Владимир Свержин

Малиновка под колпаком

Баллада в прозе

Пью от души теперь я

За гусиные серые перья

И за родину серых гусей.

(Старая английская песня)

Голос, ровный и сладкозвучный, выводил, заглушая стоны лютни:

Но даже если по душе

Придется мне твой двор,

Вернусь охотиться в леса,

Как делал до сих пор.

– Да, – послышалось из темного угла корчмы, тонувшего во мраке, как в паутине. С белой половины казалось, будто паук чудом заговорил. – Так пел старый плут Алан-э-Дейл, мир праху его. Но только полный дурень поверит этим слащавым россказням.

– Дурень? – с интересом переспросил молодой рыцарь, дотоле внимавший вдохновенному певцу. – Я не ослышался?

– Можно сказать и грубее, но к чему попусту осквернять рот бранью, особо же в канун дня Святой Девы Марии, которой так преданно служил добрый Робин Гуд? Да и к чему? Алан, в сущности, был славный малый.

– Эй, кто бы ты ни был, там, в углу! Ты говоришь так, будто что-то знаешь. Так расскажи нам, что тебе известно, – потребовал рыцарь. – Я и мой спутник, – он кивнул на сидевшего рядом менестреля, немало раздосадованного нелестным отзывом о своей песне, – будем рады послушать.

– Ну, раз вы просите… – вновь донеслось из полумрака, – расскажу. Все равно за дверью ливень, и ветрюга завывает, точно голодный волк! Сам Господь в такую погоду не выгнал бы наших общих прародителей из райского сада. Только ж велите подать мне пинту доброго эля, и вы узнаете всю правду.

– Кого вы слушаете?! – возмутился трактирщик, ставя на господский стол зажаренного поросенка с яблоком во рту. – Этот старый болтун такого наплетет…

– Эй-эй, поосторожней, тухлая кочерыжка! Мне и теперь хватит сил расквасить свиной окорок, что ты именуешь харей! И эль мне твой не нужен. Эта моча чумного мула, в которую ты к тому же плюешь своей ядовитой слюной! Я расскажу все и так, потому что я был там, видел своими глазами и слышал вот этими ушами!

Это случилось в тот год, когда добрый наш король Ричард, возвращаясь из крестового похода, угодил в силки гнусного выродка, императора, чтоб ему в аду черти раскаленными вертелами всю задницу исполосовали.

Ветер тихо подвывал в каминной трубе, точно жалуясь, что, кроме ароматного дыма, ему ничегошеньки не досталось от господского ужина.

– Милорд, – слуга высокородного шерифа Ноттингемского склонил голову, – к вам сэр Роберт Локсли.

– Зови его скорей, заждался уж. – Шериф прервал чтение и презрительно отбросил в сторону пергамент.

Молодой рыцарь, невысокий, легкий в движениях, не в силах сдержать бьющую через край силу, влетел в комнату, раскрыв объятия хозяину замка.

– Приветствую вас, Робин, – барон Фитц-Уолтер вышел из-за стола ему навстречу.

– Как поживает моя дорогая невеста?

– Твоими молитвами, леди Мэриан в добром здравии. Сейчас уже поздно, но завтра утром непременно увидитесь. Пока тебя не было, каждый день допытывалась: спокойна ли погода на море и нет ли вестей из Аквитании? Вся извелась в ожидании.

– Я привез ей из Франции ромейского атласа, надеюсь порадовать мою прекрасную госпожу.

Шериф покачал головой:

– Сами знаете, Мэриан выросла в суровой простоте. Даже там, на Востоке, в Иерусалимском королевстве, она не видела роскоши. У куртин Сен-Жан д’Акра мы вполне обходились полотняными шатрами, пили воду из вонючих бурдюков, ели конину. К добру или нет, с мечом и луком дочь обращается лучше, чем с пяльцами и иглой.

– Прекрасной даме приличествуют богатые наряды, – улыбнулся рыцарь.

– Ты, должно быть, забыл, сколько золота должен аббатству Святой Марии?

Роберт с улыбкой отмахнулся:

– Монетой больше, монетой меньше. Аббат мне родич, не станет же он разорять племянника, пусть даже и двоюродного.

– Зря ты так думаешь, – укоризненно покачал головой лорд и, вернувшись к столу, стал рыться в куче свитков. – Полюбопытствуй. Это прошение твоего непомерно дорогого родича о взыскании долга, либо передаче ему земельных владений рода Локсли, ежели, паче чаяния, должник не сможет уплатить. Вот так-то! – Шериф вручил гостю пергамент с печатью.

– Ах он, жирный ублюдок! Владения Локсли стоят раз в пять дороже! К тому же я брал деньги, чтобы снарядить в крестовый поход себя и отряд моих добрых йоменов. Разве я не был храбр на поле боя? Разве утратил стойкость в землях, которые Господь сотворил жаркими, точно печь для хлебов?! Если Он не дал мне вернуться с богатой добычей, то лишь к Нему преподобный может предъявлять свои богохульные претензии!

– Аббат считает иначе. – Барон Фитц-Уолтер покачал головой. – И закон – тоже. Как вы понимаете, я не желаю обездолить жениха моей дочери. Тем более мы столько раз спасали друг друга там, под стенами Акры, и при Арсуфе… Но, посудите сами, если я не дам ход прошению, чертов святоша отправит гонца ко двору принца Джона, а вы знаете, как тот жалует бывших соратников любимого старшего брата.

– Это верно. – Лицо сэра Локсли помрачнело. – А денег нет…

– Можете мне об этом не рассказывать, – хмыкнул шериф. – Лучше скажите, что удалось разузнать у мадам Альенор.

Роберт подошел к камину и протянул руки к огню. В замке и в разгар майского дня было сыро, но сейчас он просто тянул время, не торопясь сообщить дурные вести.

– Говорите же! – потребовал старый воин.

– Мадам Альенор посылает вам с дочерью свое благословение, а также благодарит нас за попечение о судьбе Ричарда. Ее посланник совсем недавно вернулся из Аахена, где встречался с императором. Переговоры о выкупе нашего доброго короля были непростыми.

– Судя по вашим глазам, выкуп назначен изрядный.

Роберт опустил голову:

– Если бы мои глаза имели ноги, они бы разбежались в разные стороны, едва я услышал, сколько затребовал этот гнусный хорек, возомнивший себя орлом!

Шериф Ноттингема скривил губы:

– Н-да, у меня был вчера дурной сон. Я видел крысу, подгрызающую корни могучему дубу.

– Мадам Альенор делает все возможное, она разослала верных людей во все свои владения, повелела снимать даже золотую бахрому с балдахинов. Она просит всех, кто остался предан королю, оказать помощь, ибо денег в ее казне все равно не хватит. Как говорится, даже самая красивая девушка Турени не может дать больше, чем может дать.

– Оставьте эти шутки для военного лагеря, – поморщился шериф. – Принц Джон, конечно, отказался помогать брату?

– Еще бы! – криво усмехнулся Локсли. – Более того, он прислал матери длинный список долговых обязательств Ричарда с вопросом, где ему взять денег, чтобы отбиться от заимодавцев, ибо те осаждают его дворец, как некогда даны осаждали Лондон. Так что, – Роберт положил ладонь на рукоять меча, – хоть отправляйся грабить на большую дорогу.

Дотоле мрачный, барон расхохотался весело, как, пожалуй, не смеялся с того дня, как ему доложили, что дочь, переодевшись мальчишкой, отходила посохом трех подвыпивших гуртовщиков, в недобрый час решивших поизмываться над пареньком.

– Много наразбойничаешь в наших лесах! – в конце концов, выдавил он, утирая выступившие из глаз слезы. – Вы не забыли, Роберт, наша дорога ведет или из Лондона в Шотландию, или из Шотландии в Лондон. С севера дикие горцы везут солонину и шерсть, с юга лондонские торгаши – сукно да вино. Остальное добирают в Йорке или Нортумбрии. К тому же у нас не главная дорога! Такую добычу хоть себе бери, хоть голытьбе раздавай – на петлю одинаково заработаешь.

– Да, глупая затея, – согласился Локсли. – Вот если бы они возили с собой звонкую монету… А то ведь – несколько шиллингов в дорогу, остальное – долговые расписки. В любом тамплиерском командорстве или в меняльной лавке, вроде той, что держит здесь еврей Шимон, их принимают в обмен на полновесное золото.

– Да, у этих-то золото имеется… – недовольно протянул шериф. – В любом случае, тамплиеров у нас здесь нет, а бедный Шимон, хоть и богат, как Крез, выжмет из тебя душу за каждый пенни. А трогать их, как ты сам знаешь, добрый король Ричард запретил.

– Это верно, – Роберт задумчиво кивнул. – Они изрядно тряхнули мошной, снаряжая короля в Святую землю.

– Если вы прикидываете, что еще можно заложить, то выбросьте это из головы!

– Нет. – Рыцарь наморщил острый нос. – Я ломаю голову над тем, как сделать, чтобы сюда везли полновесное золото.

– Везли золото? – переспросил старый воин. – Зачем бы это кому-то понадобилось? Разве только скупать желуди для королевских свиней!

– У меня есть одна забавная идея. – Голос Локсли звучал негромко и вкрадчиво. – Но для этого мне нужна ваша помощь.

– Эй-эй, Роб, я знаю этот тон. Опять задумали какую-то выходку, как в тот раз, когда по водостоку забрались голым в эмирскую баню, распугали его гарем и чуть не свели с ума самого хозяина?

– Я вовсе не собирался сводить его с ума. Кто же виноват, что я не смог протиснуться в трубу в одежде и доспехе? Кто ж знал, что эмир примет меня за демона?! Надо было лучше чистить трубы! Главное, что он велел открыть ворота.

– Ладно-ладно, будто я не стоял рядом, когда ваши парни выломали решетку. Говорите, что вы там придумали.

– Если…

– Эй, старик! – Менестрель отхлебнул из кубка и со звоном поставил его на стол. – Ты говоришь так, словно был там.

– Так и есть, красавчик! – донесся из угла скрипучий насмешливый голос. – Все позабыли обо мне, а я и не напоминал. Стоял у двери с отрезом атласа в руках и помалкивал. Мне тогда было всего четырнадцать лет от роду. Конечно, сейчас, глядя на старую развалину, тяжело представить, что когда-то и я был молод, но, уверяю вас, без этого не обошлось.

– Вот, наконец, хоть слово правды! – фыркнул корчмарь.

– А ты заткни свою пасть. Откуда тебе вообще знать, что такое правда?! Истинно говорят, что Люцифер слепил корчмарей из собственного дерьма!

– Э-э, старик, ты выбирай слова! – вспылил хозяин. – Сидишь под моей крышей, наворачиваешь мою же похлебку и меня же хаешь?!

– Ну, уж прости, что отобрал у твоих свиней немного жорева.

– А ну-ка, старый хрыч, выметайся-ка отсюдова! В хлеву тебе самое место!

– Постой! – оборвал его молодой рыцарь. – Не обращай внимания. Вот тебе шиллинг, подай ему вина, да получше. Его рассказ заинтересовал меня.

– Но, милорд, – возмутился менестрель, – этот старик несет околесицу! Всякому известно…

– То, что известно всякому, не стоит и той похлебки, которой потчует меня этот скупердяй. Так что, если на то ваша воля, милорд, я продолжу.

…От крестьянского парня так благоухало навозом, что его в монастырский предел и пускать-то не хотели. Но как не пустить доброго католика, даже если он смердит на всю округу?

– Чего тебе? – закрывая нос ладонью, брезгливо сплюнул брат привратник.

– Мне бы отца настоятеля, – переминаясь с ноги на ногу, робко пробормотал безбородый пастух. – К его преподобию дело имеется. Важное, знаете ли, дело.

– Ступай домой, отмойся, потом уж приходи с делами, – отмахнулся страж. – Здесь святое место!

– Но это же насчет моего долга! – возмутился зловонный посетитель. – Я же отдать хотел!

Он разжал ладонь, в ней блеснуло золото.

– Что это у тебя? – опешил монах, тут же забыв про мерзкий запах.

– Это монеты, – пряча золото, невпопад брякнул прихожанин. – Богом клянусь, я их не крал! Мне бы только узнать, примет ли их в уплату его преподобие, и за сколько шиллингов они пойдут. Я же только… Я же отдать!

Брат привратник отступил на пару шагов и, поймав за рукав сутаны проходящего мимо клирика, быстро зашептал ему на ухо:

– Ступай к отцу настоятелю, сообщи, что пришел Мач-дурачок, сын мельника, принес золото. По виду очень старое.

Смиренный брат кивнул, перебирая четки, и быстро засеменил в сторону личных покоев аббата монастыря Святой Девы Марии.

– Только ж передай, что он смердит, как выгребная яма! – вслед крикнул привратник. – А ты, парень, стой здесь и жди.

Настоятель кивнул и проговорил благостным тоном:

– Ступай, и впредь не греши. Пять раз прочтешь «Отче наш», десять раз «Верую» и столько же «Аве, Мария». – Он покинул исповедальню, величаво осенил крестным знамением вихрастого мальчугана и добавил: – Не забудь передать дяде, что до Петрова дня он должен мне кадку меда.

– Непременно передам, – склонился мальчуган.

– Ступай же. – Настоятель увидел приближающегося клирика.

– Ваше преподобие, брат привратник велел передать… – скороговоркой начал тот, понижая голос до шепота.

– Что ж, – после недолгого молчания вымолвил аббат. – Все мы, по сути, грязь и тлен. Пусть войдет.

– Я того, ваше преподобие, это, – кланяясь, точно заведенный, бормотал Мач, – я тут, это. Заплатить. А монеты, стало быть, какие-то, словом, не такие. И не знаю, так я, того… – Он вновь склонился и протянул святому отцу слегка потертый, не слишком круглый золотой.

