Кристина Хигер, Даниэль Пайснер

В темноте

Эта книга посвящается моим родителям – Игнацию и Паулине Хигер…

Да будет благословенна их память…

Кто обрушил на нас все это? Кто отделил нас, евреев, от остальных людей? Кто допустил, чтобы мы до сих пор так страдали? Это Бог создал нас такими, какие мы есть, и Он же, Бог, поднимет нас снова. Если мы выдержим все страдания и если останутся еще евреи, когда все это кончится, то евреи из проклятого всеми народа станут образцом для подражания.

Анна Франк

В начале начал Бог создал Небеса и Землю. Он поселился на Небесах, а Землю отдал людям. И здесь, на Земле, произошло все это…

Игнаций Хигер, из предисловия к неопубликованной книге его воспоминаний «Жизнь во мраке».

Krystyna Chiger with Daniel Paisner

The Girl in the Green Sweater: A Life in Holocaust’s Shadow

Copyright © 2008 by Kristine Keren

© Куликов Д.А., перевод на русский язык, 2015

© Оформление. ООО «Издательство «Эксмо», 2015

Введение

Да, я помню

Смешная штука – память. Память – это фокус, который мы проделываем сами с собой, чтобы не терять связи с теми, кем мы были когда-то, со своими тогдашними мыслями, со своей тогдашней жизнью. Она состоит из осколков и возвращается к нам, как сон, фрагментами и эпизодами. Память – это наш ответ забвению.

Я помню… и фрагменты, и эпизоды, и все полотно своей жизни. Отец любил говорить, что память у меня крепче капкана. «Кшися все знает, – говорил он, – Кшися все помнит». Он звал меня Кшисей. Все остальные называли меня Крысей, и вы понимаете разницу.

Да, я помню. Стоило мне только что-то увидеть, услышать или пережить, я откладывала все эти впечатления на потом, в потайное местечко, заглянув в которое можно было при необходимости вытащить их обратно. Все эти истории из моей жизни, рассортированные по полочкам и упакованные для длительного хранения, продолжают жить во мне и сегодня. Даже теперь, когда почти все персонажи моих воспоминаний давно покинули этот мир, они остаются рядом со мной, словно никуда не уходили. А все бывшее так много лет назад кажется мне случившимся только вчера.

Воспоминания приходят ко мне на польском. Я думаю на польском, вижу сны на польском, вспоминаю на польском. Уже потом все мои мысли переводятся на иврит и в конце концов иногда озвучиваются на английском. Я не знаю, как действует весь этот механизм, но как есть, так и есть. Иногда, чтобы стать понятной и выразимой словами, мысли нужно пройти еще и через немецкий и идиш. А сколько во мне живет воспоминаний! Сколько мгновений! Сколько образов, звуков и запахов… крошечных осколков прошлого, воюющих за мое внимание, пытающихся заставить меня разобраться в былом. Мои воспоминания о Второй мировой остаются воспоминаниями ребенка, только усиленными и закаленными в ходе долгой жизни. Прежде всего это мои воспоминания, но поверх них я наложила воспоминания моего отца, матери и даже малыша-брата. Их я раскрасила размышлениями других людей, разделивших с нами наши беды, а также историями, вычитанными в книгах. Да, я тогда была маленькой девочкой, но потом я так много раз обдумывала и переоценивала все увиденное, услышанное и пережитое, что на сегодня во мне осталось жить именно то, о чем я хочу рассказать.

Да, я помню, как мне жилось во Львове, ярком, жизнерадостном городе с 600-тысячным населением. Его называли «маленькой Веной». Это был город извилистых булыжных мостовых, величественных соборов, город открытых двориков с пышными клумбами и чудесными фонтанами. Город был в основном польский, но с большой долей еврейского и украинского населения… до войны в нем жили 150 000 евреев. Это был город моего детства, прожитого в достатке, исполненного надежд на будущее, детства, внезапно оборванного дикостью и нетерпимостью. Это был город, жизнь в котором была перевернута сначала советской оккупацией, отнявшей нашу свободу, а потом немецкой – поставившей под угрозу наши жизни. Это был город, где свет и радость в одночасье обернулись отчаянием и мраком.

Я помню нашего французского пинчера Пушка, белого и мягкого, как первый снег. Мы назвали его Пушком, потому что шерсть у него была нежная, как гусиный пух. Отец принес его мне в качестве особого подарка в день, когда родился мой младший брат Павел. Пушок прожил с нами два года, всю советскую оккупацию, но когда пришли немцы, нам пришлось его отдать: он мог выдать нас своим лаем. Мама отвела его к женщине, которая жила на окраине города. Она сделала это, ничего не сказав мне, потому что знала, что я буду плакать. Это была моя первая военная потеря, и я, конечно, все равно плакала. Через два дня мы услышали, что кто-то скребется в нашу дверь. Это был Пушок! Он вернулся! Ему пришлось пробежать километров восемь, но означало это только одно: его придется вести к той женщине снова, а я опять буду плакать.

Я помню простенький зеленый свитер, который мне связала бабушка по отцу, когда мы еще жили в нашей огромной квартире на Коперника, 12. Я была не слишком хорошей внучкой: то схвачу клубок пряжи, убегу и спрячусь, то вытащу спицы, которыми бабушка закрепляла вязание, распущу несколько рядов и воткну спицы обратно… Она обвязывала всю нашу семью. Это доставляло ей огромное удовольствие. Я обожала свой зеленый свитер!.. А потом бабушку забрали во время одной из «акций»… Я носила свитер почти не снимая – он будто хранил тепло ее объятий… Мне удалось сберечь его – это одно из маленьких чудес, осенивших нашу семью! – теперь он является постоянным экспонатом Американского мемориального музея Холокоста в Вашингтоне, напоминанием о том, какие беды и лишения пришлось пережить еврейским детям во время войны, и о том, какой я была в детстве.

Глава 1

Коперника, 12

Я была принцессой. Да, так я чувствовала себя в детстве. По крайней мере, так прошла часть моего детства. Я родилась 28 октября 1935 года – в то время Львов был одним из самых живых и динамичных городов в Польше. Это было волшебное место, город Ренессанса, да только евреям в нем жилось несладко.

В середине 1930-х во Львове было больше 600 000 жителей, из них около 150 000 евреев.

Мы, конечно, были евреями, но не сказать чтоб очень религиозными. Мы соблюдали шаббат. Моя мама, Паулина Хигер, всегда зажигала свечи. Мы праздновали Песах. Но в храм не ходили. То есть ходили на Высокие праздники, а весь остаток года выполняли религиозные ритуалы дома или не выполняли вообще. Мы зажигали поминальные свечи в годовщины смерти, но при этом не всегда молились. Мы были евреями больше по традиции, чем по вере. Тем не менее жизнь у нас в доме была абсолютно еврейской по духу. Этим мы были обязаны материнской ветви семьи. Со стороны отца в Бога почти никто не верил. Они, конечно, считали себя евреями, и у них в семье тоже царил еврейский дух, но это было скорее наследственным, чем религиозным чувством. В отцовской семье все были социалистами и коммунистами. Их гораздо больше волновали вопросы социальной справедливости. Они не позволяли относиться к себе как к людям второго сорта. Думаю, в их понимании мысль о всеобщем равенстве означала возвысить евреев до уровня остальных. Дело в том, что и до войны львовским евреям периодически доставалось. Как правило, от украинцев. Сегодня об этом не говорят. Может, просто забыли. Но так было. Отец не раз рассказывал мне, как в некоторых районах города на него нападали и резали одежду примотанными к длинным палкам бритвенными лезвиями украинские мальчишки. Он сказал, что в возможности подразнить или попугать встретившегося еврея они видели что-то вроде игры. Конечно, были и другие случаи дискриминации, но этот пример крепче всего застрял у меня в памяти.

Я была совсем маленькой девочкой и всего этого не знала. Тогда мне было ясно одно: мы живем в огромной квартире, и у меня есть все, о чем только можно мечтать. У меня была шикарная одежда и чудесные игрушки. Бабушка по материнской линии привозила мне подарки из Вены, куда ездила закупать товары для своего магазина тканей. Я помню, что почти не снимая носила подаренный ею прекрасный шелковый халатик. В нем я любила забираться на родительскую кровать и прыгать на перине. Вместе со мной прыгал и мой воображаемый дружок Мелек. Мы с этим Мелеком не расставались ни на секунду. Я с ним разговаривала. Он мне отвечал. Позднее он составлял мне компанию и в канализационных тоннелях. Не помню, как и почему я придумала Мелека и откуда взялось это имя. Мелек – это тарабарщина. На польском это слово ничего не значит. Это было просто имя. Мелек. Мы с Мелеком обожали прыгать на родительской кровати и хохотать до упаду.

А еще бабушка привезла мне прекрасных кукол и восхитительный кукольный домик с кухней и мебелью. У меня был полный набор, все комнаты и вся меблировка до последней вещицы. Сегодня такой кукольный дом стоил бы тысячи долларов. Я считала этот домик самой большой своей ценностью и с головой погружалась в его воображаемый мирок, придумывая для его обитателей фантастически счастливую жизнь. Они не были иудеями или христианами, поляками или украинцами, русскими или венграми – просто люди, и они счастливо жили со своими чудесными семьями в окружении красивых вещей и великолепной мебели.

В моем воображении кукольный домик находился на одной из самых красивых улиц Львова, в лучшем районе города, неподалеку от нашей квартиры на Коперника, 12. В те времена реальность почти соответствовала моим фантазиям. Наш дом сохранился до сих пор, улица тоже изменилась мало, но все там стало каким-то мрачноватым и унылым. Теперешняя улица Коперника разительно отличается от тех картинок, что я столько лет хранила в своем сознании. Кажется, изменились все цвета. Кажется, перестали цвести деревья вдоль улицы. Или, может, они по-прежнему цветут, но я этого больше не вижу. Может, все это потому, что я уже не могу видеть город таким, каким он виделся счастливому ребенку. Может, это из-за того, что произошло потом, из-за того, как внезапно и безжалостно нашу семью лишили всего, начиная с дома. В квартире у нас было четыре спальни, красивый холл у парадных дверей, большая столовая, кухня, две ванные комнаты и два входа: для прислуги и для членов семьи и гостей. С одного балкона открывался вид на улицу, другой выходил на задний двор. Из двора на улицу вели кованые ворота, а в подъезде над лестницей был сводчатый прозрачный потолок, направлявший лучи света прямо на двери квартир.

Все было в точности как в моих фантазиях, как в моем кукольном домике. Для меня дом был дворцом, потому что я чувствовала себя принцессой. Некоторое время я была единственным ребенком в семье и центром внимания – моим родителям больше некого было баловать. Все в доме делалось ради меня и специально для меня. У меня была няня в накрахмаленной белой форме. У нас была домработница. За стеклянными дверцами буфета стоял розенталевский фарфоровый сервиз на тридцать две персоны, но я не помню, чтобы мы хоть раз накрывали в столовой на тридцать два гостя. Я считаю, что очень важно понять контраст между тем, как мы жили до войны и как жили после нее. Рассказываю я все это не ради хвастовства, а чтобы было с чем сравнивать. Спору нет, жили мы очень хорошо. Покупать мне одежду мы с мамой ходили в магазин «Микки Маус». Это было просто-напросто название магазина. Он не имел никакого отношения к Уолту Диснею, но товары в нем были замечательные, и я очень любила стоять на высоком стуле, пока с меня снимали мерки или, пощипывая то тут, то там, подгоняли по размеру платья.

Да, я была принцессой. Такой была моя жизнь.

Очень трудно представить себе, что произошло со Львовом во время советской оккупации и как искалечили его немцы, но город моего детства был прекрасен. В нем было столько увлекательных занятий, столько вкусной еды, столько интересного. Как горько было видеть, как он разрушается сначала под русскими, потом под немцами! Изменения были заметны даже ребенку. Чуть ниже по улице от нашего дома находился парк, куда в хорошую погоду почти каждый день меня водила няня. Мы приходили в парк, няня садилась на лавочку и ждала, пока я наиграюсь с подружками. Летом, при открытых окнах, мы всегда слышали доносившиеся из парка песни и детский смех. После прогулки можно было играть в маленьком дворике за домом, пока не позовут ужинать. Зимой покрытые первым снегом тихие и безлюдные улицы были прекрасны, как картинки с открыток.

У меня была чудесная жизнь, только вот няню я недолюбливала. Это был единственный минус тогдашней жизни. Она была слишком строга. Она никогда не смеялась. У нас в семье всегда было много смеха и шуток, и поэтому компания угрюмой няни нагоняла на меня тоску. Мне с ней было неинтересно. Помню, она все время пыталась меня кормить, а я есть не хотела. По крайней мере не хотела есть, когда меня кормила она. Я набивала едой щеки и выплевывала, когда думала, что няня на меня не смотрит. Наверно, я просто так бунтовала, потому что при маме я себе такого не позволяла. Равно как и при горничной. Ее звали Мариша, и она частенько говорила маме:

– Госпожа Хигер, не понимаю, в чем дело. С няней она напрочь отказывается есть, а с вами управляется с едой за пять минут!

Мои родители держали магазин тканей «Текстильные товары Гольда» на улице Боимов, одной из первых еврейских улиц Львова. Торговали на этой улице в основном евреи. Хозяева магазинчиков и лавок чаще всего жили прямо в расположенных над ними квартирах. Большинство жителей района тоже составляли евреи. Но в магазин наш ходили все. Христиане, украинцы, русские… это не имело никакого значения. У родителей были хорошие клиенты всякого происхождения. Мама работала в магазине полный день, что в те времена было довольно необычно, но меня это совсем не удивляло. Как работают другие женщины, я просто не знала, и все тут. Бабушка, мамина мама, тоже работала с утра до вечера, и поэтому я не видела в этом ничего странного. Дедушка с бабушкой тоже торговали текстильными товарами, а магазин родителей был чем-то вроде филиала.

Больше всего я любила ходить с няней в родительский магазин и ждать, когда у мамы кончится рабочий день. Ах, как я любила бывать в магазине, наполненном восхитительными тканями, интересными сопутствующими товарами и упоительными запахами. А сколько там было покупателей! Полки были забиты гигантскими рулонами тканей, и мама снимала то один, то другой, когда покупатели просили показать узор. Она расстилала ткань на большом столе и разглаживала ее ладонями. Все это она делала четкими движениями настоящего профессионала. Меня распирало от гордости за маму, работающую на таком важном посту, и я с восторгом наблюдала за ее величавыми движениями, пока она помогала людям выбрать ткани или придумать, как из них что-нибудь сшить. Люди приходили в магазин с радостным волнением, ведь этот визит сулил появление в доме новых красивых штор или шикарного платья. Это было место, где люди готовились стать счастливыми.

В иные вечера я ждала маму, сидя на ступеньках у входа в магазин. До сих пор помню, как одна из постоянных покупательниц, проходя мимо меня, спросила, какой цвет мне нравится больше всех. Она обратилась ко мне по имени – Крыся. Так меня звали все, кроме папы, который называл меня Кшисей. Первое – это популярное уменьшительное от имени Кристина, знак близких и доверительных отношений, а второе – проявление безмерной родительской любви. В польском языке эта разница заметна сразу. Я ответила, что люблю желтый, и, сделав покупки и снова проходя мимо меня, сидящей на крылечке перед магазином, эта женщина вручила мне небольшой кусочек желтой ткани. Это была сущая мелочь, как-то использовать такой кусочек можно было разве только в моем кукольном домике, но женщина сделала этот подарок, просто чтобы увидеть мою улыбку.

Каждое лето мы уезжали за город. Так во Львове делали многие евреи. Мы с семьей моей тетушки снимали дачу и жили там два месяца. Отец в будние дни возвращался во Львов, а мама не работала все лето. Мы жили в чудесном месте. Куда ни глянь, везде желтые подсолнухи – гектары подсолнухов! Как же я их любила! Львиную долю времени я бегала туда-сюда по этим полям, погрузившись в мир своих фантазий. Помню, в один из дней меня попросили сделать что-то по дому, но я наотрез отказалась. Женщина, сдававшая нам дачу, хорошенько отругала меня и сказала:

– Если не будешь слушаться, придет Баба Яга и заберет тебя к себе.

Я напугалась… и все равно не послушалась. Я не стала ничего делать и убежала играть дальше. Мне, конечно, было страшновато, но и дерзости было не занимать.

Моему отцу, Игнацию Хигеру, как мне кажется, не очень-то нравилось работать в магазине. Магазин приносил хороший доход, и за это отец был благодарен, но, будь его воля, он бы занялся чем-то другим. Отец был очень умным человеком, обладал острым творческим умом и кандидатскими степенями в области философии и истории. Он мог бы достичь огромных высот, если бы не учился в те времена, когда для евреев существовал запрет на определенные профессии. Эти ограничения были следствием правительственного плана numerus clausus и доказывают, что и до Второй мировой войны, и до немцев, жизнь у польских евреев была не сахар. Отец мог бы стать врачом, но дорога в медицинский для него была закрыта. Он мог бы уехать учиться в другую страну, но и с этим были сложности. Что там говорить, ему стоило большого труда закончить и философско-исторический. Неевреи отказывались садиться рядом с ним. Вполне вероятно, что он не смог бы получить свой диплом, если б не его близкий друг-украинец, который взял на себя роль добровольного телохранителя и стал защищать его от банд украинских молодчиков, преследовавших студентов-евреев. Закончив учебу, отец рассудил, что из всех вариантов обеспечить комфортную жизнь семье лучше всего открыть филиал магазина моих дедушки и бабушки, и добился в этом деле больших успехов. Магазин позволял нам безбедно жить, но ради этого отцу пришлось поступиться своими интересами. Вместо того чтобы стать врачом или известным писателем, он превратился в коммерсанта, но всю жизнь продолжал читать, учиться и тянуться к новым идеям. И это его устраивало – нужно было кормить семью, важнее которой для него ничего не было.

Все было просто замечательно в нашем маленьком уголке мира, пока не пришел 1939 год. В начале 1939-го произошло нечто чудесное, но после этого произошло и нечто ужасное, и два этих события навсегда изменили мою жизнь. Чудесным событием было рождение моего младшего брата Павла. Все в семье называли его Пинио. Он родился 18 мая. В этот день был церковный праздник, и родители выслали меня из дома в компании горничной Мариши. Мама должна была рожать дома, все очень волновались и не хотели, чтобы я путалась под ногами. Так что мы сначала сходили в парк, а потом отправились в церковь. Мариша, конечно, была не еврейских кровей. Ей хотелось посмотреть службу, но я без конца дергала ее за руку и просилась домой, смутно понимая, что она намеренно отвлекает меня от чего-то важного. Я ничего не знала ни о беременности, ни о рождении детей, но прекрасно понимала, в каком настроении находятся мои родители… Когда мы наконец вернулись домой, папа сказал, что у него для меня есть подарок, и отвел меня к маме, а у нее на руках Пинио!.. Вот как, по моему разумению, он появился у нас дома: мама положила рядом с окном на ковер несколько кусочков сахара, прилетел аист, забрал сахар, а взамен оставил нам брата. Я верила в эту версию событий долгие годы.

В тот же день меня ждал еще один подарок – чудесный французский пинчер, которого мы назвали Пушком. Он был маленький и белый, словно снежок или клубок лебяжьего пуха. Прибавьте еще двух канареек, живших в большой клетке в гостиной, – настоящий зверинец! Теперь, после появления маленького ребенка и Пушка, дом наполнился шумом и веселой суетой. Папа принес домой собачку, чтобы мне было чем заняться – ведь после рождения малыша маме будет не до меня, и он опасался, что я почувствую недостаток внимания с ее стороны. Он ошибался: я радовалась появлению Пинио не меньше остальных, зато теперь у меня получилось целых две любимые игрушки!

…Утром 1 сентября 1939 года произошло и ужасное. Отец подвел меня к окну и показал на пролетающие над городом немецкие «мессершмиты».

– Это конец, – сказал он. – To jest koniec.

Он объяснил мне, что немцы начали войну, что они заняли западную часть Польши и теперь подходят к Львову…

– Кшися моя, Кшися, – сказал он печально, – это конец.

Я ничего не понимала. Меня происходящее не столько страшило, сколько озадачивало. Ловя обрывки разговоров взрослых, я понимала, что их беспокоит война, но что это такое, я, конечно, понять не могла. Когда я услышала взрывы, мне казалось, что бомбы падают прямо перед нашим домом, хотя на самом деле бомбили другой конец города. Спустя много лет я прочитала о немецко-советском пакте о ненападении и поняла, что над центром города самолеты летали просто, чтобы напугать нас, потому что министры иностранных дел СССР и Германии Молотов и Риббентроп договорились, что немцы не будут входить во Львов. Но в тот момент мы этого, естественно, не знали. Мы знали только, что на город совершено нападение, и поэтому спустились в переоборудованный в убежище подвал нашего дома. Там я коротала время в играх с дочкой наших консьержей Данусей, девочкой с прекрасными светлыми волосами. Мы с Данусей были почти ровесницами, она жила на первом этаже нашего дома, и когда грохот бомбежки поутих, я поднялась с ней и ее родителями к ним в квартиру перекусить. Мама с отцом и Павлом остались в подвале, а Данусина мама сделала мне яичницу-глазунью. Раньше я никогда еще не пробовала яйца, приготовленные таким образом, и блюдо мне очень понравилось. Для меня в мои четыре года открытие, что из яиц можно делать глазунью, было событием, по важности не уступающим бомбежке. Вернувшись в подвал, я немедля рассказала маме про глазунью, и с этого момента она стала готовить для меня яичницу только так, а я даже при одном виде глазуньи до сих пор возвращаюсь мыслями в те первые дни вторжения. Как же человеческий мозг на всю жизнь связывает воедино ощущения и воспоминания!..

Бомбежки продолжались несколько недель, и мы отправились в дом бабушки с дедушкой – у них подвал было гораздо просторнее. Я не привыкла видеть город таким безлюдным. Кроме нас и еще нескольких семей, спешащих где-нибудь укрыться, на улицах не было больше никого. Я помогала катить английскую коляску с большущими колесами, в которой лежал Павел и кое-какие вещи. Вернуться к себе на Коперника мы смогли дня через три-четыре. По пути домой родители гадали, какой будет жизнь при новом режиме. Я не знала, что такое «при новом режиме», но звучало это не очень-то хорошо. Их беспокойство передалось мне.

Несмотря на бомбардировки, мы не заметили в городе особых разрушений. Больше всего пострадала другая часть Львова, хотя, как мне теперь думается, вполне может быть, что, не желая меня пугать, папа вел нас по улицам, на которых не было руин. Я столько дней слушала, как падают и взрываются бомбы, а теперь не видела никаких подтверждений тому, что все это происходило на самом деле. Возможно, как ребенок, я просто не могла связать весь этот грохот с физическими разрушениями, но все вокруг выглядело вроде как всегда. Я шла и радовалась, что бомбежки наконец кончились. Я слушала родителей, изо всех сил пыталась представить себе перемены, о которых они говорили, и не могла, потому что не видела на улицах ничего необычного.

Затишье продлилось всего несколько дней, потому что потом немцы с русскими решили поделить Польшу. В результате, естественно, возникла такая же нервозность и неразбериха, как во время бомбежек. Гитлер должен был оккупировать Западную Польшу, а Сталин – Восточную, в которую входил и Львов. Всюду люди судачили о том, где будет лучше, на немецкой или советской стороне. Одни говорили, что лучше будет под немцами, потому что это культурный, образованный и благородный народ. Но немцы славились и своей жестокостью. Если говорить о моем отце, то он немцев боялся. Люди уже узнали, что Гитлер делает с евреями, из уст тысяч бежавших в Восточную Польшу евреев. Они не могли жить под немцами. Конечно, им не очень-то хотелось жить и при советской власти, но они были вынуждены идти на этот риск. В город хлынули потоки беженцев из западных городов типа Кракова или Лодзи, и еврейское население Львова очень быстро перевалило за 200 000.

Конечно, как мы выясним уже в самом скором времени, русские тоже были не подарок. Коммунистические идеалы прекрасны в теории, но на практике они насаждались с такой же жестокостью и строгостью. Нет, они не строили концлагерей, предназначенных для массового уничтожения евреев, но ссылали людей в Сибирь, и очень многие там тоже умирали. Иудеи, христиане… это для них не имело значения. Если у тебя были деньги, если у тебя было свое дело, если тебе не надо было ходить на работу, ты не мог принести русским пользы. А раз так, тебя надо было отправить куда подальше. Так уж у русских все было устроено. Они реквизировали материальные ценности, выселяли из домов, лишали людей элементарных свобод. Куда ни кинь – всюду клин, говорили люди, но у большинства львовских евреев все же было стойкое ощущение, что присутствие русских спасало нас от куда более страшной участи.

Мой папа относился к сложившейся ситуации с юмором, потому что они с мамой считали, что так всегда легче проходить через любые испытания. Он называл русских «незваными гостями». «Эти освободители, – писал он, – освободили нас от всего, что у нас было».

* * *

Первое замеченное мною изменение при русских: из дома исчезли няня и горничная. В коммунистической России все были равны. Мы теперь принадлежали к рабочему классу и должны были одинаково страдать, нищенствовать и голодать. Какая уж тут прислуга! Поначалу я поняла все это так, что няне и горничной просто перестало нравиться работать у нас или они на что-то обиделись. Так или иначе, это означало, что маме пришлось сидеть дома со мной и Павлом. Вообще-то мне эти перемены пришлись очень по душе. Мне нравилось, что мама перестала уходить из дома. Я садилась за стол в кухне, а она рассказывала мне сказки. Она выдумывала их на ходу и уже на следующий день напрочь забывала, о чем рассказывала вчера. Я говорила ей:

– Мама, а что было дальше с волком? А что потом случилось с маленькой девочкой?

Я хотела, чтобы она закончила историю, но она уже забывала, с чего начала…

Еще одна большая перемена: в сентябре, сразу после окончания бомбардировок, еще в период становления советской власти во Львове, я пошла в школу. Школа находилась в двух-трех кварталах, и в первый день я шла туда с огромной неохотой и расплакалась, но мама убедила меня остаться… Я до сих пор помню наш класс, место, где я вешала свое пальто, игрушки, которые показывал нам воспитатель, лица других детей. Следующий день дался мне гораздо легче. У нас с родителями выработалась привычная схема. Мама приводила меня в школу, а днем меня забирал отец. Но в один день отец не смог прийти за мной – вместо него меня встретила мама. Папа в тот день вернулся домой вечером. Когда он вошел в дверь, я увидела на его лице слезы.

– Всё! – сказал он, положив на стол ключ от магазина. – У нас больше ничего нет, кроме этого ключа.

Его чувство юмора словно куда-то испарилось. Я смотрела ему в лицо, но не видела на нем ни тени улыбки. Отец знал, что когда-нибудь этот день настанет, но… оказался к этому не готов. На одном уровне сознания он понимал неизбежность этих событий, но на другом – не мог поверить, что они все-таки произошли. Я сидела и слушала его рассказ. В магазин пришли несколько русских чиновников и приказали передать магазин в их руки. Отец уже видел, как других коммерсантов отправляли в Сибирь за преступную принадлежность к буржуазному классу, и если б был способен в тот момент здраво мыслить, то понял бы, как ему повезло, что его просто отпустили…

За несколько дней до этого русские отобрали бизнес у моих дедушки и бабушки. В их магазине работало около 15 человек, и больше всего дедушку, и бабушку, и отца огорчила реакция этих работников на происходящее. Она показала, как быстро русские умеют переубеждать, как быстро советская пропаганда не только меняет образ жизни людей, но и меняет взаимоотношения. По стечению обстоятельств отец был в магазине, когда русские потребовали передать его под их контроль, и с изумлением наблюдал, как работники моментально перешли на сторону новых хозяев. С этими людьми всегда хорошо обращались, им щедро платили. Всех их не раз приглашали на праздничные обеды в дом бабушки и дедушки. Они были практически членами нашей семьи. И тем не менее эти люди, казалось, искренне радовались реквизиции. Придя в магазин, русские инспекторы приказали всем поднять руки, а потом взялись обыскивать работников. Одна из сотрудниц, интеллигентная и образованная женщина, ткнула пальцем в сторону моего отца и спросила:

– А почему вы не обыскали его?

По какой-то причине про папу просто забыли. Отец остолбенел от ужаса, потому что у него с собой был пистолет. Опять же по непонятной причине инспекторы пропустили слова женщины мимо ушей и не стали обыскивать папу. Ему очень повезло, потому что, найдя у него пистолет, они наверняка обвинили бы его в шпионаже и отправили в тюрьму.

Я не знала, что папа носит с собой оружие, но он сказал, что начал делать это, чтобы иметь возможность защищаться от украинцев. Украинцы издавна ненавидели евреев. Русские ненавидели всех, кто был просто богаче или относился к высшим классам. Что было хуже, неизвестно, хотя хватило бы и чего-нибудь одного.

У моих родителей в магазине было всего несколько сотрудников, и никто из них в отличие от работников бабушки и дедушки не опустился до предательства. Почти все они остались работать в магазине после его перехода в госсобственность, но папе пришлось искать другую работу, потому что в коммунистической России не было места тунеядцам и нахлебникам, живущим за счет других. Он устроился в пекарню, находившуюся на первом этаже нашего дома, и это очень помогло нам, когда русские начали нормировать распределение продуктов. В городе появились длинные очереди за хлебом, но, благодаря «служебному положению» отца, нам стоять в этих очередях было не нужно. Иногда мы меняли лишнюю буханку хлеба на другие продукты. Нередко отцу удавалось утащить с работы немного хлеба для друзей или родственников. Однажды в пекарню пришла дополнительная партия сахара, яиц и прочих продуктов, и папа спрятал неучтенные излишки в квартире нашего консьержа Галевского, Данусиного отца. В результате у нас появился запас, который можно было продать или обменять. В пекарне отцу платили около 400 рублей, прожить на которые было невозможно, и поэтому ему пришлось найти вторую работу. Там он получал еще 300 рублей в месяц. В результате у нас впритык хватало на жизнь, да только отца мы дома почти не видели. Он работал по 14 часов в день.

За считаные недели русские полностью реорганизовали жизнь Восточной Польши. Во Львове они национализировали все частные предприятия. Оборотистая советская бюрократическая машина всего за несколько недель смогла превратить капиталистическую Польшу в коммунистическую Россию. Просто какая-то черная магия! Все контролировали энкавэдэшники, которых люди в Польше панически боялись. Русские тоже жили в постоянном страхе. Агенты НКВД знали о нас практически все, следили, куда и когда мы ходим, решали, кого оставить в городе, а кого выслать. Сегодня коммерсанты еще работали в своих магазинах и конторах, а завтра уже оказывались на улице, а то и в тюрьме. Все должны были работать, потому что иначе грозила высылка в Сибирь. Людям приходилось выстаивать очереди к русским чиновникам, а потом выяснять у них, на какую работу они годятся. Отец все время боялся, что нашу неработающую маму отправят в ссылку. Да, она не могла работать, потому что сидела с двумя маленькими детьми, но русские не всегда дружили с логикой.

Но меня, совсем малютки, все эти неприятности не касались. Более того, меня не волновали и перемены вокруг. Большинство этих перемен я вообще не замечала. Конечно, мне не нравилось царившее в семье напряжение, ощущение неустроенности, горестное выражение, все чаще мелькавшее на лице матери, но настоящее значение для меня имел только тот факт, что теперь мама почти все время дома, рядом. А еще компанию мне составляли и мой воображаемый дружок Мелек, маленький брат и Пушок.

Время от времени папа забирал меня из школы, и мы вместе шли домой. Однажды я предложила ему пойти домой другой дорогой.

– Так будет короче, – сказала я ему.

Папа улыбнулся. Ему понравилось, что я сама додумалась, как сократить путь. Он сказал, что в этом главная проблема жизни под русскими. Все делают только так, как им было сказано. Никто не думает своей головой. Никто не ищет лучшего пути.

В свободное от школы время я почти все время проводила с мамой и братом. Мама водила нас гулять в местечко Wysoki Zamek. Высокий замок. Весь город с этих холмов был виден как на ладони. На эти прогулки с нами часто ходила моя тетя со своими детьми. Мы играли, смеялись, взбирались на холмы, носились по тропинкам, и, смотря на нас, детей, наверно, было невозможно представить, что мы живем в городе, где царит смятение…

Именно во время советской оккупации мама впервые сводила меня в кино. Первым фильмом в моей жизни была «Белоснежка и семь гномов». Недалеко от нас находился кинотеатр, и мама решила устроить небольшой праздник себе и мне. Я и сейчас помню, как, задрав голову, с изумлением смотрела на экран, всем существом впитывая яркие краски и веселые песенки. Такого способа рассказывать сказки я еще не знала. До сих пор я и не слышала о такой штуке, как кинематограф, но теперь сидела в зале и, уставившись на экран, даже не вспомнила об ощущениях нервозности и неуверенности, пронизывавших всю нашу жизнь. Для меня, ничего еще не понимавшего ребенка, это были мгновения высшего счастья.

Иногда мы с мамой носили отцу на работу обед. Дома мы его почти не видели, потому что ему приходилось работать на двух (а иногда и на трех) работах. Днем и вечером он работал в расположенном на другом конце города спортклубе. Папа всегда активно занимался спортом (он хорошо играл в волейбол и в футбол) и как-то умудрился получить место в этом клубе. Русские придавали особое значение физкультуре и спорту, и его пост в клубе считался должностью весьма важной. Клуб размещался в огромном здании со спортзалом и бассейном. С другой стороны, вполне может быть, что он казался мне тогда огромным, потому что это я была маленькой. По-моему, поплавать в бассейне я смогла всего раз. Брат был еще совсем маленьким, и организовать мой поход в клуб было сложно. Обычно мы забегали к отцу совсем ненадолго, он съедал обед, мы собирали грязные тарелки и сразу отправлялись домой.

Наверно, впервые я почувствовала советскую оккупацию в тот момент, когда нас «уплотнили». Владельца нашего дома уже выслали из города, но нам разрешили жить в нашей огромной квартире. Несколько недель в нашей жизни почти ничего не менялось, если не считать того, что денег у нас стало гораздо меньше, а работы у отца – гораздо больше. Но потом русские объявили, что нормироваться будет распределение не только продуктов питания, но и жилплощади. На каждого человека был установлен лимит, составляющий 7 кв. м, т. е. нашей семье из четырех человек полагалось всего 28 кв. м жилья. Эти ограничения были установлены законом, а значит, теперь мы могли занимать только одну или две комнаты нашей квартиры. Чтобы не дожидаться, пока русские подселят к нам бог знает кого, папа обратился к еврейской общине и предложил поселиться в нашей квартире самым нуждающимся в крыше над головой. Конечно, эти люди все равно будут нам незнакомы, рассудил он, но, по крайней мере, у нас будет возможность выбирать. Вскоре к нам въехали отец с двумя сыновьями, бежавшие во Львов из Кракова, и семейная пара Боднеров. Привыкать к новым условиям жизни было трудно. Кухня у нас была общая, но питались все семьи по отдельности. Время от времени мы садились с пани Боднер за кухонный стол и пили чай с печеньем, иногда она приглядывала за нами с братом, когда мама отправлялась в гости к сестре. Вообще-то пани Боднерова предпочитала оставаться у себя в комнате, но когда ее звали, она приходила и сидела со мной и Павлом.

Я часто просыпалась посреди ночи. Я звала маму, и она, присев рядом со мной, шептала:

– Тише, тише, тише. Шшшш, шшшш, шшшш.

Она повторяла это снова и снова. Звук ее голоса, ласковые руки и ритмичный шепот успокаивали меня, и я опять погружалась в сон. Однажды ночью я проснулась и позвала маму, но вместо нее подошла пани Боднер. Я была в полусне и не поняла этого. Она взяла меня на руки и начала шептать:

– Тише, тише, тише. Шшшш, шшшш, шшшш.

Снова, снова и снова. Мама рассказала ей, как меня успокоить, но я вдруг поняла, что это не мамин голос, проснулась и зарыдала. В тот же момент я испугалась, что за плач меня могут наказать, но потом решила, что если начнет плакать и братишка, то о моем проступке все просто забудут. Я подбежала к колыбели Павла и стала рыдать прямо над ней – все громче и громче. В конце концов заплакал и малыш!.. Несчастная, растерянная женщина не знала, что делать.

Да, наша теперешняя жизнь сильно отличалась от прежней – до прихода русских, – но для меня эта разница была не столь уж значительной. В детстве легко привыкаешь к чему угодно, и я быстро привыкла к этим новым людям. В какой-то момент мне стало казаться, что они жили с нами всегда. Я привыкла к тому, что теперь приходилось питаться совсем другой едой, что у нас все время не хватало денег, что мы перестали ездить на дачу. Я привыкла даже к новому языку и научилась немного говорить по-русски. Да, мы лишились магазина. Да, у нас в квартире живут чужие люди. Да, за каждым нашим движением следил НКВД. Да, мои родители все время боялись. И все же мой мир, мир девочки 4–5 лет, изменился очень мало. Я перестала быть принцессой, но у меня по-прежнему было все, что я только могла пожелать. Конечно, теперь у меня было не так много чудесных вещей и игрушек, но их все равно было больше чем достаточно. Жадничать было нельзя, ведь в коммунистической России все нужно было делить поровну. У меня была мама, с которой мы теперь почти не расставались. У меня был папа, на лице которого появлялась гордая улыбка даже от такой мелочи, как придуманный мною короткий путь до дома. Конечно, он был очень занят и постоянно переходил с работы на работу (некоторое время он работал даже фельдшером!), но всегда находил для меня хоть капельку времени. У меня был братишка. У меня был щенок, канарейки и кузины. У меня были подружки. Одним словом, я жила полной жизнью.

Но и такой жизни скоро пришел конец… На этот раз изменения были такими, что не заметить их не мог даже ребенок.

* * *

В июне 1941 года, спустя почти два года после того как немцы остановили свое наступление прямо на окраине Львова, в небе снова загудели «мессеры». Мои родители, судя по всему, догадывались, что это рано или поздно произойдет, но на моей памяти они ни о чем подобном не говорили. И снова разрывы бомб, и снова мы прячемся в подвале у бабушки с дедушкой. И снова я помогаю катить коляску Павла с нашими пожитками. На этот раз мы ждали самого худшего, и 29 июня 1941 года, когда в город вошли подразделения вермахта, паника охватила весь город. Пакт о ненападении был нарушен. Русские ушли. Евреи боялись выходить из своих домов. А на улицах плясали ликующие украинцы. Дело в том, что немцы пообещали украинцам «Свободную Украину», и те встречали своих избавителей цветами. Немцы в касках и черных кожаных плащах парадным строем ехали на мотоциклах по улицам, а украинки выбегали на мостовую и, лавируя между мотоциклами, обнимали и целовали солдат. Мы наблюдали за всем этим с балкона. Отец был мрачнее тучи.

– Нам конец, – повторил он.

Отец не позволял нам выходить из квартиры, а сам выбирался на улицу только за продуктами или когда нужно было идти на работу. Город оказался во власти украинцев. Немцы еще не успели обосноваться в городе, а украинцы уже взялись за самую грязную работу. За это погромное лето во Львове от рук украинцев погибли больше 6000 евреев. Наряду с заранее спланированными нападениями по всему городу происходили и мелкие инциденты. Тысячи отдельных эпизодов жестокости сливались в вакханалию насилия и издевательств. Украинские юнцы избивали евреев-мужчин палками, с мясом выдирали у них бороды, преследовали их до дома, грабили квартиры, прежде чем передать хозяев в руки немцев. Они терроризировали еврейских женщин, потому что знали, что немцы закроют глаза на эти преступные выходки, а то и поддержат их.

В июле 1941 года, отчасти в отместку за убийство бывшего украинского лидера Симона Петлюры, украинцы уничтожили больше 5000 евреев. Позднее, на уроках истории, мне расскажут о Петлюре. Это был знаменитый социалист, возглавлявший Украину во время Гражданской войны в России. Во время его правления в результате погромов погибли почти 100 000 украинских евреев. Говорят, он лично санкционировал эти погромы, считая их способом сплочения украинского народа[1]. Спустя годы на одной из парижских улиц к нему подошел еврей и трижды выстрелил в упор, восклицая с каждым выстрелом:

– Это тебе за погромы. Это тебе за убийства. Это тебе за кровь невинных жертв.

Мой отец всегда верил, что погромы 1941 года были своеобразным отложенным откликом на этот акт возмездия, попыткой свести счеты.

Украинцы собрали всех видных представителей львовского еврейства (представителей буржуазии и интеллигенции, лидеров еврейских общин) и передали их немцам. Они работали по заранее составленным спискам, вычеркивая из них имена захваченных евреев. Я наблюдала за событиями из своего окна и, даже будучи совсем маленькой, осознавала ужас происходящего. Мне, конечно, запрещали на это смотреть, но я не могла удержаться. Я видела, как украинцы помогают немцам вытаскивать евреев из домов на улицы, где потом их либо расстреливали на месте, либо грузили на машины и везли в Пяски – песчаные карьеры к северо-западу от города. В тот момент лагеря на Яновском тракте[2] еще не существовало, но признанных нетрудоспособными евреев уже начали массово отправлять в концлагерь в Белжеце[3].

Прошло несколько недель, и немцы полностью реорганизовали жизнь города. Всем евреям было предписано, выходя на улицу, надевать на рукав белую повязку со звездой Давида. С 6 вечера до 6 утра был введен комендантский час. Евреи могли покупать продукты и предметы первой необходимости только в специальных магазинах, только с 2 до 4 часов дня и только по ценам, которые устанавливали назначенные немцами украинские управляющие.

Мне не довелось своими глазами увидеть, как менялась жизнь города в первые дни немецкой оккупации, потому что я в это время не выходила из дома. Мы с мамой и братом сидели в квартире на улице Коперника, и я знаю только то, что наблюдала из наших больших окон. Как-то вечером немцы пришли обыскивать наше здание. Сначала они постучали в дверь пожилого врача, чья огромная квартира из десяти комнат занимала в нашем доме целый этаж, и вывели его на улицу. Затем они поднялись этажом выше и выбили дверь в квартире наших соседей. Их тоже забрали. Нас в тот вечер не тронули, потому что наш этаж был разделен на две квартиры, а они обыскали только одну, думая, что здесь планировка совпадает с планировкой нижнего этажа.

Это было, как говаривал потом папа, пожалуй, первым чудом из длинной череды маленьких чудес, хранивших жизнь нашей семьи.

Немцы приходили обыскивать наш дом довольно часто, и консьерж Галевский каждый раз под разными предлогами задерживал их внизу, чтобы дать моему отцу время уйти из квартиры через черный ход. Хороший это был человек, Данусин папа. Он много раз спасал нас. Гестаповцы и эсэсовцы приходили инспектировать здание и спрашивали:

– Живут ли в доме евреи?

А Галевский в ответ отрицательно качал головой – nein! Потом он начинал заговаривать немцам зубы, зная, что мой папа видел из окна, как они подъезжали к дому. Галевский развлекал их беседами и тянул время, чтобы дать ему возможность спрятаться или уйти.

Рядом с нашим домом находилось другое красивое здание, в котором немцы устроили что-то вроде штаба, и поэтому на нашей улице регулярно появлялись всякие высшие чины оккупационной администрации. Многие из них в конечном итоге набредали на нашу квартиру и по очереди забирали себе все что понравится из наших картин, мебели и столового серебра. По всему городу немцы действовали еще наглее: забрав приглянувшиеся вещи, потом они просто сжигали ограбленные дома… У нас все было по-другому, потому что прямо против нашего дома стоял старый дворец, в котором поселился генерал люфтваффе. Некоторые из находившихся у него в подчинении офицеров подумывали поселиться в нашем доме, так что сжигать его у них резона не было.

Один за другим приходили к нам домой немецкие офицеры и уходили с нашими чудесными вещами. У родителей, наверно, разрывалось сердце, когда они наблюдали, как у них отнимают все нажитое, но в то же время они радовались, что вместе с вещами на улицу не выводят нас самих. Вскоре мы лишились всей мебели, включая пианино. Это был чудесный инструмент «August Foerster», один из лучших в мире. Мама любила играть для нас, и играла прекрасно, но с начала немецкой оккупации пианино не издало ни звука… Пианино забрал себе немецкий офицер по фамилии Вепке – временный губернатор Львова. Единственным утешением для нас было то, что Вепке, судя по всему, осознавал, какой великолепный инструмент ему достается, да еще и умел мастерски на нем играть. Это, конечно, было весьма поэтическое отношение к творящейся несправедливости: заставлять себя думать, что с инструментом будут хорошо обращаться и он принесет кому-то радость.

Я четко помню, как мы с братом сидим на полу в квартире, где уже почти не осталось мебели, а стены усеяны светлыми квадратиками от висевших там недавно картин. В какое-нибудь другое время в каком-нибудь другом месте нас можно было бы принять за детей, чьи родители собрались переезжать и уже упаковали все свои вещи. Я смотрю и слушаю. Педали пианино отражаются в начищенных до блеска сапогах офицера. Смотря, как он играет, слушая творимую им музыку, невозможно было и представить себе, что этот человек способен на жестокость. Какая же красота рождалась под его пальцами! Какое великолепие! Кончив играть, он поднялся на ноги и похвалил отца за выбор инструмента. Потом он приказал доставить пианино ему на квартиру в доме напротив. Перед отправкой папа тщательно закутал инструмент в одеяла. Расставание с пианино доставляло ему огромную боль. Но еще больнее ему было представлять, что его могут повредить при транспортировке. В тщетной надежде в один прекрасный день, может быть, после войны, получить его обратно, он поставил на него штампик – ИГНАЦИЙ ХИГЕР. Папа всегда планировал все далеко вперед и думал о том, что будет после войны. Он никогда не терял надежды на лучшее и поэтому на все наши вещи ставил это клеймо.

Пианино еще не успели забрать, как к нам нагрянул еще один офицер, и оно ему тоже приглянулось. Мой отец вскочил на ноги и с не очень-то уместной гордостью заявил:

– Прошу прощения, господин офицер, но пианино уже принадлежит офицеру Вепке.

По тону его голоса я поняла, как ему приятно, что наш великолепный инструмент привлекает столько внимания.

Услышав его слова, офицер очень рассердился, вероятно, потому что Вепке был старше чином и первый нашел пианино. Позднее папа признал, что сделал большую глупость, с таким удовольствием заявив о том, что инструмент уже достался другому, потому что этот второй офицер вполне мог застрелить его на месте. Он уже не раз слышал о таких скоропалительных расправах и пожалел о сказанном сразу же, как слова слетели с его губ. К счастью (и это было еще одно маленькое чудо!), офицер не стал вымещать свое разочарование на моем отце и удовлетворился чем-то еще.

На следующий день, когда инструмент доставили Вепке, он прислал к нам своего подчиненного с адресованным папе пакетом. В нем было наше одеяло, бутылка вина и записка с благодарностью за пианино. Я была еще совсем ребенком, мне было всего 6, но и меня поразила эта абсурдная смесь гуманизма и бесчеловечности. Нас всех очень удивило это проявление вежливости. Уже после войны отец написал, насколько странно было встречать среди этих зверей приличных людей. Разум отказывался понимать, как эти люди, обладающие высочайшей культурой, могли творить такие ужасы…

Теперь, когда наше пианино оказалось в руках высокого чина, нас на несколько недель оставили в покое. Родители воспользовались затишьем, чтобы раздать остатки вещей знакомым полякам. Столовое серебро, ювелирные украшения, предметы мебели… словом, все, что еще не забрали немцы, родители отдали неевреям в надежде когда-нибудь вернуть. Немного помогало и чувство, что все эти вещи хотя бы будут приносить удовольствие людям, которых мы выбрали сами. Все это время я очень печалилась, наблюдая, как немцы уносят мои игрушки. Мне хотелось плакать, но к тому моменту я уже поняла, что этого делать нельзя. Я не спорила и не возражала. Кукольный домик мы отдали Данусе. Я очень радовалась, когда видела, как она с ним играет. Дануся была буквально влюблена в мой домик, и я понимала, что мы не сможем взять его с собой, когда придет время съезжать с квартиры. Куда и когда, было еще непонятно, но в том, что жить на прежнем месте нам осталось недолго, сомневаться не приходилось.

