выходом в голову японской колонны и мощный продольный огонь – чем это кончится, было понятно всем.

Маневр японцев на «Рюрике» восприняли спокойно, всего лишь перенеся огонь на новую цель. И вот тут в полной мере проявился талант французских корабелов строить неудачные корабли. «Адзума» была слишком слабо забронирована, и русские снаряды, к тому же выпущенные с сократившейся до пятидесяти кабельтовых дистанции, просто рвали ее борт. Процент попаданий тоже увеличился, и вскоре японский корабль уже напоминал гигантский плавучий костер, в котором с треском рвались снаряды шестидюймовых орудий и противоминной артиллерии, заранее поданные к орудиям. Дистанция боя для этих орудий была великовата, хотя шестидюймовки и пытались без особого успеха добросить снаряды до русского корабля. Однако, к всеобщему удивлению, русские внезапно перенесли огонь на «Токиву», хотя добить «Адзуму» казалось наиболее простым.

А адмирал Камимура мог теперь лишь до боли сжимать кулаки. Для него замысел русских был ясен, и от бессилия хотелось выть. Русские, пользуясь неожиданной эффективностью своих орудий, стремились не выбить из линии и даже не потопить один из его кораблей. Нет, им надо было обездвижить их, чтобы потом спокойно добить. Всех! Без хода и боезапаса. Не имеющих возможности уклониться от боя. Всех до единого, но командиры его крейсеров, очевидно, не понимали этого, а упорно лезли на рожон. «Идзумо» содрогнулся – какой-то из русских снарядов, направленных то ли в пылающую «Адзуму», то ли в «Ивате», перелетом угодил ему в борт. Камимура не обратил на это внимания. Одним больше, одним меньше – какая теперь разница? Мозг японского адмирала лихорадочно искал выход из ситуации и не находил его. Вернее, находил, но это был всего лишь последний выход самурая, с циновкой и вспарыванием живота. А главное, даже отдать приказ отряду рассыпаться и спасаться по способности он уже не мог – мачты снесены, в радиорубку угодил снаряд, разметав всех, кто в ней находился, на атомы. Даже семафором не передать – в дыму ничего не видно. И с неожиданной тоской Камимура понял, что видит последние часы, а может, и минуты своего отряда, а вместе с ним, возможно, и начало заката Японии.

Спустя неполный час адмирал Эссен посмотрел на Бахирева и довольно кивнул:

– А пожалуй что, Михаил Коронатович, мы победили.

Бахирев кивнул. Действительно, чем, как не победой, это можно назвать? «Идзумо» еле плетется, и, хотя на японском флагмане справились с пожарами, его бедственного положения это не меняет. Орудия молчат, позади густой шлейф дыма, хотя, надо сказать, тонуть он пока не собирается. «Адзума», напротив, горит жирным, коптящим пламенем, вздымающимся почти до кончиков мачт, и что творится в этом аду, страшно даже представить. Огонь тоже не ведет, возможно, там уже некому даже стрелять. Непонятно, что с машинами, корабль лежит в дрейфе и отстал от эскадры. По сути, это выгоревшая изнутри броневая коробка, непонятно как еще держащаяся на плаву.

«Ивате» поврежден меньше, и, похоже, частично сохранил ход, во всяком случае, опять встал в кильватер флагману. Пожары есть, но не очень серьезные, однако артиллерия молчит. Крейсер имеет сильный крен на нос и левый борт, из-за этого стволы орудий невозможно поднять на нужный угол, они просто не добросят снаряды до «Рюрика». Впрочем, у них и в нормальном состоянии это не очень-то получалось.

На самом деле повреждения этого корабля были даже серьезнее, чем полагали на «Рюрике». Бронебойный десятидюймовый снаряд ударил в палубу крейсера под достаточно острым углом. Еще бы один-два градуса, и он бы просто скользнул по броне, будь это снаряд вроде тех, что использовала Порт-Артурская эскадра, – тоже, но сейчас процесс шел чуть иначе. В отличие от того, что стояло на вооружении девять лет назад, новые снаряды отличались не только лучшей начинкой и другими взрывателями. Помимо этих, безусловно важных, свойств, у снарядов было одно маленькое, но важное усовершенствование – разработанные еще покойным адмиралом Макаровым колпачки из мягкого металла, при ударе о броню вражеского корабля буквально прилипающие к ней и не дающие снаряду отскочить. Эта маленькая, по сравнению с размерами снарядов, нашлепка, резко повышающая их бронепробиваемость, не поспела к той войне. А жаль, ведь с ней, к примеру, даже относительно легкие снаряды «Варяга» в бою при Чемульпо оказались бы смертельно опасны для его главного противника, броненосного крейсера «Асама». Но… чего не было – того не было, зато сейчас имелось. Удар! Колпачок, расплющившись от удара, влип в броню «Ивате». Снаряд проломил верхний слой брони, чуть изменив при этом траекторию. Скользнув между броневыми скосами, он ухитрился не просто пройти глубоко внутрь корабля, но и найти, пожалуй, оптимальное направление движения, угодив точнехонько во вторую кочегарку. Взорвись он там, мало бы не показалось никому, однако тугой взрыватель на сей раз спас японцев от взрыва котлов, хотя пар из разорванных трубопроводов моментально заполнил помещение. Наружу полезли ошпаренные матросы… Пройдя кочегарку насквозь и снеся попутно голову некстати попавшемуся на пути механику, снаряд вышел сквозь правый борт, ниже ватерлинии, взорвавшись уже практически снаружи. Крейсеру, правда, от этого легче не стало, скорее наоборот, поскольку брони там не имелось. Стальные листы развернулись гигантским, с рваными краями, сюрреалистическим цветком, соленая тихоокеанская водичка с восторгом устремилась в открывшиеся ворота, и от взрыва котлы спасло лишь то, что пар из них уже частично стравился. Однако котлов было много, и распространяющаяся вода, которую не успевали откачивать помпы, неминуемо привела бы к затоплению соседних помещений и взрыву. Спасаясь от этого, командир «Ивате» отреагировал быстро и нестандартно. Контрзатоплением отсеков левого борта он вызвал резкий крен своего крейсера, в результате чего пробоина оказалась над водой, вот только дальнобойность орудий резко упала, да и скорость тоже, вследствие чего крейсеру оставалось только пристроиться в кильватер изувеченному флагману. И это еще, можно сказать, повезло, что при таком крене правый винт все же остался под водой, иначе ход упал бы еще сильнее, да и управление крейсером, и без того затрудненное, вряд ли вообще было бы возможно.

Четвертый японский броненосный крейсер, «Токива», выглядел наименее пострадавшим. Ну да, «Рюрик» обстреливал его не более десяти минут, а это значит, всего несколько попаданий, причем отнюдь не фатальных. Эскадренную скорость держит, тонуть не собирается, пожаров не наблюдается, вернее, они были, но небольшие, и японцы ухитрились их быстро погасить. Правда, и орудия молчат – очевидно, расстреляли остатки боезапаса. Но не уходит, упорно держится в кильватере «Ивате», хотя пока что шансы оторваться от русских у него есть. Вряд ли машины повреждены, во всяком случае, никаких признаков этого не заметно, но все равно готов умереть, но не отступить. Упорный народ японцы… И храбрый. Эссен в очередной раз почувствовал уважение к противнику.

Пожалуй, грамотнее всего поступили командиры «Нанивы» и «Такачихо». Эти два старых однотипных корабля держались весь бой чуть в стороне и дисциплинированно не лезли в пекло без приказа. Все же с их не слишком мощным вооружением и практически отсутствующей защитой вступать в бой с противником, избивающим броненосные крейсера, было не только бесполезно, но и смерти подобно. Они и сейчас не лезли на рожон, вполне справедливо опасаясь получить в борт крупнокалиберный «гостинец».

«Рюрик» за время боя получил восемь попаданий, причем одно – из шестидюймового орудия, непонятно как вообще добросившего снаряд на пятьдесят кабельтовых, разделяющих в тот момент их корабли. Для столь дальней, по меркам Русско-японской войны, дистанции процент попаданий весьма приличный, для восьмидюймовых орудий порядка четырех процентов, а то и более. Можно сказать, повезло, что у японцев еще до начала боя оказался практически расстрелян боекомплект, иначе пришлось бы драться, держась еще дальше, и, соответственно, с более низким процентом собственных попаданий. Расстреляли бы весь боезапас без решительного результата, и только.

Повреждения русского крейсера, судя по докладам, оказались невелики. По сути, лишь два снаряда из восьми смогли причинить серьезный вред – один проломил броню и вывел из строя два стодвадцатимиллиметровых орудия. Пока непонятно, удастся ли их отремонтировать. Второй броню не пробил, зато смог заклинить кормовую башню главного калибра. Сейчас матросы, весело переругиваясь, с помощью обязательных для русских лома, кувалды и всем известной матери выковыривали осколки, мешающие ее повороту. Хорошо еще, случилось это в самом конце боя, по сути, это было вообще последнее попадание в «Рюрик», и артиллеристы клялись и божились, что смогут все исправить.

Бахирев, как раз открывший настежь дверь боевой рубки и жадно вдыхавший свежий морской воздух с легкой примесью дыма сгоревшей шимозы, обернулся.

– Однако я успел забыть, каково это. – Голос командира «Рюрика» все еще звучал неестественно громко.

Действительно, вид через дверной проем открывался безрадостный. Мостик крейсера превратился в месиво изорванного и перекрученного, да еще вдобавок и обгоревшего металла. Представив, что случилось бы, не укройся они под броней, Эссен непроизвольно вздрогнул. Мало им было одного Эбергарда, все равно бравировали до последнего, едва сами не отправились рыб кормить… Бахирев же тем временем вышел, продолжая принимать доклады своих офицеров. Через пару минут он уже сам отчитывался перед адмиралом:

– Серьезных повреждений нет, заклинившую башню введут в строй через час-полтора. Хуже со снарядами. В носовой башне по десять снарядов на орудие, в кормовой – по шестнадцать. Носовая восьмидюймовая – по три, кормовая – боезапас расстрелян полностью. Чем японцев добивать будем, даже не знаю, разве что минами… А отпускать их нельзя – восстановят, у них ремонтных мощностей в избытке.

– Ничего страшного, Михаил Коронатович. Просто развернемся левым бортом. Там, если вы забыли, у нас еще две башни с восьмидюймовыми орудиями. И боезапас их, что характерно, пока не тронут. Времени у нас пока хватает, развернемся.

Бахирев медленно кивнул. Похоже, в горячке боя он и впрямь упустил этот момент. Эссен еле удержался от того, чтобы недовольно поморщиться – все же недостаток опыта Бахирева в командовании такими кораблями в бою сказывался, что вело к неизбежным промашкам. Впрочем, не такие уж и большие промахи выходили, особенно с учетом только что полученной контузии, он, помнится, и сильнее в свое время ошибался. Однако додумать эту мысль Эссен не успел, услышав удивленный голос Короната:

– Николай Оттович, вы посмотрите, что он творит!

Посмотреть действительно было на что. «Токива», приняв влево и вздымая таранным форштевнем высокий бурун, начал стремительно разгоняться. Столбы дыма из высоких труб рвались вверх и, казалось, пытались достать до неба. Оба легких крейсера встали рядом, и теперь остатки японской эскадры шли строем фронта. Курс «Токивы» должен был пересечься с курсом «Рюрика», и создавалось впечатление, что японский крейсер идет на таран.

На самом деле японцы поступили несколько иначе. Воспользовавшись паузой в бою, они перетащили остатки боезапаса из кормовой башни в носовую, чтобы иметь на сближении возможность хотя бы несколько минут вести максимально интенсивный огонь. Командир японского крейсера прекрасно понимал, что избиваемый снарядами и не имеющий возможности ответить, его корабль не сможет дотянуться до противника. А так – хоть какой-то шанс, именно поэтому он и приказал прекратить огонь, сберегая остатки боезапаса. Впрочем, шанс в любом случае оказался призрачен. «Рюрик» величественно развернулся и обрушил на «Токиву» град восьмидюймовых снарядов из башен левого борта и все, что оставалось в носовой башне, не обойдя своим благосклонным вниманием и легкие крейсера. Пусть их артиллерия и выглядела несерьезно, однако, если подпустить эту парочку слишком близко, появлялся реальный шанс поймать выпущенную японцами мину.

Они и впрямь отстрелялись, но издали, и выглядело это неубедительно. Из четырех выпущенных японцами мин с «Рюрика» заметили лишь одну, и прошла она настолько далеко, что какие-либо маневры для уклонения не потребовались в принципе. Дело решило одно-единственное попадание десятидюймового снаряда в «Наниву», разом превратившее носовую часть крейсера в объятый пламенем металлолом. Оба японских крейсера, до того стойко выдерживающие плотный огонь противоминной артиллерии «Рюрика», тут же решили больше не испытывать судьбу и отвернули. Если град стодвадцатимиллиметровых снарядов они еще могли вытерпеть, это для кораблей таких размеров неприятно, но не смертельно, то главный калибр русского крейсера для них был по-настоящему страшен. «Токиву» же на сближении порвали буквально в клочья, и, когда японский крейсер проходил за кормой «Рюрика», он уже горел, быстро садился носом и не управлялся. Напоследок отметилась кормовая десятидюймовая башня. Развернуть ее было невозможно, но механизмы вертикальной наводки действовали, и, как только японский крейсер, пройдя мимо «Рюрика», оказался у него в прицеле, она успела дать четыре залпа, попав как минимум пятью снарядами и вдребезги разворотив левый борт японца, и без того уже пострадавший. Сразу же вслед за этим «Токива» начал медленно заваливаться на борт и вскоре перевернулся. «Рюрик» в этом последнем эпизоде боя получил еще четыре попадания, одно из восьми– и три из шестидюймовых орудий. Результатом стала неопасная пробоина в небронированной части надстройки, попятнанная осколками труба и довольно сильный пожар, с которым боролись больше часа.

Оставив несколько шлюпок подбирать раненых, «Рюрик» немедленно развернулся к поврежденным японским крейсерам. Впрочем, на добивание и без того уже искалеченных крейсеров не потребовалось много времени. «Адзума» начал быстро тонуть еще до того, как русские корабли приблизились к нему, выбросив в небо густое облако пара. Очевидно, взорвались котлы. Еще недавно могучий корабль тонул на ровном киле, и вода шипела, соприкасаясь с раскаленными бортами. С него не спаслось ни одного человека.

«Идзумо» добили торпедами, правда, вначале пришлось расстрелять значительную часть снарядов, подавляя отчаянное сопротивление «Ивате». Тот открыл огонь, едва «Рюрик» вошел в зону поражения его орудий, и пришлось опять немного разорвать дистанцию – пускай японский корабль и был вдвое меньше русского и уже серьезно поврежден, но получить еще один восьмидюймовый гостинец никто не желал. «Ивате» оказался на удивление крепким орешком, и, несмотря на множество попаданий, продержался на плаву почти час, после чего перевернулся кверху килем. К тому времени на его палубе не осталось ничего, надстройки были разбиты в клочья, и лишь из носового каземата упорно стреляло какое-то орудие. Впрочем, стреляло оно «в сторону противника», и ни один снаряд не упал ближе кабельтова от «Рюрика». Ну а когда «Ивате» перевернулся, наступил черед и флагмана японской эскадры. После двух мин под корму он через несколько минут задрал нос и почти вертикально ушел под воду. К тому моменту легкие крейсера уже скрылись за горизонтом. Их не преследовали.

Из воды удалось извлечь больше трехсот человек, среди которых оказалось свыше сорока русских моряков с потопленного накануне крейсера. К своей чести, японцы не пытались их запирать или мешать им спасаться, и в результате все оказались подняты на палубу «Рюрика», где им спешно оказали первую помощь. Теперь еще надо думать, что с ними делать, с неудовольствием подумал Эссен, наблюдая за заполнившей палубу толпой. А то ведь они сейчас, после купания, дисциплинированные, даже тот факт, что корабль, устроивший побоище их эскадре, носит то же имя, что потопленный вчера. А может, и не поняли – вряд ли японские матросы отличаются широким знанием иностранных языков, а офицеров среди спасшихся мало, и те в основном раненые, выловленные в полубессознательном состоянии, то есть им не до любопытства. Здоровые предпочли отправиться на дно вместе со своими кораблями. Однако пока что пленные спокойные, подавленные, а потом, когда придут в себя да сообразят, что их много, и бузить начать могут, хлопот не оберешься. Высадить куда-нибудь их надо, причем срочно! От этих мыслей его отвлек разговор на баке, где небольшая группа молодых офицеров азартно обсуждала только что закончившийся бой.

– …И все же, я считаю, это бесчестье – добивать тех, кто не может защищаться, – горячился мичман, фамилию которого Эссен не помнил.

– А что вы предлагаете, молодой человек? – Главный артиллерист «Рюрика», на протяжении всего боя руководивший огнем главного калибра, замедленными движениями набил трубку и неспешно ее раскурил. – Мы ведь предлагали им сдаться, а они, соответственно, не захотели. В такой ситуации надо топить, и никак иначе.

– Но нельзя же так!

– Послушайте, что вам не нравится? – Артиллерист с высоты своего возраста и опыта подавлял оппонента спокойным цинизмом. Остальные собравшиеся с интересом внимали спорщикам, не торопясь, впрочем, присоединяться к той или другой стороне. – Если бы мы их не потопили, то они живо отремонтировали бы свои корыта, и что тогда? Начинать все сначала? Нет уж, увольте.

– И все равно…

– Молодой человек. – Артиллерист выдохнул облачко ароматного дыма, полюбовался на него и вздохнул. – Что вы предлагаете? Прежде чем критиковать, предложите что-нибудь свое, обсудим. Пока же я вижу пустое сотрясание воздуха. А раз по молодости у вас нет своих мыслей, причем грамотных, обоснованных и не ставящих под вопрос успех операции, то выполняйте распоряжения старших по званию и набирайтесь опыта.

Мичман, которого только что при всех так изящно назвали сопляком, возмущенно побагровел, но артиллерист, обернувшись, внезапно крикнул:

– Смолев, подойди!

Немолодой седоусый кондуктор, внимательно осматривавший ствол орудия, краска на котором от жара во время стрельбы скукожилась и висела лохмотьями, повернулся и быстрым шагом подошел к офицерам. Во фрунт, что интересно, не вытянулся. Артиллерист усмехнулся:

– Мы с ним на одном корабле прошли Цусиму… Смолев, вот ты мне скажи, правильно мы сделали, что японцев угробили?

– Так точно, вашбродь.

– А вот мичман Панин утверждает, что не надо было их топить.

– Эх, вашбродь. – Хотя Эссен и стоял достаточно далеко, он все равно явственно услышал вздох. – Не хлебали вы морскую водичку. И не видели, как их корабли по нашим морякам, по головам шли и винтами рубили. И в плену вас не били. Моя бы воля, я бы их вообще из воды не вытаскивал.

– Ладно, Смолев, иди, – махнул рукой артиллерист, прерывая начавший скатываться в неприятное русло разговор.

Эссен тоже не стал слушать дальше и решительно направился к Бахиреву.

Командир «Рюрика» в своей каюте, налив себе рюмку коньяка и вооружившись отточенным до остроты иглы карандашом, привычно колдовал над картой. Все же штурман остается штурманом при любых обстоятельствах. Настроение его было приподнятым, он привычно делал вычисления, мурлыкая себе под нос веселую мелодию. При виде высокого начальства он не прервал столь интересного занятия, лишь кивнул в сторону крейсера – все же авторитетов, перед которыми стоило тянуться во фрунт, для Бахирева не существовало. К тому же здесь были только свои, так что условностями можно было пренебречь.

– Ну, что скажешь, Михаил Коронатович?

– А что говорить? – Бахирев выпрямился, чуть качнулся, держась за поясницу – не мальчик уже, однако, – и повернулся к Эссену. – Камимуру мы, похоже, утопили. Во всяком случае, среди выловленных его не оказалось.

На самом деле адмирал Камимура выжил. Взрывной волной его вышвырнуло из разбитой рубки, и крейсер, погружаясь, не утянул его на дно. В бессознательном состоянии он был поднят на борт спасательной шлюпки, где к лицам и изорванной до неузнаваемости форме не очень присматривались, да и ожоги у него на лице были страшными. Матросы своего адмирала не выдали, и, кто попал к ним в руки, некоторые русские моряки на свою беду узнали намного позже, но это уже совсем другая история.

– Одним врагом меньше.

– Именно так. А в остальном… Угля пока достаточно, но боезапас необходимо срочно пополнить, так что идем к точке рандеву. Пять часов экономичным ходом – и встретимся с кораблем обеспечения.

– Если его без нас уже не встретили, – нахмурился Эссен.

– Во-первых, некому, – Бахирев остался невозмутим, – а во-вторых, он способен уйти практически от любого японского крейсера и утопить любой миноносец, если тому не повезет оказаться на пути «Херсона». Мы ведь это, кажется, уже обсуждали. Что-то ты хандришь, Николай Оттович.

– Устал. Не молоденький, чай, уже. – Эссен и впрямь чувствовал себя, как выжатый лимон. – Надо что-то делать с пленными. Или высадить где-нибудь, или захватить какой-нибудь корабль и отправить их во Владивосток. Команду можно сформировать из бывших наших пленных.

– На худой конец, нейтрала перехватим, – кивнул Бахирев. – Хотя это уже хуже, никогда не знаешь, чего от них ждать. Мы им пленных, чтоб они их в нейтральный порт отвезли, а они их прямиком в Японию. И будут они потом снова с нами воевать.

– Ну не топить же их, в самом-то деле. И оставлять нельзя – даже если ничего не сотворят, просто будут нас объедать. Это ведь под три сотни лишних ртов, на которых мы не рассчитывали и которые нам абсолютно не нужны.

– Да уж, недодумал Андрей Августович, что у нас будут пленные, не предусмотрел, – печально усмехнулся Бахирев.

– Он и так сделал больше, чем можно было ожидать. Колоссальную работу провернул, я, к примеру, не уверен, что смог бы осуществить такое. И потом, – Эссен непроизвольно понизил голос, – мне почему-то кажется, что он вовсе не собирался брать пленных. Каким-то он в последнее время стал… жестким, что ли. Проскальзывали у него в разговоре мысли о тотальной войне, если помнишь, хотя что это такое, можно только предполагать.

– Война на уничтожение, как мне кажется, – безразлично пожал плечами Бахирев. – Если так, то это логичное завершение его мыслей, хотя, думаю, они не только и не столько его.

– И чьи же? – прищурился Эссен.

– Может, потомков, а может, и без них обошлось. Читал я кое-какие труды британских и немецких теоретиков по этому поводу. Там, кстати, интересные мысли попадаются, британцы вообще уже утверждают, что стоят выше других уже по факту принадлежности к какой-то там расе. И не стоит делать удивленные глаза – мои предки воевали практически во всех войнах, равно как и твои. Только не забудь, я ведь из казаков, в детстве меня учили многому, и, хоть успел просолиться, мне интересно все, что касается войны, в том числе и сухопутной. Так что, думаю, нам придется готовиться к очень тяжелым потрясениям. Впрочем, Андрей Августович этого и не скрывал, хотя, чувствую, не все нам рассказывал. Ничего страшного, главное, чтобы в этих войнах уничтожали мы, а не нас.

– С этим, боюсь, могут возникнуть проблемы. Я сейчас слышал один интересный разговор…

После того как Эссен закончил пересказывать услышанное, Бахирев некоторое время молча смотрел перед собой, а потом непроизвольно сжал кулаки. С хрустом переломился ни в чем не повинный карандаш, и это, похоже, немного привело командира «Рюрика» в чувство. Удивленно посмотрев на обломки в своей ладони, он швырнул их на стол и со злостью сказал:

– Мальчишки, мать их. Толстовцы. Не зря его, сволочь бородатую, от церкви отлучали. За его проповеди я б на рее повесил.

Эссен задумчиво покивал. Действительно, в таланте писателя графу Толстому не откажешь, но все его идеи о непротивлении злу насилием и прочая муть разлагающе действуют на мозги. В момент, когда надо драться за свою родину, все эти идеи о любви к ближнему своему и показном героизме могут принести только вред. Да и потом, Эссен лично знавал некоторых сослуживцев графа еще по Севастополю, и были они о его качествах как офицера весьма низкого мнения, единодушно говоря, что у покойного графа из всех необходимых офицеру качеств присутствует только личная храбрость. Писательским же талантом всех недостатков не заменишь. Однако, к сожалению, вопросы воспитания молодежи пришлось отложить на более удобное время, сейчас у них имелись задачи поважнее, и, решив, что осколок снаряда в руку или ногу излечит прекраснодушных идеалистов от вредных мыслей намного вернее строгих внушений отцов-командиров, двое старших офицеров крейсера занялись обсуждением дальнейших планов.

Проблема с пленными решилась даже проще, чем они ожидали. Когда «Рюрик» прибыл в точку рандеву, обнаружилось, что его ожидают не один, а сразу два корабля. Дело в том, что командовавший «Херсоном» молодой лейтенант (офицером более высокого звания назначение командиром транспорта могло быть расценено как оскорбление, а для него командовать вспомогательным крейсером значило получить необходимый ценз, без которого невозможно дальнейшее продвижение) с классической русской фамилией Иванов отличался творческим подходом к выполнению приказов. Если распоряжение Эссена не атаковать японские корабли он, скрипя зубами, еще намерен был исполнить, то уклоняться от навязанного боя он не собирался. При этом он совершенно не принял во внимание тот факт, что одного удачного попадания вражеского снаряда достаточно, чтобы превратить его груженный снарядами корабль в облако пара и подставить под сомнение успех всей операции. Молодости вообще свойственно о многом забывать, тем более что знаменитое «победителей не судят» оставалось девизом многих русских офицеров еще со времен Екатерины Великой. В результате, когда два японских транспорта решительно направились к нему, он не стал, пользуясь своей быстроходностью, уходить и принял бой.

Причина наглости японцев была простой – один из кораблей оказался не обычным транспортом, а вспомогательным крейсером. Проще говоря, все тем же грузовым кораблем, на который поставили несколько старых пушек. Однако в качестве боевого корабля его так и не использовали – во-первых, при общем господстве японского флота на море и минимальном объеме русских перевозок для него попросту не было целей. Во-вторых, встреча этого корабля с кораблями Владивостокского отряда, периодически устраивавших веселье на японских коммуникациях, закончилась бы очень быстро и с предсказуемым результатом. Ну и в-третьих, даже относительно небольшое количество потопленных русскими рейдерами японских транспортов ставило под удар график перевозок. Как следствие, вспомогательный крейсер японского флота использовался по своему первоначальному назначению, в качестве транспорта, отличаясь от большинства собратьев лишь наличием четырех старых шестидюймовок на палубах. Но сейчас данное обстоятельство подтолкнуло его командира к весьма опрометчивому поступку, и, вместо того чтобы спокойно идти своей дорогой, он решил захватить попавшегося на дороге русского, благо тот и не думал уклоняться или скрывать свою национальную принадлежность.

Решение на поверку оказалось не самым умным. Следуй японцы своим курсом, они, скорее всего, спокойно добрались бы до места назначения, однако в ответ на не слишком прицельный выстрел поперек курса «Херсона» в него полетели стодвадцатимиллиметровые снаряды. Орудия русских были на несколько поколений моложе – совершеннее, дальнобойнее и скорострельнее. Плюс наводчики русских имели подавляющее превосходство в классе перед своими японскими коллегами. Ну и просто на три – носовое, кормовое и одно установленное по борту – орудия японцев у русских приходилось шесть. В результате не прошло и пятнадцати минут, как не вовремя охамевший японский почти что крейсер загорелся, перестал отвечать на обстрел и попытался уйти. Однако сделать это ему уже, естественно, не дали и довольно быстро, пользуясь лучшими машинами, сблизились на восемь кабельтовых и добили. После этого настигнуть второго японца было для русских уже делом чести, и капитан вражеского транспорта решил не испытывать судьбу. Под прицелом скорострельных орудий он послушно лег в дрейф, спустил флаг и принял на борт призовую команду. В результате корабль, груженный амуницией и патронами, достался русским неповрежденным. На самом «Херсоне» после боя оказалось двое легко раненных случайно залетевшими осколками от близких разрывов. Ни одного попадания в русский корабль японцы так и не добились.

Командир «Херсона» выслушал все, что о нем думает Бахирев, абсолютно бесстрастно. Чуть позже те же слова (приличных среди них нашлось не так уж много, в основном предлоги) ему повторил Эссен, однако каких-либо более серьезных санкций не последовало. Во-первых, победителей действительно не судят, во-вторых, трофейный корабль оказался весьма к месту, а в-третьих, и Эссен, и Бахирев хорошо помнили эту, для них уже прошлую, войну, когда они сами были лихими командирами кораблей и не могли принять бездарного сидения в Порт-Артуре. Словом, давить инициативу подчиненного (кстати, тут вдобавок наблюдался интересный казус – Иванов-то был черноморцем, и подчинялся им сейчас постольку-поскольку) они не стали. Просто пересадили с «Рюрика» пленных японцев на небольшой, в три тысячи тонн водоизмещением, трофейный пароход, сформировали команду из только что спасенных русских моряков и отправили их кружным путем во Владивосток. По расчетам Бахирева, угля и провизии им должно было пускай впритирку, но хватить, а шанс наткнуться на шальной японский корабль выглядел все же ниже всего. Японцы набились в трюмы, как сельди в бочку, однако сейчас их комфортом никто особо не интересовался, не передохнут в пути – и ладно. А после всего этого команды кораблей отправились спать, оставив перегрузку боезапаса и догрузку крейсера углем на утро – уже смеркалось, и вымотались люди за этот нелегкий день страшно.

Борт транспорта «Коба-Мару». Утро

Адмирал Камимура открыл глаза с таким усилием, как будто к каждому веку привязали по пудовой гире из тех, которыми так любят орудовать русские силачи. Причем изнутри и толстым, растрепанным металлическим тросом – по глазам словно железной щеткой провели, и лишь выдержка самурая позволила адмиралу не выругаться от боли.

Болевые ощущения прошли быстро, а вот зрение упорно не возвращалось. Лишь спустя несколько минут адмирал понял, что виной тому абсолютная темнота вокруг. Это позволило ему подавить начинающий подниматься вал абсолютно недостойной самурая паники – мелькнувшая на задворках сознания мысль о том, что он ослеп, очень резко затопила все свободное пространство в мозгу. Однако лязгнул металл, блеснул слабый лучик света – и вновь исчез, но адмирал успокоился. И только потом до него дошло, что он, адмирал Хиконодзё Камимура, все еще жив.

Адмирал попытался сесть, и это простое движение вызвало у него такую резкую и неожиданную вспышку боли, что он застонал. Тут же не увидел, но почувствовал, как кто-то метнулся к нему, услышал тихое «лежите, лежите…» и вновь потерял сознание.

Второй раз он пришел в себя от ощущения влаги на губах и сразу почувствовал, как хочет пить. Язык был сухой и настолько шершавый, что раздирал нёбо не хуже наждака. С трудом приоткрыв рот, он поймал воду губами, сглотнул… Дальше все было как в прошлый раз. Дикая боль, правда, теперь уже только на лице, а не по всему телу, и снова небытие.

Окончательно адмирал пришел в себя лишь на третьи сутки плавания. Тогда же он узнал, что находится в плену у русских, они сидят в трюме захваченного ими транспорта и куда-то плывут. Куда? Ну, пленным такие вещи не докладывают, но Камимура и без этого понимал, что конечный пункт их маршрута – город-порт Владивосток, других баз на Дальнем Востоке у русских, по сути, и не осталось. Не в блокированный же Порт-Артур им направляться.

А пленных, кстати, оказалось много. Как объяснил Камимуре один из матросов с его флагмана (офицеры здесь тоже имелись, но мало, и состояние их было даже хуже, чем у самого адмирала), для того, чтобы их разместить, пришлось даже выбрасывать за борт часть груза. Камимура лишь зубами скрипнул, узнав об этом.

Еще он узнал, что о том, кто попал к ним в плен, русские не подозревают. Ну да ничего удивительного, когда ему принесли зеркало, невесть какими путями оказавшееся здесь, при свете включаемых в дневное время ламп, адмирал сам себя не узнал. Лицо его напоминало сейчас печеную картофелину, местами покрывающая кожу жесткая короста лопалась и сочилась мерзкого вида сукровицей. Удивительно даже, как уцелели глаза. Волос на голове попросту не осталось. Телу, надо сказать, тоже досталось изрядно, ожоги выглядели жутковато, и двигался Камимура с трудом, хотя переломов и не было. Словом, русская присказка «краше в гроб кладут» была сейчас как раз про него. Однако умирать Хиконодзё Камимура пока не собирался. Когда-нибудь – конечно, но не сейчас, во всяком случае, не раньше, чем он смоет с себя позор плена.

Между тем корабль неспешно раздвигал волны, и вне зависимости от того пути, по которому его вели русские, до Владивостока оставалось совсем немного. Можно было, конечно, затеряться среди пленных, в преданности своих людей адмирал не сомневался, однако это сразу исключало его из войны, да и до страны Ямато донести известие о новом русском корабле в таком случае не удастся. Камимуре доложили, что русские дали уйти легким крейсерам, но вряд ли их командиры смогли узнать о своем противнике что-то конкретное. Скорее всего, решили, что нарвались на русский броненосец-рейдер вроде «Осляби», неизвестно как оказавшийся в этих водах. Но пленные японские матросы, побывав на его борту, в один голос утверждали: это что-то новое. Таких кораблей они прежде не видели, и по вооружению он превосходит русские «Пересветы» как минимум вдвое. И кстати, труб у него оказалось всего три, очевидно, бьющее в глаза солнце ослепило… Хотя, честно говоря, это обстоятельство беспокоило сейчас адмирала в последнюю очередь. В ходовых же его качествах Камимура успел лично убедиться, а если и дальность плавания у него соответствующая, то этот корабль может стать неуязвимым рейдером на океанских коммуникациях Японии и не учтенным в планах ее командования фактором, способным повлиять на весь ход войны. Уже повлиявшим!

Впрочем, с автономностью у них, похоже, все в порядке. Пленные сообщили, что видели еще один корабль. Большой, хорошо вооруженный, но по виду явно транспортный. Не надо быть гением, чтобы понять: русские сделали выводы из прежних рейдов и взяли с собой угольщик, он же вспомогательный крейсер. Может быть, и запасы снарядов… Хотя нет, если он вступил в бой с японским вспомогательным крейсером, значит, не боялся, что случайный снаряд превратит его в пыль, а значит, ничего взрывоопасного на нем быть не может. Соответственно, огневая мощь русских ограничена их боезапасом, который они растратили в бою с его, Камимуры, отрядом. И об этом тоже необходимо сообщить! А раз цель поставлена, то потерями в людях можно пренебречь, долг тяжел, как гора…

Команда трофейного транспорта, идущего сейчас во Владивосток, была сформирована из вытащенных из воды моряков с потопленного японцами первого «Рюрика». Правда, среди них хватало раненых, и потому моряков усилили несколькими казаками с «Херсона», однако сейчас это ни на что не влияло. Японцы ухитрились выломать люки, ведущие на палубу, практически одновременно. Первые, сунувшиеся на палубу, были почти мгновенно убиты – бесшумно проложить себе выход им не удалось, казаки успели подготовиться, да и часть матросов похватала трофейные винтовки. Для европейцев этого, скорее всего, хватило бы, однако японцы упорно, презирая смерть, лезли вперед. Вот один, уже пробитый двумя пулями, дотянулся до русского и упал, успев на мгновение сбить ему прицел, вот второй, прежде чем упасть, метнул обломок металлической трубы – и попал… А потом мутная, оборванная волна все же дотянулась до защитников – и захлестнула их.

Адмирал Камимура окинул взглядом палубу корабля, заваленную трупами. Северные варвары сражались отчаянно, и, несмотря на огромный численный перевес японцев, прежде, чем им удалось сломить упорно сопротивляющихся защитников «Коба-Мару», те отправили на встречу с предками не меньше сотни человек. Камимура, не обращая внимания ни на боль в обожженном лице, ни на самурайское воспитание, поморщился. Все же русские оказались физически намного сильнее его людей, а в рукопашной схватке это значило очень многое. И в результате моряки, его моряки, отлично подготовленные и преданные императору и лично ему, адмиралу Камимуре, люди, способные быть костяком экипажа нового корабля, остались лежать здесь, на грязной, залитой кровью палубе транспорта. Камимура дорого бы дал за то, чтобы оказаться среди них, смерть в бою – достойный конец для самурая, но сведения, которые необходимо было доставить, не позволили ему идти в первых рядах атакующих.

Но все это было уже не важно. Главное, судно находилось под их контролем, а значит… Что это значит, Камимура додумать не успел, поскольку ему доложили, что часть русских забаррикадировалась в машинном отделении, и их надо было оттуда выковыривать. Без этого не получилось бы дать ход, а в этих водах, в пяти часах пути от Владивостока, такая ситуация подобна смерти – в любой момент поблизости мог появиться русский корабль. Кстати, сами русские это отлично понимали – судя по тому, что дым из труб поднимался густой и черный, они активно кидали в топку дрянной местный уголь, рассчитывали, что их сумеют обнаружить. К счастью, как утверждали те, кто их преследовал, на ногах оставалось не более трех человек, и еще двоих русские несли с собой. А еще моряки из команды «Коба-Мару» обещали, что смогут провести людей Камимуры в машинное отделение другим путем, о котором русские, не успевшие окончательно освоиться на транспорте, даже не подозревают.

А еще через полчаса последний из уцелевших русских, хорунжий Епифанов, прикурил измятую папиросу и поднес не успевшую догореть спичку к огнепроводному шнуру. Японцы не знали, да и кто мог им сказать об этом, что для казака это была уже третья война, и вторая – с японцами. В первой, с китайцами, он участвовал в штурме Пекина, во второй, уже с японцами, – потерял двоих братьев и люто возненавидел и тех и других. И сейчас он видел перед собой реальную возможность сделать так, чтобы в этой бойне погибшие под самый конец братья остались живы. А посему Епифанов не колебался. Еще когда «Херсон» захватил «Коба-Мару», здесь, в машинном отделении, были заложены небольшие заряды динамита, чтобы, случись нужда, уничтожить транспорт. Потом их не стали снимать – просто по извечной русской привычке стало лень, и минеры придумали себе оправдание. На всякий, мол, случай, а то мало ли что. И вот, накаркали, случай наступил.

Хорунжий не был профессиональным минером, но он был профессиональным военным и считал, что в этом деле лишних знаний не бывает. Вот и когда заряды еще только закладывались, он с интересом наблюдал за работой минеров, задавал вопросы… А что? Ничего в принципе сложного, нечто подобное он в ту войну уже делал. И теперь шипящее пламя стремительно пробежало к заложенным шашкам. Удар! Свою последнюю папиросу Епифанов докурить так и не успел.

Заряды взрывчатки были невелики, но заложили их грамотно, с учетом опыта той, прошлой войны. Взрывом переломило киль транспорта, серия небольших зарядов распорола борта. Несколько секунд корпус «Коба-Мару» еще сопротивлялся, а затем металл не выдержал напряжения, полетели во все стороны срезанные головки заклепок и обломки лопнувших железных листов. Корабль разломился пополам, полетели сорванные с фундаментов котлы…

Носовая часть корабля продержалась на плаву минут пять, кормовая затонула практически сразу. Выживших на сей раз не осталось, даже если кто-то и не отправился на дно вместе с кораблем, то присоединился к товарищам позже – в том районе корабли не проходили еще долго, а вода даже летом холодная. Информация о русском суперкрейсере до японского командования так и не дошла, однако кое в чем Камимура все же преуспел. Его бунт, почти удавшийся, не позволил Эссену установить контакт с командованием русских войск и обрек крейсер на необходимость действовать в одиночестве.

Борт крейсера «Рюрик». Три дня спустя после разгрома японской эскадры

Адмирал Эссен с интересом рассматривал в бинокль подернутый утренним туманом берег. Что и говорить – красиво. Не так, как в России, конечно, но все равно. Высокие горы, темно-зеленые от покрывающего их леса, почти отвесные скалы… Со времен Чингисхана на эти берега не ступала нога завоевателя. Разве что американцы, наведя орудия на японскую столицу, добились от правителей страны того, что хотели, но и они не пытались высадить десант и завоевать никому по большому счету не нужные, лишенные чего-либо ценного, зато населенные гордым и воинственным народом острова. Зато подтолкнули японцев, удрученных тем, что не в состоянии защитить свою землю от агрессии, к дальнейшему развитию, и они, как два века назад Петр Великий в России, совершили огромный рывок вперед, за одно поколение сумев построить державу, успешно борющуюся за доминирование в регионе. Японцы не пытались изобрести что-то свое, предпочитая учиться у других, а не набивать собственные шишки. Очень умно, кстати, и они как губка впитывали чужие знания и технологии, научившись у британцев и американцев строить корабли и сражаться в море, а у немцев – быстро и качественно готовить из вчерашних крестьян неплохих солдат. И сейчас «Рюрику» приходилось исправлять то, что его командирам не удалось в прошлый раз, – отбросить японцев назад, в Средневековье, и низвести их страну до уровня какой-нибудь Папуасии, чтобы она никогда больше не смела открывать рот на соседей. Покончить с ними раз и навсегда.

Эссен не был кровожадным человеком, но не был он и политиком. По сути, адмирал так и остался простым солдатом империи, и погоны с орлами на плечах мало что изменили. Благоприобретенного светского лоска вкупе с хорошим воспитанием, свойственным потомственному дворянину, хватало, чтобы лавировать на паркете, удачно избегая конфликтов, и продвигаться по службе, но в глубине души он так и оставался солдатом, грозным, суровым и безжалостным. Не зря в свое время он был лучшим из командиров боевых кораблей Порт-Артурской эскадры. Логика его оставалась простой и надежной. Есть враг – значит, его необходимо уничтожить, а все остальное уже вторично. И политика для военного – это уже лишнее. В этом же духе он воспитывал своих людей, и в той, прошлой истории, пока он стоял во главе флота, тот оставался опорой трона. Впрочем, это было уже не важно, колесо истории теперь шло по иному пути, а от адмирала Эссена требовалось лишь сделать так, чтобы оно не свернуло на старую колею.

Рассуждения адмирала были просты и в общих чертах совпадали с высказанными не так давно Эбергардом. Обороной войны не выиграть, хочешь победить – нападай. Стало быть, необходимо что-то громкое и эффектное, такое, чтобы заставить японцев снимать силы с фронта или хотя бы перебросить часть войск, которые должны отправиться в качестве подкреплений на материк, для защиты собственно островов. В идеале еще и убедить их оттянуть к метрополии часть флота. Разгром отряда Камимуры – это, конечно, здорово, но по большому счету напрямую островам пока не угрожает. В сознании людей страха нет, а для того, чтобы он появился, надо нанести удар по ним самим. Стало быть – обстрел порта, а может быть, и десант. Ну, здесь уж как повезет, а пока выбрать цель, в качестве которой Эссен наметил порт Хокадате. А что? База японского флота, доки, склады, при этом, как и любой периферийный объект, относительно слабо защищена. Эбергард рассматривал ее в качестве одного из потенциальных объектов для нападения, и план его, на взгляд Эссена, выглядел для старика неожиданно авантюрным, но изящным и вполне выполнимым. Да и информацию по береговым батареям покойный адмирал собрал достаточно полную. Ничего серьезного там не было, кстати. Минных заграждений вроде бы тоже не отмечено, во всяком случае, пленные про них ни слова не сказали, хотя казаки, не слишком озабоченные соблюдением норм и конвенций, кое-кому языки развязали. Правда, то, что осталось от допрашиваемых, пришлось отправить за борт, но таковы уж издержки войны – Эссен не был идеалистом и муками совести зря не страдал, равно как и Бахирев. Что уж говорить про казаков, среди которых ветеранов той войны собралось более чем достаточно. Словом, если у японцев достало храбрости, чтобы напасть на Россию, и подлости, чтобы сделать это без объявления войны, пускай хлебают полной ложкой, это пришельцы из будущего, и офицеры, и нижние чины, решили молчаливо, хотя и не единодушно. В ту войну подобное вряд ли пришло бы им в головы, тогда все общепринятые и прописанные в конвенциях правила войны соблюдались фактически до последних дней, но сейчас народ оказался другим, более жестким, и робкие протесты «толстовцев» остались не услышаны.

А тут еще Бахирев учудил – вспомнил (вовремя, надо сказать) о том, что великий Суворов, уважаемый не только в армии, но и на флоте, вообще старался пленных не брать. Считал, что их надо кормить, лечить, охранять, отрывая от своей армии провизию, лекарства и людей, да еще и после войны, обменивая пленных, возвращать противнику здоровых и подготовленных солдат. Нет, он не зверствовал, просто ставил врага в условия, когда в плен брать было некого. И логика в этом, безусловно, имелась, стоило обдумать на досуге, но потом, а сейчас – в бой! Как говаривал тот же Суворов, мы русские, и потому победим!