– Это что же? – принимая лепту из рук пастуха, заинтересованно спросил аббат. И, увидев вычеканенный профиль, замер, часто моргая.

– Я должен-то двенадцать шиллингов, – напомнил простодушный сын мельника. – Вот, мне б, это, узнать, хватит ли?

– У тебя что же, есть еще такие монеты?

– Вот! – Крестьянин полез в поясную суму и продемонстрировал еще три блестящих кругляша.

– Это старые монеты, – величественно пояснил святоша, – ты должен понимать, Мач, очень старые.

– Так что же, и цены им вовсе нет? – всхлипнул сельский дурачок.

– Отчего ж, – утешил его настоятель, быстро сгребая золото с открытой ладони. – Всему на свете какая-то цена да имеется. Так и быть, я приму их, но ответь мне всю правду, сын мой, где ты взял эти монетки? И будь честен, как на исповеди.

– Я? Да… я, конечно! – засуетился Мач. – Второго дня, как обычно, стадо пас, а одна черная овца возьми, да и сбеги, лихоманка ее побери! Прости меня господи, чего это я? – Он хлопнул себя ладонью по губам. – Ну, я того, искать ее пошел. Везде смотрел, а эта… – Он замялся, явно опуская крепкое словцо. – Ну, словом, хозяин бы меня поленом так отходил, – неделю бы на брюхе спал! Он ведь каков, у него нрав-то, ого, крутой! А ежели за бич возьмется, то и вовсе…

– Ты говорил о несчастной овце, сын мой, – требовательно напомнил аббат.

– Да-да, об этой несчастной твари, будь она неладна. Я все ноги сбил, пока искал! Уж стемнело вовсе, я сам чуть жив. Филин ухает, волки ему подвывают – уж думал, конец ей настал. Да и мне заодно! Иду, ну, это, шепчу: «Помилуй меня, господи». Вдруг чуть слышно: «Бе-е-е». – Пастух остановился, затем вновь заблеял, почти неотличимо от настоящего породистого барана. Судя по блаженной улыбке, процесс доставлял парню истинное удовольствие.

– Я понял, понял, – оборвал овечий концерт священнослужитель. – Что было дальше?

– А дальше-то что, – сконфуженный пастушонок испуганно поглядел на собеседника, – я, стало быть, на голос. Там камни большие, склон и дыра. Ну, и моя овечка из той дыры: «Бе-е, бе-е». – Он вновь увлеченно заблеял.

– Да хватит уже! – не выдержал аббат и перекрестился, раскаиваясь в собственном гневе. – Будь краток, Майкл, и не смей здесь блеять. Тут божий дом, а не овчарня!

– Ой, я того, простите меня! И не сообразил как-то. Помилуй, боже, господь всемогущий, грешного раба твоего! – Позабыв о рассказе, крестьянин упал на колени перед распятием и стал широко креститься, шепча слова молитвы.

– Вернемся же к агнцу, сын мой, – морщась от зловония и непроходимой тупости невежды, потребовал настоятель.

– Я сейчас, уже скоро! – на миг отвлекаясь от слов молитвы, пообещал сын мельника. – Теперь Он не держит зла на меня? – косясь на священнослужителя, поинтересовался парень.

– Уверяю тебя, больше не держит. Поднимайся. Ты рассказывал о найденной овце. Продолжай, я слушаю.

– Ну да, – обрадованно заговорил Мач. – У меня, стало быть, фонарь был. А от свечи уж и остался-то всего огарочек, малюсенький. Ну, я того, думаю, как догорит, совсем темень будет, хоть глаз коли. А в дыру все же полез. Ох, и натерпелся страху!

– А что овца? – перебил настоятель.

– Овца – не знаю. Но, это, по всему видать, тоже не сладко ей пришлось. Обделалась изрядно и блеяла так жалобно: «Бе-е», – начал было сын мельника.

– Ладно, оставь овцу…

– Да как же оставь?! Мне, того, без нее на глаза хозяину – краше в омут!

– Хорошо, – сквозь зубы процедил настоятель. – Я так понимаю, ты спас ее. Одобряю, сын мой. Но откуда взялись монеты?

– А я что ж, не сказал? – Пастух захлопал глазами. – Вот же ж дурья башка… Это я потому такой дурень, что в детстве…

– Ответствуй, сын мой, где ты взял монеты?!

– Так ведь там же и взял.

– Где «там»? – Глаз аббата стал нервно подергиваться.

– Ну, это, где овца блеяла. Я как полез, камень отвалился, а под камнем они, значит, и были.

– И ты, стало быть, забрал оттуда все?

– Да не, что вы! – отмахнулся Мач. – Куда ж мне столько-то? Там и монеты, и блестящее разное было. Я б столько не унес…

– Такие монеты? – уже куда мягче поинтересовался служитель Господа.

– Ага, такие же, вот столько! – Крестьянин широко раскинул руки. – Я и подумал, может, тот, кто спрятал, не заметит, если я эти монетки возьму. Мне ж только долг уплатить. Может, Господь послал их мне за спасение бедной овечки, она ж там так жалобно: «Бе-е», – пролепетал сельский дурачок, хлопая глазами. – Я ж ни-ни, вы не подумайте…

– Хорошо, сын мой, хорошо. Я верю, что ты не нарушал заповеди «Не укради». Однако ж скажи, где находится то место, в которое столь неосторожно забрела твоя овца?

– Так разве ж она моя? Это ж кучерова… – начал было сын мельника.

– Скажи, и я обещаю, что у тебя будет не одна, а целых три овцы.

– Эх! – на глазах пастуха выступили слезы. – Кабы я знал… Но, это, брел я наугад, ночь была, ну вот, не светлее вашей сутаны. Если б овечка не говорила «бе-е», – он захлопал себе ладонью по губам, – то и не сыскал бы. А потом, того, свеча и вовсе погасла. Обратно мы плутали так, что думал, либо окажемся в волчьей пасти, либо ж выйдем где-нибудь в Дербишире. Одно могу сказать, неподалеку все дело было. Стадо-то, того, общинное, разве ж далеко погонишь? Ну а под утро, слава Господу всеблагому и милосердному, к селению на собачий лай живехонек и целехонек вышел. И овечка, стало быть, со мной, и так радостно… – Мач открыл было рот, чтобы заблеять, но аббат успел первым.

– Благодарю тебя, сын мой. Ступай с миром.

– Так, стало быть, я ничего уже не должен монастырю?

– Ничего, – святой отец перекрестил деревенского пастуха. – Ступай.

Выслушав доклад, шериф Ноттингемский поглядел на сэра Роберта.

– Ваш дядюшка заглотил наживку.

– Я готов был поставить обрезанный шиллинг против булатного меча, что так и будет. У моего дорогого родича при виде золота мозги отшибает, точно от удара палицей. Готов поклясться, этот упырь отобрал у Мача все монеты до единой. Хотя в прежние времена каждая из них стоила по 32 серебряных пенни!

– Но откуда у вас это золото?

– Еще до похода углубляли ров вокруг Локсли и нашли монеты и кое-какие украшения. Хранил на черный день. Некоторая польза от находки была уже тогда: ров получился в полтора раза глубже и в два раза шире. – Роберт засмеялся. – Вот черный день и настал.

– Что ж, держу пари, аббат запретил своему клиру упоминать о посещении Мача, и тем более о золоте. Но тут зуда не унять – очень скоро весть разлетится по всей Англии. Остались кое-какие мелочи. Но с ними мой капеллан справится без труда. Главное, дорогой друг, вы не оплошайте.

– Это уж можете не сомневаться, – усмехнулся Фитц-Уолтер. – Но вам бы стоило подобрать какое-нибудь звонкое прозвание. Не станете же вы орудовать в Шервудских чащобах, как доблестный сэр Роберт Локсли.

– Это верно. Что, если Робин[1] Свирепый?

Шериф покачал головой.

– По-моему, глупее не придумаешь. Свирепая малиновка. А вот… – Он на мгновение задумался. – По-моему, недурно. Здесь, на севере королевства, «грабеж на лесной дороге» звучит как «роб ин худ». А имя могло бы звучать так: Робин Худ.

– И это ваша хорошая мысль?! Что ж получится: «малиновка в капюшоне», или «малиновка под колпаком»?!

– Звучит интригующе. Если вы еще прикажете своим парням носить капюшоны, оно и практичнее будет.

– Нет, Фитц, уж лучше я буду славным Робином – Робин Гудом.

– Гуд, Худ… А капюшон не помешает. – Он подозвал юного оруженосца и дал ему знак наполнить кубки. – За новоокрещенного!

… Корчмарь со стуком поставил на стол глиняную чашку и, внутренне негодуя против столь расточительного обращения с добрым вином, стал ее наполнять.

– И вы ему верите, сэр рыцарь?! – еле сдерживая злость, проговорил он. – Ну откуда, спрашивается, ему знать, о чем говорил настоятель аббатства Святой Девы Марии с дурачком Мачем, и о беседе, страшно подумать, Робин Гуда с шерифом Ноттингемским?!

– Ха! Ты, кладбище недожаренных бифштексов! Конечно, тебе страшно подумать, ты отродясь боялся использовать голову по прямому назначению. Так и помрешь болваном. Ну, да бог с тобой. А я одно скажу – аббат того меда к Петрову дню так и не дождался, – из угла послышались громкие жадные глотки. Чаша быстро опустела, и вслед за этим властный старческий голос потребовал: – Лей!

– Ну что ж, милорд, я продолжаю…

… Благочестивый брат был столь широк в плечах, что при беглом взгляде не сразу бросалось в глаза, насколько он высок ростом. Закончив оттачивать перо, монах протянул его сидевшему рядом юнцу и пробасил громогласно:

– Пиши: «Ave, Maria, gratia plena».

Подросток окунул перо в чернильницу, стряхнул повисшую на острие каплю и вдруг остановился, точно пронзенный внезапной мыслью.

– Дозволено ли мне будет задать вопрос, святой отец?

– Задавай, сын мой, но помни, что всякое пустословие безвозвратно похищает время, отпущенное нам Господом для занятий вещами богоугодными и полезными, – брат Тук оглянулся, ища взглядом кабатчика. – Эй, старый пень, где мальвазия?!

– Сейчас-сейчас, уже несу! – раздалось из противоположного угла трактира.

– Давай-ка побыстрей, если не хочешь, чтоб я выдернул твои ноги и скормил их свиньям!

– Так о чем это мы? – Он повернулся к ученику, юному и прелестному, как ангел, впервые слетевший из облачной выси на грешную земную твердь. – Ах да, латынь! Вот что я тебе скажу: это величайший из всех языков. На нем, как известно, написаны священные тексты Библии, и цезари, повелевавшие миром, в том числе и нашей родной Британией, также говорили на нем. А что мы видим сейчас? У нас на севере говорят по-одному, на юге, скажем, в Лондоне – по-другому. Шотландец валлийца с трудом понимает, а уж если из Франции кто приплывет, так вовсе по голубиному воркует, точно у него и зубов-то нет. Или вот, к примеру, возьми ирландца…

– Но я же только хотел задать вопрос! – в отчаяньи взмолился отрок.

– Разве я не отвечаю на него?

– Но ведь я еще его не задал!

– Велика ли в том беда? – отмахнулся монах. – Ты что, написал уже «Ave, Maria»?

– Нет, я слушал вас.

– Это верно, ибо послушать человека, умудренного жизнью, – почти то же, что самому прожить эту жизнь. Если, конечно, тут, – монах постучал себя в лоб пальцем, напоминающим корневище дуба, – не пустой чердак. – Он милостиво кивнул трактирщику, выставившему на стол пару жареных перепелок, флягу мальвазии и глиняную кружку. – Но вопрошай же, наконец, сколько тебя можно ждать?! – Брат Тук хлопнул флягу по днищу, и пробка, выскочив из горлышка, пролетела ползала.

– Мой дядя платит вам деньги за обучение, однако разве место для звучной латыни, а тем более священных текстов в этом вертепе грешных мирских удовольствий? – осторожно спросил ученик.

– Пытливость делает тебе честь, – опрокидывая вино в глотку и прислушиваясь, как стекает оно в объемистое чрево, кивнул учитель. – Однако глупость тут же лишает ее. Запомни, сын мой, познания твои не будут совершенными, если станут зависеть от непогоды, дурной еды или от того, что воздух напоен винными парами, а вокруг смеются шальные девицы. Кстати, вон та, рыженькая, очень даже ничего. Ну-ка, иди ко мне, голубка. Что же касается монет, то всякому Господь их дает уж точно не для того, чтобы копить и любоваться, но с единственной целью – пускать в дело. – Он притянул к себе девицу и прервал речь смачным поцелуем. – Что, как видишь, я и делаю, – наконец вернув свое внимание ученику, объявил он. – Милость Господа беспредельна! Уясни это, вступая в жизнь. Следование этой истине наполнит годы твои радостью, а иногда – и блаженством.

Вот, к примеру, Мач, сын деревенского мельника, задолжавший аббатству Святой Девы Марии несколько шиллингов, в ответ на свои мольбы намедни обнаружил кучу золота. Вот такенную кучу, – монах раскинул могучие руки, казалось, они без труда охватят стол. Юнец привычно уклонился, продолжая внимать рассказу наставника, – но, будучи смиренным христианином и человеком не бог весть какого ума, пастушок взял лишь несколько золотых, дабы оплатить недоимку.

– Это что же – правда?! – раздалось неподалеку.