Однажды, когда папа отправился за продуктами, посмотреть, что у нас еще осталось, зашла очередная группа немцев. Мой отец любил фотографировать. У него был очень хороший фотоаппарат, немецкая «Лейка». Камеру еще никто не забрал, папа спрятал ее среди книг в книжном шкафу. Один из офицеров нашел ее и отложил для себя. Потом он стал рассматривать оставшиеся на полках библиотеки книги. Мама заметила, что с особым вниманием он рассматривает альбом художественной фотографии. Офицер повернулся к маме и спросил, может ли он этот альбом забрать. Ему задавать такие вопросы было совершенно необязательно, но он все-таки спросил.

– Нет, – ответила моя мама, – книга принадлежит не мне, а моему мужу. Я должна спросить у него.

Офицер ответил ей бесовской улыбкой.

– Я могу взять книгу и без его позволения, – весело сказал он.

Потом немного помолчал, улыбнулся еще шире и добавил:

– Но я все-таки подожду вашего решения.

Когда отец вернулся, мама рассказала ему о случившемся. Он на нее ужасно разозлился и сказал, что она не соображает, что делает.

– Он попросил, – сказал он о немецком офицере, – ты отдала, что он попросил.

С точки зрения отца, это было уравнение с одним-единственным решением, и ему очень не понравилось, что мама поставила под угрозу жизнь нашей семьи.

Офицер вернулся на следующий день. Он был по-прежнему весел и улыбчив.

– Итак, – сказал он маме, – каково же ваше решение?

Мама извинилась и отдала ему книгу.

– Конечно же, она ваша, – сказала она.

Офицер принял дар с нескрываемым удовольствием. Он был очень вежлив и сказал маме, что уже на следующий день люфтваффе планирует реквизировать нашу квартиру. Он не должен был извещать нас об этом, но сделал это просто по доброте.

– Завтра к вам придут и попросят освободить помещение, – сказал он. – Соберите и упакуйте все, что у вас еще осталось.

Собирать нам было уже почти нечего: получился один-единственный чемодан с одеждой да несколько кастрюль и сковородок. Нас обобрали до нитки. У меня не осталось ни кукол, ни других игрушек. С другой стороны, мне кажется, что, если б они и были, мы просто бросили бы их в квартире. Родители не объяснили мне, почему мы собираем вещи и куда собираемся идти.

Перед уходом из дома отец составил перечень всего, что у нас забрали немцы. Он написал, кто из них взял какой предмет, и указал, где на этих вещах он поставил свой штампик. Кроме того, он записал имена наших друзей-поляков, забравших из квартиры остальное. Мы были готовы… Прежде чем покинуть дом, мы постояли в кухне. Чемодан. Коляска с Павлом. Бутылка с молоком, которым он будет ужинать… Я снова катила коляску. Я очень любила это делать, потому что чувствовала себя при этом совсем взрослой. Родители шли в паре шагов за моей спиной. Я оказалась на улице впервые с начала немецкой оккупации, и какая-то часть меня радовалась возможности погулять под солнышком. Но за каждым углом мне мерещилась Баба Яга. Я пыталась представить себе, что снова бегу через огромное подсолнуховое поле, а рядом – мой друг Мелек. Мне было очень страшно, но я изо всех сил старалась не бояться.

В музеях часто встречаются, сделанные в Восточной Европе фотографии евреев, выставленных из домов на улицы со всем их нехитрым скарбом. Точно так же, наверно, выглядели и мы четверо, когда брели по улице Коперника, не зная куда. То есть отец, должно быть, знал куда, но нам ничего не сказал. Пока мы просто шли и шли. И в этот момент Павел заплакал. Мне это совсем не понравилось. Родители нервничали, потому что на улице мы оказались очень уязвимы, и их нервозность моментально передалась мне. Я начала шепотом успокаивать брата. Одновременно с этим я думала еще и о Бабе Яге, и о своем кукольном домике, и о Пушке, которого нам пришлось отдать другим хозяевам. Столько горьких мыслей просто не умещалось в сознании маленькой девочки.

Брат все плакал, а я шептала все громче и злилась все сильнее. Вскоре я впала в такую ярость, что начала кричать на него и изо всех сил трясти коляску. В конце концов я заорала:

– Чтоб ты уже уснул навсегда!

Я пожалела о сказанном, не договорив фразы до конца. Я почувствовала себя чудовищем. Мне было 6, братику – 2, и я прекрасно знала, что желать такого своему брату не должна ни одна сестра в мире. Возможно, в обычных обстоятельствах старшие сестры могли говорить такое хоть каждый день, и в этом не было бы ничего страшного, но теперь мы жили отнюдь не в обычных обстоятельствах. Я знала, что сейчас, когда немцы и украинцы забирают с улиц еврейских детей, говорить такого нельзя. Мои слова повисли в ярком солнечном свете, нещадно жаля меня чувством стыда.

К счастью, родители меня не слышали (они отставали на несколько шагов), а я им ничего не сказала. Павел, наверно, услышал меня, потому что тут же прекратил рев. А может, он замолчал, потому что слышал, каким тоном я это говорила. Он не сказал ни слова. Он был совсем маленький, но уже умел говорить законченными предложениями и, думаю, вполне мог как-то ответить. Но он молчал. Внезапно я нагнулась над коляской и стала целовать его. Мои родители смотрели на меня и, наверно, не могли понять, что на меня такое нашло, но я ничего им не сказала. Уже тогда у меня была своя внутренняя жизнь, свои мысли, мечты, надежды и страхи, которыми я не делилась ни с кем.

Глава 2

Девочка в зеленом свитере

Мой отец не знал, в каких ужасных условиях нам придется жить на Замарстыновской, 34, пока мы туда не пришли. Он договорился насчет этой комнаты в юденрате, еврейском совете, выполнявшем функции своеобразной организации помощи еврейскому сообществу. Юденраты работали по всей Польше. Это были организации, созданные евреями и работавшие для евреев. С одной стороны, они играли важную роль центров связи, а с другой – служили своеобразным мостом между немцами и населением гетто. Немцы поддерживали юденраты, потому что они позволяли им общаться с евреями, а также управлять ими. Мой отец всегда отмечал парадоксальность ситуации, в которой организация, созданная для помощи угнетенному и преследуемому народу, использовалась, чтобы народ, которому она должна была служить, было легче угнетать и преследовать. Юденраты были рукой, протянутой утопающему, но в любой момент способной толкнуть его обратно в воду.

Тем не менее в некоторых вопросах, например, в поиске жилья или в розысках родственников или знакомых, юденраты помогали очень сильно. Моему отцу дали адрес дома на Замарстыновской улице и имя – Багров. И все. Не знаю, довелось ли нам встретиться с этим Багровым, но мы должны были попытаться найти его, а он – сказать нам, куда двигаться дальше. Мы шли довольно долго, с полчаса. Я была рада наконец оказаться в этот солнечный день на улице, потому что мне очень не хватало свежего воздуха. Тем не менее я хотела знать, куда мы все-таки идем, потому что так долго шагать со всеми пожитками было очень сложно.

В центре города Замарстыновскую улицу пересекал мост. Через несколько недель этот мост станет границей «Еврейского лагеря», известного под немецким названием Juden Lager или Ju-Lag, городского гетто, где будут жить еще не расстрелянные и не отправленные в лагеря евреи. Этот район и сам станет больше похож на концлагерь. Дом номер 34 по Замарстыновской находился на ближней стороне от моста, т. е. за пределами района, который вскоре превратится в гетто. Я смотрела на продолжающуюся за мостом улицу и гадала, какие ужасы ждут нас там. Неужели там может быть еще хуже, чем сейчас? Ведь и на этой стороне от моста нам было очень худо. Даже я, ребенок, уже понимала, что такое страх и опасность.

Наш путь на Замарстыновскую, 34, был еще одним чудом из длинного списка маленьких чудес, потому что поиск жилья в тот момент казался задачей невыполнимой. Дворец или хижина… тогда это не имело никакого значения. Все отчаянно искали себе жилье, и то, что нам удалось найти себе крышу, можно считать настоящим везением. Моего дедушку выбрали одним из представителей юденрата, он был знаком с кем-то из жителей этого дома и помог отцу договориться о комнате. Мы не знали, чего ждать, а на месте увидели ужасную полутемную комнату, под завязку забитую выселенными из своих домов еврейскими семьями. Там был один санузел человек на 20. Все мы были беженцами, выброшенными на улицу из своих домов, лишенными возможности жить по-человечески.

Нас поселили в одну комнату с еще тремя или четырьмя другими семьями. Сейчас, спустя много лет, я понимаю, что совершенно ничего об этих наших соседях не помню. Возможно, у них тоже были дети, но я не помню, чтобы с кем-то там играла. Я играла только с братом Павлом. Мы с ним придумывали игры, в которые можно было играть мысленно. Я рассказывала ему всякие истории. И мы без конца разговаривали, разговаривали, разговаривали. Иногда в наших беседах участвовал и Мелек. Я уже втянула Павла в свой воображаемый мир, познакомила со своим другом, и теперь мы вместе жили в этом скрытом от окружающих мирке.

Как я уже говорила, никаких игрушек у меня не осталось – только надетая на меня одежда (в частности, драгоценный, связанный для меня бабушкой зеленый свитер), и одна смена белья, лежавшая в нашем единственном чемодане. Делать нам было совершенно нечего – только сидеть и ждать отца. Каждый день ему приходилось искать работу или добывать продукты. Каждый день мы просто сидели и ждали его. Покидая квартиру, он вел себя предельно осторожно. Улицы находились под контролем украинцев, и ему приходилось добираться до точки назначения переулками и задними дворами. Время от времени юденрат организовывал для евреев пункты раздачи продуктов и предметов первой необходимости. Информацию об этом распространяли по общине, и мужчины, отправляясь туда, петляли по самым глухим переулкам, чтобы избежать ареста. Некоторые обратно не возвращались.

Наша жизнь отличалась от прежней, как небо от земли. На Замарстыновской было грязно, стояла жуткая вонь, не хватало воздуха. Никакой мебели – если не считать нескольких матрасов и пары стульев. Папа работал плотником и сколотил обеденный стол, которым пользовались все жившие в комнате семьи. К единственному окну подходить не позволялось. Не разрешали мне и выходить на улицу. Для меня в этом, конечно, ничего нового не было, потому что с начала оккупации я ни разу не выходила гулять, если не считать прогулкой путь на Замарстыновскую, но дома мне хоть можно было смотреть в окно. Без окна я не могла узнать, что творится снаружи, если, конечно, каких-нибудь новостей не приносил папа. Но он, как правило, старался ничего не рассказывать. Они с мамой хотели оградить нас от мыслей о нашей общей беде, но я научилась подслушивать их секретные беседы. Иногда, если им не хотелось, чтобы я понимала, о чем они говорят, родители переходили на идиш, но со временем я научилась говорить и на идише. Со временем я начала все слышать и все понимать.

Мне было очень плохо. Мы прожили в этой комнате около недели, но для 6-летнего ребенка это целая вечность. Маме приходилось несладко. Она привыкла жить в окружении собственных вещей, хозяйничать на своей кухне, устанавливать распорядок дня, но здесь приходилось жить в том же режиме, что и наши соседи. Есть мы могли, только когда отец приносил домой еду, мыться – только холодной водой и только в свою очередь. И здесь мама снова устроилась на работу. Для нас с братом это было, пожалуй, главной переменой в жизни. Мы уже привыкли, что мама все время рядом, но теперь ей, как и отцу, приходилось каждодневно уходить на работу, а нам – волноваться, ожидая ее возвращения.

Долго оставаться на Замарстыновской, 34, мы не смогли. Вскоре отец отвел нас на новую квартиру, тоже на Замарстыновской, только в доме номер 120, и условия там были немного получше. Но на этот раз мы оказались за мостом, т. е. в гетто. Чтобы попасть туда, нам пришлось пройти через охраняемые ворота. На блокпосту у нас потребовали документы и сказать, куда мы направляемся. Кого-то немцы арестовывали целыми семьями, если не было надлежащих документов или люди просто казались подозрительными, но нам повезло. Один из солдат, правда, ударил отца кожаной плетью, но он потом сказал, что это не самое страшное – многим сейчас еще хуже…

Когда мы вошли в гетто, я не заметила особенных отличий от того, что было с той стороны ворот. Оказалось даже, что в новой квартире немного просторнее, да и живет в ней меньше народу. Человек, который сдал нам комнату, был тоже плотником. Наверно, он был знакомым отца. В подвале у него была мастерская, запах древесной стружки – запах свежести и чистоты – распространялся по всему дому, и мне казалось, что у нас начинается какая-то новая жизнь. Даже сегодня, чувствуя запах стружки, я мысленно переношусь в ту мастерскую… Этот запах до сих пор ассоциируется у меня с ощущением счастья, хотя счастливыми те времена назвать невозможно.

Мы прожили на Замарстыновской, 120, с февраля по август 1942 года. Поначалу в одной комнате с нами жила моя тетя с двумя своими детьми, но потом приехал дядя и забрал их в Варшаву. За домом был небольшой дворик, и мама иногда выпускала меня туда погулять. Теперь для меня такие прогулки были роскошью. Прямо за этим двориком начиналось небольшое поле, на котором росли грибы. До этого я никогда еще не видела, как растут грибы, и сначала принимала их за белые камни. Когда к нам в гости зашла бабушка, я спросила у нее про эти камни, и она объяснила мне, что это грибы и что их можно есть. Это меня удивило. Мы с ней набрали немного грибов и принесли домой. Я просто поверить не могла, что сижу и ем эти большие белые камушки. Грибы были совершенно пресные, но я убедила себя, что у них божественный вкус.

В какой-то момент я начала с большим вниманием относиться к еде. До 1939 года, т. е. до советской оккупации, мне на еду было наплевать – я даже отказывалась есть, чтобы насолить своей бедной няне. Но теперь, когда продукты стали почти драгоценностью, а возможность сытно поесть выпадала так редко, я съедала все, что давали. Я не любила ходить голодной, так что знакомство с грибами стало для меня особенным событием, именно поэтому я помню его до сих пор. А еще я помню, как помогала маме чистить картошку. Картофелечистки у нас не было, я работала обычным ножом, а папа учил меня срезать кожицу тоненько-тоненько, чтобы не переводить впустую ни грамма картофеля. Папа внимательно следил, пока не убедился, что я овладела мастерством чистки картошки и мне можно доверить это дело. Я чистила картофелины с почти ювелирной точностью. Я не тратила впустую ни кусочка. Это вошло у меня в привычку, от которой я не избавлюсь уже никогда..

Теперь, выходя из дому поиграть, я своими глазами увидела, в какую беду мы попали. Как-то днем, гуляя на заднем дворе, я через щелочку в заборе увидела, как группа украинских подростков избивает пожилого еврея палками. Он кричал от боли, звал на помощь, умолял юнцов прекратить, но не сопротивлялся! Потом эта забава подонкам наскучила, и они ушли, бросив стонущего мужчину на земле. Я помчалась наверх рассказать матери об увиденном. Я думала, что она поможет несчастному. Но что могла сделать мама? Конечно, ее расстроил мой рассказ, но в то же время она наказала мне ни в коем случае не ввязываться, потому что любое вмешательство в подобных ситуациях может грозить мне большой бедой. Мама была совсем другим человеком, да и меня она хотела воспитать совсем другой, но так уж нас изменила война, так нас изменили фашисты. Не только немцы, но и украинцы тоже. Если бы мы попытались оказать помощь этому человеку, они, скорее всего, набросились бы с дубинками и на нас.

В доме 120 по Замарстыновской не было воды. То есть в водопроводной воде можно было мыться, но пить ее было нельзя. За питьевой водой мы с бабушкой ходили к колонке. Туда пустое ведро несла бабушка, а я тащила домой полное. Мне нравилось чувствовать себя взрослой и способной помогать в таком серьезном деле. Но вот как-то днем, возвращаясь домой с ведром воды, я заметила, что ко мне приближаются две молодые украинки – вроде вполне безобидные, но они были украинками. У меня возникла мысль наказать их за избиение того старика-еврея. Только что прошел дождь, и на улицах было много луж. Я остановилась у самой большой и стала дожидаться, пока эти украинки не подойдут поближе. Потом, когда они оказались прямо рядом со мной, я прыгнула в лужу и обдала их брызгами дождевой воды.

Это взбесило бабушку. А украинки, размахивая кулаками, бросились за мной, крича:

– Жидовская сволочь!

Они меня, конечно, не поймали, потому что бегала я быстро. Они не обратили внимания на бабушку. Наверно, они просто не поняли, что мы с ней вместе. Обрызгав их, я ощутила в себе такую силу, такое могущество! Совершеннейший пустяк, шалость, но я вдруг почувствовала, что не так беспомощна, как кажется. Конечно, дома я получила на орехи, но меня это не расстроило. Важнее всего для меня в тот момент было понимание, что мы в силах противостоять украинцам, немцам – всему, что нам угрожает.

Умение быстро бегать помогло мне еще не раз, особенно во время немецких «акций», когда они оцепляли целые районы и очищали улицы от евреев. Ходить по городу без документов было всегда небезопасно, но во время «акций» даже самые правильные документы не значили ровным счетом ничего. В «акциях» немцы задействовали все свои силы: солдат, гестаповцев, эсэсовцев. Они вламывались в квартиры, где, по сведениям украинцев, жили евреи, и вытаскивали обитателей на улицы. Иногда они просто забрасывали гранатами здания, где, по их подозрениям, жили евреи. Они выгоняли людей на улицы и везли потом на возвышающийся над городом холм, в Яновский трудовой лагерь, или в лагерь смерти в Бельжеце. Иногда они убивали евреев прямо на улице или расстреливали в Пясках. Немцы целенаправленно старались депортировать или убить как можно больше евреев за максимально короткое время, чтобы держать в постоянном страхе живых. После каждой «акции» выживших евреев загоняли все дальше в глубь гетто. Их словно пропускали через воронку. На них непрестанно давили, загоняя во все более тесное пространство, уничтожая тех, кто туда переставал умещаться.

Я до сих пор помню самую первую немецкую «акцию». А может, это первая «акция», которую я запомнила. Мы жили еще на Замарстыновской, 120, и мама постоянно сидела с нами. Мы услышали за окном шум, потом топот поднимающихся по лестнице немцев. Они колотили в двери квартир. А потом мы услышали крики людей. Мы испуганно прижались к матери…

Но потом она сделала нечто странное: она начала щипать нас за щеки. Она щипала снова и снова. Это было больно, но она не прекращала.

– Тише, тише, тише, – повторяла она, успокаивая нас. – Шшшш, шшшш, шшшш.

И продолжала щипаться. Она торопливо объяснила нам, что хочет, чтобы у нас на лице появился здоровый румянец, чтобы мы казались немцам вполне упитанными, хорошо одетыми и благовоспитанными детьми. Она поставила на столик против входной двери красивую фотографию нас с Павлом. И все это время она щипала, щипала и щипала нас за щеки.

Наконец и в нашу квартиру, выбив дверь, ввалились немцы. Тот, что был у них вроде главным, окинул взглядом квартиру. Он вовсе не был похож на чудовище – совсем еще мальчишка! Он внимательно посмотрел на нас с братом. Он видел, что мы чистенькие и вполне здоровые. Щеки у нас горели огнем от маминого пощипывания! Мы были одеты в красивые, чистые рубашки. У меня поверх рубашки был надет мой любимый зеленый свитер. Мы стояли тихо и абсолютно спокойно, но не потому, что были так хорошо воспитаны, а потому, что просто боялись пошевелиться или произнести хоть слово.

Немец осмотрел нас с ног до головы. Потом он заметил стоящую на столе фотографию и сличил наши лица с теми, что были на портрете, и спросил маму:

– Врач?

Это были солдаты вермахта, не гестаповцы и не эсэсовцы, просто солдаты. Они всегда были немного погуманнее, с ними, как правило, было легче разговаривать. Так всегда говорили мои родители.

Мама отрицательно покачала головой.

– Профессор? – спросил немец.

Она снова покачала головой.

– Nein, – сказала она. – En airbrecht. Нет, простая рабочая.

Солдат еще раз внимательно осмотрел нас с братом.

– Das en dein kinder? Это твои дети?

Мама гордо кивнула.

Он снова уставился на нас и долго разглядывал. В конце концов он сказал:

– Bleiben Sie. Можете остаться.

Вот так, благодаря еще одному маленькому чуду – исщипанными мамой щекам! – мы пережили нашу первую «акцию».

На следующий день пришел еще один немецкий солдат. Мама снова набросилась на наши щеки, и нам опять позволили остаться. Я так и не узнала, откуда она узнала про эту уловку. Но чуть позднее в тот второй день, в дверь вошел украинский солдат и приказал очистить помещение. На этот раз мамин трюк со щеками не сработал. Украинец сказал, что кто-то из соседей донес на нас. Мама пыталась его успокоить, но он и слушать ничего не хотел. Нам повезло: как раз в этот момент домой вернулся отец. Украинец заявил, что отец может остаться дома с нами, а мама пойдет с ним, поскольку у нее нет документов.

– Сколько? – прямо спросил папа.

– 500 злотых (около $100).

Папа с радостью отдал деньги, и мы получили еще один день свободы.

Во время следующей оставшейся у меня в памяти «акции» со мной была моя двоюродная сестра Инка, двумя годами старше меня. В то время мы жили на Замарстыновской, 120, вместе. Мы уже знали, что, выходя поиграть на улицу, нужно вести себя как можно осторожнее. Обычно родители почти не выпускали нас из дома, но задний дворик считался местом вполне безопасным. Тем не менее, гуляя, мы озирались и прислушивались, боясь, что откуда-нибудь появятся немцы или украинцы. Проводились в этот момент в городе «акции» или нет, не имело никакого значения. Они убивали евреев, арестовывали евреев, пытали евреев постоянно, но в те дни, когда это делалось целенаправленно и крупномасштабно, у процесса истребления евреев появлялось специальное название – «акция». Однако и в другие дни ничего не менялось.

Мы следили за всем, что происходит вокруг, словно животные. Заметив любое неожиданное движение, услышав необычный звук, мы немедленно бросались в бегство. Так было и в тот раз. Я услышала немецкую речь и увидела группу солдат. Потом зашумели и затопотали люди, которых выгоняли на улицу. Мы побежали. Я успела нырнуть в переулок и спрятаться, а Инку поймали солдаты и куда-то увели…

Такова уж была жизнь в гетто: только что ты была рядом с кем-то, и все было нормально, а в следующий момент человек исчезал, и все становилось плохо, и где-то под этой печалью скрывалось нечто вроде твердого знания, что что-то такое просто должно было произойти.

Я увидела Инку еще раз, в тот же день, но немного позднее. Я услышала шум на улице и выглянула из окна. В кузове грузовика сидела Инка, а рядом с ней – моя бабушка, папина мама, та самая, что связала мой драгоценный зеленый свитер…

Вдруг бабушка подняла глаза на наше окно. Не знаю, видела она меня в окне или просто догадалась, что я там, но она махнула мне рукой. Это даже был не взмах, а почти незаметный жест, специально для меня, на тот случай, что я ее вижу. Наверно, она думала, что охранники не обратят на это внимания, но один все-таки заметил. Наверно, ему это не понравилось: машет кому-то рукой, с улыбкой… И не боится. И он ее ударил. Ударил бабушку прикладом винтовки… Инка протянула к бабушке руки… Все, больше я их обеих никогда в жизни не видела.

После этого случая я перестала выходить на улицу.

В тот момент я начала понимать, что в нашей жизни нет места слезам. Позднее, когда мы будем прятаться в канализации, прямо под улицами, на которых играли дети, я не буду плакать из опасения выдать нас, но научилась я этому именно тогда, смотря, как бабушку и Инку увозят на верную смерть, я сказала себе, что не буду плакать. Нас всех, конечно, печалили мысли о том, что произойдет с Инкой и бабушкой, мысли о том, что с ними, возможно, уже происходит, но времени на печаль у нас не было, и поэтому мы выбрасывали тяжелые думы из головы. И не потому, что не любили их или не чтили их память. И не от равнодушия или отсутствия уважения. Нет, мы отказывались от скорби и грусти, потому что в нашей теперешней жизни слезам больше не было места. Кроме того, показывать свою грусть теперь было вообще нельзя. Где и когда угодно, но только не в гетто, только не в те времена. Почему? Да потому, что у всех вокруг были свои поводы для горя и печали. Все мы видели, как наших друзей и родных забирали и уводили на бойню. В любое другое время мы были бы сражены горем наповал, но теперь нам оставалось только надеяться, что мы не станем следующими.

Мама плохо справлялась со своими эмоциями. После этих первых «акций», в которых она потеряла свекровь и племянницу, у нее случился нервный срыв. (Позднее мы узнали, что и Инкина мама, моя тетя, тоже погибла во время той же самой «акции».) Вообще мама была сильной женщиной, но такого страшного удара перенести не смогла. Она где-то спряталась и некоторое время даже не ходила на работу. О том, где она прячется, папа не сказал даже нам с братом. Он опасался, что мы случайно выдадим ее, если к нам с обыском нагрянут гестаповцы. А пряталась она внутри дивана. Папа помогал ей забраться в ящик для постельного белья, раскладывал диван и накрывал его одеялом так, чтобы спереди оно свешивалось до самого пола. Я думала, что она по утрам уходит на работу, а она лежала в диване. А я была в полной уверенности, что дома, кроме нас с братом, никого нет! Первые подозрения возникли у меня, когда я услышала, что папа разговаривает с пустой комнатой. Он стоял в дверном проеме и говорил, говорил и говорил.

– С кем ты разговариваешь? – спросила я.

– Ни с кем, Кшися. Просто пытаюсь собраться с мыслями.

Но он не переставал разговаривать «ни с кем»! Звучало это почти комично. На этот раз он спрашивал у комнаты совета: что приготовить на ужин, во что нас с Павлом одевать… Мне было смешно слушать, как папа беседует с пустой комнатой, пока я, наконец, не услышала, как мамин голос, доносившийся из дивана, подсказывал отцу, что из продуктов осталось у нас в доме.

Продолжалось это несколько дней, потом отцу удалось убедить маму, что «акция» кончилась и теперь она будет в безопасности, но даже мне было видно, как ее изменили недавние события. Она стала очень суеверной. Однажды Павел рассказал, что ему приснилось, как в нашу квартиру пришли немцы, и мама снова спряталась в диванный ящик. И правда, прямо на следующий же день в нашу квартиру заявился немецкий солдат… и опять пощадил нас.

Предчувствия маленького Павла не обманули нас и в другой раз. Подобно многим другим еврейкам из гетто, моя мама начала носить с собой капсулы с цианистым калием, которые мы должны были принять в том случае, если нас арестуют. Немцы нас живыми не возьмут, поклялась мама. Она носила с собой три капсулы: одну для себя, одну для меня и одну для Павла. Наверно, была капсула и у отца. Яд мама носила на руке под ремешком часов, и как-то вечером одна капсула лопнула как раз в тот момент, когда мать готовила для Павла какую-то еду. Павел как-то почувствовал, что есть ему нельзя. Как он догадался, я не знаю до сих пор. Мама изо всех сил пыталась заставить его хоть попробовать, но он упрямо отказывался открывать рот и в конце концов заплакал. Обычно он редко капризничал, но сейчас слезы лились ручьем. Мы ничего не могли понять.

Естественно, я ничего не знала о капсулах, а Павел просто не мог понять таких сложных вещей, но инстинктивно догадался о том, что произошло. В конце концов мама заметила, что одна из капсул раскололась и капли яда почти наверняка попали в еду. Она бросилась к нему, начала обнимать и целовать, и после этого случая стала считать его кем-то вроде провидца. Ему было всего три, а он уже увидел сон про очередной визит немцев и откуда-то узнал, что еда отравлена. До самого конца войны мама будет то и дело спрашивать его:

– Павелек, не идут ли немцы?

Не думаю, что у братишки были сверхъестественные способности, но эти «акции» изменили всех нас – сломали, унизили и напугали до такой степени, что мама готова была поверить в пророческий дар Павла. Папа часто рассуждал о том, что с нами происходит. Сначала, говорил он, всех свобод нас лишили русские. У нас отняли привычный образ жизни, напичкали коммунистической пропагандой до того, что мы перестали чувствовать себя людьми. Все вокруг стало не таким, как было, и жизнь, которая раньше казалась прямой и гладкой дорогой, превратилась в кривую тропинку с камнями и ямами на каждом шагу. После русских пришли немцы и низвели нас до ничтожества, заставляя бесконечно страдать. Мы утратили способность плакать по отнятым у нас родным и любимым. Потому что понимали, что полная ликвидация еврейского населения – это вопрос решенный. Потому что начали верить, что это наша судьба и мы перед ней бессильны.

Я тоже видела, как изменилась: не проливала слез ни по бабушке, ни по тете, ни по Инке – просто стискивала зубы, делала глубокий вдох и продолжала двигаться по жизни. И за все это ненавидела немцев. Я ненавидела их за то, что они пусть всего на несколько дней, но превратили мою мать в слабое и запуганное существо. Ненавидела их за то, что они уже отобрали у меня родных… Но больше всего я ненавидела немцев за то, что они отобрали у меня слезы.

И за это им не было прощения.

* * *

Совсем скоро наша жизнь станет предметом манипуляций страшного человека по имени Йозеф Гжимек, оберштурмфюрера СС, коменданта Львовского гетто. Кому из нас жить, а кому умирать, будет решать именно он – заплечных дел мастер, специалист по ликвидации гетто. Спустя годы его будут судить за военные преступления. Но в тот момент мы знали только то, что этого человека посылают из города в город организовывать гетто и планировать уничтожение и высылку в лагеря еврейского населения. Весть о том, что Гжимек назначен комендантом Львовского «Ю-Лага», повергла нас в ужас.

Прибытие палача совпало по времени с изоляцией гетто. Оно уже было окружено изгородью, и попасть в него можно было только через ворота, расположенные рядом с проходящим над Замарстыновской улицей мостом. Но до августа 1942 года это был не столько блокпост, сколько пункт проверки документов. Точно так же, как это сделали мы, переезжая в квартиру на Замарстыновской, 120, пройти под мостом мог любой, у кого эти документы были в порядке. Гетто было отделено, но еще не отрезано от города. Однако после августовской «акции» 1942 года «открытая» часть города была ликвидирована и оставшихся евреев загнали в обнесенный забором «Ю-Лаг». Все это было элементом немецкого плана, в соответствии с которым нас выдавливали во все меньшее пространство, чтобы нас было легче контролировать, чтобы над нами было легче издеваться, чтобы нас было легче уничтожать. Теперь мы, как говорил папа, «остатки львовского еврейства», были заперты за 4-метровыми стенами. Через каждые несколько метров вдоль стены располагались посты с вооруженными часовыми. Работавшим в городе евреям выходить из гетто разрешалось только строем. На входе и выходе из гетто рабочих пересчитывали по головам.

Маме, шившей армейскую форму на фабрике Schwartz Co. в Яновском лагере, выдали большую «R», которую нужно было носить на верхней одежде. Буква «R» означала Ruestung – «дневное время». Рабочие ночных смен носили букву «W» – Wernacht, «ночное время». Иногда немцы использовали эти буквы для сортировки евреев. Скажем, во время одной «акции» хватали только людей с «R», в ходе другой – помеченных знаком «W». Я подозреваю, что у отца были обе буквы. То есть дали ему какую-то одну, вторую он подделал, а потом каждый день надевал ту, что на данный момент была для него полезнее.

Да, папе хорошо удавались подделки. Однажды он подделал Meldecarta. Человека, не предъявившего этот документ и не поставившего в него штамп на определенных блокпостах, могли отправить в лагерь, а то и расстрелять на месте. Свой документ отец получил вполне официально, но хотел, чтобы такой же был и у мамы. Я помню, как в одну ночь несколько мужчин сидели у нас в квартире и изготавливали эту подделку. Они взяли настоящую Meldecarta убитого немцами человека и при помощи мембраны из куриного яйца переделали ее на мамино имя. Я не знаю, откуда он узнал об этой технологии и насколько хорошо получилась фальшивка. Много лет спустя я посмотрела фильм «Большой побег» и, увидев там сцену, в которой английские военнопленные делают подложные документы таким же способом, сразу вспомнила ту ночь, отца и его приятелей.

Августовская «акция» продолжалась десять дней – с 12 по 22 августа 1942 года. За этот период немцы ликвидировали больше 40 000 евреев. К этому числу нужно прибавить еще и десятки тысяч убитых или отправленных в концлагеря во время предшествующих «акций» или по разным причинам погибших в промежутках между ними. Еврейское население Львова было практически уничтожено, то же самое можно было сказать и про нашу семью. Кроме нас четверых, выжить удалось только папиному отцу, маминой мачехе, дяде Кубе, мужу папиной сестры Цески, Инкиной мамы. Оставался в живых и мамин отец. Но всех остальных – тетушек, дядюшек, двоюродных сестер – на этом свете уже не было. После войны мой отец написал, что во всем Львове пройти войну без потерь удалось только трем еврейским семьям. Всего трем! Одной из них была наша. Но здесь мы говорим о малой семье – состоящей только из родителей и детей.

В первый день августовской «акции» папа проснулся очень рано и сразу заметил, какая тишина царит в городе. На улицах не было ни души. Отец вышел на улицу и, прячась в переулках и подворотнях, осторожно дошел до больницы. Там стояли грузовики, в открытые кузова которых, словно скот, загружали больных людей. Некоторые не могли ходить. Несчастных вывезли в Пяски, сбросили с грузовиков на землю и быстро, деловито расстреляли.

22 августа, в последнюю ночь «акции», к нам заглянул папин дядя узнать, кому из родственников удалось выжить. Я проснулась, услышав голоса. Помню, что мама поила отцовского дядю чаем. Он сказал отцу, что всю его семью схватили немцы. Потом он рассказал моим родителям, что спрятал в надежном месте деньги и другие ценности, и на всякий случай нарисовал карту.

Через минуту после его ухода на улице раздались выстрелы. Отец выглянул в окно и увидел лежащее на мостовой тело дяди. Возможно, он был самой последней жертвой августовской «акции»…

Мы не зря боялись этого Гжимека. Августовская «акция» была всего лишь одним из многих свидетельств его кровожадности. Кроме того, он был еще чрезвычайно дотошен и придирчив, но это проявлялось только в периоды «нормальной» жизни, т. е. в промежутках между «акциями». Гжимек был буквально помешан на порядке. По его приказу по всему гетто расклеили плакаты «Порядок превыше всего!». А еще он был самым настоящим садистом. Он славился тем, что давал своим узникам заведомо невыполнимые задания, а потом убивал их за неспособность с ними справиться. Скажем, если у человека хватало сил поднять только 50 кг, Гжимек приказывал ему таскать грузы весом в 150 кг. Такая вот была у Гжимека метода. Такое представление о порядке.

У поляков есть пословица «Z chlopa pan». Из грязи в князи. Так презрительно говорят о людях, рвущихся к власти, но не имеющих на нее прав ни по рождению, ни по воспитанию. Или о тех, кто уже получил эту власть, но нечестным путем. Именно таким образом мой папа характеризовал Гжимека, человека недалекого, невежду, но требовавшего к себе почтительного отношения. Люди не очень-то им восхищались. Подчиненные не очень-то мечтали отвешивать ему поклоны. И поэтому сразу по прибытии во Львов он приказал устроить в честь себя парад. Он приказал жителям гетто выйти на главную площадь и выстроиться аккуратными рядами по обе ее стороны.

Я не ходила на этот парад. Подобно остальным выжившим на тот момент еврейским детишкам, я давно перестала выходить из дома, но часть процессии видела в щелочку между шторами. Мне удалось увидеть начищенные до блеска черные кожаные сапоги и плащ Гжимека. Я слышала, как он выкрикивает приказы. Он проехал через город в ландо на паре прекрасных вороных коней. По словам моего отца, он проехал через площадь, как император Нерон. Он сам правил лошадьми. В одной руке он держал вожжи, а в другой – русский автомат «ППШ». Время от времени, просто чтобы показать, что ему дозволено все, Гжимек вскидывал автомат и стрелял в кого-нибудь из евреев, идеальными шеренгами выстроившихся вдоль улицы. Когда убитый падал на землю, его парализованные ужасом соседи даже не двигались с места.

Наконец Гжимек вышел из экипажа и отправился осматривать шеренги заключенных. Да, теперь все евреи стали заключенными тюрьмы под названием «Ю-Лаг». Близко к евреям Гжимек не подходил. Останавливаясь перед кем-нибудь из них, он говорил:

– Сделать шаг назад, чтобы твои вши на меня не перепрыгнули. Darnit euch die laeuse nicht enfienen!

Как ни печально, это была правда. Условия в «Ю-Лаге» были совершенно чудовищные, огромные массы людей жили в нем в абсолютной антисанитарии. В результате многие были заражены вшами. Мы жили в грязи и отбросах, а Гжимеку это не нравилось, и поэтому, завершив инспекцию, он махнул рукой и приказал отправить людей на уборку улиц.

Комендант обожал чистоту и порядок – «нарушителей» он просто расстреливал. Он постоянно разъезжал по улицам в открытой машине или ландо с русским автоматом в руках и непрестанно искал повод открыть стрельбу. Увидев грязную витрину, он приказывал остановить машину, подходил к магазину и выбивал витрину прикладом. Заметив на тротуаре окурок, он расстреливал того, кто был к нему ближе, не разбираясь, мужчина это, женщина или ребенок. Гжимек был не просто убийцей – он был настоящим маньяком. Его действия невозможно было предугадать. Он мог без причины убить человека или закрыть глаза на беспричинное убийство. И он ненавидел евреев – мужчин, женщин, детей, особенно грязных еврейских детей…

Во время той первой инспекции, когда Гжимек катался по улицам в ландо, мой отец допустил большую ошибку, о которой нам еще придется сильно пожалеть: он привлек к себе его внимание. Когда Гжимек приказал евреям отправиться на уборку улиц, мой отец вышел из шеренги и спросил, нельзя ли использовать его, опытного плотника, как-то более разумно. Кроме того, он сказал, что работал в гетто с бригадой таких же профессионалов. Наконец папа попросил господина оберштурмфюрера дать им какую-нибудь значимую работу, вместо того чтобы отправлять махать метлами на улицах. Гжимек взбеленился – наглый грязный жид смеет давать ему указания! – и несколько раз хлестнул отца по лицу плеткой… (С этого момента папа стал плохо видеть левым глазом.) Затем Гжимек вручил отцу лопату и тряпку и приказал заняться делом. Истекающий кровью папа принялся за уборку…

Мама в тот момент была на работе. Во время августовской «акции» она уже шила немецкую униформу на фабрике Schwartz Co. в Яновском лагере. Schwartz Co. была лидером по использованию евреев в качестве рабочей силы. Фабрики этой компании не останавливались ни на минуту. Мама работала сменами по 12 часов. Она уходила в 5 утра и возвращалась только к 7 вечера. 12 часов уходило на работу и еще по часу – на дорогу туда и обратно. Если она работала в ночную смену, то уходила вечером, а возвращалась утром. Когда мама работала ночами, я старалась вести себя тише, чтобы она могла отоспаться, и присматривала за братом. Я помню, какое благодатное спокойствие снисходило на меня, когда мама была дома. Я чувствовала себя такой сильной. Но как бы тихо и смирно мы себя ни вели, мама не могла спать днем. В то же время она не раз видела, что происходит в Яновском лагере с теми, кто засыпал на работе, и очень боялась, что это может случиться и с ней.

Двенадцать часов в день, семь дней в неделю… И что получали за это люди? Две миски супа. И все. Две миски супа и сомнительную привилегию продолжать жить в постоянном страхе и унижении. Если бы мама не пошла работать, ее бы убили. Работать было необходимо, чтобы демонстрировать свою полезность, а не чтобы зарабатывать деньги. На работу и обратно каждый день нужно было проходить больше 10 километров по Яновскому тракту, и мама часто говорила, что эта дорога была самой тяжелой частью рабочего дня. Люди шли колоннами под охраной. Выбившихся из строя расстреливали или избивали.

Как-то вечером мама вернулась домой грязная с головы до ног. Она плакала. Я помогла ей привести себя в порядок.

– Мама, что случилось? – спросила я. – Кто это с тобой сделал?

– Очень плохие люди, дочка…

Она все время пыталась оградить меня от горькой правды, но позднее я узнала, что их колонну закидали грязью украинские дети. Для них это была игра!

– Грязные жиды! – кричали эти дети. – Грязные жиды! Так вам и надо!

С каждым шагом на них обрушивались все новые и новые комья грязи, перемешанные с мелкими камнями. Удары, наверно, приносили много боли, но еще больнее было терпеть унижение… Это повторялось много раз. Я очень злилась. Отец тоже. Но что он мог сделать? Сжимать кулаки и кричать от ярости? Что могли сделать все мы? Только терпеть и продолжать жить.

* * *

Рассказывая людям свою историю, я всегда говорила, что прожить 14 месяцев в канализационных каналах Львова нам с братом было легче, чем прятаться наверху в те дни, когда мама с папой одновременно уходили на работу. Жизнь в канализации не шла ни в какое сравнение с этими днями, но, слыша от меня эти слова, люди смотрели на меня, как на сумасшедшую. Под землей я все время была рядом с родителями – мы были вместе. А пока мы были вместе, мне было плевать на страдания. Наверху же рядом со мной не было никого, кроме брата. А ведь мы были совсем еще детьми. Как страшно сидеть и гадать, вернутся ли домой родители! Мне приходилось быть брату и матерью, и сестрой – как тяжела эта ноша для маленькой девочки!.. Так у меня отобрали детство. Немцам не удалось заполучить меня всю, но часть меня они все-таки забрали. Эту часть.

Мы с родителями постоянно говорили о том, что мы должны и чего мы не должны делать, оставаясь одни дома. Что делать, если я услышу, что идут немцы. Если начнется «акция». Если не вернется папа. Если не вернется мама. Если – не дай бог! – немцы схватят их обоих… Повсюду людей выгоняли из квартир, повсюду родные навсегда теряли друг друга, и поэтому родители готовили нас к экстренным ситуациям. Каждый вечер мама готовила нам с Павлом по комплекту одежды. Услышав ночью подозрительный шум, мы должны были как можно быстрее одеться и бежать. Или спрятаться. Мама должна была помогать Павлу, а папа – мне. Такой был у нас план. Каждый вечер я снимала свой любимый зеленый свитер и раскладывала его в ногах на матрасе или на полу рядом с кроватью. Я вытягивала рукава в стороны, чтобы мне оставалось только нырнуть в него головой. Иногда мы вообще не раздевались и спали в одежде, чтобы быть готовыми в любое мгновение бежать. Даже во сне мы были постоянно начеку…

После Замарстыновской, 120, мы часто переезжали с места на место. Иногда потому, что папа находил более безопасное и удобное место или квартиру. Иногда потому, что здание забирали немцы и у нас просто не оставалось другого выхода. Каждый день, когда родители уходили на работу, мы с Павлом просто тихо сидели дома и дожидались их возвращения. Как ужасно часами сидеть в одиночестве, зная, что в городе людей вышвыривают из квартир на улицы! Павел, наверно, был еще слишком мал, чтобы бояться этих долгих часов так, как боялась их я, но и моего страха с лихвой хватало на двоих.

В одной из квартир отец соорудил для нас под подоконником тайник – небольшой шкафчик, встроенный в стену. Нам повезло: у него были золотые руки, материалы и инструменты, а немцы, задерживая его на улицах со всеми этими вещами, не задавали лишних вопросов, потому что у него имелись необходимые документы. Пространство под подоконником папа закрыл перегородкой, которая со стороны казалась продолжением стены, потому что была выкрашена такой же краской. Чтобы увеличить объем расположенного за этой перегородкой шкафчика, отец вытащил из стены один или два ряда кирпичей. Закрыть и открыть эту перегородку можно было только снаружи. Перед уходом из дома папа прибивал ее к стене гвоздями и иногда покрывал свежим слоем краски. В результате и освободить нас из этого убежища мог только он после возращения домой.

Жители гетто скоро узнали о том, как мастерски он делает убежища, и стали просить его устроить такие местечки у них. Он никогда не отказывал. Но тщательнее всего он работал над нашими схронами. Для нас он делал самые лучшие тайники: маленькие шкафчики в стенных шкафах, двойные стенки в гардеробах. Чтобы найти их, нужно было быть настоящим детективом. В ванной комнате одной из наших квартир он сделал хранилище для важных бумаг и драгоценностей. Вполне возможно, что эти документы и ювелирные изделия лежат там до сих пор, потому что папа, насколько я знаю, не забирал их оттуда, а найти тайник никто бы не смог. Но самым хитроумным его проектом было это убежище под подоконником. Нам с братом в нем еле хватало места, и ни одному стороннему наблюдателю не пришло бы в голову, что в таком крошечном пространстве могут находиться двое детей. Мы сидели лицом друг к другу, очень близко, будто в материнской утробе. На случай, если днем нам приспичит в туалет, отец сажал нас на горшки. Если начинали гулять слухи о предстоящей «акции» или если, наоборот, «акций» не проводилось подозрительно долго, что наводило родителей на мысль о том, что в скором времени машина истребления евреев будет запущена снова, мы каждое утро перед уходом отца на работу забирались в эту нишу, а он для маскировки придвигал к ней снаружи большой стол.

Не помню, сделал ли папа отверстия для воздуха, но, должно быть, сделал, поскольку мы с Павлом могли дышать. Папа всегда продумывал все до мелочей. Тем не менее, если эти дырочки и существовали, то были сделаны так аккуратно, что их не замечали даже мы братом. Я помню это, потому что внутри ниши всегда царила кромешная темнота. Мы с Павлом не могли видеть даже друг друга – только слышали наше дыхание. Поначалу мы чувствовали себя в полной темноте и тишине вполне комфортно, но с каждым часом нам становилось страшнее. Время почти останавливало свой бег, и я сидела весь день, слыша только свое дыхание и дыхание брата, и звуки эти становились все громче. В конце концов они начинали заглушать звучащие в моей голове молитвы. Слыша этот шум, умолкал даже мой приятель Мелек.

Эти бесконечные дни в нише под подоконником – мое самое страшное воспоминание. Это было хуже, чем расставание с квартирой на Коперника, 12. Хуже, чем потеря всех наших красивых и любимых вещей. Хуже избиений, которые нам иногда приходилось видеть или переносить самим. Хуже 14 месяцев в сырых и вонючих подземельях… И сидеть в таких убежищах нам приходилось регулярно. Мы снова и снова забирались в эти каморки и ждали родителей. В одной квартире папа сделал для нас убежище в кухне. В другой – в ванной. И каждый раз нам было очень страшно! Мы лили слезы, не издавая ни звука, потому что боялись, что нас услышат немцы. Мы слышали шаги гестаповцев, приходивших в квартиру, и это случалось достаточно часто. Нам не позволяли запирать двери квартир, и в них в любой момент мог зайти кто угодно. Гестаповцев мы узнавали по походке. Стук их сапог невозможно было ни с чем перепутать. Но приходили обыскивать квартиры все по очереди: гестапо, СС, вермахт…

Брат тоже боялся и тоже плакал, не издавая ни звука. Я держала его за руку и шептала, что все будет хорошо. Он держался молодцом… Я изо всех сил старалась вести себя так же бесстрашно, но меня за руку подержать было некому. Некому было пошептать, что все будет хорошо. Я не могла перестать думать о том, что будет с нами, если отца схватят. Каково нам будет умирать в этом тесном пространстве.