Ну что же, пора. Японцы от них такой наглости явно не ожидают, в море не встретилось ни одного патрульного корабля, даже задрипанного миноносца на пути не попалось. Зато два каботажника, пока шли сюда, встретили и пустили на дно. А еще вчера наткнулись на большой, водоизмещением не меньше пяти тысяч тонн, грузовой корабль, идущий под британским флагом. На требование остановиться англичане лишь прибавили ход, однако, несмотря на все старания, оторваться от быстроходного крейсера им, разумеется, не удалось. На выстрел поперек курса они тоже не отреагировали, и тогда русские артиллеристы, уже разозленные несговорчивостью «купца», всадили снаряд ему в борт, как раз позади клюзов.

Орудие специально зарядили бронебойным снарядом, и особого вреда такое попадание нанести не могло – слишком уж непрочным было препятствие, оказавшееся у него на пути. Стодвадцатимиллиметровый конус из высококачественной стали легко проткнул британское судно насквозь, оставив после себя аккуратную круглую дырочку, и безвредно хлопнул над морем, но дело свое он сделал. Британские моряки, которым нельзя было отказать то ли в храбрости, то ли в глупости, поняли, наконец, что от крейсера им не уйти и шутить с ними не собираются. После этого, впечатленные бронебойным аргументом, они моментально приняли решение не сопротивляться. Транспорт лег в дрейф, и досмотровая партия поднялась на борт без каких-либо препятствий – ощетинившийся тяжелыми орудиями крейсер и вооруженные русские матросы одним своим видом напрочь отбивали у экипажа вредные для здоровья мысли.

Больше всех случившимся возмущался капитан – ну, ему это по должности было положено. Однако запал его прошел сразу же после того, как мичман Салтыков спустился в трюм. Два паровоза под узкую японскую колею и груз рельсов – что это, как не военная контрабанда? Особенно учитывая тот факт, что японцам приходится спешно перешивать русскую колею захваченной железной дороги под свой стандарт. Британский капитан продолжал возмущаться, но как-то вяло, без огонька и, доставленный на борт «Рюрика» вместе с судовыми документами, скис окончательно. Впрочем, как выяснилось, владельцем судна он не являлся и от его захвата русскими мало что терял. Плату за рейс он и его люди получили авансом, честно попытались ее отработать, но не получилось – значит, не судьба. Упрекнуть их в том, что они сдались без сопротивления, ни у кого не выйдет, так что совесть британцев (впрочем, как и американцев – экипаж оказался смешанным) оставалась чиста, а умирать ни за что никто желанием не горел. Им, простым морякам, по большому счету было все равно, кто победит в этой войне, к русским они, в отличие от своих политиков, тоже относились без враждебности. Угля у «Морского коня», как называлось их корыто, кстати, приписанное, несмотря на британский флаг, к принадлежащему САСШ порту Сан-Франциско, оставалось еще изрядно, а полный ход составлял семнадцать узлов. Правда, капитан честно предупредил, что больше пятнадцати давать не пробовал, ну да и командовал он этой посудиной меньше месяца. Сейчас трофей шел рядом с «Херсоном», а Эссен провел с капитаном Стюартом достаточно простые переговоры. Британцу были откровенно озвучены два пути решения вопроса: во-первых, он во главе своей команды может проследовать в трюм «Херсона» и неизвестно сколько там просидеть с реальными шансами отправиться на дно вместе с кораблем, буде удача отвернется от русских. А во-вторых, он может оказать помощь своим пленителям, подписав бумаги о сотрудничестве, и остаться при своем. В смысле, при своей должности, а после того, как его судно бросит якорь в русском порту, отправляться восвояси. Еще и заплатят, правда немного. Стюарт, классический британский капитан, высокий, худой, с благородной сединой в волосах, оказался неглуп, и думать умел быстро. В результате «Морской конь» шел теперь вместе с их маленькой эскадрой, а его экипаж был усилен четырьмя вооруженными русскими матросами, не из-за того даже, что это по-настоящему требовалось, а просто чтобы британцы помнили, кто сейчас командует, и во избежание рождения несвоевременных глупых мыслей в их головах.

Однако сейчас и «Херсон», и трофейное судно находились далеко в стороне, поддерживая связь с флагманом по радио. Экипаж на «Херсоне» тоже был сведен к минимуму – все казаки и большая часть моряков отправились в бой. Энтузиазм их, надо сказать, был велик – те, кто остались, считали себя неудачниками, а за право отправиться на борт «Рюрика» тянули жребий. Достаточно легкая победа над крейсерами Камимуры и обещание Эссена закрыть глаза на любые трофеи тоже сыграли свою роль, особенно для казаков. Для тех от души пограбить побежденных вообще являлось делом привычным, таким же естественным, как есть, пить или дышать. Матросы, наслушавшись их рассказов, большая часть из которых была пересказом историй о геройских подвигах отцов и дедов, тоже не хотели оставаться в стороне. Вот и рвался народ в бой, да так, что приходилось людей даже немного осаживать.

Первое осложнение, с которым они столкнулись, было ими встречено буквально в пяти милях от входа в гавань. Японцы, несмотря на всю беспечность и самоуверенность, все же держали в море пару миноносцев – так, на всякий случай, и, обнаружив крупный военный корабль, они сразу же двинулись к нему навстречу. Зачем? Вот на этот вопрос ни Бахирев, ни Эссен ответить не могли. Видимость была не блестящая, но вполне приличная и, хотя русские для соблюдения хоть какой-то секретности шли без флага, что перед ними корабль, не принадлежащий японскому флоту, командиры миноносцев понять были просто обязаны. Хотя, возможно, просто какие корабли – такие и командиры, старья, подобного тому, что приближалось сейчас к «Рюрику», Эссен не видел уже много лет. Даже в ту войну не видел – все же к Порт-Артуру японцы посылали миноносцы последних серий, а не это барахло. Однако, как оказалось, на поверку с квалификацией у японцев все было в порядке. Японские моряки не только определили, что это был не их корабль, но и смогли понять, что перед ними враг, и, вместо того чтобы отступить под защиту береговых батарей, с истинно самурайским бесстрашием попытались его остановить.

К счастью, на «Рюрике» тоже сообразили, что к чему, и бортовые стодвадцатимиллиметровые орудия тут же открыли беглый огонь. Японцы немедленно выпустили четыре самодвижущиеся мины, и, как оказалось, вовремя – головной миноносец получил в носовую часть фугас, и будь минные аппараты заряжены, кораблик разнесло бы на атомы. Впрочем, и сейчас повреждения оказались смертельными, разве что вместо яркой вспышки миноносец стал быстро оседать и вскоре отправился на дно, хотя большая часть экипажа успела за оставшиеся у них минуты покинуть обреченный корабль. Погибли только те, кого накрыло самим взрывом, и сейчас перед оказавшимися в волнах матросами стоял достаточно простой вопрос: как бы добраться до берега, поскольку русские спасать их не собирались, они вели бой, а второму миноносцу тем более было не до товарищей. У него своих забот хватало – командир японского корабля сейчас отчаянными движениями штурвала заставлял его идти непредсказуемым, «ломаным» курсом, чтобы уклоняться от русских снарядов, и, надо сказать, это у него даже получалось. Снаряды с «Рюрика» вздымали горы воды, которая обрушивалась на палубу миноносца, и пару раз полностью скрывали его из вида. От гидравлических ударов, точно огромные молоты бьющих его по корпусу, вылетали заклепки, но упрямый миноносец продолжал идти вперед. Правда, отчасти его везение объяснялось и тем, что, уклоняясь от выпущенных японцами мин, «Рюрик» одним рывком набрал ход с четырнадцати до восемнадцати узлов, сбив пристрелку своим артиллеристам. Решение оказалось верным, из четырех мин с крейсера заметили лишь две, и обе далеко за кормой, остальные же так и канули в безвестность, то ли пройдя слишком далеко, то ли попросту утонув по дороге, а что противнику дали лишний шанс – так это старье в большой войне погоды не делало. Однако, вне зависимости от причин, миноносцу удалось вырваться из-под обстрела, отделавшись осколочными пробоинами в бортах. Неприятно, но не смертельно, водоотливные средства справлялись с ленивыми ручейками поступающей в трюм воды, и миноносец ушел. Эссена это, правда, не слишком расстроило, гоняться за таким – много чести, а привести сюда он все равно никого не сможет – поблизости нет кораблей, способных всерьез угрожать броненосному крейсеру.

Не снижая скорости, крейсер броском ворвался в бухту. Эссен, сохраняя непроницаемое выражение лица, ухмыльнулся про себя – наверняка сейчас там, на берегу, японские артиллеристы, сдернутые с коек, бегут к своим орудиям, и, несмотря на хорошую дисциплину и подготовку японских военных, там сутолока и неразбериха, переходящие в панику. Все же в таких дальних гарнизонах служат отнюдь не лучшие солдаты, да и обилием учений здесь людей вряд ли балуют. Плюс, в отличие от тех, кто воюет сейчас на кораблях или на материке, народ в большинстве своем необстрелянный, и это тоже сказывается. Офицеры, конечно, наведут порядок, однако на это потребуется время. То самое время, которого у японцев просто нет. А тут еще и восьмидюймовки крейсера добавили сумятицы, обстреляв батареи, и, хотя огонь «Рюрика» вряд ли нанес тем какой-либо урон, приятного в разрывах падающих неподалеку тяжелых фугасов мало.

Именно так все происходило, или присутствовали какие-то незначительные нюансы, оставалось лишь гадать, но факт в том, что первые выстрелы береговых шестидюймовок раздались лишь тогда, когда русский крейсер уже входил в бухту. Толку, правда, от этих выстрелов не могло быть в принципе – все батареи были расположены таким образом, чтобы прикрывать подходы к бухте с моря. Достаточно грамотно расположены, вот только сейчас корабль был для них в мертвой зоне, и развернуться в его сторону орудия технически не могли. Зато он их при желании доставал даже из противоминного калибра, правда, тоже очень недолго. В такой ситуации выстрелы японцев могли служить разве что для их самоуспокоения, и, очевидно, сообразив это, они перестали впустую переводить боезапас. Крейсер же тем временем, не снижая скорости, вошел в порт и, ювелирно отработав машинами, совершил маневр, от которого у опытных японских (да и русских тоже) офицеров встали дыбом волосы. У молодых мичманов то же самое произошло не от ужаса, а от восторга – подобного здесь еще никто и никогда не делал.

Командовавший эволюциями корабля Бахирев довольно ухмыльнулся:

– Старые знакомые…

Действительно, у причала стоял «Такачихо», пришедший сюда после уничтожения эскадры Камимуры. Мачты и трубы «Нанивы» торчали из дока, куда поврежденный крейсер загнали, очевидно, для ремонта. Решив, что знакомство и без того затянулось, Бахирев отдал приказ, и восьмидюймовые орудия в упор отстрелялись по «Такачихо», команда которого не только успела очухаться, но и открыла огонь по русскому крейсеру, одновременно разводя пары. Все же японцы иногда наивны, как дети, а может, просто избыточно упорны – с первого взгляда ясно было, что шансов дать ход у них нет. Да и если дадут – какая разница? Здесь, скованные портовыми сооружениями, они в любом случае лишены маневра и представляют собой не более чем хорошую мишень, поэтому самым разумным в такой ситуации является покинуть корабль и спасаться. Тем более таким опытным морякам, которые служили на этом крейсере, и еще более опытным на «Наниве», одному из элитных японских экипажей. Однако экипаж стоящего у причала японского крейсера предпочел сражаться – что же, вечная им слава и вечная же память.

Четыре фугасных снаряда разорвали небронированный борт «Такачихо» от носа до кормы. Крейсер, успев всадить в «Рюрика» несколько пятидюймовых фугасов, почти сразу начал ложиться на левый борт и через несколько минут затонул, однако, как ни странно, своей гибелью кое-чего все же смог добиться, заблокировав причал и не дав русскому крейсеру подойти к нему. Впрочем, это ничего не меняло, мест, где мог пришвартоваться «Рюрик», еще хватало. Взрывы спешно и практически неприцельно выпущенных японских снарядов, достигших цели лишь благодаря небольшой дистанции, слегка повредили ему надстройки. Но на боевых и ходовых качествах не сказались, а матросы и десантные группы были пока на всякий случай укрыты под непроницаемой для относительно легких орудий вражеского крейсера броней. А спустя несколько минут «Рюрик» уже швартовался у свободного причала, и казаки, не дожидаясь трапов, прыгали на него прямо с высокого борта своего корабля.

Ни Эссен, ни Бахирев не знали, что этот рискованный, но абсолютно неожиданный для японцев тактический прием Эбергард разработал после рассказа Титова о грядущих войнах. В той истории, которой уже не суждено было осуществиться, впервые его применили белогвардейцы на Черном море, отбивая у красных Одессу. Позже, уже в Отечественную войну, его применяла Красная армия в Керчи. Титов не знал деталей, рассказал лишь про сам факт такого десантирования, и Эбергард, ухватившись за идею, самостоятельно довел ее до ума. Сейчас же Эссену оставалось лишь грамотно воспользоваться чужими наработками, что он и сделал.

Абсолютно неожиданная для японцев тактическая новинка вкупе с решительностью десантников имела успех. Порт оказался захвачен практически без боя, и хотя японцы не были склонны впадать в панику, но и организовать оборону они тоже не успели. К тому же орудия правого борта крейсера активно поддерживали наступающих огнем, вдребезги разнося любую обозначившуюся точку, на которой противник пытался организовать хоть подобие обороны. Левый борт тоже не мешкал, в два счета расстреляв несколько стоящих в порту миноносцев, таких же старых, как и встреченные у входа в гавань, и вспомогательный крейсер. Судя по тому, что организованного сопротивления они не оказывали, экипажей на кораблях не было. Та же участь постигла бы и разгружающиеся транспорты, но Бахирев приказал задробить стрельбу – мало ли что может оказаться на транспортах. А вдруг снаряды? Рванет так, что костей не соберешь. По этой же причине не обстреливались портовые склады – в них запасы снарядов имелись наверняка. Впрочем, и без этого немногочисленные, но хорошо организованные, великолепно обученные и опытные в бою казаки уже через полчаса окончательно подавили сопротивление противника, большей частью пленив, а частично вытеснив неорганизованную толпу, в которую превратились японцы. Лучшее владение холодным оружием плюс знаменитая русская школа штыкового боя, в свое время позволившая их предкам дойти до Парижа, вкупе с большей физической силой давали им громадное преимущество. Правда, штыковой бой – это к обычной пехоте, казаки им не увлекались, да и казачьи винтовки штыков не предусматривали, но умение стрелять из любого положения и владеть шашкой никуда не делось. Ко всему прочему у них с собой имелись полтора десятка пулеметов максим на облегченных по сравнению с теми, что были в Порт-Артуре, мобильных станках. Правда, остатки выбитых японцев, скопившись на окраине города, попытались наскоро перегруппироваться. Уцелевшие офицеры, из тех, кто не бросился атаковать с мечами наголо в первые минуты боя, а поумнее, даже навели там некоторый порядок, однако с борта «Рюрика» вновь рявкнули орудия, и последняя попытка сопротивления, так и не дойдя до стадии практического воплощения, оказалась подавлена в зародыше.

Победа далась отнюдь не бескровно, русские потеряли почти два десятка человек только убитыми, в основном матросов – казаки, более опытные и намного лучше обученные, отделались всего троими. Однако, по сравнению с японцами, потери были мизерными. Тех, естественно, никто не считал, однако их трупы валялись повсюду. Вдобавок снаряды, подавившие сопротивление остатков японских частей, вызвали в городе пожар. Вначале несильный, он, раздутый утренним ветром, постепенно охватил несколько домов. Построенные из легковоспламеняющихся материалов, среди которых не последнюю роль играла бумага, они вспыхивали, как детские шутихи, и очень скоро весь город был объят пламенем. Уже позже Эссен узнал, что выгорела большая часть города, и потери среди мирных жителей намного превосходили те, что японцы понесли в бою. Однако сейчас ему было не до того, куда больше адмирала заботила необходимость разрушить порт, лишив японцев базы. И вскоре над всей территорией гремели взрывы, складывались и падали в воду огромные портовые краны, разрушались доки. Склады с углем разгорались медленно и неохотно, но – лиха беда начало. Когда огонь разгорится по-настоящему, потушить их будет уже невозможно. В склады боеприпасов заложили мощные заряды взрывчатки и протащили огромное количество огнепроводного шнура, чтобы взрыв произошел, когда крейсер окажется на безопасном расстоянии. Минеры же должны были эвакуироваться на моторном катере, захваченном здесь же, в порту – это позволило обойтись без спуска такового с крейсера. «Наниву» подорвали прямо в доке сами японцы. В принципе там у русских и были наиболее серьезные потери – японские моряки пытались обороняться. Однако когда в них полетели тяжелые снаряды, то команда организованно отступила, подорвав корабль, чтобы он не достался противнику. В принципе тем самым японцы сделали за них работу, которой русские планировали заняться сами, не получив взамен ничего, кроме горького удовлетворения оттого, что северные варвары не ступили на его палубу.

Подорвали и обнаруженные в гавани транспортные корабли, все за исключением одного. Тот, как оказалось, был загружен кардифом, а топливо могло понадобиться. На транспорт, сразу переименованный в «Енисей», высадили призовую команду, спешно разводящую сейчас пары. Единственно, как следовало из судовых документов, скорость этого корыта не превышала четырнадцати узлов, но угольшик, случись нужда, всегда можно затопить.

К вечеру Хокадате как база флота окончательно перестал существовать. Небо над бухтой заволокло черным дымом, портовые сооружения были окончательно разрушены. Кое-кто из офицеров предлагал для большего эффекта завалить подходы к причалам минами, благо на японских складах их нашлось в достатке, но Эссен, подумав, отказался от столь заманчиво выглядящей идеи. Во-первых, его люди не имели практики обращения с японскими минами, а во-вторых, возиться с ними было бы слишком долго. К тому же подходы к части причалов и без того оказались заблокированы корпусами затопленных судов. Словом, задачу можно было считать выполненной, и единственные, кто остался недоволен, были казаки. Вопреки их ожиданиям трофеи, взятые в этом налете, оказались смехотворны.

Казалось бы, русских тяжело удивить бедностью. Россия никогда не была слишком богатой страной. В городах, особенно крупных, жили относительно неплохо, но в деревнях ситуация часто оказывалась противоположной – маленькие земельные наделы крестьян и, мягко говоря, отсталые приемы землепользования постоянно держали население на грани голода с минимальными перекосами в лучшую или худшую сторону. Чаще, конечно, в худшую… Еще более усугубляло ситуацию то, что налогообложение оставалось далеким от оптимального, а имущественные споры между крестьянством и владеющими основной частью земель дворянами регулировались просто отвратительно. К тому же сами дворяне, в большинстве своем, стремительно разорялись, проедая доставшиеся от предков средства и не имея возможности, а часто просто желания сделать свои земли рентабельными. Как следствие, в большинстве своем они были заложены банкам, а чаще и вовсе находились под внешним управлением. Банки же не интересовало развитие, они ориентировались на скорейшее выкачивание средств, и это фактически приводило сельское хозяйство страны к коллапсу. На юге, особенно на Украине, ситуация выглядела лучше благодаря огромным посевным площадям и хорошему климату, на севере ее выправляла сама природа. Там, конечно, выращиваемых продуктов хватало исключительно на самообеспечение, но лес и реки приносили в большом количестве мясо, рыбу, пушнину. Крестьяне Сибири, те, разумеется, кто не ленился, а работал как проклятый, и вовсе жили зажиточно. Однако основная масса крестьян жила как раз в наиболее бедных как с точки зрения посевных площадей, так и природных возможностей регионах. Этим людям не хватало духу и предприимчивости, чтобы бросить земли предков и отправиться на вольные хлеба в ту же Сибирь – они попросту боялись риска, предпочитая прозябать там же, где их предки.

При всем при том России не хватало людей. Неравномерное и предельно нерациональное распределение населения плюс его малое для столь огромных территорий количество не позволяло выправить ситуацию даже благодаря характерной для сельского населения высокой рождаемости. Да и то сказать, отвратительная система здравоохранения и часто происходящий голод приводил к высокой смертности, в первую очередь среди детей. Как следствие, в России не могли полноценно освоить свою территорию, а слаборазвитая относительно соседних стран, часто контролируемая иностранными финансовыми группами промышленность вкупе с отсутствием необходимого количества рабочих кадров не позволяли исправить ситуацию за счет производства товаров. Неудивительно, что русские, особенно в сельской местности, чаще всего жили бедно.

Однако, как оказалось, ситуация в Японии была немногим лучше. Малый рост большинства японцев, служивший источником нескончаемых шуток со стороны русских солдат, на самом деле был обусловлен не столько их плохой наследственностью (хотя, конечно, от изолированной в течение нескольких столетий на своих островах небольшой группы людей сложно ожидать здорового потомства, и то, что они не выродились, вообще является достижением), сколько банальным недостатком питания. Проще говоря, большая часть населения Японии плотно сидела на рисовой диете, и слезть с нее не могла – альтернативы у простых людей не имелось. Практически единственным источником протеинов оставалось море, однако потребности населения оно не перекрывало. По сути, Япония и в войны-то влезала с достойным лучшего применения упорством в первую очередь потому, что задыхалась на своих маленьких и бесплодных островах, а континентальные государства, что характерно, территорию просто так отдавать не хотели. Да, сейчас страна буквально зубами выгрызала себе место среди промышленно развитых государств, но к улучшению жизни простых японцев это не приводило. Если центр Японии за счет промышленного рывка еще как-то приподнялся, то из других мест наблюдался скорее отток ресурсов. В результате японская провинция оказалась не богаче русской, а, скорее, наоборот. Плюс нормальный для тяжелой войны коллапс экономики – и представить себе то состояние, в котором находился Хокадате, несложно.

Соответственно, и брать с японцев было практически нечего. Нет, разумеется, в любом, даже самом бедном захваченном городе, если постараться да вдумчиво поискать, найти можно немало, однако в том-то и дело, что на серьезный трехдневный грабеж, как в старину, не было времени. К тому же победители оказались слишком малочисленны, и сами прекрасно понимали, что в уличных боях их попросту задавят. Не умением – так числом, ударом из-за угла или выстрелом в спину. Пришлось брать что попало под руку и уходить, соответственно, казаки прошлись лишь по окраине, бедной части города. Единственно, кое-что нагребли на самих портовых складах, но это относилось главным образом к продовольствию, несколько разнообразившему рацион. Ну и трофейным оружием, конечно, разжились, главным образом офицерским. Традиция при любой возможности тащить домой всевозможное колюще-рубяще-стреляющее железо буквально заставила казаков натащить на корабли целую кучу этого хлама. Именно хлама – стандартный офицерский клинок качеством не блистал, да и древние, с большой историей, катаны оказались не лучше. Острые – да, на иные волосок брось – распадется, но притом и прямого удара такие сабли не держали, начисто проигрывая златоустовским шашкам. Иной раз от удара русского клинка такие катаны разлетались на куски. Плюс к тому сами японцы были отнюдь не лучшими фехтовальщиками, и отточенное в бою со всеми подряд казачье искусство владения холодным оружием переигрывало их фамильные школы по всем статьям. Для казаков, предки которых рубились насмерть и с европейцами, и с турками, и с персами… да проще найти тех, кого они не рубили, японцы оказались всего лишь одним противником в длинной чреде себе подобных, не самым опасным, кстати.

Пожалуй, единственным успехом десанта в плане трофеев оказалось захваченное без единого выстрела местное гнездо порока. Эссен ожидал чего угодно, но никак не того, что к нему приволокут столько гейш. А главное, узнал он об этом безобразии уже намного позже, когда его корабли вышли в море, и изменить что-либо не представлялось возможным. Бравые десантники же, не будь дураки, загнали жриц любви на «Енисей», что и позволило им провести сию рискованную операцию вдали от сурового начальственного ока. Правда, как подозревал Николай Оттович, Бахирев вполне мог об этом знать, но командир «Рюрика» к тому, что его подчиненные шляются по борделям, относился с пониманием. Сам был в этом плане не дурак… Совсем не дурак, надо признать. Поэтому неудивительно, что он, заметив, кого именно загоняют на борт транспорта, деликатно отвернулся. В конце концов, на теперь уже четырех кораблях находилось более тысячи молодых, здоровых мужчин, а многомесячное воздержание может оказаться вредным не только для здоровья, но и для дисциплины и боевого духа. Михаил Коронатович знал, где требуется поднажать, а в каком месте лучше давать слабину, и сейчас был как раз такой случай. В конце концов, импровизированный плавучий бордель лучше, чем нервные срывы у матросов, которые все же живые существа, а не винтики.

Однако разгром вражеского порта – это еще полдела, не менее важным было из него уйти, причем желательно целыми. Японских батарей Эссен не слишком опасался – все же их орудия не могли причинить его флагману серьезного урона. Тем не менее они не были подавлены при наглом прорыве в бухту, и десант их тоже не обезвредил, слишком уж он был малочисленным, да и времени катастрофически не хватало. Получать же лишние снаряды, пусть и из устаревших даже по меркам этой войны орудий, не хотелось, тем более что «Енисей», в отличие от крейсера, не был защищен даже пародией на броню. И потому «Рюрик», подойдя к выходу из бухты, замер, словно в нерешительности. Японские офицеры на батареях, наверное, гадали о причинах столь странного поведения – то ли русские ждали темноты, предпочтя открытому бою незначительную навигационную опасность, то ли собирались опять высаживать десант, то ли еще что-нибудь… Ответом на все эти вопросы стал локальный апокалипсис, разыгравшийся в только что покинутом «Рюриком» порту.

Ощущение было такое, словно дрогнуло небо. Вода как будто вспухла от мелкой ряби, в порту сверкнула яркая вспышка, и лишь потом до крейсера донесся низкий, рокочущий грохот. Однако это был еще не конец. Взрыв склада с боеприпасами – а это был именно он – разом выбросил на сотни метров вверх кучу мелких обломков вперемешку со щебнем и пылью, за несколько секунд образовав тяжелое черное облако, похожее на устрашающего вида гриб на тонкой ножке. Ударная волна разрушила часть портовых строений и буквально смела остатки города, но даже это оказалось только началом, потому что за первым взрывом последовал второй, третий… Склады рвались один за другим, вдребезги разнося то, что не смогли разрушить моряки с «Рюрика». Позже выяснилось, что не взорвался только один – посланный в разведку отчаянный японский солдат, наблюдавший за отплытием на катере последних русских, случайно обнаружил огнепроводный шнур и перерубил его лопатой. Правда, его смелость лишь отсрочила неизбежное – через несколько часов разбушевавшийся пожар достиг склада и охватил его. Боеприпасы дружно возмутились на столь хамское обращение, и, как им и положено, сдетонировали, вызвав множество жертв среди японских солдат и матросов, безуспешно пытающихся бороться с огнем.

Однако даже без этого склада эффект вышел очень впечатляющим. Фонтаны огня и дыма, казалось, подпирали небеса, а многие японские снаряды, не разорвавшиеся сразу, разлетались по окрестностям. Те из них, которые были начинены шимозой, как правило, все же детонировали, иные в полете, другие от удара о землю. Снопы осколков в клочья рвали неудачников, оказавшихся поблизости. Все же характер японской взрывчатки был на редкость скверным, и грубостей она не прощала. Относительно немногочисленные бронебойные снаряды английского производства, начиненные куда более устойчивым к вторичной детонации черным порохом, как правило, просто брякались на склоны гор, долгие месяцы еще пугая своим грозным видом местных жителей. Разгоревшиеся, наконец, угольные склады частично разметало, и они выплеснули наверх снопы коптящего пламени. Словом, получилось именно то, чего добивались русские.

Пока взрывы выворачивали наизнанку окрестные скалы, а японцы таращились на эффектное светопреставление, «Рюрик» дал ход и, стремительно разгоняясь, вырвался из бухты. Береговые батареи вновь открыли огонь с запозданием, когда броненосный крейсер уже фактически вышел за пределы их эффективного огня. Тем не менее тявканье в свой адрес русские не спустили, дав по японцам пару залпов. Эффективность их с такой дистанции также казалась сомнительной, однако цель была совсем иная. Пока японские артиллеристы азартно перестреливались с ускользающим в быстро сгущающихся августовских сумерках крейсером, захваченный русскими угольщик принял на борт катер с десантом и тихонько, не привлекая внимания, покинул еще недавно бывшую родной гавань. Что в этой сказке что-то не так, японцы сообразили слишком поздно, и несколько выстрелов вслед уже скрывшемуся в темноте пароходу цели закономерно не достигли.

База японского флота. Двое суток спустя

Если бы командующему японским флотом повезло родиться в России, он бы, наверное, ругался сейчас матом, ибо, каким бы гонениям ни подвергалось это направление языка, для выражения сильных эмоций оно подходило лучше всего на свете. А в том, что именно сейчас наступило время для сильных эмоций, не сомневался ни сам Того, ни его старшие офицеры, в полной мере владеющие оперативной обстановкой. Они, кстати, тоже готовы были выразиться как угодно, и удерживало их только самурайское воспитание, да еще тот факт, что никакими словами проблему не решить, и, что делать, они в общем-то пока не знали.

Обстановка была, как порой говорят русские, так себе. Лишь две недели прошло с того момента, как японскому флоту удалось предотвратить отчаянный прорыв русской эскадры из осажденного Порт-Артура. С трудом предотвратить, грудью встав на пути их броненосцев. Адмирал Витгефт, которого все считали безнадежно далеким от моря штабным деятелем и не принимали всерьез, на поверку оказался грамотным и умелым флотоводцем. Не пытаясь, подобно безвременно погибшему адмиралу Макарову, изобретать какое-то откровение в военно-морском искусстве, он положился на прочность брони своих кораблей и выучку артиллеристов. Грамотно маневрируя, Витгефт, даже уступая японским кораблям в эскадренной скорости, в течение всего сражения выдерживал наиболее выгодную для своих потрепанных броненосцев дистанцию. По сути, он уже победил тогда, не кривя душой, Того признавал это, и лишь гибель русского адмирала от случайного попадания японского снаряда помогла все же переломить ход сражения. А ведь японский адмирал уже собирался отступать, тем самым рискуя успехом всей войны. Русские корабли, прорвись они во Владивосток, получили бы свободу маневра, а идущая из Петербурга эскадра приобрела тем самым лишние шансы на победу. Но – случилось то, что случилось, и изо всей русской эскадры прорвались буквально несколько кораблей, или потопленные впоследствии, как гроза миноносцев, легкий крейсер «Новик», или укрывшиеся в иностранных портах и интернированные, подобно броненосцу «Цесаревич». Основные же силы русских вернулись в Порт-Артур, где со дня на день их должны были уничтожить дальнобойные орудия наступающей на город сухопутной армии.

Японский флот тоже расползся по своим базам – с теми повреждениями, которые получили его броненосцы, впору было не воевать, а служить фоном для картины «ужасы войны». Или, может, «Апофеоз войны» – кажется, именно так называлась одна из работ погибшего в Порт-Артуре русского художника Верещагина. Казалось, в войне наступает вынужденная пауза, дающая измотанным морякам Страны восходящего солнца давно заслуженный отдых.

Однако не успели еще бравые японские моряки разбрестись по портовым борделям, как события начали стремительно выходить из-под контроля. Для начала, исчез Камимура. Правда, особого беспокойства это не вызвало – ну, отправился он ловить владивостокские крейсеры, а это, как всегда, надолго. В последнее время, как подозревал Того, у бравого адмирала развилась по их поводу самая настоящая мания. Он их ловит – они скрываются, ухитрившись при этом нашалить на японских коммуникациях. Он их опять ловит – они снова скрываются, и опять успевают кого-нибудь потопить. Надо сказать, причины тут объективные. Мало того что ходовые качества построенных в Британии крейсеров Камимуры оказались заметно хуже заявленных, так еще и найти эскадру в океане – это все равно что искать иголку в стоге сена. Но если с сеном как раз просто – спали этот несчастный стог да посмотри в пепле, то океан не спалишь. И частым гребнем его тоже не прочесать – тут не хватит всего японского флота. Однако тем мерзавцам, которые спалили дом Камимуры, этого не объяснишь, их интересуют лишь деньги, которых они лишились вследствие действий русских крейсеров. Смешно, поморщился Того, сначала все эти «деловые круги» (эх, послать бы их в первых рядах наступающих солдат на штурм русских окопов или, как вариант, порубить фамильным мечом в мелкую лапшу) буквально заставили правительство начать войну с противником, который неизмеримо сильнее и притом смертельно опасен, а затем, как только выяснилось, что ради этой войны надо чем-то жертвовать, тут же возмутились. Он, командующий флотом, взял бы, наверное, отряд своих матросов и в два счета объяснил мерзавцам, что трогать людей в форме, особенно когда идет война, чревато проблемами, но Камимура оказался человеком совсем иного склада. Возможно, кстати, именно поэтому флотом доверили командовать менее академичному, но более жесткому Того. А Камимура теперь при каждом удобном случае мечется по морю, разыскивая неуловимые крейсера, и поимка русских кораблей стала для него, похоже, делом чести.

Вот и сейчас Камимура устроил свою охоту. Кстати, на сей раз имеющую неплохие шансы на успех – о том, что Владивостокский отряд вышел навстречу Порт-Артурской эскадре, было доподлинно известно, разведка постаралась на славу. Так что если Камимура сможет – а он наверняка приложит к этому все силы – перехватить русские крейсеры, то эта дурацкая эпопея с пиратствующими на японских коммуникациях рейдерами наконец-то подойдет к своему логичному финалу. И в том, что во время охоты с крейсерами третьего отряда нет связи, тоже не было ничего особенного. Радиостанции, установленные на кораблях, слишком маломощны, а телефонных проводов по морю почему-то не протянуто. Упущение, что ни говори. Того даже улыбнулся, в первый раз услышав эту шутку. Так что молчание Камимуры хорошо вписывалось в общую картину, во всяком случае в первое время.

А потом пришло сообщение из Хокадате. Туда вернулись два корабля, ушедшие с Камимурой, легкие крейсера – все, что осталось от еще недавно грозной эскадры. По донесениям их командиров, коротким и немного путаным, что вообще-то не свойственно для японских офицеров, выходила неприятная картина. Похоже, Камимура, сумевший наконец хорошенько намять бока владивостокцам и даже утопить один их крейсер, возвращаясь на базу, наткнулся на русский броненосец. Упавшая после боя эскадренная скорость и истощенный запас снарядов не позволили ему ни уйти, ни оказать русским достойного сопротивления, а те, не будь дураки, этим воспользовались. Навязав японским крейсерам бой на дальней дистанции, выгодной для крупнокалиберных орудий, они просто расстреляли их, после чего ушли.

Однако же русский броненосец весьма быстроходен, подумалось в тот момент Того. Если он сумел в течение всего боя выдерживать удобную для себя дистанцию, это о многом говорит. Все же крейсера остаются крейсерами, и даже поврежденные наверняка были способны развивать хорошую скорость, но русские все равно их обгоняли. Тем не менее Того больше волновали совсем другие вопросы, а именно: откуда этот корабль взялся, каковы его характеристики, сколько подобных великанов пригнали сюда русские и какие у них дальнейшие планы. Разведчики, как он понимал, будут землю рыть, и найдут ответы, но не будет ли это слишком поздно? Оставалось лишь принять кое-какие превентивные меры и ждать.

Что вполне логично, первым он получил ответ на последний вопрос. Буквально на следующий день после того, как ему сообщили об участи Камимуры и его отряда, из Хокадате сообщили, что порта и значительной части города больше нет. Русские, воспользовавшись слабой береговой обороной порта и уверенностью гарнизона в том, что ему ничто не угрожает, просто вошли в гавань и уничтожили все, до чего смогли дотянуться. Руки у них оказались длинные, порт все еще горел. Чудом уцелел телеграф, с которого один из офицеров с береговой батареи доложил обстановку и запрашивал инструкции. Того с трудом удержался, чтобы не передать ему инструкцию о том, как делать сеппуку, но подавил в себе это горячее желание и отдал приказ заняться тушением пожаров. А что еще он мог приказать? Одновременно Того распорядился готовить к выходу в море свои корабли. Конечно, отводить всю эскадру от Порт-Артура было рискованно, однако, как считал адмирал, двух броненосцев вполне достаточно, чтобы отделать зарвавшегося русского. В том, что он один, Того уже не сомневался, иначе вряд ли русские заявились бы в Хокадате без поддержки. К тому же наверняка у них расстрелян боезапас, все ж утопить четыре броненосных крейсера не так просто, да и при атаке порта что-то наверняка истратили – артиллерист доложил, что они вели бой, и русские активно отвечали. Оставалось только понять, куда эти наглецы ударят сейчас, в противном случае можно уподобиться покойному Камимуре (в том, что Хиконодзё мертв, Того практически не сомневался) и гоняться за упрямыми русскими до посинения, не зная, куда те направились, и это будет означать лишь сожженный уголь и выработанный ресурс механизмов. При этом ни того ни другого в Японии, по сути, не было, машины производились в Европе, кардиф, необходимый для современных корабельных машин, тоже приходилось импортировать. Разумеется, и запасы, и судоремонтные заводы имелись, но тратить ресурсы без толку по меньшей мере нерационально.

Сейчас на его броненосцах спешно устраняли полученные в бою с Порт-Артурской эскадрой повреждения – все же если идти в бой не сразу, то надо воспользоваться паузой и максимально подготовить корабли. Ремонтные мощности Страны восходящего солнца были велики, а сейчас, с учетом двух подорвавшихся на русских минах и затонувших броненосцев и потерянных крейсеров Камимуры, даже избыточны. Кораблестроительные – те, напротив, слабоваты, и адмирал понимал, чем это чревато. Вместо того чтобы строить корабли самим, японцы вынуждены были покупать их за границей, а чужим оружием долго не повоюешь. Во-первых, дорого, а во-вторых, тот, кто его произвел, всю жизнь будет держать покупателя на коротком поводке. Захотел – перекрыл поставки, захотел – снова продал, только уже противнику. Того был умным человеком и хорошо понимал, что сейчас Япония полностью зависит от других стран, в первую очередь Британии, и достаточно высокомерным лондонским политикам щелкнуть пальцами, чтобы Япония проиграла эту войну. Просто тем она пока что была выгодна, кукловоды предпочитали убивать русских чужими руками.

Вдобавок адмирал хорошо понимал, что наиболее совершенное оружие им никто не продаст. Пусть о новых броненосцах, закупленных Японией перед войной, и говорили, что британцы, мол, построили для Страны восходящего солнца лучшие корабли, чем для собственного флота, успех этот был кажущимся. Во-первых, орудия этих броненосцев в любом случае калибром уступали строящимся Британией для своего флота, а во-вторых, любая техника имеет свойство устаревать, причем в последние годы очень быстро. Даже если англичане и не построили пока кораблей лучше этих, данный факт абсолютно ничего не значит. В любом случае у них есть конструкторские наработки и огромный опыт, которые в сумме позволят быстро создать корабли нового поколения. На японские деньги, полученные за проданную им морально устаревшую технику. А значит, Японии надо или строить корабли, да и не только корабли, а вообще все, и в первую очередь станочный парк, учить собственных инженеров, готовить ученых, способных разрабатывать новую технику. А еще надо в конце концов навести порядок среди рабочих. Даже сейчас, когда идет война, они больше времени занимаются чаепитием, чем работают, да и качество при этом с британским или немецким близко не стояло. Все это придется исправить или смириться и навсегда остаться в аутсайдерах, покорно бредя в кильватере сильных мира сего. Этого адмирал Того не хотел, и надеялся изменить ситуацию, но для того, чтобы иметь возможность повлиять на нее, ему надо было выиграть эту чрезмерно затянувшуюся войну.

В свете этого один-единственный русский броненосец, пусть ему и улыбнулась однажды удача, в бою погоды не делал. Всего-навсего несколько лишних орудий, не более, против эскадры в одиночку не попрешь. Это при условии, что командиру русского корабля удастся где-то пополнить боезапас и догрузиться углем. С углем, правда, русские проблему решили достаточно изящно, угнав из разгромленного порта угольщик, достаточно быстроходный, чтобы следовать за боевым кораблем, и достаточно вместительный, чтобы длительное время обеспечивать его топливом. Повезло, хотя, как известно, удача улыбается смелым и умным, способным не только идти в бой, но и до мелочей просчитывать каждый шаг. Со снарядами так не повезет, даже если русские схитрили и установили на свой корабль орудия, способные использовать японские боеприпасы – а судя по мощности взрывов, так и было, – найти снаряды большого калибра в Хокадате достаточно сложно. Хотя бы потому даже, что их там не было. Но вот то, что броненосец мог натворить на коммуникациях, было страшно даже представить. Даже с пустыми погребами главного калибра он вполне был способен пустить на дно любой транспорт. Ускользнуть же от боевого корабля – это, простите, к месье Жюлю Верну. Редко какой транспорт дает более двенадцати узлов. И похоже, русские уже начали действовать на коммуникациях, во всяком случае, несколько кораблей в том районе исчезли.

Вот такие мысли бродили в голове японского адмирала, когда он узнал, наконец, куда направились русские. Точнее, никто не говорил ему, что это именно они, но что еще он мог подумать, когда ему доложили, что пропала связь с Йокогамой?

Борт крейсера «Рюрик»

Огромный корабль обладал и немалой инерцией, благодаря чему качка на нем практически не ощущалась. Что такое два балла для «Рюрика»? Плюнуть и растереть. «Херсон» был немного меньше, однако и для него проблем не возникало, особенно учитывая, что трюмы корабля снабжения все еще оставались заполнены тысячей необходимых в дальнем плавании мелочей. Тот факт, что из них уже было извлечено немного угля и часть снарядов, ничего не менял – их масса по сравнению с тем, что еще оставалось, была ничтожна. А вообще, Эссен мог только благодарить Эбергарда за заботу. Бравый адмирал настолько основательно распотрошил черноморские склады, что в плане боезапаса можно было не волноваться – как говорится, еще и внукам останется. Интересно даже, каким образом транспорт с таким перегрузом ухитрился дойти до Кронштадта, а потом еще выдержать перенос? Наверное, только благодаря мастерству корабелов, заложивших в этот пароход абсолютно избыточный, казалось бы, запас прочности. А вот пригодился, как оказалось, и Эссен думал о них исключительно с благодарностью.

Однако если большим кораблям такое волнение хлопот не доставляло, то транспорты помельче раскачивало куда сильнее. В результате с одного из них, «Енисея», над морем разносился дружный матросский мат, от которого не только у выпускницы Смольного, но и у торговок с одесского привоза покраснели бы уши. Хотя, надо сказать, по некоторым слухам, благонравие, царящее в Институте благородных девиц, было исключительно показным, и кое-кто из его выпускниц мог дать фору даже столичным балеринам. Тем не менее это не отменяло двух важных моментов – того, что моряки выражаться умели исключительно изобретательно, и того, что сейчас на подобное имелась веская причина.

Причина и впрямь была хоть куда – прямо в море на «Енисей» монтировали стодвадцатимиллиметровые орудия, пытаясь срочно превратить угольщик в подобие вспомогательного крейсера. Данное действо соответствовало одному из планов Эбергарда, который перед их рискованным путешествием проделал воистину титаническую работу, успев проработать сразу несколько планов действий. Не на все случаи жизни, разумеется, но все равно на многие – все же старик был любителем четкого планирования и не доверял экспромтам. Этим он заметно отличался, к примеру, от Макарова, и многие ставили подобное ему в вину, но… где тот Макаров? При всем уважении к талантливому адмиралу, совершившему невозможное и сумевшему подняться из самых низов до адмирала, Эссен отдавал себе отчет, что финал закономерен. Храбрый, талантливый и авантюристичный адмирал слишком надеялся на авось, работу штаба наладить толком не смог, зашился в рутине и не смог отследить тысячу мелочей, возникающих ежедневно. В результате и сам погиб, и подорвал этим боевой дух артурцев. А все почему? Да потому, что базовой подготовки ему все же не хватало, и заменить ее одним лишь талантом не получалось. Иногда в голову Эссена даже закрадывалась кощунственная мысль, что куда менее популярный на флоте Рожественский в Порт-Артуре сработал бы, возможно, лучше Макарова. Все же Зиновий Петрович человек не менее деятельный и храбрый, небесталанный, но притом имеющий куда больший организационный опыт – как-никак с нуля организовывал болгарский флот, а это серьезная школа. Может, и лучше бы сработал, а может, и нет… Не проверишь уже… Эбергард, конечно, противоположность Макарову, не зря же тот его не любил, но при этом именно он дал шанс все исправить, и уже потому к разработанным им планам следовало отнестись со всей возможной серьезностью.