– Так, милая, вот тебе монетка и ступай, давай беги быстрее, тут сейчас будет скользко. – Брат Тук грохнул кулаком об стол, и чернильница подпрыгнула так, что ловкий мальчуган едва успел поймать ее на лету. – У меня что-то со слухом или кто-то осмелился предположить, что благочестивейший причетник часовни Святого Дунстана в Компенхерсте – грязный лгун? А ну, кто это сказал? Пусть несет свою бестолковую башку прямо сюда! Сам прибью, сам и отпою!

– Прошу извинить меня, благочестивейший причетник, – вновь послышалось из зала, и к столу подошел изящный юноша в богатой, хотя и несколько поношенной одежде, с лютней за плечами. – Меня зовут Алан, Алан-э-Дейл. Я еще вчера услышал этот рассказ. Признаться, я подумал, что в нем есть, – менестрель замялся, – некоторое преувеличение. Поверьте, я вовсе не хотел вас обидеть. – Он подозвал трактирщика и указал на стол. – Вот это все за мой счет.

– Ты славный парень! – Ладонь монаха опустилась на плечо юноши, впечатывая его в скамью напротив. – Ладно, сиди и слушай, я поведаю тебе все, как есть. Я своими глазами видел это золото, и знаешь, что я тебе скажу, это монеты короля Оффы, их в прежние времена называли «монкузы».

– Король Оффа? – Алан-э-Дейл наморщил лоб. – Но это же, – он стал загибать пальцы, – без малого четыреста лет тому назад.

– А может, и сверх того, – подтвердил брат Тук. – Я вот что думаю. Времена тогда были лихие, не в пример нынешним. Король Оффа воевал то здесь, то там, то в Уэссексе, то в Кенте, а то и вовсе с валлийцами, вот и решил припрятать где-нибудь в тихом месте часть трофеев. А ну, вдруг придется бежать из столицы. Казну, поди, в шляпу не спрячешь. – Голос монаха звучал, подобно колоколу. Казалось, он пытается докричаться не до сидящего напротив слушателя, а до самого дальнего угла обширного зала. Все притихли, прислушиваясь к его речам.

– А там место укромное, неприметное. Замка тогда еще в помине не было – стало быть, кто ни попадя не шастал. Вдруг что, с этакими деньжищами целое войско нанять можно. Да так король и помер, к тайнику не вернулся, и, видать, никому о нем не рассказал. Вот и лежит золото где-то тут, почитай, что под ногами, и ждет заветного часа. Авось Господь, в несказанной милости своей, кому-то его и дарует. Уяснил?

– Конечно. – Менестрель снял с плеча лютню и начал что-то наигрывать, подбирая слова и складывая из них строки.

– Святой отец, – вмешался мальчишка, – я уже написал «Ave Maria, gratia plena», что дальше делать?

– Воздержись от нелепых вопросов. «Dominus tecum» пиши.

– Ну кто же, какой недоумок будет кричать в трактире о золоте?! – хмыкнул недовольный, однако заинтересованный рассказом корчмарь. – Поверьте, господин рыцарь, я вот уже двадцать лет владею «Королевским оленем», так на моей памяти ни одна с… – запнулся трактирщик, но тут же нашелся, – ни один свободный человек о золоте даже не обмолвился.

– Это потому, что, глядя на тебя, вспоминаешь не о золоте, а о золотаре.

– Но-но! – оскорбился хозяин.

– Продолжай! – привычно пресек новую склоку молодой рыцарь.

– Как будет угодно, – донесся голос из угла. – Расскажу, пожалуй, как принц Джон помог замыслу Робин Гуда.

Шериф Ноттингемский сидел на высоком резном стуле с подлокотниками, грея руки у огня.

– Вы звали меня, – послышалось за его спиной, – мессир барон? Я здесь. Хотя, признаться, ваш мальчик несказанно удивил меня, потребовав идти немедля, не дожидаясь утра. Я ж не любовник, а вы не девица.

– Не сердись на него, Шимон. Так я ему повелел.

– Но что такого может случиться этой ночью, что дело такое безотлагательное? – проворчал гость, забирая в кулак длинную, некогда черную, а теперь почти совсем седую бороду.

– Сколько лет ты живешь в Ноттингеме, Шимон? – поворачиваясь к посетителю, спросил хозяин замка.

– Без малого двадцать, – ответил тот, продолжая стоять. – Надеюсь, однако, что не этот интерес заставил вашу милость поднять меня с постели.

– Ты прав, – кивнул барон Фитц-Уолтер. – Мой интерес совсем иного свойства.

– Если вы подняли бедного Шимона, чтобы рассказать, как вам нужны деньги… – с затаенной обидой начал тот, – может, тогда уж назовете мне тех, кому они не нужны?!

– Таких полное кладбище, – резко оборвал его шериф. – Сейчас речь не о том.

– Горе тебе, бедный Шимон! Что за ужасы посреди ночи? К чему вы обмолвились о кладбище? Надеюсь, родные и близкие вашей милости живы и в добром здравии?

– Вполне. И, поверь, того же и тебе желаю.

– Просто теряюсь в догадках! Не говорите, что вы сели почитать на сон грядущий Ветхий Завет и что-то там недопоняли…

– В этом случае я бы дождался утра.

– Вы меня уже пугаете, – вот теперь меняла и впрямь насторожился.

– Я хотел поговорить об услуге, – начал шериф, – о важной услуге, однако необходимо, чтобы все, сказанное здесь, осталось между нами. Как, собственно, и твой ночной визит.

– Что, даже моя Рахиль не должна знать об этом? Но что она скажет? Ее муж подхватился ночью, будто шершень ужалил его туда, где у некоторых хранится мозг, и ускакал во тьму, словно юный жеребенок. Она вырвет мне бороду, она решит, что я таскался по девкам!

– Ты, Шимон, таскался по девкам? – усмехнулся барон.

– Да, бедному Шимону остается только таскаться, потому что бегать к ним он уже давно не может. Но и пока мог, был занят совсем другим, – печально развел руками ноттингемский ростовщик. – Но вы что-то говорили об услуге? Сколько на этот раз? – Вся скорбь еврейского народа обозначилась в больших темных глазах ночного гостя.

– Я же сказал: речь не идет о деньгах. Хотя ты мне напомнил. Сколько я тебе должен?

– Десять золотых фунтов и, поверьте, это очень полновесные фунты, очень большие деньги для бедного Шимона.

– Я верю, – кивнул хозяин замка, – мы же всегда ладили.

– Ой, вы даже не представляете, как я вам за это благодарен. Я прошел ночью через весь город только для того, чтоб вам это сказать!

– Рад, что ты это понимаешь, – милостиво кивнул барон Фитц-Уолтер. – Но давай на время забудем о деньгах.

– Ха! Я что, уже при смерти?

– Нет, ты при голове и, надеюсь, именно в ней хранишь свои мозги. – Шериф поднял руку и поманил стоявшего подле стола отрока. – Принеси сегодняшний указ.

Тот молча поклонился и взял со стола цилиндрический футляр, обтянутый тисненой кожей. И, не открывая, с поклоном подал королевскому чиновнику.

– Завтра утром глашатай прочтет его на рыночной площади. А затем в сопровождении солдат явится к тебе в лавку.

– Но что я такого сделал? – Шимон мгновенно подобрался. – Я всегда был самым верным из всех англичан.

– Разве кто-то подозревает тебя в измене? Нет, – с показным безразличием ответил хозяин замка. – Скоро у тебя появится возможность доказать это. Кстати, принц Джон также считает тебя вернейшим из англичан. Вот, прочти и убедись.

Он достал из футляра пергамент и протянул меняле. Тот углубился в чтение.

– О, горе мне, что я вижу?! Да где ж такое слыхано! Что такое «безвозмездный дар»? Что такого подарил мне принц Джон, чтоб я так ему отдаривался?! Пятьдесят серебряных марок – это что, шутка?! Так с такими шутками никакого сердца не хватит! Я совсем разорюсь!

– Ты не дочитал, Шимон, – откликнулся шериф. – Там ниже говорится, что ты можешь сдать серебро в трехмесячный срок, но каждый новый день после оглашения указа обойдется тебе ровно в одну марку. То есть через три месяца ты должен будешь казне сто сорок серебряных марок.

– Ой, горе мне, – прошептал Шимон. – Бедный я, бедный.

– Принц Джон собирает войска, – пояснил шериф. – Войска требуют денег. И потому он приказывает всем евреям королевства в знак дружественного к нему расположения и, конечно, для укрепления его дружественного расположения к ним выплатить обозначенные в указе суммы.

– Но это же огромные деньги! – пробормотал ростовщик, нервно сворачивая пергамент и теребя печать длинными, тонкими пальцами. – Вон мельник, у которого еще скот и земля, и сыновей полон дом, чтобы управляться с хозяйством, и тот имеет в год всего сорок марок.

– Так и есть.

– А я? Что у меня? Я и Рахиль, маленькая лавка в не самом богатом, да простит мне эти слова господин шериф, Ноттингеме. Из скота – лишь мыши под полом. Но от них одни убытки. Я понимаю, когда б мимо нас шла главная дорога с севера на юг и с юга на север, было бы о чем говорить. Но нет, Богу то было неугодно. Ему было угодно проложить ее через Барнсдейлский лес. А то, что он устроил здесь, в Шервуде, – так, тропа для пьяных гуртовщиков.

– Мне понятны твои стенания, Шимон. – Королевский чиновник поднялся с кресла. – Но и ты пойми меня. Такова воля наместника. Я обязан надзирать за ее беспрекословным исполнением. Кстати, там дальше в указе говорится, что если кто-либо из вашей братии не пришлет этот дружеский дар, он будет признан врагом, лишен всего имущества и выслан из королевства на все четыре стороны.

– То есть либо в Шотландию, либо прямо в море, – вздохнул Шимон. – Даже не знаю, что хуже.

– Мне то неведомо. Но могу подсказать что лучше.

– Я весь – одно большое внимание, – на лице, отражавшем вековую скорбь, появилась надежда.

– Как ты сам понимаешь, для тебя указ вступает в силу, как только он будет оглашен и доведен до твоего сведения.

– Чего ж тут не понять? Но пускаться в бега мне не по годам, да и некуда.

– Я не предлагаю тебе бежать. Я предлагаю зайти в корчму «Паломничество в Иерусалим», что здесь, у подножия скалы. Разбить там спьяну пару кружек, наорать на трактирщика и отказаться платить.

– Ну да, как я только мог подумать о хорошем?! Конечно, пойду, ваша милость, тогда у бедного Шимона будет от чего болеть голове. Можно подумать, ей и так мало достается. Я не улавливаю, к чему вы ведете, барон. – Меняла устало потер глаза.

– Все просто, – улыбнулся шериф Ноттингема. – Как только ты начнешь буянить, мальчик, вот он, приведет стражу. И ты еще до утра окажешься в темнице, где и проведешь следующие три месяца. Если, конечно, принц не продлит срок действия указа. Обещаю, что в память о наших давних доверительных отношениях я устрою тебя получше и прикажу кормить с моего стола.

– Только ж, вы помните, я не ем свинину, – задумчиво ответил Шимон.

– Можешь не волноваться, ее обычно не остается.

– Но мне же придется на время закрыть дело, – страдальчески проговорил он. – Это такая… такая головная боль для бедного Шимона!

– Сто сорок марок серебром, – напомнил шериф. – И не факт, что принц Джон на этом успокоится. Деньги ему нужны всегда, а если твои собратья заплатят, он непременно пожелает узнать, не завалялось ли у вас в мошне еще чего-нибудь.

– Ой, горе, бедный ты, бедный Шимон. Можно я хоть напишу записку Рахили, она же с ума сойдет от тревоги!

– Напиши. Мальчик отнесет. Но, – повернулся он к отроку, – проследи, чтоб она ее сожгла. Все должно быть тайно.

– Конечно, тайно. Я уже забыл наш разговор.

– И о золоте, которое я должен, тоже забыли?

– Чтоб вы были мне здоровы, господин барон! О каком таком золоте вы говорите?

Трапезная шерифского замка была скудно освещена парой факелов. Восковые свечи хранились для званых пиров.

– Парень, подай вина, – скомандовал шериф.

Отрок сноровисто наполнил кубки.

– Так что, – Локсли отхлебнул бургундского. – Шимон согласен добровольно сесть в тюрьму?

– Признаться, я не слишком сомневался в этом, – хмыкнул барон. – Если бы вы прочли указ принца Джона, то, верно, решили бы, что этот вздорный прощелыга с нами заодно. Выбор у нашего Шимона невелик.

– Что ж, надеюсь, в темнице ему не будет слишком тоскливо.

– Уж голодно не будет точно, – заверил шериф, вгрызаясь в свиной окорок. – А что нового у вас?

– Прелестная баллада Алана-э-Дейла. Сегодня ее уже распевают во всем Ноттингеме. Дня через два-три докатится до Лондона, а по дороге, глядишь, и сокровищ в ее строках прибавится. Хотел леди Мэриан первой спеть, но сейчас напою тебе.

– Э нет, Роб, оставьте свои рулады для нее, я вас в святой земле наслушался. Уж не знаю, как она ваши песнопения терпит. Видимо, это и есть любовь. В смысле пения на малиновку вы вовсе не похожи.

Ответом ему был смех новоявленного Робин Гуда.

Менестрель подхватил лютню и стал перебирать струны.

– Точно-точно! – радостно донеслось из угла. – Так и пел Алан-э-Дейл, как сейчас помню:

Валлийской стрелою пробит его щит,

И кровь запеклась на челе.

А золото Оффы печально лежит

В шервудской суровой земле.

Для злых воздаяние – злая судьба.

Пусть лживые тонут во лжи.

Лишь агнец укажет тебе, где тропа,

Где золото Оффы лежит.

Голос у старика оказался на удивление хорош, и, что больше всего поразило слушателей, он не сфальшивил ни в единой ноте.