Время от времени, когда по городу не ходило слухов о грядущих «акциях», нам можно было не залезать в убежище. Родители просто оставляли нас дома. Конечно, нам запрещалось выходить на улицу и подходить к окнам, чтобы никто не увидел нас снаружи. Я научилась различать опасные и неопасные звуки. Услышав подозрительный шум, мы должны были немедленно спрятаться. Я в таких случаях запихивала бедного Павла в наш единственный чемодан. Этот прием мы с родителями не обговаривали – я его придумала сама. Однажды днем, услышав топот гестаповцев, я залезла под кровать и, увидев там чемодан, подумала, что он может послужить хорошим укрытием для братишки. Он с трудом поместился в чемодан, но мне удалось закрыть крышку, когда он свернулся калачиком. Он сделал все это без всяких возражений. Потом я задвинула чемодан под кровать (какой же он был тяжелый!), а сама спряталась в шкафу за вешалками с мамиными платьями. Я задержала дыхание, боясь выдать себя любым звуком, и стала считать секунды, чтобы успеть достать Павла, пока у него не закончится воздух. Как правило, после того как в доме затихал характерный топот гестаповских сапог, я ждала еще минуту, а потом выскакивала из шкафа и бросалась спасать брата.

Все это повторялось из месяца в месяц… и я постоянно молилась, чтобы поскорее наступило время, когда мы с родителями сможем всегда оставаться вместе, когда нас с братом перестанут оставлять дома одних. Все это, конечно, произойдет, да только не совсем так, как я себе представляла.

Глава 3

Здесь сама земля пропитана страданиями

С каждой «акцией» гетто становилось все меньше, а жизнь – опаснее. Испытаниям нашим не было конца. Сначала в городе было 150 000 евреев, после 1939 года, т. е. после раздела Польши Германией и Советами, население увеличилось до 200 000, а теперь еврейское население Львова составляло всего несколько десятков тысяч. Нас становилось все меньше… и все меньше оставалось у нас сил и надежды.

Понять, насколько слабыми и бесправными мы стали, поможет следующий пример. На Замарстыновской, 120, украинские полицаи обнаружили на чердаке тайник с меховыми шубами. Ни мы, ни другие семьи не имели к ним никакого отношения, но украинцы почему-то решили, что их спрятал мой отец, и потребовали в качестве выкупа 7000 злотых (по тем временам около $1400). Деньги были и у родителей, и у моего дедушки по отцу, но требовать столько за такое «преступление» – абсурд! Тем не менее мы заплатили. Теперь наши деньги годились только на то, чтобы раз за разом покупать себе немного свободы…

А вот и другой пример: на Йом Кипур, один из самых священных дней еврейского календаря, комендант гетто Гжимек издал распоряжение, согласно которому все евреи были обязаны выйти на уборку улиц. Он приказал на коленях драить булыжные мостовые. Естественно, немцы знали, что, заставляя евреев работать на Йом Кипур, они наносят им жестокое оскорбление.

В одном важном аспекте Гжимеку и его приспешникам почти удалось сломать нашу семью. Больше всего мои родители беспокоились о нас, детях. Они знали, что многие отдавали своих детей на воспитание в нееврейские семьи – навсегда или на время, договариваясь, что приемные родители вернут их, как только позволят обстоятельства. Таким – «скрытым» – детям Холокоста нет числа. Иногда евреям приходилось доплачивать приемным родителям или переписывать на них свою собственность в качестве компенсации за риск. Многих арийцев, дававших приют еврейским детям, расстреливали, многие попадали в тюрьму по подозрению в этом преступлении, а все остальные жили в постоянном страхе разоблачения. Часто еврейские дети попадали в приемные семьи совсем маленькими и потом не помнили ни своих родителей, ни обстоятельств своего появления в семье. Многие даже не знали о своем еврейском происхождении.

Через несколько месяцев после начала немецкой оккупации родители стали думать, не передать ли меня с Павлом в другую семью. Они нашли женщину, готовую обсудить с ними этот вопрос. Но она была согласна взять только меня. Найти приемную семью для мальчика было очень трудно, потому что все еврейские мужчины проходили процедуру обрезания. Определить же национальность девочки гораздо сложнее. Именно поэтому большинство «скрытых детей» – девочки.

Планировали мои родители эту операцию, наверно, довольно долго. Странно, что я не узнала об этой их идее. Обычно я слышала, о чем по ночам разговаривают родители. Мы жили в одной комнате, и утаить друг от друга что-то было просто невозможно. Как бы то ни было, они все обсудили, и однажды днем у нас появилась молодая учительница с карими глазами и каштановыми волосами. Очень приятная женщина. Но зачем ей понадобилось со мной знакомиться?!

Мама объяснила мне, что эта женщина хочет забрать меня к себе, но я отказалась наотрез с ней идти.

– Я никуда не пойду, – заявила я.

– Придется, – сказала моя мама. – У нас нет другого выхода.

– Нет, – отрезала я. – Что бы ни произошло с вами, то же самое пусть произойдет и со мной. Я не хочу жить, если у меня не будет вас.

Нет, я понимала, что родители хотят не избавиться от меня, а спасти. И все же я отказалась: я не хотела, чтобы меня спасали таким образом, не хотела расставаться со своими. К счастью, родители прислушались к моим мольбам, и я им за это очень благодарна. Очевидно, они тоже не хотели жить без меня. Оглядываясь назад, я не могу поверить, что такие любящие, заботливые родители в отчаянном положении могли позволить мольбам ребенка повлиять на принятие столь важного решения! Но они прислушались – и через несколько минут симпатичная учительница ушла. Мне запомнилась ее теплая улыбка.

Для родителей это была практически невозможная головоломка: как принять лучшее решение, когда имелись только худшие? Тогда я этого еще не понимала, но понимаю сейчас. У любой еврейской семьи просто не было легких путей и однозначных решений. Каждый день они сталкивались с новой дилеммой, с новой почти неразрешимой задачей. Например, меня до сих пор преследуют воспоминания об одном дне. Это случилось в начале 1943 года, во время «акции», главной мишенью которой были еврейские дети. Мне тогда было семь с половиной, брату не было и четырех. Мы жили в бараках неподалеку от центра «Ю-Лага». По всей территории гетто немцы вламывались в квартиры и забирали только детей. Мне кажется, таким образом немцы хотели убить сразу двух зайцев: ликвидировать значительную часть еврейского населения и вместе с тем еще больше парализовать волю выживших взрослых.

На эту «акцию» отец спрятал нас в подвале за стенкой, которую соорудил сам. Понять, что за фальшивой перегородкой находится тайник, мог бы только тот, кто взялся бы искать его именно в этом месте. Когда папа отвел нас в убежище, мама была на работе в Яновском лагере. Входное отверстие было очень небольшого размера. Нам приходилось забираться за перегородку на четвереньках, но внутри можно было встать в полный рост. Света там не было, и, чтобы не было так страшно, мы держались за руки. Мы прижимались друг к другу, как сардины в банке, а папа заделывал дверку, заклеивал стыки лентой, а потом закрашивал ее, чтобы не было видно, что стену кто-то трогал.

Мама пришла домой после долгого марша по Яновскому тракту как раз в тот момент, когда отец заканчивал маскировку. Позднее она сказала, что всю дорогу домой она не переставала беспокоиться за нас с Павлом. Она знала, что немцы рыщут по гетто в поисках детей, и понимала, что мы находимся в смертельной опасности. Сначала она поднялась в квартиру и, не найдя нас дома, ударилась в панику.

– Мои дети! – кричала она. – Где мои дети?

Соседка сказала ей, что отец повел нас в подвал, и мама примчалась туда. Увидев, что мы живы и здоровы, она заплакала. Мы с Павлом, конечно, были немного напуганы, но с нами и правда все было хорошо. В результате она забралась с нами в убежище, и отец закрыл нас там всех вместе. В такой страшный момент она просто не могла оставить нас одних. Какая бы судьба ни ждала нас, она хотела разделить ее с нами.

В тот момент я не знала, что, стоя рядом с нами, мама держала в кулаке три капсулы с цианистым калием. Она ни на секунду не выпускала их из руки, думая, что, если нас обнаружат, она улучит момент и положит их нам в рот, чтобы избавить от предстоящих страданий. Слава богу, до этого не дошло.

Спустя несколько часов мы услышали, что немцы начали обыскивать наше здание. Потом оказалось, что приходил всего один немец, но нам казалось, что нагрянула целая армия. Мы слышали, как он грохотал своими сапогами, как разговаривал сам с собой хриплым низким голосом. Дольше всего он копался и передвигал вещи как раз в подвале. Мы стояли, не шевелясь и не издавая ни звука. Мой брат был еще совсем мал, но отец уже столько раз прятал нас, что и он научился вести себя идеально тихо и спокойно. Я просто крепко сжимала его ладошку, и он молчал…

Наконец мы услышали, как немец громко воскликнул:

– Сырая стена! Сырая стена! Nass Wand! Nass Wand!

Кто-то донес, что мы прячемся в подвале, и немец увидел, что фальшивая перегородка отличается по цвету от остальных стен. Он ощупал стенку и, найдя место, где еще не высохла краска, начал колотить по панели, закрывавшей выход из убежища. Я четко помню этот грохот, повергший нас в полный ужас. Наконец заплакал Павел. Кажется, что издала вопль и я. Мама даже не попыталась утихомирить нас, потому что поняла, что мы попались.

Когда немец проломил стену, на его лице была скорее не ярость, а изумление мастерством, с которым отец изготовил для нас это убежище. Он даже отступил от стены, чтобы полюбоваться творением рук моего папы. Немец не нашел бы нас, если б не сырая краска! Я даже подумала, что он похвалит нас за то, что мы так ловко его провели!.. Но тут он вытащил нас из ниши и начал лупить плеткой – меня, и брата, и маму… Она не уронила ни слезинки, и я помню, с какой гордостью за нее заметила это.

И вдруг домой вернулся отец – наверно, кто-то сбегал к нему и рассказал, что происходит.

– Это моя семья, – бросился он у немцу. – Пожалуйста, отпустите их.

Умолять о пощаде было совсем не в его характере, но ради нас он был готов на все.

Немца одолевало любопытство.

– Зачем ты их спрятал? – спросил он.

– Чтобы спасти. От вашей «акции». Вы же забираете наших детей!..

Отец упал на колени и снова начал просить… Эти мольбы вывели немца из себя, и он ударил отца прикладом по голове.

Он был совсем мальчишка. Он бил нас, потому что так было положено, потому что ему так приказали, но было видно, что делать этого ему совсем не хочется. Да, мне было больно, но, как сказал позднее мой папа, нас могли избить в сто раз сильнее.

На помощь пришла мама. У нее с собой была сумочка с продуктами: сардины, хлеб, немного печенья. Мама не знала, сколько нам придется просидеть взаперти, и поэтому хорошо подготовилась. Она, наверно, почувствовала, что молодому человеку не очень-то по душе его роль. Она отдала ему сумку.

– Вот. Возьмите это, – сказала она, сняла с руки золотые часы и вручила ему.

Немец осмотрел часы, будто это был дар небес, и через мгновение-другое сказал:

– Я дам вам шанс. Одни часы – один ребенок.

Бедная моя мама, она пришла в ужас. Кто осмелится требовать от матери выбирать, какое дитя ей роднее! Но такие решения, несомненно, каждую минуту приходилось принимать еврейским матерям по всей Польше…

– У меня два ребенка, – сказала она. – Я не могу оставить одного, а другого отправить на смерть.

Отец не выдержал – он протянул немцу нашу фотографию с криком:

– Видите, они оба мои дети! Они – оба – мои – дети!

Из раны на его голове ручьем лилась кровь, но он молил немца о пощаде и просил отпустить нас. Он всю жизнь верил, что любую проблему можно решить в цивилизованной манере, т. е. приведя оппоненту разумные аргументы. Он предложил солдату вместо жены и детей забрать его – он был готов умереть за нас.

Солдатик несколько мгновений обдумывал этот вариант, но потом махнул рукой и сказал:

– Bleiben Sie! Оставайтесь!

Так мы получили еще одну передышку. Моя мама была так рада, что пригласила немца подняться к нам чего-нибудь перекусить. Тогда мне это было непонятно, но теперь я знаю, что она хотела отплатить ему за доброту. Она просто увидела, что он тоже человек. А еще она знала, что если сейчас уйдет он, то искать нас придут другие. Она понимала, что мы будем в безопасности, покуда этот молодой немец будет оставаться у нас в квартире.

Мы жили на первом этаже, прямо над подвалом. У мамы от счастья и облегчения буквально кружилась голова. Она поинтересовалась у немца, чего он хочет, и он попросил яичницу с луком. Ein Mit Zwiebel. Даже сегодня, чувствуя запах жареных яиц и лука, я вспоминаю ту страшную ночь и вспоминаю, в каком напряжении мы сидели на кухне нашей квартирки. Вспоминаю немецкого солдата, избившего нас плеткой и приказавшего матери выбрать, чью жизнь спасти, мою или Павла. Вспоминаю, как родителям удалось заглянуть под жестокую маску этого парня, найти там доброту и превратить его из врага в защитника.

Мама пошла жарить яичницу с луком, а мы все, конечно, последовали за ней. Она сделала ему огромную порцию (яиц шесть), а потом мы сидели и смотрели, как он ест. Пока он ел, мы выглядывали из окна во дворик и видели, как он наполняется людьми. Это были в основном перепуганные до безумия евреи. Наших друзей и соседей выгнали из квартир на улицу и усадили рядами в сточной канаве. Некоторых уже расстреляли, но остальные просто стояли и ждали своей участи или в панике искали своих родных. Ни одного ребенка не было видно. Детей уже увезли… Остались убитые горем родители, бабушки и дедушки, которых и самих вот-вот начнут вывозить из города.

Находящейся на данный момент в безопасности и наблюдающей за всем этим из кухонного окна маме каким-то чудом удалось углядеть в толпе кузину. Она вытащила из своих вещей еще одни красивые наручные часы и протянула их немцу.

– Теперь я даю вам шанс, – сказала она. – Одни часы – один член моей семьи.

Она идеально говорила по-немецки, и смогла убедить солдата. Она показала на свою сестру и сказала:

– Вон та женщина – моя двоюродная сестра. Сходите туда и приведите ее обратно в квартиру. Пожалуйста.

Сытно поужинавший и получивший за хлопоты еще одни часы немец спустился во двор и выкрикнул имя маминой сестры, но та была настолько перепугана, что побоялась откликнуться. Она подумала, что этот человек почему-то хочет отправить ее на смерть одной из первых. Она не знала, что он пытается ее спасти. Она не предполагала, что его послала за ней ее двоюродная сестра. Она не знала, что, услышав свое имя, ей нужно просто встать на ноги, и тогда ее отведут в безопасное место…

Мы смотрели из окна, не имея возможности помочь ей – хоть жестом дать ей понять, что за этим солдатом можно пойти, что все это подстроено, и через какое-то время немец просто махнул рукой. Скоро пришли грузовики, мамину кузину загрузили в кузов, и больше мы ее никогда уже не увидели… Но наш немец вернулся к нам. Он немного посидел с нами – он охранял нас, он разговаривал с отцом о том, как ему удавалось построить для нас то или иное убежище.

Вскоре после того, как несколько тысяч наших друзей и соседей – мертвых и еще живых – увезли прочь, мы услышали прямо под окном приглушенные рыдания. После «акций» всегда наступал момент, когда те, кому удалось спрятаться и избежать участи остальных, набирались храбрости выйти. Но теперь, после того как из гетто вывезли практически всех детей, я вдруг услышала эти горестные звуки буквально со всех сторон, из двора, из-за стен квартиры, с чердака и с крыши. Я выглянула в окно и увидела онемевших от горя людей с пепельно-бледными лицами. Это и есть, поняла я теперь, истинное лицо бесконечной скорби. Но после этого произошло еще кое-что. Я уже отошла от окна, когда вдруг с улицы донесся громкий хлопок. По звуку было похоже на мешок картошки, упавший на мостовую. Следом за этим хлопком послышался еще один, еще один мешок картошки. Я бросилась к окошку, чтобы посмотреть, что там творится, но меня остановила мама. Она не хотела, чтобы я увидела, как разбиваются насмерть, прыгая с крыши нашего здания, матери, лишившиеся детей.

Наш немец оставался с нами до поздней ночи – пока не закончилась «акция» и не уехали остальные солдаты. Несколько дней или недель все было тихо. Несколько дней или недель мы чувствовали себя в безопасности. Но после этого каждые несколько недель нас поджидали новые испытания.

* * *

Так или иначе, но поведение моего отца во время большого парада хорошо запомнилось Йозефу Гжимеку, и оберштурмфюрер СС явно взял его на заметку. И, начиная с того момента, комендант гетто с моим отцом начали своеобразную игру, в ходе которой Гжимек старался поставить моего папу в безвыходное положение, а отец был постоянно начеку и изо всех сил пытался перехитрить своего соперника. Конечно, было ненормально, что немец, занимающий такой высокий пост, вдруг обратил внимание на рядового еврея, но папа воспринимал эту ситуацию как противостояние равных по силе противников. Они, словно шахматисты, делали ходы по очереди. Понятно, что Гжимек находился в более выгодном положении, потому что за его спиной стояла вся мощь немецкой армии, гестапо и СС.

Настолько же ясно, что папа не мог открыто перечить Гжимеку. Он своими глазами видел, к чему это приводит. Однажды, вспоминал отец, группу евреев построили в шеренгу. Им раздали швабры, метлы, лопаты и приказали заняться мытьем улиц. Через некоторое время руководивший уборкой эсэсовец приказал положить инструменты на землю и сказал, что всех повезут в Пяски. Евреи, конечно, понимали, что это значит. Один из них, врач по профессии, шагнул вперед из строя и крикнул:

– Вы – трусы! Вы боитесь наших лопат и веников! Вы способны показывать свою силу только перед безоружными!

Потом он плюнул в лицо немцу – раздались выстрелы… Остальных эсэсовцы загнали на грузовики, отвезли в Пяски и там убили.

…Время от времени доведенные до крайности евреи устраивали небольшие восстания – убивали эсэсовцев; когда это произошло в очередной раз, Гжимек приказал расстрелять полторы тысячи евреев. Полторы тысячи евреев за одного немца. Такой была цена этой маленькой революции.

Однако битва между папой и Гжимеком проходила почти незаметно. Гжимек ставил перед моим отцом невероятно сложную задачу, а отец находил способ ее выполнить. Но в каждом задании обязательно присутствовала какая-нибудь очень хитроумная закавыка, и одна из них чуть было не привела нас к гибели. Это случилось, когда Гжимек обустраивал свои апартаменты. Моего отца он назначил ответственным за ремонт. Папе были поставлены совершенно нереальные сроки выполнения работ, но он все-таки сумел уложиться в них. Однако, когда Гжимек пришел проверять качество работы, не успела высохнуть краска на перилах лестницы. Это, по мнению Гжимека, было нарушением, заслуживающим жестокого наказания, и он решил, что папу надо повесить.

Каждый день на главной площади гетто проводилось общее построение, во время которого Гжимек делал объявления. В день «проваленной» инспекции, он вытащил моего отца и его помощника из строя и сообщил, что их ждет петля. Семьи «преступников» он пообещал отправить в тюрьму. Отец знал, что Гжимек психопат, и понимал, что любыми словами только ухудшит ситуацию. Он не раз видел, как комендант расправляется с евреями, осмелившимися осложнить ему жизнь. Несмотря на это, отец больше беспокоился за семью, чем за себя, и поэтому успел в момент, когда за ним никто не наблюдал, передать другу записку с просьбой сходить к нам и сказать маме, чтобы она с нами немедленно уходила из дома. Мы так и сделали. С первого этажа мы переместились на третий, где нам помог спрятаться добрый сосед, постоянно строчивший что-то на своей швейной машинке портной.

Отца с его коллегой отвели в угол площади, к виселицам. Вскоре туда подошел Гжимек, чтобы руководить церемонией казни. Этот человек из любого события делал церемониальный акт. Позже отец сказал нам, что он не осознавал, что с ним происходит. Все было, как во сне. Ему приказали вывернуть карманы, снять ремень и раздеться. Потом он стоял обнаженным на помосте, а на шею ему надевали петлю. То же сделали и со вторым рабочим.

Мы находились на третьем этаже, и все это происходило прямо под окнами. Первым на эти приготовления обратил внимание Павел.

– Смотри, мам, – сказал он, – кого-то собираются повесить.

Он не понял, что там был наш папа.

Мама подошла к окну и сразу же узнала отца. Я тоже выглянула и моментально узнала папу. Мне хотелось закричать, но я знала, что этого делать нельзя.

Мама не хотела, чтобы мы увидели казнь.

– Не смотрите, не смотрите, не смотрите, – без конца повторяла она, словно в трансе.

Но я, конечно, смотрела. Павла мама взяла на руки и прижала лицом к груди так, чтобы он не мог повернуться к окну. Я подняла голову и увидела, что она тоже смотрит. Она не хотела смотреть, но не могла и отвернуться.

Позднее отец написал, что в тот момент чувствовал себя персонажем своего ночного кошмара. Он просто стоял и ждал исполнения приговора, но потом по какой-то необъяснимой причине Гжимек вдруг махнул рукой и сказал:

– Ладно, живите.

Он сказал это так, будто доводить процесс казни до конца было себе дороже. Он не дал никаких объяснений, а моему отцу было ни к чему дожидаться, что он передумает.

Папа был ошеломлен. Второй рабочий, которому тоже подарили жизнь, также не знал, как это понимать. Папа повернулся и поклонился Гжимеку, словно благодаря за освобождение, а потом начал спускаться с помоста. И в этот самый момент услышал голос немца, зовущего его обратно:

– Halt!

«Что это значит? – подумал папа. – Гжимек решил продолжить забавляться? Еще один раунд жестокой игры в кошки-мышки? Очередное я передумал? Тебя повесят, нет, ты свободен, нет, тебя повесят, нет, ты свободен. Вполне в характере Гжимека: дать человеку надежду, а потом отнять ее. Просто так, ради развлечения». Но, как выяснилось, Гжимек просто хотел, чтобы отец забрал свои вещи. Одежду, ремень, ботинки, часы.

– Hole dir deine sachen, wirst doch nicht so mit dem macketen schwanz herumlaufen, – сказал Гжимек. – Забери свои вещи, потому что с голым хером тут ходить нельзя.

Да, отец пошел прочь голым, забыв одеться. Он был настолько потрясен происшедшим, что даже не подумал об одежде. Папа вернулся на помост, схватил вещи, натянул штаны и торопливо покинул место несостоявшейся казни.

Я помню, что, увидев это, мы с мамой и братом начали обниматься, смеяться и плакать. Да, обниматься, смеяться и плакать одновременно! Мы все видели из окна: и петлю на шее папы, и то, как его отпустили, и как он, нагой, поспешно уходит с площади. Что же нам оставалось, кроме как обниматься и смеяться, глотая слезы? Мы были настолько раздавлены страхом, а потом сбиты с ног счастьем, что сцена, когда наш папа голым стоял перед комендантом гетто, показалась нам уморительной.

Отец вернулся домой не сразу. Он не знал, что мы перебрались в квартиру портного. Кроме того, он опасался, что люди Гжимека могут за ним проследить, и поэтому некоторое время прятался в другом здании. И не ошибся: Гжимек действительно послал за ним. Папу вновь доставили к коменданту – продолжить смертельную игру.

– Где ты был? – спросил Гжимек. – Я тебя искал.

– Я прятался, – ответил отец.

– Ты просто трус, – сказал Гжимек, – большего труса я еще не видел!

«Это я-то трус? – подумал отец. – Твоя квартира под круглосуточной охраной. Ты прячешься за спинами вооруженных солдат, за своими танками и пушками. А трусом называешь меня?»

Это будет не последняя их встреча. Иногда они сталкивались в гетто по случайности, иногда Гжимек посылал за ним подчиненных. По какой-то причине Гжимека завораживало общение с моим отцом. Может, его удивляло, что мой папа, словно кошка, всегда падал на ноги. Может, он увидел в отце что-то, что позволяло ему проявлять какие-то остатки человечности. Да, комендант гетто, славившийся своей жестокостью, пощадил отца, отменив казнь, и сохранит ему жизнь еще не раз в будущем.

Однажды Гжимек, словно стараясь получше разобраться в отце, взялся расспрашивать:

– Кем был твой отец?

Папа соврал и сказал, что его отец был австрийцем и работал врачом. Это произвело на коменданта большое впечатление.

– Ах, у тебя есть немецкие гены! – сказал он. – Это многое объясняет!

Потом он спросил, кем была его мать. Папа снова сказал неправду. Он сказал, что мама была русской принцессой. Он тоже начал играть с Гжимеком.

– А где ты родился? – спросил Гжимек.

– В Турции, – ответил отец.

Допрос больше походил на почти дружескую беседу, и папа постоянно старался одним ответом ублажить Гжимека, а уже следующим – насолить ему. По крайней мере так он нам все это объяснил потом. Сначала он умасливал его своим якобы немецким происхождением, а затем выводил из себя рассказом о русских корнях и Турции. Мой папа был очень гордый человек. Он ни перед кем не хотел вставать на колени. Он не мог позволить этому маньяку унижать себя. Естественно, он понимал, что ввязываться в битву умов с полоумным немцем смертельно опасно, но в то же время считал, что Гжимек не убьет его, пока ему с ним будет интересно. Кроме того, папа знал, что он необходим Гжимеку. Почему? Папа имел репутацию одного из лучших плотников Львова, а в городе всегда было очень много работы для людей этой профессии.

Словом, Гжимек снова отпустил моего отца, но, как выяснилось потом, сказал солдатам, что мечтает убить его своими руками. И правда, после окончательной ликвидации гетто Гжимек бегал по Замарстыновской с криком:

– Где Игнаций Хигер?

Окончательную ликвидацию гетто удалось пережить немногим, но один из выживших и рассказал папе эту историю уже после войны. Он сказал, что Гжимек в тот момент был буквально одержим желанием разыскать и убить моего отца.

В последний раз они увидят друг друга уже в 1949 году. Гжимека судили за военные преступления в Варшавском суде, а мой папа выступал на процессе свидетелем обвинения. Конечно, он был не единственным свидетелем. Более того, думаю, его показания не имели решающего значения, но отец очень хотел выступить на суде, потому что теперь Гжимека уже не защищали ни военная форма, ни телохранители. Теперь они могли сразиться на равных. В суде Гжимек упорно отрицал все обвинения, не признавал своего участия ни в создании «Ю-Лага», ни в организации «акций». Он даже заявлял, что во время ликвидации его вообще не было во Львове. Но потом он вдруг увидел моего отца и переменился в лице. Это, сказал папа, было очень странно и неожиданно. Судья спросил Гжимека, узнает ли он моего папу. Гжимек ответил отрицательно, но выдал себя выражением лица. В конечном итоге судье удалось вытянуть из этого лжеца правду. Он снова стал спрашивать про отца, который в тот момент еще был в зале. И тогда Гжимек наконец сказал:

– Я хорошо его знаю. Это Хигер. Он был главным строителем в «Ю-Лаге». Он построил все бункеры. Он проверял все каналы. Он был настоящий мастер своего дела, почти художник.

А потом Гжимек признался, что знал, что мой отец останется в живых. Он знал, что если кто-нибудь из евреев и сможет выжить, то это будет именно Игнаций Хигер.

В конце концов Гжимека приговорили к смертной казни, и я не могу с уверенностью сказать, что порадовало моего отца больше: то, что оберштурмфюрер СС понес заслуженное наказание, или то, что он наконец отозвался о нем с уважением.

* * *

Одним из последних мест нашего жительства перед отправкой в «Ю-Лаг» был маленький домик на Кресова, 56. Мы жили там с дедушкой и бабушкой по отцовской линии. Мы спали на кухне, на грубом дощатом полу. Я хорошо помню эти шершавые доски, потому что столько раз стояла на четвереньках и драила их по маминой просьбе. Нам приходилось жить в чудовищных условиях, но мама изо всех сил старалась поддерживать в доме чистоту и порядок.

Как-то вечером дедушка сказал папе, что нам нужно бежать. Произошло что-то такое, из-за чего немцы разыскивали дедушку и всю его семью.

– Завтра они придут за нами, – сказал он.

Бежать папа не хотел, не хотел уходить с нами, женой и детьми, еще глубже в гетто. Но дедушка Якоб настаивал.

– Тебе нужно спасать семью, – сказал он.

Для моего отца не было ничего важнее нашей безопасности. Если бы он был один, то, наверно, еще несколько месяцев назад убежал бы из Львова или ушел бы в подполье. Вполне возможно, он стал бы участником одного из восстаний. Не в его характере было молча сносить жестокость и унижения, жить без надежды. Но у него были жена и дети, и прежде всего он думал о них.

Наконец папа сдался, и родители упаковали наш нехитрый скарб. Дедушка с бабушкой планировали уйти рано поутру, но мы должны были покинуть дом среди ночи. Папа посчитал, что под покровом темноты нам будет легче передвигаться по городу.

Пока родители собирали вещи, дедушка прилег рядом со мной и сказал:

– Спой мне, Крыся. Спой мне нашу с тобой колыбельную.

Перед сном я часто пела ему песенку:

За горами,

За лесами

Танцевала девчоночка с уланами.

Это была наша с ним давняя традиция. Я пела ему, а он потом целовал меня на ночь. Так было и в этот раз, я спела ему колыбельную, он обнял и поцеловал меня, а потом мы попрощались.

У дедушки были отличные золотые часы. Он настаивал, чтобы папа взял их себе, но тот отказывался. Дедушка не отступал. Он сказал, что обязательно настанет момент, когда ими можно будет откупиться от неприятностей, и в конце концов отец взял их. Вторая жена моего дедушки (это была папина мачеха, добрая, ласковая женщина, которую я тоже очень любила) дала маме бутылку молока – покормить брата, мы вышли на улицу и исчезли в темноте.

Больше я бабушку с дедушкой никогда не увижу.

Позднее, по дороге на какую-то новую квартиру, мама споткнулась и уронила бутылку с молоком. Та разбилась о булыжную мостовую. Папа накричал на маму. На моей памяти отец поднимал голос на маму всего несколько раз, и это был один из таких редких случаев. Причиной тому, наверно, было совсем не молоко. Мне тогда было всего семь, но я это уже понимала.

На следующее утро папа вернулся к дому родителей. Он хотел посмотреть, в каком направлении они будут уходить, чтобы потом было легче их искать, но вместо этого увидел, как немец застрелил дедушку. Папа не видел, что случилось с женой дедушки…

Потом папа сказал, что в тот момент у него от бессилия и беспомощности разрывалось сердце, но в первой половине 1943 года во Львовском гетто такие события были неотъемлемой частью повседневной жизни любого еврея.

* * *

А вот еще одно воспоминание. На последней нормальной квартире – перед окончательным перемещением в бараки «Ю-Лага» – папа с мамой приняли участие в сеансе известного в те времена медиума. Мои родители в такие вещи не верили, но послушать этого человека собралось довольно много людей, и родителям оставалось только к ним присоединиться. Доктор Валькер (так звали экстрасенса) пообещал определить, кто из собравшихся выживет во время ликвидации гетто, а кто нет. Вокруг кухонного стола, держась за руки, сидело около двенадцати человек. В какой-то момент от стола начали доноситься какие-то постукивания. Не знаю, стучал сам стол или эти звуки производил доктор Валькер. Люди сидели словно загипнотизированные.

– Кто останется в живых? – спросил доктор Валькер.

Потом он начал ходить вокруг стола, и постукивание прекращалось, только когда он оказывался рядом с моими родителями. По его словам, это означало, что из всех присутствующих выжить получится только у них двоих. Конечно, делать столь зловещие предсказания в этих условиях было очень жестоко, но доктор Валькер, казалось, находился в гипнотическом трансе.

В самый разгар сеанса в квартиру вошел эсэсовец. Кто-то из гостей оставил дверь открытой, и немец решил посмотреть, что тут творится. Он сразу же понял, что попал на спиритический сеанс. Услышав его шаги, все разом вздрогнули и вышли из транса. Люди боялись, что их расстреляют, потому что заниматься мистикой, конечно, было запрещено, но офицер СС тоже присел к столу и сказал:

– Продолжайте.

Он наблюдал за происходящим с нескрываемым любопытством. Мы часто замечали такие перемены в правивших нами немцах. В группе они вели себя жестоко и бессердечно. Но в одиночку становились обычными людьми, проявляли любопытство и нормальные человеческие чувства.

После этого доктор Валькер перешел к следующей фазе сеанса, во время которой духи отвечали на вопросы, по буквам «произнося» те или иные слова. Для этого часто используются специальные планшетки, но тогда у нас такой дощечки не было. Первыми буквами сообщения были «H» и «I». Все присутствующие, как рассказала мне позднее мама, думали, что духи хотят написать фамилию «Hitler», но вместо этого получилось H-I–L-F-D-E-N-J-U-D-E-N. «Hilf den Juden». Помоги евреям.

Эсэсовца это, казалось, напугало. Он поднялся и ушел. Все смотрели ему вслед и думали, в какой странной ситуации они только сейчас были. Спиритический сеанс в присутствии эсэсовца, в центре еврейского гетто, посреди ужаса и хаоса. Сидевшие за тем столом люди и правда погибли, сам доктор Валькер – уже во время следующей «акции». Как он и предсказал, выжили только мои родители.

* * *

Еще несколько недель мама ходила на работу. Оставлять нас каждый день одних ей было очень трудно, потому что Павел сильно плакал. Он молчал, когда ее не было дома, когда мы прятались, но рыдал, когда мама собиралась уходить. Он не хотел, чтобы она уходила, а потом весь день ждал ее возвращения. Мы оба жили в постоянном страхе, что она больше не придет. В конце каждого долгого рабочего дня мы со всех ног бросались к маме, обнимали ее и засыпали вопросами о том, что происходит в городе, за забором гетто. Чем там занимаются люди? Как живут дети? Мы уже так долго сидели взаперти, так долго не выходили на улицу, что с жадностью слушали любые новости.

Яновский лагерь еще оставался трудовым лагерем, но уже начал выполнять и функции лагеря смерти. При максимальной нагрузке на фабрике Schwartz Co. работало больше 4000 человек, но на территории лагеря работали и другие производства. Молодых, сильных и здоровых отправляли в Яновский лагерь работать. Если ты слаб, стар и не способен работать, тебя тоже отправляли туда – уничтожить. Других вариантов не существовало. Время от времени немцы вывозили евреев на расстрел в Пяски, но чаще всего убивали прямо на месте, в Яновском лагере. Он не был предназначен для массового уничтожения евреев, но так немцам было удобнее. Конечно, в лагере содержались не только львовские евреи, туда свозили людей со всей Польши и даже со всей Европы. В Яновском лагере немцы убили больше 200 000 евреев, хотя, возможно, сюда включены и те, кого расстреливали в находящихся неподалеку от него песчаных карьерах. По злой иронии судьбы, моя мама каждый день ходила в лагерь шить униформу для тех самых людей, главной задачей которых было наше уничтожение.

Если вы придете в Яновский лагерь сегодня, то прямо перед входом увидите табличку с надписью: «Остановись, прохожий! Склони голову! Перед тобою место, где находился Яновский концентрационный лагерь! Тут сама земля пропитана страданиями! Тут нацисты мучили и убивали невинных людей, отправляли их в газовые камеры. Вечная память невинным жертвам! Вечное проклятье палачам!» Я читаю эти слова, и по телу моему бегут мурашки, потому что именно сюда на работу каждый день ходила моя мать, именно сюда забирали моих родных. Да, земля в этом месте и впрямь пропитана слезами и невыносимыми страданиями.

* * *

Еще в январе 1943 года папа начал думать, куда отправить нас, когда евреев начнут окончательно выдавливать из гетто. Бежать? У отца был друг-ариец – Михат Коллерный, с которым до войны они играли в национальной волейбольной команде. Михат принес фальшивые документы, но… странные взаимоотношения с Гжимеком прославили моего отца на все гетто. Так что нам пришлось отказаться от этой затеи. Документы мы, конечно, оставили себе, но пользоваться ими папа боялся.

Потом он придумал вырыть бункер под домом коменданта – человека, поклявшегося убить его своими руками! Он был уверен, что Гжимеку не придет в голову искать его у себя под носом, и выкопал тоннель, ведущий из выселенного дома, находящегося через улицу от немецкого штаба. Он строил этот бункер несколько недель, пока обустраивал теплицу какого-то подчиненного Гжимека. Папа провел в убежище электричество, притащил пару кроватей, сделал запас продуктов. И все это без всякой помощи. По его мысли, в этом месте мы смогли бы всей семьей дождаться окончания войны. Конечно, это было бы опасно, но, наверно, не опаснее того, что грозило нам, останься мы наверху. Теперь нам оставалось только ждать…

К этому моменту нас уже загнали в бараки в самой глубине гетто. Условия жизни были чудовищные. Как-то, ремонтируя что-то в подвале одного из бараков, папа заметил, что из него можно попасть в канализационную сеть города. Конечно, для этого пришлось бы прокопать тоннель, а перед этим вычислить, в каком месте удобнее начинать работы. На той же неделе, прячась от Гжимека, папа спустился в канализацию через уличный колодец. Ему хотелось своими глазами посмотреть, что делается под городскими улицами. Вырытый им бункер представлял собой небольшое ответвление от подвала. Он был не настолько глубок, чтобы его нельзя было обнаружить при внимательном осмотре дома. Может, подумал отец, это была и не такая-то уж удачная мысль. Но канализация! Ведь это километры труб, тоннелей и укромных мест, где можно было бы обустроить убежище. Естественно, там будет не слишком приятно, зато безопасно! Кто додумается искать нас в подземельях, ведь никому не пришло в голову искать его в канализации, когда он спустился туда через колодец, скрываясь от Гжимека. Он ориентировался под землей, вычисляя расположение находящихся над головой улиц, и в итоге никем не замеченный выбрался через колодец в другой части гетто!

Папа помнил, как после Первой мировой войны протекавшую через город речку Пельтев заковали в трубы итальянские военнопленные. Раньше в Пельтев сливались отходы из городской канализации, от нее шла жуткая вонь, и поэтому ее упрятали под землю. Отец видел, как итальянцы рыли каналы и строили каменные тоннели. Он знал, где находится река относительно построенных потом над ней улиц.

Приблизительно тогда же папа познакомился с Якобом Берестыцким, и тот рассказал ему о своем приятеле, который тоже вынашивал план использовать канализационные тоннели как убежище. Фамилия приятеля была Вайсс. На первую встречу с ним мы пошли всей семьей. Он не ожидал, что папа заявится к нему с женой и детьми. Он полагал, что обсуждать такие деликатные вопросы следовало в обстановке полной секретности. Вайсс мне не понравился, не понравились и его друзья – какие-то угрюмые и жалкие на вид. Мужчины оставили нас с Павлом и мамой в одном конце подвала, а сами ушли в дальний угол и долго о чем-то беседовали.

Вайсс предлагал спуститься в канализационные тоннели, найти там реку и по ней выйти за пределы города. Моему отцу эта идея не понравилась, его не прельщала перспектива выбраться из города и оказаться в незнакомой местности с женой и двумя маленькими детьми. Возможно, в одиночку он бы и рискнул, но с семьей… Поэтому он считал, что лучше построить в канализационных каналах что-то типа бункера, где можно было бы дождаться конца войны. Тем не менее он посчитал, что не стоит терять связи с Вайссом и его друзьями, и они договорились действовать сообща. Вайсс говорил, что у него предостаточно денег. Его знакомые заявили то же самое. У моего отца тоже были деньги. Я представления не имею, где он их хранил. Многие львовские евреи в те времена зашивали деньги и драгоценности под подкладку одежды – вполне может быть, что он поступал так же. Где бы ни были спрятаны эти деньги, их всегда хватало, чтобы откупиться от неприятностей, а на смену одним дорогим часам, которыми он оплачивал нашу свободу, всегда приходили другие.

Мужчины быстро определили удобную точку входа в канализацию и начали копать тоннель в подвале барака, в которм жил Вайсс. Они работали по очереди, используя ложки, лопаты, кирки… словом, все, что только могли найти. Пол в подвале представлял собой слой бетона, положенный прямо на почву. Местами цемент пошел трещинами, и, чтобы копать было легче, мужчины выбрали самый разрушенный участок пола.

Папа окружил разобранный участок пола фальшивой стенкой – чтобы подвал при поверхностном осмотре казался чуть меньше, чем на самом деле. За перегородкой образовалась комнатка в метр шириной и два-три длиной, в которой и велись все работы. Копали как можно тише и, как правило, по ночам. Иногда мама брала нас с Павлом, мы шли в подвал и сидели там, пока работал папа. Мы не любили расставаться, но в комнатке, где трудились мужчины, нам места не хватало. Там даже не хватало воздуха. Мужчины работали при свете свечи, пламя выжигало кислород, и дышать было почти нечем. Все это было, конечно, очень тяжело, но еще тяжелее нам было расставаться друг с другом. Днем мужчины накрывали дырку в полу старым ковром, ставили на него стол и заваливали инструментами. Потом они уходили в «Ю-Лаг», трудиться там, где было предписано администрацией гетто. Пока мужчины были на работе, мы иногда прятались за перегородкой, если этого требовали обстоятельства или если в гетто проводилась очередная «акция».

Мы жили в другом бараке, но проводили в этом подвале почти все время. Думаю, Вайссу и его товарищам не очень-то нравилось, что в подвале почти все время присутствовали мы с Павлом и мамой. Мужчины, должно быть, боялись, что, начав шуметь или плакать, мы выдадим их. Папа знал, что мы умеем вести себя тихо, и хотел, чтобы мы находились рядом. Но остальные мужчины не знали нас – они видели в нас обычных детей, тогда как в действительности мы давно уже уподобились животным. Единственное, что мы умели делать мастерски, – это молчать и бороться за выживание.

На то, чтобы пробиться через бетон и докопаться до стенки тоннеля, ушло восемь дней. Сейчас мне кажется, будто мужчины работали гораздо дольше – несколько недель! – но папа в своем дневнике написал, что прошло лишь восемь дней. С точки зрения маленького ребенка, эти восемь дней тянулись целую вечность. Как правило, днями мама с папой ходили отрабатывать свои рабочие смены, а по ночам мы встречались в подвале у Вайсса. Приходя туда, мы с мамой садились рядом с престарелой матерью Вайсса, а мужчины брались за работу. Чаще всего мы прижимались к маме и засыпали. Еще раз повторю, что присутствие детей не очень-то радовало остальных участников заговора, но отец не оставил им выбора.

– Моя семья будет рядом, – сказал он, – или я заберу все свои инструменты и буду помогать кому-нибудь еще.

Он не рассказал остальным о подготовленном для нас бункере, но все время держал его в голове, как крайний вариант на случай крушения нынешнего не очень-то удачного альянса.

Наконец, вход в тоннель канализации был готов. Отверстие было небольшое, сантиметров 70 в диаметре. Через него еле-еле мог протиснуться взрослый человек, но куда деваться! Когда открылся вход в тоннель, Вайсс, Берестыцкий и мой папа решили спуститься в него и посмотреть, как там и что. Возможно, с ними пошел и мой дядя Куба, муж папиной сестры, которую во время «акции», проведенной за несколько месяцев до этого, арестовали вместе с дочерью и моей бабушкой, но тут я не уверена. Еще я точно знаю, что в тот момент был еще жив отец моей мамы Йозеф Гольд. Дедушка жил в другом бараке, был в курсе наших планов, но я не помню, чтобы он приходил копать тоннель.

Разведчики спустились в канализацию, прихватив с собой керосиновую лампу и инструменты. Вдоль стен тоннеля над Пельтевом тянулись карнизы, и мужчины на несколько сотен метров продвинулись по ним в глубь подземелья. Карнизы были узенькие, нормальным шагом по ним ходить не получалось – только прижавшись спиной к стене и вывернув ступни.

По возвращении папа рассказал, что в тоннеле очень темно и шумно. Несущиеся по тоннелю воды Пельтева грохотали, словно тысяча водопадов. Мужчины несколько минут шли по тоннелю, не представляя, чего ждать, не зная, чего они, собственно, хотят найти. Но больше всего их потрясла кромешная тьма. При погашенной лампе они не могли видеть друг друга, даже находясь совсем рядом. Им было трудно представить себе, как выжить в такой темноте, но других вариантов просто не было…

На следующий день мой папа с другими мужчинами снова спустился в тоннель. На этот раз они увидели где-то вдалеке огонек другой лампы. Это было ужасно! Мужчины подумали, что их замысел раскрыт и что их всех ждет арест. Им даже и в голову не пришло, что эта лампа могла принадлежать другой группе евреев, тоже ищущих убежища. Они подумали, что это гестаповцы. Бежать было некуда. Им оставалось только погасить лампу и надеяться, что те люди их не заметят и уйдут, не добравшись до них. Сами они так поступить не могли, потому что без света наверняка оступились бы и слетели с карниза в бурные, перемешанные с канализационными стоками, речные воды. Они замерли на карнизе и даже задержали дыхание, хотя шум воды был способен заглушить любые звуки.

Наконец человек с лампой приблизился и осветил лица моего отца и его товарищей. И тут отец увидел его лицо – круглое и румяное, как у ангелочка! Казалось, этот человек не несет никакой угрозы. Он был настолько удивлен, сказал мой папа, что бояться его было просто невозможно. За его спиной отец увидел еще одного мужчину, а за ним стоял еще один.

– Что вы здесь делаете? – спросил первый. По одежде отец узнал в нем работника канализационной сети. На нем были высокие болотные сапоги и матерчатая шапочка. Говорил он спокойно и вежливо.

– Ищу, где бы спрятать семью, – ответил мой папа.

– Здесь? В канализации?!

– Других мест для нас уже не осталось, – сказал отец.

Мужчина на мгновение задумался над этими словами, а потом повернулся к стоявшим за его спиной и начал с ними о чем-то шептаться. Из доносившихся до него обрывков разговора отец понял, что они спорят о том, донести ли о происшедшем в гестапо. Те, что стояли подальше, казалось, предлагали сдать евреев немцам, но мужчина с лампой вроде был против.

Через некоторое время этот мужчина спросил:

– То есть вы здесь сейчас еще не все?

Папа отрицательно покачал головой.

– У меня жена и двое детей, – сказал он.

Его собеседник снова задумался, а потом сказал:

– Отведите меня к ним.

Теперь я нахожу интересным то, что главным переговорщиком был мой отец. Ведь до того момента единственным лидером группы выставлял себя Вайсс. Он был инициатором и организатором операции, это был его план, его подвал. Он всегда говорил больше всех. Но здесь, в тоннеле, он помалкивал, предоставив отцу налаживать контакт с человеком, который в будущем станет нашим спасителем.

Папа с другими заговорщиками отправились в обратный путь точно так же, как пришли, т. е. прижимаясь спинами к стенке и медленно передвигая ноги по карнизу. Незнакомцы последовали за ними. Вся группа остановилась, добравшись до выхода в подвал. Человек с лампой поднял голову и посмотрел на дырку в потолке тоннеля.