По планам Эбергарда они должны были, на первом этапе, подготовить два вспомогательных крейсера из трофейных японских кораблей. Для этого в трюм «Херсона» в Севастополе загрузили восемь орудий – по четыре на транспорт. Маловато, конечно, однако, чтобы утопить безоружный японский корабль, этого должно было хватить, а в случае встречи с военным кораблем или японским вспомогательным крейсером предполагалось отходить к «Рюрику», способному отправить на дно любого нахала. Однако жизнь вносит в любой процесс свои коррективы, и предусмотреть абсолютно все не способен даже такой грамотный штабист, как Эбергард. К примеру, он упустил из виду тот факт, что корабль в серьезном бою неизбежно получает повреждения, теряя в том числе и часть артиллерии. Данный факт нашел свое подтверждение во время боя с крейсерами адмирала Камимуры, и выразился он в повреждении сразу двух орудий противоминного калибра. Не смертельно, разумеется, однако, учитывая то количество миноносцев, которое имелось в японском флоте, защиту от них ослаблять было нежелательно. Вот и взялись за ремонт, благо время позволяло.

Из двух пятидюймовых орудий собрали одно, второе, к сожалению, ремонту не подлежало. Взрывом ему погнуло ствол, да так, что артиллеристы диву давались, как он пополам-то не переломился. Вот и решено было пока вооружить только один пароход, а четыре орудия, лежащие в трюме «Херсона», использовать в качестве резерва на случай ремонта. На «Рюрик» такое орудие вместо разбитого установили без проблем, а вот на раскачивающемся на волнах «Енисее» сделать это было немного сложнее. К тому же, чтобы вооружить тяжелой артиллерией не предназначенный для этого угольщик, на нем приходилось еще и подкреплять палубы, а это, в свою очередь, создавало кучу проблем, решить которые «на коленке» было можно, но сложно. А ведь все надо делать быстро, и потому лязг металла о металл и звонкий мат, далеко разносящиеся над морем, были вполне закономерны.

Прислушиваясь к сочным словам и их многочисленным, порой неожиданным сочетаниям, Эссен печально улыбнулся кончиками губ. Вспомнилось, как Эбергард выбивал для своего флота стодвадцатимиллиметровые орудия, а он, командующий Балтийским флотом, поддерживал Григоровича в том, что для черноморцев эти хлопушки попросту не нужны. В результате Эбергард получил лишь половину требуемого. Знал бы зачем – лично бы постарался, чтобы их количество было даже не удвоено, а утроено, но, увы, сейчас ничего уже не изменить, и приходится воевать с тем, что есть. Хорошо еще, что русский матрос смекалист, мастер на все руки и с помощью доброго слова и кувалды способен творить чудеса. Конечно, квалификация у них не та, что у рабочих, к примеру, с Николаевских верфей, но тех в поход Эбергард не мог привлечь физически – ну, не подчинялись они ему, в отличие от моряков. И хрен их вытащишь в море – им и на берегу хорошо. Домик, хозяйство, заработки такие, что большинству офицеров впору от зависти удавиться. Ну и ладно, в конце концов, за неимением гербовой можно писать и на пипифаксе.

Офицеры собрались через полчаса, и на сей раз здесь находились не только все свободные от вахты моряки с «Рюрика» и «Херсона», но и казаки, среди которых здесь нашлись даже унтер-офицеры. Как там их звания должны звучать? Эбергард не помнил, все же с казаками он пересекался редко, и их нижними чинами не интересовался в принципе. Это Бахиреву хорошо, все эти войсковые старшины и прочие хорунжие привычны и понятны ему с детства, а Эссену приходилось делать над собой усилие, переводя казачьи звания в привычную ему табель о рангах. И кстати, именно Бахирев настоял на том, что наиболее авторитетные казаки, пусть они даже не имеют на плечах золотых погон, должны присутствовать на совещании. У них там, мол, свое понятие о значимости каждого члена их вольницы. И ведь, что паршиво, не поспоришь. Это солдату или матросу можно скомандовать «Смир-рна!», а потом скомандовать маршировать отсюда и до заката, а у казаков в этом плане дисциплина отсутствовала в принципе. Впрочем, после боя, в котором все они, и казаки, и моряки, вне зависимости от званий сражались плечом к плечу, на многое смотрелось уже иначе, и потому с доводами Бахирева, поскрипев немного, согласились и сам Эссен, и старший офицер «Рюрика», да и остальные не стали очень уж воротить нос. Некоторые, правда, кривились, особенно молодые, только что получившие мичманские погоны, однако спорить с адмиралом никто не рискнул. Вот так и внесли казачьи унтеры пестроту в офицерские ряды. Поначалу они, правда, явно робели, оказавшись в столь высоком обществе, гонор гонором, но все равно непривычно. Впрочем, тот же гонор помог им достаточно быстро освоиться, и они уже не глазели столь явно на окружающую их непривычную и, на взгляд некоторых, шикарную обстановку. Хотя наверняка завидовали… Зря. Конечно, пехота с кавалерией живут несколько иначе, зато и нырнуть вместе с кораблем в соленую воду не рискуют. Или, как вариант, сгореть вместе со всей этой красотой, так что в каждом плюсе свои минусы – и наоборот.

– Ну-с, господа. – Эссен, сидя во главе стола, поднял бокал с рубиново-красным вином. Не из императорских погребов, конечно, но все равно отменным. – Поздравляю вас с успешным началом нашего рейда.

За это грешно было не выпить. Эссен внимательно наблюдал за подчиненными, чуть заметно улыбаясь. Все как он и предполагал. Больше всего довольны ветераны той войны – сейчас все шло иначе, и вместо потерь и безнадежности две победы подряд. И какие победы! Практически без потерь отправлены на дно четыре японских броненосных крейсера, так досадившие им в ту войну, разрушена японская военно-морская база со всем содержимым. Действуй они официально, сейчас каждому из этих людей полагался бы Георгиевский крест, а многим – золотое оружие. И матросам – награды и чины, а кое-кому и вовсе производство в прапорщики с немыслимыми для недавних крестьян перспективами. Увы, сейчас их формально попросту не существует, хотя, разумеется, есть шанс, что, когда все закончится, они получат причитающиеся каждому пряники.

Итак, ветераны довольны, но внешне этого стараются не показывать. Все правильно, не мальчишки уже, хорошо владеют собой. Те, кто помоложе, и ведут себя чуть более непосредственно, но у них скорее юношеский азарт. Злости в молодежи куда меньше, это старики не только исполняют свой долг, но и мстят за прошлое – за поражения, погибших товарищей, кое-кто за плен… Японцы, правда, чаще всего неплохо обращались с военнопленными, по возможности соблюдая все конвенции, да и особой злости к русским они тогда, похоже, не испытывали, но позор остается позором. Для молодых же нынешняя война больше похожа на игру. Азартную, с риском, но все равно игру. Ничего, это пройдет. У некоторых, как, например, у лейтенанта… как же его… забыл, но и не важно. Вон того, высокого, белобрысого, сейчас осторожничающего, чтобы лишний раз не задеть поврежденную осколком руку. Или у мичмана Осипова, на глазах которого в клочья разметало весь орудийный расчет. У этих юношеский задор потихоньку уходит, уступая место тяжелой, расчетливой злости. Личные счеты – это хорошо, такие люди и воевать будут лучше, и на рожон зря не полезут.

А вот третья группа, в основном казаки, не слишком поддаются общему настроению. Тоже все как он и предполагал. Присутствует в них некоторое разочарование. Эссен усмехнулся:

– Что приуныли, герои? Трофеев взяли мало?

Молчание оказалось красноречивее всяких слов, но вторую часть заготовленной фразы Эссен произнести не успел. Поймал взгляд Бахирева, кивнул, и командир «Рюрика», как матерый медведь, встал, обвел казаков тяжелым взглядом и рыкнул:

– Потому что идиоты. Я вам сколько раз говорил, что брать у них нечего? Не верили? Ну и что теперь?

Следующие несколько минут Коронат, ухитрившись ни разу не повториться, описывал умственные способности казаков и методы, при помощи которых стоило бы вдолбить в их тупые головы понятие дисциплины. Учитывая, что основной упор он делал на тот простой факт, что все они в результате остались без добычи, а значит, окажутся посмешищем, вернувшись домой, перечить ему не осмеливались. Только уважительно внимали цветастым оборотам речи. Бахирев же простым и понятным любому казаку языком объяснил, во-первых, что старших надо все же слушать, а во-вторых, что куда выгоднее не обшаривать на скорую руку то недоразумение, которое японцы называют домами, а брать добычу по-крупному. Нет, разумеется, если попадется то, что плохо лежит, никто не запрещает воспользоваться моментом, но куда выгоднее захватить, к примеру, корабль, а затем, продав его вместе с грузом, поделить выручку. Это, разумеется, займет намного больше времени, но и деньги будут совсем другими. Правда, еще с моряками делиться придется, но, в конце концов, они рискуют не меньше, и в атаке за спинами казаков не отсиживаются. А вот поучить этих самых моряков владению оружием, без сомнения, стоит – потом самим проще будет, когда рядом окажется не мокропузое недоразумение, а более или менее прилично натасканный боец.

Словом, хорошо знающий психологию казаков, Бахирев сумел донести до их сознания мысль о том, что работать надо не самим по себе, а всем вместе. Тогда и риска меньше, и денег больше. И, лишь убедившись в том, что слова его дошли до сознания собравшихся, он отступил в сторону, позволив Эссену вновь перехватить управление импровизированным военным советом. Сразу после этого на стол легла карта, и моряки, склонившись над ней, узнали, наконец, что им предстоит в ближайшем будущем.

Эссен планировал атаковать Йокогаму. Не потому, что этот порт был так уж важен стратегически, а просто из-за его удобного расположения. Плюс он хорошо вписывался в разработанную Эбергардом тактику устрашения. Старик был не дурак и хорошо понимал азбучную истину: без баз невозможно эффективное ведение боевых действий и, соответственно, сохранение контроля над морем. Разумеется, один «Рюрик» не в состоянии не только уничтожить все базы японцев, но и даже просто всерьез угрожать большинству из них. Вопрос в том, знают ли это японцы. Скорее все же знают, упускать легкие крейсера японцев было серьезной ошибкой, поскольку они наверняка донесли до командования и о разгроме Камимуры, и о том, что его произвел всего один корабль. Правда, ошибка эта была вынужденной, к тому моменту в погребах «Рюрика» оставалось слишком мало тяжелых снарядов. К тому же и в налете на их порт «Рюрик» действовал в одиночку. Но даже если исходить из того, что в штабе противника знают о численности русских, все равно сбрасывать со счетов быстроходный и малоуязвимый корабль они не имеют права. Соответственно, начнутся действия и по прикрытию транспортов, и по обороне портовых сооружений. Честно говоря, уже соваться к Йокогаме было авантюрой, но Эссен надеялся, что сюрпризы в виде минных полей и усиления береговых батарей начнутся позже, когда японцы уверятся в том, что именно их базы являются основной целью русских. А раз базы уничтожаются, их надо защищать.

Ха! Сказать им будет легче, чем сделать. Флот Страны восходящего солнца не резиновый, японцы не смогут прикрыть все направления разом, поневоле им придется дробить силы. Вот тогда и прояснится, кто будет нападающим, который выбирает время и место для удара, а кто обороняющимся. А главное, у японцев нет кораблей, способных в одиночку противостоять «Рюрику». Крейсер индивидуально сильнее любого их корабля, даже лучших из броненосцев. Те, конечно, имеют некоторое преимущество в весе бортового залпа и бронировании, но последнее уравнивается их увлечением фугасами, которые, пожалуй, даже менее опасны для «Рюрика», чем его снаряды для брони японских кораблей. Что же касается веса залпа, так это компенсируется большей скорострельностью русских орудий, снаряды которых несут в себе вдобавок не маломощный пироксилин, а тротил, почти не уступающий по фугасному действию японской шимозе. Но главное, русский крейсер быстроходнее, он сам может выбирать место и время встречи с японцами. Так что положение Того незавидное – или резко ослаблять силы блокады Порт-Артура, или отдавать на съедение русским свои коммуникации. Интересно, что он выберет? Ведь сильным во всех местах быть у него не получится. И как он, кстати, будет искать в океане одинокий крейсер? А главное, как он отреагирует на то, что после Йокогамы новый удар ему будет нанесен в самом неожиданном месте?

Уже по окончании совета, когда казаки отправились на «Херсон», а господа офицеры продолжили застолье, благо трофейных напитков, не только японского разлива, но и вполне европейских, предназначенных ранее, очевидно, для господ японских офицеров, хватало, Бахирев и Эссен уединились в адмиральском салоне. Здесь, разливая по бокалам коньяк из личных запасов, Эссен спросил:

– Послушай, Михаил Коронатович, что же ты делаешь? С твоей подачи мы так скоро превратимся в пиратскую эскадру.

– Возможно, мы в нее уже превратились, – безразлично пожал плечами Бахирев.

– То есть? – без удивления в общем-то спросил Эссен.

– То есть сейчас мы действуем только и исключительно от своего имени. Если Россия нас признает – замечательно, мы сразу обретем официальный статус, если же нет – будем выкручиваться самостоятельно. Однако в любом случае сейчас нам остается только победить, иначе сожженный город нам не простят. Кстати, откуда у тебя вообще такая идея появилась?

– Разбирал сейф Андрея Августовича, там много интересных набросков. Есть такие, от которых волосы дыбом становятся.

– Да уж, не ожидал от Эбергарда подобного. Он всегда был человеком осторожным, даже в чем-то консервативным.

– Наверное, общение с потомками так на него повлияло. – Эссен пригубил коньяк, потер начавшие быстро уставать глаза. – Там у него нет даже намека на правила, традиции, гуманизм. Только варианты, как бы убить побольше врагов, причем под врагами понимались и некомбатанты, по одной лишь принадлежности их к японцам. И объяснение было такое, будто он сам перед собой оправдывался – мол, рабочие ремонтируют корабли, которые сражаются с нами, делают снаряды, а крестьяне кормят вражескую армию. Наверное, это в чем-то и правильно даже.

– Политик из него всегда был так себе, – усмехнулся Бахирев. – Убить – не всегда победить.

– Он, как и мы, всего лишь офицер, – резко, даже чуть более резко, чем следовало, и в то же время задумчиво отозвался адмирал. – В принципе, если положить гору вражеских трупов, ЭТУ войну и впрямь можно выиграть. А вот следующую…

– Выиграем и ее.

– Нет, – печально вздохнул Эссен. – Там все будет сложнее и страшнее. В записках Эбергарда про нее сказано немногое, но я понял главное: исход той войны будет решаться не на полях сражений, а результат окажется страшнее, чем можно себе представить. Там, кстати, подробнейший список фамилий, кто и что с этого поимел, как в родном отечестве, так и за пределами оного. Ты понимаешь, Михаил Коронатович, к чему я клоню?

– Понимаю, – чуть замедленно произнес Бахирев, и глаза его нехорошо сузились. – Понимаю… Только ведь их перебьешь – другие набегут. Такие сволочи – они ж как тараканы.

– Скорее как клопы. Но все же, согласись, хоть какой-то шанс. Вот только прямо сейчас меня больше беспокоит другое.

– То же, что и меня? – Бахирев улыбался, но голос звучал тускло, без эмоций.

– Да. Транспорт с пленными скоро дойдет до Владивостока. Еще сколько-то наши тыловики будут думать. Но если в течение пары недель, самое большее месяца, они не вышлют корабль для встречи с нами, значит, полагаться остается только на самих себя. И вот тогда мы точно превращаемся в пиратов, в чем, кстати, есть свои плюсы – руки-то у флибустьеров развязаны.

– Ерунда, – махнул рукой Бахирев. – Серьезные флибустьеры никогда не были сами по себе, а работали на какую-то державу. Тех же, кто пытался обойтись без покровителей, топили первыми. Впрочем, это пока не важно. В конце концов, японцы захватывали наши суда еще до объявления войны, так что мы просто отплатим им той же монетой. А дальше видно будет…

– Но есть и свои минусы, – будто не слыша его, продолжал размышлять вслух Эссен.

– То, что нас будут иметь право без суда вешать на реях? – Казалось, Бахирева это даже немного развеселило.

– Хуже, Михаил Коронатович, хуже. Проблема в том, что это снижает наши возможности. Людей у нас не так и много. Сможем, в лучшем случае, сколотить экипаж для еще одного парохода.

– Давайте, Николай Оттович, не бежать впереди паровоза, а решать проблемы по мере их возникновения. – Бахирев пригубил коньяк. – Унынию нам предаваться еще рано…

Налет на Йокогаму проводили совсем иначе, чем на Хокадате. Кавалерийский наскок – это, разумеется, здорово, однако и риск был велик. Плюс японцы, подвергнувшись атаке, наверняка должны были принять хоть какие-то меры предосторожности от повторения инцидента, так что стоило подстраховаться. Хотя бы береговые батареи нейтрализовать на всякий случай, что ли, да задать несколько вопросов относительно наличия минных полей – вдруг японцы сработали оперативнее, чем ожидалось.

Если честно, не так уж беспокоили Эссена береговые батареи японцев. Он, конечно, хорошо понимал, как важны береговые батареи, и сам лично приложил немало усилий для их строительства на Балтике, но там был относительно небольшой театр. В ситуации же с Японией ресурсы небольшой страны размазывались, как масло по бутерброду, и прикрыть необходимое количество точек всерьез было нереально. Ну и еще нюансы имелись. Во-первых, в низком уровне подготовки их артиллеристов он убедился еще в Хокадате, а во-вторых, их орудия против «Рюрика» в любом случае не плясали. Да, конечно, никто не умаляет таланта Нельсона, адмирала и государственного террориста, сказавшего, что пушка на берегу стоит корабля в море. Вот только почему-то теоретики, любящие повторять слова титанов, вровень с которыми им никогда не встать, забывают об одном маленьком, но важном нюансе. Нельсон жил и, соответственно, изрекал свои истины в эпоху парусных кораблей, когда до создания первого броненосца оставалось более полувека. Естественно, что для деревянных корпусов неспешно маневрирующих парусников даже относительно малокалиберные орудия представляли серьезную угрозу, плюс к тому дистанции боя тогда были совсем другие. Для уверенного поражения цели корабли сходились чуть ли не на пистолетный выстрел, поражать врага на большей дистанции мешала качка, несовершенство орудий и их прицелов, а также медленно и не всегда равномерно сгорающий дымный порох. Береговые же орудия, стоящие на устойчивом основании, моментально приобретали колоссальное преимущество и были способны достаточно уверенно обстреливать атакующие корабли задолго до того, как те начинали представлять реальную угрозу.

Вот только с того времени многое изменилось. Корабли оделись в толстую броню, для легких орудий абсолютно непроницаемую, их скорости возросли в разы, а скорострельность самих орудий – в десятки раз. Дальнобойность артиллерии и ее точность, соответственно, тоже увеличились, и теперь корабельная артиллерия, особенно крупнокалиберная, если и уступала по эффективности береговой, то совсем немного. Словом, в свете этих нюансов, береговых шестидюймовых орудий можно было не слишком опасаться, но стоило все же подстраховаться, а заодно и потренировать своих людей в высадке десанта.

В наступающих сумерках адмирал все же смог рассмотреть, как похожие на гигантских водомерок шлюпки с десантом отошли от борта «Херсона» и, мерно взмахивая мокрыми веслами, двинулись к берегу. До батарей здесь было еще далеко, поэтому казакам предстояла небольшая прогулка. Ничего, разомнутся. Зато почти наверняка с берега их никто не заметил, а стало быть, и гадостных сюрпризов вроде замаскированного в кустах пулемета можно было не опасаться. С тылу же японские батареи вряд ли охраняются хоть сколько-то серьезно. Они, как-никак, ждут угрозы только с моря, соответственно и внимание направлено, в первую очередь, на него. Издержки островной психологии – за спиной только свои. Хотя и моря они не слишком-то опасаются. Во всяком случае, рыбаки на промысел выходят безбоязненно. Уже вечером «Рюрик» обнаружил, догнал и раздавил корпусом японскую шхуну – не хотелось стрелять, поднимая шум. Конечно, то, что она не вернулась, могло насторожить японцев, но отпускать – значило полностью нарушить секретность, остроглазые рыбаки наверняка смогли определить и назначение корабля, и его национальную принадлежность.

Где-то там, далеко в стороне, так же высаживали десант «Енисей» и «Морской конь», которого в силу не имеющего национальной принадлежности названия не стали даже переименовывать, только переписали имя русскими буквами. Батареи разнесены далеко, расположены по разным берегам бухты – вот и пойдет десант с двух сторон, так удобнее. А вообще, ночь только начинается, и скоро господ японцев ждет неприятный сюрприз.

Эссен устало потер виски. Последние дни его все же очень вымотали, и он многое сейчас бы отдал за возможность нормально поспать. Да и нервничал адмирал изрядно. Возможно, сказывался возраст, а может быть, давил груз ответственности. Эссен не был трусом, во время осады Порт-Артура он командовал вначале легким крейсером, на котором почти каждую ночь выходил в бой с миноносцами противника, а затем броненосцем. Командовал храбро, талантливо, но… Но с тех пор прошло восемь лет, а главное, сейчас Николай Оттович отвечал не только за свой корабль, но и за все будущее государства и народа, а эта тяжесть пригнет к земле, или, как вариант, к палубе крейсера кого угодно. Однако ход был сделан, теперь им оставалось только ждать.

Казаки вернулись под утро, усталые, но довольные. Вечно хмурый урядник (его Эссен запомнил еще во время последнего военного совета), с застарелым шрамом во всю щеку, поднялся на мостик и, небрежно, по-казачьи, козырнув, доложил, что все, приказ выполнен. Бахирев, как раз присоединившийся к адмиралу, окинул его внимательным взглядом, усмехнулся:

– Купаться пришлось?

– Да какое там, – махнул рукой казак, в сапогах которого явственно хлюпало. – Уж когда обратно в лодки садились, поскользнулся, ну и набрал в сапоги.

– Бывает, – сочувственно покачал головой Михаил Коронатович. – Как все прошло?

– Легко. Там какие-то олухи стояли, право слово. В ту войну… там. Когда мы с Порт-Артура в прорывы ходили, японцы были строжкие, подготовленные, а тут сопляки какие-то.

Казак, судя по его движению, едва сдержался от того, чтобы плюнуть на палубу. Бахирев понимающе кивнул:

– У них, похоже, все нормальные солдаты воюют на континенте, – и, повернувшись к Эссену, добавил: – Теперь можно и вперед, батареи нам не опасны.

– Пускай остальные закончат, – хмуро отозвался адмирал, лицо которого в слабом свете зарождающегося рассвета выглядело серым и усталым. – Пленных доставили?

– А то как же, – довольно улыбнулся казак и махнул рукой. – Макар, Стенька, тащите сюда этих…

Двое рослых казаков приволокли троих изрядно побитых, но еще способных кое-как стоять на ногах японцев. Все трое в исподнем, явно спали, когда на батарею навалились пластуны. Невысокие, на голову ниже русских, мелкокостные и явно слабее физически. Двое разве что не дрожат от страха, но третий стоит прямо, видимо офицер. Боится, это заметно сразу, но форс держит.

– Позовите Жирского, – не оборачиваясь, приказал Эссен.

Пулеметом простучали матросские ботинки, и уже через минуту на мостик поднялся лейтенант Жирской, с «Херсона». Быстро пришел, словно ждал. А может, и впрямь ждал – как-никак об отданном казакам приказе привести пару-тройку пленных на крейсере не знали разве что трюмные крысы, которым до человеческих проблем особого дела нет.

– Ну что, Павел Иванович, может, и пригодится теперь ваше знание японского, – широко улыбнулся Бахирев.

– Я надеюсь, – бесстрастно кивнул лейтенант и внимательно посмотрел на пленных.

Узкое породистое лицо, взгляд презрительный и брезгливый… Поневоле решишь, что голубых кровей неизвестно на сколько поколений, хотя уж кто-кто, а Бахирев точно знал, что ничего особо благородного в родословной лейтенанта нет. Дед его стал прапорщиком в Крымскую войну, когда убыль в офицерах дала возможность подняться кое-кому из самых низов. Но совсем еще молодой матрос, удачей и храбростью вырвавший себе офицерские погоны, к удивлению многих, ушел в отставку при первой возможности. Потом, будучи не обделен мозгами и житейской сметкой, смог закончить университет и постепенно дорос до профессора, что давало право на потомственное дворянство. А вот один из внуков все же стал морским офицером, хотя, конечно, кое-кто и косился на «сиволапого». Но таких уже хватало, взять того же Крылова, поэтому ситуация была известная, хотя и редкая. Препятствий, конечно, поболе, чем у тех, кто дворянин в пятом, а то и двадцать пятом поколении, но тут повезло – один из преподавателей оказался сослуживцем деда. Боевое братство, что бы о нем ни говорили некоторые мерзавцы, числящие себя интеллигентами, штука очень серьезная. Пожилой кавторанг хорошо помнил лихого артиллериста, получившего офицерский чин, и составил его внуку некоторую протекцию. А дальше – все как обычно. Гардемарин, мичман, лейтенант… Адмиралом с таким происхождением, разумеется, вряд ли станет, но до штаб-офицерских чинов дойдет, если, конечно, не убьют ненароком. В армии подобных Жирскому уже вообще множество. Так что и по деду не Рюрикович, и бабка из крестьянок, да и отец не на княгине женился, а вот поди ж ты, лицо – хоть шляхтича с него пиши.

– Давайте пройдем в трюм. – Бахирев мрачно окинул взглядом пленных. – Я, конечно, понимаю, что война, но все же лучше не показывать матросам, как ведутся допросы. А нам придется взять этот грех на душу, положение обязывает.

Все же казак есть казак, он циничнее потомственного аристократа, многие вещи знает не понаслышке, и потому согласиться с ним стоило. Эссен кивнул, и японцев, подталкивая прикладами, увели. Матросы поглядывали им вслед с легким интересом, но не более того. А через пять минут, разобравшись с текущими делами, и отцы-командиры спустились в отсек, которому выпала малопочетная роль стать филиалом инквизиции, и где их уже заждались.

Под тяжелым взглядом лейтенанта японцы ежились как от холода. А может, и впрямь от холода – все же ночь, свежо, а они в белье, да еще и в мокром. Жирской несколько секунд разглядывал их, потом бросил какую-то короткую, резкую фразу на японском. Не дождавшись ответа, приподнял бровь, и понятливый урядник коротко, без размаха засветил ближайшему японцу, как раз офицеру, кулаком в живот. Тот аж всхлипнул, сложился пополам, ноги же его при этом подбросило от удара вверх. Рухнув на колени, японец без единого звука хватал ртом воздух. Лейтенант брезгливо шевельнул уголком рта:

– Ну вот, а говорили, джиу-джитсу, джиу-джитсу…

Эссен и Бахирев взирали на происходящее с бесстрастными лицами. Избиение пленных, конечно, противоречило всем и всяческим конвенциям, но на то она и война. Лейтенант же имел с ними личные счеты – под Мукденом его отцу, штабс-капитану Жирскому, взрывом японского снаряда оторвало ногу. Отец с тех пор японцев ненавидел люто, и ненавистью своей заразил сына. Тот и японский-то выучил лишь потому, что надеялся рано или поздно взять реванш, и тогда, как он считал, знание языка ему может здорово пригодиться. И вот мечта, пусть и таким извращенным образом, сбылась. Понимал Андрей Августович, каких людей надо брать в поход, чего уж там.

Били японского офицера аккуратно, но жестко. У Эссена даже создалось впечатление, что Жирской и не собирается у него что-то узнавать, во всяком случае, спрашивать японца он даже не пытался. Просто стоял и смотрел на то, как из него делают отбивную. А потом заговорил, но не с офицером, а с солдатами. Получив же ответ, обернулся к адмиралу:

– Ни один из них не видел, чтобы вблизи берега устанавливали мины. Здесь вообще не особенно суетились – тихая гавань, и только.

– Понятно. А зачем вы…

– А какая разница, у кого спрашивать? – искренне удивился лейтенант. – У него тоже чин не генеральский, и знать он может только то, что видел собственными глазами, то есть не больше этих двоих. Зато сломать офицера сложнее, а эти посмотрели, представили это на себе – и все.

– Вы прямо психолог, лейтенант, – усмехнулся Эссен.

– Увлекаюсь, – почему-то смутился Жирской.

– Ладно, ладно, идите. Ну что, – адмирал повернулся к Бахиреву, – как там наши пароходы?

– Идут к точке рандеву. Все у них в порядке.

– Ну и замечательно. Чувствую, сегодня мы обогатим лексикон наших пленных новыми словами.

– Думаете, они еще не все знают? – удивленно приподнял бровь Бахирев. – Наши, русские выражения, как справедливо отмечают все, кто с ними сталкивался, выразительны, прилипчивы и легко учатся. А отсутствие аналогов в других языках гарантирует им вечную популярность.

– Тут вы не правы, аналоги есть. – Эссен откровенно ухмылялся. – Я как-то слышал боцманский загиб в исполнении британского адмирала. Поверьте, нашему он ничем не уступает. Но есть и другие варианты. Вы ведь в Швейцарии не бывали?

– Только проездом, а что? – На лице Бахирева был написан живейший интерес.

– Есть у них любопытное выражение – березина.

– Чего? – не понял каперанг.

– Березина, – повторил Эссен. – Это значит, что полный п…

– Да? Странно.

– А ничего странного, Михаил Коронатович. Вы ведь в курсе, что во времена Наполеона, когда он решил попробовать наших предков на прочность, швейцарцев в его армии было немало.

– Там вообще европейского отребья хватало.

– Не спорю. Вот когда при Березине их разбили, швейцарцы чуть ли не в полном составе попали в плен. Так с ними даже возиться не стали – отходили вожжами и на пинках выгнали. Сто лет прошло, а все еще помнят.

– Помнит собака палку…

– Именно так. И наша задача, чтобы японцы нашу палку тоже запомнили, желательно навсегда. Приступим к сему богоугодному делу?

– Я только за. – Бахирев азартно потер руки. – Будет у них слово, и не одно.

– Замечательно. Кстати, наши английские приятели труса не празднуют?

– Да нет, – пожал плечами Бахирев. – Работают, как все, моряки грамотные.

– Ну и отлично. Пообещайте им долю в добыче. Это, я надеюсь, примирит их с жизненными реалиями и крепко привяжет к нам. Они, в конце концов, нация пиратов, так что моральных терзаний испытывать не должны.

Бахирев рассмеялся и согласно склонил голову, после чего написал на листе бумаги короткий текст и отправил вестового в радиорубку. Мысль Эссена пришлась ему по душе, а что касается моральных аспектов, то сейчас было не до них.

В порт Йокогамы они входили как хозяева. Пара миноносцев, как и в прошлый раз, попыталась их задержать, но их просто расстреляли, не дав выйти на дистанцию атаки. Первый взорвался почти сразу, учинив великолепный фейерверк, – снаряд угодил в готовый к выстрелу минный аппарат, и кораблик превратился в облако раскаленных газов прежде, чем кто-то на его борту успел это осознать. Второй словил сразу три стодвадцатимиллиметровых снаряда, один за другим. По идее этого было достаточно, чтобы моментально отправить хлипкий миноносец на дно, однако теория и практика согласуются далеко не всегда. Не сдетонировали мины, не были повреждены котлы, и, хотя борт миноносца превратился в груду искореженного металлолома, а надстройки как будто корова языком слизнула, он продержался на плаву достаточно, чтобы успеть выброситься на камни.

Береговые батареи тоже молчали. Собственно, в этом не было ничего удивительного – там некому было стрелять. Казаки постарались на совесть, и практически вся орудийная прислуга умерла во сне. А даже если кто-то чудом выжил или откуда-то прибегут новые артиллеристы, им все равно ничего не сделать. Прицелы, самая нежная часть любого орудия, были безжалостно разбиты, и теперь попасть хоть в кого-нибудь из них можно было разве что случайно. Именно поэтому три корабля входили уверенно, можно даже сказать, с ленцой. Только «Херсон» отошел на безопасное расстояние и скрылся в море – рисковать кораблем снабжения Эссен не собирался.

При виде русских кораблей паника в порту поднялась неописуемая. Вопли разбегающихся докеров иногда доносились даже до крейсера. Эссен с интересом окинул взглядом гавань, ровные коробки складов, высокие, похожие не невиданных зверей краны и вздохнул: ему бы такую базу, но чего нет – того нет. А то ведь, зная, что есть куда вернуться и отремонтировать, случись нужда, корабли, можно было бы планировать куда более серьезные операции, чем сейчас. Впрочем, с этой базы он еще кое-что получит, если, конечно, его бравые казачки опять не пойдут на поводу своих дремучих инстинктов и не начнут вместо дела по всегдашней своей привычке набивать карманы всем подряд.

Между тем паника начала переходить во что-то упорядоченное. На одном из стоящих под загрузкой кораблей, по виду обычном транспорте, но под военно-морским флагом и с несколькими орудиями, начали спешно готовиться к бою. Похоже, опять вспомогательный крейсер, используемый все же для перевозки грузов. Еще бы, перехватывать ему по большому счету нечего, а для борьбы с изредка вырывавшимися до недавнего времени из Владивостока крейсерами такой корабль абсолютно непригоден. У него нет ни скорости, чтобы уйти, ни брони, чтобы защититься, ни нормального вооружения, чтобы оказать сопротивление. Расстреляют, как мишень, и стодвадцатимиллиметровые хлопушки в данном случае – не более чем формальное утешение. А вот отбиться от русского миноносца, нарваться на который в окрестностях Порт-Артура все же можно, да и прикрыть от его атак другие транспорты подобное вооружение позволяет. Вот и совмещают японцы приятное с полезным, вне зависимости от того, насколько это нравится капитану вооруженной калоши.

Хлопок! Снаряд прожужжал где-то высоко над головами. В ответ затявкали орудия идущего головным «Енисея» – его командир торопился проверить вооружение в условиях, приближенных к боевым. Грамотно довернув, он дал канонирам возможность работать всем бортом, и четыре орудия моментально обеспечили ему подавляющий огневой перевес. Русские артиллеристы развили бешеную скорострельность, обычно считающуюся возможной разве что в теории. Правда, и работали они практически в полигонных условиях. Промахнуться с такой дистанции из корабельных пятидюймовок тоже было достаточно сложно, и теперь русские снаряды на глазах превращали транспорт в груду искореженного металла. Еще несколько раз выстрелило одно из его орудий, но единственный более-менее точный выстрел лишь поднял столб воды в десятке саженей от «Енисея». Потом от прямого попадания его разнесло на куски, вращающийся, словно городошная бита, оторванный ствол отлетел далеко в море, и на том всякие попытки организованного сопротивления прекратились. На втором вооруженном пароходе, имея перед глазами печальный пример собрата, развернуть орудия даже не попытались и сиганули на берег, что твои зайцы.

На этот раз крейсеру не было нужды причаливать, его десантная группа высаживалась на шлюпках, а вот «Енисей» и «Морской конь» подошли непосредственно к причалам. Дальше все развивалось по тому же сценарию, что и в Хокадате. Десантники сноровисто выбили из порта вяло пытающихся организовать сопротивление японцев, а корабельные орудия активно поддержали сие благое дело. Разница была лишь в том, что никто не пытался атаковать город и топить стоящие у причалов транспортные корабли. На них у Эссена имелись совсем другие планы.

Искореженный и горящий вспомогательный крейсер никого уже не интересовал. Зато три других транспорта – совсем даже наоборот. Призовые партии моментально занялись ими, и через несколько минут над кораблями уже развевались русские флаги. Портовые сооружения в это время уже вовсю минировали.

Однако это было только начало. Казаки своими невеликими силами организовывали подобие обороны на случай, если японцы перейдут в контратаку. Учитывая большое количество имеющихся в наличии пулеметов, затея выглядела совсем не безнадежной. На самом деле опасность была и вовсе минимальной. Дело в том, что несколько снарядов с крейсера подожгли казармы, и в результате японский гарнизон оказался практически без оружия и совсем без патронов, которые сейчас весело трещали на огне. К сожалению, русские об этом не знали, хотя на ходе операции недостаток информации не сказался. Ну а пока одни спешно обустраивались, а другие пытались хоть как-то вооружиться, матросы развили бурную деятельность. Из трех кораблей только один оказался загружен, в его трюмах находилось большое количество амуниции и боеприпасов, а также две дюжины полевых орудий разных калибров. На два других, распахнув ворота складов, начали немедленно загружать японские шестидюймовки и боеприпасы к ним. Эссен приказал не стесняться – он прекрасно понимал, что больше набеги на японские порты ему не светят, а потому был намерен обеспечить себя по максимуму. Кроме орудий в трюмы закидывали все, что попало под руку, но основным оставались боеприпасы. Заодно корабли догружали углем – неизвестно, удастся ли пополнить запасы, а если удастся, то где и когда. Народ вкалывал как проклятый, и адмиралу оставалось лишь сожалеть о том, что в порту не нашлось ни одного пассажирского лайнера – большой и быстроходный корабль как нельзя лучше подошел бы на роль вспомогательного крейсера. В этом плане обычные грузовые корабли, к тому же небольшого тоннажа, оказывались не вполне тем, что было нужно Эссену, но пока что ему приходилось довольствоваться тем, что есть.

Им вряд ли удалось бы организовать погрузку так быстро, но сработала еще одна из задумок Эбергарда. В порту благодаря стремительности штурма были захвачены и пленные, в основном портовые рабочие. С ними очень быстро договорились о сотрудничестве, в основном, правда, жестами – языковой барьер еще никто не отменял. Договориться, конечно, сложнее, но кулак под носом (а у иных матросов кулаки почти не уступали размерами головам самих японцев) объяснял требуемое не хуже иного переводчика. Обошлось даже без выбитых зубов, грузчики оказались на удивление послушны и без особого возмущения работали теперь на погрузке транспортов. Лязгали сочленениями краны, сновали люди, в общем, работа кипела и спорилась. Оставалось только гадать, как отреагируют японцы, когда узнают, что отпускать русские намерены далеко не всех – кое-кого Эссен планировал захватить с собой, чтобы использовать в качестве кочегаров.

Нехорошо, конечно, адмирал даже вздохнул про себя. Не оттого, правда, что испытывал по отношению к японцам хоть толику сочувствия. Тут другое. Он знал историю, несколько специфически и однобоко, правда, и хорошо помнил, насколько драккары викингов превосходили по эффективности пусть и менее мореходные, но лучше оснащенные для морского боя гребные суда иных стран. А ведь норманны громили на море и французов, и итальянцев, и вообще всех, кто дерзал вставать у них на пути. И одним из основных преимуществ, как ни странно, было то, что к веслам они рабов не подпускали. В отличие от раба, которому все равно, на какого хозяина работать, свободный человек будет до конца бороться, рвать жилы и не бросит весло, считали викинги и были правы. Так и здесь… Вот только у Эссена было слишком мало людей, и сейчас, чтобы увезти добычу, ему приходилось идти и на такие крайние меры.

Из легкой задумчивости его вывел доклад вестового. На берегу сигнальщик, вооружившись флажками, бодро отмахал сообщение и ждал сейчас ответа. Интересно, кто там настолько наглый, что просит адмирала сойти на берег? Однако же интересно, что там нашли такого, что потребовало его личного присутствия. Подумав секунду, Эссен приказал командиру «Рюрика» принять командование, и вскоре моторный катер уже шустро вез его к берегу.

На причал он буквально взлетел, отмахнувшись от попытавшегося было помочь ему мичмана. Да, конечно, он не молод и к тому же изрядно устал, но легкое опьянение боем давало о себе знать, и уж что-что, а помощь в таком состоянии ему не требовалась. Еще чего! Сейчас Эссен чувствовал себя так, словно время отмотало на девять лет вспять, и он не адмирал, а лихой командир лучшего легкого крейсера Порт-Артура. От недавней апатии не осталось и следа, он просто делал то, что умел лучше всего на свете, – сражался и побеждал. Что ему несколько ступеней по трапу…

Причал выглядел достаточно прилично – никаких снарядных воронок, пятен крови и прочих следов боя. Все правильно, здесь и не стреляли почти что, и уж тем более не разносили здесь ничего из корабельных орудий. Правда, и не использовали его сейчас, так что здесь оказалось на удивление спокойно. И мичман, не с «Рюрика», а из черноморцев, встречавший Эссена, выглядел так, словно не только что из боя, а собрался на паркете вальсировать. Вот только голова его была наспех замотана бинтом, и на виске он промок от крови. Видать, труса мальчишка не праздновал.

– Ну и зачем вы меня звали, молодой человек? – Эссен позволил себе улыбнуться.

– Вам лучше самому взглянуть. – Лицо мичмана оставалось бесстрастным. Точно так же молчали и двое матросов рядом с ним. Эссен пожал плечами. Что же, хочет молодежь поиграть в сюрпризы – ее дело. Все мы были молоды.

– Ну, тогда ведите.

Его и повели, и буквально через несколько минут адмирал мог признать, что сюрприз удался. В доке располагался четырехтрубный миноносец британской постройки, судя по виду, целехонький. Едва ли не лучший корабль своего класса, который можно было встретить в этих водах. Конечно, не «Новик», но все же, все же… На мачте уже развевался Андреевский флаг – подсуетились, молодцы. Эссен еле сдержался от того, чтобы присвистнуть от изумления, что для человека его возраста и положения было бы, разумеется, совсем неподобающе.

– Откуда такой красавец? – спросил он больше для себя, под нос, но мичман услышал:

– Поставили на кренингование. Как раз закончили, а тут мы появились.

– Откуда знаете? – Эссен был удивлен, но, естественно, не показал этого.

– Пленных допросить успели. Простые матросы ни в зуб ногой, но капитан знает английский.

Вот оно как. И корабль захватил, и пленных, и даже допросить успел. Шустрый молодой человек. Адмирал с интересом посмотрел на мичмана:

– Докладывайте.

Как оказалось, миноносец, на котором находилось в момент появления русских кораблей не более полутора десятков человек, обнаружили разведчики, из пластунов. Казаки быстро сообразили, что из дока японская посудина никуда не денется, но вот дел натворить может. В море ее трехдюймовки громаде русского крейсера были не страшны в принципе да и здесь тоже, тем более что док весьма ограничивал сектор обстрела, но когда русские десантные группы продвинутся еще немного, то два орудия миноносца здорово потреплют им фланг. Конечно, потом казаки развернутся и перебьют орудийную прислугу из стрелкового оружия, но японцев это волновало уже постольку-поскольку. Они готовились выполнить свой долг перед родиной и микадо, вот только не учли, что те, кто им противостоит, не менее решительны.

Пластуны доложили о готовящейся артиллерийской засаде первому из попавшихся на пути офицеров, мичману Севастьяненко, а тот, в свою очередь, отреагировал со свойственной молодости решительностью. Однако ему хватило ума не переть в лоб, а скрытно подтащить имеющийся в его распоряжении максим, после чего артиллеристы миноносца были сметены с палубы ливнем пуль, выпущенных практически в упор.

Как ни странно, даже после расстрела из пулемета трое выжили и опрометью метнулись к трюму. Русские, бросившиеся в атаку, перехватить их явно не успевали. Хорошо, пулеметчик попался догадливый и, не жалея пуль, прижал беглецов огнем. Двое матросов были ранены и особого сопротивления не оказали, а вот лейтенанта-артиллериста настигли только около порохового погреба. Тот явно планировал подорвать миноносец, а русские, само собой, не хотели этого допустить, и в результате в полумраке коридоров завязалась рукопашная. Тщедушный на вид японец показал себя неплохим бойцом. Хорошо еще, что револьвер его оказался искалечен ударом русской пули, а то положить имел шанс многих, но и так первого, бросившегося на него, он по всем правилам дзюдо приложил головой об пол. Не ожидавшему столь яростного и умелого сопротивления казаку повезло, что японец ничего не успел ему сломать – на него уже наседал второй противник. И на матросе, который бежал позади незадачливого казака, удача японского лейтенанта кончилась.

Матрос Костин еще недавно служил в Петербурге, и одно время даже на царской яхте, но вылетел оттуда за преклонение перед зеленым змием. Не такое уж и великое прегрешение, моряки всегда были не дураки выпить, но перед прибытием его императорского величества… В общем, сорвали с кондуктора Костина лычки и перевели на Черное море, а через год он вернулся на Балтику на борту «Херсона». И попал он на него не случайно.

Дело в том, что для императорской яхты народ выбирали поздоровее, так что саженного роста матрос, больше чем на голову возвышавшийся среди отнюдь не маленьких товарищей, в десантную группу был определен сразу же, как только Эбергард начал ее комплектование. И сила у Костина была соответствующая. Поэтому, когда японец попытался бросить его через плечо, одновременно выворачивая руку так, чтобы вырвать ее из локтевого сустава, Костин лишь неторопливо согнул ее, подняв японца в воздух, а затем с размаху припечатал своего противника об стену. Как еще не убил…

Наверное, впечатленный этим японец и не стал особенно сопротивляться, честно ответив на вопросы Севастьяненко. Да и то сказать, скрывать ему особо было нечего, никаких секретов и военных тайн у него не выспрашивали, и то, что он рассказал, русские все равно узнали бы. Часом раньше, часом позже, какая разница.

– Ну что же, – кивнул Эссен, когда мичман закончил. – Поздравляю вас, принимайте командование.