– Я и не знал, что эта баллада принадлежит его перу, – откликнулся менестрель.

Из темного угла послышался смешок.

– Да, его перо было первым, затем пошли уже совсем другие перья. Если вашей милости не прискучила моя болтовня, я продолжу рассказ.

…Факелы в трапезной все еще горели, но вина в бутыли оставалось на муравьиный чих.

– В одном Шимон прав, – с печалью в голосе проговорил барон Фитц-Уолтер. – Главная дорога идет через Барнсдейл, а это уже не Ноттингем, а Йорк. Там я вам не защита.

– Кого Господь наделил быстрым умом и быстрыми ногами, и сам легко себя защитит.

– Оно, конечно, верно, – согласился шериф. – Но стоит ли испытывать судьбу. Шея, поди, одна, да и стрелы лесников быстрее любых ног. А о тамошнем главном лесничем Хью Невилле я в жизни не слышал доброго слова.

– Это уж точно, – кивнул Роберт. – Как бы заставить весь этот сброд не показывать носа в лесу? Впрочем… ну да, похоже, я знаю как.

– Знаете? – переспросил барон, делая знак стоящему наготове отроку наполнить кубки.

– Намедни Алан-э-Дейл рассказывал в «Паломничестве», что лесничий отказался ехать на пир к шерифу в Йорк, потому что заяц перебежал ему дорогу.

– Вы что же, собираетесь сидеть возле тракта и пускать зайцев каждый раз, когда перед вами появится всадник или повозка? – хмыкнул повеселевший барон.

– О, нет. Вы помните моего знаменщика Джона Литтла?

– Такого забудешь…

– Вот думаю, и Хью с его псами забудут не скоро. Если леди Мэриан поможет, то уже через пару дней, с божьей помощью, начнем.

– Думаю, вам она ни в чем не откажет, – пожал плечами шериф. – Что ж, действуйте, а я приготовлюсь к приему чертовски дорогих гостей.

Утренняя дорога едва освещалась солнцем, едва пробившимся сквозь кроны вековых деревьев.

– Кто рано встает, тому бог подает, – бормотал под нос плечистый возница, пытаясь убедить себя, что не зря всполошился в такую рань и будет вознагражден, как сын мельника – дурачок Мач. «А чем я хуже?» – сладкие мечты о золоте Оффы витали в голове, точно запоздалые сны, позабывшие расстаться с уже проснувшимся мозгом. «Вот дурень, только и взял денег, чтоб расплатиться с монастырем. А вот я бы – я бы точно не оплошал. Я-то не таков. Вот продам горшки и подамся в Ноттингемпшир искать древнюю сокровищницу».

Возница хлестнул бичом лошадей.

– Но, пошли, неживые!

Унылые клячи вовсе не желали двигаться вперед. Они вдруг захрапели и подались назад, точно надеясь спрятаться в возке.

– Что там еще? – Горшечник недовольно поднял глаза и обомлел. Из туманной дымки ему навстречу двигалось огромное существо, поросшее серой мохнатой шерстью в белых подпалинах, с огромной клыкастой головой, похожей на львиную, но увенчанной целой короной из оленьих рогов. Чудовище шло, опираясь на длинный толстенный посох, окованный на концах железом.

Возница тряхнул головой:

– Это кто?!

Ответа не было. Горшечник спрыгнул с козел и заметался. «В лес, скорее в лес, авось не догонит. Но мои горшки, мои лошадки, мой возок!» Он выдернул из ножен широкий обоюдоострый кинжал и с размаху метнул его, целясь в голову чудовища. Клинок вонзился чуть ниже глаза, но на монстра это не произвело ни малейшего впечатления. Он продолжал идти, потом вдруг оглушительно взревел, махнул посохом…

Дальнейшего горшечник уже не видел, поскольку не имел глаз ни на затылке, ни на пятках.

Королевский лесничий Хью Невилл брезгливо посмотрел на просителя.

– Что там еще за чудовище? – скривился он. – На моих дорогах даже волк не осмеливается показаться.

– Клянусь, ваша милость, – едва пришедший в себя возница стукнул в грудь кулаком. – Это не было видение. Настоящее чудовище, огромное, вот… – Он быстро обвел глазами комнату охотничьего замка, переданного шерифом Йорка ставленнику принца Джона. – Вот, повыше этого окна.

– Здесь восемь футов, – зачем-то напомнил лесничий.

– Вот и я о том. А с рогами – все девять будет. – Он помолчал, задумавшись. – А может, и десять.

Хью Невилл отмахнулся:

– Признайся лучше, что ты перепил ночью в трактире, вот и померещилось.

– Куда ж признаваться?! Я, может, и рад бы пропустить кружку-другую эля. Вот только на что пить? Я ж как раз в Йорк вез горшки на продажу. Богом клянусь, все так и было, как я говорю.

– Не божись, – нахмурился сэр Хью. – Лучше ступай себе домой, впредь наука будет.

– Да в чем же тут наука?! – не унимался торговец. – Я ж вам правду, как есть, говорю. Было чудовище!

– Ну, хорошо, – сдался лесничий. – Сейчас поедем, своими глазами поглядим на то место, где на тебя напали. Учти, если солгал – пеняй на себя, велю кнутом отходить.

– Свободного йомена?! – задохнулся от возмущения горшечник.

– Лжеца и негодяя, – отрезал сэр Хью. – Так ты все еще желаешь ехать?

– А вот желаю! – несправедливое оскорбление пробудило в ремесленнике свойственные его народу храбрость и упорство. – А вот едемте!

Хью Невилл уже третий час сидел в засаде. Рассвет встречал его промозглой сыростью, накрапывающим дождем и серым, угрожающе нависшим небом. Того и гляди, хляби разверзнутся, и надоедливая морось обрушится проливным дождем.

– Надо убираться, – к нему подошел один из трех ближайших помощников, лучших в отряде лесников. – Скоро тетивы вовсе отсыреют. Не придет он сегодня. Всякий зверь в такую погоду в норе сидит.

– Не бывает таких зверей, – буркнул лесничий. – Черт меня побери, не поверю, пока сам не увижу.

Он передернул плечами, вспоминая, как неделю назад с неохотой откликнулся на зов бедолаги горшечника. Представшую его взору картину он не забудет, наверное, до последнего дня. Перевернутый возок бессмысленным нагромождением дров валялся на обочине дороги. Кони, некогда впряженные в него, бродили рядом, волоча за собой сломанное дышло. Черепки горшков устилали дорогу едва ли не на полмили вокруг. Но главное – следы. Прежде сэру Хью доводилось охотиться на медведей. Но след даже самого крупного медведя мог бы поместиться в них не менее четырех раз.

– Надо идти, сэр Хью, – еще раз предложил лесник. – Я тут намедни с одним монахом разговаривал, причетником часовни Святого Дунстана. Он вот что рассказывает. Некогда в здешних лесах демон водился. Саксы и бритты именовали его Кернуннос. Судя по описанию, очень на здешнее чудовище похож. Тоже огромный, с оленьими рогами, и нрав у него, не приведи господи! Если кого невзлюбил, спуску не даст. Тут с человеческим оружием делать нечего. В Лондон писать нужно, чтоб сам архиепископ Кентерберийский со своими епископами и аббатами приехал да молебен, изгоняющий демонов, отслужил. Против такой-то святости Кернуннос не устоит. А копья, стрелы – это ему так, вроде щекотки.

– Щекотки? – скривился Хью Невилл. – Меня шериф вчера знаешь как пощекотал? До сих пор икаю. Из-за этого демона все через Шервуд идут. Шутка ли, за неделю шестнадцать возов – и все вдребезги! Добротных возов! И каждый хозяйчик нет чтобы утереться – шерифу кляузу несет. Так что вы уж как хотите, а я тут еще подожду. Глядишь, и объявится. Лучше под дождем сидеть, чем опять к шерифу с неудачей…

– Эх, – махнул рукой лесник. – Ну, подождем так подождем. Сейчас я только за кусты отойду. – Он поправил колчан.

Сэр Хью кивнул и отвернулся.

– Где ж его носит?

Слова повисли в воздухе, потому как ответ явил себя прежде, чем отзвучал вопрос. Лесник с полуспущенными штанами вылетел из-за куста вперед спиной, обгоняя собственный вопль. А вслед за тем окованная железом палица обрушилась на спину сэра Хью.

Менестрель разочарованно поглядел на рыцаря, словно досадуя, что тот слышит откровения старика.

– Так что же, лесной дух Кернуннос – всего лишь выдумка?!

– Как это выдумка? Нет уж, чистейшая правда! Видели бы вы, как он в рассветной дымке выступает на дорогу! Никогда не забуду этого зрелища. Лорд Фитц-Уолтер не пожалел львиной головы, привезенной им из Святой земли. А уж как хороша она была с оленьими рогами и балахоном из волчьих шкур! Правда, храбрый горшечник маленько попортил морду ловким броском, а мне, значит, давай, штопай. Потом у костра Малютка Джон все головой качал, радуясь, что не его башка угодила под острую сталь. А уж какие следы оставлял – любо-дорого посмотреть! Главное было достигнуто. Следующие несколько месяцев торговцы, как один, шли через Шервуд. Эй, трактирщик, почему у меня опять пусто в кружке?

– Радуйся, что хоть кружка есть! – доставая новую бутыль, раздосадованно крикнул хозяин «Королевского оленя».

– Чему мне радоваться?! Каждый раз, когда смотрю на нее, вспоминаю, какая пустая у тебя башка. Впрочем, гадючий выползень, не у тебя одного.

Шериф Ноттингемский глядел на собеседника, удивленно приподняв брови.

– …Но, милорд, день рождения моей несравненной дочери будет еще только через месяц, а вернее – месяц и три дня.

– Что с того? – отмахнулся вельможа. – Значит, я буду первым, кто поздравил ее.

Барон отвел глаза и поглядел на пляшущее в камине пламя. За эту неделю даритель был уже третьим, не считая тех пяти, что внезапно решили осчастливить Мэриан своими подношеньями еще за неделю до того.

«Почему им приходит в голову одна и та же нелепая мысль?» – скрыл вздох шериф.

– Впрочем, барон, вы абсолютно правы. К чему такая поспешность? Я бы, пожалуй, остался тут до праздника. Говорят, вы устраиваете турнир стрелков в честь леди Мэриан? Я бы с радостью принял участие.

– Как я слышал прежде, вы не раз переламывали копья на рыцарских турнирах, однако в состязании лучников… Признаться, я удивлен.

– Пустое. Я и прежде охотно пускал стрелы в цель. Хотя не лишне было бы попрактиковаться. До состязаний еще месяц и три дня, так что я успею вспомнить, чему некогда учился.

– Как пожелаете. Буду только рад. – Шериф сделал знак оруженосцу забрать подарки. – Если не возражаете, до празднества они полежат в надежном месте.

– О да, конечно, – посетитель расплылся в широкой улыбке. – Вне всякого сомнения. Но у меня есть к вам небольшая просьба. Видите ли, друг мой, раз уж я решил на время задержаться в вашем прелестном краю и практиковаться в стрельбе из лука, не могли бы вы мне выделить участок земли. Ну, скажем, где-нибудь неподалеку от аббатства Святой Девы Марии. Вы понимаете, я бы не желал, чтобы кто-то видел мои упражнения и выведал секреты подготовки.

«О да, очень своевременно. Если на турнире ты с тридцати шагов попадешь в растянутую бычью шкуру, это можно будет приписать исключительно колдовству. Такие секреты и впрямь надо беречь», – подумал хозяин замка, придавая лицу озабоченное выражение.

– Я бы и рад помочь вам, милорд, но ведь это же королевские земли. А что, если вдруг, упаси господи, вы попадете в оленя или потопчете зеленую поросль? Мой долг, как шерифа… Вы же сами знаете, что принц Джон весьма суров к нарушителям лесного закона. Не в моей власти даровать охотничью привилегию.

– Простите, – вздохнул разочарованный проситель.

– Конечно, есть одна возможность, – немного подумав, продолжил шериф. – Но даже не стану предлагать вам ее, ибо она слишком дорого стоит.

– Говорите скорее! – подобрался гость, вмиг становясь похожим на настороженную гончую, почуявшую след.

– О нет, не буду вас огорчать.

– Я прошу вас, – не унимался тот.

– Даже не просите.

– Но я настаиваю. Я должен хотя бы узнать, о чем речь. Вы честный человек и не станете предлагать чего-либо незаконного или ущемляющего рыцарскую честь.

– Что вы, разумеется, не стану. Здесь нет никакого подвоха. Но никакая победа на турнире лучников не окупит таких затрат. Мне даже как-то неудобно. – Барон развел руками.

– Позвольте мне решать. Награда наградой, но ни один приз не даст того, что дарит ощущение победы.

– Ну что ж, раз вы настаиваете. Как известно, наш принц сейчас нуждается в деньгах и потому непрестанно шлет требования изыскать ему все новые и новые средства. Я мог бы сдать выбранный вами участок в аренду. Скажем, для разведения капусты. Но, как вы помните, аренда заключается не менее, чем на пять лет, и налог за первые годы вы платите сразу. А уж будете вы там разводить капусту или нет – дело ваше.

– Но это же грабеж среди бела дня! – возмутился посетитель.

– Многие крестьяне считают так же. Но нас-то с вами не сравнить с крестьянами, мы понимаем мотивы его высочества. Вы же не имеете ничего против нашего любезного государя? – Барон выразительно поглядел на гостя.

– Что вы, что вы, принц Джон мне друг! – поспешил заверить проситель. – Во сколько же мне обойдется такая аренда?

– В зависимости от того, какой участок вы приглядели. От двадцати до пятидесяти фунтов.

– Х-х-хорошо, – выдавил претендент на участие в стрелковом турнире. – Ваш еврей, Шимон, надеюсь, жив и здравствует?