– Вот это да! – изумился он. – Только посмотрите, чего они вытворили!

Он помолчал, а потом сказал:

– Может, мы и сможем вам помочь. Конечно, не бесплатно, но попробуем…

Моего отца и его товарищей обрадовали эти слова, потому что они не могли понять, кто это: эсэсовцы, гестаповцы или простые солдаты вермахта. Они терялись в догадках, не арестованы ли они уже, не хотят ли эти люди просто выявить их сообщников, а потом расстрелять… Или, может, эти люди, подобно им самим, оказались в канализации незаконно. По воспоминаниям моего отца, это были очень страшные мгновения.

Мужчина назвался работником городской канализации и сказал, что его зовут Леопольдом Сохой. Он представил своих коллег, Стефека Вроблевского и Ежи Ковалова. Ковалов был бригадиром и, по словам Леопольда, лучше всех во Львове знал все трубы и тоннели. Конечно, сначала нужно многое обсудить, но, если удастся договориться, они подумают, как помочь отцу и его семье.

Договорив, Соха протиснулся через узкий, выкопанный столовыми ложками лаз и выбрался в подвал. Увидев в дырке пола его шапочку, а следом за ней и ее обладателя, мама инстинктивно прижала нас к себе. Это движение разбудило меня, но я знала, что мне нельзя произносить ни звука, и молчала. Мама, наверно, была охвачена ужасом. А я, кажется, в тот момент чувствовала не столько страх, сколько удивление. Я взглянула на этого человека, увидела его прекрасные, добрые глаза, и поняла, что его бояться не стоит. Я только подумала: кто бы это мог быть?

Соха заметил маму и улыбнулся. Позднее он рассказал, что решение помогать нам он принял именно в этот миг – когда увидел маму, прижимавшую нас с Павлом к себе, словно курица, защищающая своих цыплят. Kania z piskletami. С тех пор он стал называть нас только так. Тогда и родился смертельно опасный союз, благодаря которому Леопольд Соха спасет не только наши жизни, но и свою душу.

Глава 4

Побег

30 мая 1943 года оберштурмфюрер СС Йозеф Гжимек устроил свое последнее церемониальное действо. Он организовал в бывшем спортзале концерт, на который было приказано явиться всем дожившим до сего момента евреям «Ю-Лага».

Каким же чудовищным абсурдом было загонять растоптанных, истерзанных страхом и пытками, убитых горем и заведомо обреченных людей на праздничный концерт. Тем не менее, рассказывал отец, немцы прикатили в зал большой старинный граммофон, рядом с ним стоял Гжимек. Все в его облике свидетельствовало о бесконечной самовлюбленности: начищенные до зловещего блеска ботинки, аккуратно уложенные волосы, идеально отглаженная и подогнанная по фигуре форма. Один из его холуев ставил пластинки с популярными польскими шлягерами 1930-х годов, под которые должны были танцевать узники. Как ни странно, многие танцевали! Может, они боялись навлечь на себя гнев безумного коменданта, может, и впрямь думали, что им есть что праздновать, может, надеялись, что танцами они заставят Гжимека отнестись к ним более благосклонно… А может, танцевали, чтобы просто потанцевать.

Мой папа не мог взять в толк, к чему этот концерт. Возможно, Гжимек задумал все это, чтобы унять страхи узников, отвлечь их от того, что произойдет потом. Или он и впрямь решил проявить доброту и подарить приговоренным к смерти несколько часов музыки? Или это был его последний шанс продемонстрировать недочеловекам-евреям свое величие и превосходство? Кто знает…

Нас с Павлом, конечно, там не было: дети в гетто уже были ликвидированы, и, попавшись на глаза немцам, мы обрекли бы себя на верную смерть. Не пошла туда и мама. Отец зашел туда ненадолго, чтобы показаться всем на глаза, а потом потихоньку сбежал в подвал к Вайссу продолжать копать тоннель.

Если не считать музыки, в гетто царила тишина. Звуки граммофона доносились до нас и через тонкие деревянные стенки барака, и через единственное окно нашей комнаты. Музыка была слышна даже отцу, работавшему в душной подвальной каморке. Я узнала одну польку, и ее веселая мелодия в ту ночь показалась мне очень страшной. С того момента прошло уже почти 65 лет, но, слыша эту песенку, я и теперь вспоминаю тот странный бал в спортзале. Это еще одно доказательство мощной связи между нашими чувствами и воспоминаниями: стоит мне закрыть глаза, и в моем сознании возникает Гжимек – аплодирующий несчастным танцорам с самодовольной улыбкой на устах…

Я знала, что этот бал означает только одно: немцы собираются сделать что-то ужасное. С нами… Все это время родители изо всех сил старались оградить нас, детей, от творящегося вокруг кошмара, и им это удавалось. Они хотели, чтобы мы как можно дольше держались за свое детство, как можно дольше не знали страха. Поэтому я представляла себе общую картину довольно фрагментарно. Но происходящее теперь было выше моего понимания. Праздничная музыка, злой, безумный человек, заставляющий людей веселиться… Означать это все могло только одно: нас ждет большая беда. Я просто знала это.

Мы не говорили об этом в нашей комнатушке, мама попыталась уложить нас пораньше, наверно, потому что ее обуревали те же мрачные мысли, и я помню, как боролась со сном, пока звуки польки просачивались в нашу комнату. Но быстро уснуть было невозможно. У нас не было кроватей. Не было даже матрасов. Я сидела на голом полу рядом с мамой. Она обнимала одной рукой спящего Павла, а я с другой стороны пыталась как-то примоститься. До сих пор я спала, как говорится, вполглаза, но в эту ночь сомкнуть глаз даже наполовину мне не удалось.

Папа уже несколько раз встречался с Леопольдом Сохой, поляком, который скоро станет нашим ангелом-хранителем. Он, по предварительной договоренности, четыре или пять раз вылезал из тоннеля в потайную комнатку в подвале, чтобы обсудить с заговорщиками подробности побега. Иногда Соха приходил один, иногда в компании Стефека Вроблевского. В подвале их всегда ждали мой папа, Вайсс и, возможно, Берестыцкий. Были там и другие мужчины, но я их тогда не знала. Выбираясь из канализации, Соха сразу же спрашивал, как поживает курица и два ее цыпленка, т. е. наша мама и мы, дети. Он начинал этим вопросом каждую встречу, и это, по словам папы, очень раздражало Вайсса. Тому не нравилось, что центром внимания в результате становится мой папа, а не его группа.

В основном во время совещаний говорил Соха. Остальные воздерживались от вопросов, опасаясь, что Соха поймет сложность задуманного и решит отказаться от помощи. Но я сразу почувствовала, что Соха нас не бросит. С самого начала я видела, что он на такое не способен. Соха мне очень нравился, и я с нетерпением ждала его визитов. Да и Павел тоже. Пока говорили другие, Соха брал Павла на руки и играл с ним в какие-то игры. Он сказал, что у него есть дочка Стефця, на два года старше меня. Соха говорил, что любит детей, и приносил нам то кусочек хлеба, то что-нибудь сладкое. Он знал, как много это для нас значит. Мне нравилось смотреть, как Соха сажает себе на колени Павла. Меня радовало его внимание. Я влюбилась в его солнечную улыбку. У него были изумительно красивые белые зубы, и, когда он улыбался, мне казалось, что подвал озаряется светом.

– Все будет хорошо, малыши! – повторял он нам с братом. – Все будет хорошо.

Меня очень успокаивали эти слова, потому что произносил он их так искренне, что не поверить ему было просто невозможно. Однако, как сделать так, чтобы все стало хорошо, никто еще в точности не знал. Даже Соха…

За свою помощь работники городской канализации попросили по 500 злотых (около $100) в день. В начале 1940-х эта сумма была состоянием в любом городе Восточной Европы, что уж говорить об обитателях львовского «Ю-Лага»! Ведь у евреев больше не было денег. Им даже не платили за работу. У всех нас было только то, что удалось утаить от немцев.

Да, с одной стороны, 500 злотых в день было слишком много, с другой – злотый настолько обесценился, что вычислить его реальный вес было чрезвычайно трудно. С одной стороны, мы должны были ежедневно платить четыре или пять недельных заработных плат среднестатистического польского рабочего, с другой – во Львове в те времена на эти деньги было невозможно купить ничего толкового. Какой смысл в деньгах, если они перестают переходить из рук в руки? Большинство товаров и услуг в гетто можно было получить только на бартерной основе, выменять на черном рынке. Евреи, понятное дело, не могли купить вообще ничего, но даже и у поляков с этим были большие сложности. Тем не менее у людей оставалась надежда, что деньги снова будут чего-то стоить после войны, и именно с таким расчетом поляки обещали нам найти безопасное убежище и приносить продукты. Они не могли дать гарантий, но обязались, покуда это будет возможно, делать все для нашей безопасности, и сказали, что на выданные им деньги будут покупать нам необходимое, а остаток делить поровну. Даже с учетом этих расходов и девальвации злотого такие заработки казались им золотым дождем.

Вайсс хотел поторговаться с Сохой, но мой отец уже согласился на эти условия. Приятели Вайсса сказали папе, что до такой степени доверяться незнакомому человеку – безумие. А если Соха просто заберет деньги и сдаст их немцам? А если заберет деньги и просто бросит всех на произвол судьбы? Отец в ответ сказал, что у них нет другого выбора, кроме как довериться этому человеку и его товарищам. Так или иначе, на что еще он мог тратить оставшиеся деньги, если не на попытки спасти семью? Других вариантов и правда не было: в самом скором времени ожидалась ликвидация не только «Ю-Лага», но и всех евреев, содержавшихся в Яновском лагере. Словом, вопрос был решен. Выплату половины оговоренной суммы брал на себя наш папа, а остальные деньги вскладчину будут доплачивать остальные. Женщины и дети не в счет. Заговорщики обязались платить Сохе до тех пор, пока не кончатся деньги, потому что никто не верил, что это добровольное заключение может продлиться больше нескольких недель.

В результате единолично принятого моим отцом решения согласиться на условия Сохи в группе возникла напряженность. Вначале лидером был Вайсс: он был автором плана и «хозяином» подвала… Но первые переговоры с работниками канализации вел именно мой папа! Этот случай достаточно точно высветил особенности их характеров: общительность и открытость папы и доходящая до грубости замкнутость Вайсса. И все же Вайсс продолжал считать себя главным, и многие из его приятелей с этим соглашались. Кроме тех мужчин, чьи имена я уже назвала, в нашу группу входили и другие. Их было, наверно, человек 5–6, и все они смотрели Вайссу в рот. Их очень беспокоило то, что какой-то плотник, присоединившийся к разработке операции чуть ли не позже всех, притащил с собой жену и двух малышей и, ни с кем не посоветовавшись, согласился платить Сохе бешеные деньги. Да, папа взял на себя половину расходов, но это для них не имело значения! Отец согласился на поставленные Сохой условия вовсе не для того, чтобы бросить вызов Вайссу, но им, наверно, казалось именно так, потому что баланс влияния в группе после этого и впрямь сместился. Мой отец стремился обезопасить нас и никогда не согласился бы с решениями большинства, если б они ставили под угрозу его семью… семью, которая пользовалась особым расположением Леопольда Сохи. Кроме того, мой папа наверняка знал, сколько у него денег, драгоценностей и столового серебра, и скорее всего прекрасно сознавал, что, имея возможность взять на себя половину расходов группы, был вправе не советоваться с остальными относительно платы за спасение.

Во время визитов в подвал Вайсса Соха сблизился с папой и полюбил нашу семью. Эти теплые взаимоотношения только усилили напряженность в группе, потому у остальных стало возникать все более стойкое ощущение, что Соха сотрудничает не столько с ними, сколько с моим отцом. Папа стал называть Соху Польдю – уменьшительным вариантом имени Леопольд. Они говорили о войне, о том, как могут поплатиться Соха и его товарищи за помощь нам, о том, на какой риск они идут. Говорили о том, что будет, если нас найдут под землей. А еще – о семье Сохи, о его прошлом, и результаты этих бесед убедили моего отца, что Соха – хороший человек.

Скажем прямо, моему отцу, Вайссу, Берестыцкому и всем остальным терять было нечего, но поляки, вступая в сговор с нами, шли на смертельный риск. Даже до того, как мы спустились в канализацию, их могли отправить на виселицу только за то, что они обсуждали с нами план нашего спасения. И казнили бы не только их, но и жен и детей.

Ежи Ковалов нашел для нас безопасное место. Соха нарисовал карту и объяснил, как до этого места добраться, а также где они со Стефеком Вроблевским оставят доски, чистящие средства и инструменты, чтобы обустроить убежище. Кроме того, нам были нужны резиновые сапоги. Мой отец, Вайсс, Берестыцкий, дядя Куба и Мундек Маргулис по прозвищу Корсар сразу же спустились в подземелье, чтобы начать работы. Парикмахер Маргулис отличался любовью ко всяческим авантюрам. Небольшого росточка, юркий, он и впрямь смахивал на пирата.

Каждый день двое-трое мужчин отправлялись обустраивать убежище. Не помню, чтобы в этих приготовлениях принимал участие отец моей мамы Йозеф Гольд, но все знали, что в час икс он уйдет с нами. Да, в свободное от работы на немцев время мужчины почти постоянно находились в канализации. В основном они очищали найденное для нас Коваловым место. Там было так много ила, грязи и паутины, что, несмотря на все старания, оно никак не превращалось во что-то более или менее похожее на человеческое жилье.

Вайсс пытался командовать: указывал, что делать, где убирать мусор в первую очередь и пр. Он считал, что убежище принадлежит ему, а остальные смогут остаться там с его разрешения. Большинство группы составляли его друзья-приятели, однако в присутствии Сохи власть сама собой переходила в руки моего отца. Без Сохи Вайсс чувствовал себя единоличным начальником.

Однажды перед спустившимися в канализацию, мужчинами появился человек с лампой и по-немецки приказал остановиться. Они подумали, что их замысел раскрыт, и пустились прочь по нависающему над Пельтевом карнизу… Очень скоро увидели еще один огонек фонаря – уже спереди.

– Мы попались! – сказал кто-то. – Мы в ловушке!

Что делать? Бежать некуда. Впереди маячил свет одного фонаря, за спиной – другой, с одной стороны – каменная стена тоннеля, с другой – смертоносные потоки речной воды.

Позднее папа сказал мне, что продолжал двигаться вперед чисто инстинктивно, но на самом деле тут сработала и логика. Кто находится сзади, было ясно – ведь оттуда кричали по-немецки. Впереди же такой определенности не было, и лампу мог держать как враг, так и друг. Это было математическое уравнение, решение которому нашлось вроде само собой, но в действительности было основано на принципе исключения большего из двух зол: шанс на спасение был, только если продолжать идти вперед, и, как выяснилось, эта лампа была в руках Сохи и Вроблевского. Какое чудесное стечение обстоятельств – еще одно из наших маленьких чудес!

В гетто произошло очередное маленькое восстание, и поэтому на улицах города было неспокойно. Немцы нашли в канализационном колодце повешенного эсэсовца. Войска СС прочесывали гетто, разыскивая преступников. Зная, что заговорщики работают под землей, Соха с Вроблевским спустились в канализацию предупредить об опасности.

Они рассказали мужчинам о происходящем, а потом затолкали их в ответвление от большого канала. Им повезло, что они оказались совсем рядом с этим тоннелем, который, кстати, вел к входу в подвал. Мужчины из нашей группы так часто спускались в канализацию, что начали сносно ориентироваться в лабиринте тоннелей. Берестыцкий вывел их к подвалу Вайсса – там они и стали ждать весточки от Сохи. В то же время Сохе удалось прикрыть ответвление от главного канала. Они с Вроблевским дождались немцев якобы для того, чтобы получить указания по проведению облавы. Они сделали вид, что участвуют в операции вместе с немцами, а потом позволили немцам увести себя искать преступников в другом направлении. Немцы спросили о людях, бесследно исчезнувших из тоннеля, и Соха сказал им, что это была еще одна группа работников канализации, тоже участвующая в поисковой операции. Мой папа узнал обо всем этом только на следующий день, когда Соха вернулся в подвал с очередными инструкциями и советами.

Соха рассказал отцу, как страшно было им с Вроблевским обманывать немцев: не поверив в их историю, те вполне могли бы обвинить их в расправе над эсэсовцем. Пожалуй, именно в этот момент Соха и его товарищи впервые осознали, какой опасности подвергли себя. Конечно, чисто умозрительно, они понимали это и раньше, но теперь, оказавшись на грани провала, прочувствовали до конца. Вообще-то Ковалов и Вроблевский после этого инцидента даже уговаривали Соху отказаться от этой затеи, но он их и слушать не хотел. Он сказал им, что сделает все и сам, а они просто потеряют свою долю. Судя по всему, этого аргумента хватило. Конечно, игнорировать опасность они не могли, но и денег им было обещано столько, что отказаться от них они были не в состоянии.

Тем временем заговорщики продолжали готовить наше убежище. Днем они ходили работать на немцев, а по ночам спускались в подземелье. Не знаю, когда они успевали спать… возможно, они спали по очереди, а может, не спали вообще. В таком режиме они и работали вплоть до 30 мая 1943 года. Папа не знал, когда обстоятельства заставят нас уйти в подземелье, но настаивал на том, что подготовиться нужно по максимуму и как можно быстрее. Остальные с этим не спорили, и в результате к нужному моменту наш бункер был подготовлен к жизни настолько, насколько это было возможно. До какой степени можно навести порядок в канализации? Мужчины убрали грязь и мусор. Запасли продукты, принесли кастрюли, сковородки, консервы, сколотили лавочки.

Конечно, в то время папа не рассказывал о том, что происходит, своей 7-летней дочери. Я даже не знала, что он планирует спрятать нас в канализации. Я не до конца понимала, куда мужчины уходят по ночам. Я догадывалась, что он готовит какое-то убежище – вроде тех, в которых уже приходилось прятаться нам с братом, но о канализации мне никто не говорил. Еще я понимала, что в реализации плана принимает участие и Соха с товарищами, но больше ничего не знала. Поэтому я была очень удивлена, когда меня разбудили в жуткую ночь окончательной ликвидации гетто. Вокруг царил хаос! Стоял страшный шум, туда и сюда бегали перепуганные люди. Я расплакалась, хоть это было совсем не в моем характере. Та ночь была не похожа на остальные – самая страшная ночь в моей жизни.

Я была уже одета: простенькая белая блузка, темная юбка и мой любимый зеленый свитер. Уже в те времена зеленый свитер служил мне напоминанием о бабушке и о том, чего мы лишились. Собирать и упаковывать нам было почти нечего. Родители просто разбудили меня и сказали, что пора. Помню, как просила маму обуть меня в казавшиеся мне очень красивыми сине-белые сандалии. Но она заставила меня надеть тяжелые сапоги.

– Там, куда мы пойдем, сандалии носить нельзя, – сказала она.

– А куда мы идем? – спросила я.

Мама не ответила. Что она могла мне сказать?

Я взяла папу за руку, и он привел меня в подвал.

– Куда мы? – снова спросила я.

– Не бойся, Кшися! – тихо сказал он. – Все будет хорошо.

Я услышала в его словах те же нотки спокойной уверенности, которые привыкла ловить в голосе нашего друга Сохи, и поэтому сразу поверила, что все и впрямь будет хорошо. Конечно, мне было чуточку страшно, я еще немножко плакала, но в то же время я верила, что папа с Сохой о нас позаботятся.

* * *

Я никогда не забуду панику, охватившую меня в ту ночь, когда мы спустились в канализацию. Такой же ужас чувствовали остававшиеся в гетто евреи, наверно, понимавшие, что наступил их последний час. Наш последний час. В гетто царил ужас. Люди бегали, кричали, разыскивая своих родных, обезумев от страха, пытались спрятаться. Свидетелем такого отчаяния не должен становиться ни один ребенок, но хуже всего было то, что все мы знали, что рано или поздно что-то такое обязательно произойдет. Это знание просто висело в воздухе гетто. И все же, когда этот момент настал, никто не был к нему готов. Мы были и готовы, и не готовы, и поэтому нам казалось, что весь этот кошмар длился целую вечность.

В тишине, наступившей после окончания абсурдного бала в спортзале, «Ю-Лаг» за считаные минуты оказался в кольце из эсэсовцев, гестаповцев и украинских полицаев. Возможно, музыка сыграла отведенную ей роль, и многие евреи просто потеряли бдительность. По приказу оберштурмфюрера СС Гжимека в лагерь въехали колонны больших грузовиков, на которых пойманных евреев отвозили на место казни. Мы и раньше видели такие грузовики, но их никогда не было сразу так много. От рева двигателей нас буквально выворачивало наизнанку, но пугал не столько шум, сколько понимание того, что он предвещает. Все прежние «акции» были ужасны – эта была ужаснее в сто раз. Потому что не было надежды на спасение. Немцев было гораздо больше, чем нас, у них были автоматы, гранаты, хлысты, дубинки. Открытая демонстрация своего превосходства была жестокостью высшего порядка. Везде вокруг бегали, толкались, падали, рыдали люди. До сих пор не верится, что родители не только не потеряли нас с Павлом в этом хаосе, но и уберегли от ранений и увечий.

Я не понимала, куда мы идем. Я держала отца за руку, и он привел меня в подвал, в потайную комнатку, где они все это время что-то копали. На моих глазах он стал протискиваться через небольшую дырку в полу. Кто-то рядом держал керосиновую лампу, но света в каморке было все равно очень мало, и поэтому я узнала не всех собравшихся. Дядя Куба. Дедушка. Берестыцкий. Корсар. А где же Вайсс и его товарищи? Так или иначе, я уже давно решила, что они мне не нравятся. Больно уж они мрачные. Словом, я не помню, кого из людей, приходивших в подвал обсуждать планы побега, я видела той ночью, а кого нет. Там было так много народу! В подвале этого барака никогда еще не собиралось столько людей одновременно. Кого-то я вообще видела впервые. Там были жена, мать и дочь Вайсса. Очевидно, он с самого начала планировал бежать со всей своей семьей. А еще там были и совершенно незнакомые нам люди. Они не участвовали в строительстве бункера и просто надеялись спастись в канализации. Это был их единственный шанс на спасение.

Когда папа проскользнул в дырку в полу, я потерялась на несколько мгновений и не знала, что делать. Он скрылся в темноте – я крикнула ему вслед. Он ответил. Голос прозвучал совсем рядом, на расстоянии вытянутой руки, но отца я не видела. Он сказал спускаться за ним, а я не могла! Я окаменела от страха. Рядом были мама и брат. Корсар легонько подталкивал меня ко входу в подземелье, но я упиралась – помнится, довольно-таки активно. Корсар даже больше уговаривал, чем подталкивал, но я сопротивлялась изо всех сил. Я не хотела туда! Мне не нравилось, что в кромешной темноте на дне тоннеля ничего не видно. Не нравилось, что все вокруг так шумят и суетятся. Не нравилось, что все напирают друг на друга и толкаются. Папа уговаривал меня спуститься, пытался меня успокоить, но вокруг меня в подвале толпилось столько людей, и все они так громко кричали, что я трачу время и задерживаю очередь, что я просто не могла двинуться с места.

Не одной мне не хотелось под землю. Жена и дочь Вайсса, поняв, куда ведет дырка в полу, и представив, в каких условиях там придется жить, наотрез отказались спускаться. Тогда Вайсс ушел один… Мысли о том, что Вайсс бросил свою семью, навсегда определили отношение папы к этому человеку.

Тем временем Корсар толкал меня к тоннелю, и с каждым разом все сильнее. Мама старалась вести себя спокойно, но и у нее вскоре лопнуло терпение. Всем было очень нелегко, и я своими капризами только усложняла ситуацию. Наконец меня заставили сесть на цементный пол и свесить ноги в дыру. Мне было всего семь, я была довольно худенькой, но, посмотрев в это небольшое отверстие с зазубренными краями, я поняла, что пробраться через него будет трудно даже мне.

Я пошла первой, следом за мной мама отправила Павла, а потом спустилась сама. Папа вытянул руки вверх, схватил меня за ноги, и я, выпав из отверстия в потолке тоннеля, попала в его объятья. Он поставил меня рядом с собой на грязный карниз, а потом снова поднял руки, чтобы поймать Павла. Кто-то держал в руках небольшой фонарик, но я все равно почти ничего не видела. Я крепко держалась за папино пальто, пока он помогал спуститься брату и маме. Я боялась потеряться… в суматохе сделать это было легче легкого. Я плакала. В голос кричал Павел. И вдруг я услышала где-то крики других детей. Я думала, что, кроме нас с Павлом, детей в гетто уже не осталось, потому что давным-давно не видела ни одного другого ребенка, но теперь явственно слышала детские голоса. Они тоже плакали и кричали, и я подумала: где же они прятались все это время?

Люди один за другим спускались через наш тоннель, но еще больше евреев проникало в подземелья через уличные колодцы. Им было уже не до скрытности и секретных тоннелей – надо было спасаться, и они прыгали в открытые колодцы, а потом растекались по трубам и тоннелям. Немцы знали, что люди попытаются спрятаться в канализации, и приказали украинским полицаям бросать в колодцы гранаты. Взрывы звучали со всех сторон.

Грохот гранат. Темнота. Рев воды. Вопли доведенных до отчаяния, загнанных в тесные трубы людей. Эхо. Представить себе эту какофонию просто невозможно. И у меня, семилетней девочки, ухватившейся за полу папиного пальто, в тот момент все происходящее совершенно не укладывалось в голове.

«Откуда весь этот шум? – гадала я. – Что вообще происходит?»

Уж не знаю, как в этой темноте отцу удалось провести нас по карнизу главного канала. Идти было страшно. Пельтев грохотал, как Ниагарский водопад. Ужасающий рев воды усиливало эхо. Даже не знаю, с чем сравнить этот звук. Наверно, с сотней несущихся на всех парах поездов, с тысячами водопадов, с десятками пикирующих «мессеров»…

Карниз был узкий и скользкий, и я всем телом прижималась к шершавой стене. Вдруг дядя Куба оступился и упал в воду. Папа бросился спасать его и уронил в реку рюкзачок с какими-то пожитками. Наверно, там были мои ботинки, потому что больше я их так никогда и не увидела. Цена спасения Кубы! Это было очередное чудо – люди вокруг то и дело соскальзывали с карниза в реку, и никто не приходил к ним на помощь. Их просто уносило течением.

Папа шел впереди и держал меня за руку. За мной, держа за руку брата, шла мама.

– Куда мы идем? – без конца спрашивала я. – Долго еще?

– Еще чуть-чуть, Кшися, потерпи, – отвечал отец. – Совсем чуть-чуть.

В какой-то момент я обессилела и почти потеряла способность двигаться. Тогда отец поднял меня и посадил к себе на плечи. Теперь я представляю, как трудно ему было удерживаться на узком карнизе. Не помню, сколько мы шли. Скорее всего, минут 10–15, но мне показалось, что путешествие растянулось на несколько часов. Наконец мы дошли до моста, ведущего на ту сторону реки, где находилось наше убежище. К несчастью, в этот момент в канализации было так много людей, что мы просто не могли перебраться туда. Приблизительно в это время потерялся дедушка. Мама ужасно расстроилась, когда не обнаружила его рядом, но, наверно, подумала, что он просто отстал и потом сможет нас найти.

В подземельях было самое настоящее столпотворение, везде вокруг нас куда-то бежали кричащие люди. Я думаю, папа оценил обстановку и понял, что нам нельзя идти в убежище, иначе за нами ринется толпа обезумевших от страха людей. Нас бы растоптали! А еще толпа так шумела, что ее наверняка было слышно наверху, и немцы смогли бы проследить за нами до конечной точки путешествия. В любом случае мы были бы обречены, а посему оставалось только идти дальше. Вероятно, папа думал, что позднее, когда люди разбредутся по тоннелям, мы сможем вернуться и спокойно добраться до своего бункера. Словом, нам пришлось продолжать шагать в толпе кричащих и плачущих людей, шагать мимо убежища, на подготовку которого было потрачено столько сил.

Папа никак не ожидал такого количества людей. Позднее он сообразил, что они увязались за ним, потому что он на весь «Ю-Лаг» славился своим умением находить укромные места и строить тайники. Наверно, они думали: «Игнаций Хигер куда-то ведет свою семью. Значит, лучше держаться с ними».

Мы остановились у еще одного мостика – нескольких досок, уложенных поперек канала. Меня снова на несколько мгновений парализовал страх. Держаться на мостике было не за что, не было ни перил, ни каменной стены, на которую можно было бы опереться, а доски казались слишком хлипкими. По ним бесчисленное количество раз переходили работники канализации – люди, весившие раза в четыре больше меня, но мне казалось, что доски подо мной сломаются. Пройти надо было всего несколько метров, но я не могла заставить себя сделать первый шаг. В конце концов отец схватил меня за руку и потащил за собой. На сей раз он не стал дожидаться, пока я наберусь храбрости. Теперь у нас не было на это времени.

Так или иначе, но нам таки удалось отделиться от толпы. Папа направил нас в боковой коридор, тогда как все остальные продолжили двигаться прямо, и в результате мы набрели на небольшую комнатку. С нами остались только Берестыцкий и дядя Куба. Место было просто отвратительное. Пол был покрыт тридцатисантиметровым слоем жидкой грязи. Какая там стояла вонь! Сколько было паутины! К тому же там было ужасно холодно – будто зима еще не кончилась. Мама не могла понять, что теперь делать: сидеть и ждать? Чего? Она переживала за потерявшегося дедушку. Она знала, что в этом месте он нас не найдет. Она так нервничала, что в какой-то момент нам показалось, что у нее вот-вот случится такой же срыв, как тогда, когда мы жили на Замарстыновской, 120… Скоро она соберется, и в ней появится сила, во многом благодаря которой мы сможем выжить в подземельях, но в те первые моменты она была на грани безумия…

Во время подготовки к побегу отец наверняка рассказывал маме, что они с товарищами убирают грязь и мусор из бункера. Она знала, что бункер находится в канализационной системе, но не вполне понимала, что это может означать. Или, может, понимала, но подумала, что эта комнатка и есть то самое наше последнее прибежище. В любом случае тот, подготовленный бункер был бы по сравнению с этой крохотной, вонючей каморкой четырехзвездочным отелем. Там, по крайней мере, было чисто. Там хоть как-то можно было жить. Там был запас продуктов, теплые одеяла и лавочки. Мой папа и другие мужчины считали, что нам повезло, когда мы нашли эту жуткую комнатушку и смогли отделиться от толпы, но мама боялась в ней двигаться или присесть и наотрез отказалась оставаться в этом месте дольше, чем это будет абсолютно необходимо. Мы с Павлом не ныли и не жаловались, но нам тут тоже не нравилось. Куда ни посмотри, везде были крысы. Сотни крыс, а то и тысячи. А еще черви… стены, камни, грязь на полу были покрыты толстым слоем червей… Все это было страшнее любого кошмара, только происходило с нами наяву.

Мы не пробыли в той комнате и нескольких минут, как откуда-то со стороны главного канала раздался крик. Казалось, кто-то кричит от боли. Куба с Берестыцким отправились проверять, что там случилось. В каморке наступила полная тишина. Мы четверо: я, мой брат, мама и папа – боялись даже пошевелиться. Мы не хотели ни до чего дотрагиваться. Присесть было негде, говорить не о чем. В результате мы просто стояли. Молча и без движения. Мне почудилось, что вверх по моим ногам ползут черви. Я опустила глаза и хотела счистить их с ног, но их там не было. Черви были везде вокруг меня, но по моим ногам не ползали.

Мы простояли так несколько мгновений, а потом вздрогнули, услышав еще один вопль. На этот раз было похоже, что зовет на помощь дядя Куба. Поначалу родители, казалось, этого крика не услышали. Или, может, услышали, но не узнали дядин голос. Тогда я сказала им:

– Это Куба. Слышите? Это Куба!

Папа побежал к главному каналу, приказав маме остаться на месте. Маму, равно как и нас с Павлом, это решение не порадовало, но что делать?..

Куба беспомощно барахтался в воде – ему удалось ухватиться за небольшой выступ в стене и не дать потоку унести себя вниз по течению. Берестыцкого рядом не было, и спасать шурина папе пришлось в одиночку. Он вытащил из штанов ремень и, бросив его Кубе, вытянул его на берег. Это было нелегко: Куба был человек крупный и тяжелый, а течение невероятно сильное.

А потом… потом они заблудились и долго не могли найти дорогу к нам! Мы их ждали, ждали, но они не приходили. Мама не могла понять, куда запропастился отец. Она, конечно, ничего не сказала нам с Павлом, но начала думать, что папа и дядя Куба утонули. А я… я была готова терпеть любые неудобства, покуда рядом была мама. Конечно, все вокруг было отвратительно, но мне было наплевать. После бесконечных часов сидения в тесных убежищах, после длинных дней, когда я не знала, вернутся ли домой родители, эта крысиная нора не казалась мне таким уж кошмаром. Главное, рядом была мама. А еще я к этому моменту уже научилась верить, что папа вернется – несмотря ни на что! Куда бы и когда бы он ни уходил, хоть на работу, хоть по делам, он обязательно возвращался. Но мама больше не могла тут оставаться. Это для нее было невыносимо.

– Что будет, то и будет, – сказала она. – Даже если нас поймают гестаповцы, это все равно лучше, чем ждать в этой адской дыре.

Она наверняка понимала, что, уйдя с этого места, мы не сможем найти отца в лабиринте тоннелей, труб и темных закутков, но нам ничего не сказала. В любом случае для нее это уже не имело значения. Она просто больше не могла оставаться в той ужасной камере.

Мы ушли. Папа оставил нам фонарик, и мама вывела нас к главному каналу, на скользкий карниз над рекой. Мы отправились дальше в том же направлении, что и раньше, только теперь, когда мы оказались на другом берегу, река шумела справа. Мы шли уже не гуськом: брата мама прижимала к стене, сама шла в центре, а я семенила по краю карниза. Мама крепко держала меня за руку. Я с трудом удерживалась на карнизе и каждые несколько шагов соскальзывала с него, а мама выдергивала меня наверх, словно тряпичную куклу…

Какая же там была темнота! У нас был фонарик, но как им пользоваться? Мама не могла держать его, потому что ее руки были заняты нами. Отдать фонарик мне мама не решилась – я могла уронить его в воду или на каменный пол… В результате мы шли почти на ощупь. Я была напугана, но уже не так, как раньше. Мне было не страшно время от времени падать в воду, потому что я знала, что меня вытащит мама. Она была женщина сильная, а я еще совсем маленькая. Я бы посчитала это какой-то игрой, если б вокруг не было так темно, грязно и опасно. Мы шли вдоль реки очень долго. Просто шли и шли, толком не зная, куда.

Интересно, что за все это время я ни разу не спросила у мамы о папе. Я уже достаточно соображала, чтобы понимать, что, покинув ту ужасную комнату, мы можем больше уже никогда с ним не встретиться, и все же я помалкивала и не ставила под сомнение правильность маминого решения. Я была так счастлива, что мы ушли из той омерзительной каморки, что даже не думала об отце.

Какое-то время мы шагали вдоль канала и вдруг увидели впереди свет лампы – тут я внезапно вспомнила про отца.

– Папа, папа! – закричала я.

Это был он! Мама бросилась папе на шею, ее душили слезы, она дрожала и долго-долго не разжимала рук… Она сходила с ума от беспокойства за него и уже потеряла надежду увидеть его снова. Через несколько минут мама пришла в себя. Боже мой, я буквально обезумела от радости. Павел тоже. Папа снова рядом, мы снова вместе, мы снова – семья!..

* * *

Берестыцкому тем временем удалось найти Соху с остальными членами нашей группы, и Соха попросил его попытаться найти нас. Берестыцкий пошел обратно вдоль главного канала и обнаружил нас как раз в момент нашего воссоединения. Он сказал, что на протяжении своего путешествия по берегу реки видел, как люди падают в воду и погибают в бурном потоке. Какая злая ирония судьбы: десятки люди спускались в канализацию, пытаясь избежать смерти, и находили ее в бушующих водах Пельтева!

Соха был с Вайссом и другими людьми, среди которых были женщины и, возможно, дети. Никто не знал, что делать дальше, как обеспечить свое выживание. Вайсс и остальные тоже не дошли до нашего убежища. Они тоже попали в толпу и просто двигались вместе с ней. Когда эту группу нашел Соха, люди бросились к нему, как к спасителю. Им нужен был хоть лучик надежды, и этим лучиком для них стал Соха. Они окружили его, умоляя помочь. В ответ Соха недвусмысленно заявил, что он сделает все возможное, но только для Игнация Хигера и его семьи – наседки с двумя цыплятами.

– Я постараюсь вам помочь, но для меня главное Хигер и kania z piskletami, – заявил он.

Мама спросила Берестыцкого, не видел ли он в той группе ее отца, но тот не мог сказать ничего определенного. Возможно, он уже знал, что дедушки в группе Вайсса нет, но не хотел, чтобы мама узнала эти печальные новости от него.

Я слышала рассказ Берестыцкого и была счастлива: нас ищет обожаемый мною Соха, а рядом с ним нам ничего не грозит! Он сам говорил мне, что все будет хорошо, и поэтому я летела к месту встречи с ним и всеми остальными, словно на крыльях. Конечно, нам опять пришлось долго идти по скользкому карнизу, а потом еще и пролезть через узкую трубу, но на этот раз я не замечала ни трудностей, ни времени. Когда мы наконец добрались, лицо Сохи, окруженного толпой людей, озарилось широкой улыбкой.

Соха был очень рад видеть нас, но я сразу заметила, что он раздражен и обеспокоен: что делать с этой толпой в 70 человек?! Кроме того, он явно злился на Вайсса. Ума и сообразительности Сохе было не занимать, и он подозревал, что Вайсс собрал с этих людей деньги, пообещав им спасение. Как ни старался Вайсс представить их незнакомцами, случайно примкнувшими к нему, в большинстве своем, как догадывался Соха, они были его друзьями или приятелями. Подтвердить свои подозрения Сохе не удалось, но по всему было видно, что это так и есть, и со временем к такому же выводу пришел и мой отец.

Мама быстро обшарила взглядом толпу в поисках своего папы и несколько раз выкрикнула его имя. Она начала спрашивать у людей, не видел ли его кто-нибудь, но они, обеспокоенные судьбой своих друзей и родственников, не обращали на ее расспросы особого внимания. Оставалось надеяться на лучшее.

Независимо от того, брал или не брал деньги Вайсс, такое количество людей создавало массу проблем. Приглядывать за ними было не только очень сложно, но и очень рискованно: чем больше народу, тем сложнее скрывать их присутствие. Соха думал, что нам не следует оставаться в такой большой компании – слишком опасно и для нас, и для него с товарищами. Сохе не нравилось, что его поставили в такую ситуацию и возложили на него ответственность за будущее этих людей. Среди них были и дети, а Соха просто не мог бросить их на произвол судьбы. Но ведь ни Соха, ни его товарищи не подписывались на такие условия! Соха сказал, что не может выставлять себя перед этими людьми богом, потому что даже бог никогда не взялся бы за заведомо провальное предприятие.

Соха отвел папу в сторонку и сказал, что ему нужно поговорить с Коваловым, чтобы определиться: то ли найти место, где можно спрятать эту толпу, то ли найти новое место для исходной группы, то ли вообще отказаться от дальнейших действий.

Через несколько мгновений Соха с Вроблевским ушли. Присоединившихся к нашей группе новых людей это вывело из себя, и они начали кричать и ругаться на Вайсса, но тот не мог ничего сделать, а идти нам было просто некуда. 70 человек заполняли пространство небольшого бокового тоннеля. Папа узнал это место. Прямо над нами была площадь на углу Цыбульной и Божничьей улиц, где до войны по выходным была ярмарка. Я помнила, как меня, совсем еще маленькую, водили на этот рынок, помнила восхитительный запах куликовского хлеба и гомон толпы. Я не могла взять в толк, как это жуткое место, где мы стояли теперь, могло находиться под той солнечной, полной чудесными запахами площадью? Я закрыла глаза и попыталась представить рынок. Папа прошептал мне, что скоро утро, и я вдруг сообразила, что давным-давно не задумывалась о том, что происходит наверху. Вполне возможно, там было светло. Вполне возможно, там было темно. Для нас это не имело значения.

А вот и еще одно ощущение, навсегда связанное с воспоминаниями: запах куликовского хлеба. Я вспоминала этот запах в львовской канализации и вспоминаю его теперь. Когда я наконец перебралась в Нью-Йорк, мне быстро приелся фабричный хлеб, продававшийся в магазинах. Это были 1970-е, и в супермаркетах был только «Wonder Bread». Но как-то раз, когда мы ехали в машине по Бродвею в районе 80-й улицы, я почувствовала через открытые окна этот самый восхитительный запах.

– Куликовский хлеб! – завопила я. – Куликовский хлеб!

Я ужасно разволновалась, выскочила из машины и пошла на запах. Я перешла через улицу и оказалась в хлебном отделе знаменитого «Zabar’s» среди свежеиспеченных батонов и буханок, от которых исходил точно такой же запах, как от тех булок, что продавались на рынке, находившемся над первым нашим подземным убежищем. До этого я никогда не слышала о «Zabar’s», но открыла его для себя именно благодаря воспоминаниям.

В том тоннеле, где нас оставил Соха, было не так-то много сухих участков пола. Большинство людей стояли. Мама нашла камень, на который можно было присесть, и пристроила нас с Павлом у себя на коленях. Она крепко прижала нас к себе и попыталась убаюкать, но я спать, конечно, не смогла. Павел немного подремал, а я просто обнимала маму и слушала, как она беззвучно плачет по своему отцу и по всем нам. Мужчины тихонько говорили о том, что делать дальше. Все мы говорили только шепотом – спорили тоже шепотом, и мне, как помню, показалось забавным, что даже на повышенных тонах люди продолжали говорить очень тихо.

Через некоторое время стало очень трудно дышать. Свечи то и дело гасли, потому что огню не хватало кислорода. Сообразив, что происходит, мы стали пользоваться свечами гораздо экономнее. Фонарики, довольно быстро «сдохли». Большую часть времени мы сидели в темноте. Что ж, смотреть-то там все равно было не на что! Стоило только появиться хоть маленькому лучику света, и становились видны сотни бегавших вокруг крыс. Гораздо лучше, подумала я, просто ничего не видеть.

Тогда тоннель казался мне большим и просторным, но в действительности он был всего 3–4 метра в ширину и метров, может, 6–7 в длину. Потому свечи так быстро и гасли. Между людьми почти не было свободного пространства, и каждый буквально дышал тем воздухом, что выдыхал сосед. Мы сидели, касаясь ног окружающих нас людей. Я сидела невысоко над полом тоннеля, и со своего места могла видеть ноги нескольких других детей. Я стала вспоминать, когда видела детей в последний раз. Мне хотелось поговорить с ними, но я не могла. Я еще не умела говорить громким шепотом, как взрослые, и поэтому молчала и вела себя как можно тише. Все вокруг тоже старались не шуметь, избегали ненужных движений и звуков, постоянно гадая о том, что там, на улице над нашими головами. Я полагаю, что все эти незнакомые нам люди думали о своих родных и близких. Нам об этом думать уже было не нужно – мы знали, что все наши давно в руках немцев. Нас осталось четверо. Да еще дядя Куба.

Я вспоминала своего Мелека. В той обстановке, в окружении стольких людей, я не могла беседовать с ним открыто и поэтому говорила с ним без слов, про себя. Но он и так меня слышал.

«Ну, и что ты обо всем этом думаешь?» – спросила я его.

«Все не так-то уж и плохо, Крыся», – ответил он.

Такой уж он был, мой Мелек, – всегда старался поддержать и обнадежить меня! Такая уж была я. Я старалась убедить себя, что все будет хорошо.

А снаружи заканчивал свое существование «Ю-Лаг». Подробности мы узнали потом, но в ту ночь все мы чувствовали это сердцем. До войны в городе было 150 000 евреев, а после окончательной ликвидации останется всего 5000 узников Яновского лагеря. Папа узнал, что пригнанные Гжимеком машины, под завязку груженные трупами, несколько десятков часов курсировали между «Ю-Лагом» и пригородами. После трехдневной «акции» гетто обратилось в пепел. Всех, кого немцы не смогли расстрелять или вывезти в лагерь, они просто сожгли вместе с домами.

Несколько дней Сохе и Вроблевскому удавалось приносить нам хлеб – большие круглые караваи. Вайсс делил их на крошечные порции. Хлеба едва хватало, и это злило тех, кто, по нашим подозрениям, заключил договор с Вайссом. Соха надолго не задерживался: отдав хлеб, он тихонько совещался о чем-то с Вайссом, Берестыцким, папой и несколькими другими мужчинами, и уходил. Он принес также несколько карбидных ламп.

Атмосфера была напряженной. Конечно, на настроение влияла обстановка, но не только: люди были недовольны, что Соха и его товарищи не выполняют условий договора. У нас не было питьевой воды, мы даже не могли все одновременно где-нибудь присесть. Чтобы оправиться, люди уходили в уголок, создавая иллюзию приватности. Будто это имело в тех условиях какое-то значение! Папа старался относиться ко всему, даже к этому, со своим обычным юмором. Он сказал, что не видит смысла уходить делать свои дела в сторонке, сидя по уши в дерьме. Мама шутку не оценила…

На третий или четвертый день Соха заявил, что не потянет столько. Папа в своих дневниках написал, что это случилось 4 или 5 июня. Поначалу люди не поняли, что Соха имеет в виду, и засыпали его вопросами. Он объяснил, что не в силах ни прокормить такую толпу, ни обеспечить нашу безопасность.

– Я уж не говорю о том, что такая куча народу просто не может вести себя тихо! – прибавил он. – Я не хочу подставлять под удар ни себя, ни товарищей. Короче, лучше, как и планировалось изначально, спасти небольшую группу. Я сам отберу в нее людей и уведу в глубину системы.

Моих родителей, знавших, что мы точно будем среди избранных, это заявление не слишком обеспокоило, но остальных охватила паника. Мужчины умоляли Соху не бросать их. Женщины падали перед ним на колени. Заплакали дети. Сцена была жуткая. Мама прижала нас с Павлом лицами к своему пальто и закрыла нам ладонями уши, чтобы мы ничего не видели и не слышали.

Словом, Соха выбрал группу из 21 человека. Не знаю, почему он остановился на этой цифре. Неведомо мне и почему он выбрал тех, кого выбрал. В группу вошли мы с дядей Кубой, Вайсс с матерью, Берестыцкий, Корсар, два несговорчивых брата Хаскиль и Ицек Оренбахи, один тоже не очень приятный человек по имени Шмиель Вайнберг с женой Геней и еще девять человек. Вайнберг и Оренбахи принадлежали к группе Вайсса и убедили Соху, что группе будет легче оплачивать оговоренную сумму, если он возьмет их с собой.

Оставшиеся 50 человек умоляли не бросать их. Один человек, до советской оккупации бывший весьма известным ювелиром, подошел к Корсару и попросил его замолвить за него словечко перед Сохой, пообещав за это горсть бриллиантов. Корсар может поступить с ними по своему усмотрению, сказал он, хоть оставить себе, хоть поделить с работниками канализационной системы. Но даже всеми бриллиантами мира нельзя было изменить положение, в котором оказался Соха, положение, в котором оказались все мы.

Мы уходили, а мольбы остающихся продолжали звучать в наших ушах. Потом мы будем слышать их голоса даже во сне. Конечно, нас волновала их судьба, но все, даже я, прекрасно понимали, что шансов выжить у них почти нет. Сегодня мне кажется удивительным, что никто из них не последовал за нами. Они попытались оспорить решение Сохи, но не посмели пойти против него.