– Но…

– Не по чину, хотите сказать? – Адмирал откровенно забавлялся. – Нет уж, молодой человек, здесь вы не правы. Взяли приз на шпагу – вам им и командовать. Остальные оказались не столь расторопны – пускай в следующий раз будут шустрее. Все, я вас больше не задерживаю. Подбирайте себе экипаж, и распорядитесь, чтобы на транспорт загрузили достаточное количество торпед и снарядов для вашего нового… Пусть будет «Стерегущий». В общем, принимайте меры, чтобы к вечеру миноносец мог идти вместе с эскадрой и не был ей обузой. Бегом!

Глядя на то, как окрыленный мичман направляется к своему – теперь уже СВОЕМУ! – первому кораблю, Эссен усмехнулся. Мальчишка, конечно, вон как пытается побыстрее заняться миноносцем и в то же время избежать недостойной его нового статуса поспешности. Это он так считает, что недостойной. Эссен отвернулся на пару секунд, потом вновь глянул и еще раз усмехнулся. За это недолгое время мичман просто исчез, воспользовавшись тем, что начальство не видит… Молодец, из него будет толк, если не погибнет, и как раз на таких, его волей поднятых, можно будет, случись нужда, положиться. Во-первых, они ему благодарны, а во-вторых, случись что, с уходом Эссена они слишком многое теряют. Ну а раз так, значит, и драться за своего адмирала будут до конца, и не только с японцами, а и вообще с любым, в кого он ткнет пальцем. Римские императоры, люди, без сомнения, умные, не зря имели при себе лично преданных им преторианцев.

Между тем разграбление японских складов и, параллельно, розыск успевших разбежаться и спрятаться японцев продолжался. Изредка хлопали выстрелы, слышался ядреный русский мат. На глазах Эссена пригнали и тут же подключили к погрузке кораблей троих докеров, ухитрившихся спрятаться под полом какого-то склада, где и кошке-то не пролезть. Потом прошел невнятно ругающийся и чуть покачивающийся казак с наскоро обмотанной бинтом головой. Бинта было много, и он весь промок от крови. Один из его товарищей, остановленный адмиралом, пояснил, что откуда-то сверху, с крыши, на них прыгнул одетый в черное японец. Парамон, это тот, который раненый, блокировал удар карабином, но клинок японца запросто перерубил ствол и распахал парню лицо от виска до челюсти. Хорошо еще, рядом оказались остальные, набросились на японца, и уже второй удар стал для того последним. Кто-то блокировал его прикладом, и сабля, врубившаяся в деревяшку, переломилась. А потом и сам японец получил в лоб все тем же прикладом, отчего и помер. При нем нашли много всевозможных железок – ножей, металлических пластин с отточенными краями, какие-то палки, соединенные между собой наподобие крестьянского цепа, только маленькие, веревки… Да и выглядел убитый, в отличие от хилых местных солдат, совсем иначе. Невысокий, как и большинство японцев, но крепкий, жилистый, мышца развита… Все это казак рассказал быстро и уверенно, все же профессиональный воин, а потом, испросив разрешение, умчался за товарищами. Эссену оставалось лишь подумать, что им повезло. Таких солдат у японцев, скорее всего, немного. Во всяком случае, когда он воевал здесь в прошлый раз, о появлении таких черных призраков он даже и не слышал…

Вошли в порт три вымпела, уходило уже семь. Конечно, взяли не все, что могли, но время, время… Эссен не зря хотел уйти до ночи – в темноте японцы, вытесненные в город, могли, несмотря на фатальный недостаток вооружения, попытаться атаковать, а в сутолоке ночного боя потери неизбежны. Адмирал слишком хорошо понимал, что люди у него – ценнейший и практически невосполнимый ресурс, и рисковать зря не собирался, вот и уходили они на закате, а за спиной у них с грохотом взлетали на воздух объятые пламенем склады, и густо дрожал воздух над искусственно созданными залежами угля. Япония лишалась еще одной базы.

Броненосец «Микаса». Несколько дней спустя

Порт Йокогамы произвел на адмирала Того удручающее впечатление. Русские, уходя, сожгли все, что можно сжечь, и подорвали все, что можно подорвать. Даже могучие, сложенные из огромных камней пирсы оказались расколоты взрывами. Более серьезные разрушения адмирал видел только один раз, после того, как на побережье Японии обрушился сокрушительный удар цунами, также разваливший все созданное руками людей, да вдобавок повыкидывавший на берег кучу кораблей, включая американский броненосец, который потом даже не стали пытаться спускать обратно на воду. Да, тогда и впрямь было страшнее, но все же это была стихия, неудержимая и слепая, по сравнению с которой все, что мог создать человек, выглядело откровенно жалким. Сейчас же постарались люди, и вреда они причинили ничуть не меньше. По сути, порт перестал существовать, превратившись в руины, и аккуратной вишенкой на торте выглядел сейчас обугленный остов вспомогательного крейсера, полузатопленный возле одного из причалов. Русские, словно издеваясь, не сорвали с его мачты флаг, и сейчас эта обгоревшая, почерневшая тряпка, на которой лишь красный круг показывал ее былую принадлежность, бессильно висела, демонстрируя полную беспомощность Японии.

Того скрипнул зубами. Все его труды, похоже, шли прахом. Он старался, умело блокировал Порт-Артурскую эскадру, выигрывал сражения – а русские вот так, небрежно, одним движением пальца указали ему истинное место Японии в этом мире. Так гроссмейстер переигрывает хотя и очень грамотного, но все же обычного шахматиста, отвлекая его внимание позиционной войной, а затем единственным внезапным ходом перехватывая инициативу. Русский флот не имеет столь древних традиций, как британский, но все же он существует и эффективно действует уже двести лет. И опыта у русских намного больше, в результате они минимальными силами поставили Японии если не мат, то очень тяжелый шах. И всего-то потребовался один корабль в нужное время и в нужном месте. Как следствие, тактический успех под Порт-Артуром так и остался тактическим, и сейчас Япония вынуждена переходить от наступления к обороне. И все из-за единственного корабля, скорее всего, рейдера вроде «Осляби», которыми так увлекались русские. И Того понимал – как и любой обороняющийся, он будет на шаг отставать от них, если, конечно, не сможет перехватить. Вот только как? Захватив, как минимум, один угольщик, русские получили фактически неограниченную автономность, и теперь охотиться за ними стало еще тяжелее.

Словно в доказательство его размышлений, на берегу, там, где располагалась одна из береговых батарей, сверкнула вспышка, и взлетело густое облако дыма. Еще через несколько секунд до кораблей донесся грохот взрыва. Чуть позже Того узнал, что проклятые русские заминировали батарею, и в результате, как только отправленные оценить ее состояние моряки попытались открыть дверь порохового погреба, он взлетел на воздух, унеся с собой жизни двух десятков японцев. Не увальни из местного гарнизона, прошляпившие все, что можно (впрочем, у них и не было шансов противостоять русским, так что известие о сеппуку, которое сделал себе комендант базы, было встречена Того неодобрительно), а отлично подготовленные моряки, прошедшие огонь и воду. Пришлось еще и разминированием заниматься. Хорошо еще, что всюду оно было проведено по одной схеме – натяжной взрыватель и веревка, привязанная за ручку двери. Справились быстро, хотя, конечно, батареи все равно оказались небоеспособны – без прицелов особо не постреляешь. Последнее адмирал воспринял стоически, не так уж и нужны они теперь, эти батареи. Русские вряд ли придут сюда еще раз, им просто нечего делать в Йокогаме, поскольку благодаря их действиям эта база стала полностью бесполезной. Сейчас в ней было невозможно базироваться даже миноносцам, один из которых русские увели со всеми потрохами. Позор!

На фоне происшедшего с портом, разрушения в пострадавшем от близких взрывов и разразившегося затем пожара городе волновали Того значительно меньше. К тому же сама конструкция большинства японских домов была такова, что можно было с уверенностью сказать: быстро сгорели – быстро отстроятся. Хуже было другое – уголь. По пути сюда японские броненосцы спалили в своих ненасытных топках большую часть кардифа, и теперь им требовалось как можно скорее пополнить его запасы. Вот только в Йокогаме пополнить запасы теперь не представлялось возможным. Склады горели до сих пор, потушить их пока, несмотря на все усилия, не могли. Даже просто приблизиться не получалось – впечатление было такое, что подходишь к гигантскому кузнечному горну. Черный едкий дым и клубящееся марево раскаленного воздуха поднималось вверх на сотни метров. А снизу к месту пожара тек могучий поток свежего воздуха, да с такой силой, что несколько неосторожных пожарных были втянуты его напором в эту топку. И теперь перед японским адмиралом возникал логичный вопрос, что делать дальше и где взять так необходимый для дальнейшего плавания кардиф.

Заход в Хокадате произвел на японского адмирала еще более мрачное впечатление. Разрушения там оказались не меньшие, и проведенные без того профессионального шика, который он наблюдал в Йокогаме. Несколько затопленных у причалов кораблей тянули к небу кончики мачт, словно требуя отомстить, от портовых сооружений мало что осталось. Кое-где все еще, несмотря на то что прошло уже несколько дней, наблюдались пожары, и их никто не пытался тушить. А город… Города просто не было. Отдельные дома, расположенные в складках местности, уцелели, но их оказалось не больше десятка.

Того осматривал руины с непроницаемым лицом, и даже много лет знавшие его офицеры не могли знать, что внутри его все клокотало. Русские, похоже, не намерены были церемониться, и не пытались разделять японцев на военнослужащих и некомбатантов. Видимо, считали, что те не стоят, чтобы ради них озадачивались столь высокими материями. Гнев тугим комком подкатил к горлу адмирала, но он усилием воли заставил себя сдержаться и продолжать осматривать руины. Как раз сейчас открывался изумительный вид на разрушенный взрывами док, в котором, накренясь, покоился старый крейсер. Внутренними взрывами ему разворотило половину борта – очевидно, русские заложили в трюм подрывные заряды. Непонятно, как не сдетонировали погреба, но все равно поднять и ввести «Наниву» в строй в разумные сроки не представлялось возможным. Это зрелище еще более взбесило Того. Похоже, пора было заканчивать играть с русскими по правилам, установленным мягкотелыми европейцами, война есть война, и пленные в ней – такая же разменная монета, как и все остальные… В конце концов, русские начали первыми.

Это универсальное оправдание заставило Того немного успокоиться. Вот только сложно сказать, какова была бы его реакция, если бы он узнал, что русские пришли к схожим выводам намного раньше его, начали претворять их в жизнь, а главное, уже выбрали новую точку для приложения своих усилий.

Борт крейсера «Рюрик». Бухта Ллойда, остров Бонин

Это место было настолько спокойным, что казалось, война просто не может сюда докатиться. В принципе так оно и было – остров лежал вдалеке и от торговых путей, и от места боев, поэтому ни японский, ни тем более русский флот не проявлял к нему никакого интереса. Тем не менее война сюда все же пришла в лице восьми кораблей, шесть из которых еще недавно ходили под японскими флагами. Семь располагались сейчас в бухте, а восьмой, бывший японский, а ныне русский миноносец «Стерегущий» нес дозор на некотором отдалении от острова. Эти места и считались тихими-мирными, но расслабляться все же не стоило. А то ведь почивание на лаврах вначале дорого обошлось русским, а недавно и японцам, так что меры предосторожности все же принимались.

Сейчас на всех кораблях в бухте проводилась интенсивная работа. На «Морском коне» и еще одном транспорте, способном держать ход в четырнадцать узлов и переименованном в «Волгу», спешно устанавливали дальномеры и трофейные японские шестидюймовки – по две на нос и на корму и еще по одной на каждый борт. Бортовой залп из пяти шестидюймовых орудий – это уже серьезно, вполне сравнимо даже с залпом полноценного крейсера, хотя, конечно, свежеиспеченным военным кораблям с таким не стоило связываться, даже всем троим. Отсутствие брони делало их слишком уязвимыми, а относительно низкая скорость моментально отдавала инициативу в руки противника. Тем не менее на выходе получалась целая эскадра, которая, пускай и состояла в основном из эрзац-кораблей, способна была устроить японским транспортам настоящую бойню.

Одновременно приводилась в исполнение еще одна задумка Эбергарда, судя по необычности, узнанная у потомков. На борта и надстройки кораблей наносились полосы черной и белой краски. Ломаный абстрактный рисунок должен был, по задумке, «ослеплять» противника – на больших дистанциях разобрать, что за корабль, становилось заметно сложнее, его контуры как бы расплывались между небом и водой. Соответственно, в такую мишень и попасть намного труднее, во всяком случае, записи Эбергарда утверждали это абсолютно недвусмысленно, и сейчас, при помощи трофейной японской краски, корабли, несмотря на недовольные лица иных ревнителей устава, начинали превращаться черт знает во что. Над бухтой стоял густой запах ацетона. Оставалось надеяться, что делалось все не зря, но так ли это – мог показать только бой.

Миноносец планировали перекрашивать сразу после того, как окончательно разберутся хотя бы с одним транспортом и тот сможет поменять «Стерегущего» в дозоре. Хорошо еще, что миноносец в разы меньше остальных кораблей. Стало быть, и перекрашивать его будет легче… Правда, кораблику требовался легкий ремонт – механики на нем раньше явно были косорукие, что прискорбно отразилось на состоянии его гальюна. В доке его почему-то не отремонтировали, и теперь унитазы клокотали, как непризнанный гений, вызывая матюги команды и смех у их товарищей, попавших на «нормальные» корабли. Кроме того, собирались менять кормовое пятидесятисемимиллиметровое орудие на трофейную трехдюймовку, и, как это сделать, механики и артиллеристы представляли себе пока что весьма приблизительно. В общем, жизнь била ключом, причем по голове, а сам ключ оказался большим и гаечным.

Пока Бахирев руководил всем этим безобразием, адмирал фон Эссен вел серьезный и вдумчивый разговор с капитаном Стюартом. Как резонно предполагал командующий получившейся в результате лихих рейдов сводной эскадрой, человек, занимающийся столь опасным делом, как перевозка стратегических грузов во время войны через зону боевых действий, должен обладать жадностью, авантюристичным складом характера и весьма специфическим опытом. Ну а раз так, значит, и знакомства у него имеются весьма обширные, причем, вероятно, по всему свету. Как раз знакомства английского моряка сейчас и нужны были Эссену.

Британец выглядел довольным жизнью. А почему же нет? Пока что все сомнительные операции, в которых он вынужден был участвовать, опасными не выглядели. Эффектными – да, взять хотя бы разрушенные порты, доходными – безусловно, трофейные корабли, пусть и потрепанные, стоят немало, а вот серьезной опасности пока что не наблюдалось. Ну, постреляли в их сторону малокалиберные пушки, снаряды которых рвались где-то далеко в стороне, и только.

Да и потом, он вполне вписался в компанию находившихся на борту «Морского коня» русских офицеров. Они относились к британцу подчеркнуто уважительно, как к равному, были образованны и компетентны. Неудобств ни ему самому, ни помощнику со штурманом старались не чинить. Простые моряки, от политики далекие, и вовсе без особых проблем сошлись с русскими матросами, тем более значительная часть их была американцами, изначально относившимися к русским неплохо. Словом, почти идиллия, а учитывая, что русские не против поделиться добычей, поводов для недовольства у Стюарта в общем-то и не было.

Соответственно, за прошедшие дни британец проникся реалиями новой жизни и даже специфическим русским юмором. Во всяком случае, когда Эссен поинтересовался, предпочитает его собеседник коньяк или кофе, тот ответил, что кофе с коньяком. Только чтоб кофе поменьше, можно совсем чуть-чуть, а коньяка, соответственно, побольше. Шутил, значит… Это хорошо. Только нельзя позволять совсем уж забывать разницу в положении, а то быть слишком добрым чревато. Добро в наше время напоминает кормление голубей. Чем больше дашь хлебушка, тем больше потом на голову тебе дерьма выльется.

Эссен подождал, пока гость допьет свой аристократический напиток – вежливость, никуда не денешься, с интересом посмотрел на разом покрасневшие щеки капитана и все так же вежливо улыбнулся:

– Вы, наверное, удивлены, что я вас пригласил?

– Не скрою, это так, – кивнул Стюарт. – Хотя, я полагаю, это сделано для того, чтобы уточнить мой нынешний статус?

– Вы правильно полагаете, – усмехнулся адмирал. – Давайте не будем ходить кругами. Насколько я понял, вы, как любят выражаться ваши американские… родственники, деловой человек. Я прав?

– Ну, можно сказать и так.

– И, как всякий деловой человек, обладаете обширными связями в самых разных кругах, не так ли?

– Смотря в каких, – осторожно ответил Стюарт.

– А вот это уже вам решать. – Голос адмирала стал жестким. – Поскольку в успехе предприятия вы будете весьма даже заинтересованы.

– И чем же?

– Карманом, естественно. Что для делового человека важнее кармана?

В общем-то идея адмирала была проста как три копейки. У него уже сейчас было два ненужных парохода. Груз – он нужный, а вот сами пароходы – нет. Учитывая же, что эскадра вот-вот опять выйдет на охоту, количество трофейных пароходов разной степени потрепанности должно было прибавиться. И многие из них будут вдобавок с грузом, стоимость которого в военное время может оказаться выше даже, чем стоимость самого парохода. Гораздо выше. И уж совсем грешно тем, кто тратит время, силы, нервы и ресурс механизмов на перехват этих кораблей, не получить за них определенные суммы. Желательно в английских фунтах, можно в гинеях, но на худой конец пойдут и доллары с марками. И побольше, побольше, ибо прав тот, кто ставит перед собой крупные цели, – по ним сложнее промазать.

Британец удивился. Нет, он, конечно, держал свою традиционно лошадиную морду кирпичом, но удивление не скрыл, да и не особенно старался. Очень уж его заинтересовал вопрос, почему русские вместо того, чтобы, как и положено, отогнать трофейные корабли в свой порт и получить за них приличествующее вознаграждение, причем вполне законное, собираются ввязываться в сомнительную авантюру с перепродажей этих самых трофеев на сторону. И вопрос этот британский капитан, не мудрствуя лукаво, озвучил, что было вполне логично.

– Видите ли… – Адмирал несколько секунд сидел неподвижно и молчал. Роль приходилось играть до конца, хотя, конечно, самой-то роли был так, маленький кусочек. – Если я поступлю строго по закону, то мы получим очень маленькие выплаты. Очень, – подчеркнул он. – Когда-нибудь. Может быть. А я не хочу, – тут он уже не играл, и слова прозвучали зло и искренне, – чтобы мои люди гибли, а эти мерзавцы из интендантства на их крови набивали себе карманы. Поэтому лучше уж я продам трофеи кому-нибудь другому, и на это обеспечу своих, да и себя, любимого, не забуду.

– А не… опасаетесь, что из-за этого у вас потом будут неприятности? – Чувствовалось, как на языке Стюарта буквально вертится слово «боитесь», но он догадался использовать более мягкую форму. Небось сообразил, что человека, практически в одиночку сражающегося против целого флота, в трусости обвинять не стоит. И глупо, и чревато.

– Адмирал я или нет? – пожал плечами Эссен, сделав вид, что на многозначительную паузу по своей варварской простоте внимания не обратил. – Уж как-нибудь с мелкими неприятностями-то разобраться сумею.

Стюарт кивнул понимающе. Происходящее вполне вписывалось в его картину мира. Крупный военный чин, достаточно жадный, или, скорее, расчетливый, чтобы возжелать получить за свой героизм что-либо посерьезнее абстрактных орденов, и достаточно решительный для того, чтобы предпринять по этому поводу конкретные шаги. Так же в принципе вели себя британские офицеры в многочисленных колониях. Разве что этот еще и намерен был поделиться со своими людьми, но такие встречались и среди британцев. И потом, в такой дикой стране, как Россия, иметь свою личную, преданную только и исключительно тебе гвардию наверняка является жизненной необходимостью. Словом, вполне нормальная, насквозь понятная жизненная позиция, хорошо вписывающаяся в классический образ британского офицера и джентльмена и не вызывающая каких-либо подозрений. Любой джентльмен понимает, что старые гербы надо время от времени золотить, иначе они вначале тускнеют, потом ржавеют, а под конец и вовсе могут рассыпаться пылью.

Ну что же, и впрямь деловое предложение. Британец взглянул на бутылку с коньяком, получил утвердительный кивок Эссена, налил себе, мелкими глотками выпил… Коньяк и впрямь был хорош. Наконец, решившись, Стюарт негромко сказал:

– Предположим, у меня и впрямь есть нужные вам связи. Но, простите, я вам не совсем верю. Как вы сможете меня проконтролировать, если я, к примеру, захочу продать ваши секреты противнику?

– Довольно просто. – Глаза адмирала были жесткими и холодными, как северный ветер в Арктике. – Во-первых, вам вряд ли заплатят больше, чем вы потеряете со своего процента от предлагаемой мною сделки. А во-вторых, сами вы никуда не поедете. Простите уж старика, но не верю я, что в вашей команде нет ни одного доверенного человека. А вы останетесь с нами, и если кто-то попытается нас обмануть… Что же, или его силы будут недостаточны, все же у нас лучший в мире броненосный крейсер, или «Рюрик»-то уйдет, а вот лично вы окажетесь в самой гуще проигранного сражения. Как видите, я достаточно откровенен. Или решайтесь, капитан, или забудьте наш разговор, я поищу иные варианты.

Стюарт медленно кивнул, соглашаясь. В данном контексте предложение русского казалось вполне логичным, да и не походил адмирал на простака, которого легко обмануть. И, судя по всему, с таким и впрямь можно было сотрудничать. Это идеалист обязательно напортачит, а жесткий прагматик всегда добьется своего. Эссен был как раз из таких, и потому Стюарт согласился с его предложением. Риск, конечно, однако риск вполне разумный. Во всяком случае, если правильно поставить дело, можно обеспечить себя до конца жизни, да и о собственном корабле подумать. Или, еще лучше, о транспортной компании. Словом, перспективы радужные, что, впрочем, и неудивительно – когда идет война, человек со стороны, храбрый, умный и небрезгливый, всегда может погреть руки у чужого огня.

Расстались они, как говорится, довольные друг другом, но Эссен еще несколько минут ощущал желание вымыть руки. Оставалось стойкое ощущение, будто он прикоснулся к чему-то неприятному и хорошенько в нем измазался. Пытаясь отвлечься, адмирал поднялся на мостик своего корабля, внимательно окинул взглядом бухту.

Ну что же, здесь все было ожидаемо. Тихо, мирно, спокойно… Местные, правда, имелись, но было их мало, и рвать когти через океан на рыбачьей лодке, чтобы сообщить о происходящем властям, никто особо не рвался. Правда, их предупредили, что как только – так сразу, но озвучили и альтернативу. Сидите, мол, на заднице ровно, а с вами поделятся припасами. Те и сидели, тем более что русские обещание сдержали. Многие из местных жителей, видевшие, к примеру, мясо раз в год по большим праздникам, впервые за длительное время наелись досыта, и теперь усиленно демонстрировали лояльность. Вообще, было хорошо заметно, что в японской провинции связь с центром имеют очень слабую и патриотизмом не блещут. Для недавно присоединенной территории, кстати, вполне нормальное явление. Куда больше опасений вызывали японцы, взятые в плен в Йокогаме, но для них в два счета подыскали необитаемый островок подальше. Вряд ли они смогли бы бежать оттуда, а и сумеют – беда невелика. Куда отправились потом русские корабли, они все равно не знали.

Честно говоря, Эссен предпочел бы вообще сюда не заходить, но ему нужна была спокойная гавань, в которой с минимальной охраной можно оставить трофейные пароходы. Таскать их с собой он не мог физически – не хватало людей. Сформировать небольшую перегонную команду без потери боеспособности основных кораблей еще получалось, но только на короткое время. А ведь корабли требуют, помимо всего, еще и серьезного обслуживания, причем фактически постоянно. Словом, получалась классическая ситуация со слишком большим куском, который проглотить не получается, а выплюнуть жалко. И очень многое зависело от того, придет ли помощь из Владивостока. Хотя бы людьми.

Самое паршивое, Эссен хорошо понимал, что если удастся договориться со знакомцами британского капитана, то захваченные у Японии грузы попадут в конечном счете обратно в Японию. Просто потому, что никому другому они не нужны. Однако произойдет это с опозданием в пару месяцев, и то не факт – «Рюрик» ведь может перехватить груз и вторично. К тому же, мысленно ободрил себя адмирал, это урон всем, кто участвует в конфликте с другой стороны. Япония потеряет энную сумму, повторно закупая все необходимое взамен потерянного, а заводы враждебных (а как их еще называть?) стран не получат заказа и, следовательно, денег. Не получат денег – не смогут развиваться и, соответственно, в будущем создадут России меньше проблем. Так что в любом случае совесть его оставалась чиста.

Через неделю шесть кораблей покинули гостеприимную бухту. Два транспорта остались здесь, ожидать, когда прибудут покупатели, а остальные, разгрузившись и вооружившись, превратились в рейдеры, и сейчас Эссен вел за собой уже вполне серьезную эскадру. Броненосный крейсер, хорошо вооруженный корабль снабжения, вооруженный угольщик и два вспомогательных крейсера. Загруженный углем где можно и нельзя миноносец тенью скользнул прочь, его задачей было добраться до любого нейтрального порта, высадить там посланца Стюарта и идти к Владивостоку, где ожидать высланных для переговоров представителей командования. А остальные корабли тем временем неспешно двинулись в океан, прочесывая его частым гребнем.

В этом районе японцы были непуганые. Владивостокские крейсера даже на пике активности орудовали намного севернее, а из Порт-Артура русские корабли и в лучшие времена выползали лишь эпизодически. В результате транспорты ходили поодиночке, экономичным ходом и с непотушенными огнями. Словом, рай для любителей охоты, в особенности если учесть, что на всех кораблях-участниках имелись радиостанции. На большинстве – свои, а на одном из транспортов, до того не имевшем собственной радиорубки, поставили извлеченный из трюма «Херсона» запасной передатчик.

Первый транспорт, небольшой, всего на пару тысяч тонн, поймали днем. Изрядно перегруженный корабль и в лучшие-то времена ходовыми качествами не блистал, а сейчас, больше напоминая осевший в воду утюг, и вовсе не смог выдать более восьми узлов. «Морской конь» и «Волга» без особых усилий зажали японца, и, когда он не лег в дрейф после выстрела поперек курса, Стюарт отдал приказ открыть огонь на поражение. Оказавшись лицом заинтересованным, британский капитан разом проявил и решительность, и смелость, и мастерство. Сблизившись на восемь кабельтовых, он создал артиллеристам условия для стрельбы, близкие к полигонным, и те недолго думая ухитрились попасть с первого выстрела. Снаряд проделал неаккуратную дыру в надстройке и вызвал небольшой пожар, после чего флаг Страны восходящего солнца медленно, рывками пополз вниз по мачте.

Как оказалось, капитан японского «купца» был не против поиграть в героя, но команда отнюдь не жаждала купаться в этих известных обилием акул водах. Быстро скрутив высокое начальство и двоих пытавшихся поддержать его олухов, бравые морячки сдались на милость победителей, трофеями которых стали амуниция, патроны и значительное количество продовольствия. Последнее, учитывая необходимость делиться с островитянами (а голодный туземец может натворить глупостей, отправившись, к примеру, вплавь через океан к Токио или учинив не вовремя бунт), было весьма нелишним, поэтому трофей отправили в бухту Ллойда, высадив на него призовую команду. Пленных загнали в трюм, оставив, как обычно, лишь кочегаров, и пароходик неспешно пошлепал к новому месту назначения, а рейдеры вновь раскинули ловчую сеть.

Вторая жертва встретилась уже вечером, корабль оказался заметно большего водоизмещения, но и более «кусачим». Это был ни много ни мало вспомогательный крейсер «Синано-Мару», новенький корабль в шесть с лишним тысяч тонн водоизмещения, способный дать ход свыше пятнадцати узлов и вооруженный двумя шестидюймовками. Его командир, капитан первого ранга Нарикава, был, как, впрочем, и большинство японских офицеров, храбр, опытен и хорошо подготовлен. Разумеется, его корабль уступал по вооружению любому из русских вспомогательных крейсеров, но превосходил большинство их в габаритах, благодаря чему являлся предпочтительнее в качестве артиллерийской платформы. Да и кроме устойчивости размеры корабля давали ему преимущество – конечно, в крупную мишень легче попасть, зато и сакраментальное «большое корыто дольше тонет» еще никто не отменял. К тому же экипаж «Синано-Мару» был опытен и хорошо сплаван, в то время как русские только начали осваивать свои корабли и вдобавок имели урезанные экипажи. Словом, это был достаточно опасный противник, и вопрос о том, кто в поединке один на один имеет преимущество, оставался открытым. Пожалуй, стоило бы поставить на японца, но… Но он был один, а русских пятеро, и вдобавок один из них был полноценным боевым кораблем.

Надо отдать японским морякам должное – дрались они отчаянно. Уже через полчаса боя на «Волге» было выбито два орудия, а на баке весело разгорался пока еще не страшный, но многообещающий пожар. Надстройки подоспевшего на помощь «Енисея» превратились в руины, однако и русские не остались в долгу. Японцы на себе ощутили фугасное и зажигательное действие шимозы, снаряженные которой снаряды достались русским морякам в качестве трофеев. Под сосредоточенным огнем «Енисея», «Волги» и «Морского коня» замолчали оба орудия, вращаясь, подобно городошной бите, улетела за борт дымовая труба, корабль пылал от носа до кормы, подобно гигантской бенгальской свечке. Трескучее пламя пожирало краску и дерево, плавило металл… Где-то там, под этим адом, в машинном отделении продолжали работать механики и кочегары, обреченный корабль упорно сохранял ход в шесть узлов и, несмотря на возрастающий дифферент на нос, тонуть пока что не собирался. Откуда-то, скрытый за столбами дыма, в сторону русских кораблей упорно и безуспешно лупил пулемет, и вел он огонь до самого конца боя.

Разумеется, пары снарядов «Рюрика» хватило бы на то, чтобы доломать японца, однако Эссен допустил ошибку. Рассчитывая, и не без основания, что три вспомогательных крейсера, каждый из которых превосходил «Синано-Мару» по огневой мощи как минимум вдвое, раздавят японца походя, он не стал менять курс, а когда сообразил, что бой идет не по русскому сценарию, то оказалось, что его суперкрейсер в любом случае безнадежно опаздывает. Правда, в конечном счете все же справились. С «Морского коня» разрядили по японцам трофейный минный аппарат. С установкой его без соответствующего оборудования мучились долго и упорно, однако справились, и вот теперь он пригодился. Удар восемнадцатидюймовой самодвижущейся мины проделал в небронированном борту вооруженного парохода дыру размером с ворота, и поток воды с ревом хлынул в гостеприимно раскрытый трюм.

Дальше все происходило очень быстро. Минуту или две корабль еще сопротивлялся, а потом вдруг резко лег на правый борт. Все, что было на палубе, с грохотом, слышным издалека, посыпалось в воду. Закопченные обломки, остатки раскиданных взрывами грузов, какие-то бочки… Вода буквально вспенилась. Зашипел, касаясь ее, раскаленный металл палубы, корабль окутался клубами пара от сорванных с фундаментов котлов. Еще несколько секунд, и то, что совсем недавно было красивым и современным пароходом, перевернулось кверху килем, но и на этом изувеченный «Синано-Мару» не успокоился. Медленно-медленно его корма стала задираться вверх, пока не встала практически вертикально, после чего разбитый, но не побежденный корабль вдруг почти мгновенно, словно жиром смазанный, скользнул вниз. Миг – и только огромный воздушный пузырь вырвался из-под воды, создав могучий, но короткий водоворот. С погибшего корабля не спаслось ни одного человека.

Третий японский корабль, можно сказать, сам наскочил на русскую эскадру, остановившуюся, чтобы хоть частично залатать повреждения. И вот прямо на них и вышел японский пароход, идущий как на параде, с зажженными ходовыми огнями. Очевидно, его капитан настолько был уверен в безопасности этих вод, что даже не сразу поверил, что перед ним русские. Тем не менее, обнаружив, что его держат под прицелом аж пять кораблей, и целятся при этом в упор, судьбу он решил не испытывать. Флаг спустил, призовую группу на борт принял и отправился в бухту Ллойда, эскортируемый «Волгой». Со своей уполовиненной артиллерией этот вспомогательный крейсер в качестве боевой единицы выглядел сомнительно, а вот базу, случись нужда, прикроет. Ну и подремонтируется по возможности, благо запасные орудия имелись. «Енисей» же, несмотря на повреждения, огневой мощи не потерял, и жутковато выглядевшие разрушения надстроек ни мореходным качествам, ни боевым возможностям корабля не угрожали. К тому же, в отличие от «Волги» с ее пустыми трюмами, «Енисей» все еще нес значительное количество необходимого эскадре угля, и это послужило основным аргументом в пользу того, что он остался с эскадрой.

Однако настоящее веселье началось на следующий день. С утра эскадра развернулась, и корабли теперь шли в пятнадцати милях друг от друга. И вновь повезло «Морскому коню», перехватившему крупный транспорт. Вот только везение оказалось сомнительным.

После выстрела под нос японец тут же застопорил машины и лег в дрейф. С русского корабля к нему тут же направили призовую группу из четверых казаков и четверых британских матросов под командованием мичмана Иваницкого. Группа поднялась на борт, и это был последний раз, когда русские видели своих людей живыми.

Транспорт дал ход неожиданно, и на «Морском коне» даже не сразу сообразили, что произошло. Действовать начали, только когда рассмотрели в бинокль свалку на палубе и озверевшую, вооруженную толпу, от которой отчаянно и безнадежно отбивались казаки. Еще через минуту их исколотые штыками трупы полетели за борт. На транспорте перевозили два батальона пехоты, и японские офицеры, решив оказать сопротивление, под дулами винтовок заставили не желающего рисковать шкурой капитана подчиниться. К сожалению, на вспомогательном крейсере об этом узнали позже, когда подобрали из воды нескольких японцев.

Уйти транспорту, естественно, не удалось. Может, он и был неплохим ходоком, но с полумили из шестидюймового орудия промахнуться сложно. Три снаряда один за другим разворотили беглецам корму, скомкав перо руля и оторвав винт. После этого рейдер принялся неспешно всаживать в борт транспорта снаряд за снарядом – капитан Стюарт был взбешен и даже не пытался этого скрыть. Весь лоск истинного британского джентльмена слетел с него в один момент – он потерял своих людей и не собирался оставлять это безнаказанным. С японского судна отвечали огнем из винтовок, но какого-либо эффекта он не имел.

Получив два десятка шестидюймовых снарядов, транспорт загорелся и начал медленно тонуть. С него пытались спустить уцелевшие шлюпки, но они были немедленно разбиты орудиями рейдера. Вскоре на воде посреди большого радужного пятна остались лишь мелкие обломки и головы пытающихся спастись вплавь японцев. Нескольких выловили сетью и допросили, после чего Стюарт приказал вышвырнуть их обратно, за борт. Протестов у остальных, ни у офицеров, ни у матросов, это не вызвало ни малейших. И русские, и англосаксы после гибели товарищей проявили в этом вопросе редкостное единодушие.

Когда Эссен узнал о случившемся, он несколько минут думал. Просто сидел и думал, а потом махнул рукой и сказал:

– Если кто-то хочет войны, он ее получает.

Именно с этих слов и начался в принципе новый, самый кровавый период войны. Просто никто тогда об этом еще не знал.

Ближе к вечеру сигнальщики «Херсона» обнаружили сразу три корабля, неспешно идущие в сторону Порт-Артура. Сыграли боевую тревогу, и, радировав о противнике на остальные корабли эскадры, вспомогательный крейсер и, по совместительству, корабль снабжения двинулся на перехват. Как оказалось, это решение, принятое в нарушение прямого приказа Эссена не ввязываться в бой, было несколько опрометчивым.

О своей ошибке лейтенант Иванов догадался достаточно поздно. Небо было подернуто тучами, видимость оставляла желать лучшего, и силуэты покрашенных по случаю военного времени в шаровый цвет японских посудин буквально размывались на фоне низкого неба и серых волн. Впрочем, японцы разрисованный новым камуфляжем «Херсон» вообще не смогли идентифицировать, да и заметили на четверть часа позже, чем он их. Так или иначе, для обеих сторон встреча оказалась сюрпризом. Для японцев – потому, что они не ожидали встретить здесь русский рейдер. Да, они были наслышаны об активизации русских кораблей и атаках на прибрежные города, однако русских искали намного севернее, в районе Владивостока. По слухам, охотой за ними занимался лично адмирал Того на своем флагмане, поддержанном броненосцем «Сикисима», которому едва-едва успели установить новое двенадцатидюймовое орудие взамен разорвавшегося от детонации собственного снаряда (правда, сами японцы были убеждены, что случившееся – результат удачного попадания русских) во время сражения в Желтом море. А в этих водах с самого начала войны русских никто не видел, и война казалась чем-то далеким и нереальным. Опасность начиналась ближе к Порт-Артуру, куда и направлялись японские корабли. Словом, рассмотрев на мачте «Херсона» Андреевский флаг, они даже не сразу поверили своим глазам и сыграли тревогу с опозданием минут пять, что для японского флота вообще являлось почти невероятным.

Для русских, которые противника искали целенаправленно, неожиданностью явилась не столько их численность, сколько тот факт, что одним из японских кораблей оказался самый настоящий крейсер. Причем не вспомогательный и не окончательно устаревшее и слабовооруженное барахло вроде все еще стоящей в доке после подрыва на русской мине «Чиоды», а вполне полноценный, хоть тоже не новый. Крейсер «Акицусима», далеко не самый удачный корабль японского флота, откровением кораблестроительной науки не являлся. В отличие от большинства крейсеров Страны восходящего солнца этот корабль был не куплен за границей, а построен на японской верфи. Другое дело, что материалы для строительства использовались сплошь импортные, чертежи тоже, и потому строительство корабля представляло, по сути, не более чем сборку узлов, произведенных за рубежом. Тем не менее для только зарождающейся в тот момент кораблестроительной промышленности Японии это само по себе являлось прорывом. Учитывая же, что этим путем иной раз шли и намного более развитые страны вроде той же России, совсем уж порочными такие действия назвать было нельзя.

И все же на чужих технологиях далеко не уедешь, хотя бы просто из-за того, что последние, наиболее совершенные разработки тебе никто не продаст. Скорее уж, наоборот, сплавят залежалый товар, неудачные проекты и тупиковые решения. Не зря же русские броненосцы, разработанные французами, так бездарно тонули при Цусиме… Примерно так же произошло и с «Акицусимой». Корабль получился не самый удачный, с плохой мореходностью, ненадежными машинами, а главное, валкий, из-за чего как артиллерийская платформа он уступал даже своим менее крупным собратьям. Если к этому прибавить посредственное качество японской сборки и нерациональное расположение орудий, то нет ничего удивительного в том, что крейсер не слишком прославился в войне. А вот конвоировать транспорты с особо ценным грузом он вполне годился, и, так уж ему повезло, оказался в нужное время и в нужном месте. Во всяком случае, именно так решили японцы, разворачивая свой корабль в сторону наглого рейдера.

Стоящий на мостике «Херсона» лейтенант Иванов был храбр, предприимчив, азартен, при каждом удобном случае плевал на дисциплину, но при всем при том дураком он не был. Скорее его можно было бы сравнить с карточным игроком, готовым поставить на кон последние штаны, но только при реальных шансах на выигрыш. Сейчас же шансами и не пахло. И дело было даже не в формальном соотношении сил. Бортовой залп «Акицусимы» выглядел не очень впечатляюще. Благодаря не слишком удачному расположению орудий на каждый борт могло работать всего по два шестидюймовых и два стодвадцатимиллиметровых орудия. Русские на это вполне могли ответить из шести стодвадцатимиллиметровок, что выглядело куда предпочтительнее. Правда, у японцев имелись на подхвате сорокасемимиллиметровые орудия, но это было уже несерьезно, равно как и картечницы, даже теоретически не способные достать до русского корабля. К тому же орудия «Херсона» были совершеннее, имели стволы большей длины, а это не только большая точность, но и лучшая настильность огня. Последнее обстоятельство отчасти компенсировало единственное, пожалуй, серьезное преимущество японцев. Гарвеевская броня палубы хотя бы частично защищала корабль, хотя, конечно, двадцать пять миллиметров – это несерьезно, да и трехдюймовые скосы тоже. У «Херсона» не было и этого, однако именно благодаря лучшим орудиям бить ему, теоретически, предстояло в незащищенный борт японского крейсера. Сам «Херсон» заметно превосходил японца размерами, а значит, и артиллеристы его могли работать в более комфортных условиях, нежели японские, да и изначально большую прочность боевого корабля это частично компенсировало. Класс его команды тоже был выше, чем на старом крейсере, который укомплектовали матросами, просто не подходящими для более современных кораблей. Даже минные аппараты, установленные на японском корабле, погоды не делали – для того, чтобы четыре восемнадцатидюймовые самодвижущиеся мины начали представлять серьезную угрозу, пришлось бы сближаться, и делать это под огнем, не имея преимущества в скорости. Словом, в иное время русский вспомогательный крейсер имел бы весьма неплохие шансы, если бы не одно но. И это но был его груз.

Японский крейсер можно было избивать хоть до потери пульса, выдержать он мог достаточно много. Относительно легкие русские снаряды при всем желании не были способны отправить его на дно одномоментно. «Херсону» могло хватить одного-единственного удачного попадания. В глубине его трюмов покоились сотни тонн снарядов, и детонация их превратила бы корабль в пыль. Иванов хорошо это понимал, и потому, исправляя собственную ошибку, отдал приказ на разворот и возвращение к эскадре, благо она была сравнительно недалеко. Однако капитан второго ранга Ямая Танин, находящийся на мостике крейсера, о русской группе поддержки не знал, и потому был совсем иного мнения о дальнейшей судьбе наглого рейдера.

Если первую ошибку совершили русские, то вторая, без сомнения, оказалась на совести японского капитана. Вместо того чтобы выполнять приказ и продолжать конвоировать транспортные корабли, он решительно направил свой крейсер за «Херсоном», и в первый момент даже ухитрился сократить дистанцию. Все же радиус поворота его корабля был заметно меньше, чем у вчерашнего транспорта, да и разгонялся крейсер несколько быстрее, и это преимущество его командир использовал на всю катушку, однако на том его успехи и закончились. По паспорту ходовые качества русского и японского кораблей были практически одинаковы – девятнадцать с половиной узлов у «Херсона» против девятнадцати у «Акицусимы». Однако теория с практикой, разумеется, серьезно различались. «Херсон» все еще был тяжело загружен, а его японский визави серьезно устарел, и его машины были в состоянии, далеком от идеального. Вдобавок у обоих кораблей обросло дно, не сильно, но все же, и в результате оба корабля сейчас стабильно выдавали около семнадцати узлов.

Дым валил из труб «Херсона» густыми клубами, которые, впрочем, тут же относились в сторону ветром. «Акицусима» дымила не меньше, ее кочегары, подобно русским коллегам, старались вовсю. Однако, несмотря на все их усилия, разогнать корабли сильнее не получалось, и примерно через полчаса действия их командиров свелись к периодическому начальственному рыку с мостика. Механики, как и положено, брали под козырек, но резвости морским бегунам это все равно не добавляло.

Зато артиллеристы развлекались вовсю. Несмотря на большую дистанцию, с которой попасть в цель из устаревших орудий страдающего от бортовой качки крейсера можно было разве что случайно, обе носовые шестидюймовки беспрерывно вели огонь по русскому кораблю. Артиллеристы в первые минуты боя развили почти предельную скорострельность, выпуская по снаряду каждые десять секунд. Правда, остальные орудия помочь им ничем не могли – для того чтобы ввести их в действие, необходимо было чуть довернуть корабль, а это практически гарантировало, что русские успеют оторваться. Да и эффективность сорокакалиберных стодвадцатимиллиметровок на такой дистанции выглядела крайне сомнительной. Поэтому, несмотря на все старания японцев, особо впечатляющих успехов они не добились. Лишь пару раз их снаряды взметнули фонтаны воды в опасной близости к корме «Херсона», окатив его брызгами вперемешку с осколками. Четверо матросов были ранены, один из них тяжело, но на боеспособности корабля это не сказалось. А через некоторое время интенсивность огня японцев постепенно снизилась – все же, поддерживая запредельный темп стрельбы, хлипковатые японцы достаточно быстро вымотались, а подоспевшие им на подмогу артиллеристы других орудий, видя неутешительные результаты своих товарищей, такого усердия уже не проявляли.

Русские тоже не остались в долгу. Правда, калибр орудий «Херсона» был меньше японских, зато они были совершеннее, отличались большей скорострельностью и точностью огня. Дистанция боя, запредельная для японцев, для этих орудий оказалась вполне рабочей, к тому же, благодаря удачному расположению, в сторону «Акицусимы» работали сразу четыре стодвадцатимиллиметровки. И результат вышел достаточно закономерным. Первая кровь в этом бою пролилась на палубе японского крейсера, когда русский снаряд ударил в его надстройку, не пробив брони, но осыпав матросов у орудий ливнем крупных раскаленных осколков.