– О да, чего и вам желает.

– Через три дня вы сможете получить у него пятьдесят фунтов, – задыхаясь от волнения, прохрипел гость.

– А вот это вряд ли. – Шериф печально развел руками. – Уж не знаю, с чего Шимону вздумалось буянить в трактире и костерить меня на все лады, но ближайшие месяцы он проведет в подземелье.

– Ах, как неудачно! – переполошился вельможный посетитель. – А его жена? Быть может, она…

– Закрыла лавку и куда-то уехала. – Барон Фитц-Уолтер покачал головой.

– Но как же тогда?.. Быть может, примете долговую расписку?

– Я бы и рад, милорд, но принц Джон вряд ли сочтет ее достойной заменой полновесному золоту. Однако не стоит так бояться дороги. Чудовище у нас, слава богу, не озорует. Разбойники, правда, встречаются, но если вы оплатите услуги будущего супруга леди Мэриан, сэра Роберта Локсли…

– О нет, я возьму своих людей.

– Как пожелаете, милорд, как пожелаете.

Рыцарь нахмурился и со стуком поставил кубок на столешницу, выплескивая гроздь алых капель.

– Ты рассказываешь странные вещи о шерифах и лесничих. Неужели кто-то из них, поставленных надзирать за исполнением закона, способен на такое мошенничество?

– Какое же тут мошенничество, добрый господин? Ведь славный барон Фитц-Уолтер не нарушил ровно ни одного закона. Он и охрану предлагал новому арендатору. Надежную, я вам доложу, охрану. Другой такой в Ноттингеме было не сыскать. А кроме того, разве не действовал шериф во имя своего короля? Ровно так, как присягал ему сразу по возвращении из Святой земли.

– Ладно, не будем спорить. – Рыцарь поднял наполненный кубок. – За короля!

Из угла послышался сдавленный кашель.

– Так я продолжаю?

Роберт Локсли прислушался.

– Это наша сойка.

– Трижды крикнула, – откликнулся Малютка Джон, поглаживая добротный валлийский лук. Джон Литтл всегда следовал за своим господином – и в безводные каменистые пустыни Святой земли, и на горные кряжи шотландского приграничья. – Стало быть, крестьянский воз.

Сэр Роберт поглядел на юнца, ковыряющего прутиком уголья.

– А ну-ка, сбегай, глянь – точно ли, крестьянин. Да посмотри, куда там Мач подевался.

Мальчонка вскочил на ноги, поклонился и бросился к проезжему тракту. Он отсутствовал сравнительно недолго, пожелай доблестный рыцарь посчитать до ста, вряд ли бы успел.

– Воз с сеном. Действительно, крестьяне, я их знаю, – доложился он. – Мача еще не видно. Зато есть охотник.

– Какой еще охотник? – насторожился Локсли.

– Известно какой, на оленей.

– Ладно, – вздохнул рыцарь, – коль уж я здесь лесничий, ему передо мной и ответ держать.

– Да только тут одна малость имеется, – дождавшись, пока сэр Роберт договорит, осторожно начал мальчонка.

– Что еще за малость? – Помощник шерифа поправил меч.

– Тот охотник… – Юнец замялся.

– Ну, давай, не тяни. Времени мало.

– Это давешний горшечник с Барнсдейлской дороги.

– Что ж его занесло-то сюда, в соседнее графство?

– Почем мне знать? Может, чудовище ищет, – юнец выразительно поглядел на Джона Литтла, который и сидя был повыше некоторых стоящих, и захихикал. – А может, и по-другому: скажем, он в ту посуду, что мы побили, свой распоследний пенни вложил. Так что теперь не от хорошей жизни в браконьеры подался.

– Да, – Робин почесал затылок. – Нехорошо получилось. Что ж, пошли, глянем на горшечника.

Он стоял над тушей королевского оленя, готовясь добить его, все еще дергающегося в последней конвульсии.

– Эй! – раздалось из кустов. – Стой, где стоишь! Эких ты, парень, дел натворил! Болтаться тебе в петле.

Браконьер метнулся к луку, оставленному у старого дерева. Но длинная, в ярд, стрела, едва не коснувшись его руки, вонзилась в ствол.

– Не шали.

Лесничий вышел на полянку.

– Кто бы ты ни был, – опасливо глядя на статного противника, угрожающе выкрикнул йоркширец, – ни шагу дальше, или, клянусь четками Святого Антония, я расшибу тебе голову!

– Вот как? – усмехнулся Локсли. – Что ж, попробуй.

Браконьер подцепил носком сапога лежащий на земле посох, легко подбросил его и, словив, крутанул над собой.

– Прочь отсюда, пока цел!

Глаза сэра Роберта радостно блеснули. Он свистнул в два пальца. Из кустов вылетел столь же увесистый короткий шест.

– И дальше цел буду.

Он быстро шагнул к кряжистому йомену, намереваясь достать его ударом в плечо. Это было лишь начало с виду простого, но довольно коварного приема. Стоит неопытному бойцу попытаться взять защиту, подставив середину посоха, хитроумный противник чуть проворачивает свое оружие, зацепляет вторым концом шест неудачника и с размаху лупит того по лбу так, что только искры из глаз и дух вон.

Однако не тут-то было. Горшечник развернулся, пропуская атаку мимо себя, и попытался раздробить челюсть незваного гостя.

– А вот это славно, – рассмеялся Локсли, приседая и, точно косой, подсекая браконьера под колени. Тот высоко подпрыгнул и, будто мечом, вознамерился раскроить голову обидчику.

Сэр Роберт перекатился и прямо с колена попробовал ткнуть йоркширца под дых. Но самую малость не достал. Тот мягко повернулся, и его посох свистнул у самого носа Роберта.

Издалека послышалось уханье филина. Локсли отпрянул в сторону.

– Ты славный боец, но сейчас не до тебя. На вот. – Он достал из-за пояса кинжал и кинул его в дерево. – Освежуй зверя. Да никуда не уходи, тебе еще причитается за твои горшки.

Бдительный страж оленьего стада в мгновение ока исчез в кустах.

– Что это было? – прошептал горшечник и подошел к дереву. – Ба, да это же мой нож!

Возок был невелик, пожалуй, в него бы с трудом поместилось двое взрослых мужчин. Но вряд ли сейчас там находился хотя бы один. На двери его висел большущий замок. Четыре рыцаря и восемь оруженосцев охраняли повозку. На козлах рядом с кучером сидел крестьянский паренек и оживленно втолковывал грузному лорду, едущему рядом верхом на ирландском жеребце.

– Да как сказать где? От камня, ну, того, которым я зашибся, налево шагов пятьдесят, а может, и сто. – Он махнул рукой. – Ночью поди, разбери.

– Но ты же ткнул вправо!

– Может, отсюда и право, а там было лево. Мне почем знать, вам, сударь, виднее. А потом и вовсе ничегошеньки было не видать. Только запомнил, что дерево было – точь-в-точь рога. Я как лбом об него треснулся, враз искры из глаз, вот и разглядел. Могучее дерево, ну совсем как вон то. – Он ткнул пальцем в раздвоенный ствол у обочины. – Я еще тогда недоброе подумал, уж очень на чертову башку похоже, спаси меня Господи, раба твоего. А как от него подальше отошел…

– Как далеко? – уточнил лорд.

– Ну, это как сказать… Оно до Ноттингема, пожалуй, отсюда еще изрядно будет.

– Вот же дурачина! – скривился его собеседник. – Ни слова путного от тебя не дождешься.

– Да как же так, – всплеснул руками Мач. – Только ж дельное и говорю. Я ж, как от тех рогов пошел, так сразу услышал: «бе-е».

– И что ты? – прервал его вельможа.

– Ну, так я побежал и вот там, где те двое оленя тащат, там как раз камень и был.

Лорд бросил взгляд на дорогу. Впереди два неизвестных в зеленых куртках и черных шаперонах волокли тушу оленя. Заметив приближающихся рыцарей, они бросили добычу и ринулись в лес.

– Взять их! – резко скомандовал хозяин возка, проникаясь охотничьим азартом от мысли, что по две серебряные марки за голову браконьера, как то указано в королевском рескрипте, в его положении совсем не помешают. Рыцари и оруженосцы устремились за беглецами, несколько минут в кустах был слышен удаляющийся шорох, а затем Мач снова воскликнул:

– О, эти двое за оленем возвращаются! А вон еще и еще! Сколько их тут?!

Три десятка людей в единообразных куртках цвета линкольнской зелени и черных колпаках-шаперонах обступали возок.

– Это разбойники! – заорал Мач и тут же спрыгнул с козел в седло лорда и обхватил того руками. – Спасите, помогите! Разбойники! Они хотят ограбить меня! Отнять денежку, которую вы мне дали!

– Дурачина… – начал было ошалевший лорд, пытаясь освободиться из крепких объятий пастуха, но так и не смог договорить.

Очнулся он оттого, что кто-то с размаху лупил его по щекам.

– А-а, перестаньте! – взмолился несчастный вельможа. Чуть скосив глаза, он увидел своих рыцарей в более чем безрадостном положении. Впрочем, признать в них рыцарей и оруженосцев могли только хорошие знакомые. На голом человеке не написано, к какому сословию он принадлежит.

– О Господи… – прошептал он.

– Я не Господь и не Святой Петр. Вы живы! – прикрикнул спаситель. – Я Роберт Локсли, шервудский лесничий. Кто вы такие, черт побери?!

– Я лорд…

– Лорд? Что вы делаете в таком виде в моем лесу?

– Меня ограбили разбойники! Где мое золото?!

– Откуда мне знать?! Какого черта вы вообще тащили с собой золото?! Вам что, не сказали?! Я тут с ног сбиваюсь с тех пор, как в Барнсдейлском лесу завелось чудовище, а в наших краях отыскали какое-то проклятое сокровище, все разбойники Англии сползаются в мой лес! Я уже забыл, что такое нормальный сон и крыша над головой! Мы не вылезаем из чащоб! За последние недели я перевешал больше всякой мрази, чем Вильгельм Завоеватель со дня покорения Британии. Вы хоть разглядели, как они выглядели?

Роберт Локсли разрезал путы. Лорд приложил руку к внушительной шишке на затылке.

– О, как больно…

– Так вы их видели? – напомнил лесничий.

– Все как один в зеленых куртках и черных капюшонах.

– Ба, старые знакомые. Это ж кто так придумал-то?! Они все завели манеру рядиться в такие куртки и капюшоны. И все кричат, что их ведет какой-то Робин Гуд. Я уже повесил троих, о которых твердили, что они самые что ни на есть настоящие Робины.

– Так что же вы сидите? Преследуйте их, ловите! Там мое золото! – взмолился лорд.

– Сколько их было?

– Не меньше ста человек. А может, больше. Посмотрите, что они сделали с моими людьми. Это все отъявленные смельчаки!

– Да? А следов у дороги было от силы три десятка. Но вам виднее.

– Я клянусь, их была добрая сотня!

– Прекрасное соотношение. У меня с собой еще двое, – хмыкнул лесничий. – А ваши, как я гляжу, еще не скоро очухаются. Так что ступайте в Ноттингем или домой. Тут уж как пожелаете. Изложите шерифу все, что с вами произошло.

– Но как же – без одежды?

– Лично вам я могу отдать черный колпак, мы нашли его тут неподалеку, – развел руками Локсли. – Впрочем, здесь есть несомненная выгода.

– Какая же?! – ошарашенно выдавил лорд.

– Вас больше не ограбят. И скажите большое спасибо Мачу, он хоть и не великого ума парнишка, но не выскочи к нам навстречу, до ночи бы здесь лежали. А вот до утра, может, и нет. – Локсли на миг задумался. – Волки у нас в этом году лютуют.

Вельможа содрогнулся.

– Оно и понятно, – назидательно продолжил Локсли, поворачиваясь спиной к спасенному, – разбойники им много такой добычи оставляют.

– Как вы можете?! – взмолился собеседник. – Я же лорд!

Роберт остановился.

– У волков от этого аппетит не пропадет, – оборвал возмущенную тираду шервудский лесничий. – Желаете, чтобы я лично сопровождал ваш отряд в Ноттингем? Признаться, милорд, я удивлен. Разве барон Фитц-Уолтер не предупреждал, насколько опасны наши дороги, разве не советовал загодя предупредить меня?! Клянусь стрелами и тетивой святого Губерта, это бы вам обошлось куда дешевле! За сим – прощайте. Тут какой-то негодяй убил оленя, возможно, это один из разбойников. Тогда следы крови укажут путь к их логову.

– Вот так, значит, и повелось, – вороном рассмеялся старик. – Большая часть желающих приобрести землю близ аббатства Святой Девы Марии так и не смогли довезти золото до Ноттингемского замка. А нет золота – нет земли. Убивать их Робин обычно не убивал. Но обирал до нитки.

– Но все же некоторым удавалось беспрепятственно доехать? – поинтересовался рыцарь.

– А как же! Всех без разбору грабить было нельзя, иначе бы в Лондоне дурное заподозрили. Бедняков не трогали, иногда Робин им эля наливал да олениной потчевал, ежели праздник какой или хорошее настроение. А так – все, как в жизни. Кому-то повезло, кому-то нет. Тем паче что, став лесничим, всяких пришлых разбойников сэр Роберт и впрямь не щадил. Кто посмелее да посообразительнее – к нему в отряд шли, а всех прочих вешали у дороги в назидание другим.

– Выходит, что знаменитый Робин Гуд боролся с разбойниками? – удивленно поднял брови рыцарь.

– И весьма, я вам скажу, успешно. Вот, скажем, король – он своих оленей не потому бережет, что так шибко их любит, а только из одного резона – чтобы самому на них охотиться. Так и здесь. Олени с золотыми рогами были законной добычей одного только Робин Гуда – короля Шервудского леса.