Несколько недель спустя Корсар вернулся в тот тоннель и обнаружил там обглоданные крысами трупы. Кто-то, наверно, утонул. Кто-то проглотил капсулу с цианидом. Кто-то ушел искать в подземельях прибежища… Корсар был очень подавлен. Сильно расстроился и мой отец. Позднее они обо всем этом никогда не вспоминали – наверно, потому, что за все время нашей подземной одиссеи, изобиловавшей тяготами и трудностями, самым тяжелым моментом был как раз тот, когда нам пришлось уйти, бросив на верную смерть всех этих отчаявшихся людей, все эти семьи, всех этих детей…

Итак, мы снова шли по берегу Пельтева, а потом Соха направил нас в боковой тоннель. Эта труба была такой узкой, что по закругленному полу можно было идти, только приставляя пятку одной ноги к носку другой. Мы-то с Павлом, конечно, могли шагать почти нормально, а вот взрослым идти было очень неловко. Кроме того, в трубе стояла вода, уровень которой местами поднимался до бедра взрослого человека, а нам с Павлом почти по грудь. Словом, идти было очень трудно, и двигались мы очень медленно. Нас в узкой трубе было слишком много (23 человека, включая Соху и Вроблевского), и чем больше нас становилось в трубе, тем выше поднимался уровень воды. В скором времени моему папе пришлось взять на руки меня, а маме – Павла.

Потом мы свернули в еще более узкую трубу, диаметром, наверно, сантиметров 70. Здесь нам впервые пришлось ползти через стоячие воды на четвереньках. Соха и Вроблевский ползли вместе с нами – Соха впереди, а Вроблевский в середине нашей длинной процессии. Каждый из них нес по карбидной лампе. Наконец мы достигли вмонтированного в потолок люка. За люком находилась вертикальная лестница из вбитых в каменную стену железных скоб. Мы поднялись по лестнице в другую узкую трубу и продолжили свой путь. Соха вскарабкался наверх первым и оттуда помогал подняться остальным. Вроблевский прополз мимо люка, дождался, пока все не взберутся по лестнице, и теперь стал замыкающим. В процессе движения никто не произносил ни слова. Никто не жаловался. Внутри новой трубы было так тесно, что двигаться было трудно даже нам с Павлом, но каким-то непонятным образом через нее удалось пробраться всем.

В один момент свет карбидной лампы упал на всех нас так, что в сознании у папы возник образ цирковых гимнастов, поднимающихся по веревочной лестнице на натянутый под куполом канат. Я понимаю, что не каждому в таких обстоятельствах придет в голову сравнивать то, чем мы были заняты, с выступлением циркачей, но мой отец всегда старался смотреть на любые ситуации в максимально позитивном ключе. Что до меня, то я чувствовала себя не гимнасткой – скорее дрессированным зверем. Наши спасители говорили нам куда-то идти, и мы шли. Приказывали сесть, и мы садились. Давали что-то поесть, и мы ели. Показывали на трубу, и мы лезли в нее. Даже самая пожилая в нашей группе госпожа Вайсс без жалоб и возражений карабкалась на четвереньках по узким тоннелям. Никто не говорил ни слова. Мы просто выполняли все указания и надеялись на лучшее.

Глава 5

Дева Мария Снежная

Здесь я должна сделать небольшое отступление и рассказать все, что мне известно о жизни Леопольда Сохи.

До знакомства с нами наш Соха вел не слишком праведную жизнь. С детства он постоянно попадал во всякие неприятности. Лишившись в отрочестве родителей, он связался со шпаной и стал самым настоящим малолетним бандитом. У Сохи никогда не было склонности к насилию, но не было и ни грамма уважения к людям, по крайней мере к их праву на собственность. Его концепция правильного и неправильного основывалась не столько на том, смогут ли его поймать, сколько на том, сколько он успеет натворить безнаказанно. Он умел воровать, но не столь мастерски, чтобы избегать арестов. К середине третьего десятка он успел трижды отсидеть по три года.

О том, как он ограбил банк, знал весь Львов. Соха проник в банк через подвал, в который попал из канализационной системы, где он впоследствии будет работать, а мы – искать спасения от немцев. Даже официальные лица города признали, что это была очень остроумная идея. Леопольду удалось выбраться из здания банка с украденными деньгами, которые он потом спрятал в одном из ответвлений от главного канала и речки Пельтев. Папа вспомнил, что читал об этом деле в газетах. Соха мог бы избежать поимки, если б не начал швыряться деньгами и хвастаться дружкам… Он на всю жизнь усвоил этот урок: надо тщательно следить, что говоришь и кому говоришь!.. Пока мы находились под его защитой, он больше всего волновался, что кто-нибудь из его товарищей, выпив лишнего, начнет похваляться тем, что прячет евреев в канализации. Соха прекрасно понимал, что в случае с нами болтовня – это не просто тюрьма, а верная смерть.

Самое интересное, что мы, сами того не зная, до войны оказались жертвами Польдю! Как-то Соха ограбил антикварную лавку. В общем-то, для вора дело обычное. Вся прелесть в том, что эта лавка принадлежала дяде моей мамы! Это прояснилось через несколько месяцев после нашего знакомства с Сохой. Мама помнила тот случай, и вот теперь сидела напротив человека, очистившего лавку дяди. Как все-таки странно устроена жизнь!

А потом Соха повстречал Ванду. Она убедила его взяться за ум и встать на путь истинный. Он устроился на работу и стал смотрителем городской канализации. И вот как обернулась жизнь: те же канализационные тоннели, которые помогли ему осуществить свое самое великое ограбление и хранить добычу, теперь дали ему шанс искупить грехи. Соха провел большую часть своей жизни за решеткой, но, став женатым человеком и ожидая рождения дочери, он искал возможности изменить в своей жизни все. Начав встречаться с нами в подвале у Вайсса, Соха был совсем еще молодым человеком. Он только что вернулся в лоно Католической церкви: начал вместе с женой регулярно ходить в церковь, молиться. Он всем сердцем уверовал, что, начав помогать людям, он очистится от прошлых грехов.

Именно такие мысли занимали его в тот момент, когда он встретил моего отца. До этой встречи евреев среди его друзей было немного, но ему очень не нравилось, как с ними обращаются немцы. Он не мог понять их жестокости. В то же время ему очень понравилось, что встреченные им в подземном тоннеле евреи не хотят мириться с таким отношением к себе и готовы дать немцам бой. Он хотел помочь им не только потому, что они напомнили ему, как он сам в юности бросал вызов власти, но и потому, что в церкви ему сказали, что, помогая другим, можно помочь себе самому.

Конечно, свою роль сыграли и деньги. В конце концов Леопольд Соха сам назначил цену за свою доброту: 500 злотых в день. Да, это, несомненно, была очень большая сумма, но часть ее он должен был тратить на хлеб и другие предметы первой необходимости, а остаток – делить с Вроблевским и Коваловым. Так что одними деньгами его душевную щедрость объяснить нельзя. Вначале эти люди, наверно, видели в нас только возможность заработать, но со временем стали нашими спасителями. Задачу прятать нас в тоннелях и защищать от немцев Соха стал считать главным делом своей жизни. Даря нам жизнь, он надеялся и себе вернуть нормальную жизнь, которую чуть было не загубил по молодости.

* * *

Взрослым, должно быть, было очень сложно хранить хоть какую-то надежду. Нам с Павлом было гораздо проще, потому что мы, по сути, были почти незрячими. Это очень удачное сравнение, потому что, во-первых, мы и вправду почти все время тихонько сидели в полной темноте и, во-вторых, не видели и не понимали происходящего. Мама по-прежнему была убита горем из-за потери своего отца. А что до папы, то он был поглощен мыслями о вынужденной смене плана нашего спасения. Он не рассчитывал провести столько времени в таком тесном и отвратительном помещении в компании таких неприятных людей. Возможно, в какие-то моменты ему думалось, что в том, первом бункере, который он выкопал под зданием немецкого штаба, нам было бы лучше.

Естественно, мне тоже не все нравилось, но я надеялась на лучшее. По-моему, для ребенка совершенно нормально мыслить позитивно, заставлять себя верить в счастливый конец, а я, несмотря на все, что пришлось пережить, оставалась ребенком. Мне просто не приходило в голову думать, что мы обречены. Поймите меня: сидеть в этих катакомбах мне было совсем не по душе, но, с другой стороны, меня это не так уж сильно беспокоило. Да, немного позже я взбунтуюсь. Да, немного позже я стану угрюмой и замкнусь, настолько сильна во мне будет жажда свежего воздуха, игр, возвращения к нормальной жизни. Изменится вся моя природа. Насколько помнится мне, эта перемена во мне произошла через несколько месяцев после спуска под землю. Насколько помнится отцу, я изменилась почти сразу. В любом случае это произошло. Из веселой, приветливой девочки я превратилась в ожесточенное, полное отчаяния существо, а обстоятельства стала воспринимать уже не как пусть неизбежное и неприятное, но все-таки приключение, а как страшную муку. Но в те первые дни и недели я не задумывалась ни о чем, кроме того, что мы все вместе.

В тот момент я еще не была знакома с остальными членами нашей группы. Из-за темноты я даже ни разу не видела их лиц, но уже скоро я научусь распознавать их по голосам и по заведомо невыполнимым требованиям, которые они выставляли Сохе и Вроблевскому. По первости, слушая недовольный ропот наших компаньонов, я даже сочувствовала им, понимая, как трудно им тихо сидеть в темноте в полной неопределенности. У меня-то с этим сложностей не возникало. Я провела столько времени в тесных тайниках, что здесь мне было не так уж и плохо. Родители были рядом – этого мне было достаточно. Я еще не научилась мыслить, исходя из худших вариантов развития событий, и поэтому верила, что родители не позволят, чтобы со мной и Павлом случилось что-то плохое. Других мыслей у меня просто не было.

В этом новом месте нам было ненамного лучше, чем в эллиптическом тоннеле, где мы провели первые дни. Да и настроения в группе мало изменились. Это место было больше похоже на комнату, чем на тоннель. Здесь было так же сыро и холодно, так же воняло, но было не так тесно: жаться друг к другу не приходилось, и можно было присесть. Там и сям на полу были камни, на которых мы и сидели – я на коленях у отца, Павел – у мамы. Я понимаю, как неудобно было родителям долгими часами сидеть на этих камнях, но это все равно было лучше, чем стоять или сидеть на корточках в грязной воде в окружении крыс, как это было в круглой трубе.

Крысы поначалу были одной из самых больших наших проблем. Постепенно мы к ним привыкнем, но в первые дни они внушали нам такое отвращение и страх; мужчины взяли в руки палки, встали вокруг группы и, почти непрерывно размахивая палками, отгоняли крысиные полчища. Крыс гоняли постоянно, потому что мужчины договорились работать палками посменно, но, конечно, все было бесполезно: крысы были везде! После удара палкой они разбегались, но тут же возвращались. В результате крысиные армии то накатывали, то отступали, словно морские волны на берег. В конце концов нам стало понятно, что у нас столько же шансов выгнать крыс из бункера, сколько у них выжить из него нас, и тогда мой папа сделал философский вывод: нам просто придется привыкнуть друг к другу.

Новое убежище находилось прямо под церковью Девы Марии Снежной. Помнится, я подумала, что прятаться под церковью – это хороший знак. Да, мы были евреями, но у меня все равно было ощущение, что мы находимся под защитой. Будто сам Бог приглядывал за нами. Наш Бог, чужой Бог… какая разница! Мама со временем начнет называть Леопольда Соху нашим ангелом-спасителем, но он охранял и помогал нам выжить уже сейчас, под сенью церкви Снежной Девы. Папа вспоминал, что 10 июня 1943 года, через считаные дни после того, как мы остановились в этом убежище, прихожане на поверхности отмечали праздник Тела Христова. В своем подземном бункере мы могли слышать звуки праздничной процессии, службу, детский хор. В дневнике он отметил, насколько я была опечалена разительным контрастом между нашим – подземным – существованием и обычной жизнью! Должно быть, я тогда сказала ему, как мне хочется наверх – собирать цветы и играть с другими детьми.

Папа всегда точно знал, где мы находимся относительно расположенных над нашими головами городских улиц. Он знал эту церковь и окружающую ее площадь. Он не всегда мог понять, как добраться из одного места в другое под землей, но гордился своим знанием Львова. И с удовольствием демонстрировал эти знания. Я гордилась своим отцом. Он тоже был нашим ангелом-хранителем. Он так много знал! Буквально обо всем на свете! Папа с легкостью мог сказать, когда построили ту или иную церковь, когда расширили ту или иную улицу… На любой вопрос о городе у него обязательно находился ответ. Со временем он изучит лабиринты канализационных труб и тоннелей так же хорошо, как улицы и переулки Львова, но поначалу Соха рисовал ему схемы.

Бункер под церковью имел площадь около 10×12 м. В нижней части дальней стены шла труба, служившая нам безопасным выходом. На другом конце в потолке располагался канализационный люк, через который можно было попасть на улицу. К нему вела вмонтированная в стену железная лестница, на которую мы иногда вешали сушиться мокрую одежду или сумки с продуктами, чтобы до них не могли добраться крысы. Мы были так близко к мостовой, что могли слышать разговоры проходящих над нашими головами людей. Нам приходилось все время напоминать себе соблюдать тишину, потому что если мы могли слышать людей, то, естественно, и они услышали бы звуки, доносящиеся из нашего подземелья. Я часто слышала, как там, на поверхности, играют дети. Именно так мы научились отличать день от ночи. Если было слышно детей, значит, там светит солнце.

Мне не нравилось это помещение. А чему там было нравиться? Там воняло, а еще было темно и жутко холодно. Было очень неудобно сидеть на этих круглых камнях, а еще там был такой низкий потолок, что взрослые не могли встать в полный рост. Им приходилось ходить, согнувшись в три погибели. Нам с Павлом места хватало, а взрослые просто не умещались. Даже Якобу Берестыцкому, в котором я только теперь разглядела горбуна, надо было пригибаться.

Труба, служившая входом в наше убежище, была всего сантиметров 80 в диаметре, и мужчины ежедневно пробирались через нее, чтобы принести питьевой воды. По расчетам Сохи, до фонтана, из которого в подземелья по каплям просачивалась свежая вода, было около 2 км. Для человека, вынужденного ползти по узкой трубе с зажатой в зубах ручкой чайника, это огромное расстояние. Мало того, набрав воды, мужчины проделывали обратный путь задом наперед, потому что в 80-сантиметровой трубе развернуться было просто невозможно. Мужчины отправлялись в путь по двое, иногда по трое, и дорога туда и обратно занимала почти два часа… и все ради глотка воды. В трубах было так тесно, что отец иногда возвращался в изодранной одежде и с в кровь исцарапанными руками.

Время от времени мужчины отправлялись на поиски каких-то нужных вещей и материалов. Они еще не освоились в лабиринтах и поэтому чаще всего просто шли по уже известному им пути. Несколько раз они доходили до подвала барака Вайсса, откуда мы спустились в канализационную систему, и принесли кастрюли и сковородки, которые были для нас ценнее любых бриллиантов. В том подвале можно было найти почти все необходимое, но как-то раз кого-то из них заметил в окно барака гестаповец. Немец бросился в погоню, но мужчинам удалось скрыться. Вернувшись в следующий раз, они обнаружили, что немцы закрыли ведущий в подвал тоннель досками.

Соха с Вроблевским тоже залезали к нам через ту же 80-сантиметровую трубу – другого пути не было. Наши еще не привыкли передвигаться по узким и тесным тоннелям, но для Сохи с Вроблевским это было в порядке вещей. Именно так они путешествовали по своему подземному миру. Каждый день они приносили нам одну-две буханки хлеба, хотя папа в своих дневниках написал, что была еще и колбаса. Колбасу я не помню, но это, скорее всего, потому что в скором времени я сильно заболела, и мне было не до еды. Как только мы обосновались в бункере под церковью, я заболела дизентерией, понос не прекращался долгие недели. С Павлом произошло то же самое. На самом деле болели все, но тяжелее всего пришлось детям. Именно в этот момент родители начали отдавать нам с братом свою ежедневную долю питьевой воды – приблизительно две трети стакана. Наверно, нам с ним удалось выжить только благодаря этому. Позднее папа написал, что он и сам в тот момент сильно болел. Его так мучила жажда, что он иногда пил сточные воды, считая, что хуже ему от этого уже не станет. Никто не знал, чем вызывались наши заболевания. То ли это были микробы в воде, то ли плохая еда, то ли бактерии в воздухе. Так или иначе, болезнь изматывала и вынимала из нас все силы. И конечно, это все было еще и отвратительно, хотя я не могу сказать, чтобы наша рвота и понос заметно ухудшали и без того кошмарные условия.

Долгие годы я была уверена в том, что тяжелее всего в эти первые дни и недели было Павлу, и мои родители сходили с ума от беспокойства за его здоровье, но уже во взрослом возрасте, прочитав отцовские дневники, поняла, что сама болела гораздо сильнее. За четыре года я настолько привыкла заботиться о малыше, защищать его, забирать у него все болячки, что, наверно, считала своим долгом нести на себе всю силу наших болезней.

Кроме продуктов, Соха с Вроблевским приносили нам карбид для ламп, инструменты и всякие расходные материалы. Однажды Павел заболел ангиной. Мама попросила Соху принести лекарства. Однако Соха побоялся, что частыми посещениями аптек может привлечь к себе внимание немцев. Нам всем было ни к чему, чтобы за Сохой установили слежку. Раз он даже зашел в аптеку, но так разнервничался, что ушел с пустыми руками. На следующий день он спросил мою маму, нельзя ли вылечить малыша как-то иначе. Она сказала про гоголь-моголь – средство, очень популярное в еврейских семьях Восточной Европы. Рецептура гоголь-моголя менялась в зависимости от региона и семейных традиций, но наша мама всегда делала его из яиц и сахара. Говорили, что эта микстура прекрасно помогает от горла…

Не прошло и нескольких часов, как вдруг во «входной» трубе раздался какой-то шум. Кто-то идет! Папа, приготовился встретить непрошеных гостей: схватил палку и… увидел, что вернулся Соха. Оказалось, Соха решил не оставлять Павла на целый день без лечения, и поэтому, собрав нужные ингредиенты, вновь отправился в путешествие по 80-сантиметровой трубе. Он проделал весь путь, неся в зубах носовой платок с четырьмя куриными яйцами. Представляете? Ползти несколько километров, неся в зубах мешочек с таким хрупким грузом! Вот почему моя мама стала называть Соху нашим ангелом-хранителем… впрочем, вскоре и все остальные станут думать о нем так же.

* * *

Соха с Вроблевским вели себя предельно осторожно. Каждый раз они спускались в канализацию через люки на разных улицах, и мы слышали, как они пробираются через грязь и воду, еще за полчаса до их появления у нас. Как же они шумели, продвигаясь по трубам! Ковалов оставался сторожить вход в систему на поверхности. На случай задержания у них были заготовлены вполне убедительные объяснения. Они одевались в свои комбинезоны и болотные сапоги, брали с собой инструменты и фонари. Но как объяснить, почему у них в сумках лежат продукты и прочие вещи, не связанные с работой? На этот случай они договорились при встрече с немцами под землей просто бросать сумки в реку, течение которой моментально уносило их из виду.

Проверить на прочность все эти отговорки им довелось в самые первые дни, когда к ним, готовящимся спуститься в канализацию, вдруг подошел гестаповец. Он явно намеревался задать несколько вопросов, но Соха с Вроблевским столкнули мешки с продуктами в люк, а потом начали упрекать офицера в том, что он отвлек их от работы, в результате чего они уронили в воду цемент. Тактика оказалась эффективной, и офицер, махнув рукой, разрешил им продолжать заниматься тем, чем они занимались до его прихода. А мы в тот день остались без пищи – она утонула в Пельтеве.

Почти каждый день Соха с Вроблевским приносили с едой еще что-нибудь. К примеру, когда мы все болели дизентерией и холодная вода из фонтана сильно раздражала наши желудки, папа попросил принести спирта и жестяную баночку от сардин и сделал плитку, на которой грел воду. Горячая вода ослабляла боли в животе и не давала нам погибнуть от обезвоживания.

Соха с Вроблевским никогда не задерживались надолго. Они сообщали новости, немного отдыхали и отправлялись в обратный путь. А еще они забирали свой гонорар. Соха отказывался брать оплату вперед, потому что не знал, сколько нам придется прятаться, а также потому, что не хотел заставлять моего отца гадать, вернутся ли они на следующий день. А если с Сохой что-то случится? А если их поймают? Гораздо лучше, сказал Соха, платить за каждый день, потому что так мы будем поддерживать атмосферу взаимного доверия и профессиональные взаимоотношения.

А вот Вайсс, считавший себя главным организатором побега и пытавшийся управлять нашей жизнью под землей, достаточно скоро проявил себя человеком бесчестным. Как сказал позднее папа, его это ничуть не удивило. Меня, кстати, тоже. Я была наблюдательна и с самого начала поняла, что Вайсс – человек злой и лживый. Ведь он бросил жену и дочь в подвале барака, когда они испугались спускаться в подземелье. Теперь же выяснилось, что он не намеревается платить Сохе. Отказались платить и его друзья. Среди нас были незнакомые нам, но, судя по всему, хорошо известные Вайссу люди. У них просто не было денег. Все, что было, они отдали в первые дни, и теперь все расходы легли на папины плечи. Он оказался в очень сложном положении. Он боялся, что, сказав Сохе об отказе остальных платить, он усложнит наше положение. Он посчитал, что будет лучше платить Сохе полную сумму, покрывая недостачу из своего кармана. При таком раскладе у Сохи не будет повода думать, что мы хотим его обмануть. Конечно, папу взбесил тот факт, что на него сбросили все долги, но он подумал, что ввязываться в ссоры с остальными членами группы или рассказывать о них Сохе будет не в наших интересах. Словом, он решил платить за всех.

Я начала приглядываться к нашей компании. Как правило, мы сидели двумя группами в разных концах нашего бункера. С нами – мной, Павлом, папой, мамой – сидел дядя, портной Якоб Берестыцкий, наверно, самый религиозный еврей из всей компании, парикмахер Мундек Маргулис (Корсар), чрезвычайно трудолюбивый и веселый человек, и Клара Келер. Эта девушка буквально прилепилась к маме в самую первую ночь, проведенную нами в канализации..

– Вы будете мне мамой. Pani bedzie moja mama, – заявила она.

Мама спорить не стала. Клару к нам привел Корсар, и они оба нам очень нравились. Мы сразу увидели, что это хорошие люди с сильным характером. Если Кларе для спокойствия нужно было держаться поближе к маме, – пожалуйста, мама не возражала. Конечно, ей хватало забот со мной и Павлом, но в сердце всегда было местечко и для других людей.

На той стороне бункера был Вайсс, до сих пор считавший себя лидером нашего подземного сообщества, его пожилая мама, которую мы называли бабулей, и молодая женщина по имени Галина Винд. Бабуля была хорошим человеком. Она казалась нам старушкой, но такой ее, увы, сделали обстоятельства.

Галина Винд – это отдельная история. В первые недели, когда она встала на сторону Вайсса, с ней было очень трудно. Она пошла с ним под землю, когда спуститься отказалась его жена, и теперь расхаживала по бункеру, словно была супругой нашего самозваного начальника. Между ними явно что-то было, но что, я сказать затрудняюсь. Когда Соха с Вроблевским приносили хлеб, именно Галина забирала его, а потом раздавала нам. Вайсс ей, конечно, в этом потакал. Как говорил папа, во время раздачи еды с нами она вела себя, словно королева с чернью, а самые большие куски неизменно отдавала бабуле, Вайссу и его приспешникам.

Кроме того, в группу Вайсса входили Шмиэль Вайнберг с женой Геней и братья Хаскиль и Ицек Оренбахи. Договориться о чем-то с этими смутьянами было невозможно. Они постоянно критиковали Соху и говорили, что он не способен исполнять свои обещания. Они все время были недовольны принесенными им продуктами.

– Хлеб несвежий! – говорили они. – Порции маловаты!

Им не нравились условия жизни, будто это Соха был виноват в том, что в канализации грязно и воняет. Они терпеть не могли моего отца, Кубу, Берестыцкого и Корсара, оспаривали любые предложения и мнения. Сбиваясь в маленькую группу, они уходили в дальний угол и там шепотом обсуждали новые и, как им казалось, более удачные варианты спасения. Самым говорливым после Вайсса был, наверно, Вайнберг. Он громче всех жаловался на неудобства. И обожал критиковать всё и вся! Оренбахи от него отставали мало – просто делали это не так вызывающе. Немудрено, что мы с ними не могли ужиться.

Со временем мы узнали, что Шмиэль с Геней отдали свою дочурку женщине-арийке. Странно узнавать такие вещи о людях, к которым ты вроде бы уже начал относиться отрицательно! Сразу начинаешь видеть их в другом свете и немного иначе к ним относиться. По крайней мере, Геню Вайнберг мы начали жалеть. Шмиэль же был настолько трудным и неприятным в общении человеком, что к нему сочувствия просто не возникало. Но для сочувствия Гене Вайнберговой, как говорится в Польше, был и еще один повод: она уже несколько месяцев носила под сердцем ребенка. Она об этом никому не сказала. Не знаю, сказала ли она об этом своему мужу. Я абсолютно уверена, что Вайсс и его приятели отговорили бы ее искать спасения под землей, если б знали о том, что она в положении. Мало того, этого бы не допустил и Соха. Конечно, никто из нас не имел ни малейшего представления, сколько мы будем прятаться под землей, но всем было бы понятно, что для беременной женщины и ее еще не родившегося ребенка жить в таких условиях будет очень опасно.

Состояние Вайнберговой оставалось незамеченным очень долго. Она почти никогда не снимала свое черное пальто, а присаживаясь на камни, накрывалась им, как одеялом. Кроме того, в нашем убежище под Марией Снежной было темно, и поэтому разглядеть друг друга у нас не было возможности. В определенных ситуациях (например, когда нам надо было отойти в темный уголок, чтобы справить нужду) темнота оказывалась полезной, но отсутствие света позволило Вайнберговой довольно долго скрывать беременность от остальных.

Еще в нашей компании был доктор Вайсс. Но в родственных связях с хамоватым Вайссом он не состоял. Вообще-то я даже не знаю, был ли он связан хоть с кем-нибудь из нашей группы. Он держался особняком. Возможно, Соха просто решил взять его с собой, когда сокращал большую группу до нынешней ее численности. Мы все относились к доктору Вайссу с симпатией. Он никогда не отказывал в помощи. Когда наставала его очередь идти за водой, он лез в трубу без протестов и жалоб. Он с благодарностью принимал ежедневную пайку хлеба и воды. Покуда у него были деньги, он исправно отдавал свою долю гонорара Сохе. Мне кажется, за все время, проведенное в подземелье, я не перемолвилась с ним и парой слов, но, с другой стороны, я ни разу не слышала, чтобы кто-нибудь сказал о нем плохо.

И наконец еще две группки людей: три молодых человека, которые могли знать, а могли и не знать Вайсса в прошлом, и две молодые женщины, возможно, убедившие Соху взять их, когда он отбирал из 70 человек нашу группу. Я так и не узнала имен этих людей, я даже не помню лиц, которые можно было бы сопоставить с их приглушенными голосами, доносившимися из темноты, царившей в нашем бункере. Они пробыли с нами не очень долго, и мы с родителями не успели с ними познакомиться. Для меня они так и остались всего лишь тихими голосами.

Как видно, группа была очень разношерстная. Какие-то связи были давними и крепкими, как у нашей семьи с дядей Кубой, какие-то – совсем свежими. Вайсс и его приятели, по моему мнению, не очень-то друг за друга беспокоились. Там каждый был за себя. А на нас им было вообще плевать. Если уж Вайсс бросил наверху жену и дочь, то с какой стати он поставил бы чужие интересы выше собственных?

Моему отцу не нравилось, что Вайсс узурпировал право получать продукты, еще больше – несправедливая дележка Галины Винд, но он решил молчать. Хотя между ним и Сохой уже установились дружеские отношения, отец изо всех сил старался держать в тайне от наших спасителей наши внутренние разногласия. Папа не хотел отвлекать Соху нашими дрязгами, когда у того было так много дел. Он даже не поделился с Сохой опасениями моей мамы о том, что Вайсс роется в наших вещах каждый раз, когда он уходил за водой. Теперь я понимаю, что мамины подозрения были основаны больше на догадках – реальных доказательств у нее не было. Она чувствовала, что Вайсс пытается найти папины деньги. Вместо того чтобы относиться к отцу с благодарностью за то, что он платит Сохе и его товарищам львиную долю денег, Вайсс, судя по всему, просто завидовал папиному богатству. Он считал, что папа покупает благосклонность Сохи.

Мама сказала, что слышала, как Вайсс говорил со своими приятелями о деньгах и драгоценностях Игнация Хигера. Думаю, что разговоры такие она вполне могла слышать. Она видела, что влияние в группе то и дело переходит от Вайсса к отцу и обратно. Точно так же, как и на поверхности, каждый раз, когда наш папа куда-то отлучался, Вайсс брал власть в группе в свои руки. В присутствии отца восстанавливалось своеобразное равновесие. Но при Сохе Вайсс вел себя тише воды и ниже травы.

В результате две наши группы так и продолжали сидеть в разных углах убежища, практически не общаясь. Позднее папа дипломатично написал в своем дневнике, что некоторые из наших товарищей по несчастью были настроены воинственно и с ними практически невозможно было ни о чем договориться, но нам все же удавалось поддерживать мирное сосуществование. Эти трения сильно беспокоили не только папу, но и других, например, Берестыцкого, Корсара и дядю Кубу. Возможно, когда об этих разногласиях наконец рассказали Сохе, они начали вызывать озабоченность и у него.

Эти неприятности вылезут на поверхность недели через две-три после нашего ухода под землю. Павел все еще страдал от дизентерии. В тот момент ему еще не было и четырех, и для ребенка такого возраста естественно плакать, мучаясь от такой тяжелой болезни. Конечно, он уже знал, что надо плакать беззвучно, но он уже просто не мог себя контролировать. Не могу сказать, что он плакал слишком громко или что он так уж сильно изводил криками остальных, но плакал он почти постоянно. И в какой-то момент этот плач начал выводить из себя Вайсса и других. Больше всего бесился Вайсс. Он боялся, что Павел нас выдаст. Приспешники Вайсса подогревали его раздражение. Даже Геня Вайнберг, которая обычно держала себя в руках, не преминула покритиковать нашу маму за то, что она притащила сюда маленьких детей, сделав наше положение еще более безнадежным.

В тот день была папина очередь идти за водой. Не помню, кто отправился с ним, но не думаю, что это был кто-то из приятелей Вайсса. Возможно, с ним пошел Берестыцкий, Корсар или доктор Вайсс. Мне кажется, что приятели Вайсса были в полном сборе, потому что он слишком осмелел после папиного ухода и получил активную поддержку своей группы. Он каждые несколько минут орал на маму:

– Заткни его, наконец! Хватит уже!

Потом он пригрозил задушить Павла. Он сказал это громким шепотом со своей стороны бункера. Мама, не обратив на его слова никакого внимания, продолжала баюкать малыша. Вдруг Вайсс вскочил и, пригнувшись, прошел в наш конец. И тут мама с ужасом увидела в его в руке пистолет. Вайсс приставил его к крохотной головке Павла и прошипел:

– Если не заткнешься, пристрелю!

Мы остолбенели от ужаса. Даже сторонников Вайсса эти слова повергли в ужас. Думаю, до сего момента никто из них не видел у Вайсса пистолета. Наверно, он прятал его так же тщательно, как мой папа деньги и драгоценности. Соха с Вроблевским носили оружие и не скрывали от нас этого, но у нас в группе никаких разговоров об оружии не было. Тем не менее теперь один из них был направлен на самого маленького из нас. Все были так ошарашены, что в бункере наступила полная тишина. Замолчал и Павел. Он был настолько напуган, что не мог даже плакать. Мама схватила его в охапку и заслонила его своим телом, повернувшись к Вайссу спиной. Она обняла и меня тоже. Она больше не могла мириться с тем, что наша судьба связана с судьбой этого подонка. Она смотрела на него так же, как смотрела на крыс, – со смесью ненависти и отвращения.

Через несколько напряженных мгновений Вайсс убрал пистолет и вернулся на свою половину. Целую вечность в убежище стояла тишина. Мама качала нас с Павлом у себя на коленях и шептала:

– Тише, тише, тише. Шшш, шшш, шшш.

Павел дрожал, и мама пыталась успокоить нас точно так же, как в квартире на Коперника, 12, – в том, счастливом мире…

Где-то через час вернулся папа. Мы услышали его приближение задолго до того, как он появился в устье ведущего в камеру тоннеля. Он сразу понял, что что-то произошло. Он раздал воду и вернулся к нам, наклонился к матери, и она шепотом рассказала ему о случившемся. Было темно, и я не видела его лица, но представляла, как он покраснел от ярости. Все это время я не могла дождаться, когда папа вернется из своего путешествия по тоннелю. Я знала, он разберется с Вайссом. Папа положил руку Павлу на голову и, нежно поглаживая брата по волосам, задумался.

Наверно, отцу пришлось сдерживаться изо всех сил, но он до конца дня не сказал Вайссу ни слова. На протяжении многих лет после этого он говорил, что не хотел эскалации конфликта, потому что еле-еле справлялся с гневом, а гнев разуму не товарищ. В конце концов он решил выждать.

На следующий день папа ничего не сказал и Сохе. Соха с Вроблевским передали сумку с хлебом Галине, которая отломила от буханки несколько больших кусков для «своих», а остатки принесла нам. Соха поспрашивал про то да се… Все шло, как обычно, до того момента, когда пришла пора расплачиваться с Сохой. Тогда папа передал Сохе деньги, завернутые в записку, в которой сообщил об инциденте.

Соха забрал сверток и скрылся с Вроблевским в трубе. Когда они ушли, в убежище воцарилась та же напряженная тишина, что и вчера. Но через час мы снова услышали хлюпанье чьих-то сапог. Шаги приближались к нам, казалось, целую вечность. Повторного визита наших спасителей никто не ожидал – мы встревожились. Никто не знал, что делать и как реагировать, но вскоре в нашем убежище появились Соха с Вроблевским, только на этот раз с оружием в руках. Они направились прямиком к Вайссу.

Соха потребовал от Вайсса сдать оружие. Потом повернулся к его приятелям и приказал им сделать то же. Помню, он забрал у них еще два или три пистолета. Затем Соха схватил Вайсса за грудки, подтянул поближе и сказал:

– Я спасаю только Хигера и его семью. Ты оказался тут просто по счастливой случайности. Если я увижу, что с их голов упал хоть волосок, тебе конец.

Он говорил совершенно спокойно, но в голосе его сквозило нескрываемое презрение.

Соха собрал оружие и ушел, но перед уходом о чем-то поговорил в уголке с папой. Думаю, во время этой беседы он отдал отцу один из конфискованных пистолетов, чтобы ему было чем защитить нас в случае чего, но я потом ни разу не видела никаких пистолетов среди его вещей, и он никогда не писал об оружии в своих дневниках. Как бы там ни было, с этого момента обстановка в нашем убежище изменилась. Вайсс стал вести себя тихо. Он и его приятели по-прежнему заводили всякие споры, но больше не пытались взять власть в свои руки. Они по-прежнему жаловались, но теперь все уже знали, что у них на то нет никаких оснований. Никто их больше не слушал. И Галина Винд перестала строить из себя королеву.

* * *

Папа называл нашу компанию группой самых везучих среди самых невезучих, но везло нам, прямо скажем, не так уж и сильно. И правда, нас угораздило начать подземную одиссею в начале обычного для Восточной Польши сезона дождей, а в 1943 году дожди шли весь июнь. В результате канализационные трубы были полны водой, и жить под землей становилось очень опасно.

В нашем бункере условия менялись мало. Жить там было почти невозможно, но и изменить что-то – тоже нереально. Убежище было маленькое, промозглое и со всех сторон отвратительное, хотя я понимаю, что почти все бункеры городской канализации были такими же маленькими, сырыми и вонючими. Тем не менее время от времени наши мужчины почти мечтательно вспоминали о подготовленном ими убежище. Они вспоминали, что убрали из него всю грязь, что в нем было достаточно просторно, чтобы ходить и стоять в полный рост. Женщины никогда не видели того бункера, и им было не с чем сравнивать, но все равно соглашались, что в любом другом месте, наверно, было бы лучше, чем в комнатке под церковью Девы Марии Снежной.

Несколько дней подряд они высказывали свое недовольство условиями жизни в этом бункере Сохе, и он наконец сообщил, что Ковалов нашел для нас новое убежище – немного ниже от нынешнего по течению реки. Они решили, что пытаться вернуться в заранее подготовленную комнату будет слишком опасно, но в новом бункере, возможно, будет полегче. Мужчины почти сразу отправились в новое место, чтобы как-то подготовить его к новоселью. Папа вернулся совершенно измотанный уборкой, но с радостью сообщил, что работа идет быстро, хотя и отнимает у него и других мужчин очень много сил.

В этот день была его очередь идти за водой. Верный долгу, папа собрался в поход с Берестыцким и Хаскилем Оренбахом, но дядя Куба предложил сходить за него. Он так настаивал на этом, что папа, поколебавшись, в конце концов согласился.

Это была уже третья или четвертая неделя июня, самый пик дождливого сезона, и мы опасались, что наш бункер затопят поднявшиеся воды реки Пельтев. Поэтому Ковалов разработал новый маршрут походов за питьевой водой. Пробираться по этому пути было сложнее, но трубы были наклонены и изогнуты так, что в них можно было не бояться сильного течения. В результате вот уже несколько дней мужчины ходили за водой новой дорогой.

Именно по ней и отправился Куба со своими спутниками, а папа остался с нами. Но отдохнуть не получилось. Как раз в тот момент, когда Куба набирал воду в чайник, его смыло сильным потоком воды. Да, течение в трубах бывало таким сильным, что могло унести взрослого человека по трубам и сбросить его в протекающую по главному каналу реку. Как потом рассказал Берестыцкий, никто не видел приближавшегося вала. В трубах было какое-то количество воды, и ее уровень поднимался, когда они вытесняли ее своими телами, но течение казалось не слишком мощным. Однако в какой-то момент труба заполнилась водой, и дядю Кубу унесло потоком. Остальным удалось избежать его участи, потому что они в этот момент находились в боковом ответвлении.

Я не могу сказать, кого эта печальная новость убила больше: меня или папу. Конечно, папа, отпустивший Кубу вместо себя, чувствовал себя виновником его гибели. Кроме того, он любил мужа своей сестры. Куба был единственным оставшимся в живых членом семьи моего папы. Я тоже его любила. Он был очень добрый и забавный. Мало того, в обстановке, когда невозможно понять, кому из окружающих можно верить, а кому нет, Куба был единственным верным союзником отца. Все последующие годы папа время от времени задавался вопросом, была ли случайной смерть Кубы. Вот до какой степени отец не доверял людям Вайсса. Он знал, что на Берестыцкого можно положиться, но не мог избавиться от подозрений, что Хаскиль Оренбах подстроил этот несчастный случай. Папа так и не смог ничего доказать, но всегда думал, что к смерти Кубы приложили руку Вайсс и его приспешники…

Моя же скорбь была другого сорта. Смерть Кубы пробудила во мне печальные воспоминания о том, что случилось с моей кузиной Инкой, его дочерью. Я снова начала вспоминать, как бабушка махнула мне рукой, когда их с Инкой увозили немцы. Смерть дяди Кубы стала символизировать для меня судьбу всей нашей семьи. Эта смерть была знаком того, что все мы, вероятнее всего, тоже погибнем. Нас всех по очереди унесут мутные воды, погубит дизентерия или что-нибудь еще. Мы были не в убежище, а в ловушке, осознала вдруг я, и единственное спасение для нас – смерть. Это был не столько фатализм, сколько реализм, потому что даже в 7 лет я была в состоянии понять, в каком жутком положении мы оказались. И главным ключом к этому осознанию стала для меня смерть дяди Кубы. Конечно, я никому ничего не сказала. Я даже не могла по этому поводу плакать. Мне оставалось только спрятать эти мысли далеко в глубь своего существа, вместе со всеми остальными вещами, понять которые я силилась и делиться которыми я не хотела ни с кем. Говорить обо всех этих вещах я могла только со своим Мелеком. Я говорила ему еле слышным шепотом:

«Мелек, мне страшно».

А потом представляла, что Мелек берет меня за руку, гладит по голове и говорит:

«Все будет хорошо».

Он повторял это снова и снова, но я не верила даже ему.

Соху с Вроблевским очень расстроила смерть дяди Кубы. Куба им нравился. Мало того, он был частью нашей семьи, которую Соха обещал спасти. Мы все поговорили, что Кубе, наверно, было на роду написано утонуть в Пельтеве, потому что он уже два раза падал в реку и спасался только стараниями папы. Но пришел момент, когда папы не было рядом, и численность нашей группы сократилась до 20 человек.

* * *

Смерть Кубы показалась дурным предзнаменованием не мне одной. Вскоре после этого случая две девушки, с которыми наша семья так и не успела познакомиться, попросили Соху вывести их из канализации. Они больше не могли жить в таких условиях, а теперь еще и боялись, что их тоже постигнет участь дяди Кубы. Они сказали, что попытают счастья на поверхности. В результате Соха с Вроблевским отвели их к канализационному люку, через который можно было незаметно подняться в город. Девушки надеялись покинуть Львов, но немцы поймали и расстреляли их почти сразу же после того, как они выбрались из канализации.

Это не остановило трех молодых парней. Они тоже попросили Соху с Вроблевским вывести их в город, намереваясь уйти в лес к партизанам. Они сказали, что больше ни дня не останутся в подземной тюрьме. Их тоже арестовали и убили сразу же, как только они поднялись в город.

Соха рассказал о случившемся с горечью в голосе. Ему было больно видеть, что его старания приводят к таким результатам. Мы были группой вконец отчаявшихся евреев, связанных обстоятельствами и… надеждой на спасение. Однако теперь нас осталось всего 15, и моим родителям оставалось только верить, что эти трагические события заставят недовольных – Вайсса, Вайнберга и братьев Оренбахов – прекратить смуту. Никакой власти над подземным сообществом у них уже не было, но они продолжали ныть, жаловаться и втихаря придумывать собственные планы побега. Однако они не осмеливались просить Соху показать им дорогу наверх, зная, что он им не доверяет. Возможно, Соха и сам скорее пристрелил бы их, чем позволил подняться в город, где они могли бы выдать наше местоположение и наших спасителей.

В подземельях у меня очень обострился слух. В первые дни пребывания здесь я совсем не разбирала, о чем шепчутся взрослые на противоположном конце комнаты. Теперь же, всего через несколько недель, я слышала, как Вайсс говорит со своими приятелями о свежих ягодах. Они стали часто фантазировать о том, как хорошо бы подышать свежим воздухом и поесть ягод. Они говорили об этом почти все время, но только между собой и не так, чтобы казалось, что они готовы прямо сейчас отправиться по ягоды. Для них эти ягоды стали своеобразной мечтой, идеалом свободы.

А потом мы проснулись как-то утром, а ни Вайсса, ни Вайнберга, ни Ицека Оренбаха с нами уже не было. Хаскиль Оренбах почему-то остался. Может, он посчитал, что у него будет больше шансов выжить под защитой наших спасителей. Но остальные трое тихонько выскользнули из бункера, пока все спали. Больше мы о них никогда не слышали. Вайсс второй раз бросил своих близких, теперь уже мать, которую мы звали бабулей, и молодую Галину. Вайнберг бросил свою беременную жену Геню (правда, он мог и не знать о ее беременности). Ицек Оренбах бросил своего брата Хаскиля.

Трудно сказать, знали ли о готовящемся побеге бабуля и Вайнбергова. Скорее всего, из всей группы в курсе их планов был только Хаскиль. Мой папа ломал голову, как сказать об этом Сохе. Он даже представил себе, что Сохе с Вроблевским придется броситься в погоню за Вайссом и его приятелями, чтобы те не успели вылезти и сообщить немцам, где мы прячемся. Но пришедший вскоре Соха сказал нам, что трое мужчин были убиты при попытке выбраться из канализационного колодца…

Все посчитали, что это даже к лучшему. Плохо было то, что теперь нас осталось всего 12, а значит, нам будет труднее переносить лишения.

Глава 6

Еще один побег

Несколько следующих дней после побега наших вечно недовольных компаньонов и гибели дяди Кубы мы приводили свою жизнь в норму, но потом на нас свалились новые неприятности. Конечно, термин «норма», я использую скорее условно, но все относительно. Под нормой я имею в виду определенный порядок, правила, режим дня, потому что только благодаря этим правилам мы еще могли чувствовать себя цивилизованными людьми. Именно в повседневной рутине мы находили силы продолжать жить.

Итак, на второй неделе июля 1943 года, почти через шесть недель после того, как мы оказались под церковью Марии Снежной, папа вернулся из похода за водой в насквозь мокрых ботинках. Ничего удивительного – мужчины всегда возвращались вымокшими до нитки и настолько грязными, что им даже не хотелось думать о том, из чего состоят эти вонючие сточные воды. По возвращении в убежище отец всегда выливал воду из ботинок. Это тоже было частью повседневной рутины, хотя иногда заканчивалось неприятными сюрпризами. Однажды отец потерял таким образом драгоценный камень. Он клал камни между пальцев ног и приклеивал их липкой лентой, но в тот раз лента отвалилась, и камень упал в реку, когда он снял ботинок. Для нас это была катастрофа: камень стоил несколько месяцев жизни под землей. Но в этот день отца беспокоили не драгоценные камни, а то, что у него насквозь промокли ботинки.

Сезон дождей уже подходил к концу, но в трубах еще оставалось много воды. Сейчас было уже не так опасно, как в те времена, когда по каналам периодически проносились бурные потоки, один из которых унес дядю Кубу, но передвигаться в жидкой грязи было все же трудно и неудобно. Мокрые ботинки грозили появлением натертостей, вылечить которые в подземелье будет сложно, кроме того, они страшно воняли, и в них было просто неудобно ходить. Так что папа повесил их на железную лестницу, ведущую к люку колодца, где мы обычно развешивали на просушку одежду. Папа привязал ботинки к лестнице шнурками – под слабый поток свежего воздуха, поступающего через люк.

Из-за этого мы чуть не погибли! В тот самый день незапланированную инспекцию этого колодца провел работник, не входивший в бригаду Сохи. В гетто случилось очередное маленькое восстание, и немцы посчитали, что устроившие его евреи скрылись в канализационных тоннелях. Гестаповцы устроили облаву с участием работников канализационной сети. Над нашими головами раздался лязг, кто-то открыл крышку люка и заглянул в наше убежище. Мы помертвели от ужаса и, кажется, перестали дышать. Теперь нас оставалось всего 12, и бесшумно застыть в темном углу комнаты нам всем было легче, чем раньше, но мы все равно старались не издавать ни малейшего звука!

Маленький Павел старался храбриться, но тоже понимал, что происходит. Почти всю свою маленькую жизнь он только и делал, что прятался, и поэтому прекрасно понимал, что будет, если его поймают. Было темно, но в лучах света, проникших к нам через открытый люк, я увидела его округлившиеся от ужаса глаза. Мне хотелось схватить его в охапку и сказать, что все будет хорошо. Мне тоже было страшно и… интересно! Я не думала, что нас обнаружат. Я не думала, что этому человеку хочется спускаться в наш бункер, чтобы его проверить. В конце концов, кому охота по доброй воле топать по жидкой и вонючей грязи? Кроме того, я уже достаточно изучила природу темноты, чтобы понимать, что, хоть мы и видим этого рабочего в свете открытого люка, он, скорее всего, не может разглядеть нас.