Второе попадание с «Херсона» даже не заметили, впрочем как и третье. Вначале снаряд угодил в трубу «Акицусимы» почти у самого верха, проделал аккуратную круглую дыру и улетел дальше, практически не нарушив тягу. Тонкий металл оказался слишком непрочен, и взрыватель бронебойного снаряда не почувствовал сопротивления. Следующий же снаряд и вовсе поступил вопреки законам баллистики. В момент выстрела «Херсон» качнуло на волне, и в результате его траектория оказалась слишком пологой. В море он упал с серьезным недолетом, однако, словно не желая бесполезно тонуть, «блинчиком» отскочил от волны и ударил точно в клюз японского крейсера, в этот самый момент чуть «нырнувшего» носом после очередной волны. Однако здесь удача ему, наконец, изменила. Вместо того чтобы разворотить небронированную оконечность врага, снаряд встретил на своем пути лапу якоря. Против многотонной чугунной дуры уже изрядно потерявший скорость снаряд оказался бессилен и, рикошетом отлетев в море, снова зарылся в волны, где и взорвался, красочно, но бессильно. Единственной преференцией, полученной русскими от этого попадания, было сотрясение крейсера и в очередной раз сбитый прицел его орудий. Однако наибольший ущерб японцам причинило четвертое, последнее на этом этапе боя попадание.

Его звали вполне по-русски, Иваном, на большее у родителей не хватило фантазии. Только вот назвать его русским было не слишком корректно, уж больно отчество Абрамович не соответствовало. Тем не менее парень был рожден в православной семье – родители, люди продуманные, решили, что раз черту оседлости еврею не перешагнуть, то надо стать русскими. Хотя бы внешне. В смысле, ходить в церковь, креститься на иконы, а Тору читать тихонько, когда соседи не видят. Ну и покрестились, вот только с плюсами получили и минусы, ибо за все надо платить.

Вот и загребли Ивана Абрамовича в армию, ведь быть гражданином страны значит не только пользоваться всеми предоставляемыми ею благами, но и защищать ее в случае нужды. И как бы ни противно было его душе заниматься чем-то еще, кроме торговли на благо собственной семьи, оспорить закон не получилось, и даже испытанное средство – взятка – не помогло. Уж больно не любили их по месту проживания, и, честно говоря, было за что.

Тем не менее причины могут быть разными, а результат все равно один, и наводил сейчас Ваня кормовое стодвадцатимиллиметровое орудие. При этом ему было абсолютно все равно, что его не слишком жаловали сослуживцы, да и командир ничем не выделял. Раньше оскорбляло, поскольку представителю богоизбранного народа стоять в самом низу служебной лестницы и подчиняться приказам какой-то деревенщины, выучившейся читать и писать только здесь, на службе, само по себе непристойно. Только вот сейчас все это было не важно, а важным были только взрывчатка в трюме и силуэт японского корабля, нависающий за кормой и плюющийся огнем. И надо было попасть в него первым…

Артиллеристом вчерашний приказчик был не блестящим. Хорошим, но не более того, на Черноморском флоте были и получше, но так уж распорядилась судьба, что именно он попал в этот рейд, и именно ему выпало попасть в этом бою. Единственный раз, зато так, что снаряд решил, по сути, исход всего боя.

Удар о броню боевой рубки оказался настолько силен, что командира «Акицусимы» отшвырнуло назад и приложило о переборку. Русский фугас не справился с устаревшей, но все еще прочной гарвеевской броней, однако и того, что он смог натворить, японцам хватило за глаза. Начиненный тротилом снаряд весом более полутора пудов заставил прогнуться стальные плиты, и выбитые страшным ударом заклепки не хуже пулеметной очереди изрешетили оказавшегося на их пути сигнальщика. Большая часть осколков отразилась наружу и не причинила особого вреда, один легкораненый матрос не в счет, но те, которые все же залетели внутрь через смотровые щели, натворили дел. У рулевого смахнуло верхушку черепа, как гнилой арбуз, рядом схватился за грудь и осел штурман, но главное было даже не в этом. Просто все, оказавшиеся внутри этого железного гроба, были контужены, и следующие десять минут крейсер оказался фактически лишен управления.

По иронии судьбы, это произошло как раз в тот момент, когда убедившийся в бесперспективности продолжения погони командир «Акицусимы» намеревался отвернуть и вернуться к транспортам. Однако сейчас отдать такой приказ оказалось некому, и в результате бой продолжился, однако при этом ситуация успела поменяться. Когда пришедший наконец в себя капитан все же смог подняться на ноги и добраться до заляпанного кровью и мозгами штурвала, то обнаружил быстро идущие на сближение чужие корабли. Гадать, кому они принадлежат, не пришлось – головной уже азартно начинал пристрелку, и, хотя дистанция была великовата, драться одному против троих Ямая не хотелось. Возможно, тому виной была нещадно гудевшая голова плюс тот факт, что он оглох, но в любом случае его приказ запоздал – за то время, пока он лежал без сознания, птичкой вылетевшего из помятого организма, а потом разворачивался, «Енисей» и «Морской конь» успели сблизиться на вполне приемлемую дистанцию. «Херсон» тоже начал разворот, однако сейчас он уже запаздывал, равно как и державшийся западнее и не успевающий к месту боя «Рюрик». Так что следующая фаза боя свелась к схватке между «Акицусимой» и двумя вспомогательными крейсерами, экипажи которых все еще были под впечатлением от недавней гибели товарищей и твердо вознамерились отправить любого встреченного японца на дно.

Разворачиваясь, «Акицусима» успела дать несколько бортовых залпов, но попасть в кого-то на циркуляции – задача нетривиальная. Профессионалы из первого отряда, возможно, справились бы, пусть даже при этом слепая удача играет большую роль, чем мастерство, артиллеристам же старого крейсера ничего не светило в любом случае. Снаряды ушли в белый свет как в копеечку, и ни один не разорвался ближе полукабельтова от головного русского корабля. Правда, обратной стороной медали было то, что попасть в разворачивающийся крейсер тоже намного сложнее, и потому русские артиллеристы успеха тоже не добились. А затем начались гонки…

Сейчас расклады весьма отличались от тех, что были раньше. Вспомогательные крейсера заметно превосходили «Акицусиму» в огневой мощи, но при этом несколько уступали японскому крейсеру в скорости. К тому же если артиллеристы «Енисея» были хорошо знакомы со своими орудиями, то установленные на «Морском коне» трофейные шестидюймовки оказались для них в новинку. Конечно, они успели потренироваться и освоить их, однако практики было все же маловато, из-за чего огонь самого мощного из трех вспомогательных крейсеров оказался удручающе малоэффективен. Быстроходный и хорошо вооруженный «Херсон» отстал, и потому не вел огонь, японцы его тоже не трогали – у них были противники ближе и опаснее. В результате фактически бой свелся к поединку между «Енисеем» и «Акицусимой». Последней, правда, все время приходилось разделять свой огонь между двумя кораблями, что и спасло «Енисей» от уничтожения в первые же минуты боя, но и без того вчерашнему угольщику досталось изрядно.

В самом начале боя удачным попаданием японского снаряда на нем было выведено из строя носовое орудие, причем само оно осталось целым, несколько царапин на щите не в счет. Вот только взрыв шестидюймового фугаса, помимо облака ядовитого дыма и небольшого, почти сразу потушенного пожара, буквально выкосил осколками его расчет. В живых остался лишь заряжающий, но и его с многочисленными ранениями унесли в лазарет. Заменить людей было просто некем – экипаж «Енисея» был и без того урезан донельзя и понес серьезные потери еще в прошлом бою. Оживить орудие, перетасовав уцелевших моряков, смогли только через четверть часа, и до конца боя оно никуда больше так и не попало. Все же у нового наводчика оказалось маловато опыта, и результат вышел соответствующим. Зато японцы, воодушевленные первым успехом, останавливаться на достигнутом не собирались и тут же подтвердили легенды о несгибаемости самурайского духа, всадив снаряд прямо в мачту противника.

Зрелище получилось жутковатое и в чем-то величественное. Многотонная махина, увенчанная грузовой стрелой, вдруг подломилась и начала медленно заваливаться, сметая все на своем пути. Удивительно, как она никого не раздавила, и даже не снесла по пути ничего важного, просто проломив палубу, снеся фальшборт и рухнув за борт, но и этого хватило, чтобы корабль вильнул на курсе. Видевшие это японские моряки дружно закричали «Банзай!» и открыли огонь с удвоенной энергией, добившись еще нескольких попаданий. «Енисей» горел, медленно терял ход и все более отставал.

«Морскому коню» досталось не меньше. Для начала стодвадцатимиллиметровый снаряд вырвал у него кусок борта, и хорошо еще, что над ватерлинией, но все равно, если ветер хоть немного посвежеет, пробоина становилась опасной. Потом шестидюймовый снаряд ударил кораблю в борт и – о, чудо! – не взорвался, проткнув небронированную посудину насквозь. Еще один снаряд пробил палубу, но завяз в угле и потому, взорвавшись, не причинил особого вреда. Получившая повреждения от следующего взрыва дымовая труба держалась на честном слове, и густые клубы дыма стелились по палубе. Несколько огромных, хотя и относительно безобидных дырок в надстройках довершали картину разрушений. Одну из бортовых шестидюймовок разнесло на запчасти прямым попаданием. Осколками были ранен командир корабля и его помощник. И, в качестве последнего штриха, снаряд, угодивший в ранее сделанную пробоину, разорвался внутри, не причинив особого вреда, но заставив снопы огня вырваться, казалось, из всех щелей.

Однако и японцам досталось изрядно – все же у них изначально могли вести огонь всего по четыре орудия на борт. Русские корабли в начале боя медленно отставали, однако затем единственное за весь бой попадание с «Морского коня» поубавило «Акицусиме» резвости. Шестидюймовый снаряд, попав в основание второй трубы, позволил японским морякам на себе ощутить действие шимозы. Труба рухнула, вентиляторы разнесло вдребезги, и теперь котлам старого крейсера катастрофически не хватало тяги. Скорость корабля почти сразу же снизилась до несерьезных четырнадцати узлов, и механики сомневались, что смогут поддерживать ее длительное время.

Единственным удачным снарядом «Морской конь» фактически исполнил свою роль в сражении, однако и без этого попадания положение «Акицусимы» было аховым. Орудия «Енисея» развили максимальную скорострельность, и процент попаданий оказался неплох, особенно с учетом бортовой качки и периодического рыскания на курсе. Карапасная броня японского корабля оказалась все же недостаточно прочной, чтобы остановить град снарядов, и повреждения шли одно за другим.

Первые два снаряда не причинили «Акицусиме» серьезного вреда. Снаряды зарылись в уголь и, потеряв скорость, не смогли проломить трехдюймовые скосы бронепалубы. Внешне их взрывы выглядели эффект но – вспышка, а потом черный сноп, вырывающийся из пробоины, – но по сути это был всего лишь раздробленный в мелкодисперсную, почти коллоидную пыль уголь. Контузии, полученные кочегарами, не в счет, по сравнению с жизнью корабля это мелочи, о которых не стоило и упоминать.

Практика использования угольных ям в качестве элемента защиты еще раз подтвердила свою эффективность, но фокус в том, что корабль уголь пожирает прямо-таки с невероятной скоростью, особенно когда идет полным ходом. Третий снаряд, попав в уже на три четверти опустошенную яму, не встретил сопротивления и ударил в броню, сумев практически сохранить скорость. Аккуратная круглая дыра – и взрыв уже там, в недрах корабля. Увы, особого ущерба этот снаряд не причинил, попросту не попав ни во что жизненно важное.

Еще несколько снарядов разбили надстройки крейсера, вызвав серьезные пожары. Два проткнули дюймовую бронепалубу, разорвавшись внутри корпуса, еще один, ударив под острым углом, скользнул по ней, как по катку, и вышел через правый борт, безвредно взорвавшись над морем. Потом то ли от близкого взрыва, то ли от пожара сдетонировали поданные к стодвадцатимиллиметровому орудию снаряды, разрушив само орудие и разворотив борт, но самым серьезным оказалось попадание снаряда на уровне ватерлинии, приведшее к быстрому затоплению отсека. Несколько контуженных и раненных взрывом моряков так и не успели из него выбраться прежде, чем отсек герметизировали, и захлебнулись, но в целом это обошлось кораблю всего лишь креном в три градуса. Неприятно, особенно с учетом врожденной валкости корабля, но не смертельно.

К моменту, когда два русских вспомогательных крейсера вышли из боя, «Акицусима» в общем-то сохранила боеспособность. Все же совсем иная прочность, большая жесткость корпуса, другие требования к остойчивости и плавучести. Да и многочисленный экипаж, натренированный на быстрое тушение пожаров, тоже многое значит. С кормы на «охромевший» крейсер еще накатывался неповрежденный «Херсон», но две кормовые шестидюймовки глухо рявкнули, и обрушившиеся на палубу неосторожно приблизившегося преследователя столбы воды от близких разрывов сразу показали, что артиллерию корабля еще рано списывать со счетов. Чуть положив руль вправо, Ямая обозначил поворот в сторону русского корабля правым, практически неповрежденным бортом. Этого намека оказалось достаточно. «Херсон» отказался от преследования и отвернул в сторону все еще борющихся с огнем товарищей. Несмотря на то что «Акицусима» получила серьезные повреждения, из этого боя она вышла победителем, пускай и по очкам. Правда, и продолжать бой командир японского крейсера не рискнул, предпочтя вернуться к охраняемым транспортам.

Возможно, эта победа смогла бы в будущем если не прославить Ямая, то, во всяком случае, представить его в глазах командования в выгодном свете. Засветиться в нужное время и в нужном месте дорогого стоит, ибо для карьеры ценен лишь подвиг, совершенный на виду у высокого начальства. Сражение же одного против троих, закончившееся победой, без сомнения, выглядело внушительно, пускай и ни один из этой троицы не был ровней полноценному крейсеру. Особенно сейчас, на фоне беспрецедентных потерь японского флота, заставляющих армейцев, глядя на корабли, презрительно кривить губы. Так всегда и везде. Пока флот справляется со своей задачей, все воспринимают это, словно так и надо, а иначе и быть не может. Стоит же флоту потерпеть поражение, морякам этим фактом будут тыкать и под шумок постараются урвать себе предназначенное для моряков финансирование. Хотя бы под тем предлогом, что после потери четырех кораблей флот уменьшился, а значит, надо меньше денег на его содержание. Командир «Акицусимы» это понимал и, несмотря на тяжелые повреждения своего корабля, даже был доволен раскладами. Но реальность, как это частенько случается, оказалась куда более сурова, чем мечты.

Пока вспомогательные крейсеры бодро перестреливались с охраной конвоя, многоопытный Эссен, хорошо понимающий реальное соотношение сил, в бешенстве расхаживал по мостику «Рюрика». Будь у него борода вроде макаровской, он бы ее, наверное, выдрал от злости, но привычка стричь ее коротко весьма осложняла этот процесс. Однако он никогда не стал бы командующим Балтийским флотом, если бы позволял эмоциям брать верх над разумом. Некоторая упорядоченность характера, доставшаяся ему в наследство от немецких, или, если правильнее, остзейских предков, позволяла ставить дело превыше всего, а кровь викингов, в смеси с русской образовавшая взрывоопасную смесь, не позволяла искать иного выхода, кроме победы. И сейчас броненосный крейсер уверенно вспарывал носом волны, а радисты слали на вспомогательные крейсера радиограммы, написанные таким высоким «штилем», что у тех, кто их читал, просто обязаны были заалеть от смущения уши. К сожалению, принимали их только на «Херсоне», как раз наименее причастном к свалившимся проблемам. Радиорубки остальных крейсеров были в нерабочем состоянии – на «Морском коне» от сотрясения из-за близкого разрыва снаряда вышло из строя оборудование, а на «Енисее» радист, едва не задохнувшийся от дыма неудержимо разгорающегося вокруг пожара в смеси с продуктами сгорания шимозы, позорно оставил свой пост. Впрочем, вряд ли кто-то в тот момент осудил бы его.

Больше всего Эссену сейчас хотелось идти на помощь своим избиваемым кораблям, но он также понимал, что, пока «Рюрик» добивает японский крейсер, транспорты успеют сбежать. В океане следов нет, им достаточно сменить курс – и найти их, скорее всего, не удастся. Ох, как же жалел сейчас Эссен, что в трюме «Херсона» не нашлось этой новомодной игрушки под названием самолет. Да, летающие этажерки выглядели смешно и ненадежно, но сейчас очень пригодились бы в качестве средства разведки. Или вон и в Германии, и в России уже давным-давно придумали, как искать чужие корабли с помощью радиолуча, и что же? Как не было доведенных до ума образцов, так и нет…

Вот и приходилось «Рюрику» вместо того, чтобы помочь вспомогательным крейсерам, идти на перехват транспортов. Потопление чуть ли не антикварного, но все же крейсера красиво звучит в победных реляциях, но перехват транспортов с грузами все же важнее. Особенно если учесть, что груз наверняка очень важен, иначе вряд ли послали бы его под охраной боевого корабля. И он успел, причем в горячке боя сражающиеся даже не обратили внимания на мелькнувший на самом горизонте дым. Не такой и густой, кстати, кочегары на «Рюрике» были отменные.

Зато капитаны грузовых судов, обнаружив перед носом огромный корабль с одним видом внушающими уважение орудиями, предпочли не играть в героев. Попытайся они уйти, бросившись в разные стороны, шанс был – пока «Рюрик» будет топить одного, второй, может быть, и сумел бы оторваться. Однако боевой дух гражданских самураев оказался явно не на высоте, поэтому и машины транспорты застопорили, и призовые партии на борт приняли без звука. А еще через несколько минут их командирам стала ясна причина их сговорчивости – один из транспортов был загружен боеприпасами – от сравнительно легких снарядов к полевым орудиям до одиннадцатидюймовых «чемоданов» для осадных мортир. Тех самых, которые в прошлый раз пустили на дно стоящие в гавани Порт-Артура боевые корабли.

В принципе это объясняло сговорчивость капитана транспорта – ему, видимо, не слишком хотелось разлетаться на атомы вместе со своим кораблем, и тот факт, что он даже не успеет ничего почувствовать, выглядел слабым утешением. Второй транспорт, загруженный не столь взрывоопасно, всего-то восемь стодвадцатимиллиметровых гаубиц немецкого производства, правда со снарядами, а также несколько тысяч винтовок и патроны к ним, также не стал выказывать лишнее рвение и спустил флаг по первому требованию.

Пока русские загоняли пленных японцев в трюм – после случившейся накануне бойни доверять им никто не собирался, и зря рисковать своими шкурами тоже, – «Рюрик» был вынужден находиться рядом. Однако, как только контроль над трофейными кораблями был установлен, он полным ходом устремился в ту сторону, откуда все еще доносился ослабленный расстоянием гром орудий. И это поставило крест на честолюбивых мыслях Ямая, которому так и не суждено было стать адмиралом. Его будущее разбилось о русскую сталь.

«Акицусима», поврежденная, дающая сейчас не более двенадцати узлов и все еще оставляющая густой дымный след от не потушенных до конца пожаров, флагману Балтийского флота и в лучшие-то времена противником не была. Обнаружив перед собой идущую на всех парах броненосную смерть, Ямая еще попытался сопротивляться, развернувшись к «Рюрику» правым бортом, однако все это было не более чем трепыханием мышки в лапах кота. Эссен не боялся ни моря, ни бога, ни даже начальства, и уж тем более не могли его остановить слабосильные японские орудия. Залп из восьмидюймовок с десяти кабельтовых, на которые он подошел, разнес японскому кораблю половину борта и выбил три орудия из четырех.

После второго залпа на «Акицусиме» взорвался заряженный минный аппарат. Четырнадцатидюймовая самодвижущаяся мина была к началу войны архаизмом, однако для покалеченного корабля хватило и ее. От взрыва треснул киль, и на глазах у русских моряков японский крейсер вдруг изогнулся, словно был сделан из каучука. Нос и корма задрались вверх, а центр корабля начал оседать. Стальные листы бортов рвались, словно сделанные из бумаги. Потом обе части крейсера встали практически вертикально, а затем словно провалились под воду. Все это действо, от первого залпа «Рюрика» до появления огромного водоворота на месте гибели «Акицусимы», заняло не более трех минут. Спасенных с японского крейсера не было.

Борт крейсера «Рюрик», два часа спустя

– …Я еще понимаю этих мальчишек, но вы-то, вы, Стюарт, куда смотрели? Лавры Нельсона покоя не дают? Так успокойтесь, такими темпами вы тоже станете одноглазым, и намного быстрее, чем вам того хочется!

Адмирал Эссен был взбешен и плевался словами, не скупясь на эпитеты в адрес подчиненных. Подобно всем русским – да и не только русским – морякам, он знал массу слов, выражений и их сочетаний, применительно к любому случаю, и не стеснялся их применять. Конкретно сейчас стоящая перед ним троица узнавала о себе много нового и интересного, а поскольку спорить с адмиралом не самая лучшая идея, то им оставалось лишь стоять и молча обтекать. Ибо – за дело, и все они это понимали. Оставалось стоять и трепетать, чем получавшие по мозгам командиры вспомогательных крейсеров и занимались.

– Я считаю, что поступил правильно, – резко ответил Стюарт.

Лицо его было обмотано толстым слоем бинтов – осколки японского снаряда в двух местах распахали левую щеку и наискось прошлись по лбу. Не смертельно, однако болезненно и вдобавок очень неудобно. Вот и сейчас, стоило британскому капитану слишком резко шевельнуть губами, как раны на щеке тут же стали кровоточить, на бинтах проступили темные пятна. Тем не менее он был единственным, кто рискнул возразить адмиралу, все же дисциплина, вбитая кадровым офицерам на уровне подкорки, довлела над ним не столь сильно. А может, причиной его храбрости были доза морфия, вколотая доктором, и принятый уже после этого коньяк.

– Да? – Эссен удивленно поднял бровь. – Может, вы поясните мне свою мысль?

– Я шел за флагманским кораблем и не имел права разрывать линию. – На сей раз Стюарт говорил негромко, опасаясь за свои раны. – Я не имел права бросать товарищей, тем более что часть экипажа, включая и моих людей, не поддержала бы меня. Сам я намерен мстить за своих людей, которых эти желтые макаки недавно перерезали. И наконец, мы были обязаны прикрыть «Херсон».

– Вы говорите как мужчина. – Эссен задумчиво кивнул. – Впрочем, я вас трусом никогда не считал. Вот только делать вы обязаны были совсем другое. У вас радиостанции на кораблях установлены для чего? Еще до начала боя вы должны были скоординировать действия друг с другом и со мной. А видя, что японский крейсер отходит и опасности для «Херсона» больше нет, вы должны были преследовать японцев, держась от них на безопасной дистанции и предоставив решение вопроса орудиям «Рюрика». Молчите, я сам знаю, что это не принесет славы, но зато и ненужных потерь удалось бы избежать. А сейчас что? Два вспомогательных крейсера из четырех небоеспособны. И продолжать поход в нынешнем составе нет смысла, поскольку в первый же шторм ваш «Морской конь» отправится на дно, да и «Енисей» тоже далеко не уйдет. И что прикажете делать? Наворотили дел, сопляки!

Ответом ему было гробовое молчание. А что говорить? Как всегда, кто-то заваривает кашу, а кому-то предстоит ее расхлебывать. Эссен, чувствуя, что ложкой придется орудовать ему, лишь вздохнул:

– Значит, так. Лейтенант Полищук. Швартуйте «Енисей» к борту «Рюрика», будем догружаться углем. Потом догружаете «Херсон» и вместе с капитаном Стюартом возвращаетесь на базу – в нынешнем состоянии вашим кораблям в море делать нечего. Займитесь ремонтом и постарайтесь хоть немного привести их в порядок. Можете использовать оставшиеся пушки из наших трофеев. Лейтенант Иванов. Сдадите корабль помощнику, перейдете на борт «Рюрика». Вашей храбрости мы найдем лучшее применение, чем раз за разом бездумно рисковать всеми нашими запасами. Вопросы есть? Вопросов нет, все свободны.

Офицеры выходили из адмиральского салона молча, словно оплеванные. Лейтенант Иванов шел с прямой спиной, будто великомученик, ловя на себе сочувственные взгляды остальных. Когда дверь закрылась, Бахирев, присутствовавший при разносе, обернулся к Эссену:

– Николай Оттович, ты палку-то не перегнул? Мальчишки, конечно, но жалко их…

– А меня кто пожалеет? – сварливо поинтересовался адмирал. – Да, из этих троих двое мальчишки, а третий, считай, вольнонаемный и человек гражданский. Но где лучших-то взять? Вот и вожусь, с кем приходится. И если человек непригоден для своего места, я его снимаю, пока он не угробил корабль.

– Так уж и непригоден? – Бахирев прищурился. – Командует он неплохо, и команда его уважает, да и сам бой провел в общем-то грамотно. Ошиблись остальные…

– Он ошибся, не выполнив приказ. Дважды.

– Не то чтобы не выполнив, а… скажем так, обойдя.

– Ох, Михаил Коронатович… Не надо, а, – устало вздохнул Эссен. – Мне еще адвокатов тут не хватало. Плохо не то, что он обошел приказ, а то, что не соображает, когда его можно игнорировать, а когда нет. Он – прирожденный авантюрист, и на мостике миноносца таким самое место. Но не в качестве командира корабля, от которого зависит наше выживание в этом мире. Так что пускай лучше будет под рукой, а там, бог даст, подберем ему что-нибудь более подходящее, чем «Херсон». А пока пускай немного подумает над своим поведением.

– Ну, если в воспитательных целях…

– Именно. Впрочем, куда больше меня сейчас другое волнует.

– То, что наши возможности ограничены?

– Да. Из-за этих щенков, которым удача вскружила голову…

– Так, стоп. – Бахирев слегка прихлопнул ладонью по столу. – Ты, Николай Оттович, меня извини, но знакомы мы не первый год, а потому я тебе сейчас начистоту скажу, а ты не обижайся. Да, мальчишки виноваты. Да, им первый успех глаза застил. Только не забудь, у них – никакого боевого опыта. Абсолютно! Самые боеспособные кадры мы держим на «Рюрике», и это оправданно, вот только обучить воевать тех, кто ходит на вспомогательных крейсерах, некому. Я считаю, они неплохо держались в том бою. А что неверно поступили – так это ты, как командующий, должен был предусмотреть, что они могут повести себя подобным образом и отдать четкие, недвусмысленные приказы. Ты привык, что у тебя командиры кораблей – ветераны, которым ничего не надо разжевывать. Отвыкай. Сейчас все приходится начинать с нуля. И хорошо еще, что теперь у тебя появились обстрелянные командиры. В следующий раз они, я надеюсь, будут осторожнее и ошибок не повторят.

– И я… надеюсь. А еще надеюсь, что ты уймешь, наконец, орлов из кают-компании.

– А что случилось? – Командир «Рюрика» выглядел слегка удивленным.

– А то, – сварливо ответил Эссен, – что они у тебя немного потеряли чувство реальности. Ты думаешь, я не знаю, что меня едва не в полный голос называют трусом?

– Это кто?

– Да все та же бравая молодежь, естественно. Нашим старикам все понятно, но почему-то они никак не могут вправить мичманам да лейтенантам мозги. Тем, видишь ли, не нравится, что мы, вместо того чтобы героически топить японский флот, охотимся за транспортами.

– Гм… Я вправлю мозги старшему офицеру, а он вправит им. Но, честно говоря, слышу обо всем этом впервые.

– Потому что не лезешь в дела кают-компании. Может, и правильно, традиции надо чтить, но так мы бунта дождемся. Они ведь считают, что наш корабль способен угробить на выбор любой корабль японцев, и должен это сделать во славу русского оружия.

– В чем-то они правы, – хохотнул Бахирев, разливая коньяк.

– Правы? – Лицо Эссена вдруг покраснело так, словно его вот-вот хватит удар. – А про то, что японцы в одиночку не шляются, они слыхали? А о том, что даже в бою с одним-единственным броненосцем мы, скорее всего, просто разменяем его на «Рюрика» и больше ничего не сможем сделать, подумали? И как они вообще думают воевать, если у нас ресурса стволов на один хороший бой? Ну, максимум на два? Они у «Рюрика» были расстреляны в хлам еще там, дома, на учениях, а новых в природе не существует. Физически!

Эссен бушевал минут пять. За это время Бахирев успел выпить две порции коньяку и сидел в кресле, с интересом рассматривая адмирала. Все же сейчас ему открылись новые грани характера старого товарища. Он-то грешным делом всегда считал себя более раздражительным, чем обычно нордически спокойный адмирал, но по всему выходило иначе. Только как же надо было его допечь, чтобы не кланявшийся ни снарядам, ни начальству командующий Балтийским флотом так взорвался… Только сейчас Бахирев ощутил, какой воистину колоссальный груз ответственности несет Эссен и насколько ему сложно находиться в роли спасителя отечества.

Вспышка гнева прошла так же резко, как и началась. Он подошел к креслу, хмуро посмотрел на Бахирева, взял у него коньяк и залпом выпил.

– Вот так оно и бывает. У каждого свои идеи, и пожертвовать ими ради общего дела никто не хочет. Думаешь, я не хотел бросить все и идти на помощь «Новику»? Это ведь был мой корабль… Но тогда мы почти наверняка упустили бы Камимуру. Все воспринимают такой поступок как правильный, но все равно считают себя самыми умными. Э-эх… Михаил Коранатович. Готовь «Рюрика» к большому походу. Раз уж мы не в состоянии сейчас устроить серьезный рейд по тылам японцев, то, думаю, самое время наведаться к ним в гости. Туда, где они меньше всего нас ждут…

Порт Дальний. Раннее утро

В это утро все было как обычно. Солнце вставало над морем, окрашивая его в нереальный бирюзовый цвет. Особую прелесть этому придавало то, что перед рассветом опустился легкий туман, и теперь, в лучах восходящего солнца, он казался подсвеченным изнутри. Словом, красота, достойная того, чтобы о ней сложили хокку.

Старший лейтенант Игути, командир миноносца «Хато», жмурился от удовольствия, несмотря на усталость после ночного патрулирования. Да и то сказать, ночь прошла спокойно, как и всегда в последнее время. Северные варвары, подобно крысам забившиеся в Порт-Артурскую гавань и ощетинившиеся орудиями береговых батарей, уже давно не пробовали всерьез устраивать налеты на японские корабли. Максимум их хватало на то, чтобы встретить японские миноносцы на внешнем рейде, и – все. С таким отношением к войне им вообще не стоило пытаться строить флот – все равно они не смогут его использовать. Что, кстати, сейчас и происходило – вырваться из ловушки русским так и не удалось. Теперь оставалось только ждать, когда осадные орудия японской армии отправят их на дно. Игути своими глазами видел, как разгружали громоздкие, но могучие одиннадцатидюймовые гаубицы. Теперь осталось дождаться, когда подвезут снаряды к ним, и русский флот можно спокойно списывать в утиль.

Миноносец слабо, почти незаметно качнуло. Все же любое волнение этот небольшой, всего в полторы сотни тонн водоизмещением, корабль чувствовал моментально. Это крейсеру или броненосцу нипочем даже шторм, а «Хато» и его систершипу «Цубамэ», находящимся в полумиле мористее, удары волн были противопоказаны. Впрочем, и «Голубю», и «Ласточке» сегодня грешно жаловаться – этой ночью был полный штиль.

Интересно, что сейчас чувствует Тадзири, мимолетно подумал Игути. Со своим товарищем, грозным противником и за накрытым столом, плотно уставленным бутылками с саке, и на татами, у них было негласное соперничество. Негласное-то оно негласное, но о нем знала добрая половина флота, уж все офицеры с миноносцев точно. Такое соперничество молодых офицеров вызывало беззлобные смешки старших по возрасту и званию, улыбки ровесников и жгучий интерес младших. Правда, воспитание у офицеров Императорского флота было на высоте, и потому интерес ни разу не перешел черту, после которой мог бы считаться оскорбительным, так что соперничество продолжалось без лишних обострений.

Сквозь туман донесся негромкий шум двигателя. Над морем в тихую погоду звук разносится далеко, поэтому определить расстояние до неизвестного корабля молодой офицер не сумел, да и не очень-то старался, если честно. Не все ли равно кто, главное, свои. А то, что корабль рискнул идти в этих водах, несмотря на туман, говорило, что его капитан бывал здесь ранее неоднократно и хорошо знал гидрографию района. Судя по тому, что на втором миноносце тоже никто не почесался, Тадзири пришел к аналогичному выводу. Игути даже пожалел, что расстояние велико, и перекрикиваться неудобно, а то можно было бы поспорить с ним, кого из «купцов» занесло к ним на этот раз. Разумеется, военному моряку положено смотреть на моряков гражданских свысока, и волноваться по поводу, с кем имеет дело, а тем более спорить по этому поводу вроде как бы и невместно, но скучно ведь!

Между тем звук усиливался – судя по всему, корабль приближался, даже не пытаясь снизить ход. Интересно, они на штурмана надеются или Аматерасу молятся, чтоб на камни не вынесло, лениво подумал Игути. Лучше бы, конечно, первое – если транспорт каким-то образом затонет на фарватере, проблем он там доставит массу…

Время шло, корабль приближался, но туман по-прежнему не давал определить, что это за судно. Даже размеры оставались для японцев тайной за семью печатями – контуры скрадывались, расплывались и представляли собой непонятной формы пятно. Лейтенант даже слегка забеспокоился, что лихие морячки не заметят хрупкие миноносцы и от великого ума протаранят один из них. Чем кончится такое столкновение, объяснять не приходилось – любой транспорт в десять, двадцать, а то и более раз превосходит миноносец размерами и попросту раздавит небронированного скорохода. Булькнешь прежде, чем успеешь испугаться, корпус не рассчитан на подобные испытания. Не зря ведь британцы шутят, что у миноносцев борта просвечивают – прочность, а с нею вместе и безопасность команды здесь принесены в жертву скорости. Конечно, вероятность столкновения невелика, но все же есть, и легкое ощущение опасности щекочет нервы…

Туман начал рассеиваться внезапно. Просто несильный ветер вдруг разорвал его в клочья, и они стали быстро оседать. Солнце ударило во всю мощь своих лучей – и перед глазами удивленного открывшимся зрелищем Игути предстал самый, наверное, необычный корабль, который ему доводилось видеть за свою жизнь.

Единственное, что с уверенностью мог сказать о нем лейтенант, так это его назначение. Корабль был, несомненно, боевым. И еще он был огромен – не меньше, чем «Микаса», это уж точно. Увы, оценить его размеры более определенно мешала странная окраска, мешающая глазу зацепиться за что-то конкретное. Но даже сейчас Игути мог поспорить на свои погоны, что это не японский корабль. У броненосцев и крейсеров Страны восходящего солнца были иные силуэты, более низкие и массивные. Однако и русским он принадлежать не мог – как и положено любому уважающему себя офицеру, лейтенант Игути прилежно зубрил справочники, в которых имелись, помимо характеристик, и силуэты кораблей вероятного противника. Любой русский корабль он бы опознал, даже если это броненосец Черноморского флота, запертого в своей луже и неспособного даже теоретически добраться сюда и угрожать Японии. Силуэта явившегося в Дальний монстра лейтенант не знал и флага не видел. Может, британский? Эти всюду ходят как у себя дома, им плевать, что тут кто-то воюет. Союзнички… Игути непроизвольно скрипнул зубами – британцев он не любил. Хотя очень может статься, что корабль японский, просто куплен недавно, и до таких мелких рыбок, как они, еще не успели довести информацию. Это, кстати, было обидно, и в голове командира «Хато» немедленно родился коварный план, как заставить надутых шишек из первого отряда уважать миноносников. Вот прямо сейчас взять да и сыграть минную атаку. Не стрелять, разумеется, но пугнуть, а затем посмотреть, как они там, на своих высоких мостиках, обделаются со страху. Кстати, если это британцы, то получится даже еще лучше. А главное, и обвинить его будет не в чем – он просто строго выполнит приказ, а что кто-то там из-за этого с визгом прыгнет за борт, уже, как любят говорить янки, не его проблема.

Через миг его идея, без сомнения нужная и интересная, была развеяна в пыль. Как сказал бы поэт, мелкую и блестящую. Корабль принял чуть влево, и лейтенант смог, наконец, разглядеть его флаг. Белый, с косым синим крестом. Этого просто не могло быть, однако мнением Игути по данному поводу никто не поинтересовался. По борту русского корабля пробежала цепочка вспышек, и почти сразу «Цубамэ» скрылся среди взлетевших вокруг фонтанов воды. Среди них лейтенант еще успел рассмотреть две вспышки прямых попаданий, и лишь потом, сливаясь с громом разрывов, до него донесся ослабленный расстоянием звук выстрелов. Навскидку, било не меньше десятка орудий калибром четыре – шесть дюймов. А когда брызги опали, глазам японских моряков предстало жалкое зрелище. «Цубамэ» лежал на борту, подставив солнцу обросшее ракушками днище. А потом он начал быстро погружаться, и вскоре на воде остались лишь головы матросов, которых не затянуло водоворотом. Их, правда, оказалось совсем немного…

Только после этого выпавший, наконец, в реальность лейтенант начал отдавать приказы. Однако развернуть миноносец, хотя он и считается маневренным, и даже просто заставить его сдвинуться с места дело не такое простое, как может показаться на первый взгляд. Полтораста тонн – это полтораста тонн, которые обладают инерцией и мгновенно не разгоняются. В особенности если давление пара в котлах невелико. Миноносец, которому положено быть охотником, сам превратился в дичь, и его командир, имеющий опыт атак, оказался беспомощным, когда речь пошла о том, чтобы выжить под ударом многократно превосходящего противника. Он замешкался, хотя, конечно, это уже ничего не меняло. Правда, с пятнадцати кабельтовых, на которые приблизился к тому моменту русский корабль, промахнуться по лежащему в дрейфе миноносцу хотя и сложно, но можно. Возможно, сыграло роль, что атакующий разворачивался, а это не прибавляет точности. В результате в миноносец попало всего три снаряда, но и этого оказалось более чем достаточно. Практически одновременно сдетонировали две мины из трех, и половина корабля просто исчезла в ослепительной вспышке взрыва. Из тридцати человек экипажа уцелело двое, причем одним из них оказался сам Игути, которого взрывной волной отбросило почти на полсотни метров. Тем не менее он не только остался жив, но и не потерял сознания, благодаря чему выплыл и сумел, держась за удачно подвернувшийся деревянный обломок, благополучно доплыть до берега.

Игути прожил долгую и достойную боевого офицера жизнь. Он воевал за свою страну в двух войнах и, будучи уже контр-адмиралом, погиб на мостике своего линкора в неравном бою с двумя американскими. Ему нечего было стыдиться, и никто не назвал бы его трусом, но тот бой, когда он потерял свой первый корабль, Игути до конца жизни вспоминал с содроганием. Ощущение бессилия при виде накатывающегося на него громадного, неуязвимого чудовища, ставшего в тот миг для лейтенанта воплощением самой России. Может быть, именно поэтому он и оставался всю жизнь последовательным противником любых конфликтов с этой страной, которая всегда побеждает. И, по непроверенным данным, именно он пустил впоследствии расхожую шутку о том, что самая древняя европейская традиция – раз в сто лет собираться всем скопом, чтобы дружно получить от России по морде. Впрочем, это уже совсем другая история.

Вряд ли тех, кто находился на попавших под горячую руку миноносцах, успокоил бы тот факт, что для находящихся на «Рюрике» встреча тоже оказалась в определенном смысле неожиданной. Между тем именно так все и обстояло. И Эссен, и Бахирев, и все остальные офицеры прекрасно понимали: стратегически важный порт японцы без охраны не оставят. И даже когда «Рюрик» угодил в полосу тумана, их это не смутило. Это в России еще могли положиться на авось, но не в данном случае. Тем не менее Эссен рассчитывал, что корабли охранения будут располагаться еще на дальних подступах, и, когда не обнаружил их, решил, что проскочил мимо японских кораблей незамеченным, тем более приближались к Дальнему они еще в кромешной темноте. Потом туман, в котором они рискнули двигаться, лишь положившись на исключительное мастерство Бахирева, облазившего в свое время эти места вдоль и поперек. И Михаил Коронатович в очередной раз доказал, что не забыл еще штурманское дело, оставшись виртуозом старой школы. «Рюрик» дошел почти до самого порта, и вдруг – туман рассеивается, и почти что перед самым носом обнаруживаются японские миноносцы. Хорошо еще, артиллеристы крейсера были наготове и смогли уничтожить их практически сразу. А теперь им предстояло самое интересное – объяснить японцам, что они в корне не правы, считая себя в безопасности. И контроль над морем, которым они, теоретически, обладают, отнюдь не панацея от хорошо вооруженного, а главное, наглого и решительного неприятеля. Проще говоря, сейчас перед ними был порт Дальний, забитый кораблями, и адмирал Эссен намерен был сделать все, чтобы ни один из них не вышел больше в море, а сам порт раз и навсегда перестал бы хоть сколько-то подходить на роль главной перевалочной базы японских вооруженных сил на побережье.

Японцы абсолютно не ожидали гостей, иначе у них был бы шанс оказать серьезное сопротивление и если не уничтожить наглый рейдер, то как минимум серьезно его потрепать. В Дальнем базировалось три отряда миноносцев, а это ни много ни мало дюжина боевых кораблей. Крошечных по сравнению с громадой броненосного крейсера, но оттого не менее опасных. Здесь, на узком фарватере, как тисками зажимающем рейдер и лишающем его маневра, от их согласованной атаки было попросту не отбиться. Конечно, два из этих миноносцев уже отправились на встречу с Нептуном, это если по-римски, или с глубинными демонами, что ближе душе японца, но и десять кораблей этого класса тоже сила. Три десятка самодвижущихся мин, причем крупного калибра, выпущенные практически в упор, способны отправить на дно кого угодно. И даже если удастся перетопить всех атакующих, что само по себе проблематично, «Рюрику» после такой атаки не жить. Пускай он останется на плаву, все равно исчезнет главное преимущество – скорость, и любой японский броненосец сумеет добить подранка.

Однако это в теории, на деле же японцы свой шанс профукали, что, впрочем, нельзя было ставить им в вину. Они просто не успевали поднять давление в котлах, и оказались прикованы к причалам. В таком же положении находились крейсера «Цусима» и «Акаси», вольготно расположившиеся в захваченном у русских хорошо оборудованном порту. Очевидно, формальная близость главной базы японского флота и пассивность запертых в Порт-Артуре русских кораблей внушали японским морякам чувство безопасности. Как оказалось на поверку, совершенно ложное.

Эссен едва не облизнулся, совсем по-простона род ному, увидев здесь «Цусиму». Только воспитание и представление о том, что дозволено, а что не дозволено командующему, позволило ему сдержать этот жест, а заодно и несколько весьма нелицеприятных слов. Как-никак, именно бронепалубный крейсер «Цусима» не так давно пустил на дно крейсер второго ранга «Новик», грозу японских миноносцев и самый быстроходный из крупных кораблей, находящихся в Порт-Артуре. Тот самый «Новик», на мостике которого и прославился будущий командующий Балтийским флотом. И, вступив в бой со значительно превосходящим его по водоизмещению, бронированию и вооружению противником, «Новик» не посрамил Андреевского флага. Следы того боя так и не были до конца убраны с «Цусимы», очевидно, японцы в свете незапланированных потерь так спешили ввести крейсер в строй, что не обращали внимания на повреждения, не влияющие на его боеспособность. Во всяком случае, искореженное крыло мостика Эссен видел в бинокль совершенно отчетливо.

Наверное, это было страшно – видеть, как к тебе поворачивается бортом огромная, закованная в броню и утыканная башнями махина рейдера, наводя на цель свои монструозного вида орудия, и не иметь возможности ни помешать, ни уклониться. На развороте «Рюрик» разрядил по японцам носовой минный аппарат, благо с такой дистанции промахнуться было сложно. Прежде чем он закончил маневр, стальная рыбина преодолела разделяющую их дистанцию, и под носом у ближайшего японского крейсера вспух гигантский фонтан огня и брызг. Корабль практически переломило пополам, носовая часть, увенчанная кованым тараном, разом оказалась наполовину оторвана. Все же бывшие на вооружении «Рюрика» самодвижущиеся мины были на поколение моложе, а это и скорость, и дальность, и мощность заряда. Японские крейсера на противодействие таким монстрам были попросту не рассчитаны.