– А что стало с горшечником? – вмешался менестрель. – Он что же, так и остался стоять над тушей?!

– Да что там над тушей, – из угла послышался смешок, – и ее-то у браконьера Робин отобрал. Как я уже сказал, чтобы внимание немного отвлечь. Ну, Гарри, – я прежде не упоминал, горшечника звали Гарри, – так вот, он в накладе не остался. Тех коней, что у лорда и его людей отбили, и часть их доспехов Локсли ему поручил на севере продать. Там, у границы, на это дело всегда большой спрос. Одно слово – горцы. Ни закона у них, ни правильного разумения, так и норовят друг друга выпотрошить.

Ну, да бог с ними. Гарри с тем делом справился отменно: большую часть денег в Шервуд привез, а на свою долю полностью снарядил себя и двух сыновей, да и подался к сэру Хью. С той поры в Барнсдейлском лесу нам ходить стало вольготно. Что бы лесничий ни удумал, мы о том всякий раз загодя узнавали. Кстати, трактирщик, а ты, часом, не знаешь, куда старина Гарри, когда от дел отошел, денежки свои пустил?

– Да мне почем знать?! – огрызнулся хозяин.

– Эк, оно память-то людям отшибает! – хмыкнул старик. – Так я тебе скажу. Гарри свое прежнее ремесло забросил, никогда больше глину не месил. Открыл трактир с постоялым двором, самый большой на этой дороге, и назвал его, что забавно, «Королевский олень» – в честь того самого оленя, над тушей которого встретился с сэром Робертом Локсли.

– Полно тебе чушь молоть! Язык, как помело. Ишь, удумал… – возмущенный хозяин схватился за вертел. – Мой прадед никогда бы не стал помогать разбойникам! Он был честным лесником, а затем и помощником лесничего!

– Ты железку-то спрячь подальше! Не ровен час, сам на нее напорешься. Толку мне было твоего прадеда чернить? А только хоть на Библии, хоть на том кресте, что Робин из Святой земли привез, присягну: Гарри горшечник был славный парень и сэру Роберту был хороший приятель.

– Да я не позволю!

– Тихо! – Голос рыцаря звенел сталью. – Уймись! Продолжай, старик. Ты начал рассказывать, что некоторым искателям клада все же удавалось довезти золото до Ноттингема…

– О да, эти были поумнее…

Роберт Локсли прислушался. Филин ухнул совсем неподалеку. Лесничий быстро вскинул щит, и длинная стрела из доброго валлийского лука вонзилась в него так, что наконечник вышел над самой рукой. Раздался пронзительный свист, и десяток лесников, сопровождавших возок с левой стороны, по команде развернулись и одну за другой начали пускать стрелы в чащу.

– Вы… Вы спасли мне жизнь, – мысленно продлив траекторию стрелы, проговорил едущий рядом с Локсли вельможа.

– Вы за это хорошо заплатили, милорд, – пожал плечами Роберт. – И, прямо скажу, разумно сделали. В последнее время на дорогах что-то невероятное творится, все словно взбесились. Намедни слышал, в замке Алан-э-Дейл пел, что то самое чудище, которое, по слухам, едва не убило сэра Хью Невилла на Барнсдейлском тракте, на самом деле – дух леса, приставленный личным колдуном Оффы охранять сокровища. Что бедняга Мач разбудил его, и теперь чудовище разыскивает парня, чтобы вернуть утраченное. И будто лучники на самом деле не живые люди, а воины старого короля, захороненные в тех самых пещерах. Оттого их и поймать не могут, – вздохнул рыцарь. – Я-то думаю, что все это бредни. В жизни не встречал мертвеца, который бы мог натянуть лук, а уж тем паче – валлийский.

Но во всем графстве только и шепчутся, черные колпаки то, черные колпаки се. Вешаем их, вешаем, а они все не переводятся. Вот он точно скажет, – рыцарь указал на мальчугана, трусившего рядом на мохноногом пони, – сколько мы негодяев за эту неделю вздернули?

– Двенадцать, сэр! – выпалил парнишка.

– Вот, – Локсли обернулся к собеседнику, – он их считает, а я уже сбился. Верите ли, столько развелось, что на браконьеров и времени-то не хватает, – пожаловался он и махнул рукой.

– А о сокровищах, что еще говорят о сокровищах? – пропуская мимо ушей сетования лесничего, поинтересовался граф.

– Да я так особо не слушаю. Когда уж тут слушать… Но в таверне «Паломничество в Иерусалим», что аккурат под скалой, где Ноттингемский замок, намедни говорили, что лорд Рэндольф, арендовавший землю чуть западнее вашего участка, нашел что-то эдакое. Что эдакое, я, правда, не спрашивал, приказал заткнуться и попусту не болтать. А то ведь, не ровен час, эти колпаки и к лорду Рэндольфу могут пожаловать. А мне потом лови, как будто других дел нет.

– Э-эй! – Роберт Локсли поднялся в стременах. – А это еще что такое?! Джон Литтл, вы двое, ко мне! Кто это смеет грабить в моем лесу?! – Он приложил к губам звучный рог и протрубил атаку.

– Что, что там происходит? – всполошился граф.

– Йомены, сомкнитесь вокруг повозки! Охраняйте милорда! – скомандовал Роберт Локсли.

– Но что там? – воскликнул наниматель.

– Впереди какой-то рыцарь. Ему приходится несладко, – быстро отозвался лесничий. – Ну что, Джон, разомнемся?

Рыцарь был немолод, и, судя по глубоким морщинам, жизнь не щадила его, не заботилась сверх меры одаривать радостями. Лицо воина казалось грубым и резким, а два шрама, тянувшиеся через щеку и лоб, рассекая орлиный нос, заставляли вздрогнуть при первом взгляде на этого человека.

Он стоял, прижавшись спиной к дереву, и ловко орудовал мечом, не подпуская врага. Щит его был разбит, три стрелы торчали в нем. Еще одна, пробив кольчугу, вонзилась в левое плечо, и под воронеными кольцами доспеха все явственней проступало кровавое пятно.

Двое негодяев в куртках цвета линкольнской зелени и черных шаперонах-колпаках лежали перед ним на земле не двигаясь, еще шестеро наседали, силясь поразить рыцаря ударами топоров, дубин и длинных ножей.

– Попались! – Роберт Локсли на галопе врезался в разбойничью шайку, сбивая с ног одного, валя ударом меча другого.

– Это лесничий! – прокричал кто-то. И тут же упал с раскроенным черепом. Удар палицы в исполнении Малютки Джона не оставил несчастному шанса дальше коптить небо.

У сэра Роберта и его парней не без оснований сложилась дурная слава среди этой братии.

– Ну-ка, кто из вас Робин Гуд?!

В этот миг еще один душегуб, в пылу боя не замеченный, должно быть, намеревавшийся спрыгнуть с ветки на голову неизвестному рыцарю, бросился на спину Локсли. И тут же, захрипев, повалился наземь.

– Это ты ловко, мой мальчик! – через плечо бросил лесничий. – И очень быстро. Чувствую, когда подрастешь, на мечах тебе не будет равных.

– Спасибо на добром слове, мессир! – Мальчишка подхватил с земли второй меч. – А я еще так умею!

Он обрушился на ближайшего противника, атакуя и отражая удары с той же ловкостью, с какой недавно в замке наливал вино.

Спустя минуту с шайкой было покончено. Двое приговоренных ожидали петли, остальные, предварительно расставшись с законными трофеями, уже болтались на ветвях.

– Вы ранены, сэр? – Отрок подскочил к старому рыцарю и подставил плечо. – Обопритесь, я помогу.

– Эта рана… – процедил тот.

– Все обойдется, – подхватывая собрата по оружию, заверил Локсли. – Для Мэриан – сущий пустяк. В Святой земле она мне и не такие штопала.

– Благодарю вас, сэр, – бледнея от потери крови, прошептал незнакомец. – Только лучше мне было с честью сложить голову здесь, на дороге. Но все же благодарю. Кому я обязан спасением?

– Я сэр Роберт Локсли, здешний лесничий, а это мои люди. С кем имею честь говорить?

– Сэр Ричард Ли, – выдавил старый воин, теряя сознание.

– Джон, его на повозку, да перетяни рану.

Рыцарь удивленно покачал головой и поманил к себе кабатчика, требуя обновить блюда на столе.

– Нечто подобное мне уже доводилось слышать. Друг моего отца, граф Уинверстэдт, рассказывал, что его отец с двумя оруженосцами доблестно бился в этих местах с шайкой самого Робин Гуда и едва не изловил его. Неудача постигла их лишь потому, что они спешили оказать помощь израненному рыцарю, сэру Ричарду Ли. Нет, он, кажется, называл его Ральфом.

– Что ж, выпьем за графа Уинверстэдта, пусть ему в аду так наливают, как он рассказал правду. Рыцаря звали Ричард, а не Ральф, клянусь вам в том своими кишками, чтоб мне их увидеть, намотанными на чертово веретено, если я вру. А что еще ваш граф рассказывал об этом рыцаре?

– Они оказали ему помощь и отвезли в имение.

Из угла послышался хохот.

– Это правильно, именно туда его и следовало везти. Глядишь, и до сего дня бы не добрались. Я расскажу вам, как было дело.

Шериф дослушал забавную историю лесничего о потасовке на дороге, но и не подумал улыбнуться.

– Вы могли погибнуть, Роб. Не бросайтесь в схватку очертя голову. К чему это геройство? Увидев вас, разбойники и без того не преминули бы броситься наутек. Лесники переловили бы их поодиночке через сотню-другую шагов.

– Оно, конечно, так, – нехотя согласился Локсли. – Но уж больно разозлила меня эта свора. Вдевятером на одного!

Барон только тяжело вздохнул и печально взмахнул рукой.

– Зато вот он сегодня отличился! – Рыцарь указал на отрока, стоящего наготове с кувшином в руках. – Двоих негодяев уложил, да так ловко, что они и охнуть не успели. Одного проткнул насквозь, того самого, который мне на спину прыгнул. И даже плаща не испортил!

– Да, славный боец растет, – согласился хозяин замка, позволяя увести тему разговора в сторону. – Хоть и мал годами, а задору в нем на троих.

Мальчишка и не подумал смутиться.

– Моих рыцарей замучил, – продолжал шериф. – Чуть свободный час – хлебом не корми, дай на мечах сразиться. Так что, Роб, хорошая вам растет смена.

– Эй-эй! – рассмеялся Локсли. – Надеюсь, мы с Мэд и о другой смене позаботимся!

– Кто тут о чем собрался заботиться? – донеслось с порога, и леди Мэриан во всей красе своих восемнадцати лет быстрым шагом вошла в трапезную.

Двенадцать фей не зря провели время у ее колыбели! На всем севере Англии не отыскать было девушки столь безупречной, как молодая баронесса Фитц-Уолтер. Она была стройна и грациозна. Большие ярко-синие глаза ее горели светом ясного солнечного дня, когда она радовалась, и становились почти фиолетовыми, если пребывала в гневе. Поступь госпожи была легка, а голос нежен. Описывая ее гибкий стан и высокую грудь, Алан-э-Дейл едва не лишился дыхания, но так и не смог подобрать нужных слов. А уж он-то, казалось, мог сложить из букв даже Вавилонскую башню. Ее длинные пальцы казались нежными, как первые весенние цветы…

Но, болтают люди, когда двенадцать фей притомились одарять крошку Мэриан, невесть откуда прибыла тринадцатая сестрица и явила свои подарки. Можно было держать пари, что во всей Англии не сыщется дамы или девицы с характером более твердым и нравом более крутым, чем у этого нежного ангела.

И среди мужчин немного бы нашлось равных ей в храбрости и обращении с оружием. Еще в Святой земле, когда ей было едва-едва шестнадцать годков, она повела в бой отряд своего отца, пока тот и сэр Роберт валялись в горячке у стен Сэн-Жан д’Акра.

– Так о чем вы собрались позаботиться, мой друг?! – Леди Мэриан пересекла залу, поцеловала руку отца и приблизилась к нареченному. – Уж не о монастыре ли Святой Девы Марии?

– О монастыре? – удивился Роб.

– Разве я непонятно говорю или вам просто так нравится слушать мой голос? О монастыре, о монастыре, о монастыре.

– А что с ним? Я выплатил долг и, хотя лицо дядюшки при этом было похоже на вареную брюкву, так он был зол, но теперь Локсли в полном нашем распоряжении.

– Подумать только! – поджала губы баронесса Фитц-Уолтер. – И вам этого достаточно?! Ваш мерзкий дядя аббат опутал всю округу соглядатаями. Да что там округу, не только Ноттингем, но и Йорк, и Дерби прекрасно знают этого сквалыгу! Его людишки шастают повсюду, вызнавая, кто из рыцарей или вольных йоменов попал в тяжелое положение, кому срочно нужны деньги. И тогда он предлагает их в долг под залог владений. Дай бог, чтобы в треть цены! Тебе ли не знать, он не щадит никого, и никакие обстоятельства не могут смягчить его каменное сердце. Даже с бедным Шимоном можно договориться о выплате долга частями или об отсрочке. А этот слуга божий, должно быть, знать не знает, что такое христианское милосердие! Руки так и чешутся надавать ему тумаков…

– Тише, Мэриан, – прервал ее гневную тираду хозяин замка.

– Сэр Ричард тому живой пример, – не унималась девушка.

– Он в порядке? – поинтересовался шериф.

– Потерял много крови, но рана не слишком опасна. Я промыла ее отваром из целебных трав и приложила сарацинскую мазь. Сейчас он в забытьи, и я пока решила, что вам будет не лишним узнать его историю. Она коротка и похожа на множество других, в которых замешан настоятель аббатства Святой Девы Марии.