Мы ушли под землю почти шесть недель назад. Все это время мы жили в страхе перед таким моментом, и вот он наступил. Как я и думала, смотритель не заметил нас… Но он увидел папины ботинки. Наверно, он удивился и поэтому спустился и посветил фонариком в глубь бункера, но луч света был слишком слаб для того, чтобы разогнать темноту. Смотритель увидел лишь нагромождение бесформенных теней и, судя по всему, решил, что тут все в порядке. Скорее всего, он подумал, что ботинки висят здесь со времен оно, или придумал другое объяснение – во всяком случае, он двинулся на выход.

И в этот самый момент произошло странное, совершенно необъяснимое событие: кто-то из наших зажег спичку. Это был добрый одиночка доктор Вайсс! Невероятно, но факт: он решил закурить!.. Все наши мужчины курили – это помогало коротать время. Но почему доктор Вайсс решил закурить именно в этот момент, одному богу известно…

Шипение загорающейся спички разорвало царившую в подземелье тишину, словно выстрел. Яркая вспышка на мгновение осветила всю нашу группу. Доктор Вайсс погасил спичку почти сразу, но этого мгновения было достаточно. Мы выдали себя.

Инспектор пулей вскарабкался по лестнице на улицу.

– Евреи! Евреи! – орал он. – Здесь прячутся евреи!

Какая суматоха поднялась наверху! Мы услышали голоса и топот ног немецких офицеров. Слава богу, что рабочий решил подняться наверх, а не спрыгнуть в наш бункер – у нас появился шанс. Мы схватили кто что. Павел держал одеяло. Мама подняла его на руки. Мне, кажется, попалась кастрюлька. А через мгновение я оказалась на руках у папы… И вот мы, один за другим, уже ползем по 80-сантиметровой трубе. Корсар пошел первым, за ним бабуля… Наша семья замыкала группу, а прямо перед нами ползла Геня Вайнберг… И вот там, где труба поворачивала к главному каналу, Вайнбергова застряла в изгибе! Да, мы попали в нашу каморку через эту самую трубу, но женщины и дети не покидали убежища шесть недель, а за это время Геня сильно раздалась. До этого никто не замечал ее состояния, но теперь всем все стало ясно. Теперь она была без своего черного пальто, и всем было видно, что она беременна. И она застряла. Мама изо всех сил толкнула ее сзади, и Гене удалось продраться через узкое колено.

Не помню, чтобы в тот момент кто-то говорил о ее беременности, хотя это вполне возможно. Кроме того, в свои семь лет я могла просто не понять, о чем говорили взрослые. Я помню только, что все взрослые поняли, что Вайнбергова ждет ребенка…

Моей маме тоже с большим трудом удавалось передвигаться по тесным трубам. Она уже давно жаловалась на распухшие от постоянной сырости ноги и ступни. Ее обувь стала ей тесна, и Соха как-то принес ей мужские ботинки. И вот ее большущий башмак застрял в трубе, не позволяя двигаться дальше. Она попыталась сбросить его, но она не могла развязать шнурок – слишком узкая труба не позволяла дотянуться. Она и так и этак пыталась освободить ногу, и тут вода стала подниматься… Пытаясь освободиться, мама как-то вывихнула лодыжку и потом несколько недель хромала, но в тот момент это заботило нас меньше всего. Нас в трубе было слишком много, и из-за этого вода сильно поднялась, а когда ее течение замедлилось из-за застрявшей мамы, возникла опасность утонуть.

Происходило приблизительно то же, что и в момент гибели дяди Кубы, только на этот раз вода, погубившая его, нас спасла. Напор воды помог маме выдернуть застрявшую ногу и продолжить движение – поток просто протолкнул ее дальше по трубе.

Выбравшись из трубы, мы оказались на скользком карнизе над Пельтевом. Здесь мы попытались двигаться побыстрее, чтобы где-нибудь спрятаться от немцев, которые, как мы были уверены, пустятся за нами в погоню, но вода сильно усложняла эту задачу. Мама, державшая на руках Павла, поскользнулась и с трудом смогла поднять головку брата над уровнем наступающей воды. Папе тоже было нелегко, он высоко поднял меня на руках, чтобы меня не накрыло потоком.

Каким-то чудом Соха с Вроблевским нас нашли. По крайней мере, чудом это показалось нам – они просто хорошо знали подземелье и смогли догадаться, куда мы направимся. Услышав шум на улице, они поняли, что произошло, прикинули, куда мы можем пойти, и двинулись на перехват. Они мыслили логически: уйти из убежища мы могли только через одну трубу, которая могла привести нас только к такой-то трубе, та – к другой. Они понимали, что в результате мы выберемся к реке, где и надеялись с нами встретиться. Так или иначе, это произошло, и, увидев впереди свет, мы знали, что это они, Соха с Вроблевским. Они подавали оговоренные раньше сигналы, размахивая лампой.

Мы продолжили наш путь, пока не оказались под руслом реки, а там сделали привал, чтобы решить, что делать дальше. Соха рассказал, что обыск нашего бункера уже завершился, и остальные работники канализационной системы подняли на смех обнаружившего нас инспектора: мол, столкнулся с привидениями. Да он и сам говорил, что увидел призраков. Словом, решили, что это ему почудилось спьяну. Конечно, тщательный осмотр нашего бункера показал бы, что в нем жили люди, но никто этим заниматься не стал, и мы могли продолжать прятаться в подземелье.

Мы пришли в какую-то пещерку, и Соха с Вроблевским нас покинули… ненадолго, сказали они, только до тех пор, как Ковалов подыщет для нас подходящее убежище. В этой пещерке долго оставаться было невозможно: там даже я не могла встать во весь рост, не говоря о сырости, грязи и холоде. Ледяной ветер пронизывал нас до костей. В какой-то момент мужчины устали ждать и убедили нас пойти назад – к главному каналу. Нарушать приказ Сохи нам не хотелось, но другого выбора у нас не было.

И опять мы встретились с Сохой и Вроблевским. Конечно, встречи эти были неизбежны, потому что к главному каналу вело ограниченное количество труб и тоннелей и люди, не желавшие уходить от него слишком далеко, обязательно должны были оказаться в одном из них. Именно в этот момент доктор Вайсс попросил наших спасителей помочь ему выбраться в город. Теперь, когда мы покинули убежище под церковью Марии Снежной, он не мог заставить себя жить в таких жутких условиях. Доктор Вайсс сказал, что у него есть арийские друзья, которые спрячут его от немцев. Никто не боялся, что он выдаст нас властям, как это было после побега Ицека Оренбаха, Шмиэля Вайнберга и другого Вайсса. Те люди отличались подлостью и коварством, а доктор Вайсс был человек добрый и честный. Соха согласился вывести его сразу после того, как отведет нас всех в подобранное Коваловым убежище.

На новом месте было ненамного лучше, чем в пещере, из которой мы только что ушли. В какой-то степени даже хуже: в каморке завывал жуткий сквозняк, негде было присесть, потолок был еще ниже, а крыс было столько, что они даже не расступались перед нами. Позже оказалось, что Ковалов имел в виду другое место – Соха просто ошибся и свернул не в тот коридор. Но в тот момент мы вынуждены были остаться в этом закоулке на ночь.

Тут мы и простились с доктором Вайссом. Как ни удивительно, больше мы о нем никогда ничего не услышим. Все отколовшиеся от нашей группы люди погибали сразу после выхода на поверхность, и мы узнавали об этом от Сохи буквально на следующий день. Но о докторе Вайссе мы ничего подобного не услышали. Уже после войны папа попытался найти его, но поиски ни к чему не привели. Доктор Вайсс будто растворился в воздухе, как дымок от той спички, которую он так неразумно зажег… Как бы там ни было, теперь нас осталось 11… Теперь уже не было толкотни и давки, как в ночь ликвидации, не было взаимного недоверия и напряжения, как в те дни, когда нас было два десятка…

Мы сбились в кучу в углу, а папа всю ночь не сомкнул глаз, зажженной свечой отгоняя от нас крыс. Он обнаружил, что крысы боятся огня, но огонек был один и маленький, а крыс сотни. Куда ни брось взгляд, везде кишели крысы. По всеобщему мнению, это была самая жуткая ночь, проведенная нами под землей с момента бегства из «Ю-Лага». По-моему, уснуть не удалось никому, в том числе и мне с Павлом.

На следующий день пришел сконфуженный Соха. Он принялся извиняться, но, увидев, в каких условиях нам пришлось ночевать, вконец расстроился и тут же повел нас в нужное место. Один участок пути оказался очень опасным: надо было схватиться за стальной стержень и подтянуться под потоками падающей воды, но после передвигаться было довольно просто. Один из мужчин отметил, что наличие водопада можно считать плюсом – ведь чем сложнее нам попасть в убежище, тем сложнее его найти немцам! Мы воспряли духом. Я была так счастлива, что иду во весь рост, что иду в новое место, где нам будет лучше, что не сдержалась и стала насвистывать какую-то песенку! Все прошедшие недели у меня не было поводов для радости, но теперь я шла и насвистывала!

Мы с папой шли вдоль Пельтева, держась за руки. Шли босиком. Мне кажется, только мы вдвоем оказались в таком положении. Понятно, что у отца не было времени забрать свои башмаки с лестницы (Соха принесет ему новые ботинки – когда мы обоснуемся на новом месте). Но почему без обуви оказалась я, бог весть, – помню лишь, что во время этого путешествия наступила на что-то острое. Тогда я подумала, что это шляпная булавка. Я никому ничего об этом не сказала и даже не замедлила ход, но потом почувствовала сильную боль. Очень быстро, чтобы не потерять своего места в строю, я вытащила из ноги булавку, и по ноге тонкой струйкой побежала кровь. Папа сразу заметил мою рану, возможно, потому что она была не такой уж пустяковой, как мне показалось. Он знал, что погружать открытую рану в вонючие сточные воды небезопасно, и посадил меня к себе на плечи. Несмотря на это, я продолжала насвистывать. Я была счастлива. Даже эта булавка не испортила мне настроения. Папа тоже был в прекрасном расположении духа. Конечно, особо радоваться было нечему, но, как рассказал потом папа, мой свист наполнял всех энергией и надеждой.

Какое-то время мы шли вдоль реки и в конце концов увидели… Это была даже не комната – небольшой тоннель, тянувшийся вдоль одного из притоков главного канала, и Ковалов решил, что именно здесь нам будет безопасно. Да-а-а… мокрые стены, покрытые плесенью и паутиной, толстый слой грязи на полу… И вездесущие крысы… Мужчины были явно разочарованы: это сколько же придется потратить сил, чтобы приспособить это место для жизни!

Увидев хмурые лица мужчин, Соха обратился к маме.

– Хигерова, – сказал он, – мнение мужчин не имеет никакого значения. Главное – мнение женщины.

Мама повернулась, раскинула руки, словно любуясь каким-то прекрасным пейзажем, и сказала:

– Это просто дворец. Здесь можно жить.

И мы остались здесь жить. Больше чем на год. В этом самом месте, которое со временем стали называть Дворцом. Дворцом наседки и двух ее цыплят.

Глава 7

Дворец

Я не устану благодарить маму за то, что она сразу увидела все плюсы места, которое позже мы назовем Дворцом. А еще я благодарна доктору Вайссу за то, что он решил закурить, – иначе мы остались бы в убогом бункере под церковью Марии Снежной. То, что поначалу показалось нам большой бедой, обернулось истинным благословением.

Мужчины были правы, приняв новое убежище за темную и промозглую пещеру, но маме удалось увидеть ее без грязи, плесени и паутины. Ее визионерство было следствием отсутствия слишком завышенных ожиданий. Она поняла, что здесь нам будет удобнее, чем в предыдущем месте. Тут были высокие потолки (чуть меньше 2 метров), и взрослым не приходилось сгибаться в три погибели. Те же, в ком было поменьше росту, и подавно могли стоять почти во весь рост. Кроме того, это помещение имело Г-образную форму: от большого помещения в сторону уходило маленькое ответвление, где можно было уединиться.

Естественно, тогда мы еще не знали, как долго нам придется оставаться в этом бункере, по сути являвшемся дождеприемником, расположенным под Бернардинским костелом, где-то посредине между Бернардинской и Галицкой площадями. Конечно, мы молились, чтобы наше пребывание здесь было как можно более коротким, но нам было не до прогнозов. Папа старался следить за поступающими «снаружи» новостями. Да, именно так мы называли весь остальной мир – «снаружи», nazewnacz. Соха рассказывал нам о том, что происходит наверху, а мы по вечерам это обсуждали. Чем еще мы могли занять долгие вечера, как не обсуждением этих новостей! Соха приносил газеты на польском и немецком, и взрослые вчитывались в каждое напечатанное в них слово. Мы говорили о войне и надеялись, что нас освободят русские. Мы говорили о лагерях. Но чаще всего мы говорили о том, какой будет наша жизнь после возвращения на поверхность. А в том, что рано или поздно это случится, мы не сомневались. Мы никогда не говорили если. Мы всегда говорили когда. Наверно, эта надежда и помогала нам выживать. Мы все надеялись. Да, Хаскиль Оренбах оставался личностью мрачной и угрюмой, но теперь на его пессимизм никто не обращал внимания.

Помогал выживать и распорядок жизни. Пользу житейской рутины быстро понял Соха и принялся распределять задания, выполняя которые мы могли сами обеспечивать свою безопасность и единство. Соха с Вроблевским приносили продукты в четко определенное время, как правило, между 9 и 10 утра, и мы планировали свою жизнь, ориентируясь на их визиты. Это было очень полезно: теперь мы точно знали, когда завтракать, обедать и ужинать. В результате у нас появилось ощущение структурированности дня, и наши тела начали постепенно возвращаться к привычному ритму жизни.

Пока мы прятались под Марией Снежной, наши спасители приходили по возможности, но теперь они появлялись во Дворце по графику. Такие же графики Соха составлял и для наших мужчин. Он назначал дежурных по питьевой воде, тех, кто отправится за стройматериалами, ответственных за другие задания. Он распределял обязанности и среди женщин: кто будет готовить еду, а кто займется уборкой. Задания получали все, кроме нас с Павлом да бабули. Она была очень хорошей и доброй женщиной, но все чаще болела – от сырости, холода, антисанитарии… Она была не так уж стара, но условия нашей жизни настолько выматывали ее, что она таяла буквально на глазах. Порой она помогала другим женщинам, но большей частью лежала без движения.

Моя мама часто говорила, что у нее болит сердце за бабулю. Она, наверно, очень стыдилась за своего сына, который бросил ее здесь точно так же, как раньше бросил жену и дочь. Вставать на ноги было трудно всем взрослым, но бабуле особенно. Мама ухаживала за ней: умывала, сидела с ней, держа за руку. Бабуля благословляла маму.

– Каждый день, – говорила она, – я молюсь, чтобы ты и твоя семья остались в живых.

Мама очень дорожила этими молитвами. Она верила, что именно они помогали нам выжить.

Главной обязанностью мамы, как сказал Соха, было беречь своих цыплят, но она стала мамой для всех. Она стала матерью госпоже Вайсс, которая по возрасту годилась мне в бабушки. Она стала матерью Кларе Келер, молодой женщине, потерявшей свою мать во время ликвидации гетто. Стала матерью Гене Вайнберг, угнетаемой мыслью о ребенке, которого носила под сердцем, воспоминаниями о дочке и бросившем ее малодушном муже. Она стала матерью даже Галине Винд, которая всем своим видом показывала, что ей не нужна ничья забота. Мама по природе своей была мамой. Она не могла не заботиться о людях, а сейчас, по указанию Сохи, это стало ее главной обязанностью.

Таким образом, Соха стал у нас кем-то вроде кукловода. Он понимал сильные стороны и особенности характера каждого из нас и помогал использовать их ради общего блага.

– Важнее всего, – твердил он, – работать всем вместе на благо всех.

Он расписал все наши обязанности на бумаге, чтобы мы не забыли, кто за что отвечает, и уже к концу первой недели во Дворце в нас невозможно было узнать тех, кем мы были совсем недавно. Мы превратились в исправно функционирующее сообщество с Сохой и Вроблевским во главе. Они были великодушными и милосердными правителями. Да, милосердными: хоть отец и платил им, они делали все это для нас от чистого сердца. Они посвятили себя делу нашего спасения, ежедневно ставя под угрозу не только свою жизнь, но и жизнь своих близких. Плата была не столь велика, чтобы идти на такой риск, не чувствуя к нам искреннего сострадания. В случае Сохи это было еще и стремлением искупить былые грехи. Ради одних денег он на такой риск никогда бы не пошел.

Соха и Вроблевский на самом деле управляли всеми аспектами нашей жизни. Мы полностью от них зависели. Мы обращались к ним, когда нужно было погасить мелкий конфликт, унять страхи или вылечить болезни. Казалось, одно то, что они были свободными, делало их в наших глазах всемогущими. Судьба каждого из нас находилась в руках нашего ангела-хранителя Леопольда Сохи и его товарищей.

С Ежи Коваловым мы теперь виделись редко, но и он оставался нашим защитником. Каждый раз, когда Соха с Вроблевским спускались к нам, Ковалов наверху следил за обстановкой и был готов при первых признаках опасности подать сигнал тревоги. Он рисковал ничуть не меньше своих друзей, каждый день доставлявших нам провизию, и его вклад в общее дело был столь же бесценен. Как правило, он подавал сигналы, стуча по трубе, но иногда активно вмешивался в ситуацию. Однажды он заметил, что за открытым колодцем, через который планировали подняться Соха с Вроблевским, наблюдает немецкий офицер. Ковалов решительно направился к колодцу и накрыл его досками. Затем он спустился в канализацию через другой люк, нашел товарищей и посоветовал выйти на поверхность в другом месте.

Если б не Ковалов, мы никогда не оказались бы во Дворце. Без Ковалова мы не нашли бы новый источник свежей воды. Он находился немного дальше, чем фонтан от нашего первого убежища, но идти до него было гораздо легче, потому что и трубы были не такие узкие, и резких поворотов было не так много. Теперь воды у нас было предостаточно – никаких ограничений! Мужчины могли ходить за водой несколько раз в день и брать с собой несколько емкостей за раз. Они набирали воду под фонтаном «Нептун», т. е. под центральным рынком Львова. Поначалу «водоносы» ставили метки, чтобы не заблудиться на обратном пути, но уже спустя несколько дней выучили маршрут назубок. Когда убежище будет вычищено и обжито, походы за водой останутся, пожалуй, самым сложным из повседневных дел, но мужчины будут выполнять его с радостью. Иногда вместе с ними отправлялась и Клара Келер, хотя чаще всего женщины оставались на месте и занимались готовкой и уборкой.

Мы постарались очистить от грязи стены и убрать толстый слой ила с пола. Один участок мы отвели под кухню, помыли кастрюли и сковородки, привели в рабочее состояние единственный примус. Еще мы отмыли и высушили несколько досок, обнаруженных Сохой и Вроблевским в бункере под немецким штабом. Соха отвел мужчин в тот бункер, и они принесли оттуда много добра – мужчинам пришлось сходить туда и обратно несколько раз. Все попытки высушить доски результата не дали, ну да ничего: сырые тоже пошли в дело. Мы положили их на камни, в два ряда по четыре штуки в каждом, и в дневное время они служили нам лавочками. Ночью мы сдвигали их вместе и спали на них, как на кровати. Это было очень важно, потому что только лежа взрослые могли вытянуться в бункере во весь рост.

Замечательно, что доски, насквозь мокрые, когда их только принесли, через несколько недель высохли! Конечно, во Дворце поначалу царила промозглая сырость. По стенам струилась вода. Но мы высушили доски своими телами – сидя и лежа на них. Мы высушили теплом своих тел все вокруг: стену, пол, воздух. Поначалу мы даже видели, как выдыхаемый пар в считаные мгновения превращался в капельки воды, но вскоре сырость исчезла и из воздуха. Можно сказать, что мы стали участниками своеобразного научного эксперимента и доказали, что присутствие большого количества людей в маленьком помещении оказывает благотворное влияние на окружающую среду.

Об окончании ночи и наступлении дня нам говорили ежедневные визиты наших спасителей, а потом мы отмеряли время по графику повседневных дел. Освещалось наше убежище светом двух карбидных ламп, но по завершении запланированных на день работ мы гасили их и сидели в кромешной темноте. Почти весь день мы сидели на лавочках. Мы с Павлом занимали друг друга, придумывая всякие игры, для которых не требовалось ничего, кроме воображения. Или играли с крысами. Как и предсказывал наш папа, со временем мы привыкли к ним и перестали их бояться. Особенно крысы заинтересовали Павла. Он даже подружился с тремя или четырьмя из них и дал им клички. Я попыталась их выучить, но у меня в отличие от брата на это не хватило терпения. Для меня все они были на одно «лицо».

Взрослым привыкнуть к крысам оказалось сложнее. Нам с братом крысы стали заменой домашних животных. Их было великое множество. Несколько раз мы с Павлом пытались подсчитать находящихся в нашем поле зрения крыс, но раз за разом сбивались со счета и начинали заново. Они бегали по нам ночами, когда мы спали. Иногда я просыпалась оттого, что крыса облизывала мне ухо либо пристально смотрела в глаза, словно приглашая поиграть с нею. Отличать приятельниц Павла от остальных я так и не научилась и поэтому всегда вежливо улыбалась гостье, а потом аккуратно ссаживала ее на пол. У меня все время было такое чувство, что мы без разрешения вторглись на их территорию и поэтому должны стараться с ними ладить.

Наша группа быстро превратилась в большую семью. Нашим истинным лидером был Соха… Как же чудесно было каждое утро ощущать волну радости, когда он приносил продукты! Раньше среди нас не было единства, но Соха взял под свой контроль практически всю нашу жизнь. Мне кажется, никто из мужчин не стремился стать лидером, однако в те моменты, когда с нами не было ни Сохи, ни Вроблевского, бразды правления переходили к моему отцу, а мама становилась предводительницей женщин. Папа уже давно сам платил работникам канализации, но теперь руководил и другими делами. Остальные стали ценить его мнение и советоваться с ним. Папа внимательнее всех следил за тем, что происходит «снаружи», и поэтому мог хоть как-то прогнозировать сроки нашего освобождения. Кроме того, он был самым изобретательным и трудолюбивым работником в нашей группе.

Именно папа придумал способ хранить продукты. Он сделал полочку, куда мы клали съестное. Какое-то время все было нормально, но потом крысы обнаружили, что там хранится хлеб, и стали взбираться на полку по каменным стенам. Тогда папа разложил по краям полки острые куски битого стекла. Он надеялся, что они станут для крыс минным полем. Чтобы устроить это заграждение, он разыскал в канализационных тоннелях несколько бутылок. Эта уловка действовала, пока крысы не научились хвататься вытянутыми лапками за края полок, проползать под ними вверх ногами, находить в стене углубления, используя которые, можно было бы подняться выше полки, а потом спрыгивать на нее, минуя осколки. Какие же это умные, целеустремленные существа! Однажды мы с папой и братом изумленно наблюдали, две крысы придумали, как стащить куриное яйцо: одна улеглась на спину и положила яйцо себе на живот, а другая потащила партнершу за хвост по полу!

Тогда папа придумал новую систему хранения картошки, заменителя кофе и сахара. Мы загружали продукты в жестяные банки, клали их в ямки, а сверху накрывали досками, которые служили нам лавочками. Мы пробовали хранить так же и хлеб, но крысы каким-то образом умудрялись воровать его и из этих контейнеров. Мы всегда старались первым делом доесть старый и черствый хлеб, чтобы оставался у нас тот, что посвежее. Залеживаясь, хлеб покрывался плесенью. Кроме того, мы хотели, чтобы у нас имелся запас хлеба на тот случай, если у Сохи с Вроблевским какое-то время не будет возможности приносить продукты. Тем не менее чаще всего хлеб кончался быстро, потому что нам надо было съесть его прежде, чем до него доберутся крысы. Спасти хлеб не удавалось, пока папа не смастерил что-то вроде хлебницы, которая подвешивалась под потолком. Больше всех это приспособление порадовало нас с Павлом, потому что мы обожали следить за попытками крыс добраться до хлебницы. Это было наше любимое развлечение.

В основном наши дни проходили так: проснувшись утром, мы раскладывали доски, на которых спали, так, чтобы получились скамейки. Мы всегда делали это очень быстро, словно нужно было срочно бежать по каким-то делам. Мы были решительно настроены оставаться людьми и вести нормальную жизнь даже в подземелье. Якоб Берестыцкий, единственный религиозный еврей в нашей компании, проводил эти минуты в утренней молитве. Оказалось, что у него с собой есть тфилин[4]. И талит[5] тоже. Я не знала ни смысла, ни значения этих предметов, потому что никогда до сих пор их еще не видела. В синагогу меня водили всего несколько раз, еще до русской оккупации, и я тогда была слишком мала, чтобы запоминать, во что одеты мужчины. Я так понимаю, филактерии были у Берестыцкого при себе еще в ночь ликвидации гетто, когда мы спустились в канализацию. Каждый день он обматывал руку кожаным ремешком, возлагал на лоб маленькую коробочку и читал молитвы. Это было важно для него, но это было важно и для нас всех, ведь мы оказались в подземелье и из-за этого тоже, из-за того, что были евреями. Он молился и днем, и иногда к нему присоединялись другие взрослые. Тогда Дворец казался мне очень просторным, но на самом деле это была совсем маленькая комнатка, и все остальные замолкали, чтобы не мешать Берестыцкому, и, таким образом, становились участниками священнодействия.

Пока он молился, мы тихонько сидели, а потом по очереди умывались в тазике, установленном в дальнем углу помещения. Чтобы мы могли помыться, Соха с Вроблевским время от времени приносили нам ведерки дождевой воды. Иногда мы сами собирали воду, стекавшую с мостовых расположенных над нашими головами улиц, убедившись, что она не перемешалась с канализационными стоками. Дождевую воду нельзя было пить или использовать на кухне, но для умывания она годилась. Время от времени, если хватало воды, мы чистили зубы, обмакивая палец в соль. Раз в неделю, как правило, перед ужином, мы мылись подогретой на примусе водой. Я помню, как оживала и чувствовала необыкновенную свежесть, смыв с себя грязь. Именно в эти моменты я переодевалась в свежее белье, которое раз в неделю стирала и кипятила для нас Ванда Соха. На эти несколько мгновений я становилась обычной львовской девочкой, только что выбравшейся из горячей ванны и надевшей свежую одежду. Как же хорошо мне было в эти мгновения! Я закрывала глаза и представляла себе, что я где-то далеко, а не в этом грязном подземелье в окружении крыс и вонючих сточных вод. Я закрывала глаза и представляла себя в поле, сплошь покрытом цветами.

Потом мы завтракали эрзац-кофе с сахаром и кусочком хлеба. Потом мы прибирались в бункере и ждали Соху с Вроблевским. Их визиты стали для нас главным событием каждого дня. Чем дольше мы сидели под землей, тем важнее для нас становились эти посещения. Поначалу наши спасители просто приносили нам продукты и быстро уходили, но, когда мы обустроились во Дворце, они стали засиживаться у нас. Теперь они уже не просто доставляли нам продукты, а скорее приходили нас навестить. В первое время наши благодетели говорили, что им нужно передохнуть перед обратной дорогой, но потом этот отдых стал длиться все дольше. В конце концов Соха с Вроблевским стали просиживать у нас часами и уходить, только когда откладывать возвращение на поверхность становилось уже невозможно. После их ухода мы возвращались к своей размеренной жизни.

Вскоре они начали приносить с собой бутерброды: Соха – мне и Павлу, Вроблевский – Кларе и Галине. За едой мы все беседовали. Во время одного такого разговора мы и узнали о прошлом Сохи. Моим родителям и в голову не могло прийти, что наша судьба находится в руках бывшего вора, но, услышав его историю, они прониклись к нему еще большим уважением. Даже его рассказ об ограблении антикварного магазина не расстроил маму с отцом, потому что, с их точки зрения, все это произошло в другой жизни, с совсем другим Сохой.

До сих пор помню вкус первого в моей жизни кусочка свинины. Мы не были религиозной семьей, но свинину мне никогда не давали. Так что, когда Соха предложил нам с Павлом свой бутерброд со свининой, я почувствовала, как любопытство во мне борется со страхом перед этим экзотическим, но запретным блюдом. Тем не менее у нас с Павлом не возникло вопросов относительно того, стоит ли пробовать свинину. Возражений не было ни у родителей, ни даже у Берестыцкого. Словом, мы съели бутерброд. Мясо было сочное, сладкое… это было так вкусно! Я ела очень медленно, чтобы бутерброд не заканчивался как можно дольше. Я брала в рот большой кусок хлеба и крошечный кусочек мяса. Я смаковала свинину еще долго после того, как Соха расправился со своей половиной.

В конце концов он спросил:

– Что не так, маленькая моя? Ты не хочешь есть? Почему ты ешь такими маленькими кусочками? Тебе не нравится?

– Очень нравится, – сказала я, – и я ужасно голодна. Но мне не хочется, чтобы бутерброд кончался!

Обед у нас состоял из одного только супа, который каждый день варила Вайнбергова. Ее главной обязанностью была стряпня, и она занялась этим без возражений. У нас был один маленький примус, на котором Геня подогревала кофе по утрам, а в середине дня варила суп. Соха принес для нашего примуса большой запас горючего. Каждый день мы обедали одним и тем же супом. Иногда она добавляла в похлебку картошку, ячмень или лук, если, конечно, нашим спасителям удавалось принести эти ингредиенты. Иногда это была гречка или другая крупа, иногда фасоль. Словом, чтобы внести в наше меню хоть какое-то разнообразие, она клала в суп все, что приносили Соха с Вроблевским.

Однажды мы обнаружили, что вечно мрачный Хаскиль Оренбах ест свой суп особым образом. Сначала он вычерпывал всю жидкость, а потом разминал в пюре и съедал отдельно бобы или лук. Таким образом, у него получался обед из двух блюд. Нам эта идея понравилась, и в скором времени мы все стали есть суп этим способом.

Кормить так много людей в таких примитивных условиях было чрезвычайно трудно, но Геня с этой задачей справлялась. Из всех наших женщин она была самой серьезной и, наверно, самой резкой в суждениях. Она не единожды критиковала моих родителей за то, что они решились притащить в такое ужасное место маленьких детей. Как мне помнится, улыбку на ее лице я видела не больше пары раз за весь период нашей подземной жизни, но, возможно, это из-за того, что ее постоянно изводили тяжелые мысли. Ей пришлось оставить наверху дочь, ее бросил муж, к тому же она вынашивала ребенка… Об этом разговоров никогда не заходило. Конечно, я допускаю, что могла просто не слышать, как взрослые обсуждали эту проблему. Настолько же вероятно, что тогда я просто не понимала истинного смысла их разговоров о беременности и родах, но все-таки, как мне кажется, взрослые просто закрыли на это глаза и надеялись, что решать эту проблему придется в каком-нибудь другом месте. Вайнбергова по-прежнему ходила в своем тяжелом черном пальто… наверно, и для тепла, и для сокрытия своего состояния. Соха с Вроблевским не догадывались о ее беременности, а остальные члены нашей группы все время гадали, как лучше сообщить им эту новость и как они на нее среагируют.

Вайнбергова не очень выделялась своим черным пальто. В пальто ходили все взрослые. Наверху было лето, но в подземельях стоял холод – от сырых каменных стен и сквозняка, пробиравшего нас до костей. Меня не очень беспокоил этот холод, потому что я носила свой драгоценный зеленый свитер и грелась, прижавшись к маме или брату. Я помню, как говорила обо всем этом с Мелеком.

«Всем остальным так холодно, – сказала ему я. – А почему же не мерзнешь ты?»

«Я мерзну не меньше тебя», – ответил он.

Философский ответ, да?

Самой близкой подругой Вайнберговой была Галина Винд, которая из королевы убежища под церковью Марии Снежной превратилась в принцессу нашего Дворца. Она все время расчесывала свои волосы. Я уж и не знаю, была у нее щетка для волос сразу или ее принесли Соха с Вроблевским. Какая же она была красавица! Какие же прекрасные у нее были волосы! Казалось, ее совершенно не беспокоили вши, сотнями расплодившиеся в роскошных длинных волосах. Сегодня она зачесывала волосы на одну сторону, завтра – на другую и вела себя так, будто только что вышла из салона красоты, где ей вымыли голову и сделали укладку.

Вши были серьезной проблемой. Мама каждый день, а то и два раза в день осматривала наши с Павлом головы и вычесывала вшей специальной расческой, которую принес Соха. Взрослые по очереди проверяли друг другу головы, но бороться с паразитами было практически бесполезно. Вши были такие большие, что были видны даже при слабом свете карбидной лампы. И нас все время тянуло почесаться. Так уж устроена наша психика: если знаешь, что у тебя вши, сразу начинаешь чесаться. Вот прямо сейчас я пишу эти строки и чешусь, просто вспомнив о них. Но человек способен привыкнуть к чему угодно, и в конце концов мы привыкли и ко вшам. Мама обнаружила, что вши любят прятаться под воротниками и в складках одежды. Она находила их, смахивала на землю, мы некоторое время могли притворяться, что от них избавились, но на следующий день они появлялись снова.

Мундек Маргулис, Корсар, до войны был цирюльником и сразу после переезда во Дворец взялся всех стричь. Эту обязанность он выполнял с особым удовольствием. Все понимали, что это поможет нам не падать духом и избежать превращения в пещерных дикарей. Корсар был идеальным парикмахером: он всегда улыбался, излучал радость и наполнял своим весельем наше убежище. Соха принес ему инструменты и небольшое ручное зеркальце. К моменту нашего побега из бункера под церковью Марии Снежной у всех нас отросли волосы, а у мужчин – усы и бороды. Мама просила Корсара стричь нас покороче, но вши не пропадали. Все остальные тоже стриглись очень коротко, и мужчины, и женщины. По крайней мере моя мама, Клара и бабуля. Вайнбергова решила не стричься и каждое утро заплетала свои кишащие вшами волосы в косу. А еще оставила длинные волосы самовлюбленная Галина. Она сидела и без конца расчесывала их, словно для нее проблемы завшивленности просто не существовало.

Корсар был у нас главным весельчаком. Он носил на голове фуражку греческого моряка козырьком назад. Он все время распевал песни, рассказывал анекдоты, как правило, на идише.

– О чем ни рассказывай, – говорил он, – на идише это будет смешнее.

Со временем я выучила идиш и поняла, что он имел в виду. Корсар был, наверно, самым легким в общении и покладистым человеком. Он не отказывался от тяжелой работы, ничего не боялся и всегда был готов к любым приключениям. Однажды, когда Клара Келер сильно загрустила о сестре, отправленной в Яновский лагерь, Корсар решил подняться на поверхность и разузнать о ее судьбе. У Корсара с Кларой было что-то вроде романа, и все же это было безрассудно даже для влюбленного… Представьте себе, с помощью Сохи и Вроблевского Корсар выбрался из канализации, дошел до Яновского лагеря, проник на его территорию и повидался с сестрой Клары! Его не было два или три дня, и мы уже начали предполагать самое худшее. Но он вернулся!

Кроме новостей о сестре Клары Корсар принес из лагеря смешную песенку про шанхайского купца, который торговал фарфоровыми чашками и ночными горшками. Ее слова я помню до сих пор:

Jestem Chinczyk Formanjuki,

Kita Jajec, skosne oki,

Porcelane do sprzedania mam.

Filizanki fajansove,

I nocniki korolowe,

To ja wszystko tobie mila dam[6].

На протяжении многих лет после войны мы с Корсаром при встрече обязательно пели эту песенку.

Папа считал Корсара самым полезным, трудолюбивым и надежным членом нашей группы, а к Галине, судя по всему, относился противоположным образом. Галина не хотела работать. Да, из зловредной личности, ежедневно забиравшей самые большие куски хлеба, она превратилась в барышню более приятную, но помогать ни в чем не желала, она даже никогда не играла ни со мной, ни с Павлом. Человеком она была все-таки неплохим, и со временем мы стали относиться к ней с симпатией. Мы видели, что после побега Вайсса и его приспешников она начала нам сочувствовать. Мало того, папа очень полюбил с ней беседовать – она была хорошо образованна. Хаскиль Оренбах тоже был довольно образованным человеком, но недостаточно эрудированным, и поэтому мой папа с Галиной тренировали ум, играя во всякие игры со словами типа скрэббла. Иногда к ним присоединялась и мама, но главными соперниками всегда были папа с Галиной. Один из них загадывал какое-нибудь слово, скажем, Константинополь, а другой должен был составить из входивших в него букв как можно больше других слов. Заканчивая повседневные дела, мы садились на лавочки, упираясь друг в друга коленями, и слушали их диалоги. То они устраивали добродушные перепалки по результатам игры, то обсуждали события на фронте, то спорили о книгах.

Клара Келер в отличие от Галины и Гени не была красавицей, но мне нравилась гораздо больше. Мне казалось, что она симпатичнее, потому что добрее. Она находила время на игры со мной и Павлом. В ней чувствовались искренность и душевное тепло, она изо всех сил старалась помочь другим. Иногда она добровольно выносила наш туалет. Обычно этим занимались мужчины, но Клара не чуралась этой обязанности. У нас был один ночной горшок на всех. Нам его принес Соха. Горшок был огромный, как канистра с ручкой сбоку, и мы ставили его в самом дальнем и темном уголке Дворца. Каждый день один из наших мужчин (а иногда Клара) тащил горшок до главного канала и там вытряхивал содержимое в Пельтев.

Клара стала мне кем-то вроде старшей сестры. Она обожала мою маму и была предана нашей семье. Она то и дело обнимала меня и Павла или что-нибудь нам рассказывала – про птиц, про зверей, про цветы. Конечно, больше всего я любила слушать маму, но Кларины истории были не хуже. Иногда она рассказывала нам про детей, которые, как мы слышали, играли над нашим Дворцом, на Бернардинской площади. Некоторые истории она брала будто из газет: разворачивала газету и делала вид, что читает нам статью о девочке, которой удалось спасти всю свою деревню.

Тогда я не понимала, что у нее с Корсаром начался роман, но видела, что они очень сблизились. Конечно, вылазка Корсара в Яновский лагерь была демонстрацией самой глубокой привязанности… и глупости, конечно. Поначалу такие отношения существовали только между Кларой и Корсаром. Но со временем наша группа сплотится настолько, что, наверно, каждый смог бы пойти на любые жертвы ради другого.

Нет, лучше я скажу, что почти каждый смог бы пожертвовать собой ради других, потому что имелось в нашей компании одно исключение. Хаскиль Оренбах упорно не желал ни с кем сближаться. Мы так и не могли понять его поведения. Даже без своего брата, Вайсса и Шмиэля Вайнберга он продолжал ставить палки в колеса. Он возражал против любых планов, оспаривал любые решения. Не поймите меня неправильно, Хаскиль выполнял свою часть работы, но всегда из-под палки. Он спорил, даже когда спорить вообще было не о чем. Он даже суп ел не так, как все: сначала бульон, а потом бобы с луком. Мы все попробовали есть так же, и нам понравилось, но Хаскиль делал этот так, будто устраивал какую-то войну между бульоном и гущей. Может, когда-то он был другим. Может, эту злобу и несговорчивость породили в нем немцы. Может, он стал таким из-за войны и страданий, перенесенных его семьей. А может, из-за чего-то еще… Кто знает, как могут изменить человека обстоятельства?

Мне всегда было любопытно знать, почему Хаскиль остался с нами, а не ушел с братом. Этот вопрос не давал мне покоя даже тогда, когда мне было всего семь лет. Он решил держаться подальше от дурной компании? Или просто считал, что здесь у него больше шансов выжить, чем наверху? Я так и не собралась с духом, чтобы спросить у него. Он казался человеком, которому такие вопросы будут не по душе. Особенно если их будет задавать ребенок. Я просто изводила себя этой загадкой.

В своих мемуарах папа написал, что в нашей группе собрались очень интересные личности, начиная с Сохи и других работников канализационной сети и кончая малышом Павлом.

– Какой-то паноптикум! – говорил он.

В другие времена, в другой жизни мы, наверно, даже не смогли бы общаться друг с другом, но по воле судьбы и по причине нашего еврейского происхождения мы оказались вместе… Мы вместе пытались выжить. И превратились в настоящую большую семью.

* * *

Кроме неумирающей надежды и жесткого распорядка дня нам помогал выживать смех. У моего папы было чудесное чувство юмора. У мамы тоже. Мы все время смеялись над случаями из своей жизни. Например, вспоминая, как Гжимек чуть не повесил моего отца и потом отругал его за то, что тот ушел с помоста голым. Нам оставалось только смеяться, и, наверно, благодаря этому нам и удавалось не терять рассудка в окружающем нас безумии. Мы смеялись даже над тем, что до сих пор живы!

Однажды я сидела на горшке в темном уголке Дворца и слушала, как спорят взрослые. Они все время спорили, почти всегда по-доброму. Иногда они устраивали дискуссии на пустом месте, просто чтобы слышать человеческую речь. На горшке я всегда философствовала. Мне очень нравилось сидеть, думать и слушать. Остальные справляли нужду быстро и по-деловому, но я сидела на горшке очень долго, погрузившись в размышления. Думаю, мне просто нравилось побыть в одиночестве. Мне не нужна была помощь мамы, я вполне справлялась в туалете сама и поэтому чувствовала себя совсем взрослой.

Конечно, мое уединение было иллюзией: я находилась совсем рядом, в 3–4 метрах от взрослых. О чем бы ни шел спор, я обязательно вносила в него свою лепту, и в этот раз мне показалось, что они слишком разгорячились. Мне было всего семь, но я была уже по горло сыта их спорами и поэтому во всеуслышание заявила из своего храма уединенных размышлений:

– У вас ни в чем никогда нет согласия. Неудивительно, что немцы хотят нас всех поубивать!

Замечание было очень резкое, но прозвучало как мрачная шутка, особенно смешная, потому что слетела с детских уст. Взрослые опешили, сразу перестали препираться и замолчали. Я и сама удивилась своей наглости! В этой попытке увидеть смешное в нашем до невозможности плачевном положении была определенная мудрость. Папа сказал мне потом, что даже вечно угрюмый Хаскиль Оренбах улыбнулся, услышав мое замечание. Улыбка, правда, была еле заметной и мелькнула всего на считаные мгновения, но он улыбнулся!

Был и еще один случай. Моей жертвой стал Хаскиль Оренбах, но теперь ждать от него улыбки пришлось гораздо дольше. Вообще Хаскиля никто особо не жаловал, может, кроме Гени Вайнберг, тоже отличавшейся скверным характером. Так вот. Оренбах с Корсаром почему-то поругались. В их ссорах не было ничего необычного, да только произошло это в день, когда Корсар должен был всех стричь. Оренбах наотрез отказался подпускать к себе Корсара с ножницами. И тогда стричь Оренбаха вызвалась я. Он, хоть и с опаской, но согласился.

Я устроила небольшое шоу, зная, что публика мне подыграет.

Я сказала Хаскилю:

– Покажи мне, где тебя постричь.

Я дала ему зеркальце, но он держал его перед собой, а я подталкивала его палец на затылке все выше и выше к темени, выстригая при этом лесенку. Остальные наблюдали, изо всех сил сдерживая смех. Хаскиль даже не подозревал, что я вытворяю с его волосами. Да и кому придет в голову ожидать такого от ребенка? Но я безобразничала от души. Каждый раз, когда он двигал палец чуть выше, я перемещала вслед за ним ножницы, выстригая на затылке кривую лесенку.

Работая ножницами, я распевала русскую песенку «Все выше, и выше, и выше». Все видели, что я этой песенкой иллюстрирую продвижение моих ножниц вслед за его пальцем…

Наконец все расхохотались, даже Вайнбергова: затылок Хаскиля, подстриженный ярусами, был похож на свадебный торт и выглядел просто уморительно! Все вокруг уже просто стонали от хохота… конечно, потихоньку, потому что помнили, что нас могли услышать наверху, но, наверно, именно из-за попыток вести себя как можно тише всем становилось еще смешнее. Я уже пожалела Хаскиля за то, что он стал объектом осмеяния, но не настолько, чтобы пожалеть о содеянном.

Хаскиль не сразу сообразил, что его выставила дураком совсем маленькая девочка, но потом поднял зеркальце над головой так, чтобы посмотреть, что я натворила у него на затылке. Как же он разозлился! Если б у него была возможность убежать или затопать ногами, он бы, скорее всего, так и сделал, но идти было некуда, а в полный рост подняться во Дворце тоже было нереально. Все смеялись и говорили ему, что волосы отрастут, что это шутка, но ему было не до смеха.

Он не говорил со мной несколько дней. Остальные тихонько хвалили меня за веселое представление, за то, что я поставила Хаскиля на место, но Хаскиль ничего забавного в случившемся не видел. В результате я оказалась в достаточно сложном положении, потому что спала по ночам между отцом и Хаскилем. Мне страшно это не нравилось, но делать было нечего. Ведь так распределил спальные места Соха. Мне приходилось жаться к папе и притворяться, что Оренбаха рядом со мной нет. А теперь, когда я так сильно разозлила Хаскиля, я прижималась к отцу еще сильнее.

Спустя несколько дней я подглядела, как Хаскиль принялся разглядывать в зеркальце свой затылок и вдруг… чуть улыбнулся. Он заметил, что я на него смотрю, шутливо погрозил мне кулаком и сказал:

– Ай-яй-яй, Крыся!

Наверно, в тот момент он впервые назвал меня по имени. Увидев за холодной маской что-то человеческое, я почувствовала большое облегчение: хорошо, что люди могут оставаться людьми даже в нечеловеческих условиях.

* * *

Соха делал все, чтобы помочь нам обустроить подземное жилище. Помимо продуктов, он приносил всякую домашнюю утварь, газеты, книги, бумагу и карандаши… На это он тратил часть своего гонорара, а ведь все, что не уходило на еду, наши спасители должны были оставлять себе!

Каждую пятницу Соха приносил свечи для шаббата, а мама зажигала их и читала молитву перед ужином. Соха сказал, что наше стремление соблюдать ритуалы и традиции в таких условиях вызывает у него большое уважение. Он восхищался Берестыцким за то, что он взял талит и тфиллин даже в подземелье и не проводил ни дня без молитв. Он уважал нас за то, что мы постились на Йом-Кипур, а еврейский Новый год они с Вроблевским отпраздновали с нами, отведав праздничные блюда, приготовленные Вайнберговой. Соха сказал, что хочет отпраздновать с нами, чтобы понять, что такое – быть евреем, и мы видели, что для него наш праздник был столь же важен, как для нас.

Время от времени Соха приносил нам вещи, о которых мы даже не спрашивали. Он знал, что папа учит меня читать и писать, и принес мне азбуку. Книжка была про девочку Алу. На каждой страничке была сценка и короткая история, посвященная той или иной букве алфавита. На самой первой странице находилась картинка с девочкой и котом. Подпись гласила: «У Алы есть кот. Ala ma kota».