Пока один из сильнейших японских кораблей, находящихся в Дальнем, стремительно погружался, жадно заглатывая соленую морскую водичку зияющей рваными краями пробоиной, на остальных играли боевую тревогу, и комендоры разбегались по местам, отчаянно пытаясь сделать хоть что-нибудь. Увы, получалось именно «что-нибудь», поскольку сейчас японские корабли, все до единого, представляли собой не более чем большие и удобные мишени. Здесь, в Дальнем, не было даже намека на береговые батареи, японцы не удосужились их поставить, с полным на то основанием считая этот порт безопасным. В принципе так оно и было, до сих пор ни одного налета на него русская эскадра не предпринимала, но сейчас подобные расклады выглядели скорее опрометчивыми и беспечными. «Рюрик» даже не задействовал главный калибр, Эссен решил поберечь ресурс стволов и запас снарядов, зато восьмидюймовки практически в упор обрушили на «Цусиму» один за другим четыре залпа. Ничего похожего на вертикальное бронирование у этого корабля не было в принципе, и бьющие прямой наводкой орудия работали в условиях, близких к идеальным. Взрывы снаряженных тринитротолуолом фугасов в клочья разнесли японцам борт и моментально превратили еще недавно гордый красавец-крейсер в медленно ложащуюся на борт руину. Он не успел даже толком загореться, хотя русские снаряды, в отличие от имеющихся на вооружении артурцев, с этой задачей вполне справлялись. Просто крен достиг критической величины, после чего «Цусима» вдруг резко легла на борт и в считаные минуты затонула. Несколько выстрелов, сделанные ее шестидюймовыми орудиями, цели так и не достигли, что, с учетом достаточно неудобной позиции, в которой находились японские артиллеристы, вовсе неудивительно.

Между тем, пока башенные орудия делали свою работу, артиллеристы, обслуживающие противоминный калибр, старались от них не отставать. Их орудия, и, соответственно, вес снарядов, по сравнению с теми, что имелись у с удобством расположившихся в бронированных кастрюльках башен коллег, выглядели игрушечными, но зато скорострельность была заметно большей, а мишени, напротив, весьма хлипкими. Сто двадцать миллиметров – едва ли не оптимальный калибр для уничтожения миноносцев начала века. Снаряд таких орудий достаточно мощный, чтобы разнести в клочья корпус лишенного даже подобия брони кораблика, и в то же время относительно легкий, что позволяет развивать неплохой темп стрельбы, заметно больший, чем у шестидюймовок, да вдобавок поддерживать его в течение длительного времени. Град снарядов обрушился на пойманные «со спущенными штанами» миноносцы, отправляя их на дно одного за другим.

Правда, в отличие от артиллеристов крейсеров, миноносники не только оказали сопротивление, но и смогли сделать это достойно. Здесь, как ни странно, им на руку сыграл малый калибр их орудий – все же трехдюймовки, не говоря уже об орудиях еще более легких, позволяли открыть огонь быстро, а недостаток меткости вполне компенсировался большей скорострельностью. Вот только и мощь этих снарядов оказалась весьма относительной, и то, что неплохо смотрелось бы на берегу и позволяло уверенно вести бой против кораблей-одноклассников, в бою с броненосным крейсером выглядело несерьезно. На этом этапе боя в «Рюрик» попало четыре снаряда, нанесшие незначительные, скорее косметические повреждения надстройкам, вызвавшие легкий, почти сразу потушенный пожар и легко ранившие (осколок распорол кожу на плече, обеспечив в будущем героического вида, но совершенно не мешающий шрам) одного из сигнальщиков, не вовремя решившего поглядеть на величественную панораму гибнущего порта.

Семь из десяти японских миноносцев оказались уничтожены в первые же минуты боя, а потом наступило главное веселье. «Рюрик» слегка качнуло, и один из снарядов перелетом угодил в борт стоящего у причала и готовящегося к разгрузке транспорта. Довольно большого, примерно тысяч на пять тонн водоизмещением. Вполне обыденная ситуация, подобное с начала боя происходило уже не раз и никого особо не смущало – все равно транспорты будут топить, и несколькими минутами раньше они получат свое или чуть позже – особой разницы не было. Вот только это попадание нежданно-негаданно оказалось особенным.

Транспорт, он же вспомогательный крейсер «Дайнин-Мару», даже не пытался оказывать сопротивление. Более того, при первых выстрелах, раздавшихся в порту, его экипаж тут же все бросил и начал «спасаться по возможности», причем командир транспорта бежал вместе со всеми. Единственно, он сохранял видимость спокойствия, спускаясь по трапу внешне неторопливо, но на самом деле больше всего ему хотелось оказаться как можно дальше и от своего корабля, и от порта вообще. Разумеется, такой ход мыслей недостоин самурая, но здравый смысл еще никто не отменял. Корабль был нагружен снарядами для полевых орудий по самую палубу. В этой войне они вообще испарялись в боевом пространстве с невиданной в прошлом скоростью, особенно здесь, где японцы с трудом прогрызали оборону русской крепости. И все, кто шел на этом корабле, прекрасно знали, что произойдет с ними, если случится детонация.

Снаряженные шимозой, взрывчаткой с великолепной бризантностью, но притом крайне нестабильной, боеприпасы среагировали незамедлительно, словно только ждали повода к тому, чтобы проявить свой вредный характер. Не успел еще опасть огненный цветок взрыва русского снаряда на борту «Дайнин-Мару», как внутри корабля вспыхнуло адское пламя – и пожрало всех.

Будь корабль загружен одной лишь взрывчаткой, это было бы куда страшнее, возможно, корабль попросту испарился бы, но снаряды – это не только шимоза. Большая часть их массы – сталь, хорошая, качественная сталь, которая способна выдержать чудовищные нагрузки при выстреле, не разрушиться и доставить смертоносную начинку до цели. В свое время именно неспособность русской промышленности произвести необходимое количество такой стали привела к необходимости принять на вооружение более толстостенные, чем у потенциальных противников, снаряды. Толще стенка – меньший объем внутреннего пространства, а значит, и меньшее количество и без того маломощного пироксилина. Справиться с этой проблемой смогли только после Русско-японской войны, изменив и конструкцию снаряда, и его начинку. У японцев такая проблема не стояла изначально – и все равно, груз снарядов и груз взрывчатки разные вещи. И из-за меньшего количества шимозы, и из-за того, что часть боеприпасов все же не взорвалась. Однако и тех снарядов, что приняли участие в огненном шоу, оказалось достаточно.

Корпус транспорта разнесло в мелкие, не более ладони, клочья. Силой взрыва их разметало по огромной площади, и эта импровизированная железная буря выкосила всех, кто оказался в радиусе пары сотен метров от эпицентра. Погибли те, кто оказался на ближайших к «Дайнин-Мару» кораблях, полегла в полном составе рота японских солдат, успевшая подняться по тревоге и выдвинувшаяся в порт, чтобы воспрепятствовать десанту, случись у северных варваров мысль его высадить… Осколки летели и дальше, калеча и убивая всех, кого встречали на своем пути, но это было уже не столь страшно, зона сплошного поражения была относительно невелика, и вдали жертвы случались уже эпизодически. При этом экипаж взорвавшегося корабля уцелел в полном составе – моряки слишком хорошо понимали, что и как будет происходить, и вполне грамотно укрылись в ближайшем овражке. Однако осколки были не единственным, что родил взрыв. Помимо них возникла и даже обогнала их еще и чудовищная по мощи ударная волна…

Все, что было на причале, смело. Да и сам причал тоже не уцелел. Портовые постройки рассыпались как карточные домики. Большой, более чем на четыре тысячи тонн водоизмещения, транспорт, который угораздило оказаться не в то время и не в том месте, беда тоже не обошла стороной. Он был пришвартован практически борт к борту с «Дайнин-Мару», и половину этого самого борта попросту вырвало, отчего корабль практически сразу перевернулся и затонул. Это случилось настолько быстро и неожиданно, что из его и без того прореженной осколками команды никто не спасся. Просто японским морякам и в голову не могло прийти, что столь крупный корабль может погибнуть так быстро, практически мгновенно, и они, и без того деморализованные, не были готовы к подобным раскладам.

Еще один стоящий рядом транспорт, совсем небольшой, менее тысячи тонн, успевший разгрузиться и потому не слишком устойчивый, силой взрыва попросту перевернуло кверху килем, а один из уцелевших миноносцев, успевший отдать швартовы, наполовину выбросило на берег. Днище корабля заскрежетало о камни, распадаясь на листы изорванного металла, и бывший совсем недавно грозным бойцом корабль превратился в бесполезный хлам. Такой даже восстанавливать не будут – проще построить новый, сняв с погибшего миноносца все более-менее ценное.

Остальным кораблям, находившимся вдалеке от эпицентра взрыва, досталось меньше, однако их экипажи, при звуках боя высыпавшие на палубы, понесли серьезные потери и были полностью деморализованы. Всякие попытки организованного сопротивления моментально прекратились, и начался массовый и неорганизованный исход команд со всех еще оставшихся на плаву кораблей. Попросту говоря, люди спасались бегством – хотя японцев никто не посмел бы назвать трусами, но подобной встряски они не выдержали.

Русские, правда, были ошарашены не меньше, все же не каждый день видишь, как исчезает в черном облаке, пронизанном огненными вспышками рукотворных молний, корабль, как взлетает почти вертикально, подобно ракете, обрубленная у самого основания мачта. И как она падает вниз, совершенно бесшумно, потому что уши людей словно заткнуло огромными пуками мягкой, но плотной ваты. Корабль ощутимо качнуло – а ведь даже для того, чтобы слегка колыхнуть исполинскую махину броненосного крейсера, стоило очень постараться, и это лишний раз подчеркивало масштаб происшедшего. Однако потрясение тех, кто находился на борту «Рюрика», носило все же принципиально иной характер, нежели у японцев. Если у последних это был, по сути, испуг, то русские, напротив, испытали торжество победителей, стремительно переходящее в эйфорию. Громовое «Ура!», возглас, не устаревший за столетия, прокатился над морем, и офицеры, подхваченные общим настроением, орали громче всех.

Пожалуй, единственными, кто не поддался всеобщей эйфории победы, были находящиеся на мостике Эссен и Бахирев. Во-первых, им это было по должности не положено, а во-вторых, они в своей жизни и не такое видали. Ну и те, кто был при них, вынуждены были немного сдерживать свои эмоции в присутствии отцов-командиров. Не у всех получалось, разумеется, но все же хотя бы внешне сохранилось подобие спокойствия и, как следствие, контроль над ситуацией не был утерян ни на минуту.

Эссен, выйдя из боевой рубки, окинул взглядом горящий, закутанный быстро густеющим дымным облаком порт и повернулся к Бахиреву:

– Ну что, Михаил Коронатович, как вам зрелище?

– Как сказал бы поэт, оно услаждает мой взор, – чуть нервно откликнулся бравый каперанг. – Японцам не позавидуешь, пусть теперь песочком свои пушки заряжают.

– И я о том же, – серьезно кивнул Эссен. – Но дело надо довести до конца. Готовь людей, всех, кого можешь. Высаживаем десант, подрываем в порту все, что уцелело, и постараемся вывести отсюда корабли, все, которые сможем. И надо затопить несколько штук на фарватере, пускай на время, но доступ в гавань перекроем. Где это лучше сделать, сам разберешься – ты у нас штурман, тебе и карты в руки.

– Сделаем, – кивнул Бахирев. – Но потребуются минимум два корабля.

– Топи хоть четыре, на твое усмотрение. Здесь всякого тихоходного барахла в избытке. Еще набить бы им трюмы камнями, да времени, жаль, нет. Кстати, по смотри-ка вон туда.

Бахирев навел бинокль на место, указанное Эссеном, и сразу понял, о чем тот говорит. У дальнего причала застыли оба уцелевших в бою японских миноносца, намертво блокированные корпусом медленно оседающего транспорта. Очевидно, он был поврежден при взрыве, может быть, и не смертельно, и, останься на борту команда, она смогла бы успешно побороться за его плавучесть, однако, сорванный с места стоянки и брошенный экипажем, он был обречен и сейчас неспешно дрейфовал, перекрывая боевым кораблям путь отхода. Впрочем, судя по тому, что с миноносцев никто не стрелял, команда покинула корабли.

Бахирев понял старого товарища без лишних слов, вполголоса отдал приказ, и буквально через минуту на мостик прибыл недавно отстраненный от командования «Херсоном» лейтенант Иванов. Судя по мрачному выражению его лица, даже только что случившаяся на его глазах победа не избавила его от дурного настроения. И все же он не настолько хорошо владел собой, чтобы скрыть удивление, когда адмирал обратился к нему, опальному офицеру, вполне доброжелательно:

– Ну-с, молодой человек, вашим талантам лихо влипать в неприятности я подобрал, надеюсь, лучшее применение, чем было раньше. Взгляните.

Иванов внимательно посмотрел туда, куда указывала рука адмирала, и, естественно, ничего толком не рассмотрел. Буркнув «Свой пора иметь», командир «Рюрика» протянул ему бинокль и отвернулся – он как раз одновременно руководил маневрами огромного и потому неповоротливого корабля и отдавал приказы офицерам, которым предстояло идти с десантными группами. Бахиреву было не до того, чтобы отвлекаться на мелочи, и потому Эссен разговаривал с лейтенантом лично.

– Видите миноносцы?

– Да, – после короткой паузы отозвался Иванов. – Кажется, тип «Муракумо». Около трехсот тонн водоизмещения. Тридцать узлов хода. Две трехдюймовки, четыре пятидесятисемимиллиметровых орудия, два восемнадцатидюймовых торпедных аппарата.

– Очень хорошо, что вы знаете материальную часть кораблей противника, – серьезно кивнул Эссен. – Как насчет того, чтобы принять командование над таким корабликом?

Лейтенант недоуменно повернулся к Эссену. Амирал чуть грустно усмехнулся:

– Сорвиголове не место на мостике грузового корабля, пускай и вооруженного. А вот на миноносцах такие, как вы, нужны всегда. Берите десять человек, лейтенант, и тот из кораблей, который вы сумеете вытащить из порта, будет вашим. Как видите, они не в самом лучшем положении сейчас, и вывести миноносец из ловушки будет сложно, если вообще возможно, но я в вас верю. Считайте это экзаменом на звание командира корабля. Ну, чего стоите? Вперед!

Не прошло и пяти минут, как ялик с лейтенантом и его матросами уже несся к цели. Они чуть отстали от вышедших ранее шлюпок с десантом, но, судя по тому, как сгибались от напора весла, всеми силами, и небезуспешно, стремились их догнать и перегнать. Эссен кивнул удовлетворенно и устало привалился к броне рубки – все, что от него зависело, адмирал сделал, и теперь ему оставалось только ждать результатов.

Десантники высадились на берег практически беспрепятственно – им никто не пытался помешать, но пришлось немного полавировать среди обломков и выбрать место, хоть немного подходящее для того, чтобы подняться на полуразрушенные причалы. Сразу после этого казаки и матросы начали действовать по уже отработанной схеме, четко и без суеты установив контроль над портом и заложив взрывчатку под то немногое, что в нем уцелело. Японцы не сопротивлялись, несколько выстрелов, издали и неприцельно, не в счет. Единственным местом, где было встречено что-то подобное организованному сопротивлению, оказались те самые миноносцы, с одного из которых японцы открыли пулеметный огонь и прижали десантников к земле. В качестве штатного вооружения пулемет на миноносцах этого типа не предусматривался, но тут, очевидно, успел подсуетиться его командир. Это оказалось для японцев весьма кстати, но эффект оказался кратковременным – подоспели казаки, тоже притащившие пулемет, и ситуация тут же изменилась. Огнем из пулемета и полутора десятков винтовок сопротивление подавили моментально. На миноносце обнаружили лишь два трупа – очевидно, остальные члены команды оказались не настолько стойкими духом и предпочли сбежать, даже не затопив корабли.

В этой перестрелке русские отделались тремя ранеными. У двоих так, царапины, а третьему, не вовремя решившему сменить позицию молодому, слишком молодому и неопытному казаку пуля угодила в ногу. Не смертельно, конечно, даже хромать потом не будет, однако сейчас он сидел с посеревшим от боли лицом, зажимая простреленную навылет конечность, и его командир, суровый усатый дядька двух метров росту, констатировал, что задета кость. Словом, не боец, и двое товарищей, перетянув ему рану, понесли раненого к шлюпкам. Остальные же бросились к кораблям, почти мгновенно овладев брошенными миноносцами.

Лейтенант Иванов оценил обстановку еще до того, как начался штурм. Отсюда видно было заметно лучше, чем с высокого, но очень удаленного мостика крейсера, и расклады выглядели совсем неутешительно, намного хуже, чем предполагалось изначально. По какой причине японцы подогнали свои миноносцы так близко к берегу, он не знал, но считал это несусветной глупостью. Всего и достоинств, что в узкой щели между каменным пирсом и береговой линией они были плохо видны с «Рюрика» и потому не обстреливались. Зато и сами вести огонь практически не могли, а сейчас, практически заблокированные, были обречены. Оставлять их здесь в любом случае не будут, не сумеют вывести – подорвут.

А корабли были хороши! Узкие, хищные, как клинок рапиры, совершенные в своем смертоносном изяществе, эти миноносцы были, пожалуй, одними из лучших в мире. Детище германского судостроения, а немцы, надо сказать, корабли строить умели, далеко обходя в некоторых областях даже законодателей мод, британцев. В эти корабли невозможно было не влюбиться, и лейтенант в тот момент дал себе слово, что ляжет костьми, но выведет их отсюда. Оставалось решить, как это сделать, и бывший командир «Херсона» сразу увидел выход. Рискованный, конечно, однако колебался лейтенант недолго, со стороны, наверное, никто его мучительных раздумий даже не заметил.

– Что он делает, Николай Оттович! Ты посмотри, что он делает! – В голосе Бахирева смешались в равных пропорциях тревога и восхищение.

Эссен поднял бинокль, всмотрелся – и еле удержался от того, чтобы совсем уж несолидно присвистнуть. Да уж, тон Бахирева, сочетавший в себе лихость и осторожность, разом стал ему понятен. Он и сам был таким же… Мы с тобой одной крови, как писал Киплинг. И мальчишка, которого он, адмирал Эссен, послал в бой с трудным, почти невыполнимым заданием, оказался под стать волкам, избороздившим океаны.

Поврежденный транспорт тонул, но довольно медленно. Все же корыто было немаленькое, пробоина в носовой части не слишком крупная, плюс в трюмах, похоже, имелось что-то легкое, обеспечивающее судну дополнительный запас плавучести. Иначе давно нырнул бы, как поплавок за карасиком, а так его мучительная агония растянулась надолго. И вот этим-то, паузой, которая неизвестно сколько будет длиться, Иванов воспользовался на всю катушку.

Ему повезло – небольшое давление в котлах транспорта поддерживали даже на стоянке, и оно еще не успело стравиться. Тому виной попытка капитана уйти, закончившаяся не начавшись, но свежие порции угля кочегары успели подкинуть в топки, и он еще даже не успел окончательно прогореть. Конечно, этого было недостаточно, чтобы дать полный ход, но провернуть винт давления хватало.

С быстротой, от которой зависела их жизнь, немногочисленные подчиненные Иванова разбежались по местам. С машиной пришлось разбираться самому лейтенанту – в способности матросов быстро разобраться с незнакомыми механизмами он не без основания сомневался. Конечно, и сам он не был механиком-профессионалом, но основы каждый офицер знать обязан, и в результате, под молитвы одних и матюги других участников авантюры, корабль медленно двинулся вперед.

Несмотря на кажущуюся неторопливость, напор воды в пробоину резко, скачком, усилился, и корабль стал быстро оседать на нос. Те, кто находился на его борту, почувствовали, как начинает перекашивать под ногами палубу, и сразу стало понятно, что минуты жизни транспорта сочтены. Ясно это было и тем, кто наблюдал за происходящим со стороны, и, будь они британцами, наверняка заключили бы какое-нибудь пари… И все же корабль успел пройти почти два кабельтовых, прежде чем начал стремительно оседать. С его палубы горохом запрыгали люди, стараясь отплыть как можно дальше. Последним, когда вода уже плескалась у самого мостика, на палубу выбрался сам Иванов и, не останавливаясь, рыбкой сиганул в море, несколькими могучими гребками отплыв прочь…

Транспорт затонул не полностью – над морем остались торчать мачты и почти половина дымовой трубы. Но главное, проход был свободен, и десять минут спустя лейтенант, скинув промокший насквозь китель и оттого напоминающий больше лихого пирата, чем офицера, стоял на мостике своего нового корабля. Кочегары уже кидали в ненасытные жерла топок отборный уголек, давление пара в котлах медленно, но неуклонно поднималось. Конечно, это были новые для русских корабли, но в том-то и дело, что ничем принципиально друг от друга миноносцы того времени не отличались. Тем более учитывая, что конкретно этот миноносец сошел на воду с германских стапелей – в русском флоте кораблей немецкой постройки имелось предостаточно. Так что разобрались почти сразу, не теряя даром времени, поскольку народ подобрался опытный. Вскипел за кормой бурун воды от винтов, и миноносец двинулся вперед. Однако и это был еще не конец. У Иванова не было под рукой полусотни матросов, чтобы сформировать полноценный экипаж, но одного человека, не лучшего, но полноценно подготовленного рулевого, он все же выделил, и сейчас тот находился за штурвалом второго миноносца. Натягиваясь, медленно поднялся из воды мокрый черный трос, и, связанные им, трофейные миноносцы двинулись в сторону «Рюрика». Один своим ходом, другой на буксире, они выходили из порта, едва не ставшего для них братской могилой.

На мостике «Рюрика» довольно выругался Бахирев – и еле удержался от того, чтобы с избытка чувств врезать по броне рубки биноклем. Эссен, обернувшись к нему, довольно кивнул:

– А ведь не подвел мальчишка-то. Как считаешь, потянет лейтенант командование нашим минным отрядом, раз уж он у нас получился таким… полноценным?

– А и потянет. – Бахирев довольно усмехнулся. – На второй миноносец поставим кого-нибудь из мичманов, выбора у нас все равно особо нет. Справятся, если жить захотят.

– В последнем я не уверен, – одними губами улыбнулся адмирал, кивнув в сторону торчащих над водой мачт. – Но выживать он точно умеет…

Зашел в Дальний один корабль, ушло семь. Из превращенного в руины порта вышли в море крейсер, два миноносца и три транспорта, нагруженные так, что сидели в воде заметно ниже ватерлинии. График японских перевозок трещал по швам, и многие транспортные суда загружались по принципу «лишь бы не утонул». Еще один трофейный корабль оказался не слишком большим океанским лайнером, буквально вчера доставившим на континент два пехотных батальона. На счастье японцев, они не стали ночевать на корабле, а высадились на берег сразу по прибытии, что спасло им жизнь, но осложнило дальнейшее пребывание на суше. Дело в том, что значительная часть амуниции и вооружения, включая весь запас шанцевого инструмента и четыре крупповские гаубицы с полным боекомплектом, путешествовали в трюмах и на палубе того же лайнера. Сейчас все это добро уплывало в неизвестном направлении, и солдатам оставалось лишь благодарить Аматерасу за то, что богиня вложила ума в головы отцов-командиров, которые по каким-то своим, неведомым подчиненным соображениям отвели солдат подальше от порта. Второй мыслью, посетившей все без исключения головы, был вполне логичный вопрос, как, собственно, они теперь собираются окапываться – местная земля по силам не всякому заступу, а у японцев не осталось даже обычных лопат.

Еще три корабля из тех, что поплоше и без чего-либо ценного в трюмах, аккуратненько легли на фарватере с пробитыми взрывами бортами. Не бог весть какое заграждение, но японцам впоследствии потребовалось больше месяца для того, чтобы их поднять и разблокировать фарватер. В условиях, когда время, воплотившись в стальные громады броненосцев Балтийского флота, с упорством парового катка надвигающихся на Японию, работало на русских, и день промедления значил многое, а здесь – целый месяц! Сколько кораблей утопили непосредственно в Дальнем, русские даже не смогли толком сосчитать – слишком много поражающих факторов оказалось при этом задействовано. Однако потеря дюжины одних только боевых кораблей, причем не только потопленными, но и захваченными, является серьезным поражением для любого флота. Может, сама по себе гибель пары не самых мощных крейсеров и не выглядела столь уж критично, однако на фоне новых проблем с грузоперевозками она значила многое. Сохранить происшедшее в тайне японцам не удалось, и ценные бумаги Страны восходящего солнца на всех международных биржах рухнули, провоцируя одновременно кризис в самой Японии и, как будто этого оказалось недостаточно, международных финансовых институтов. А ведь сегодняшний бой, как оказалось, еще не был завершен.

Единственным, пожалуй, человеком на мостике «Рюрика», чье настроение было далеким от радужного, оставался Бахирев. Победа – это, разумеется, серьезно, однако в каждой бочке меда можно найти ложку дегтя. Имелась она и здесь. В отличие от своих офицеров и тем более матросов, видевших очень маленькие части картинки, и от фон Эссена, который рассматривал все происходящее в целом, Михаил Коронатович по должности отвечал в первую очередь за свой корабль. И его, надо честно признать, не устраивало происходящее. Да, эскадра становилась сильнее, а японцы, напротив, теряли корабли, которым в будущем, очень может статься, было суждено принести немалые суммы в карманы русских моряков вообще и его, Бахирева, карман в частности. Вот только кораблям этим требуются экипажи – и для боевых кораблей, и для перегонных команд. И так уж получалось, что взять этих людей было неоткуда, кроме как из команды все того же «Рюрика». Все, что можно было взять с «Херсона», уже выгребли подчистую. Правда, оставались еще казаки, но толку от них… Да, в бою, идя во главе десантных групп, они способны на многое, но в море казаки – балласт. Времена, когда именно казаки на своих легких стругах пиратствовали в южных морях, наводя ужас на соседей, остались в далеком прошлом, и большинством из них старые навыки мореплавания давным-давно утрачены, а новых они так и не приобрели. Случались, конечно, исключения, и одним из них был сам Бахирев, но то были именно исключения, не более того. Соответственно, и в качестве членов экипажей новых кораблей казаки практически не годились. Разве что кочегарами, да и то весьма ограниченно. Это ведь только кажется, что там все просто, бери лопату да швыряй уголек в топку. На самом же деле труд кочегара достаточно сложен, и требуются для него не только сила и выносливость, но и определенные профессиональные навыки, которых у казаков, разумеется, не имелось. Так что на подхвате, и только на подхвате, особенно учитывая, что и сами казаки тоже не слишком стремились переквалифицироваться в матросов.

Вот и приходилось отдавать своих людей. Не лучших, разумеется, но среди тех, кто пошел с Бахиревым, плохих моряков попросту не было. Элитный экипаж, и народ на крейсере в свое время дрессировали так, что дым из ушей валил. Тем не менее, если изымать то одного человека, то другого, это с определенного момента всерьез начинало сказываться на боеспособности крейсера. Просто потому даже, что их обязанности приходилось распределять между другими моряками, и в походе это было чревато лишней усталостью, а в бою и того хуже. Меньше людей – это и снижение темпа стрельбы, и падение скорости хода оттого, что те же кочегары раньше устанут, и проблемы, когда настанет пора бороться за живучесть, поскольку, к примеру, урезанная в числе пожарная партия не сможет оперативно тушить пожары… А ведь эти проблемы – лишь то, что лежит на поверхности и видно сразу, невооруженным глазом, есть и иные, не менее тяжелые. Словом, было отчего задуматься, и благодаря осознанию этих фактов настроение Бахирева оказалось сильно подпорчено. Естественно, он не показывал этого, чтобы не портить до поры настроение соратникам, но на душе бравого капитана все равно скребли кошки.

А навстречу им из безбрежной морской дали уже вынырнула смерть. Правда, те, кто был на борту японского броненосного крейсера, идущего наперехват наглецам, учинившим пиратский рейд, были свято уверены, что смерть несут именно они. Вот сейчас ка-ак выйдут на дистанцию залпа да ка-ак отсалютуют из всех четырех орудий главного калибра… На самом же деле все было далеко не столь просто. Как говаривал по пьяному делу великий (ну, считающийся великим) китайский полководец, побеждать всегда можно лишь зная и себя, и противника. Что же, это было как минимум похоже на истину. Себя капитан первого ранга Ясиро, может быть, и знал. Во всяком случае, возможности своего корабля он знал точно, благо тот сражался с первого дня войны, и сражался неплохо. А вот о противнике своем он имел весьма ошибочное представление, считая, что ему противостоит рейдер наподобие «Пересвета». В схватке с таким кораблем, несмотря на более мощное вооружение русских, он имел неплохие шансы. Больший калибр орудий, установленных на океанских рейдерах Балтийского флота, в значительной мере компенсировался их меньшей, по сравнению с японскими, дальнобойностью. Бронирование таких кораблей тоже выглядело несерьезно, да и скорость высокому званию океанского рейдера не соответствовала. Словом, надо было всего лишь навязать бой на выгодной для себя дистанции, что выглядело на первый взгляд несложно. Даже не надо топить противника, достаточно нанести ему повреждения, несовместимые с возможностью проведения дальнейших рейдов, и задачу можно считать выполненной. Именно поэтому Ясиро не колебался, получив из Дальнего информацию о появлении там русского корабля. Хорошая штука телеграф, жаль только, передача оборвалась на полуслове, но то, что было, приняли и исправно отрепетировали по команде. Якиро немедленно двинулся в порт, который он и должен был, случись нужда, прикрывать, с намерением раз и навсегда покончить с наглецами. И, как это частенько бывает, в его затуманенном гневом мозгу даже не проснулась мысль о том, что рейдер рейдеру рознь.

Противники увидели друг друга практически одновременно. Японцы чуть раньше, но в данном случае это было непринципиально, дистанция все равно была слишком велика для ведения огня. Даже для уверенного опознания слишком велика, и единственное, в чем был уверен капитан первого ранга Якиро, так это в том, кто есть кто. Головным – явно военный корабль. Хотя детали рассмотреть пока не удавалось, орудийные башни на носу и на корме различить было можно, не слишком напрягая зрение. Да и размеры корабля внушали уважение – по сравнению с остальными он выглядел настоящим мастодонтом.

Следом за флагманом шли корабли гражданские, в этом Якиро тоже был уверен, равно как и в том, что военные под них подстраиваются – вряд ли современный (а в этом сомневаться как раз не приходилось) боевой корабль будет плестись со скоростью менее десяти узлов. Похоже, русские перегоняют захваченные в Дальнем трофеи. Ну и замыкали колонну два миноносца, очень похожие на своих японских собратьев… Пожалуй, если бы Якиро знал, что они совсем недавно ходили под флагом Страны восходящего солнца, он до потолка бы подпрыгнул от ярости. Сдаться врагу – унижение, которое смывается только кровью. Да уж, подпрыгнул бы… Еще и головой бы стукнулся. Однако его о подобных нюансах никто не осведомил, да и не время сейчас было для столь выразительных эмоций. Японец просто отдал приказ идти на сближение, и огромный корабль чуть накренился, круто поворачивая влево.

Между тем русские тоже заметили нового противника. Гуще задымили трубы на транспортных кораблях – механики спешно поднимали в котлах давление пара, и кочегары как заведенные сновали туда-сюда с лопатами угля. В отличие от боевых кораблей котлы у них были попроще, устаревших конструкций. Это и минус, поскольку мощность паровых машин оказывалась намного ниже, но в то же время и плюс. Более примитивным котлам не нужен кардиф, им достаточно паршивенького антрацита с местных угольных шахт. Он в разы дешевле, но и дымят корабли при этом отчаянно. Жирные черные клубы длинными хвостами растянулись по небу, но выжать дополнительно удалось лишь по паре узлов, не более. Для того чтобы средь бела дня оторваться от японского броненосного крейсера, абсолютно недостаточно.

В отличие от транспортов, спешно отворачивающих вправо, «Рюрик», напротив, лег на курс, неминуемо приводящий его ко встрече с японцами. Миноносцы тоже было дернулись следом, но на мачте флагмана взлетели сигнальные флажки, однозначно выражающие мнение адмирала по поводу умственных способностей их командиров. Приказ был коротким, четким и недвусмысленным – идти следом за транспортами. Вполне оправданный, кстати, приказ, учитывая, что на миноносцах оставалась только перегонная команда, и они были, по сути, небоеспособны. Просто некого ставить к орудиям. Зато, случись нужда, к примеру непредвиденная встреча с кораблями противника, миноносцы успели бы снять команды с «купцов» и рвануть прочь. При их тридцатиузловом ходе шансы оторваться от любого врага имелись, и неплохие.

Два грозных противника медленно, но неуклонно сближались. Убедившись, что русские не собираются уклоняться от боя, Якиро сразу приобрел некоторую осторожность. Лезть в драку с броненосным рейдером лоб в лоб ему не хотелось. Что любой из кораблей типа «Пересвет» на малой дистанции обладает подавляющим превосходством в огневой мощи, он помнил прекрасно, и потому намерен был вести бой на дальней дистанции. Тому, что русские, помимо прочего, обладают и заметным превосходством в скорости, еще только предстояло стать для него неприятным сюрпризом.

В свою очередь, Бахирева, осуществляющего непосредственное командование «Рюриком», подобные мелочи волновали не так сильно. Уж кто-кто, а он, в соответствии со все тем же древнекитайским учением, знал и себя, и своего врага, причем, благодаря полноценному опыту войны, в деталях. И о том, что «Рюрик» способен догнать и раздавить любой из японских броненосных крейсеров на любой дистанции, тоже знал. Если японец самонадеянно лезет на рожон – что же, это всего лишь еще один повод дать возможность артиллеристам потренироваться в стрельбе по реальной цели. Конечно, бой один на один всегда дает шансы обоим противникам, и неизбежные на море случайности еще никто не отменял, но все же одинокий японский корабль, на взгляд Бахирева, серьезным противником не выглядел. Чуть подкорректировав курс, он направил «Рюрик» навстречу японцам, и башни крейсера-великана начали медленно поворачиваться, нащупывая цель.

Для Якиро подобный маневр сюрпризом не стал, а вот скорость сближения – наоборот. Первоначально скорость русских он оценил в шестнадцать – семнадцать узлов, и счел, что на данном этапе она является для их корабля предельной. А раз так, то в этом его крейсер имел превосходство. Конечно, паспортные данные, по обычаям британцев, оказались завышены, но уж на пару узлов-то он наверняка мог рассчитывать. Вот только здесь он ошибся, и ошибся всерьез, русский корабль уже давно шел на двадцати узлах. Скорость, которую привыкшие к неспешным действиям русских тяжелых кораблей японцы не ожидали и не способны были развить сами. В результате до сих пор мнящий себя охотником Якиро сам превратился в дичь, только пока еще не знал об этом.

На мостике «Рюрика» Бахирев с преувеличенным спокойствием опустил бинокль и повернулся к Эссену:

– Однако, Николай Оттович, похоже, нам повезло. Поглядите, кого вынесло навстречу.

– Вижу. – Адмирал усмехнулся, растянув губы в недоброй улыбке. – Сейчас с кого-то спросится за все.

У них обоих имелись основания радоваться. Перед ними был корабль, едва ли не первым открывший огонь в этой войне еще до ее объявления. Именно его орудия растерзали легендарный «Варяг», не позволив ему вырваться в море и погубив один из лучших крейсеров русского флота. Это требовало мщения, и теперь появился реальный шанс его осуществить. Навстречу русским в гордом одиночестве шел броненосный крейсер «Асама».

Порт Дальний, тот же день

Как ни странно, в плену было совсем не так плохо. Скорее мерзко оттого, что твоя жизнь тебе не принадлежит, и любой замухрышка-охранник сделает с тобой все, что захочет. Да, это самая правильная формулировка – отвратительное чувство собственного бессилия, а так…

Японцы не издевались над пленными, даже не старались их излишне притеснять. Все же они рассчитывали после этой войны на равных войти в круг мировых держав, а для этого надо было показать собственную силу и продемонстрировать, что готовы следовать общим правилам. Во всяком случае, японцы думали именно так, не подозревая, что вне зависимости от раскладов останутся для белых разновидностью папуасов еще долгое время. И вели они себя соответственно, пытаясь, насколько возможно, соблюдать международные договоренности, в том числе и по отношению к военнопленным. Просто лагерь, несколько бараков, охрана по периметру, пристойная кормежка и кое-какая медицинская помощь. И все равно, чувствовать себя в плену было отвратительно.

Прапорщик Зимогорский, сидя на грубо сколоченном табурете, мрачно уставился в одну точку. Он вообще не отличался легкостью характера, а сейчас тем более. Этому способствовал еще и тот факт, что он пребывал в том звании, которое острословы-солдаты (а нижним чинам только попадись на язык) характеризуют «курица – не птица, прапорщик – не офицер». И хотя поселили его вместе с другими пленными офицерами, которые, в большинстве своем, лишний раз не подчеркивали разницу в положении, все равно чувствовать себя самым младшим было неприятно. Правда, остальные прапорщики числом двое относились к этому спокойно, но у них просто были другие характеры, да и потом, оба они были производства военного времени, и с армией, в отличие от Зимогорского, никогда свое будущее не связывали.

А самое паршивое, что плен – конец его карьеры, несмываемое пятно на репутации. Отец, выслуживший личное дворянство, тем самым открыл сыну дорогу в военное училище, а он так бездарно все проиграл. Вначале от великого ума вызвал на дуэль одного придурка, который был ни много ни мало княжеского рода. Обедневший, таких на дюжину двенадцать, но фу-ты ну-ты, цельный князь. В результате один отделался царапиной на плече, а второй… Второму вместо подпоручика присвоили всего лишь прапорщика. Еще повезло – могли и вовсе из училища попереть. Ладно, с этим можно было смириться, тем более началась война, а в действующей армии в чинах растут быстро. А потом раз – плен. И вроде бы вины прапорщика в том не разглядеть даже в лупу, японцы извлекли его из полузасыпанной воронки, где он лежал, оглушенный близким взрывом снаряда, только вот кто на такие мелочи будет смотреть? В результате единственным, что заработал прапорщик на этой проклятой войне, оказалась головная боль, то усиливающаяся, то ослабевающая, но не прекращающаяся уже четвертую неделю и, похоже, не желающая заканчиваться вообще. И тело до сих пор было как ватное… Это обстоятельство, кстати, также не прибавляло молодому офицеру хорошего настроения.

Когда в порту начались взрывы, большинство товарищей по несчастью еще спали и даже не обратили на них особого внимания. Зимогорскому, увы, такая роскошь была недоступна – даже ослабленные расстоянием, эти звуки отдались у него в голове так, словно по ней ударили молотом. Знакомо… Помассировав виски, прапорщик туго обмотал голову мокрым полотенцем – это хоть немного позволяло ослабить боль – и вышел из барака. Грохот не прекращался, но раз спасения от него все равно нет, следовало хотя бы понять, что происходит.

Увы, снаружи ясности не добавилось. Порт да и вообще берег отсюда было не разглядеть. Разве что с вышки… Сидящий на ней японский солдатик, позабыв о том, что ему вроде как положено наблюдать за лагерем, пялился как раз в сторону порта – похоже, там и впрямь происходило что-то интересное. Грохот между тем продолжался, и прапорщик хорошо понимал, что это – не просто так. Там шел бой, и кто-то вел огонь из орудий большого калибра – уж слишком характерно они ревели, да и взрывы, как привычно определил прапорщик, были явно не от полевых трехдюймовок.

– Что это?

Зимогорский обернулся и с удивлением обнаружил, что из барака выбралось уже почти два десятка офицеров, все, кто там был. Кто в чем, большинство без кителей, некоторые босиком. Подполковник Аргуладзе, старший среди них, щурил на солнце заспанные глаза, но вопрос задал именно он. Зимогорский пожал плечами:

– Стреляют…

Поняв, видимо, что хотя прапорщик и вышел раньше всех, но знает не более других, подполковник втянул носом воздух, словно надеясь унюхать ответ на вопрос, оглянулся… Все офицеры были здесь же, чуть поодаль кучковались солдаты. Их было много, человек полтораста, особняком располагались десяток казаков и несколько матросов, и здесь держащих дистанцию между собой и «серой скотинкой». Из-за этого, наверное, казаки и матросы легко нашли общий язык и держались в основном вместе – здесь, среди нервных, издерганных неизвестностью людей это было нелишне. Нервы у всех были на пределе, и драки происходили частенько.

Что-то заорал японец, наверное, офицер – как и во всех восточных (да и во всех остальных) армиях, офицеры любили повысить голос на подчиненных. Из казармы появились солдаты расквартированного здесь взвода, охраняющие лагерь. Однако прежде, чем стало ясно, что собираются делать японцы, в порту рвануло…

Со стороны это было красиво и в то же время жутко. Дрогнула земля, по ушам ударил тяжелый, низкий рокот, а над портом (его было не видно, но все знали, где он находится) медленно, жутко и неторопливо-величественно поднялось черное облако, больше всего похожее на исполинскую поганку. Все замерли – и японцы, и русские, – глядя на происходящее и кто в удивлении, кто в испуге открыв рот.

А потом раздался жутковатый, звериный рев. Зимогорский невольно повернулся – и обомлел. Исполинского роста матрос с какого-то потопленного японцами миноносца, подскочив к вышке, ухватил одну из четырех опор и с рычанием силился оторвать ее от земли. Тельняшка моментально потемнела от пота, огромные, похожие на лопаты ладони, казалось, впились в дерево, а на руках выступили толстые синие жилы. Страшнее этого зрелища прапорщик доселе не видел. И вышка, и без того неустойчивая, качнулась раз, другой…

– А-а-а-а…

Какой-то солдат бросился на помощь, потом второй, третий… Тело прапорщика действовало независимо от разума. Выросший в Нижнем Новгороде, с детства участвовавший в драках стенка на стенку, улица на улицу, Зимогорский отлично знал, что в подобной ситуации надо или драться, или бежать, просто стоять в стороне и делать вид, что ничего не замечаешь, не получится. И японцы даже такое подобие бунта не простят. Заорав «За мной!», он бросился к воротам, не слишком прочным, как, собственно, и весь забор, скорее обозначающий границы, за которые не следует переходить. Большинство, кстати, и не старалось – поражения начала войны, вкупе с бездарным командованием сидящих в Порт-Артуре генералов, изрядно подорвали моральный дух русских солдат, но сейчас все пошло иначе, и топот десятков ног за спиной дал прапорщику понять, что солдаты ринулись следом.

Вышка с грохотом рухнула, кто-то из японцев, сообразив, что происходит, и преодолев ступор, вызванный происходящим в порту, открыл огонь, но это было уже не важно. Рычащая толпа броском преодолела расстояние до ворот, легко вышибла их и захлестнула японцев. Правда, надо отдать русским должное, никого при этом ухитрились не убить – так, надавали по шее, и только. Все же большинство русских солдат ненависти к японцам не испытывали, тем более к этим, совсем еще мальчишкам, которые даже сейчас ничего толком не смогли сделать. Десяток раненых среди русских не в счет, тем более что раны оказались несерьезными. Единственным, кто попытался оказать активное сопротивление, был офицер, но он моментально словил по голове чем-то тяжелым, и в дальнейших событиях активного участия не принимал. Так что, дав наиболее невезучим японцам лишний раз по шее, их загнали в один из бараков и начали спешно решать, что делать дальше.

Поразительно, насколько быстро деморализованная вроде бы толпа пленных, получив в руки небольшое количество оружия, какое-никакое командование и одержав пускай маленькую, но победу, обретает боеспособность, сравнимую с армейским подразделением. И Зимогорский вдруг с удивлением обнаружил, что командиром этого импровизированного соединения оказался он. Наверное, потому, что именно он повел их в атаку. Остальных офицеров не то чтобы игнорировали, перед ними тянулись во фрунт, дружно рявкали «Так точно, вашбродь!», получали от них приказы и… не исполняли их. Зато любое пожелание прапорщика, который, кстати, был ранен – легкая пуля из японской «Арисаки» навылет, не задев кость, проткнула ему предплечье, – исполнялось мгновенно. Кстати, голова вдруг прошла, возможно, от боли в наспех перевязанной руке. Воистину правы те, кто говорит, что если стукнуть молотком по пальцу, то головная боль пройдет сама собой. И сейчас, несмотря на огромное количество старших по званию, прапорщик Зимогорский оказался ответственным за судьбы этих людей и вынужден был принимать решения самостоятельно.

Оставаться здесь было нельзя – бунт японцы не простят, никто бы не простил. Вначале Зимогорский хотел прорываться в порт, навстречу своим, потому что кто еще может учинить там столь громкий тарарам? Только русские. Однако, по совету поручика Малкина, голубоглазого здоровяка и балагура, прославленного ходока по прекрасному полу и, вместе с тем, грамотного офицера, он принял решение выслать разведку, а затем, подумав, плюнул на мучительно ноющую руку и возглавил ее лично. Как оказалось, это было верное решение. Пройдя с полверсты, они засели на вершине холма, и оттуда в реквизированный у японского офицера бинокль Зимогорский смог неплохо рассмотреть, что же происходит в порту.

Там было жутковато. Больше половины порта просто не было, одни руины, какие весело полыхающие, какие только-только разгорающиеся. Немногочисленные уцелевшие дома и сооружения сейчас разрушали какие-то люди, группами перебегавшие с места на место. Что-то они поджигали, что-то разрушали иным способом – на глазах прапорщика раздалось негромкое «бух», и каменный дом вдруг сложился внутрь. Похоже, кто-то заложил в него фугас.