Оба сына сэра Ричарда давным-давно отправились в Святую землю и попали в плен к сарацинам во время битвы при Хаттине. Много лет о них не было ни слуху ни духу, но отец продолжал искать и, в конце концов, нашел. Египетский султан любезно согласился отпустить их за выкуп. Сэр Ли продал все, что только мог, но денег не хватало. Тогда-то и появился твой двоюродный дядюшка и предложил золото в обмен на замок, если через год и один день заем не будет возвращен.

Султан был верен данному слову, но вот беда, корабль, на котором плыли сыновья, пропал без следа. Несмотря на постигшее его горе, сэр Ричард пытался скопить нужную сумму, теперь уже для возврата долга. Но словно рок повис над его поместьем. То кто-то похитит выращенных на продажу коней, то соседское коровье стадо вытопчет посевы. А я так думаю, у скота того очень знакомое лицо. Срок возврата истекает на днях. Сэр Ли пробовал было перезанять, но кто ж даст в долг тому, кто еще не вернул прежнего. Так что можно не сомневаться, едва Ричард Ли станет на ноги, он присоединится к бесчисленной толпе нищих, проклинающих день своего появления на свет.

– Знакомая история, – едва замолчала дочь, покачал головой шериф. – Пожалуй, мы бы могли занять денег сэру Ричарду…

– Однако это означало бы вновь пойти на поводу у мерзкого святоши, прикрывающего свое ненасытное брюхо одеяниями напускного благочестия. Тут нужно взяться хитрее, – задумчиво проговорил Роберт Локсли. – Очень скоро в Лондон повезут налоги, собранные в северных графствах…

– Верно. Но вы же знаете, с золотом отправится большая охрана.

– Знаю, конечно, – задумчиво кивнул Робин. – Но, скажем прямо, дело того стоит.

Рыцарь за столом нахмурился.

– Захват денег государственной казны – ужасное преступление. За такое не может быть прощения и пощады!

– Оно, конечно, так, – послышалось из угла. – Но только ж королем о ту пору все еще был славный Ричард Львиное Сердце, упокой господь неуемную душу. А его свобода стоила денег. Ну а в том, что золото попало бы к нему, минуя казну принца Джона, никто из нас не видел ничего плохого.

– Но, готов поклясться, – рыцарь стукнул кубком по столу, – далеко не все денежки пошли на выкуп короля.

– Да что вы такое говорите, сэр?! Конечно, все! Мы же честные люди! Не то что всякие лорды. Сэр Роберт еще и своих положил сверху!

– Не слишком почтительно ты говоришь о лордах! – Рыцарь сурово нахмурил брови.

– Да всяко говорю. Если будет на то ваша воля, послушайте. В этом дельце как раз дружок вашего батюшки принимал участие.

Трактир «Паломничество в Иерусалим» тогда совсем недавно открылся. Говорят, сам Робин Гуд туда порой захаживал, отправляясь на свидание с невестой. Правду сказать, там я его не видал. Но вот брат Тук – причетник из Компенхерста, тот – да, сиживал частенько. Вот и в тот вечер…

…Мач появился на пороге трактира, рассеянным взглядом обвел завсегдатаев и, бочком, точно стесняясь ветхого рубища, направился к стойке.

– А что, бедного Шимона и тут нет? – снимая шляпу перед кабатчиком, осведомился пастух.

– Ноги его здесь больше не будет! – гневно фыркнул хозяин трактира, еще совсем недавно сопровождавший барона в крестовом походе.

– Он что же – ног лишился? – всплеснул руками сельский дурачок. – Бедный, бедный Шимон! Как же он теперь плясать-то будет?!

– Пусть радуется, что в петле не спляшет! – хмуро огрызнулся собеседник. – В тюрьме он! Пришел тут, посуду мне разбил…

– Ой-ё-ёй! – Мач обхватил голову руками. – Вот же, беда какая. А кто же теперь вместо него евреем будет?!

Кабатчик от неожиданности выронил полотенце, которым протирал кружку.

– Ты это о чем?

– У меня тут штука, – пустился в объяснения Мач. – Я ее Шимону нес. Может, она чего стоит.

– Что за штука? – поинтересовался кабатчик, знавший толк во всем, что можно было обменять на звонкую монету.

– Старая штука. – Он достал из сумы на поясе увесистый золотистый крест, заключенный в круг.

– Ты что ж, дурья башка, святой крест собрался иноверцу продать?!

– Я ж не продать, я только чтоб деньги получить, – часто заморгал парнишка.

– Ты откуда это взял? – напирал вояка, сменивший кольчугу на фартук.

– Мне лорд дал, – чистосердечно признался сын мельника.

– Какой еще лорд?

– Да я почем знаю. Такой большой. – Сельский дурачок начал размахивать руками, очерчивая габариты неведомого лорда. – Честное слово, не украл. Мы с тем лордом, как стемнело, вместе пошли. Может, слыхали, я надысь тут овечку потерял…

– Да, – закивал кабатчик. – «Бе-е», – у большей части присутствующих нервно дернулся глаз, – слыхали.

– Так вот, – обрадовался пастух, – лорд тот со мной захотел пойти, чтоб я ему показал, как искал. Может, он тоже овцу потерял? Ну, мы полночи ходили, да все впустую. Оно и понятно, я ж тогда, как услышал «бе-е», так сразу место и нашел. А тут же ж ни «бе-е», ни «ме-е». Разве сыщешь?

– Это верно, – согласился хозяин трактира. – Ну, так все-таки нашли?

– Ага, – закивал Мач, – уже на самом что ни на есть рассвете. Вот хоть верь, хоть нет, а как будто услышал вновь «бе-е»…

– Это можешь пропустить, – перебил его хозяин заведения, заметив, что немалая часть посетителей потянулась за ножами.

– Как это пропустить, я ж так собьюсь! Тогда придется сначала рассказывать!

– Ладно-ладно, вот ты будто услышал свою овечку…

– Ну да, и она так жалобно: «бе-е»…

– Все, прекрати, – обрубил корчмарь. – Что было дальше?

– Так дальше-то, почитай, ничего и не было.

– Как это ничего? А это у тебя откуда?

– Как откуда? Из пещеры, конечно, – недоуменно глядя на непонятливого собеседника, дернул плечом Мач. – Мы с лордом туда спустились. И он будто свихнулся. Прыгает, монеты кидает, а потом этот крест мне выдал и сказал, чтоб я молчал и шел домой. Так я после этого три дня молчал, ни словечка не сказал, а тут гляжу – лорд вроде как уезжать собирается. Думаю, может, уже можно не молчать. – Он огорченно вздохнул. – Так что, Шимона больше не будет? Эх, как же он теперь без ног-то? Суров наш шериф, ох, суров. Но и то дело, впредь неповадно будет по кабакам ходить. – Он протянул руку за крестом. – А это-то куда девать?

– Погоди ты, – корчмарь прикинул в руке вес трофея. – Одно могу сказать, это не золото, скорее – золоченое серебро. А уж чего оно стоит… Вон, может, брат Тук скажет, – он указал на широкоплечего монаха, пишущего слезное прошение для одного из завсегдатаев. – Идем, его спросим.

Увидев драгоценный трофей, причетник Святого Дунстана осторожно взял находку в руки, покрутил ее, поднес к свечам и пророкотал своим густым басом:

– Где вы нашли это сокровище, дети мои?! Я глазам своим не верю. Смотрите: видите голубей, восседающих на перекладине креста? Они как нельзя лучше свидетельствуют, что сие – не что иное, как навершие пастырского жезла Святого Коломба – первого нашего английского святого. Он бесценен!

– Так что, ему и цены нет, и евреям нельзя… – жалобно всхлипнул сельский дурачок.

– Обладать такой реликвией – высокая честь. Думаю, настоятель аббатства Святой Девы Марии достойно наградит тебя за этот дар.

– А он у меня ее не отберет? Монетки же все забрал.

– Не сомневайся, добрый юноша, ступай домой. А завтра я пойду вместе с тобой, – монах отдал драгоценное навершие сыну мельника. – И да хранит тебя господь и ангелы его.

Причетник вернулся к прерванному письму, но спустя несколько минут к нему скользнул проворный мальчуган и что-то быстро зашептал на ухо. Дослушав, брат Тук кивнул, сунул в футляр перья, быстро подвесил к поясу чернильницу и зашагал к выходу.

– А ваш посох? – едва слуга господний покинул корчму, напомнил отрок.

– Ничего, управлюсь и так.

– Но слуги графа Уинверстэдта вооружены, я сам видел!

– Много их?

– Двое.

– Неужели ты думаешь, сын мой, что ангелы господни, которым я поручил защищать Мача, не справятся с какими-то двумя негодяями? Но поспешим.

Они прибавили шаг, но к моменту, когда догнали пастушка, место их встречи успело стать местом происшествия.

– Но я же, правда, ничего плохого не хотел, – оправдывался Мач, преданно глядя на причетника. – Я шел и рассматривал навершие. Шутка ли, это ж сам наш Святой Коломб в руках держал. А тут оно вдруг раз – и выпади из рук. Само вдруг, точно в сто фунтов стало. Я наклонился и вдруг, раз! Над головой что-то пронеслось, и этот вон, который там лежит, на землю, шмяк! А я вижу – за мной сапог чей-то стоит. Ну, я-то думал – ничей. Я его как схватил, как потянул… А этот в нем оказался. Может, тоже ничейный сапог увидел, да побыстрее ногу засунул. Он как грохнется, а я, с испугу, на него. А что нос разбит, так это навершие упало. Я ж его опять выронил. О, – сын мельника увидел рядом с братом Туком мальчишку, – и ты здесь!

Тот прижал палец к губам.

– Но сапоги я тебе не отдам!

– Пошли-пошли. – Брат Тук положил руку на плечо сельского дурачка.

– Но мы же договорились только завтра в аббатство.

– Завтра и пойдем. – Монах кивнул ученику. – Проводи-ка его.

Они прошли по дороге молча еще сотню ярдов.

– Ты не сильно их приложил? – спросил отрок.

– Нет, скоро очухаются, – в голосе пастуха больше не слышалось ни малейшей придурковатости.

– Вот и славно. Тогда беги к Робину и сообщи обо всем, что случилось.

– А ты?

– Устроюсь поблизости от лагеря графа Уинверстэдта. Надеюсь, ты не отшиб память этим двоим.

Ночь темнее всего перед рассветом – гласит старая пословица. Но темень не препятствовала людям, обступившим со всех сторон поисковый лагерь милорда Рэндольфа. Не все были в зеленых куртках, но каждый носил черный, надежно закрывающий лицо капюшон. Они уже подкрались к ограде, выстроенной из заточенных бревен, когда за спинами раздалось грозное:

– Стойте! Я шервудский лесничий Роберт Локсли. Бросайте оружие!

Злоумышленники схватились за мечи, однако смерть, притаившаяся на кончиках стрел, уже спешила им навстречу. Несколько человек упали наземь, другие, не желая испытывать меткость шервудских лесников, покорились судьбе. Все, кроме одного, восседавшего на караковом жеребце. Тот пришпорил коня, намереваясь спастись бегством.

– Ага, вот и Робин Гуд! Наконец я нашел тебя! – завопил Локсли, пускаясь следом.

Без малого четверть часа продолжалась яростная погоня. Но арабский скакун, привезенный Локсли из Святой земли, был резвее, да и к лесу был привычнее, чем конь беглеца. Сэр Роберт дал шпоры арабчаку и, проносясь мимо врага, ухватил его за куртку близ воротника. Рывок – и тот вылетел из седла. Черный капюшон слетел наземь.

– Граф Уинверстэдт? – делая удивленные глаза, воскликнул лесничий. – Так вот, значит, как! Выходит, это вы, скрывшись под нелепым прозвищем, грабили на лесных дорогах? Вас я должен повесить без суда и следствия, лишь только поймаю?

– Нет-нет! – взмолился пленник. – Вы же меня знаете.

– Я думал, что знаю вас как графа и честного человека. Но теперь мне известно: вы – Робин Гуд.

– Нет, это все маскарад. Я лишь хотел проучить лорда Рэндольфа. Он недавно искал на моем участке, я видел отпечатки подков!

– Стойте, граф, вы же тренируетесь в стрельбе, чтобы блеснуть искусством на турнире в честь моей нареченной! Какие еще поиски?! – Роберт Локсли нахмурил лоб. – Неужели вы поверили в эти бредни сельского дурачка?! И из-за этого преступили закон? Я обязан теперь повесить вас, как тех негодяев, что вздернул тогда на дороге.

– Но ведь я не такой!

– А какой, позвольте узнать? Вы в полном разбойничьем облачении с оружием в руках пришли немного припугнуть благородного лорда Рэндольфа…

– Не такой уж и благородный! – возмутился пленник. – Я видел его копыта!

– Копыта лорда Рэндольфа?! Вы понимаете, что это крайне серьезное обвинение?

– Ну, то есть не копыта, а подковы! – исправился несчастный.

– Вы заговариваетесь, граф. Или все же называть вас Робин Гуд?

– О нет, клянусь вам, я ничего общего не имею с этим разбойником!

Роберт выразительно посмотрел на черный капюшон собеседника.

– Ну да, я вижу.

– Отпустите меня! – взмолился тот. – Я уеду в свой замок и больше не появлюсь тут. Вы никогда обо мне не услышите.

– Э нет, как же я отпущу вас? Я же взял с поличным вашу шайку, и вы сопротивлялись людям шерифа.

– Я хорошо заплачу. Поверьте, я умею быть щедрым. Например, пятьдесят фунтов.