Соха и сам радовался, что ему удалось достать для меня эту книжку. Он каждый день садился со мной и просил почитать ему вслух. Так он проверял, насколько я продвинулась в учебе за предыдущий день. Мы читали при свете карбидной лампы. Эти лампы сильно улучшали качество нашей подземной жизни. Лампа у нас была с самого начала, но пользовались мы ею очень экономно. Но потом Соха стал приносить карбид – такой белесый серый порошок. Использованный карбид мы сваливали на выходе из Дворца. Теперь, когда карбида у нас стало предостаточно, мы стали гасить лампу все реже – у нас появилось гораздо больше времени на чтение, учебу и другие дела. Конечно, мы по-прежнему проводили долгие часы без света, но теперь таких часов было уже поменьше.

Мы все лучше узнавали Соху и Вроблевского. До сих пор они забегали к нам ненадолго, и все разговоры касались только подземной жизни. Однако со временем мы стали общаться теснее. Мы узнали о его жене Ванде, которая до недавних пор никаких дел с евреями старалась не иметь. Он со смущением рассказал, что она выросла в семье антисемитов и все же много помогает ему. Поначалу она делала это весьма неохотно, но потом поняла, насколько он сблизился с нами, и стала помогать все больше. К примеру, именно она покупала нам продукты и другие необходимые вещи – понемногу и в разных магазинах, чтобы не привлекать к себе внимания. Кроме того, Ванда стирала и кипятила наши вещи, чтобы уничтожить вшей, а потом гладила и аккуратно складывала их.

Ванда нередко жаловалась, что Соха тратит на нас слишком много сил и времени.

– Отправляйся к своим евреям! Idz do twoich zydow! – говорила она ему во время размолвок.

Иногда она грозила донести на нас в СС или гестапо, и тогда Сохе приходилось прибегать к ответным угрозам. Он говорил ей, что ее в этом случае точно расстреляют, а он уйдет под землю. Угрозы свои он подкреплял и поступками. Однажды он проиллюстрировал смысл своих слов, приставив к ее голове пистолет.

– Вот что ждет тебя, если ты о них расскажешь, – сказал он.

Он любил свою жену и не желал ей зла – просто хотел продемонстрировать ей, что немцы обязательно накажут ее за пособничество в сокрытии евреев.

Эту историю он рассказал нам сам. Он был очень удручен этим инцидентом. Он прекрасно понимал, в каком неприглядном свете выставляет свою жену и себя… Как думал мой отец, он просто хотел дать нам понять, какому риску подвергает себя и свою семью, взявшись помогать нам.

Соха рассказал, что у него есть дочь Стефця. В то время ей было лет 10, и, мне кажется, именно благодаря любви к ней Соха так привязался к нашей маме и нам, детям. Он проводил со мной и Павлом так много времени, потому что мы напоминали ему о дочери, потому что он представлял, каково было бы ей проходить через такие мучения. За нас у него болело сердце, потому что оно точно так же болело бы за нее. Именно поэтому он делился с нами бутербродами, дважды в день спускался в канализацию, приносил лекарства и особенно заботился о нас. Однажды зимой, сразу после первого снега, Соха принес мне снежок. Это был идеально слепленный снежок. Совершенно круглый и абсолютно гладкий. Точно такой же снежок он принес и Павлу, и мы играли с ними, пока они не растаяли. Соха понимал, как тяжело ребенку пропускать первый снегопад. Он знал, какую радость нам принесет этот маленький подарок. А знал он все это, потому что понимал, какое значение эти вещи имели бы для его дочери.

В глубине души, признался нам Соха во время долгих бесед, он верил, что сам Бог дал ему возможность искупить грехи, поручив спасти нас. По мере развития отношений с нами Соха стал чаще посещать церковь. Он воспитывался в католической семье, но в юности отошел от церкви. Женившись на Ванде, он вернулся к вере. Бывая в церкви, сказал он нам, он молился за свою подземную семью. В благодарность за то, что мы еще живы, он ставил свечи, а в заключение добавлял:

– Прости нам грехи наши, Господи, ведь мы спасаем невинных, брошенных всеми и находящихся в смертельной опасности людей.

Он все больше помогал нам, но… продолжал брать с нас деньги!.. В скором времени скромные резервы остальных членов нашей группы истощились, и возможность выплачивать ежедневные 500 злотых осталась только у отца. После побега Вайсса и его приспешников небольшое количество денег поступало от Корсара и Оренбаха, но через несколько недель их запасы иссякли. Теперь со всех остальных нельзя было собрать ни гроша. Только у Галины Винд была припрятана купюра в 20 злотых, но папа отказался забирать у девушки последнее.

Время от времени мне удавалось подслушать, как мама с папой говорили о том, что цена услуг, установленная тогда, когда еще казалось, что война скоро кончится и финансовая нагрузка будет разделена на всех, теперь оказалась слишком высокой. Папа подходил к этой проблеме максимально практично. Он говорил, что он готов платить, покуда у него есть деньги. Он говорил, что мы все равно не имеем возможности использовать их как-либо иначе. Он печалился по тому ценному камню, который вывалился у него из ботинка и на который мы смогли бы жить несколько недель.

В конце концов деньги и ценности кончились и у него. Он уже отдал свои золотые часы и прочие ценности, а собственно денег практически не осталось. Группе это грозило серьезнейшим кризисом, но папа решил не тревожить людей. Знали о его финансовом состоянии только они с мамой, а я обнаружила это только потому, что привыкла прислушиваться, когда они секретничали между собой.

В конечном итоге папа решил рассказать обо всем Сохе. Он сделал это потихоньку, в угловой комнатке нашего Г-образного помещения. В самых общих чертах они с Сохой уже обсуждали вероятность такого развития событий. Соха всегда говорил, что самые трудные времена для нас наступят, когда кончатся деньги. Папа часто повторял его слова:

– Когда уже не будет денег, чтобы заплатить за последнюю котлету.

Папа не хотел сдаваться и признавать, что пришло время этой последней котлеты. Он тихим шепотом сделал Сохе предложение. Он рассказал ему, как уже почти год назад, в последнюю ночь августовской «акции», к нам зашел его дядюшка. Он рассказал ему о кладе, спрятанном в подвале одного из жилых домов.

– У меня в карманах пусто, – сказал папа, – но снаружи есть деньги и драгоценности.

– А вдруг я не найду клада? – спросил Соха.

– Найдешь, – заверил его отец, – ты просто должен его найти.

Утром Соха с Вроблевским принесли с собой несколько лишних сумок. В них были золотые монеты, ювелирные изделия, столовое серебро и другие ценности – все наследство, переданное моему папе его дядей в ночь его гибели. Отец был так счастлив видеть все эти вещи, что даже не стал пересчитывать деньги и сверять найденные драгоценности со списком. Он сразу же вернул сумки Сохе и сказал:

– Оставь все это себе. Нам здесь все это не нужно. Будем считать, что так мы расплатились с тобой сполна.

Соха отказался и предложил папе оставить клад у себя, а потом, так же, как раньше, выделять ему и его коллегам по 500 злотых в день. Сначала папа не понял причин отказа, но потом нашел ему объяснение. Он решил, что Соха не хотел, чтобы отец и остальные члены нашей группы чувствовали себя в долгу перед ним и в то же время чтобы его товарищам приходили в голову мысли бросить выполнение своих обязанностей, получив причитавшееся. Чем бы ни руководствовался Соха, папа поступил так, как он сказал, но уже через несколько недель и от этого клада ничего не осталось. Именно в этот момент Соха и повел себя как наш бескорыстный спаситель. Он отвел отца в сторону и вручил ему деньги. Он сказал, что в конце каждого ежедневного визита будет передавать ему оговоренную сумму и попросил не говорить об этом Вроблевскому и Ковалову.

Папа был совершенно потрясен таким оборотом событий. Получалось, Соха был готов возвращать накопленные деньги и делиться своей долей с Вроблевским и Коваловым, чтобы они не отказались от сотрудничества. Получалось, что за нашу безопасность решил платить сам Соха. Но почему? Причину этого мы узнали позднее. Оказалось, Соха сказал товарищам, что ни за что нас не бросит, и хотел продолжать помогать до конца. Вроблевский тоже сильно привязался к нам. Он не мог решить, как поступить дальше, но сказал, что риск, которому он подвергает себя и свою семью, не будет оправдан без ежедневных выплат. Самую непримиримую позицию занял Ковалов. Он твердо намеревался «завязать» с нами. Соха рассказал нам об этом уже после войны. Ковалов признавал, что просто оставить нас умирать с голоду будет жестоко, и советовал Сохе с Вроблевским избавить нас от страданий, приправив очередную порцию продуктов стрихнином.

Вот тогда Соха и придумал свой план. Он решил обмануть коллег, чтобы продолжать пользоваться их помощью. Моего папу факт соучастия в этом обмане насторожил, но Соха успокоил его, сказав, что единственный «пострадавший» тут он сам, Соха. С этим отец не мог не согласиться. Ему осталось только облегченно вздохнуть, понимая, что время последней котлеты еще не пришло.

Естественно, долго вводить в заблуждение Вроблевского с Коваловым Сохе не удалось – они вскоре сообразили, что происходит. Да и Ванда Соха обнаружила, что их сбережения стали таять на глазах. Словом, в какой-то момент нам пришлось задуматься об уходе из канализации. Однажды утром Соха с Вроблевским сказали нам, что больше не могут помогать нам. Мы видели, как тяжело это признание далось Сохе. Вроблевский же предложил вывести нас наверх в той части города, где у нас будет больше всего шансов выбраться из него в сельскую местность.

Мама отказалась наотрез:

– Мы останемся здесь и умрем, если уж до этого дойдет, но наверх с детьми не выйдем. My zostajemu tu nawet jak mamy umrzec tu razem.

Папе оставалось только поддержать маму.

Остальные во мнениях разошлись. Они знали, что случилось с другими членами нашей группы, решившими в свое время променять хоть какую-то определенность жизни в подземельях на неопределенность существования на поверхности. Они не хотели расставаться с нашей семьей, потому что привыкли полагаться на изобретательность моего отца и чувствовать заботу со стороны моей мамы. Мои родители были явными лидерами группы. Однако всем было понятно, что без Сохи с Вроблевским и их поставок продовольствия мы неизбежно погибнем и пойдем на корм нашим соседям по подземному бункеру – тем самым крысам, от которых мы так долго спасали свои продукты.

В конце концов было решено, что мы никуда не пойдем. Мама уже приняла такое решение от лица нашей семьи, а теперь с ним согласились и остальные. Мы рискнем и попытаемся выжить в подземельях сами. Предполагалось, что Корсар и, возможно, кто-нибудь еще из мужчин смогут время от времени выбираться наверх в поисках продуктов. Ведь Корсару уже такое удавалось, а значит, может получиться и еще, и мы сможем хоть как-то выживать до повторной оккупации города русскими.

Соха с Вроблевским сказали нам свое последнее «до свидания». В нашей жизни уже было много печальных мгновений, но это мгновение было, наверно, печальнее всех. Мы не имели права на недовольство – ведь они тоже должны были думать о своих семьях и собственной жизни. У них больше не было возможности посвящать свои жизни спасению наших.

Я помню, как мне было грустно, когда Соха ушел, как мы думали, навсегда. Когда-то он был для нас посторонним человеком, но теперь стал буквально членом семьи. Я вспомнила добрую учительницу, приходившую к нам в гетто, чтобы забрать меня к себе. Тогда я не захотела уйти, но теперь я бы ушла с Сохой. Я абсолютно уверена, что согласилась бы, если б он это предложил. Насколько мне было известно, такой вариант никогда не обсуждался, но если б дошло до этого, я бы не чувствовала, что расстаюсь со своей семьей.

Такие мрачные мысли, даже после всего пережитого, были совершенно не в моем характере, но ведь в тот момент я была уверена, что больше никогда не увижу Сохи. Сейчас я не могу в точности сказать, день или ночь была там, снаружи, но для нас, оставшихся в дождеприемнике под Бернардинским костелом, наступили самые беспросветные часы.

* * *

К счастью, этот период беспросветности быстро кончился, и уже утром снова засияло солнце. Мы проснулись в обычное время и убрали доски, служившие нам кроватью. Берестыцкий начал утреннюю молитву. Вайнбергова вскипятила воду для кофе. Все были крайне угнетены и занимались своими делами в полном молчании, как вдруг донеслось знакомое хлюпанье сапог по вонючей канализационной жиже… Мы уже не ждали ни Сохи, ни Вроблевского, но кто же еще это мог быть? Несколько минут мы прислушивались… Мы были настороже, потому что допускали, что немцы обнаружат нас в первый же день нашего самостоятельного существования. Конечно, это было бы печально, но такой вариант развития событий мы считали вполне вероятным.

И вот наконец из трубы выглянул… Соха!

– Польдю! – воскликнул папа. – А где же Стефек?

– Сегодня, кроме меня, никого не будет, – ответил Соха.

– А завтра? – спросил папа.

– Завтра – посмотрим.

– А Ковалов?

– Завтра будет видно…

В этот день состоялся наш последний разговор о деньгах и решении товарищей Сохи перестать помогать нам. О разногласиях между нашими спасителями речи не шло. Возможно, Соха с моим отцом придумали какие-то другие условия сотрудничества, но я об этом ничего не знала и не знаю. Главное, Соха вернулся и теперь нас больше не бросит!

И наша подземная жизнь вошла в привычную колею. На следующий день Соха вернулся в сопровождении Вроблевского, что послужило поводом для еще большей радости. Ковалов опять остался часовым…

Дни снова стали похожи один на другой, но случались и вариации. Однажды, вскоре после того, как у нас кончились деньги, Соха с Вроблевским очистили принадлежавший немцу магазин. У Сохи, раскаявшегося вора, это преступление угрызений совести не вызвало, потому что немцы первыми отобрали у нас все, и, по его разумению, он всего лишь восстанавливал справедливость. Я так и не узнала, как он придумал эту операцию, но как-то утром он сообщил нам, что они с Вроблевским сбросили в расположенный неподалеку колодец несколько десятков модельных мужских рубашек. К тому моменту мы прожили в подземельях уже несколько месяцев и наша одежда превратилась в лохмотья. Соха подумал, что, получив новую одежду, мы хоть немного воспрянем духом. До войны Берестыцкий был портным в Лодзи, и я помню, как он восхищался качеством этих рубашек. Несколько следующих дней мы, наверно, выглядели смехотворно, потому что все до единого, и мужчины, и женщины, и дети, расхаживали по Дворцу в шикарных мужских рубашках. Но со временем и они износились и пришли в негодность.

Кроме одежды, наши спасители вынесли из того магазина и другие вещи, в основном ткани, которые они потом продали на черном рынке. На вырученные деньги они покупали нам хлеб и другие продукты. Совесть Соху ничуть не мучила: он видел в этом лишь возможность переложить на плечи немцев часть расходов по нашему содержанию.

– Это справедливо, – сказал он, – а значит, так тому и быть!

Случались у Сохи с Вроблевским и другие удачи. Один раз Соха наткнулся на грузовик с картошкой. Это было зимой, повсюду гуляли слухи, что картошки не будет. Мой папа прочитал об этом в газете. Нас это тоже касалось – ведь мы питались картошкой почти постоянно. Забеспокоился и Соха. Чем больше денег они с коллегами тратили на нас, тем меньше у них оставалось для себя, а Ковалов с Вроблевским и так давно ворчали, что у нас не осталось ни гроша. Увидев грузовик, Соха подумал, что можно было бы переправить немного картофеля во Дворец и тогда ему с Вроблевским не придется тратить деньги на покупку картошки и таскать сумки с ней по тоннелям.

Соха был один. Он нашел поблизости канализационный люк, под которым, по его прикидкам, не было воды, и начал сбрасывать туда мешки с картошкой. Неожиданно появились немцы – то ли из СС, то ли из гестапо. Один из них остановил Соху и спросил:

– Зачем вы сбрасываете картофель в канализацию?

– Картофель гнилой, – ответил Соха с уверенностью человека, выполняющего важное задание. – Мне приказали от него избавиться.

Соха отвечал настолько убедительно, что немцы оставили его в покое. Закончив, Соха закрыл люк и запомнил место его расположения. С помощью Ковалова он нарисовал схему маршрута. Отец, Оренбах, Берестыцкий и Корсар отправились туда на следующий же день. Картошки было так много, что унести все за один раз было просто невозможно, и поэтому им пришлось несколько раз сходить туда и обратно. Наконец они перетаскали всю картошку во Дворец и свалили ее между лавочками. Куча была огромная, и нам оставалось надеяться только, что мы будем есть ее быстро, чтобы нам досталось больше, чем крысам.

Еще я помню, как Павел поскользнулся и, кажется, сломал ногу. У нас не было ни гипса, ни материалов для того, чтобы наложить шину. Соха не имел возможности добыть такие медицинские товары или купить обезболивающее, а посему Павлу осталось только несколько недель сидеть без движения и ждать, пока срастется кость. К счастью, нога зажила довольно быстро.

А в другой раз в нашем убежище случился небольшой пожар, чуть не погубивший нас всех, т. е. чуть было не сделавший то, чего не смогли сделать немцы. Вайнбергова варила суп, и у нее перевернулся примус. Это был настоящий пожар. В одно мгновение огненный шар разросся до масштабов, опасных для обитателей крохотного бункера. Деться нам было некуда. Мы бы наверняка сгорели или задохнулись, если б Корсар с папой не набросили на горящий примус одеяла. Но тут загорелось одно из одеял. Затем кто-то решил забросать огонь использованным карбидным порошком. Я уже говорила, что мы сваливали его в кучу на краю Дворца. Мужчины горстями кидали отработанный карбид на открытое пламя. Дело пошло на лад. В то же время мама с Кларой затыкали маленькое отверстие, ведущее из убежища на улицу – чтобы нас не выдал поваливший на улицу дым. Сами того не думая, они перекрыли единственный в бункере источник поступления кислорода. В результате этих одновременных действий пожар был потушен – в тот момент, когда нам всем уже нечем стало дышать! У всех обгорели волосы и брови, а лица покрылись сажей…

Пришедшие на следующий день Соха с Вроблевским похвалили нас за героизм и изобретательность, но нам казалось, что в те страшные 10–15 минут мы вовсе не проявили ни того, ни другого. Скорее, с пожаром удалось справиться чисто случайно, предприняв все, что может прийти в голову людям, оказавшимся в почти безнадежном положении.

Еще я помню, как месяцев через семь подземной жизни мы с Сохой и Вроблевским праздновали Рождество. Соха говорил об этом несколько месяцев. Он считал, что раз уж он отпраздновал с нами еврейский Новый год, мы, в свою очередь, обязаны отметить с ним его праздник. Я даже представить не могу, как Сохе с Вроблевским удалось убежать от своих семей в такой важный день, но они провели почти все рождественское утро и большую часть дня с нами. Они принесли с собой водки с бутербродами, и бункер наполнился весельем. Папа беспокоился, что Соха и Вроблевский выпьют лишнего и разболтают о нас. Папа не пил, но при необходимости мог притвориться, что выпивает, чтобы поддержать компанию. Он наливал себе водки, а потом тайком выливал ее на пол, надеясь, что таким образом меньше спиртного достанется нашим спасителям. Позднее мы выяснили, что у Сохи были точно такие же опасения в отношении Вроблевского. Каждый вечер по пути домой Вроблевский предлагал зайти куда-нибудь выпить, и это вызывало у Сохи беспокойство. Он не сомневался в честности и преданности своих товарищей, но не знал, как они поведут себя выпивши. Мало того, он не был уверен и в себе самом и поэтому решил, пока мы будем находиться под его защитой, не принимать больше одного-двух стаканчиков…

Конечно, мы отмечали еще и дни рождения или юбилеи, но все эти праздники были для нас не столько праздниками, сколько поводами поздравить себя с тем, что нам удалось дожить до очередной важной даты, несмотря ни на что. Особенно пышный праздник Соха устроил на день рождения моей мамы. Он восхищался тем, как она заботилась о своих цыплятах, как ухаживала за бабулей, как поддерживала других женщин, как достойно переносила тяготы и лишения. В тот день он опять принес водки, и моему отцу снова пришлось притворяться, что он пьет больше, чем обычно…

К этим праздникам наш папа всегда готовил какой-нибудь спектакль. Он писал пьески, сатирические сценки или перекладывал на новый лад популярные песни. Сценки были пародиями на членов нашей группы, и мы смеялись над ними до слез. В песенках, тексты которых были построены на игре слов, как правило, высмеивались мы сами или наши приключения. Папа верил, что наше положение не столь безнадежно, чтобы над ним нельзя было посмеяться. У Галины тоже было весьма острое перо, и мы периодически включали в наши представления ее стихи и басни.

Боковой закоулок Г-образной комнаты служил кулисами, и туда мы уходили готовиться к спектаклям. В нашей монотонной жизни было слишком мало интересного, а поэтому мы с огромным удовольствием участвовали в этих спектаклях. Ролей хватало всем, да только не все хотели выходить на сцену. Насколько я помню, Геня Вайнберг и Хаскиль Оренбах не принимали участия в таких представлениях. Он считали, что, ставя эти пьески для Сохи с Вроблевским, мы впустую тратим время. Но для нас они были возможностью напомнить себе, что мы все еще цивилизованные люди, что мы способны заниматься творчеством, что мы остаемся человеческими существами. Помню, как, подняв голову от тетрадки, в которой училась писать, видела, что папа увлеченно строчит что-то в карманном ежедневнике за 1938 год, специально для этой цели принесенном ему Сохой, и знала, что скоро будет готова очередная сценка.

Эти отклонения от унылой рутины были для нас самой жизнью. А самые драматические из них и впрямь закончились появлением новой жизни и двумя смертями. Рождение ребенка, конечно, стало неизбежным следствием беременности Вайнберговой, которая для нас, живших с нею, никаким секретом не была. Соха же не подозревал о ее состоянии до самого конца. Мы так долго оттягивали момент разговора с Сохой на эту тему, что рассказали ему все в самый последний момент. Мама с папой отвели его в сторонку и объяснили, что происходит. Как сказал папа, Соха был в шоке. Он вспомнил все, через что нам пришлось пройти за это время, и представил себе, каково было переносить эти тяготы беременной женщине. Потом он спросил, можно ли принять роды в такой антисанитарии, затем забеспокоился, как обеспечить уход ребенку и скрыть его плач… Конечно, новорожденный малыш рано или поздно выдал бы нас своим криком. Никто не знал, что делать. В конце концов Соха просто всплеснул руками и сказал:

– Ладно, будем думать!..

Но Вайнбергова дожидаться момента, когда у Сохи созреет какой-нибудь план, не могла. Она родила вскоре после этого разговора. Геня спряталась в самом дальнем уголке убежища. Мы с Павлом и еще несколько человек остались в главной части Дворца. Я не знала, что именно происходит, но понимала, что что-то очень-очень важное. Мне уже было почти 8, и, несмотря на то что обстоятельства заставили меня преждевременно повзрослеть и набраться жизненной мудрости, о таких вещах, как беременность и роды, я почти ничего не знала. Я собрала все факты воедино и догадалась, что произошло, уже позднее. В роли повитухи выступал мой отец. Мама с другими женщинами кипятили воду. Еще я помню, какая поднялась суматоха, когда все начали рыться в своих вещах в поисках одеяла или хоть куска чистой ткани. Я помню стоны Вайнберговой, помню лучше всего… А еще – как сильно волновалась за нее. Я не знала, что причина таких истошных скорбных воплей. Я даже не могла себе этого представить и думала, в чем она кричит от ужаса!

О родах я могу рассказать только то, что слышала позднее от родителей. Пуповину папа перерезал старыми ржавыми ножницами. Родился у Гени Вайнберг мальчик. Бабуля взяла новорожденного на руки, а мама растворила в теплой воде немного сахара, чтобы его покормить. Потом малыша положили рядом с Геней, обессилено вытянувшейся на «спальной» доске. Мама сказала, что больше всего Геня мучилась от того, что понимала, что ребенок может не выжить в таких условиях… Никто, даже сама Геня, не знал, радоваться или горевать по поводу его рождения.

Не по себе было даже Павлу. Он не понимал, отчего вокруг поднялась такая суматоха. Он не понимал, что означают крики новорожденного, но в какой-то момент спросил у меня:

– Крыся, это ребенок?

А я и не знала, что ему ответить.

Тем временем Соха «снаружи» тоже не находил себе места от беспокойства. Он все свободное время тратил на поиски семьи, готовой принять на воспитание младенца. Он не знал, что в этот самый момент у Вайнберговой уже принимают роды, а мы не знали, что Соха ищет ее ребенку новый дом. Он ходил из одной церкви в другую, пытаясь найти группу монахинь, готовых без лишних вопросов взять дитя на воспитание. И он их нашел! Еле дождавшись утра, он побежал к нам…

Все эти долгие часы Вайнбергова сидела со своим ребенком и сходила с ума от неизвестности. Она прекрасно понимала, что крики и плач новорожденного приближают нас к провалу, да и шансы на выживание ребенка в нашем бункере были невысоки. Моя мама была рядом и видела, что в какой-то момент Геня стала пододвигаться к младенцу. Она набрасывала ему на лицо тряпку, и сначала мама думала, что она таким образом пытается приглушить его крики, но потом сообразила, что Геня хочет задушить его… Мама тихонько убирала тряпку с лица младенца… Геня опять подсаживалась поближе и накрывала его лицо, а мама снова убирала тряпку… Все это женщины делали в полном молчании, общаясь только взглядами. Все давно уснули, а их тихое противостояние все продолжалось. Это была долгая и тяжелая ночь. Мама не покидала Геню, покуда у нее хватало сил. Она гладила ее по голове, отталкивала ее руки от лица ребенка, но в конце концов заснула. Именно в этот момент Геня и приняла окончательное решение задушить новорожденного, пожертвовав его жизнью ради спасения остальных.

Мама всю жизнь корила себя за то, что заснула в тот момент! Она была уверена, что смогла бы спасти ребенку жизнь. Возможно, так бы оно и было, но маму ни в чем винить нельзя. В случившемся нельзя было винить вообще никого из нас. Думаю, никто из наших не мог бы осудить Вайнбергову. В нашем бункере новорожденному было не место. Своим плачем он наверняка подверг бы нас всех огромной опасности. С этой точки зрения поступок Гени Вайнберг можно было бы считать даже героическим, если бы чуть позднее в то утро не пришел Соха…

Монахии были готовы принять новорожденного в монастыре, и он бы прожил долгую и счастливую жизнь!.. Ведь свою старшую дочь Вайнбергова уже отдала в арийскую семью. Несчастная Геня Вайнберг несколько следующих дней не выходила из бокового закутка нашего Г-образного бункера. Она ни с кем не разговаривала, отказывалась от пищи… Со временем она постепенно вернулась на кухню и снова стала готовить нам еду. Она снова стала сидеть вместе со всеми и слушать беседы. Но она стала совершенно другим человеком…

Второй смертью была смерть бабули. Ее сердце не выдержало лишений, и однажды ночью она умерла во сне. Бабуля страдала астмой, а в подземельях было очень сыро. Дышать ей становилось все труднее. Как же хрипело и свистело у нее в легких по ночам! С каждым днем ей становилось тяжелее двигаться. Мама помогала старушке мыться и каждый день проверяла ее голову на наличие вшей. Она не отходила от бабули ни на минуту, держала за руку до самого конца. С утра мужчины завернули тело госпожи Вайсс в одеяло и стали дожидаться прихода Сохи с Вроблевским, чтобы решить, что делать дальше.

Соха был очень суеверен. Он не хотел находиться в нашем убежище рядом с мертвым телом. Он сказал, как действовать дальше, и ушел. Вроблевский тоже. Он был не столь суеверен, но без Сохи оставаться у нас не пожелал.

Берестыцкий прочитал молитву. Я до сих пор помню его, облаченного в развевающийся от ветра талит. Кто-то сказал о бабуле несколько добрых слов. Все прослезились. Затем мужчины протолкнули ее тело через узкую трубу в тоннель, ведущий в сторону главного канала, а оттуда донесли до Пельтева. Добравшись до главного канала, мужчины снова помолились, а потом опустили тело в речные воды. Мы не соблюдали традиционного траура ни после ухода бабули, ни после смерти новорожденного ребенка Вайнберговой, ни после гибели моего дяди Кубы или тех членов нашей группы, которых поймали и расстреляли. Мы не сидели шиву. Для нас каждый день был днем траура, и поэтому мы просто читали молитвы, немного разговаривали и отправлялись дальше по жизни.

Дольше всего наша группа насчитывала 11 человек. Совсем недолго нас было 12. Теперь нас осталось всего 10, и я боялась, что начался период тяжелых расставаний, во время которого мы будем уходить один за другим, что вскоре останемся только мы с родителями, а потом не станет и нас.

Глава 8

Пленник

В результате всех этих событий я погрузилась в отчаяние… Тогда я еще не знала, что такое состояние называется депрессией, но это, конечно, была именно она. Мои родители тоже не понимали, как объяснить мое поведение. Они видели, что я замкнулась, стала угрюмой, молчаливой и печальной. Все это было так непохоже на мою прежнюю жизнерадостность, что они не на шутку встревожились. Я стала совершенно другой девочкой.

Не могу точно сказать, чем были вызваны такие радикальные перемены. Может, это были долгие часы, которые приходилось проводить в тесных тайниках в гетто. Или это был груз всего, что мне, лишенной нормального детства, пришлось пережить под землей. Или следствие смертей членов нашей подземной семьи… Или то была постепенная эрозия надежды. А может, все вместе и сразу.

Я умела относиться к обстоятельствам философски, но в собственном поведении и настроении я не разбиралась. Я не понимала сама себя. Когда взрослые спрашивали, что меня беспокоит, я просто пожимала плечами. Иногда меня не хватало даже на это. Я не могла выразить словами все, что чувствовала. Да я и не пыталась. Это продолжалось больше недели. Я почти ничего не ела. Позднее мама сказала мне, что я напоминала тогда ту девчонку, которая отказывалась принимать еду от нелюбимой няни, но для меня теперь все было не так. Я не управляла своими чувствами и вовсе не пыталась показывать характер. Я просто не хотела есть. Я не участвовала в ежевечерних беседах, и это тоже не было капризом: мне просто было нечего сказать.

Папа написал о моей депрессии, что в моих глазах и в моей душе погасла искорка жизни, что они с мамой думали, что потеряли меня. После долгой жизни в темноте, в постоянном страхе и неопределенности из меня и правда ушла жизнь. Я еще дышала, но не более того.

Иногда я прислушивалась к веселым крикам играющих на площади детей. Все мои мысли были там, наверху. Чаще всего эти звуки доносились до нас по воскресеньям, до и после службы в церкви. Сколько же было счастья и радости в этих голосах! Как же я хотела снова оказаться среди этих детей, играть с ними, смеяться с ними, петь песенки, дышать свежим воздухом, чувствовать запах цветов. На цветах я просто помешалась. Если мне удавалось выдавить из себя хоть пару слов, я говорила о цветах. Я хотела говорить только о цветах, я хотела говорить только о том, как мне хочется подержать в руках свежий букет.

Вывести меня из этой меланхолии удалось Сохе. Я много дней не прикасалась к бутерброду, которым, как обычно, делился со мной Соха. Я перестала улыбаться, когда Соха с Вроблевским появлялись у нас. Я перестала читать Сохе и в промежутках между его визитами тоже не садилась за книги. Я не хотела ничего делать, а то, что приходилось, делала с большой неохотой. Тем не менее, несмотря на эти очевидные изменения в моем поведении, Соха не предпринимал попыток повлиять на меня. Вероятно, он считал себя не в праве вмешиваться. Да, после всего, что он для нас сделал, он стал мне практически вторым отцом, но все-таки я была дочерью другого человека.

Мама впала в отчаянье. Она боялась, что ее любимая Крыся к ней больше не вернется, и поэтому в какой-то момент решила поделиться своими опасениями с Сохой. И тогда Соха сделал удивительную вещь. Он отвел меня в уголок нашего бункера, взял за руку и сказал:

– Крыся, тебе надо кушать.

– Мне не хочется, – ответила я.

– А еще тебе нужно разговаривать, – сказал он. – Родители за тебя беспокоятся. Вся твоя большая подземная семья за тебя переживает.

– Но мне им нечего сказать.

– А вот мы и посмотрим.

Соха отвел меня за руку к узкой трубе, служившей выходом из бункера, и жестом приказал забраться в нее. Мы прожили во Дворце уже почти год, и я еще ни разу из него не выходила. Мужчины каждый день покидали наше убежище и возвращались в него, словно ходили на работу. Иногда выходила Клара. Несколько раз уходила мама. Но я до сих пор ни разу не выбиралась отсюда, и вот Соха предлагал мне забраться в трубу и отправиться куда-то… Мои родители молчали.

– Давай-ка я тебе кое-что покажу, – сказал Соха.

И я пошла с ним. Мы проползли несколько километров и наконец оказались у люка, который привел нас к лесенке. Мы поднялись по ней до решетки канализационного стока, через которую в подземелье просачивался солнечный свет. Впервые за год я увидела солнце. Я подняла голову и подставила лицо под его лучи. Я не могла поверить, что чувствую солнечное тепло, ведь где-то в глубине души я была уверена, что солнце давным-давно закатилось – навсегда!..

Там, наверху, прямо за этой решеткой, играли дети. Их голоса звучали совсем близко, и мне казалось, что я бегаю, играю и смеюсь вместе с ними. На какое-то мгновение мне почудилось, что я могу дотянуться до них рукой. И это было счастье…

– Тебе надо быть сильной, маленькая моя, – сказал Соха. – Пройдет всего несколько дней, и ты окажешься наверху, будешь играть с другими детьми, чувствовать тот же запах цветов, что сейчас чувствуют они.

И тогда я снова стала сама собой. Потому что этого очень захотел Соха.

* * *

Только я выбралась из депрессии, как мы чуть было не погибли. Снова, как в прошлом году, когда утонул дядя Куба, начался сезон дождей. Пришла весна, начал таять снег, и на город обрушились ливни. Вроде дело обычное, но та буря, на нашу беду, оказалась особенно сильной. Раскаты грома были слышны даже в нашем подземелье. И тут в канализацию хлынули потоки талой и дождевой воды. Ливень был настолько обильным, что вода просто не умещалась в коллекторах и каналах.

Пельтев вышел из берегов, и наш Дворец оказался под водной атакой сразу снизу и сверху: воде с Бернардинской и Галицкой площадей была только одна дорога – вниз в канализацию, водам Пельтева – только вверх. Нам угрожала смертельная опасность. Дворец начал наполняться водой. Сначала мы шлепали по воде, поднявшейся до щиколоток, но не успели и запаниковать, как она поднялась по пояс и даже выше. В скором времени вода дошла до подбородка Павла, а потом и моего. Родители подняли нас на руки… Вода все прибывала. Мы уже не сомневались, что утонем…

Взрослые выпрямились во весь рост, а некоторые даже встали на цыпочки. Кроме «входной» трубы, к нам вела еще одна труба. Она находилась высоко на противоположной стене – именно через нее поступал основной объем воды. Стянув с себя рубашку, папа попытался с ее помощью направить поток от высокой трубы к низкой. Остальные мужчины бросились делать то же самое, используя одеяла, лопаты – все, что попадалось под руку. Но как остановить потоп!.. Вода все прибывала – от смерти нас отделяли считаные мгновения.

Мы с Павлом были парализованы ужасом. Кажется, я никогда еще не слышала, чтобы он так громко кричал. Какой смысл был вести себя тихо – рев воды заглушал любые звуки! С другой стороны, мы понимали, что если нас и найдут немцы, то уже мертвыми. Что до меня, то я не столько кричала, сколько издавала короткие вопли, потому что как только я открывала рот, его тут же заливало водой. Я знала, что мы утонем, почти утонули.

Я ухватилась за пальто Берестыцкого. Я вцепилась в него, как в спасательный круг и говорила:

– Молись, Якоб, молись! Jakob, modl sie!

Я повторяла эти слова снова и снова. Мне казалось, что из всех нас он ближе всех к Богу. Ведь он каждый день обращался к Нему с молитвами. И если уж Бог и услышит наши мольбы о спасении, то только через Берестыцкого.

И тут произошло чудо – вода начала спадать. Мы уже вытянулись в нашем бункере до самого потолка. Между водой и потолком оставался небольшой воздушный карман, и как раз в тот момент, когда мы сделали по последнему, как нам думалось, глотку воздуха и обменялись последними в нашей жизни взглядами, вода вдруг начала уходить. Скорее всего, прочистились засорившиеся в первые мгновения наводнения трубы. Я уж не знаю, какие молитвы читал Берестыцкий, но они явно были услышаны, и совсем скоро в бункере остались только мы да кучи грязи и мусора, которые теперь предстояло убрать. Все, что у нас было, унесла вода: кастрюли, сковородки, ложки, консервы – все… Остались только доски, которые снова легли на грязный пол, и… мы.

И это было важнее всего. Мы были живы – только это имело для нас значение. Инструменты и продукты – дело наживное, главное, мы есть!.. За все это время мы ни разу не задумывались, какую опасность могут представлять для нас воды Пельтева. Да, река уже забрала у нас дядю Кубу, но до этого момента мы никогда не чувствовали с ее стороны большой угрозы.

На следующее утро пришли Соха с Вроблевским. Соха был настолько уверен в нашей гибели, что по пути даже зашел в церковь и поставил свечи за упокой наших душ. Он не сомневался, что кого-то из нас унесло потоком, а трупы остальных обнаружатся во Дворце. Но мы – все десять! – были живы. Соха был потрясен и посчитал это проявлением промысла Божьего. Да мы и сами думали, что без помощи свыше не прошли бы через это страшное испытание.

Я до сих пор боюсь дождей. И зародился этот страх именно в тот день. На меня наводил ужас даже звук капели. Как только начинался дождь, я сразу обращалась к маме с вопросом:

– Будет ливень, мама?

Даже после войны, увидев, что начинается дождь, я долго еще спрашивала у мамы:

– Будет ливень?

Даже сейчас я нервничаю, заслышав звук ливня. Я переношусь мыслями во Дворец и снова переживаю мгновения, показавшиеся нам последними в жизни. И не важно, что нам удалось выбраться из той передряги, что остались только воспоминания… Тогда я была вынуждена смириться с неизбежностью своей смерти…

* * *

Все это время мой папа внимательно следил за продвижением Советской армии. Он говорил, что нашим спасением будет приход русских – тех, что некогда были нашими угнетателями! Отец и Соха ежедневно вместе изучали карту Польши и, сопоставляя данные немецких, русских и польских изданий, пытались выудить из газетной пропагандистской шелухи крупицы правды о положении на фронте. Обстановка менялась изо дня в день. Сегодня немцы наступали, завтра отступали. Русские добивались незначительных успехов – чаще сообщалось об их разгроме. Но русские продвигались на запад! Отец тыкал на карте в какие-то точки и говорил:

– Они не здесь, они еще не здесь.

Каждую минуту нужно было знать, что происходит на фронте. Он, словно генерал, вел битву за победу, передвигая по карте кусочки бумаги.

Я прислушивалась к их беседам и тоже переживала всем сердцем. Приближение русских, однако, не всегда имело хорошие последствия – разумеется, для нас. Как-то утром в середине июня 1944 года Ковалов заметил, что немцы начали копать улицы вокруг Бернардинского костела. В этой части города находился немецкий штаб и обитали высокие чины. Солдаты копали на улицах окопы и устанавливали мины. Под землей был слышен грохот отбойных молотков. Мы не знали, что могут означать эти звуки. Сначала мы даже подумали, что, обнаружив наше убежище, немцы пытаются добраться до нас через потолок!..

Быстро обсудив ситуацию с товарищами, Ковалов подошел к офицеру, похоже, руководившему работами. Представивщись инженером канализационных сетей этого района, Ковалов сказал, что подземные тоннели местами заполнены взрывоопасными газами, а кроме того, вдоль канализационных труб проходят газовые магистрали. Он предупредил офицера, что он подвергает солдат большой опасности, заставляя их вести работы, не имея подробной схемы коммуникаций. А закладывать мины в непосредственной близости от карманов, заполненных взрывоопасными газами, сказал он, вообще самоубийство.

Не зная, что происходит на поверхности, мы решили изолировать свое убежище и начали запечатывать вход в него илом и грязью. Конечно, это была совершенно дурацкая идея, но мы так боялись, что нас вот-вот обнаружат, что, как угорелые, носили грязь консервными банками, кастрюлями и просто в пригорошнях к выходу из Дворца. Немцы копали снаружи, мы копали внизу.

Тем временем Ковалов убедил немца прекратить минирование. Конечно, он был сильно недоволен, но рисковать не хотел…

Услышав, что наверху вдруг перестали копать, мы облегченно вздохнули: стало ясно, что на какое-то время мы опять в безопасности.

Через неделю или около того мы стали слышать гул самолетов и разрывы бомб. Это наполнило нас не только надеждой, но и страхом: русские бомбы могли принести нам смерть вместо освобождения.

Очень беспокойное было время! Мы провели во Дворце уже больше года, и жилось там относительно сносно, но сколько мы тут еще протянем? Мы с Павлом оказались очень крепкой и жизнестойкой парочкой: судя по всему, у нас выработался иммунитет к микробам и бактериям, который не ослаблялся даже постоянным недоеданием. Однако чем дольше мы оставались в подземельях, тем чаще и сильнее болели наши взрослые. Жертвой невыносимых условий уже стала бабуля. Всем было ясно, что за старой госпожой Вайсс в скором времени могут последовать и остальные. Папа в своих дневниках отметил, что взрослые стали терять зрение, у кого-то начали болеть и опухать суставы. А кто-то боялся, что, проходив больше года в полусогнутом состоянии, уже никогда не сможет распрямиться…

По ночам, считая, что все спят и их никто не слышит, отец шептал маме, что мы уже на грани. Он говорил на идише, чтобы их не подслушали мы с Павлом, но я уже хорошо понимала этот язык. Я знала, что сказанное Корсаром об идише не всегда правда, потому что в опасениях моего папы не было ничего смешного, даже когда он озвучивал их на таком веселом и радостном языке, как идиш.

Нам оставалось только надеяться, что нам хватит сил дожить до прихода русских.

* * *

В конце июня 1944 года – почти через 13 месяцев нашего побега из гетто – наша большая подземная семья пополнилась новым членом. Как-то раз Соха с Вроблевским привели к нам украинского солдата лет 20. Толя был влюблен в сестру Ванды и совершенно не похож на злобных украинцев, которых я привыкла видеть на улицах до побега в канализацию. У него было симпатичное и доброе лицо и светлые волосы. Тощий, как шпала, Толя отличался большой физической силой.

Как же давно у нас не появлялись гости! Как мы соскучились по новым лицам, по беседам с совершенно незнакомыми людьми, по обычному человеческому общению! Толя пришел в ужас, увидев нас, – это было написано на его лице. Соха с Вроблевским, встречаясь с нами каждый день, перестали замечать, насколько мы истощены, измучены, оборваны!

Совсем скоро мы услышали его историю. Толя воевал за русских, а потом попал в плен, и немцы заставили его сражаться с соотечественниками. Если б он отказался, его бы отправили в концлагерь или просто расстреляли. Толя не хотел воевать против русских и дезертировал. Скрываясь от немцев, он как-то познакомился с Михалиной – сестрой Ванды Сохи, и молодые люди полюбили друг друга. Как это часто бывает, любовь пришла неожиданно и несвоевременно: Толя оказался между двух огней: немцы казнили бы его за дезертирство, русские – за предательство… Именно Ванда посоветовала мужу спрятать Толю у «драгоценных жидов». В конце концов возлюбленный ее сестры заслуживал не меньше шансов на выживание, чем компания совершенно посторонних евреев. Соха не мог с этим не согласиться.

Соха рассказал о нас Толе, о наседке и двух ее цыплятах, о Дворце, о нашем «театре»… Он заверил Толю, что мы примем его в нашу большую семью и будем заботиться о нем, как об одном из своих. И Толя согласился уйти в наше подземелье. Однако мы об этом ничего не знали. В результате Толя появился во Дворце без всякого предупреждения. Конечно, мы были в шоке, но мы беззаветно верили в Соху: если он сказал, что надо принять этого человека в нашу компанию, значит, надо. Толя остался с нами, и мы подумали, что он, как и мы когда-то, постепенно привыкнет к новой обстановке. Но мы ошиблись. Толя не выдержал и дня.

– 13 месяцев! – снова и снова повторял он. – Да я и 13 часов в этой дыре не протяну!

Не забывайте, этот человек несколько недель провел в лагере для военнопленных, условия жизни в которых трудно описать словами. Он вынес лагерь, но наше подземелье оказалось ему не по силам.

В первый же день пребывания в нашей компании Толя чуть ли не впал в истерику и начал твердить о том, что ему надо уйти. Конечно, об этом не могло быть речи: отпустить Толю бродить по тоннелям и трубам папа не мог. При попытке покинуть подземелья его схватят, точно так же, как и всех других. И Толе и нам будет лучше, если он останется с нами, по крайней мере до следующего прихода Сохи, который решит, как действовать дальше.

Наши мужчины потихоньку договорились дежурить по 4 часа и приглядывать за Толей. Несколько раз он бросался к выходу из Дворца и пытался забраться в трубу, но мужчины успевали схватить его за ноги и втащить обратно в бункер. Солдат был силен, и в одиночку справиться с ним было невозможно. После каждой неудачной попытки побега Толя вел себя все беспокойнее и агрессивнее и постепенно просто обезумел.

В ту ночь нам поспать не удалось… Мы с трудом дождались утра и прихода Сохи с Вроблевским. Папа обрисовал ситуацию. Соха был неприятно поражен случившимся, но твердо заявил, что не выпустит Толю наверх, поскольку сомневается, сможет ли тот умолчать о нашем убежище в случае ареста. Толя снова ударился в истерику и с громкими криками заметался по бункеру… Тогда Соха достал пистолет.

– Заткнись – или я стреляю, – спокойно сказал он.

Толя замолчал.

Соха протянул пистолет папе.

– Хигер, – сказал он, – следи за парнем в оба. Он не должен отсюда уйти.

После этого он вытащил откуда-то веревку и связал Толе за спиной руки.

– Будет орать – завяжите ему рот, – посоветовал он.

Так Толя превратился в узника, только теперь он находился в плену у нашего подземного сообщества. Мужчины продолжали дежурить возле него по 4 часа, держа на мушке пистолета. Конечно, мы не желали этому парню зла, но не могли позволить ему лишить нас шансов на выживание.

Таким вот неожиданным образом началась последняя глава истории нашей подземной жизни. На первый план внезапно вышел новый – вовсе не предусмотренный нашим сценарием – персонаж. Мне очень не понравилось, что он живет с нами. Не понравилось, что он разрушил царившую во Дворце атмосферу. За год с лишним жизни мы привыкли друг к другу, у нас выработался распорядок дня. Но теперь, при Толе, мы уже не могли продолжать жить в привычном режиме. Я не могла сидеть рядом с отцом и учить азбуку. Мы не могли беседовать по вечерам и репетировать папины пьесы и басни. Мы больше не могли быть сами собой.

С появлением Толи большие проблемы возникли даже с такими элементарными вещами, как поход в туалет. Конечно, и раньше возможность укрыться от чужих глаз была иллюзорной, но в присутствии незнакомца мы вообще не могли облегчиться без дискомфорта и стеснения. По-моему, никто не сходил в туалет в моменты прихода Сохи с Вроблевским. Мы делали это, только когда оставались одни. Это, конечно, забавно, но мы так привыкли друг к другу, что соблюдали приличия именно таким вот образом. Даже в этой области у каждого из нас выработались свои привычки и ритуалы. Одни делали все свои дела быстро, другие не торопились. Я любила посидеть и поразмышлять. Иногда я так засиживалась на горшке, что мама начинала вглядываться в темноту и окликать меня по имени… Теперь же все старались справить нужду побыстрее. Кроме того, нам было не по себе каждый раз, когда в туалет нужно было сходить Толе. Он словно осквернил Дворец своим появлением. Мы были лишены даже иллюзии приватности!