Однако главное было не в этом. В порту, который заканчивали уничтожать неизвестные, практически не стреляли. Наверное, потому, что замерший у входа корабль, огромный, больше, чем базирующиеся в Порт-Артуре броненосцы, одним видом своих орудий давал понять, чем может закончиться сопротивление. Но прорваться к порту возможности не было. Дело даже не в отступающих от него в беспорядке японцах, а в том, что какая-то сохранившая управление воинская часть уже заняла оборону, бодро задерживая и включая в себя деморализованных беглецов. Пройти мимо нее незамеченными можно было, но – одному-двоим, никак не двум сотням. В том же, что они смогут пробиться с боем, прапорщик сомневался. Точнее, нет, даже не так – он не тешил себя иллюзиями. Отлично вооруженная, дисциплинированная воинская часть, имеющая подавляющий численный перевес, уничтожит беглецов без особых усилий.

Лежащий рядом казак дотронулся до плеча Зимогорского:

– Вашбродь, гляньте…

Прапорщик немного повернулся, навел бинокль на место, указанное казаком. Уж тому-то стоило доверять, все же казаки – народ воинов, и в разведке любой из них понимает много больше среднестатистического нижнего чина, пришедшего в армию по призыву. Увиденное только подтвердило его точку зрения, Зимогорский почти сразу понял, что привлекло внимание подчиненного. Батарея двенадцатисантиметровых крупповских гаубиц быстро, хотя и без лишней суеты, что выдавало отличную подготовку артиллеристов, разворачивалась за холмом. Все понятно – с закрытой позиции они вполне могли обстреливать порт, оставаясь недосягаемыми для корабельных орудий. Вряд ли, конечно, гаубицы способны причинить серьезный ущерб такому кораблю, но крови морякам они попортят изрядно. Прапорщик несколько секунд думал, потом скомандовал:

– Зови наших. Бегом!

Батарею они взяли в штыки, без единого выстрела. Японцы настолько не ожидали атаки с тылу, что, когда матерящаяся, ощетинившаяся сталью толпа нахлынула на них, просто растерялись, и попытки сопротивления были скорее демонстративными, не способными хоть как-то повлиять на ситуацию. Еще через пять минут Зимогорский, придерживая на поясе трофейную японскую саблю, непривычную и не слишком удобную, но чем-то ему понравившуюся, вместе с капитаном-артиллеристом и парой его солдат осматривал трофеи. По словам капитана, орудия были хороши, с такими можно наворотить дел, но – не сейчас. Слишком уж много в Дальнем японцев, а русский корабль, похоже, собирался уходить. Немного подумав, прапорщик попросил офицеров собраться:

– Господа, нам надо отступать. Мы хорошо вооружены, у всех винтовки, есть четыре гаубицы, но открытого боя против японцев не выдержим, нас слишком мало. Я принял решение уходить в сторону Ляояна, навстречу нашей армии.

– Почему? – выразил общее мнение Малкин.

– Потому что к кораблям нам не прорваться, кто не верит, может сам провести рекогносцировку и убедиться. К Порт-Артуру, через позиции японцев, тоже не пройти. Там сплошная линия фронта. Отступим, а дальше будем действовать по обстановке.

– А если бросить пушки? Выведем из строя, и делу конец, – подал кто-то голос.

– Не рационально как-то, – ухмыльнулся ему в ответ артиллерист, почувствовавший себя при деле и не желающий расставаться со столь замечательными игрушками. – И потом, с орудиями мы – сила, в нужное время и в нужном месте они могут многое сделать.

– Прорываемся к Порт-Артуру. – Аргуладзе встал, одернул мятый китель. – Выступаем немедленно.

Несколько офицеров встали следом за ним, однако, к всеобщему удивлению, солдаты, присутствовавшие здесь же, никак не отреагировали на слова подполковника. Вернее, некоторые дернулись было, но товарищи придержали их. Зимогорский обернулся – и увидел устремленные на него взгляды.

То, что сейчас происходило, не укладывалось в его мировосприятие. Прапорщик вдруг понял, что субординация осталась в далеком прошлом, и принимать решение, равно как и отвечать за его последствия, предстоит именно ему, самому младшему и по возрасту, и по званию. А еще он понимал, что если отдать сейчас командование, то авторитет среди своих людей ему не восстановить никогда. А Аргуладзе, поведя людей в Порт-Артур, их попросту погубит – князь храбр, но представления о войне у него застыли где-то веке в девятнадцатом, и, скорее всего, в первой половине… Набычившись, прапорщик посмотрел в глаза князю и повторил:

– В сторону Ляояна. Малкин, Вячеслав Игоревич, соберите группу солдат из тех, что пошустрее. Ваша задача, пока японцы отвлечены происходящим в порту, нанести визит на склады. Они сейчас практически без охраны. Берите продовольствие, боеприпасы, оружие, словом, все, что может пригодиться в переходе. Надо успеть, пока японцы не пришли в себя. Времени у вас пара часов максимум. И постарайтесь раздобыть лошадей.

– Что-о? – Аргуладзе едва не задохнулся от гнева. – Вы что себе…

– А вы кто такой, мил-человек, будете? – Здоровенный казак, тот самый, что ходил вместе с Зимогорским в разведку, выдвинулся вперед. Надо сказать, зрелище было внушительное – он был на полголовы выше князя, вдвое шире в плечах, и трофейная винтовка в его руках выглядела игрушечной. Следом за ним вперед шагнули еще двое казаков, встали за спиной прапорщика. – Может, документики у вас имеются?

– Что-о? – Похоже, на этом вопле подполковника заклинило. – Вы что себе позволяете?

– А ну, не ори. – Казак сказал это вроде как небрежно, но ствол винтовки смотрел в лицо Аргуладзе, и, невзирая на малый калибр, заслонял собою весь мир. – Погоны и я могу нацепить какие угодно, это меня офицером не сделает. А документов у тебя нет, так что сейчас мы здесь все равны. Его благородие, – тут он кивнул в сторону прапорщика, – с нами в атаку ходил, а тебя я там не видел. Поэтому лучше помолчи…

Подполковник скрипнул зубами, побагровел от гнева, но замолчал. Пожалуй, сейчас у него был еще шанс перехватить командование, но при этом оставалась и возможность получить пулю от всегда им презираемой и вдруг оказавшейся столь опасной солдатни. Аргуладзе решил не рисковать – и проиграл. С этого момента авторитет прапорщика Зимогорского стал непререкаем, и это, как ни странно, сказалось на ходе всей войны. Двое казаков, посланные им, сумели незамеченными дойти до Порт-Артура и донести командованию информацию о том, что произошло в Дальнем. Последнее, вкупе с резко ослабевшим натиском японцев и почти прекратившимися из-за отсутствия у них боеприпасов обстрелами, на корню пресекло разговоры о сдаче крепости. Правда, тут вмешалось еще одно обстоятельство, о котором так никто, кроме адмирала Эссена и нескольких его офицеров, и не узнал. Да и они, честно говоря, получили информацию постфактум.

Три часа спустя сводный отряд, состоящий из бывших военнопленных, покинул место дислокации и, сумев частично обойти, а частично уничтожить японские заслоны, ушел на север. По пути им удалось в нескольких местах разрушить полотно железной дороги, что еще более ухудшило и без того неважное снабжение осаждавших Порт-Артур частей японской армии. Еще через месяц, нанеся ряд небольших, но весьма болезненных поражений небольшим японским частям, попавшимся на пути, отряд вышел к расположению русских войск, где прапорщик Зимогорский с подачи подполковника Аргуладзе предстал перед судом офицерской чести. Формально его за неподчинение старшему по званию могли разжаловать и уволить со службы. Но в среде старших офицеров нашлись умные люди, которые сообразили, что на фоне тяжелой и не слишком успешной войны, даже с учетом того, что ход ее начал постепенно выправляться, обвинительный приговор насквозь героическому прапорщику будет воспринят в действующей армии крайне негативно. А слухи-то пойдут, от них никуда не денешься… Аргуладзе же, кроме заносчивости, иными достоинствами, честно говоря, не обладал. Поэтому обиженного подполковника аккуратно убрали, назначив его командовать сводной группой охраны железнодорожных коммуникаций, проще говоря, объездчиков. Зимогорский же, равно как и некоторые другие офицеры, был награжден Георгием, получил следующий чин и был уволен со службы по окончании войны, уже поручиком. Формально из-за последствий контузии, а фактически – из-за происков некоего подполковника, который, правда, так и застрял в этом чине до самой отставки. Впрочем, как раз по службе-то Зимогорского через некоторое время восстановили – ситуация в России стремительно менялась, да так, что некоторые, не поспевающие за ходом истории старшие офицеры, открыв рот, тупо глазели на происходящее. К нижним же чинам и вовсе никаких санкций не применялось. Казаки всегда славились наплевательским отношением к чинам, а обычные солдаты в дела офицеров не лезли, что было сочтено правильным и даже похвальным. Не по чину рядовым вмешиваться в управление армией…

Броненосец «Микаса», порт Сасебо. Тот же день

Флагманский корабль адмирала Того, огромная, тяжелая глыба плавающей стали, будто растекся по поверхности воды. Глядя на броненосец со стороны, можно было лишь поразиться тому впечатлению надежности и выставленной напоказ мощи, которую он излучал. Один из лучших боевых кораблей в мире – и этим все сказано.

Однако сейчас броненосец был не в лучшей форме. Внешне это, разумеется, никак не проявлялось, но внутри… Корабль слишком долго находился в плавании, его механизмы были изношены, команда устала. Вкупе с тем, что после случившегося не так давно сражения в Желтом море корабль не получил необходимого полноценного ремонта, это могло грозить впоследствии крупными неприятностями. Словом, «Микасу» надо было срочно ставить в док и приводить в порядок.

Сопровождавший флагмана в долгом и безуспешном походе броненосец «Сикисима» также находился не в лучшем состоянии. Фактически, два лучших броненосца Страны восходящего солнца оказались практически небоеспособны, и это также не добавляло японскому адмиралу хорошего настроения. Уж кто-кто, а он понимал, что в свете нынешних потерь возможности его флота крайне ограничены. Из двух готовых к выходу в море броненосцев, «Фудзи» и «Асахи», первый уже начал устаревать и морально, и физически, а потому заметно уступал новейшим русским кораблям, не говоря уже о броненосных крейсерах, изначально неспособных сражаться с кораблями линии на равных. Пожалуй, реши сейчас русские вновь пойти на прорыв – и остановить их будет уже нечем. Просто удивительна пассивность русского командования…

Сейчас, склонившись над картой, адмирал Того решал важную и крайне сложную задачу, пытаясь с ополовиненными силами обеспечить контроль над морем. Учитывая, что и всем флотом это получалось с трудом, картинка была нетривиальной.

И как раз в тот момент, когда у него начала вырисовываться схема, позволяющая пускай не слишком плотно, но все же обеспечить выполнение задачи, ему сообщили о событиях в Дальнем и о том, что броненосный крейсер «Асама» следует в направлении курируемого им порта. Для сурового, прошедшего, как говорят русские, огонь, воду и медные трубы адмирала это оказалось столь неожиданно, что в панику он не впал только благодаря знаменитой самурайской выдержке. Жестом Того отослал офицера, сообщившего эту новость, и лишь после того, как дверь адмиральского салона закрылась, отгораживая его от внешнего мира, позволил себе схватиться за голову, сжав крепкими пальцами рано поседевшие виски. Проклятые русские вновь обыграли его!

Однако Того никогда не стал бы адмиралом и не смог бы командовать самым мощным за всю историю существования Японии флотом, если бы позволял панике взять верх над разумом. Всего несколько секунд – и он понял, что еще не все потеряно. Как минимум, сейчас возможно хотя бы локализовать местонахождение русского корабля, за которым адмирал упорно и безрезультатно охотился все последнее время. Характеристики русских броненосцев-рейдеров ему были отлично известны, а командир «Асамы», Якиро, опытный и грамотный офицер. Стало быть, он вряд ли допустит потерю своего корабля. Более того, возможно, он сумеет его если не уничтожить, то затормозить, и тогда любой броненосец – а их в распоряжении Того целых четыре – имеет все шансы догнать и утопить этого доставившего им столько неприятностей наглеца. Дальний это, конечно, не вернет, но хотя бы позволит ценой незначительных потерь обезопасить коммуникации. Хотя, конечно, вопрос о незначительности потерь остается открытым – русские уже не раз доказали, что с ними необходимо быть предельно осторожными. И все равно, это был шанс, и надо было действовать, причем немедленно.

Японский флот не зря много плавал, воевал и учился. Больше, наверное, чем любой флот мира, считая британский. Даже сейчас, когда экипажи двух броненосцев были утомлены походом, а часть моряков и вовсе находилась в увольнении на берегу, подготовиться к выходу в море удалось в кратчайшие сроки. Один за другим подминающие океанскую волну своими чудовищными, окрашенными в шаровый цвет телами, японские броненосцы выходили в море, чтобы, построившись в кильватер, направиться на перехват противника. «Микаса», «Сикисима», «Асахи», «Фудзи» и, замыкая линию, «Ниссин» и «Кассуга», новейшие броненосные крейсера, построенные на итальянских верфях и, в нарушение всех международных конвенций, уже после начала войны переданные Японии. Следом за ними устремились четыре легких крейсера и два отряда миноносцев. Вся эта армада полным, насколько позволяли изношенные машины, ходом устремилась наперехват русскому рейдеру, и адмирал Того мог быть уверен, что на этот раз он не уйдет от возмездия.

«Рюрик» и «Асама». Район порта Дальний

«Асама» первой открыла огонь – японцы не собирались ждать, и начали пристрелку с максимальной дистанции, памятуя о том, что она для них максимально выгодна. Однако начало боя оказалось явно не в их пользу – фонтаны от падения снарядов встали далеко позади русского корабля. Каждый артиллерист, наводя орудие, вынужден учитывать очень много факторов, но основными являются расстояние до цели и взаимная скорость перемещения кораблей. Вот здесь-то у японских артиллеристов и вышла промашка – «Рюрик» шел заметно быстрее, чем они рассчитывали.

Первоначально Якиро даже не понял, что произошло, и, выругав в душе своих косоруких артиллеристов, внешне остался спокоен. Не к лицу самураю показывать свои эмоции… Однако когда второй залп лег точно так же, как и первый, и он, и его старший артиллерист синхронно поняли: что-то пошло не так. Однако если артиллеристу приходилось отвечать только за свои орудия, то командир «Асамы» вынужден был решать еще и другую, куда более важную проблему. Крейсера сближались слишком быстро, и невооруженным глазом было видно, что буквально через несколько минут рейдер обрушит на «Асаму» всю мощь своих десятидюймовых орудий. И в этот момент Якиро совершил ошибку, которая стала роковой.

Инертность мышления – штука неприятная и чрезвычайно коварная. От нее не застрахован никто, и командир «Асамы» не стал исключением. Да, он только что, своими глазами, наблюдал, как снаряды с его корабля опаздывают за целью, и пришел к абсолютно правильному выводу о том, что противник быстроходнее, чем предполагалось изначально. Вот только действовал он на рефлексах, в точности согласно одному из тех вариантов, которые просчитывал до начала боя. И сейчас он начал разворот, одновременно вводя в действие кормовую башню и ложась на курс, позволяющий удерживать дистанцию. И абсолютно не учел при этом, что вражеский корабль, обладая преимуществом в скорости, сумеет за подаренное ему время сократить дистанцию, а сам он, напротив, скорость на несколько минут потеряет. И как раз в этот момент «Рюрик» открыл огонь.

Более совершенные, дальнобойные и, соответственно, точные орудия русского корабля выплюнули в сторону «Асамы» два снаряда, которые легли точно по целику, но с приличным недолетом. Старший артиллерист, лично взявший на себя управление носовой восьмидюймовой башней левого борта, хладнокровно ввел поправку, и второй залп лег заметно ближе к цели. Третий залп перелетом – вилка! Сразу после этого русский крейсер открыл беглый огонь, задействовав все три носовые башни.

Первых попаданий они достигли практически одновременно, но японцы попали восьми-, а русские – десятидюймовыми снарядами. «Рюрик» тряхнуло, палуба ударила по ногам, броневая плита, принявшая на себя удар снаряда, лопнула, но практически полностью поглотила энергию взрыва, и серьезных проблем он не вызвал. «Асаме» досталось сильнее. Русский снаряд был почти вдвое тяжелее и намного мощнее, броня японского крейсера просто не рассчитывалась на противодействие таким «чемоданам», поэтому и результат попадания оказался соответствующим. У крейсера вырвало кусок палубы и борта. Угольная яма, по счастью для японцев полная, приняла на себя часть энергии взрыва, и потому жутковатые на вид повреждения не были критичными. Однако этого было достаточно, чтобы Якиро сделал выводы и, на их основании, еще одну ошибку. Его крейсер продолжил разворот в тщетной попытке оторваться, и в результате оказался развернут к русским кормой. Одна башня с двумя восьмидюймовыми орудиями против четырех восьмидюймовок и двух десятидюймовых стволов – это несерьезно.

С тщательно скрываемым ужасом японцы наблюдали, как огромный, вдвое больше «Асамы», корабль неспешно и в то же время неумолимо накатывается с кормы, раз за разом извергая многометровые снопы огня из своих орудий. И каждый раз спустя несколько секунд возле «Асамы» с ревом проносились тяжелые снаряды, заставляя японских моряков вжимать головы в плечи. Разумеется, своего снаряда не услышишь, но инстинкты подавить сложно… А вот когда эти снаряды врезались в броню «Асамы», испугаться никто попросту не успевал – ни те, кто уцелел, ни тем более те, кто исчезал в жаркой вспышке взрыва. И попадания следовали одно за другим.

Вдребезги разлетелся кормовой мостик. Надстройки украсились рваными дырами. Вся кормовая часть была охвачена огнем, отчего за кормой «Асамы» растекался дымный шлейф, а кормовая башня временно прекратила огонь – ее артиллеристы просто не видели цели. Вместо свежего воздуха вентиляторы с хриплым, как у астматика, ревом затягивали в недра машинного отделения жирные, вязкие клубы, отчего задыхались и топки, и люди. Верхнюю часть кормовой трубы оторвало взрывом, и она, прокатившись по палубе и сметя оказавшихся на пути людей, заклинилась между вздыбленными от взрывов листами палубы и замерла.

Несмотря на все это, «Асама» пока сохраняла ход и сдаваться не собиралась. Внизу, у раскаленных топок, сновали туда-сюда кочегары – никому не требовалось объяснять, что от того, сохранит ли корабль ход, зависят их жизни, и они, казалось, не чувствовали усталости. Время от времени, когда аварийным партиям удавалось немного сбить пламя, глухо ревели башенные орудия – и не всегда впустую. Штиль нивелировал преимущество «Рюрика» в качестве более устойчивой артиллерийской платформы, а дистанция уже сократилась, благодаря чему процент попаданий закономерно возрос. Бахиреву даже пришлось немного сбросить ход и слегка отстать, чтобы не получить лишних повреждений. И все же риск для закованного в практически непроницаемую для японских фугасов броню «Рюрика» оказался невелик.

Примерно через полчаса после начала боя «Асама» начала, наконец, замедляться. К тому моменту огонь распространился почти до носовой части корабля, стремительно растекаясь по палубе. Начался пожар в угольных ямах. Температура пламени в них была столь велика, что плавился металл. Уцелела только одна труба, воздухозаборники были смяты, превратившись в изорванные и перекрученные куски металла, и тяга, а вместе с ней и давление в котлах упали. С треском взрывались поданные наверх снаряды для шестидюймовок, калеча людей и выворачивая наизнанку бортовые казематы. Как ни странно, кормовая орудийная башня не пострадала, но вести огонь ей было уже нечем – из-за пожара в трюме пришлось затопить погреба. Прямым попаданием раскололо перо руля, и теперь японский крейсер был практически лишен управления. Любые попытки сманеврировать при помощи машин и ввести в дело носовую башню легко парировались, и русский крейсер удерживал стратегически выгодную позицию. В боевой рубке «Рюрика» Эссен, глядя на агонизирующий корабль, мрачно сказал:

– Ну вот, сколько веревочке ни виться…

– Да уж. – Бахирев выглядел довольным. – Еще несколько минут, и…

Нескольких минут у них не оказалось. Вбежал вестовой и доложил об обнаружении на горизонте дымов. Бахирев с Эссеном вышли на мостик, благо огонь со стороны «Асамы» окончательно прекратился и можно было не опасаться шального снаряда, несколько минут внимательно наблюдали за морем в бинокли.

– Похоже, японцы. – Бахирев первым нарушил молчание. – И это – броненосцы. Идут прямо на нас.

– И как только нашли, – зло скривился Эссен.

– Довольно просто, это японское корыто дымит так, что все небо заволокло, да и орудия у нас тоже не шепотом разговаривают, издалека слышно. Может, это все же наши?

– Наши… – На сей раз улыбка адмирала была скорее презрительной. – Ты сам вспомни, сколько раз мы с тобой после гибели Витгефта в море выходили?

Бахирев вздохнул:

– Проклятье, как не вовремя. Ладно. Мы еще поиграем…

Набрав ход, «Рюрик» настиг «Асаму» и всадил японцам под корму самодвижущуюся мину. Правда, выпустил он две, но первая прошла мимо отчаянно пытавшегося уклониться крейсера, отброшенная струей воды из-под винтов. Зато вторая эффектно взорвалась, снабдив картинку всеми приличествующими случаю атрибутами, как то вспышка, грохот, брызги воды до верхушек мачт… Крейсер сразу осел на корму, а нос, увенчанный тараном, напротив, задрался вверх, и Эссену с Бахиревым, опытным морякам, стало ясно – корабль уже не жилец. Жаль, нельзя было полюбоваться на то, как он идет ко дну. Японская эскадра быстро приближалась, очевидно, кочегары старались изо всех сил, заставляя машины трудиться с полной отдачей. Еще немного – и вражеские корабли выйдут на дистанцию, с которой их орудия смогут открыть огонь. Связываться с ними не хотелось, все же погреба трех башен были изрядно опустошены. С одним противником еще туда-сюда, можно повоевать, но выходить против полнокровной эскадры «Рюрику» было противопоказано. Особенно учитывая, что кое-какие повреждения он все же получил, а с одним из пожаров, то затухающим, то вновь разгорающимся, справиться не могли до сих пор. Винты крейсера вспенили воду, и корабль, без особых усилий развив недостижимые для японцев двадцать узлов, исчез, растворился в морских просторах. Его пытались преследовать, но до ночи оставалось не так уж много времени, и «Рюрик» легко оторвался от преследователей, тем более они были заняты спасением экипажа «Асамы» и, убедившись в невозможности догнать русских, достаточно быстро отстали.

Как ни странно, на этой ноте история боя не закончилась. Для русских еще долгое время оставалось тайной, что «Асама» не затонула, несмотря на огромную подводную пробоину и обширные затопления. Взрывом крейсеру оторвало оба винта, разрушило валы, но переборки все же выдержали напор воды, и команда отказалась покинуть корабль. На помощь экипажу упорно держащейся на плаву «Асамы» были высажены аварийные партии с других кораблей, и общими усилиями им удалось справиться с пожарами и подкрепить опасно выгибающиеся переборки, а также осушить погреб кормовой башни, что позволило чуть уменьшить дифферент. Борьба за живучесть крейсера продолжалась до самого утра и закончилась победой человеческих упорства и храбрости над законами физики. К тому же повезло с погодой, штиль держался на удивление долго. Обгоревший и почерневший до неузнаваемости, глубоко осевший в воду корабль удалось отбуксировать в Дальний, где под корму завели пластырь и откачали воду из затопленных отсеков. Впоследствии корабль перевели в Нагасаки, но до самого конца войны в строй его ввести так и не удалось. Практически все повреждения были поправимы, благо ремонтные мощности Японии оказались даже избыточны, однако изготовить валы можно было только в Европе или САСШ, а в условиях войны заказ их был мало того что избыточно дорог для и без того задыхающейся экономики островного государства, так еще и политически трудновыполним. Одно дело контрабанда на уровне частных фирм, и совсем другое – выполнение прямого военного заказа. Скандал мог оказаться страшным, и потому японцам деликатно отказали. Выведенный из дока крейсер использовался в качестве неподвижной плавучей батареи, и, учитывая, что никто так и не пытался устроить налет на Нагасаки, превратился в самую бесполезную единицу японского флота и напоминание всем о том, к чему может привести конфронтация с русскими. Впрочем, таких примеров вскоре стало еще больше.

Борт миноносца «Стерегущий»

Мичман Севастьяненко показал себя не только лихим, но и достаточно грамотным командиром, да и команда подобралась ему под стать. Дело в том, что мичман недолго думая переговорил с адмиралом. Для этого ему пришлось изрядно набраться мужества, но Эссен отнесся к молодому человеку весьма доброжелательно. Выслушав идею своего протеже, он нашел ее достаточно интересной и, подумав немного, согласился с ней. В результате на миноносце, в условиях общей нехватки офицерского состава и малого звания командира, Севастьяненко оказался единственным офицером. Конечно, это было не по правилам, но, с другой стороны, разом снималось множество вопросов. К примеру, под началом мичмана не оказался какой-нибудь лейтенант, что могло привести к напряженности в отношениях между офицерами. Конечно, по пути к бухте Ллойда Севастьяненко страховали временно приданные ему механик и штурман, но, убедившись в компетентности новоявленного командира «Стерегущего», в дальнейшем его предоставили самому себе.

На должность механика был назначен опытный кондуктор-сверхсрочник, второго кондуктора поставили первым помощником, и все оставшееся время Севастьяненко потратил на то, чтобы хоть немного натаскать его. Это, разумеется, было вопиющим нарушением всех и всяческих правил, но ведь война, господа… Эссен лично пообещал, что выхлопочет этим двоим чины прапорщиков по адмиралтейству, если, конечно, они справятся со своими задачами, и не приходилось сомневаться – не подведут. Из кожи вон вывернутся, но своего шанса стать «их благородиями» не упустят. Во всяком случае, учились кандидаты в офицеры истово, упорством восполняя нехватку знаний, и тот факт, что мичман сам еще недавно был гардемарином, и большая часть знаний, которые ему вбили, не успела выветриться из головы, оказался только на пользу. Да и практически постоянное несение «Стерегущим» патрульной службы, подразумевающей длительное нахождение в море, оказалось к месту.

В результате, когда миноносец с заваленными мешками с углем палубой, коридорами и даже капитанской каютой вышел в море, он имел неплохо сплаванную и прилично подготовленную команду. Ну и командира, пользующегося (а это важно) ее уважением и поддержкой. Курс проложили еще на импровизированной базе, и он был утвержден лично Бахиревым. Все же как штурман командир «Рюрика» на голову превосходил молодых коллег, а потому его слово значило очень многое.

Тенью скользнув в ночь, «Стерегущий» экономичным ходом направился в сторону Вейхавея. В принципе вариантов того, куда ему идти, была масса, главное, держаться подальше от обычных морских путей. Не то чтобы русские моряки боялись встречи с японцами – в этой глуши вряд ли можно нарваться на боевые корабли, а транспорт, случись нужда, Севастьяненко отправил бы на дно не задумываясь, благо инструкции перед выходом в море получил самые недвусмысленные. Ну а если попадется нейтрал? Нейтралитет в этой войне, конечно, понятие относительное, но не будешь же всаживать мины всем, кто попадется на пути. Не то чтобы их было жалко, но так ведь мин не хватит. И потом, если попадется кто-то умный и проанализирует, где и когда исчезли корабли, то курс миноносца он определит достаточно точно, что в свете секретности операции не лучший результат. А не топить – так ведь проклятые нейтралы живо растреплют, что видели миноносец… Нет уж, лучше тихонечко, на кошачьих лапках, и молить всех святых о том, чтобы разминуться со встречными судами.

То ли святые помогли, то ли курс им Бахирев проложил идеально, но «Стерегущий» проскочил опасные воды без особых проблем. Единственный раз на горизонте мелькнул дым, но чужой корабль прошел слишком далеко, они даже верхушек мачт не разглядели. На второй день поднялось несильное, балла на четыре, волнение. Не шторм даже – так, болтанка. Это для «Рюрика» оно несильное, а маленькому, стремительному и хрупкому, как стекло, миноносцу досталось. Вот тут Севастьяненко и пришлось вспомнить, что значит «море бьет». В подобную болтанку он попадал только сопляком-гардемарином, в уже, как ему казалось, неизмеримо далеком прошлом. А потом – «Рюрик», палуба которого была надежна как скала. На нем и восемь баллов не слишком чувствовалось, а эти четыре броненосный крейсер попросту не заметил бы. Миноносец же – совсем другое дело, и мичману пришлось, неловко перегнувшись через фальшборт, малость повисеть над бездной, отдавая ей съеденное накануне. Правда, как с некоторым удовлетворением заметил Севастьяненко, в своих мучениях он оказался не одинок, и несколько матросов, в основном молодых, травили за борт не хуже его самого.

Впрочем, эти неудобства с лихвой окупались осознанием того, что он находится на мостике своего корабля. Севастьяненко попытался вспомнить, есть ли на флоте хоть один командир миноносца возрастом младше его. Про звание даже не задумывался, младше некуда, а вот по возрасту? Однако, сколько мичман ни ломал голову, вспомнить хоть один подобный случай у него не получилось. Головокружительная карьера выходила, лучше всех, пожалуй, есть чем гордиться. Теперь главное – не наделать глупостей, уж что-что, а старую истину, гласящую «чем выше взлетишь, тем больнее падать», Севастьяненко помнил хорошо.

К Вейхавею они вышли в темноте, точно как и рассчитывали. Соваться к этому формально нейтральному порту, северной базе британского флота, днем было бы как минимум опрометчиво. Британцы – враги, и, как бы они ни рядились в овечьи шкуры, в подобной ситуации лучше всего было бы не попадаться им на глаза. А вот для того, чтобы высадить человека, ради которого они сюда, собственно, и пришли, этот порт подходил не хуже любого другого. Более того, в этом змеином гнезде их наверняка не ждут, а раз так, то и проскочить будет легче, чем в месте, казалось бы, более спокойном.

Единственной проблемой виделась сложность ночной высадки. Сам-то миноносец сориентировать проблемы не составило – к вопросам навигации англичане подходили серьезно, и маяк работал штатно. Вдобавок, хотя Вейхавей сложно было назвать большим городом, огней в нем было предостаточно, и разглядели их еще издали. А вот подойти ночью, к берегу, на маленькой шлюпке – задача не из самых простых. Не видя, куда высаживаешься, легко разбить шлюпку и потерять людей. Однако же обошлось – Севастьяненко послал самых опытных и осторожных из своих людей, проверенных, тех, с которыми ходил в десант, и час спустя шлюпка вернулась к миноносцу. Чуть не проскочили в темноте мимо, но тут спасла матросская смекалка. Ночью даже тусклый свет фонаря виден далеко, и потому на носу и на корме миноносца поставили по фонарю, направив луч так, чтобы он шел параллельно берегу. Промахнулся – увидишь свет и правь на него. Так в принципе и получилось, вот только никто не сможет сказать точно, скольких нервов стоило командиру «Стерегущего» ожидание. Впрочем, сам он отнесся к этому философски, резонно считая, что такова доля человека, взявшегося распоряжаться жизнью и смертью подчиненных. Вот только когда миноносец ушел далеко от этих вод, он заперся у себя в каюте и хорошенько напился дрянного трофейного коньяка. Утром его мучило жесточайшее похмелье, но это, возможно, было и к лучшему – мичман был занят головной болью, а не переживаниями и самокопанием, о которых так любят писать «знатоки» русской души вроде Достоевского.

А потом – бросок к точке рандеву, и снова экономичным ходом. Можно было бы перехватить какой-нибудь угольщик, но для этого надо его сначала встретить. Именно поэтому Бахирев и дал Севастьяненко совет беречь уголь. Удастся пополнить запасы – хорошо, нет – экономичным ходом, скорее всего, удастся дотянуть до базы.

К счастью, судьба оказалась к ним благосклонна. На полпути «Стерегущему» встретился крупный пароход, нагло идущий под японским флагом и не боящийся неизбежных на море случайностей. А зря, кстати – предположить, что в этом районе появится русский корабль, сложно, но можно. Не с севера, так с юга – идущую с Балтики эскадру еще никто не отменял, и мало ли какие сюрпризы она готова преподнести. Вдруг Рожественский послал в разведку пару крейсеров, да еще и коротким путем, через Суэцкий канал? Плюс рейдер, который и без того уже натворил много бед. Только вот японцы, очень похоже, банально привыкли чувствовать себя здесь в безопасности, и в результате заливший брызгами палубу фонтан воды от разорвавшегося перед самым носом снаряда оказался для капитана транспорта неприятным сюрпризом.

В море уйти от миноносца нереально, это понимали все. Будь шторм или хотя бы свежий ветер, шанс бы имелся. Все же океанский пароход – судно большое, устойчивое и приспособленное к борьбе с волнами. Другое дело миноносец. Стихия таких кораблей – лихие кавалерийские атаки, но любое серьезное волнение резко снижает его эффективность. Малое водоизмещение тут играет против корабля, не дает развить хорошую скорость, мешает прицельно стрелять, а в хороший шторм даже сам корпус может не выдержать ударов волн. Но сейчас на море стабильно держались два балла, а это меньше, чем ничего, и потому капитан транспорта предпочел лечь в дрейф и не испытывать судьбу, тем более со «Стерегущего» передали, что не пожалеют на него мины.

Угольщиком трофей, правда, не был. Обычный грузовой корабль, везущий полные трюмы всего подряд, от бальзы до мороженого мяса (один из трюмов был переделан под рефрижератор), но его бункера оказались практически полными, и с них Севастьяненко смог пополнить запасы своего корабля, вновь забив углем все, что только можно. Правда, миноносец сразу же приобрел неумытый вид от моментально набившейся во все щели угольной пыли, но тут уж никуда не деться. Качество угля, кстати, тоже вызывало сомнения, но на крайний случай пойдет.

Сразу после этого у мичмана возникла дилемма: а что делать с трофеем? Пускать на дно рационально, но жалко, тащить за собой – просто глупо. И потом, куда девать японский экипаж? На дно, вместе с кораблем? Так это какой же надо быть скотиной… С собой? На миноносец? Это даже не смешно. В шлюпки? Так или погибнут, или, что более вероятно, догребут до берега и там доложат кому надо. После этого развернется охота, и воды, ранее казавшиеся практически безопасными, сразу превратятся в охотничьи угодья, где за наглым миноносцем начнут гоняться все, кому не лень. Словом, куда ни кинь – сплошные проблемы.

Однако Севастьяненко очень хорошо понимал: назвался командиром – будь готов принимать решения. Не можешь – значит, это должен сделать кто-либо более компетентный, но и командование в этом случае тоже придется передать ему. Мичман помнил, как сам поднялся на мостик «Стерегущего», и не собирался уступать это место кому бы то ни было. И, немного поразмыслив, он нашел вариант, может, и не лучший, но в тот момент его устраивающий.

Островов здесь хватало. Немного отклонившись от курса, они быстро обнаружили подходящий. Если верить справочнику, остров, формально принадлежащий британской короне, оставался дик и необитаем просто потому, что на нем не было ничего интересного. Ни алмазных копей, ни золотых приисков, ни даже удобной бухты, в которой можно разместить базу. Может статься, и обитались здесь какие-нибудь туземцы-каннибалы, но таких британцы традиционно за людей не считали и об их существовании не упоминали. Не в первый раз, кстати. Абсолютно никому не нужный клочок земли посреди океана, и столь же непримечательный. Красиво здесь, правда, было до умопомрачения, но кого интересуют эти красоты? Среди моряков хватает романтиков, но, во-первых, романтика быстро отступает под напором суровой прозы жизни, а во-вторых, здесь таких островов из дюжины двенадцать. Художников вроде Верещагина или Шишкина, способного не только оценить, но и запечатлеть эту диковато-необузданную красоту, тоже немного, и в результате ничего, что прославляло бы этот остров, до визита сюда русских в природе не существовало, да и после того, как они ушли, честно говоря, тоже.

Впрочем, туземцы вкупе с красотами не интересовали и Севастьяненко. Главное, ни один дикарь не мог всерьез угрожать его планам, а шансов на то, что к острову в ближайшее время подойдет чей-нибудь корабль, было немного. И место для стоянки найти удалось быстро – флот здесь, как это любят делать британцы, конечно, не разместить, но для двух-трех кораблей места в живописной бухточке оказалось достаточно. В нее и загнали трофей, установили на него подрывные заряды, высадили японцев на берег, а при корабле оставили десять человек, резонно рассудив, что хотя японцев и вдвое больше, но они-то будут на берегу и безоружные, а значит, в драку не полезут и бузить не начнут. Особенно учитывая обещание японского капитана вести себя тихо – японцы, как известно, ценят данное слово. Будущее показало, что в этом Севастьяненко ошибся.

Японцы, как оказалось, имели о благоразумии совсем другое, по сравнению с европейцами, представление. Стоило хищному силуэту миноносца растаять на горизонте, и они начали действовать. Из подручных средств было построено некое подобие плотов, и ночью, в собачью вахту, они попытались взять корабль на абордаж. Вот только не учли при этом, что если у мичмана по молодости и неопытности сохранились какие-то иллюзии насчет честного слова, данного японским капитаном, то не все его люди такие наивные. Да, разумеется, японцы – не британцы, которые свято следуют правилу: джентльмен – хозяин своего слова. Захотел – дал, захотел – взял обратно. Но дело в том, что японцы, как и многие другие восточные народы, во многих отношениях подобны ортодоксальным евреям. Они считают людьми только своих соплеменников, и потому слово, данное чужеземцу, сдерживающим фактором для них не является. Те, кто долгое время общался с ними, привыкли это учитывать, и оставленный на хозяйстве кондуктор Сазонов, однажды уже прошедший эту войну, горевший и тонувший, по поводу капитанского слова не обольщался. Как следствие, ночью посты были усилены, и приближение японцев обнаружили заблаговременно. Сюда не попадал ветер, и потому даже легкий плеск воды разносился далеко. Плюс там, где весла взбаламучивали воду, она вспыхивала неярким светом потревоженных микроорганизмов. Совсем несильно, это все же не южные моря, однако когда ждешь и смотришь, то разглядишь.

Японцам дали подняться на палубу, ничем не выдав, что заметили чужое присутствие. Их капитан, очевидно, решил, что от русских серьезного сопротивления ждать не приходится, и, вооружившись, подобно своим матросам, коротким широким ножом и увесистой дубиной, возглавил штурм. Пока Костин, левой рукой подняв незадачливого капитана над палубой, выколачивал из него это пагубное заблуждение рукоятью трофейного револьвера, его товарищи осветили японцев прожекторами и взяли на прицел. Те попытались было дернуться и, как оказалось, зря. Не стоит злить русских, особенно когда они усталые и невыспавшиеся. В результате, когда стрельба прекратилась, японцев осталось в живых трое, включая капитана. Ожидать угрозы от двух инвалидов и одного контуженого уже не приходилось, так что и проблема была решена, и грех на душу не взяли – все же они только защищались, и, соответственно, были в своем праве.

Словом, призовая команда решала сваленные на нее по неопытности молодым командиром проблемы. Надо отдать морякам должное, матом они Севастьяненко не крыли – мичмана в экипаже уважали, и неизбежные для молодости ошибки сходили ему с рук. Впрочем, ошибок этих с каждым днем становилось все меньше и меньше. А оставшееся время пребывания на острове и вовсе запомнилось морякам как хороший отдых с дополнительным пайком – мало того что в трюмах корабля еды было навалом, так еще и рыбалка здесь оказалась шикарной. Ну и на берегу было чем поживиться, крупного зверья, правда, не обнаружилось, но весьма приличных на вкус птиц оказалось предостаточно. Не зря же и спустя много лет майор по адмиралтейству Сазонов, поглаживая привезенного из тех самых мест попугая, вспоминал стоянку на острове как самый приятный эпизод войны…

А «Стерегущий» тем временем рассекал острым носом волну и стремился к цели… вновь отклонившись от генерального курса. Его командир, чуть подумав, решил реализовать идею, пришедшую на ум одному из казаков. На миноносце их первоначально было шестеро, на случай, если придется кого-то брать на абордаж, и один раз лихие наездники, переквалифицировавшиеся в пиратов, уже пригодились. Сейчас четверо загорали вместе с трофейным кораблем, а двое остались на миноносце. И вот один из них, улучив момент, подошел к командиру и изложил свою задумку.

Нельзя сказать, что мичман был от нее в восторге, уж больно она шла вразрез с культивировавшимися среди российского офицерства понятиями о чести и достоинстве. И тем не менее он был молод, а молодости свойственно искать новое и ломать стереотипы. К тому же он неплохо знал историю этой войны, его отец вернулся с нее без ноги, и мичману очень хотелось отомстить. А еще он, поднявшись на капитанский мостик, стал видеть куда дальше людей пусть старших и более опытных, но и при этом находящихся в подчиненном положении и менее самостоятельных. Больший кругозор требует и иной работы мозгов, умения анализировать… Севастьяненко понимал, что, если не удастся удержать Порт-Артур, все их предприятие станет пускай и небезнадежным, но очень сложным. И еще он помнил, как пала крепость. Именно поэтому он думал. Очень долго раздумывал, хотя служба на миноносцах учит принимать решения мгновенно. И все же мичман принял решение, делающее его военным преступником, но дающее крепости лишний шанс продержаться.

Прикрываясь темнотой, самым малым ходом «Стерегущий» прошел мимо японских дозоров. В принципе это было не столь уж и сложно – здесь, на приличном удалении от крепости, вражеский заслон оказался тонок, как нитка. Может, вражеских кораблей здесь и вовсе не было – силы японцев далеко не беспредельны. И все равно, нервов всем, кто находился на борту корабля, этот прорыв стоил изрядно. Тем не менее миноносец подошел к берегу и высадил двух человек, после чего развернулся и так же бесшумно ушел в ночь.

Однако скрыться просто так русским не удалось. Кто знает, что было причиной дальнейшего. Возможно, с какого-то японского корабля, оставшегося незамеченным, увидели сноп искр, вырвавшийся из дымовой трубы «Стерегущего», – как ни старайся, полностью избежать этого не получалось. Может статься, что крадущийся в темноте размытый силуэт кто-то заметил с берега. Как бы то ни было, они не прошли и мили, когда прямо в мостик «Стерегущего» уперся луч прожектора, и хриплый, жестяной от рупора голос на ломаном русском потребовал остановиться.

Со стороны японцев это было ошибкой. Скорее всего, они приняли «Стерегущий» за один из миноносцев, пытающихся вырваться из порт-артурской ловушки. По их мнению, весьма, кстати, оправданному, деморализованные недавним поражением русские моряки уже не являлись организованной силой и вряд ли будут проявлять стойкость в бою. А когда их прожектора осветили «Стерегущего», они моментально опознали в нем корабль японского флота. Информация о том, что один из таких миноносцев захвачен русскими, доведена до их командиров не была, и потому, решив, что перед ними свои, они промедлили с открытием огня. Но это оказалось чудовищной ошибкой, стоившей жизни многим японцам, поскольку русские не собирались сдаваться и были готовы к любому исходу.

Давление в котлах машинная команда «Стерегущего» держала на максимуме, и это позволило миноносцу рывком набрать ход. Однако перед этим два минных аппарата выплюнули в сторону противника свою смертоносную начинку, и стальные рыбины скользнули в глубину. Скорость русского корабля в момент залпа была всего-навсего восемь узлов, у японцев и того меньше, и разделяло их не более пяти кабельтовых. Словом, практически полигонные условия, и промахнуться в такой ситуации достаточно сложно. Тем более стреляя залпом – Севастьяненко хорошо помнил, что именно так вероятность поразить цель максимальна, и не собирался отказываться от опыта, приобретенного в прошлом… в будущем… а, не важно, главное, он попал.

Одна из мин все же прошла мимо противника, стреляли-то в темноте, можно сказать, навскидку, да еще и ослепленные вражескими прожекторами, зато вторая достигла цели, и миноносец «Одори» исчез в огненной вспышке. Удар самодвижущейся мины пришелся в район машинного отделения, и одновременный взрыв ее заряда и раскаленных котлов превратил корму миноносца в пар в буквальном смысле этого слова. Из всех, кто находился на его борту, живыми остались только комендоры носового орудия, выброшенные далеко за борт взрывом. Правда, удача их была относительной – ночью, вдали от берега, продержаться до утра можно было лишь чудом. И это если поутру их еще начнут искать… Японцы и не продержались, и больше их никто и никогда не видел. Еще одна жертва, принесенная на алтарь бога войны, до которой, по большому счету, никому не было дела, потому что вокруг кипели страсти, и каждый был озабочен собственным выживанием.

Дав самый полный, «Стерегущий» ухитрился выскользнуть из лучей прожекторов и открыл огонь по ближайшему японцу. Стреляло все, что могло дотянуться до него, а учитывая малую дистанцию, это были все имеющиеся на борту миноносца орудия. Миноносец «Кагэро» открыть огонь чуть запоздал, а потом стало уже поздно. Он мгновенно лишился двух труб и носового орудия, а пятидесятисемимиллиметровые снаряды превратили его надстройки в подобие куска сыра. Зарываясь носом в волны и стремительно теряя ход, окутанный облаком пара из пробитого навылет котла, миноносец дальнейшего участия в бою не принимал. Его экипаж оказался в тот момент озабочен тем, чтобы удержать искалеченный корабль на плаву, и это ему удалось. Более того, удалось даже запустить машины и своим ходом добраться до базы, но ни одного выстрела «Кагэро» больше не сделал. Отчасти потому, что для уцелевших орудий русские оказались в мертвой зоне, а отчасти из-за отсутствия при них артиллеристов, вынужденно присоединившихся к борьбе за живучесть.

Резкая потеря скорости «Кагэро», пусть опосредственно, сослужила русским еще одну службу. Идущий за ним в кильватер миноносец «Икадзути», чтобы избежать столкновения, вынужден был принять влево и отработать машинами враздрай. Это и впрямь помогло, но при этом скорость миноносца упала до несерьезных двух узлов, а сам он оказался не способен вести огонь. Русских скрывал от него корпус избиваемого «Кагэро», и попытки достать до них с большой долей вероятности привели бы к тому, что «Икадзути» потопил бы собственный корабль. Сам же он за это время получил два попадания пятидесятисемимиллиметровых снарядов со «Стерегущего», комендоры которого подобных проблем не испытывали. К счастью для японцев, двухдюймовые болванки только пробили корпус их миноносца насквозь, не повредив ничего жизненно важного, но приятного в этом все равно было мало.

Как следствие, использовать по назначению огневую мощь своего корабля японцы смогли лишь через несколько минут, что в бою легких сил оказалось чересчур долгим сроком. За это время русские успели не только набрать скорость, но и зажать клапана. В результате корабль разогнался до скорости, на пару узлов больше показанной при приемке. «Икадзути» безнадежно опаздывал, и в результате бой свелся к безрезультатному обмену залпами с дальней дистанции, после чего визуальный контакт был потерян и русский корабль ушел прочь без дальнейших приключений.

Схватка далась «Стерегущему» нелегко. Хотя он и имел возможность первого удара, которую использовал с максимальной эффективностью, позволившей не только уцелеть, но и победить, ответного огня японцев еще никто не отменял. За несколько минут огневого контакта в миноносец попали два трехдюймовых снаряда и, в довесок к ним, с десяток пятидесятисемимиллиметровых. Было уничтожено прямым попаданием кормовое трехдюймовое орудие, навылет пробита одна из труб, а в палубе образовалась полутораметровая дыра с острыми рваными краями. Кстати, один из матросов, не пострадавший в бою, почти сразу упал в нее и распорол ногу о некстати подвернувшуюся железку. Не смертельно, но больно и обидно, а главное, как всегда, не вовремя – и без того из неполной, всего из сорока человек, команды двое были убиты, и шестеро, включающего получившего осколок в плечо Севастьяненко, ранены. Небронированные борта и надстройки оказались испещрены дырами, которые, хоть и были все как одна выше уровня ватерлинии, все равно следовало срочно заделать, иначе первый же хороший шторм имел шанс поставить крест на карьере героического миноносца. Словом, корабль был поврежден, и поврежден тяжело, его требовалось срочно ремонтировать, но возвращаться на базу Севастьяненко пока не мог – у него имелось задание, и его требовалось выполнить. Поэтому, латая на ходу собственными силами все, что можно, они заложили широкую дугу и, миновав японские заслоны, скрылись в океане.

Окрестности Порт-Артура. Утро

Подхорунжий Соболев плюхнулся на землю и устало вытянул ноги. Рядом с ним, тяжело дыша, рухнул Коломиец. Лицо его было красное, как вареный рак, и над казаком явственно поднимался парок. Про ядреный запах пота лучше и вовсе промолчать…

Соболев едва удержался от того, чтобы сплюнуть. Расслабились они на флотских харчах, вон, живот над ремнем нависает. И естественно, отвыкли ходить своими ногами. Вот вам и результат – сидят, ртом воздух ловят. Хотя, по чести говоря, перед этим они три часа бежали по пересеченной местности и тащили на горбу немалый груз, так что не все так плохо, как могло бы показаться. Да и не мальчики уже, по чести говоря… Но все равно, очень и очень плохо, когда вернутся, надо восстанавливать форму. Если вернутся, конечно.

Коломиец отстегнул от пояса флягу, сделал пару глотков и протянул командиру. Тот с благодарностью принял, глотнул, морщась от непривычного вкуса. Рецептом поделился мичман, а его, в свою очередь, научил кто-то из старших товарищей. Чуть-чуть красного вина в воду – и жажду получившийся напиток утоляет идеально. Главное, не переборщить, хотя что казаку с того вина? Тьфу, запах один.

Соболева так и подмывало побыть здесь немного дольше, передохнуть и поесть по-человечески, а не на бегу. Место всю осаду оставалось спокойным, еще в прошлый раз, воюя здесь, он на брюхе обползал все окрестности Порт-Артура, и помнил – никого здесь не было тогда, не должно оказаться и сейчас. Вот только ситуация изменилась, так что мало ли что… Тем более миноносцу без шума уйти все же не удалось.

Грохот орудий над морем слышен далеко, да и вспышки ночью тоже разглядеть довольно просто. У самого горизонта что-то горело и взрывалось, и казаки искренне надеялись, что товарищам удалось уцелеть в этом бою. Все же они хорошие мужики, хоть и водоплавающие, и оказались под ударом из-за их идеи, причем Севастьяненко и вовсе действовал исключительно на свой страх и риск. Хороший он человек, мичман, только молодой совсем. И повезло, что он оказался готов рискнуть из-за бредовой на первый взгляд идеи. Те, кто постарше, наверное, предпочли бы остаться в стороне, уж больно дурно пахло то, что казакам предстояло сейчас совершить. А и согласись они – все равно толку уже не было бы. Времени оставалось совсем мало, возвращаться на базу и ждать прихода эскадры было слишком долгим процессом. Вот и приходилось им всем вместе рисковать.

Прежде всего требовалось как можно быстрее убраться подальше от места высадки. Вдруг японцам станет интересно, что делал тут русский миноносец, и они решат обыскать побережье. Маловероятно, конечно, но возможно. Береженого свой Бог бережет, и японский не трогает. Так что взвалили казаки поклажу на горбы и побежали-побежали-побежали… Бодренько так, без остановок и перекуров. И не оттого вовсе, что им нравилось бегать подобно богатым бездельникам, посвящающим избыток времени и сил спорту. Вовсе нет, казак гладок оттого, что поел – да на бок. Вот только сейчас на кону были их собственные жизни, и казаки, воины в неизвестно каком поколении, помимо прочего, очень хорошо знали, когда надо плюнуть на природную лень и бежать, скакать, драться, пока не упадешь от усталости. А потом встать – и бежать дальше.

До рассвета они успели отмахать изрядное расстояние, и теперь наслаждались заслуженным отдыхом. Еще час, ну, полтора, и вот вам Порт-Артур, прошу любить и жаловать. Любить-то, по чести говоря, там и нечего, жаловать – тем более. Дыра дырой, а не город, единственное достоинство – база флота, без которой в этой войне ни туды и ни сюды. Вот и приходилось теперь заниматься бегом, и Соболев очень ярко, с внутренним содроганием представлял себе, как начнут завтра болеть отвыкшие от таких нагрузок ноги. Однако это будет завтра, а пока он, как командир, не должен был выказывать усталости. Так что забыть про возраст, усталость, собраться с силами, встать – и снова вперед!

На японцев они нарвались внезапно, и это стало для Соболева полной неожиданностью. Как, впрочем, и для четверых японцев, шагающих за каким-то хреном прямо навстречу казакам. И так уж получилось, что поднялись на холм и увидели друг друга они одновременно и столкнулись буквально нос к носу, а стало быть, возможности деликатно уклониться от схватки ни у той ни у другой стороны попросту не было. Японцы имели численное преимущество, казаки – боевой опыт, превосходящий, наверное, таковой у любой армии мира, так что расклады получались примерно равными. Но только на первый взгляд.

Будь японцы настоящими, классическими самураями, все могло сложиться совсем иначе. Самурай, один из символов Японии и столпов ее общества, явление уникальное только на первый взгляд. Если же внимательно присмотреться, то в любой стране, прошедшей через период феодализма, имелось нечто подобное. В России ближайшим аналогом самурая являлся боевой холоп – воин из крепостных, идущий в бой вместе со своим хозяином. В те времена, когда на службу положено было являться «конно, людно и оружно», вполне себе распространенная и уважаемая прослойка общества, профессиональный воин, причем высокого класса. Со своим внутренним кодексом, в чем-то совпадающим с самурайским, в чем-то отличающимся от него. И такие воины, мало отличающиеся друг от друга, существовали везде. Только вот в большинстве стран они к началу двадцатого века благополучно вымерли, в Японии же, в силу ее резкого, скачкообразного перехода из эпохи в эпоху, минуя промежуточные стадии, самураи ухитрились сохраниться. Да заимствованные у более развитых стран технологии и, частично, уклады отодвинули самураев на обочину, однако не уничтожили. Вот и сохранилась их каста, и, как и любые не боящиеся смерти профессиональные солдаты, они приветствовались в армии. За ними тянулись, им подражали, и необходимость ходить строем вкупе с прусской муштрой, на основе которых создавалась регулярная японская армия, не могли изменить их сути.

Так вот, будь эта четверка японцев самураями, не только с самого детства отменно обученными, но и всегда готовыми к бою, расклады могли оказаться совсем иными. Вот только небольшой, но крайне важный нюанс – самураев никогда не было слишком много. Костяк современной, массовой армии, формируемой по призыву, составляли не они. А вчерашний крестьянин, как его ни учи, с потомственным воином сравниться может редко. Дело в том, что при таком подходе на первый план выходит очень меркантильный вопрос – соотношение стоимости подготовки солдата и его эффективности. Проще говоря, солдата учат ходить в ногу не столько потому, что это красиво, а больше из необходимости добиться от него беспрекословного и незамедлительного выполнения любого приказа. Мозги при этом отключаются, команды выполняются на рефлексах и очень быстро, в бою это важно. Учат стрелять, основам штыкового и рукопашного боя, но – именно основам. Элитные части, конечно, готовят иначе, но обычная пехота до остального доходит в бою, самостоятельно, и это в чем-то логично. Обидно и нерационально, если человека натаскивали десять лет, вбухав в его подготовку массу времени и сил, а его потом разорвало снарядом при артобстреле прежде, чем он хоть раз успел побывать в бою. И вот эта четверка, столкнувшаяся с казаками, состояла из представителей как раз такой вот массовой армии, причем не первоклассных. Все же лучшие части японцев на тот момент были сильно прорежены при лихих, но не самых продуманных попытках с ходу взломать русскую оборону, а пришедшие им на смену новобранцы в подготовке уступали солдатам довоенного призыва. И вполне логично, что в ситуации, в которой самурай просто вступил бы в бой, они растерялись. Всего на миг, но и этого оказалось достаточно, поскольку шанс открыть огонь японцы упустили.

Соболев, не теряя даром времени, засветил ближайшему противнику в лоб прикладом сдернутого с плеча карабина, и, пока тот заваливался навзничь, блокировал стволом неловкий выпад второго. Пожалел на миг, что у него карабин, а не обычная трехлинейка со штыком, он бы пришелся здесь кстати, но руки все делали автоматически. Получив жесткий удар в живот, японец сложился пополам, а секунду спустя уже осел с проломленным черепом. Рядом положил своих врагов Коломиец, и справился с этим едва ли не быстрее командира.

Все же была у Коломийца привычка всегда и везде таскать с собой шашку. Соболев свою, кстати, не взял, полагая, что сейчас она будет только мешать, и это не считая того, что добавит лишнего веса, однако его подчиненный, человек упорный или, скорее даже, упертый как осел, придерживался на этот счет иного мнения. В какое количество лишнего пота ему это обошлось, оставалось только догадываться, но сейчас златоустовский клинок пришелся как нельзя кстати. А уж владеть им Коломиец, как и любой казак, умел с детства, и не японцам с их достаточно посредственной фехтовальной школой ему было противостоять. Тем более не обычным японским солдатам. В ту (или все же в эту?) войну японскую кавалерию казаки вырубали начисто, и Коломиец готов был поддержать традицию.

Взмах – и японский солдат, невысокий и мосластый, с широкими, привыкшими к тяжелому труду руками, валится с разрубленным лицом. Почему-то считается, что для удара, совмещенного с извлечением клинка из ножен, лучше всего подходят японские сабли. Ерунда, шашка годится ничуть не хуже, а может, и лучше, что казак только что и продемонстрировал. Второй японец с похвальной быстротой сдернул с плеча винтовку, но сделать ничего не успел. Самым кончиком шашки Коломиец чиркнул его по рукам, упали в пыль отрубленные пальцы. Еще взмах – и проблема оказалась решена окончательно. Четверо японских солдат лежали в пыли, а казаки даже не запыхались.

– Ну, вот и повеселились, – чуть нервно усмехнулся Коломиец. Все же, пусть он и успел отреагировать раньше своих противников, встреча с ними оказалась для него внезапной, и приятного в ней было мало.

– Повеселились. – Соболев полностью разделял чувства напарника. – Быстро, прибираемся за собой, а то мало ли кого занесет сюда нелегкая…

Трупы японских солдат были найдены отправленным на поиски полувзводом спустя двое суток. Замаскировали их казаки неплохо, но один из японцев обладал на удивление тонким обонянием и почувствовал запах разложения. Впрочем, это ничего уже не меняло, да и, по чести говоря, не привлекло особого внимания – вылазки из Порт-Артура периодически случались, и гибель нескольких военнослужащих была делом привычным. Конечно, японцы пытались организовать преследование, но вяло, без огонька, скорее из-за того, что «так положено». Даже самый тупой понимал: если прошло столько времени, что трупы начали разлагаться, значит, убийцы наверняка успели уйти далеко. Так оно в общем-то и получилось – казаки пробрались мимо японских позиций и оказались в Порт-Артуре куда раньше, чем их начали искать. А уж там им не пришлось даже маскироваться – группы казаков прорывались в крепость и без нее не раз. Оставалось только придумать убедительную историю о том, что прорыв не удался, и группу японцы положили. Тоже в общем-то житейская ситуация, их даже не стали проверять, и это было ошибкой местных жандармов, и без того вымотанных до предела в бесплодных попытках нейтрализовать японскую разведывательную сеть. Хотя насчет ошибки – это еще как посмотреть, поскольку то, что намерены были сделать эти двое, было направлено исключительно на пользу дела.

А два дня спустя генерал Стессель, выходя из собственной резиденции, вдруг слабо дернулся. Колени его подогнулись, он медленно сел на ступеньки крыльца, хватаясь слабеющей рукой за перила, а потом завалился на бок и больше не шевелился. Вышколенный адъютант, подскочив, увидел на генеральском мундире медленно расплывающееся темное пятно и поднял тревогу. Моментально набежала толпа народу, сразу же затоптавшая все следы, которые, теоретически, могли помочь расследованию. Впрочем, это уже ничего не меняло – стрелка не смогли бы найти при всем желании. Подхорунжий Соболев выстрелил с трех сотен метров, и там, где он устроился, никто и ничего даже не искал.

Вот так и бывает. Всевозможные эсеры, народовольцы, анархисты и прочие несознательные элементы готовятся к своим акциям месяцами, таскают взрывчатку или балуются с револьверами. При этом они в самом лучшем (или самом худшем, это с какой стороны посмотреть) случае оказываются у самого места теракта, и дальнейшие варианты для них невелики. Или нарвутся на пулю охраны, или подорвутся на собственной бомбе, порой вместе с жертвой, а порой и без нее. Возможно, их затопчут или забьют насмерть телохранители, а может, в крайнем случае, все же захватят и доставят живыми на допрос, где пара здоровенных городовых «случайно» переломает им все, что можно и нельзя. Словом, шансы выжить и дотянуть до суда, который, может, и проявит снисхождение, невелики. И все равно – револьверы, бомбы, кинжалы… А ведь обычная трехлинейка, даже в своем укороченном варианте, позволяет отработать по жертве издали и спокойно уйти. Возможно, это происходит из-за того, что террористы, в подавляющем большинстве своем, люди все же до мозга костей штатские, и кое-что, для обычного солдата вполне нормальное, им просто не приходит в голову. Но подхорунжий-то воевал, и немало, заработал «Егория», и возможности своего оружия знал не понаслышке. Соответственно, и мышление его отличалось от работы мозга всевозможных революционеров, а потому он нашел оптимальный вариант.

В голову Соболев стрелять не рискнул. На такой дистанции слишком велик был шанс промахнуться, и потому он целился в туловище, резонно рассудив, что для его задумки и тяжелого ранения, к примеру, в живот окажется более чем достаточно. Однако все получилось как нельзя лучше. Тяжелая, разогнанная до огромной скорости трехлинейная пуля навылет пробила тело генерала. Сердце она, правда, не задела, но прошла рядом с ним, вызвав сильнейшую контузию внутренних органов. Генерал Стессель умер через несколько секунд, и это событие повлекло за собой изменение всей истории обороны Порт-Артура.

Сложно сказать, был Стессель предателем, саботажником или просто недалеким и трусоватым карьеристом, но один факт не подлежит сомнению. Именно под его руководством оборона Порт-Артура была плохо организована, и сдачу крепости до исчерпания возможностей обороны тоже инициировал этот человек. Конечно, сейчас у японцев попросту не было возможности использовать чудовищные штурмовые орудия, в прошлый раз безнаказанно расстрелявшие русский флот в порт-артурской луже. Снаряды-то тю-тю, пускай об этом еще мало кто знал. Однако если имеется человек, желающий предварить в жизнь какую-то аферу, повод для нее найти можно всегда. Но все желания становятся бессмысленны, когда исчезает сам человек, и сейчас произошло именно это. Примерно час спустя подобная же участь постигла генерала Фока, и в результате расклады поменялись совершенно. Те, кто пришел на смену этой парочке, были, возможно, не умнее их и не талантливее ни как тактики, ни как администраторы. Но у них не было еще одного – в головах нового руководства обороны начисто отсутствовала мысль о возможности сдачи крепости. Как следствие, Порт-Артур продолжил сопротивление, упорно притягивая к себе крупные силы японцев. В его гавани продолжали медленно восстанавливаться корабли, являющиеся скорее потенциальной, чем реальной угрозой, но все еще нервирующие японцев. И адмирал Того прекрасно понимал, что если при появлении эскадры Рожественского остатки Первой Тихоокеанской вырвутся в море, то его флот окажется меж двух огней. С учетом потерь это было смертельно опасно…

Однако всего этого двое казаков пока не знали. Они просто тихонечко покинули взбудораженный город, аккуратно обойдя патрули, и никто так и не смог сложить два и два, слишком уж большая неразбериха там царила. Правда, вначале сделали еще кое-что, более рискованное, но при этом не менее важное, и утром адмирал Ухтомский обнаружил на своем столе записку, в которой сообщалось об уничтожении четырех японских броненосных крейсеров. На этом настоял Севастьяненко, считающий, что в крепости должны иметь максимально полную информацию о противнике.

Увы, адмирал Ухтомский не смог полноценно воспользоваться предоставленными ему сведениями. Во-первых, не поверил им до конца, что было в принципе логично, а во-вторых… Во-вторых, это был просто не тот человек, которому стоит доверять управление флотом. Вполне опытный и компетентный моряк (а как иначе, не имея солидного ценза адмиралом не станешь), он был бы на своем месте, командуя любым кораблем, но эскадра оказалась для него не по плечу. В результате в прошлый раз он так и не попытался прорваться и погубил корабли, которые потом даже основательно вывести из строя не смогли. В принципе это на момент сдачи Порт-Артура выглядело оправданным – сомнительно было, что японцы вообще сумеют их поднять, и к тому же никто не верил в окончательный проигрыш. Вот придет вторая эскадра – и все сразу станет на свои места, а корабли будут подняты и вновь войдут в состав Российского флота. Однако все пошло так, как пошло, и действия Ухтомского привели к тому, что большая часть броненосцев и крейсеров впоследствии бороздила моря под флагами Страны восходящего солнца.

Тем не менее даже недостаточно инициативный Ухтомский не стал уничтожать собственные корабли без явной угрозы сдачи города. А как раз ее, угрозы этой, пока что не наблюдалось. Японцы, лишенные боеприпасов и, частично, подкреплений, выдохлись и завязли на подступах к Порт-Артуру. Огонь по стоящим в гавани кораблям не велся. Конечно, возможности у моряков все равно оставались крайне ограниченными, но все же с каждым днем эскадра постепенно восстанавливала свою боеспособность.

Всего этого Соболев с Коломийцем, разумеется, тоже не знали. Для них куда важнее было унести ноги, желательно в комплекте со всеми остальными частями тела, что они в общем-то и сделали. Через несколько суток, поздно ночью, на берегу безлюдной и никому не интересной бухты они увидели мигание фонаря. Моргнули в ответ – и вскоре из темноты, слабо шлепая по воде веслами, появилась маленькая шустрая шлюпка со знакомыми матросами. Еще через полчаса они сидели и пили крепкий до черноты и обжигающе горячий чай, а миноносец уносил их прочь, навстречу новому витку невероятной одиссеи.

Борт миноносца «Стерегущий»

Насколько серьезно им досталось, мичман Севастьяненко смог в полной мере оценить только утром, когда солнечный свет позволил рассмотреть изрубленные вражескими снарядами борта. Осторожно баюкая висящую на перевязи руку (не опасно, но больно так, что кого-нибудь придушить хотелось), командир «Стерегущего» обошел свой корабль от носа до кормы. Только сейчас он по-настоящему стал понимать, сколь близко к провалу миссии привела его авантюра. Хорошо еще, что гореть на миноносце было практически нечему, иначе все было бы еще хуже, но и без того идти сейчас в бой или шторм на «Стерегущем» не рекомендовалось. Да и вообще, корабль надо было ставить на серьезный ремонт и желательно в док, однако такой роскоши они себе позволить пока не могли. Дело прежде всего – и миноносец вновь устремился вперед, благо машины были в порядке и экономичный ход держали без проблем. И вновь разнесся над морем стук молотков вперемешку с матюгами, сопровождающими у русских любые работы. Команда стремилась как можно скорее привести миноносец в относительный порядок, и, надо сказать, у моряков это неплохо получалось.

Весь следующий день вокруг них было только море. Лишь ближе к вечеру на горизонте мелькнул дым, но корабль шел в сторону от них, и гоняться за ним никто не собирался. А вот на следующий день, точнее, утро им встретился корабль, да какой! Огромный трехмачтовый парусник, классический «выжиматель ветра», неспешно шел по своим делам, и сигнальщики его позорно проворонили. Этот-то откуда здесь взялся?

Нет, такие корабли не были редкостью. Парусники в чем-то эффективнее пароходов – хотя бы в том, что им не нужны запасы угля. А стало быть, и автономность таких кораблей выше, чем у пароходов, и ограничивается лишь количеством припасов, которые требуются команде. В результате, несмотря на вроде бы триумфальное шествие паровых машин, сотни грузовых кораблей, использующих для движения силу ветра, по-прежнему исправно бороздили океан и на слом отправляться пока не собирались. Более того, строились новые парусники, воистину исполинских размеров, с совершенными формами корпуса и могучим парусным вооружением, позволяющим развивать приличную скорость. Именно такой сейчас и предстал перед командиром «Стерегущего» во всей своей красе, и громада его парусов, кажущаяся со стороны снежно-белой и невероятно чистой, заслонила собой, казалось, полнеба.

И перед Севастьяненко вновь встал старый и вечный как мир вопрос: что делать? Топить такую красоту не хотелось, отпустить – так Андреевский флаг с этого корабля наверняка уже рассмотрели, и язык за зубами морячков-марсофлотцев держать не заставишь. У них своя гордость, и на тех, кто ходит не под парусом, они смотрят свысока и плюют с клотика. Кстати, а у них самих-то какой флаг? Севастьяненко всмотрелся. Ну да, норвежский. Эти хреновы нейтралы вечно болтаются там, где не следует, и, нарвавшись на неприятности, начинают потом истошно вопить. А ведь сами виноваты! И действительно, что их сюда занесло? В зону военных действий парусники обычно не совались.

В бинокль Севастьяненко ясно видел лица норвежских моряков, глазеющих на миноносец с высокой палубы своего корабля. Похоже, особого впечатления на них крохотный по сравнению с парусным гигантом «Стерегущий» не произвел. Зубоскалили, пальцами показывали… Мичман почувствовал, как от злости сводит скулы. Не привык он, когда на него смотрят с презрением, особенно иностранцы. Он командир боевого корабля, офицер одного из сильнейших в мире военных флотов. А норвеги, пусть они хоть семь раз потомки овеянных грозной славой викингов, живут в нищей карликовой стране, и не им спорить с русскими!

Может быть, неприязнь мичмана так и осталась бы не более чем личным отношением конкретного человека к команде отдельно взятого парусника, но тут кто-то из норвежских моряков сделал глупость. Что его сподвигло, трудно сказать. Может, спьяну начал буянить в русском порту и получил по почкам от подоспевших городовых, а может, кто-то из предков служил в шведской армии, регулярно битой русскими, и с тех пор Россию не любило все семейство на протяжении многих поколений… Придумать можно очень многое, но результат от этого не изменился. В общем, этот придурок спустил штаны и показал русским голый зад, что, по мнению не только Севастьяненко, но и всех его людей, было уже чересчур.

Мичман посмотрел на своих матросов. Все, кто находился на палубе, смотрели на него, и были они злыми… Ну да, все правильно, после успешных налетов на японские порты и разграбления вражеских складов бинокли были если не у каждого, то через двоих на третьего уж точно. Тем более у тех, кто шел в десант и, соответственно, имел возможность первыми пошарить среди трофеев. Отцы-командиры это не приветствовали, но и не возмущались, демонстративно делая вид, что ничего не замечают, а Бахирев – тот и вовсе намекнул: что с бою взято – то свято. Старая казацкая истина пришлась матросам по душе, вот и щеголяли они теперь с биноклями, револьверами, кое у кого и сабли японские в качестве сувениров имелись, и это не говоря уже о более прозаических трофеях вроде банальных денег, отличных золингеновских бритв и прочих необходимых в хозяйстве вещей. Но сейчас все это лежало на базе, где один из кораблей использовали в качестве склада, а вот оружие и оптику народ хозяйственно прихватил с собой. И разумеется, что их оскорбляют, все видели и поняли.

Наверное, лихие норвежские морячки испытали пренеприятные ощущения, когда миноносец, выбросив из труб густые клубы дыма, начал стремительно набирать ход. С палубы парусника наверняка было отлично видно, как медленно поворачиваются минные аппараты, каждый из которых нес в себе пару тонн металла и взрывчатки. Грузовому великану наверняка хватило бы и одной-единственной мины, чтобы отправиться в гости к Нептуну вместе со всем экипажем, однако то, что это все же не учебная атака и не попытка взять их на испуг, капитан парусника сообразил, похоже, не сразу. Все же отсутствие боевого опыта (а скандинавы слишком давно ни с кем не воевали) вкупе с убежденностью, что статус нейтрального государства гарантирует их от агрессии со стороны любой воюющей стороны, негативно воздействует на скорость мышления в экстремальной ситуации. И, лишь сообразив, что в море случается всякое и некоторые корабли, особенно в районе боевых действий, и вовсе могут пропасть без вести, он начал действовать.

Парусник разворачивался медленно и величественно, однако не ему было состязаться с миноносцем. Все же паровая машина дает кораблю не только скорость и возможность идти в полный штиль, но и обеспечивает недостижимую для таких судов управляемость. В результате миноносец практически мгновенно настиг своего оппонента и, имей Севастьяненко цель потопить норвежцев, он сделал бы это без усилий. Однако мичман усилием воли подавил кровожадное, хотя и законное желание. Вместо этого «Стерегущий» легко догнал свою жертву и уравнял скорости. Звонко рявкнуло носовое орудие, и всплеск от снаряда обдал брызгами матросов на баке.

Намек оказался понят сразу же. Как бы ни хорохорились норвежцы, дураками они не были и прекрасно сообразили, что боевой корабль, пускай и маленький, в случае неподчинения отправит их на дно в считаные минуты. А в серьезности настроя русских сомневаться не приходилось. Наверняка все, кто находился на борту парусника, крыли сейчас последними словами шутника, осмелившегося вот так, от нечего делать, оскорбить военных, но изменить было ничего нельзя, и матросы полезли на ванты, убирая паруса. Корабль начал медленно сбавлять ход и через несколько минут лег в дрейф, не выказывая более желания осложнять свое и без того невеселое положение.

Капитан, высоченный кряжистый бородач (что характерно, усов он не носил), с которого любой художник, не задумываясь, списал бы образ настоящего морского волка, сейчас выглядел недовольным жизнью. Еще бы, на борт его корабля, не спрашивая согласия, поднялись сразу десять человек. Хорошо поднялись, профессионально, штормтрап их не смутил, и это лучше, чем любая форма, выдавало в них моряков. Но вот на палубе они немедленно рассредоточились, держа команду под прицелом необычных коротких винтовок. Что это были карабины, такие же, как у казаков, норвежский капитан, естественно, не знал, ибо, во-первых, не разбирался в русском оружии, а во-вторых, карабины эти были приняты на вооружение уже после войны, и здесь пока не встречались даже теоретически. То, насколько быстро русские взяли под контроль его корабль, норвежцу совершенно не понравилось, а то, что у каждого матроса, помимо винтовки, имелся и револьвер, и вовсе наводило на мрачные мысли. Возможно, его бы еще больше удивило, что и необычное для простых матросов оружие, и навыки приобретены русскими моряками совсем недавно, при захвате японских портов, но сейчас это было непринципиально.

Между тем на мостик его корабля с небрежной грацией бывалого моряка поднялся совсем молодой русский офицер. Как с картинки о том, каким должен быть офицер русского флота. Высокий, круглолицый, светловолосый, в отутюженном парадном кителе и с неожиданно красными глазами. Пил он там всю ночь, что ли, мельком подумал норвежец, которому и в голову не могло прийти, что цвет глаз его визави обусловлен не обильными возлияниями накануне, а банальным недосыпом. Еще одним выбивающимся из образа нюансом было то, что левую руку офицер держал очень осторожно, как будто опасался задеть за что-то. Откуда было знать капитану, что это последствия недавнего ранения, и как раз поэтому матросы, взяв парусник под контроль, первым делом спустили нормальный трап для своего командира.

Вообще, Севастьяненко здесь делать было в принципе нечего, однако мичман из-за свойственного молодости раздолбайства не смог побороть желание побывать на борту такого большого парусного корабля. Вот и отправился сам, презрев возможную опасность, а также разнос, который ему наверняка учинят по возвращении на базу. Хотя, как он вполне логично рассудил, норвежцы вряд ли будут рыпаться в присутствии военного корабля, и оказался прав.

– Это произвол! – сразу, не дожидаясь того, что ему представятся, начал качать права норвежец.

Щеки его при этом забавно раздувались, и образ морского волка не то чтобы улетучился, а как бы отошел на второй план. Хорошо еще, догадался, что говорить лучше по-английски, а то могло хватить глупости считать, что язык их маленькой, но гордой страны должен знать любой мореплаватель. Впрочем, подобное могло случиться с тем, кто помоложе, а капитан успел избороздить половину мира и давно избавился от юношеских иллюзий.

– Ну-ну, не стоит так горячиться, – улыбнулся мичман. – Что именно вы считаете произволом?

– Пиратский захват моего корабля!

– Где вы видите пиратский захват? – Честное слово, мичману происходящее даже нравилось. – Это обычный досмотр судна, находящегося в зоне военных действий. Тем более идущего курсом, прямиком приводящим к Японии.

– Мы не участвуем в войне.

– Очень хорошо. Поэтому если на борту вашей шаланды не будет контрабанды, то можете валить на все четыре стороны. Ну а если будет, – тут мичман шутовски развел руками, – извините.

Дальнейших возражений Севастьяненко не слушал – оперся на поручни и начал с интересом рассматривать с высоты мостика трофей. Все же большой и утилитарный корабль заметно отличался от тех, на которых ему приходилось ходить, будучи гардемарином. Ну а пока он наслаждался видами, его матросы, в два счета загнав норвежцев в кубрик, принялись искать контрабанду. И, что характерно, нашли.

Им даже не пришлось напрягаться. Груз селитры – это более чем серьезно, и мичман, не слушая возражений норвежцев, приказал им грузиться в шлюпки. То, что добраться до берега отсюда было, мягко говоря, затруднительно, не слишком его волновало. Профессия с риском, а контрабанда таковой является, дает неплохой доход, но и подобные накладки подразумевает по умолчанию. Разумеется, жаль было и корабля, и груза, но иного выхода у Севастьяненко просто не было. Отпускать норвежцев, даже если удастся заставить их сбросить груз за борт, нельзя, а увести его с собой не получалось физически. У мичмана не имелось ни достаточного количества людей, чтобы справиться с парусником, ни соответствующих навыков. Поэтому оставалось заложить подрывные заряды, проследить, чтобы они располагались подальше от груза, – и сматываться подальше, а то мало ли, вдруг содержимое трюмов решит сдетонировать.

Не сдетонировало. Взрывы прозвучали глухо, что и неудивительно – заряды разместили в трюме, заметно ниже ватерлинии, и были они совсем невелики. Однако дыры в прочном стальном корпусе все же проделали изрядные и, в отсутствие борющейся за живучесть команды, этого хватило. Корабль чуть заметно вздрогнул и некоторое время продолжал стоять так, будто ничего не случилось. Лишь четверть часа спустя появился легкий крен на левый борт и на корму.

Однако дальше все развивалось достаточно быстро. Остойчивость парусника была заметно меньше, чем у парохода, тем более военного корабля. С каждой минутой крен нарастал, и еще через полчаса парусник вдруг резко лег на борт. Высокие мачты, подняв тучу брызг, с громким шлепком обрушились на ни в чем не повинный океан, одна из них переломилась. Дальнейшая агония продолжалась считаные минуты. Вода потоком хлынула в открытые люки. Сразу после этого корабль начал быстро погружаться и вскоре скрылся под водой. Лишь небольшой водоворот, сменившийся могучим воздушным пузырем, громко булькнувшим на поверхности, послужил кратким напоминанием о еще одной трагедии, разыгравшейся в этих водах.

Норвежцы, без особых удобств разместившиеся в четырех шлюпках, мрачно наблюдали за гибелью своего корабля и покачивающимся на волнах миноносцем. Протестовать никто больше не пытался – видимо, опасались, что эти сумасшедшие русские в ответ сделают еще что-нибудь нецивилизованное. Перетопят их всех к чертям, например. Это когда с британцами сталкиваешься, воспринимаешь такое отношение как должное, а от русских даже обидно…

Севастьяненко с ленцой наблюдал, как на шлюпках дружно взялись за весла и двинулись прочь. Флаг в руки, что называется. Он сам тоже не остался без прибытка – судовую кассу моряки «Стерегущего» выгребли без зазрения совести и планировали разделить по-братски. Мичман был не против. Лично ему, помимо денег, достался отличный набор штурманских инструментов и хронометр, цену которого командир «Стерегущего» определить бы не взялся. Плюс еще кое-что по мелочи. Кто-то скажет – пиратство, а по мнению экипажа – сбор трофеев. Жаль только, на камбузе разносолов не добавилось, норвежцы аскетами не были, но и не слишком привередничали, так что в этом плане разжиться чем-то особенным не удалось.

Легко, словно не замечая сопротивления воды и легкой волны, миноносец набрал ход, и вскоре шлюпки исчезли за горизонтом. Заложив широкую дугу, «Стерегущий» вновь приблизился к Порт-Артуру, на сей раз для того, чтобы забрать казаков. На этот раз место было предусмотрительно выбрано подальше от крепости, и пришлось ждать, пока диверсанты до него доберутся. Длительное ожидание в данном случае оказалось вполне оправданно. Во всяком случае, русским не пришлось опять прорывать блокаду и красться в ночи. Практически без риска – поболтались в море, к обговоренному времени подошли, спустили шлюпку, подобрали своих и вновь растворились в ночи. Минимум героизма – максимум эффективности. Правда, утром, уже достаточно далеко от этих мест, наткнулись на небольшой японский транспорт. Тратить время на остановку, досмотр и прочие формальности не стали, Севастьяненко сыграл боевую тревогу и просто всадил в борт японца одну из двух оставшихся у него мин. Не самому крупному, к тому же старому и побитому жизнью пароходу этого хватило. Менее чем через пять минут он лег на борт и стремительно затонул. Котлы, соприкоснувшиеся с ледяной водой, взорвались, когда транспорт уже погрузился. В небо взлетел поток огня и пара – и рассыпался брызгами. Все, на этом оборвался путь и корабля, и экипажа, и трех сотен японских солдат, которых судьба занесла на эту совершенно чужую для них войну. Впрочем, на миноносце так и не узнали о том, какой ущерб нанесли японской армии. Записали в вахтенный журнал об успешном потоплении вражеского корабля – и продолжили путь.

А уже через две недели, к вечеру, «Стерегущий» без лишних приключений, дозаправившись углем со встреченного норвежского парохода, прибыл в точку, которую адмирал Эссен назначил точкой рандеву с представителями русского командования. На целую неделю раньше, чем следовало, кстати, и теперь оставалось только ждать, когда из Владивостока соизволит прийти корабль, и соизволит ли вообще.

Место было самым обычным. Побережье Камчатки, там куча бухт и бухточек с каменистыми пляжами. Глубина приличная, и это радовало. Вулкан на горизонте добавлял ландшафту экзотики. Плюс небольшая речка, как оказалось, буквально набитая рыбой.

Выставив посты, которые гарантировали, что ни один корабль незаметно не приблизится, стали ждать, одновременно пользуясь моментом и приводя в порядок корабль, да и просто отдыхая. Все же дальний поход на миноносце – это не для слабых духом и телом, а потому вымотались все. Как оказалось, в эту бухту они пришли вовремя, поскольку уже к вечеру посвежело, а потом разыгрался шторм, свирепствовавший два дня. Оставалось лишь возносить мысленно благодарность командованию, хорошо знакомому с особенностями побережья и выбравшему хорошее место для стоянки – небольшая бухта отличалась узким горлом, в которое практически не попадал ветер, а высокие скалы играли роль естественной защиты. В результате здесь была только легкая волна. Миноносец, конечно, качало изрядно, это было неприятно, но неопасно.

Следующая неделя для мичмана Севастьяненко оказалась одной из самых приятных в жизни. На Камчатке было невероятно красиво, и командир «Стерегущего» буквально влюбился в этот суровый край. Такой рыбалки, как здесь, он вообще раньше не видел, а на берегу реки добыл первого в жизни медведя. Правда, это получилось случайно. Косолапый увлекся рыбной ловлей и позорно проворонил человека. Мичман же, в сопровождении двух матросов занимающийся тем же самым, внезапно вышел из-за поворота. Для обеих сторон встреча оказалась неожиданностью, и, если бы медведь сдал назад (люди, кстати, так и сделали), они разошлись бы миром. Вот только мишке, похоже, пришло в голову, что незваные гости намерены покуситься на его улов. С десяток крупных (и вкусных) рыбин, названия которых Севастьяненко не знал, уже валялись на берегу, и медведь, очевидно, решил, что ему есть за что бороться. В общем, зверь грозно зарычал и дуром попер на незваных гостей.

Спасло людей то, что знакомый с этими местами матрос, тоже из ветеранов, посоветовал быть осторожнее. Мичман сделал из его слов правильный вывод и отдал приказ от корабля без карабина ни шагу. Моряки поворчали, конечно, но больше для виду – попадать в неприятности из-за собственной лени и нежелания таскать с собой лишний груз никто не хотел. Места глухие, зверье есть, это понимали все. И пригодилось оружие, причем довольно быстро. Карабины имелись у всех троих, но Севастьяненко успел сдернуть с плеча свое оружие первым, и выстрелил он на редкость удачно, хотя в прошлом охотой никогда не увлекался и, соответственно, регулярной практики не имел. Пуля угодила точно в лобастую башку зверя, и ранение оказалось смертельным. Медведь упал, не добежав до людей каких-то пяти саженей, и никто даже не понял, как этот неуклюжий с виду зверь успел так быстро преодолеть разделяющее их расстояние.

Вечером ели медвежатину. Запеченную, вареную, котлеты… Кто-то из матросов, родом из южных мест, с тоской вспоминал, как сосед-грузин умел готовить шашлык из чего угодно. Наверняка и из медведя смог бы! Мичману досталась шкура – огромная, даже на вид невероятно тяжелая. Обработали ее должным образом, среди матросов нашелся умелец из охотников-сибиряков. А вот мясо есть он не смог. Не потому, что невкусное, остальные ели да нахваливали. Впрочем, матросы – они что угодно съедят. Многие из них, особенно призванные из центральных районов, на службе едва ли не впервые в жизни получили возможность есть досыта, и привередливостью не отличались. Но все равно, причина была не в качестве мяса. Просто, увидев освежеванную, со снятой шкурой тушу, Севастьяненко поразился, насколько она похожа на человеческую. И – все, даже мысль о том, чтобы есть это, вызывала у привыкшего не кланяться снарядам и уже не раз глядевшего в глаза смерти офицера нервный спазм. Какую-то смесь отвращения и совершенно иррационального страха. Говорить об этом он никому не стал, а к нежеланию командира есть медвежатину матросы отнеслись спокойно. Ну, не хочет человек мяса – так что с того? К тому же уха из красной рыбы получилась исключительно вкусной, сама рыба, запеченная в углях, тоже, хотя и несколько суховатой, а столько икры, как здесь, мичман в жизни не ел.

Словом, не жизнь, а курорт. Не хуже, чем в Крыму, разве что места более дикие, да прохладно немного. Хотя днем солнце жарит здорово. Ну и людей нет, и непонятно, плюс это или минус, особенно касаемо женщин. И мичман (дело молодое), и все остальные уже чувствовали определенное томление. Проще говоря, воздержание всем уже надоело, и они с некоторым недовольством вспоминали оставленный на базе походный бордель и товарищей, которые им наверняка пользуются.

Пожалуй, единственным, что помимо красот природы скрашивало ожидание, были рассказы Соболева и Коломийца о порт-артурской эскападе. Среди матросов были, конечно, и ветераны той войны, помнившие крепость, но, как оказалось, реальность и воспоминания довольно сильно отличались. Таковы уж особенности человеческой памяти, сохраняющей для сознания лишь наиболее яркие куски. К тому же большую часть экипажа составляли матросы помоложе, и послушать байки про легендарную оборону им было интересно. И кстати, весело. «И вот я иду, смотрю – лицо знакомое. Думаю – кто? А потом сообразил – так это же я сам. Молодой, харя красная, наглая… Ну да, мы тогда в казарме всегда шкалик держали…» Словом, было что послушать.

Время шло, и, когда миновали все назначенные сроки и еще неделя, а в бухте так никто и не появился, Севастьяненко понял очень простую и вместе с тем неприятную вещь – они остались одни. То ли их посланцам не поверили, то ли просто не захотели иметь дело с пришельцами из будущего. О том, что корабль просто не дошел до Владивостока, мичман даже не подумал. И с непередаваемой ясностью вдруг понял, что, несмотря на все свои успехи, они остались в этом мире одни, и рассчитывать придется только на самих себя. Это было немного обидно, но в то же время не вызвало никаких эмоций, кроме обиды и спокойной злости. Что же, если они не нужны родине, то остается только долг, который необходимо выполнить, а дальше… Дальше видно будет. Примерно с такими мыслями Севастьяненко поднялся на мостик своего корабля, и вскоре миноносец, распластывая волны подобно лемеху гигантского плуга, вырвался из гостеприимной бухты на просторы прекрасного, огромного и сурового океана.

Content

М. А. Михеев
Крепость

Крепость «Мир», база военно-космического флота Земной Федерации, дальний космос

Российская империя. 1913 год. Севастополь

Малый Алтай. Научно-исследовательская база. Центр темпоральной связи

Российская империя. 1913 год. Санкт-Петербург

Малый Алтай. Научно-исследовательская база. Центр темпоральной связи

Российская империя. 1913 год. Балтийское море

Борт крейсера «Идзумо». 2 (15) августа. Утро

Борт транспорта «Коба-Мару». Утро

Борт крейсера «Рюрик». Три дня спустя после разгрома японской эскадры

База японского флота. Двое суток спустя

Борт крейсера «Рюрик»

Броненосец «Микаса». Несколько дней спустя

Борт крейсера «Рюрик». Бухта Ллойда, остров Бонин

Борт крейсера «Рюрик», два часа спустя

Порт Дальний. Раннее утро

Порт Дальний, тот же день

Броненосец «Микаса», порт Сасебо. Тот же день

«Рюрик» и «Асама». Район порта Дальний

Борт миноносца «Стерегущий»

Окрестности Порт-Артура. Утро

Борт миноносца «Стерегущий»