Павла тоже беспокоило поведение Толи. Он пинал ногами крыс, с которыми тот подружился. Он был гораздо противнее Вайсса и его приспешников. Павел чувствовал, что вместе с этим солдатом в нашем доме поселились скандалы и неприятности. Мы долго жили в своем мирке и, несмотря на свои странности и несходство характеров, умудрялись ладить. Мы научились сосуществовать. Когда же среди нас оказался этот чужак и практически стал нашим пленником, я вдруг осознала, что все мы такие же узники, как и он. Раньше мне не приходило в голову посмотреть на нашу ситуацию с этой стороны. Толя не мог никуда уйти, у него были связаны руки, его удерживали здесь против его воли, угрожая оружием. Но ведь никто из нас тоже не мог уйти! Руки наши были свободны от пут, никто не держал нас на мушке, но мы все были такими же узниками. Нас тоже держали здесь против нашей воли.

Я не осмелилась поделиться своими мыслями с взрослыми – я решила помалкивать и молиться, чтобы все стало, как раньше. Уж и не знаю, что значило это «раньше»: то ли довоенные времена, то ли первая советская оккупация, то ли гетто – до ликвидации, то ли Дворец до Толи… Просто раньше! Наверно, в то время, когда я еще не понимала, что мы все – узники…

Глава 9

Освобождение

Как-то в июле Соха принес новость: русские взяли Тарнополь – город меньше чем в сотне километров к востоку от Львова. Мы возликовали: немцы уходят! Мы больше года молились, чтобы наступил этот момент, мечтали о нем, старались приблизить его силой своего желания. И теперь нам казалось, что до нашего освобождения осталось всего несколько дней. Так быстро приближались русские, и так сильна была наша вера в них. Но радоваться нам пришлось недолго – через два дня Соха рассказал, что немцам удалось отбить у русских Тарнополь. Мало того, пока Тарнополь находился в руках русских, сотни прятавшихся евреев вышли из своих убежищ, но вернувшиеся немцы их арестовали и без лишних проволочек ликвидировали.

Ощутить счастье долгожданной свободы и тут же ее лишиться – что может быть страшнее! И нам тоже мог грозить такой исход. Ситуация напомнила мне ту игру в кошки-мышки, которой развлекался комендант гетто Гжимек, то даря моему отцу свободу, то отнимая ее. Мы были подавлены. Появление Толи разрушило зыбкий баланс, установившийся в нашем подземном сообществе до такой степени, что мы медленно, но верно теряли желание продолжать бороться. Возможно, мы просто посмотрели на себя скептическим взглядом своего пленника и увидели группу слабых и отчаявшихся людей. Да, мы смогли выжить в самой отчаянной ситуации, но теперь нам казалось, что исход все-таки будет плачевным… История с повторным захватом Тарнополя[7] заставила нас относиться к сводкам о положении дел на фронте с недоверием. Мы оказались в очень сложной и парадоксальной ситуации: мы не были уверены в победе русских, а без этой победы были обречены на вечное сидение в подземелье…

А потом… Как-то утром Якоб Берестыцкий спросил, кто из нас родился в июле. Странный вопрос! Берестыцкий был очень религиозен и верил вещим снам. Так вот, ночью во сне ему явился раввин с длинной седой бородой. «В июле, – сказал он, – вы будете свободны».

Мы горячо обсуждали этот сон, приставали к Берестыцкому с просьбами рассказать подробности. Мы так и не пришли к согласию относительно толкования этого сна. Берестыцкий был уверен, что сон вещий. Папа поддерживал его. Хаскиль же сказал, что все это полная ерунда. Кто-то говорил, что Берестыцкий просто приснил себе то, чего очень хотел. А Толя, считавший нас глупцами за то, что мы добровольно обрекли себя на жизнь в подземелье, окончательно убедился в нашей глупости…

Мне же очень понравилось, что пожилому раввину с длинной седой бородой было что сказать о нашем будущем. И для меня не имело значения, что этот раввин существовал в воображении Берестыцкого. В конце концов это же был раввин, а Берестыцкий был уже взрослым человеком. Мне понравилось, что хоть один из них двоих нашел время подумать о нашем положении. Мне от этого было не так одиноко.

Но что заставило Берестыцкого спросить о датах нашего рождения – ведь во сне про это ничего не было? Объяснить свой вопрос не мог даже сам Берестыцкий. Он просто сказал, что это были первые слова, которые пришли ему в голову сразу после пробуждения.

Мы решили спросить мнение Сохи, но час проходил за часом, а наши спасители не появлялись. Они не пришли и на следующий день. Естественно, мы забеспокоились, и судьба Сохи и Вроблевского стала главной темой наших разговоров. За весь год, проведенный нами в подземелье, такое случалось всего раз или два. Что же произошло наверху? Может, немцы объявили комендантский час, и у наших друзей не было возможности спуститься под землю? Или их задержали или арестовали? Предположений у нас было множество, и все весьма пессимистичные…

Следующие три дня Соха с Вроблевским не появлялись, и мы совсем пали духом. По вечерам папа даже перестал раскладывать карту и обсуждать положение на фронте… Нам оставалось только ждать и теряться в догадках.

Пока молчали взрослые, я пыталась добиться объяснений от Мелека.

«А ты что думаешь, Мелек? – спрашивала я его. – Они погибли?»

«Все будет хорошо, – отвечал он, – они скоро придут».

Четвертый день был похож на три предыдущих: мы тщетно прождали наших друзей. Неужели они все-таки попались немцам? В самом конце немецкой оккупации? После всего, через что нам пришлось пройти? Других объяснений их долгому отсутствию мы найти просто не могли. Мы чуть было не начали оплакивать их, но потом, поняв, что это будет равносильно признанию факта их гибели, решили молиться за них. И на этот раз я попросила об этом Якоба Берестыцкого, веря, что он ближе всех к Богу.

– Молись, Якоб, молись, – снова сказала ему я. – Молись, Якоб, молись! Молись!..

Утром 23 июля в трубе показался Стефек Вроблевский! Уж не знаю, что это было: простое совпадение или божественное предначертание, но именно на это число приходился день рождения моей мамы!.. Увидев нашего друга, мы обезумели от счастья. Вроблевский рассказал нам о боях на улицах Львова. Испугавшись бомбежек, он спрятался… в канализационных тоннелях. Наших тоннелях!

– Они стали моим вторым домом, – сказал Стефек. – Я знаю, что с вами буду в безопасности. И вот я здесь.

Вроблевский заверил нас, что с Сохой все в порядке. А потом рассказал об уличных боях. Чуть позже в тот же день Корсар пробрался к месту, где можно выглянуть в город, и там подслушал, как советские солдаты обсуждали свои дела. Чтобы лучше слышать, Корсар даже сдвинул в сторону крышку люка. Он решил, что русские уже взяли город.

Но мы не спешили радоваться. Мы помнили о Тарнополе. Вроблевский тоже предпочел отнестись к новостям с осторожностью. Он решил найти Соху с Коваловым и вместе с ними решить, когда можно будет вывести на поверхность нас. Нам он приказал не покидать Дворца.

Толя, узнав о том, что улицы города находятся под контролем русских, не видел смысла оставаться в канализации. Он пришел в ярость. Мужчины уже устали утихомиривать его, а он не переставал орать:

– Да отпустите вы меня уже! Хватит!

Прошло еще несколько дней. Никто не появлялся. Так надолго – больше чем на неделю – Соха нас не покидал. Мы сильно беспокоились и… предвкушали скорое освобождение! Счастье и страх переплелись в одно чувство. Мы ждали. Несколько дней нам не приносили никаких продуктов – мы перебивались суррогатным кофе, и его запасы подходили к концу. Но мы были так возбуждены, что не думали о еде.

Мы уже могли слышать наверху русскую речь. Смех и веселый гомон игравших на площади детей сменились командами русских офицеров. Мы все больше привыкали к мысли, что город в руках русских. Мы уже подумывали подняться наверх самостоятельно, не дожидаясь разрешения Сохи и Вроблевского.

И все же мы решили дожидаться их. Мы попытались восстановить распорядок жизни во Дворце. Просыпаясь по утрам, снова делали из досок лавочки. Мы смотрели, как читает утренние молитвы Берестыцкий. Мы выпивали кофе. Мужчины продолжали охранять Толю, сменяясь каждые четыре часа. Утром 27 июля, отдежурив свою смену, папа передал пистолет Корсару и прилег отдохнуть. И в этот момент случилось то, что мы старались приблизить своими молитвами, чего ждали, во что верили, о чем грезили во снах…

До самого конца своей долгой жизни папа говорил, что больше всего жалеет о том, что проспал этот момент. Момент, когда нам сообщили, что мы свободны и можем вернуться в мир людей. Долгие месяцы он представлял себе, как это произойдет, и вот, когда это мгновение настало, он крепко спал.

* * *

Это был Соха, но на этот раз он даже не заходил к нам во Дворец. Его громкий голос донесся до нас через решетку стока, расположенную под потолком нашего бункера.

– Хигер! Хигер! – кричал Соха. – Можно выходить! Время пришло! Вы свободны! Выходите все! Вы свободны! Chiger! Chiger! Idzieci na gore, wyochodzic – jestescie wolni!

Это были настолько прекрасные слова, что в них было невозможно поверить! Многие во Дворце еще спали, но эти слова пробились через пелену сна, и совсем скоро мы все уже были на ногах. В приступе безумного счастья мы начали бегать по нашему бункеру. Корсар в это время брился, досиживая свою вахту по охране Толи. Мама уже не спала – она бросилась к отцу и начала трясти его… Папа не мог поверить, что проспал такой знаменательный момент.

Потом поднялась такая суматоха, что я даже не запомнила точно, что и в каком порядке происходило. Помню только, что Соха сказал нам бросить все и подниматься. Корсар пошел первым. Почему-то мы не могли выбраться через крышку люка в потолке нашей камеры и поэтому долго-долго ползли по мокрым трубам. Мы пробирались через 80-сантиметровые. Проползали через полутораметровые. Но даже по «восьмидесяткам», как мы привыкли их называть, теперь передвигаться было гораздо легче, чем когда-то, когда мы шли по ним в сторону нашего убежища. За год мы сильно отощали, и теперь для нас не составляло труда протиснуться даже через самые узкие места.

Мы с Павлом ползли сразу за Корсаром. За нами мама. За ней Вайнбергова, Клара и Галина. Дальше были Толя, Берестыцкий, Оренбах и папа. Никогда еще группе из 11 человек не удавалось так стремительно передвигаться по этим трубам. Путь оказался недолгим. Буквально через несколько минут мы вскарабкались по лесенке и оказались в указанном Сохой колодце.

Мы оказались в маленьком дворике, где собралась большая толпа людей. Корсар выбрался наверх первым, а за ним по очереди стали подниматься и мы. Когда пришел мой черед, Соха наклонился, схватил меня за руки и, вытянув наверх, заключил в свои объятья. Он закружил меня по двору, и я чуть не лишилась чувств от счастья и света. Мне даже пришлось закрыть глаза – так у меня кружилась голова. Я слышала аплодисменты и поздравления, но открыть глаза просто не могла. Стоило мне сделать это, и мир окрашивался в оранжевые и красные цвета. Казалось, я смотрю на мир через негативную фотопластинку. Мне удавалось разобрать только какие-то смутные тени и силуэты. Я закрыла глаза, прислушивалась к звукам – звукам свободы! – пытаясь представить себе, как может выглядеть все, что в эти мгновения было вокруг.

Потом Соха опустил меня на землю и вытащил из колодца Павла. Это я знаю только по рассказам, потому что в тот момент ничего не видела. Павлик, до смерти напуганный всей этой суматохой и людьми, заревел, и Соха крепко прижал его к себе, осыпая поцелуями. Когда наконец вылезла наша мама, малыш бросился к ней и, дергая за подол юбки, закричал:

– Я хочу обратно! Я хочу обратно! Ja chce isi zpowroten!

Канализация слишком долго заменяла ему мир: он не понимал, что значат весь этот шум и суета. В его сознании не умещались все эти люди, огромный двор (конечно, только в сравнении с пространством нашего Дворца!), солнечный свет, перекрашивавший весь мир в оттенки красного и оранжевого. Бедняжка почти всю свою жизнь прожил там, внизу. Другого мира он просто не знал. И этот другой мир, это огромное «снаружи» оказалось для него очень странным и страшным местом. В какой-то момент он перестал цепляться за маму и попытался забраться обратно в колодец, но Соха снова подхватил его на руки… Наконец мой братик сделал нечто совершенно удивительное: он бросился к какому-то русскому солдату, упал перед ним на колени и начал целовать его пыльные сапоги!..

Один за другим появлялись из колодца члены нашей подземной семьи, и каждого люди встречали аплодисментами и изумленными возгласами. Наверно, мы со своими изможденными лицами, сгорбленными спинами и одеждой, давно превратившейся в лохмотья, представляли собой жалкое зрелище. Но мы были живы! Мы выбирались на свет, словно пещерные люди, словно стая первобытных животных, но мы были живы! Люди просто не верили своим глазам.

Когда из колодца показалась голова моего отца, толпа зашумела с новой силой. Глаза у меня еще не адаптировались к свету, но я поняла, что так приветствуют папу. Я услышала его имя:

– Хигер! Хигер!

До ликвидации гетто папа был достаточно известным человеком, да и Соха мог рассказать встречающим о том, как он организовал наш побег. Соха представил папу капитаном нашего корабля, и мужчины обнялись. Толпа взорвалась аплодисментами. В этот момент я приоткрыла глаза и хорошо различала их силуэты.

Кто-то (наверно, Вроблевский) уже увел прочь Толю, и поэтому нас в дворике снова осталось всего десять. И, конечно, наш ангел-хранитель Соха. Нашу подземную семью окружали десятки русских солдат, местных жителей, чиновников и рабочих. Мы просто стояли в центре этого круга, а Соха вскинул вверх руки и, показав на нас, гордо заявил:

– Это – мои евреи! Это – моя работа! To sa moi zydzi, i to jest moja praca!

Мало-помалу начали расходиться, но некоторые подошли поговорить с нами и услышать из первых уст истории, уже рассказанные им Сохой. Женщина – комендант одного из окружавших этот дворик жилых домов – сказала, что часто чувствовала около решетки водостока (под которой мы сидели во Дворце) запах супа. Другая зимой заметила, что вокруг нашего люка снега всегда было мало, словно он подтаивал от тепла наших тел или горящего внизу примуса. Везде вокруг снег лежал толстым и плотным слоем, и только в этом месте его было мало.

Совсем скоро во дворе остались только мы да Соха. Мы прильнули к обнявшимся родителям и долго стояли, забыв об окружающем нас мире.

* * *

Одной из причин долгого отсутствия Сохи было его желание убедиться в том, что русские окончательно заняли город. А еще он хотел подготовиться к нашему выходу. Он знал, что у нас не осталось ни гроша денег. Знал, что нам негде жить, что у нас нет приличной одежды, и поэтому взялся организовывать нашу жизнь наверху точно так же, как некогда организовал ее в подземельях.

Все эти дни готовил наш новый дом. В одном из окружавших дворик зданий еще недавно жили немцы, и Соха договорился, что мы займем в нем весь первый этаж. Мало того, он нашел для нас мебель: стулья, столы, кровати, даже постельное белье – словом, все, что необходимо для нормальной жизни. На первом этаже нашего здания было четыре комнаты. Одну из них Соха отдал нашей семье. Во второй поселились Корсар с Берестыцким, третью заняли Галина Винд и Клара Келер, а четвертая досталась Хаскилю Оренбаху с Геней Вайнберг.

Некоторые из встречавших принесли продукты и какие-то вещи. При свете дня мы, наверно, выглядели ужасно. Особенно жалели нас с Павлом. Глаза у нас ввалились, словно у мертвецов, ноги замотаны тряпьем и газетами, потому что у нас не было обуви. Даже волосы, которые мы с таким трудом держали в чистоте и порядке, теперь казались свалявшимися и неухоженными и были больше похожи на вороньи гнезда. Для членов нашей «семьи» мы были просто Крысей и Павликом, детьми Игнация и Паулины, но у любого постороннего при взгляде на нас, наверно, разрывалось сердце. Одна добрая дама принесла нам банку меда, и мы с Павлом набросились на нее, словно пара изголодавшихся медвежат. Женщину поразило, что двое маленьких детей смогли выжить в таких чудовищных условиях…

Кто-то принес хлеб и перловку, другие – фрукты и бутерброды. Мы принимали все. Честно говоря, мы были ошарашены добротой этих людей, ведь все они были арийцами, которым немцы так долго промывали мозги, заставляя поверить, что евреи – недочеловеки… Но вот они рядом и протягивают нам руку помощи! К отцу зашли два его приятеля по спортклубу и принесли водки с колбасой. Естественно, все мы старались в первое время есть и пить умеренно и не очень быстро, помня, как долго оставались без работы наши желудки. Да, мы принимали сладости и деликатесы с благодарностью и радостью, но организмы наши требовали примитивных продуктов, которыми мы питались в своем убежище. Соха с Вроблевским не приходили так долго, что в последние дни мы почти ничего не ели. У нас не было ни крошки хлеба. Суп состоял в основном из воды и нескольких луковиц. Все 14 месяцев мы недоедали, но в последнюю неделю просто голодали. и теперь мечтали о куске хлеба, глотке кофе, стакане чистой воды.

На следующий день папа в сопровождении Сохи и Вроблевского спустился во Дворец за брошенными там вещами: кастрюлями, сковородками и карбидными лампами. Надо было налаживать жизнь на свету…

Глава 10

Что было после

Наши испытания не кончились в том дворике 27 июля 1944 года, и поэтому не может кончиться пока и эта книга. Сегодня из всей нашей подземной семьи в живых осталась я одна, но история наша продолжает жить в пересказах. Уже ушедшие от нас люди будут жить в памяти наших потомков.

Все, что происходило в первые дни и недели после освобождения, я помню очень смутно, но подробности мне потом сообщили родители. Я помню эйфорию от долгожданной свободы, которую ощущала сразу после выхода на поверхность. Внутри нас и вокруг царило такое счастье, которое невозможно объяснить или описать словами. То, что осталось у меня в памяти, не умещается в рамки простых эмоций: например, я до сих пор помню, каким странным я видела мир, пока глаза привыкали к свету. Я видела все словно через оранжево-красную пленку. Мне было очень не по себе. Я до сих пор помню свой восторг от первой ночи, проведенной в настоящей постели. А еще я живо помню, как впервые у меня в руках оказался букет цветов, как я уткнулась в него носом и, купаясь в запахе, думала, что нашим злоключениям пришел конец.

С этим я явно поторопилась… Моим родителям это стало ясно, наверно, сразу же, как только мы вылезли на свет. В них жил неистребимый оптимизм, но в то же время они были трезвыми реалистами. Они знали, что совсем скоро даже самые добрые из окружающих перестанут нам помогать, что нам снова придется вести борьбу за выживание, только теперь эта борьба будет состоять в попытке наладить жизнь под пятой режима, уже объявившего нас врагами.

Подземная жизнь научила нас держаться вместе. Вот и теперь, когда всем стало ясно, что мы всего лишь сменили Дворец на более просторное жилье, мы решили продолжать жить подземной семьей. Власть Советов была, конечно, лучше смертоносного нацистского режима: нам не нужно было больше прятаться под землей, но свобода наша была весьма относительной. Русские с большим подозрением относились ко всем евреям, выжившим при немцах. Кроме того, с их точки зрения, мой папа по-прежнему принадлежал к буржуазному классу, а после освобождения от немцев это было таким же преступлением, как и раньше, хоть мы и жили в нищете. У нас не было ни денег, ни перспектив на будущее. Наши друзья и родственники либо погибли, либо бежали. Словом, мы оказались в таком же отчаянном положении, как во время жизни в гетто, только теперь из-за всего, что нам пришлось пережить потом, оно уже не казалось таким уж катастрофическим.

Время от времени владельцы магазинчиков и лавок из сострадания давали нам фруктов или сладостей. Иногда мы находили еду на улице и считали это большой удачей. Маме, конечно, не нравилось, когда мы питались объедками, но нас постоянно мучил голод. Что тут сделаешь? Но мы были почти бездомными и уж точно абсолютно нищими даже по меркам Львова 1944 года.

Время от времени нас навещали русские солдаты, встречавшие нас во дворике в момент нашего выхода из подземелья. Обычно это был тот солдат, которого так благодарил Павел, и один или двое его друзей. Этот солдат обычно приносил какой-нибудь еды. Павел очень любил, когда к нам заходили эти молодые люди, потому что считал, что они приходят в гости именно к нему, и считал их своими друзьями.

Во время одного из таких визитов солдат Павла привлек внимание моего отца. Скорее всего, папа в тот раз вообще впервые встретился с ним у нас дома, потому что почти все время проводил в городе в поисках еды или работы. В этот раз папа подошел к солдату, чтобы пожать руку. В момент рукопожатия солдат вдруг произнес:

– Am ‘hu.

Я это слово услышала впервые. Это ивритское слово очень трудно перевести на другой язык. Это своеобразный сигнал, которым обмениваются евреи, чтобы продемонстрировать свою принадлежность к нашему народу. После войны мы стали слышать это слово буквально на каждом шагу. Почти 13 лет спустя это слово сопровождало нас и по пути в Израиль, и в самом Израиле, где люди все так же привлекали внимание друг друга этим могущественным Am ‘hu. Этим словом люди заявляли друг другу о единстве мировоззрения, общем прошлом и одинаковой национальной принадлежности. В этом слове жила надежда на счастливое будущее. И впервые я услышала его в нашей комнатке в доме рядом с двориком, где я впервые за почти полтора года сделала первые шаги под солнцем. Впервые я услышала это слово из уст советского солдата, только теперь решившегося признаться нам в своем еврейском происхождении!

К концу первой недели на свободе папе удалось найти работу в спортклубе, только теперь ему не платили денег – ему выдавали продуктовые карточки. Остальные перебивались временными заработками и делились излишками продуктов с «семьей». Мама делала из картошки латкес и отправляла нас с Павлом продавать их на улицах города. Кроме того, обнаружив в одном из заброшенных магазинчиков ящик пустых баночек для гуталина, мы взялись наполнять их ваксой и тоже продавать жителям Львова. Но мы и не думали попрошайничать. Скорее, мы старались выживать, делая что-то из ничего. Мы обнаружили, что чем более жалкий и неухоженный был у нас вид, тем больше нам удавалось продать латкеса и гуталина, но мы ничего не делали специально.

Мы все еще голодали, но я отказывалась брать мамину порцию. В подземелье она зачастую не прикасалась к своему кусочку хлеба и не выпивала положенные ей несколько глотков воды – отдавала нам с Павлом. Пайки у нас были такие маленькие, а мы были так голодны, что мне даже не приходило в голову с ней об этом спорить. Теперь еды было побольше, но она по-прежнему ничего не ела. Как же она похудела! И я решила не брать ее порцию.

– Если не будешь есть ты, не буду есть и я, – сказала я ей и таким образом заставила ее есть.

Сердобольные соседи отдавали нам поношенную одежду – подштопанная и постиранная нашими женщинами, она выглядела вполне прилично, Я, конечно же, не снимала свой драгоценный зеленый свитер… А вот с обувью дело было швах: я ходила либо босиком, либо заматывая ноги газетами и тряпьем. Поначалу это меня не волновало. Я даже не замечала, с какой жалостью смотрели на меня люди на улицах. Не замечала – пока точно так же на меня не стали смотреть другие дети. Внезапно я начала стесняться своей нищеты. Дети дразнили меня за то, что я жила в канализации, среди крыс, в грязи и вони, и я очень страдала. Я выжила в нечеловеческих условиях подземелья, но переносить насмешки тех самых детей, о дружбе с которым так мечтала, силенок мне явно не хватало…

В августе 1944 года, т. е. спустя буквально несколько недель после нашего освобождения, мама пошла записывать меня в первый класс школы, и поначалу ей никак не хотели верить, что мы евреи. Секретарь школы была уверена, что немцы истребили всех львовских евреев, и маме пришлось отправиться к директору. Та записала меня в первый класс, но сказала, что лучше не афишировать моего еврейского происхождения. Такова природа антисемитизма… Мама решила последовать совету этой женщины и скрыть нашу национальную принадлежность – выбора не было…

Поначалу я была страшно рада тому, что хожу в настоящую школу, но… как мне было одиноко! Дети знали, что я «не такая». Как-то раз одна из одноклассниц спросила меня, почему я пишу не справа налево, а как «нормальные люди» – слева направо? Я не поняла вопроса. В то время я еще не умела ни говорить, ни писать на иврите и не понимала, о чем идет речь, пока не объяснила мама. Это можно считать типичным примером отношения ко мне других детей… Мне удалось обзавестись одной-двумя подружками, но по большей мере я держалась особняком – в каком-то смысле я продолжала прятаться от мира…

Я помню, как стеснялась своей тряпичной «обуви». Чтобы ее не видели другие дети, я прибегала в школу раньше всех и прятала ноги под партой. Мне и без того было тяжело слыть девочкой из канализации. Мне и без того было тяжело чувствовать себя человеком второго сорта. А если б они увидели мою нищенскую обувь!.. И вот наконец у меня появилась пара настоящих ботинок. Я перестала торопиться в школу – я шла по классу к своей парте, словно модель по подиуму, а когда садилась на место, выставляла ноги в проход, показывая всем, что теперь и я обута как следует.

* * *

Совсем скоро члены нашей подземной семьи решили попытать счастья в других местах. Так, Якоб Берестыцкий, переехавший во Львов во время первой советской оккупации, убегая от немцев, вернулся в родную Лодзь. Там он встретился с подругой детства, и через некоторое время они сыграли свадьбу. У них родились двое детей, девочка и мальчик, и со временем все семейство осело в Париже.

Берестыцкий покинул нас первым, но за ним вскоре последовали и другие. Мы не очень долго оставались вместе после того, как Соха поселил нас в тех четырех комнатах заброшенного дома, – наверно, всего несколько недель. Все мы стали друг другу ближе родственников, но, конечно, понимали, что со временем наши дорожки неизбежно разойдутся.

Тем не менее расстались друг с другом не все из нас. Вскоре после освобождения Клара Келер вышла замуж за нашего Корсара – Мундека Маргулиса, и они вместе уехали в польский город Гливице. Для моих родителей такое развитие событий не стало новостью, но мы с Павлом были очень удивлены. Мне все это казалось историей, сошедшей с книжных страниц. У них тоже родилось двое детей, и тоже девочка и мальчик. В конечном итоге они поселились в Лондоне.

В нашем подземном сообществе зародился и еще один роман. Вскоре после освобождения сыграли свадьбу и Хаскиль Оренбах с Геней Вайнберг. Сначала они тоже уехали в Лодзь, а через короткое время перебрались в Германию, где у них родилась дочь. Никому не могло бы даже прийти в голову, что эти два человека найдут друг друга при таких обстоятельствах, а потом наладят новую жизнь в окружении тех самых людей, которые травили и преследовали их во время войны. Хаскиль с Геней были очень сложными людьми, но и пройти им вместе пришлось через большие беды.

Галину Винд мы после войны почти не видели. Сначала она уехала в Гливице, и мы потеряли с ней связь. Но спустя годы мы узнали, что она перебралась в США и прожила там долгую и счастливую жизнь. Она вышла замуж и родила двоих детей, девочку и мальчика.

Толя, не по доброй воле оказавшийся членом нашей группы в последние дни подземного заключения, вернулся в ряды Советской армии и вскоре погиб.

А что же наши ангелы-хранители? Через пару дней после нашего освобождения нам наконец удалось увидеться с Ежи Коваловым. Все 14 месяцев нашей подземной жизни мы даже не представляли себе, как он выглядит. Папа видел Ежи всего раз в жизни – в момент нашего спуска в канализацию из гетто, и теперь ему не терпелось познакомиться с ним по-настоящему.

С Вроблевским не обошлось без приключений, и довольно неприятных: его обвинили в антикоммунистической деятельности. Когда-то он и впрямь состоял в какой-то группе, однако уже несколько лет не контактировал ни с кем из ее членов. Но это не имело для власти никакого значения: достаточно было одного только факта членства. Соха состоял в аналогичной группе, но арестовали и обвинили в предательстве только Вроблевского.

В попытке защитить Вроблевского мы – я, Павел, наши родители, Корсар, Клара и Галина – отправились к русскому прокурору. Мы подумали, что, услышав наш рассказ, прокурор сменит гнев на милость. Мы подумали, что теперь настала наша очередь помочь ему сохранить свободу. Кроме того, папа связался с корреспондентом советского журнала «Огонек» Беляевым, и тот согласился написать о нашей жизни в подземельях и о той роли, которую сыграли в этой истории работники канализационных сетей Львова. Мне кажется, это в какой-то степени помогло Вроблевскому выйти на свободу.

Леопольд же Соха с семьей потихоньку уехал в польский город Пшемысль. Он считал, что следом за Вроблевским обвинить могут и его. Нас сильно опечалил его отъезд, но вскоре папе стало ясно, что во Львове не стоит оставаться и нам. К нему уже несколько раз приходили представители русских властей, из чего можно было сделать вывод, что и он по каким-то причинам стал их мишенью. Русские, несомненно, знали, что до войны у папы был свой бизнес. Отец беспокоился, что его сошлют в Сибирь. Как-то вечером в феврале 1945 года друзья сообщили папе, что один из русских начальников приказал арестовать его. Отец пришел домой и сказал:

– Надо бежать.

Мы не стали с ним спорить – просто собрали свои пожитки, доехали на извозчике до вокзала, а там забрались в товарный вагон поезда, идущего в Польшу. Как мне помнится, вагон был плотно набит людьми. У части пассажиров имелись пропуска и разрешения на отъезд, остальные, как и мы, пытались уехать из города нелегально. Перед отправлением поезда с вокзала мы услышали с платформы крики русских:

– Хигер! Хигер!

Нам стало ясно, что мы были правы, решив бежать. Конечно, папа не отозвался, надеясь затеряться в толпе, и вскоре поезд отправился в путь.

Путь до Польши, который сегодня занимает 45 минут, мы преодолевали целых три недели: разрушенные во время военных действий мосты и тоннели еще не были восстановлены. Особенно серьезные разрушения наблюдались там, где теперь была советская территория. В вагонах было невыносимо тесно и холодно. На мне были пальто, любимый зеленый свитер и те самые настоящие ботинки, которыми я так гордилась. Мы не знали, что путешествие так затянется. С собой мы успели взять только несколько банок сардин. Время от времени поезд останавливался, и мы выходили размяться. Папа в это время отправлялся на поиски продуктов. Наши спутники зажигали прямо в теплушке костры. Папа набирал снега и плавил его в банках от сардин – точно так же, как мы делали под землей… Мы будто снова очутились в нашем бункере, но опыт подземной жизни помогал нам переносить и эти трудности. Все страдали от холода и голода, впадали в отчаянье, но нам четверым все было нипочем. Здесь не так-то и плохо, думали мы.

В конечном счете мы добрались до Пшемысля – городка неподалеку от польской границы. Мы знали, что здесь остановился Соха, и решили навестить его и посоветоваться, как быть дальше. Так мы и сделали. В результате мы прожили в семье Сохи больше недели, и именно тогда Ванда Соха наконец почувствовала к нам симпатию. Пока мы жили в канализации, она помогала нам только потому, что этого требовал Соха, но в Пшемысле она отнеслась к нам с искренней и бескорыстной добротой. Она тоже привязалась к нашей семье. Ей понравилось, как мой папа помогал ее дочери Стефце делать уроки. Так же, как и со мной в подземельях, отец терпеливо работал с ней над заданиями по математике, латыни и истории. Понаблюдав за этим, Ванда Соха убедилась, что папа и все мы – хорошие люди и хотим того же, что и все остальные: спокойно жить в окружении родственников и друзей.

Мы были очень рады сойтись с родными Сохи. Теперь мы все вместе были беженцами. Они с отцом без конца обсуждали планы на будущее, говорили о вере, об искуплении грехов. Соха ценил советы моего отца. И точно так же, как и раньше, обожал нас с братом. В этом он совершенно не изменился, только теперь он стал для нас уже не столько добрым властителем, сколько любимым дядюшкой. А еще он стал еще больше уважать нашу маму за ее стоическую преданность двум своим маленьким цыплятам.

Как же это было чудесно – снова оказаться под одной крышей, когда уже не имело значения, кто ты – еврей или католик. Все это время мы прожили буквально одной семьей, и поэтому расставаться, когда мы уезжали в Краков, было очень тяжело. Мы прибыли в Краков 18 марта 1945 года. Папа, думая, что более польское на слух имя поможет ему быстрее устроиться на работу, даже поменял фамилию с Хигер на Хировский. Когда мы приехали в Краков, у нас не было ничего, кроме адреса, переданного нам дядей моей мамы. По этому адресу была только одна комната, где на полу уже ночевали человек 20. Казалось, всем беженцам из Восточной Польши давали один и тот же адрес. В начале войны польские евреи мигрировали на восток, предпочитая гнет коммунистической России тирании нацистской Германии, – теперь все было наоборот: мы бежали на запад, предпочитая свободную пока еще Польшу жизни под Советами на наших бывших польских территориях.

Уже в Кракове мы узнали, что Соха с семейством перебрался в Гливице к Кларе с Корсаром. Соха написал нам, что всю жизнь мечтал стать владельцем маленького ресторанчика, и теперь у него появилась возможность реализовать свою мечту – на деньги, полученные от папы. Мы часто говорили о Сохе и его семье. Мы были очень благодарны судьбе за то, что наши дорожки так удачно пересеклись в самые тяжелые времена. В ответном письме мы пообещали Сохе при первой возможности приехать в гости, выпить за успех его бизнеса и отметить с Кларой и Корсаром эту новую главу в жизни нашей большой подземной семьи.

13 мая 1945 года, меньше чем через два месяца с момента нашего свидания в Пшемысле, мы получили от Корсара телеграмму: Соха погиб под колесами русского армейского грузовика, его дочке Стефце удалось спастись… Он упал на решетку дождевого стока, и его кровь стекала вниз, в подземные тоннели.

У мамы подкосились ноги. Она молчала, и я заглянула в телеграмму. Я поняла только то, что с нашим Сохой что-то случилось, и заплакала… Да, это клише, но мы чувствовали себя так, будто нас ударили чем-то тяжелым, и эта боль была гораздо сильнее боли от всех остальных трагедий, которые мне уже пришлось пережить. Дядя Куба, бабуля, мои дедушка с бабушкой, мои кузины, тетушки и дядюшки… боль от всех этих потерь не могла сравниться с болью этой утраты. Изгнание из нашей квартиры, переезды, тесные квартирки, бараки гетто, затем канализационные тоннели… все это не могло сравниться с болью потери Сохи. Нас лишили человеческого достоинства, богатства, семейного наследия… но и эта боль – почти ничто в сравнении с той болью, которую вызвала смерть Сохи.

Уже почти наступил мир, и счастье было совсем рядом… Я вспомнила тот день, когда Соха взял меня за руку и повел посмотреть на солнечные лучи, чтобы вытащить из пучины депрессии. Я закрыла глаза и увидела его широкую, светлую улыбку. Я вспомнила его голос. Его появления во Дворце с продуктами и новостями с фронта… Вспомнила и… крепко обняла маму. Мы плакали, плакали, плакали и не могли остановиться. Мне кажется, Павел не совсем понял, что произошло, но тоже заплакал. Потом вернулся домой папа…

Мы немедленно отправились в Гливице и сразу же пошли на место гибели Сохи. Кровь с мостовой, конечно, уже смыли, но Корсар показал нам решетку, через которую она капала в канализацию. Мы постояли на этом месте… Тогда я не думала о Ванде и Стефце – мне было всего семь лет. Только теперь я понимаю, что испытывала бедная Стефця, когда рядом с ней истекал кровью самый близкий ей человек. А ей тогда было всего 12 лет! У меня разрывается сердце, когда я думаю и о Ванде, которая потеряла мужа как раз в тот момент, когда он наконец нашел душевный покой и начал с надеждой смотреть в будущее. Но тогда я думала только о том, кого потеряла наша семья. Кого потеряла я сама.

Нашего ангела-хранителя.

Нашего Соху.

В своих мемуарах мой отец написал, что на надгробии Леопольда Соха нужно было бы высечь слова:

«Тот, кто спасает одну жизнь, спасает целый мир». «Kto ratuje jedno zycie – ratuje caly swiat».

Наш Соха был сильным и великодушным человеком. До сих пор я каждый год зажигаю свечу в день его гибели и вспоминаю эти слова, готовясь прочитать поминальную молитву. Я думаю о Сохе, о жизнях, которые он спас, взяв нас под свою защиту, о жизнях, которые мы все построили после войны… и этими мыслями я чту его память.

* * *

Следующие 12 лет мы прожили в Кракове, где моему папе удалось найти работу, а мама встретилась со своей сестрой, где мы с Павлом заново обрели детство, где мы перестали бояться, что нас примется мучить какой-нибудь фашистский или советский чиновник. Мы быстро вернулись к почти нормальной жизни, хотя она, конечно, никогда уже не будет такой, как на Коперника, 12, в дни моего детства, когда город Львов был полон надежд и счастья. Тем не менее мы, повидав самые невообразимые беды, знали, что ни на что жаловаться нам нельзя. Этот принцип стал своеобразным законом нашей семьи: мы не должны жаловаться или показывать свои страдания, потому что нынешние трудности – ничто в сравнении с трудностями, которые мы пережили в прошлом, или трудностями других людей.

Мы часто вспоминали о времени, проведенном под землей, но почти никогда не говорили об этом с друзьями или родственниками. Периодически нам попадались на глаза статьи о львовском гетто, или мы чувствовали запах, переносивший нас в прошлое, или ели суп, напоминавший по вкусу стряпню Вайнберговой, или мы встречали на улице человека, похожего на кого-нибудь из членов нашей подземной семьи… Конечно, многое хотелось забыть, но это значило бы забыть свою жизнь. Да и не все воспоминания были неприятными. А песни и сценки, написанные моим отцом? Анекдоты Корсара? А Соха? Ощущение тепла и покоя, которое охватывало нас каждый раз, когда он приходил? Парадоксально, но факт: мы никогда так не смеялись, как во время наших комических представлений в подземелье! Не потому ли, что контраст между счастьем и горем был так велик, что мы хватались за любую возможность продлить и усилить чувство радости?..

В 1957 году мы уехали в Израиль, где, по мнению папы, нас ждала новая, более счастливая жизнь. Перед отъездом из Польши мы заглянули в Гливице попрощаться с Вандой и спросить, не можем ли мы чем-нибудь ей помочь. Ни в какой помощи она, конечно, не нуждалась. В доказательство своих слов она отвела нас в кухню и показала на стоящую в углу большую угольную плиту. Плита была очень старая, и ее, судя по всему, не использовали по назначению много лет. Ванда отворила тяжелую железную дверь топки.

– Не волнуйтесь за меня, – сказала она. – Все, что мне нужно, тут. Мне хватит этого до конца дней.

Отец заглянул в топку и увидел аккуратные пачки злотых, драгоценности и столовое серебро – многое из того, чем он платил Сохе. Сколько бы ни тратил наш ангел-хранитель на продукты и прочие припасы, сколько бы ни отдавал из своего кармана Ковалову и Вроблевскому, сколько бы ни заплатил за свою таверну перед гибелью, у него осталось небольшое богатство. Папа не имел претензий к Ванде. Когда-то все это принадлежало ему, но теперь эти деньги помогут жене и дочери его Польдю.

– Значит, так должно быть, – сказал он.

Позднее папа сказал мне, как он был рад тому, что у Ванды остались эти деньги, что все пережитое нами всеми было не зря.

В Израиле никто не говорил о войне. Никто не говорил о Холокосте. Все, через что нам пришлось пройти, причины, по которым мы оказались в этой стране, остались в прошлом, и их не было смысла лишний раз вспоминать. Таковы были настроения евреев, населявших нашу новую родину, и во многом они перекликались с теми принципами, к которым мы сами пришли в Польше, но здесь им следовали десятки тысяч людей. На каждом шагу мы встречали выживших в гетто и лагерях евреев. На каждом шагу мы встречали людей, истории спасения которых по драматизму не уступали нашей. И в автобусах, и на площадях мы видели мужчин и женщин с номерами на руках, выдававшими в них узников концлагерей, но говорить об этом было нельзя. Можно было только отвести глаза в сторону. Я очень долго привыкала к этому, пытаясь сопоставить пережитое ими с тем, через что пришлось пройти мне. Мы и сами давно уже разговаривали о тех временах только между собой. Мы и сами давно уже старались забыть годы немецкой оккупации. Да, мы чудом спаслись, но и все остальные вокруг нас тоже могли считать свое спасение чудом. Среди нас не было тех, кому это далось легко. Если ты был здесь, среди нас, значит, ты прошел через страдания.

Когда мы приехали в Израиль, я была уже взрослой девушкой, и та «внутренняя» эмоциональная жизнь, которую я научилась держать в тайне от всех еще во время советской оккупации, с годами только углубилась. Теперь мы месяцами могли не вспоминать прожитые под землей месяцы. Эти воспоминания, как и сами канализационные тоннели, были спрятаны под поверхностью нашей жизни. Я силилась разобраться в этом и со временем поняла, что все вокруг носили с собой такой же тяжелый груз памяти. Везде вокруг нас были евреи, выжившие благодаря какому-то своему стечению счастливых обстоятельств и маленьких чудес. Все вокруг носили тяжкий груз больших потрясений и бед.

Было бы несправедливо говорить, что наш груз тяжелее. Он был просто наш, и ничей больше, и мне нужно было нести его с гордостью, шагая дальше по жизни.

Благодарности

Очень нелегко рассказывать историю тяжелой жизни. Мне повезло, и рассказать историю моей жизни мне помогало множество талантливых профессионалов. Я благодарна талантливому и скрупулезному редактору St. Martin’s Press Николь Арджайрс, с большим энтузиазмом работавшей с моей рукописью. Большую помощь оказывала и ее ассистент Кайла Макнил. Я очень ценю их помощь и проявленное ко мне добро их многочисленных коллег по издательскому дому. Больше всего я благодарна им за то, что они решили помочь мне рассказать о своей жизни.

Еще я хотела бы поблагодарить своего литературного агента из Trident Media Group Джона Силберсака за веру в этот проект и горячую поддержку.

Также я очень благодарна моему соавтору Дэну Пайснеру за страстную увлеченность нашим делом, терпение и понимание. Мы провели много долгих часов в работе над этой книгой, снова и снова возвращаясь к очень эмоциональным и болезненным эпизодам, и его моральная поддержка имела для меня огромное значение. Я не думаю, что смогла бы так хорошо рассказать свою историю без его помощи.

Я и Дэн хотели бы выразить признательность раввину Ли Фридландеру из Реконструктивистской синагоги в Пландоме штата Нью-Йорк за внимательное прочтение рукописи, замечания и поправки.

Лично я благодарна своей семье: мужу Мариану за любовь и непрестанную поддержку, нашим сыновьям Дорону и Роджеру и их женам Мишель и Дженнифер за необычайную духовную поддержку. Еще я хотела бы поблагодарить своих внуков Джонатана и Дэниела за искренний интерес к историям из моего детства, за бесконечные вопросы и терпеливое ожидание ответов, которые всегда казались им совершенно невероятными. Я смогла сохранить воспоминания о жизни и борьбе моей семьи только потому, что снова и снова рассказывала им эти истории. И это очень важно. Во многом именно мои внуки сподвигли меня на написание этой книги. Сегодня из всей нашей группы выживших осталась я одна, и поэтому я посчитала своим долгом рассказать миру о том, что с нами произошло. Кто расскажет нашу историю, если не я? Кто ее помнит, кроме меня? Ведь если история нашей жизни в канализационных тоннелях уйдет в небытие вместе со мной, следующим поколениям людей будет гораздо проще заявлять, что Холокост – просто миф, что ничего этого не было.

Спасибо моим многочисленным друзьям и подругам, которые поддерживали меня в этом трудном деле. Они тоже помогали мне пронести через годы эти горестные воспоминания, прося меня поделиться ими, вместе с тем понимая, что бывают мгновения, когда я этого сделать не могу.

Кроме того, я хочу выразить большую признательность добрым и заботливым работникам Мемориального музея Холокоста в Вашингтоне за искренний интерес к истории моей семьи и за бережное хранение моего драгоценного зеленого свитера, перенесшего вместе со мной 14 ужасных месяцев в львовских подземельях. Я очень благодарна кураторам Имперского Военного музея в Лондоне за организацию постоянной экспозиции, посвященной истории моей семьи. Большое спасибо я хочу сказать и сотрудникам «Фонда Шоа» во главе со Стивеном Спилбергом за их неустанный труд по созданию аудиовизуальной библиотеки историй выживших во время Холокоста людей. Я горжусь тем, что история нашей семьи тоже вошла в этот очень важный архив и стала доступной для использования в образовательных программах по всему миру.

И наконец особенную благодарность я хотела бы выразить доктору Мордехаю Палдиэлю из Иерусалимского музея Яд ва-Шем за неоценимую помощь в исследовательской работе и за его роль в сохранении истории моей жизни для будущих поколений.

Об авторах

Кристина Хигер выжила во время Холокоста, проведя со своей семьей 14 месяцев в канализационных тоннелях города Львова. Стоматолог на пенсии, живет на Лонг-Айленде.

Даниэль Пайснер – соавтор множества книг, включая «Last Man Down: A Firefighter’s Story of Survival and Escape from the World Trade Center» – бестселлер «New York Times».

Примечания

1

Причастность Симона Петлюры к еврейским погромам не доказана, имеются противоречивые исторические свидетельства. (Прим. ред.)

2

Яновский лагерь – концентрационный лагерь и лагерь смерти, функционировавший на окраине Львова с 1941 по июнь 1944 г. В немецких документах значился как трудовой лагерь, однако в нем производились массовые расстрелы, убийства и пытки. Всего в лагере погибли от 140 до 200 тыс. человек. (Прим. ред.)

3

Белжец – нацистский концентрационный лагерь и лагерь смерти на юго-востоке современной Польши.

4

Тфили́н (ивр. ןיליפת), или филактерии (греч. φυλακτήριον, букв. «охранные амулеты», ед. ч. филактерия) – элемент молитвенного облачения иудея: две маленькие коробочки из выкрашенной черной краской кожи кошерных животных, содержащие написанные на пергаменте отрывки из Торы. (Прим. ред.)

5

Тали́т, или та́лес (также таллит, ивр. תילט) – в иудаизме молитвенное облачение, представляющее собой особым образом изготовленное прямоугольное покрывало. Облачение в талит рассматривается как облачение в святость предписаний Торы и символическое подчинение воле Бога. (Прим. ред.)

6

Я – китаец Форманъюки,

Я – китаец, раскосые глаза,

У меня есть фарфор на продажу.

Фаянсовые чашки

И разноцветные ночные горшки,

Это все я тебе, милая, отдам.

7

Современный Тернополь, Украина. (Прим. ред.)

Content

Кристина Хигер, Даниэль Пайснер
В темноте

Введение Да, я помню

Глава 1 Коперника, 12

Глава 2 Девочка в зеленом свитере

Глава 3 Здесь сама земля пропитана страданиями

Глава 4 Побег

Глава 5 Дева Мария Снежная

Глава 6 Еще один побег

Глава 7 Дворец

Глава 8 Пленник

Глава 9 Освобождение

Глава 10 Что было после

Благодарности

Об авторах

Примечания