– Вы хотите меня купить? Меня? За пятьдесят фунтов?! – угрожающе прошипел лесничий.

– О нет, нет! Как бы я мог! Вы ослышались. Сто!

– Только за двести я могу забыть это оскорбление.

– Завтра же я предоставлю вам две сотни.

– Сегодня, или отправитесь на плаху. А кроме того, что делать с вашими людьми? Их опознают, под пыткой они непременно назовут ваше имя…

– Но как быть?! – обескураженно шептал вельможа.

– Полагаю, еще две сотни уладят дело. Вы, конечно, можете выкупать их по отдельности, но так будет дороже. И помните, только из почтения к вашему роду я иду на это. И не грешите больше, ибо кто знает, как оно в другой раз обернется. Если когда-либо всплывет, что вы занимались разбоем в шайке Робин Гуда, вас непременно вздернут, сколько бы лет ни прошло с той поры.

– Но я же!..

– Тише, граф. Я объясню леди Мэриан, что вас срочно ждут при дворе.

Из угла послышалось отчетливое бульканье. Должно быть, рассказчик решил промочить горло, пересохшее от волнующего повествования.

– Надо сказать, джентльмены, граф слова не нарушил. Больше в Ноттингеме о нем слыхом не слыхивали. И не только о нем. Многие господа ничего лучшего придумать не могли, как отправиться на разбой к соседу, укрывши лицо под черным колпаком.

– А что же стало с навершием посоха святого Коломба? – поинтересовался менестрель, в уме, должно быть, уже слагающий первые строфы новой баллады.

– Как это, что? – Голос рассказчика звучал удивленно. – Неужели вы могли заподозрить в обмане святого человека, причетника из Компенхерста?! Следующим вечером, едва Мач пригнал в деревню стадо, они направились в аббатство Святой Девы Марии…

Брат привратник опасливо поглядел на приближающуюся к воротам парочку. Брат Тук слыл человеком необычным. Одному Святому Дунстану было ведомо, как он умудряется сохранять недюжинную силу и румяные щеки, ведя уединенную жизнь в крошечной часовне над ручьем, питаясь ради изнурения плоти кореньями и сушеными кузнечиками. Правда, иной раз до монастыря доходили слухи, что этот святой человек захаживает в кабак «Паломничество в Иерусалим», но лишь затем, чтоб помогать страждущим и нести слово божье алчущим просветления. А если надо, то и ткнуть погрязших в грехе выпивох носом в путь истинный. Многие после этих встреч задумывались о преимуществе праведных деяний. О чем же еще размышлять, лежа на койке под присмотром местного лекаря?

Рядом с плечистым монахом, несшим на увесистом посохе небольшой дорожный узелок, семенил дурачок Мач, внимающий, открыв рот, громогласным наставлениям спутника.

– Приветствую тебя, брат мой. Здоров ли отец настоятель?

– Твоими молитвами, брат мой.

– Стало быть, занемог, – покачал головой причетник из Компенхерста. – Экая беда. Но все же спроси у него, в силах ли он уделить толику драгоценного внимания этому юноше, принесшему бесценный дар вашей обители, наидостойнейшей во всей округе?

Глаза привратника зажглись интересом, который злые люди могли признать алчностью.

– Он что же, нашел… – зашептал монах.

– Не будем об этом, брат мой. Он лишь обрел то, что Господь дал ему обрести. Сообщи же отцу настоятелю благую весть.

Страж ворот кивнул и отослал ближайшего монаха сообщить аббату о посетителях.

– Что же это, если не секрет, – сгорая от любопытства и нетерпения, спросил брат привратник, переводя взгляд с круглого румяного лица брата Тука на тощую большеглазую физиономию нескладного Мача.

– А это – навершие посоха святого Коломба! Правда, здорово? – тут же затараторил сын мельника. – Оно мне вчера жизнь спасло! Я себе думал оставить. Красивое. И, того, от него на душе так светло. Ну, будто только-только из купальни, и новую рубаху надел. – Пастушок расплылся в улыбке и на мгновение задумался. – Да не простую, а шелковую, как у господ! – Деревенский простачок глянул на монаха. – Да вот, брат Тук говорит, негоже такую вещь при себе держать. – Он с надеждой глянул на привратника. – А может, все-таки можно? Я тогда пойду себе. На что мне отца настоятеля лишний раз тревожить, а? Он еще в тот раз на меня за что-то разгневался. А я что? Я ж только рассказал, как овечку искал. Сам же спросил! А она мне голос подавала, из пещеры так: «бе-е»…

– Да, я знаю, сын мой, знаю, – поспешил остановить его нервно вздрогнувший страж. – На то воля божья, чтобы человек разговаривал людским языком, а овцы блеяли. Не уподобляйся же неразумному животному.

– Это как же так, моя овечка – и неразумная?! – возмутился Мач. – Другая, поди, молчала бы. А моя так сразу: «бе-е». И я ее нашел!

– Все же не стоит оглашать дом божий столь непристойными для человека звуками.

– А, ну это да, это конечно, – закивал пастушонок. – А хотите, я в другой раз саму овечку приведу? Ей-то, поди, можно, она ж не человек. Она такая милая, кудрявая, ну точно ангелочки у вас. И голосок такой нежный, как она выводит: «бе-е». Заслушаться можно! Так я, стало быть, вдругорядь приведу? – Мач явно был доволен внезапно посетившей его идеей.

– Ни в коем случае! – Привратник едва удержался от неподобающей лицу духовному гневливости.

Кто знает, как долго ему бы это удавалось, но тут явилось спасение в лице служки, пригласившего гостей к его преподобию.

– Пойдем, сын мой, – сказал брат Тук и направился внутрь, подталкивая впереди себя вошедшего в раж пастуха. – Ты ступай, порадуй отца настоятеля своей находкой, а я пока наведаюсь в храм, помолюсь Святой Деве за твою душу грешную.

В соборе было пусто. Клирики, привлеченные сообщением о чудесном обретении святыни, устремились к апартаментам отца настоятеля, чтобы хоть одним глазком увидеть ее и услышать хоть краем уха рассказ о невероятной, чудодейственной находке деревенского пастушка. Наиболее наивные предвкушали, какая благодать снизойдет теперь на обитель. Иные же, более практичные, в уме считали барыши, которые должен будет принести наплыв паломников.

И потому храм был пуст, если не считать отрока из Ноттингемского замка, частенько бывающего здесь, дабы преклонить колени пред образом Святой Девы. Завидев вошедшего отца Тука, он, ни слова не говоря, скользнул к выходу и затаился там, наблюдая за двором. Причетник же, благословив его по пути, быстрым шагом прошел в ризницу и вскоре вернулся, но уже без узелка.

– Отец мой, – остановил его паренек, когда причетник из Компенхерста покидал храм, – но ведь мы совершаем грех.

– Сын мой, – брат Тук положил тяжелую ладонь на плечо юнца, – то, что ты именуешь грехом, является таковым лишь для тех, кто именно так его видит. А видят его так, поскольку таково их желание или же предел разумения. И если второе заставляет пожалеть скудоумцев, то первое само по себе греховно. Тот, кто видит зло во всем, что его окружает, имеет прямую склонность ко злу.

Если благое дело требует отступления от прямого, нахоженного пути, то следует вспомнить: не так ли поступил Отец Всеблагой, насадив древо познания добра и зла в саду, где обитали слабые разумением, простые и невинные Адам и Ева. Задумайся над этим, сын мой, и да пребудет с тобой мир.

Брат Тук перекрестил юнца и отправился к резиденции аббата.

– Ну что? – поинтересовался он, когда Мач наконец выбрался из любопытствующей толпы. – Отблагодарил ли тебя отец настоятель?

– О да! – закивал пастух. – Он сказал, что, поскольку навершие сие суть не земное сокровище, но духовное, то он благословляет меня и повелит служить мессы за мое здравие до скончания лет.

Брат Тук почесал тонзуру.

– Так вот, глядишь, и впрямь не грех…

Шериф Ноттенгемский ходил по комнате, возбужденно жестикулируя.

– Вы же понимаете, Роб, завтра отряд, сопровождающий золото северных графств, будет в Ноттингеме. Кстати, мне сегодня доложили, что возглавляет его не кто иной, как Гай Гисборн – мерзавец, передавший доброго короля Ричарда в руки герцога Австрийского и получивший за это хлебное место при казне. Если к завтрашнему дню он и его люди доберутся до замка, то наш план окажется под угрозой. Сами понимаете, у этой гнусной крысы особые полномочия. Я уже не говорю о том, что сэр Гай блудлив, как жеребец, и появление его на турнире в честь дня рождения Мэриан может плохо кончиться.

– Вам не о чем беспокоиться, сэр, я обо всем позаботился, – улыбнулся Локсли. – К завтрашнему дню никакого Гисборна в Ноттингеме еще не будет.

– Быть может, вы мне скажете, почему? – Барон Фитц-Уолтер удивленно поглядел на друга и, наконец, уселся, к радости собеседника, уставшего от мельтешения перед глазами.

– Как вам известно, этот негодяй, возомнивший себя потомком Хенгиста[2] и потому рядящийся в конскую шкуру, отчаянный лошадник и безумно гордится белоснежным арабским скакуном, вывезенным в качестве трофея из Святой земли. Завтра утром его постигнет жестокое разочарование в жизни. Мало того что коня не окажется в стойле, так еще и следов копыт вокруг не обнаружится.

– Это как же так? – удивился шериф.

– Очень просто, – хмыкнул сэр Роберт. – Впрочем, наверное, не очень. Джон Литтл вынес скакуна на плечах. Как раз, когда я собирался к вам, парни отправили мне стрелу с запиской. Готов спорить, весь завтрашний день Гисборн проведет, разыскивая коня. И лишь послезавтра прибудет в Ноттингем достаточно разозленным, чтобы утратить последние крупицы рассудка, отпущенные ему Всевышним. А ведь известно: «Кого Господь желает покарать, он лишает разума!»

– Что ж, – барон Фитц-Уолтер рассмеялся и подозвал мальчишку. – Наполни кубки. За успех, Роберт! Да поможет нам Бог!

В тот день Ноттингем шумел, как подобает торговому городу в предчувствии гарантированной прибыли. Турнир в честь дня рождения леди Мэриан обещал стать самым заметным событием года. Правда, о чем тужили многие съехавшиеся купцы, ожидались только состязания лучников и бои йоменов на шестах.

Старшие рассказывали молодым о рыцарских турнирах прежних времен. Теперь лишь сам король, а в его отсутствие – принц Джон мог позволить себе устроить такой в Лондоне! А вот в былые времена…

Но охочая до развлечений молодежь вполуха слушала о временах былых и с нетерпением предвкушала радости нынешнего дня. И то сказать, чего бы не радоваться, когда гроза местных разбойников, грозный сэр Роберт Локсли, поклялся очистить дороги от всякого сброда, а это значит – в Ноттингем съедутся купцы и жонглеры, лучники из дальних мест явятся восхищать горожан своим искусством.

Сами лучники радовались тому, что лесничий не примет участия в состязаниях. Как пел Алан-э-Дейл, лучше Роберта Локсли стреляет лишь сам Робин Гуд! Тот, по слухам, за триста ярдов попадает в подброшенное яблоко. Но сейчас шервудскому лесничему было не до турнира, хоть он и проводился в честь его нареченной.

Самые осведомленные шептались, что вот-вот сюда явятся высокие гости с севера. Возможно, даже принц Джон собственной персоной может полюбопытствовать и приехать инкогнито, а значит, дорогу нужно очистить во что бы то ни стало.

С самого утра слуги барона Фитц-Уолтера хлопотали под стенами Ноттингема, выставляя барьеры, укрепляя трибуны, устанавливая мишени на отмеченных рубежах. Иные украшали ложу для почетных гостей коврами и яркими тканями, а также привезенными в Ноттингем полевыми цветами. Покрытый дерюжиной большущий воз стоял неподалеку от трибуны, благоухая ароматами свежего луга и радуя глаз зеленью. Огромный детина с длиннющей бородой лично выдавал слугам букеты, искоса поглядывая на прислоненный к борту посох.

Когда же наконец протрубили помощники герольда, знаменуя начало состязаний, леди Мэриан, нарядная, раскрасневшаяся от волнения, заняла почетное место в ложе рядом с отцом. Трибуны вокруг огласились радостными воплями, едва не заглушив новый трубный зов, знак лучникам выйти к барьеру для присяги. Публика замерла, рассматривая стрелков, находя взглядами своих любимцев. Сегодня их было на редкость много, и состязания обещали явить истинный накал страстей.

С не меньшим интересом, чем уже знакомые лица, ценители меткой стрельбы разглядывали новые, прежде не виденные в этих краях, стараясь по манере движения, по тому, как участники состязаний всматриваются в далекие мишени, определить, чего можно от них ожидать. Гул оживленных споров висел над трибунами, рукобития при заключении пари слышались так часто, что их можно было принять за аплодисменты.

Вот наконец отзвучали слова присяги, и первые лучники заняли места у барьера. Толпа замерла. Никто не сомневался, что испытанные ветераны поразят без промаха щиты с нарисованными яркой краской мишенями. Тут-то сомнений не было! Интересно было, кто останется из новичков. Стрелы с разноцветным оперением устремились к цели, порой вызывая среди зрителей бурю восторгов, порой бурный хохот.

Когда с первым рубежом было покончено, мишени убраны, вновь прогремели трубы, и участники, пополнив запас стрел, вернулись к барьеру. Те, кто наблюдал такие празднества не раз и числил себя знатоком, уже на первом рубеже отметили бородатого толстяка, с необычайной скоростью и ловкостью поразившего щит ровно в центр. К радости тех, кто по непонятной прихоти успел поставить на темную лошадку свой трудовой пенни, второй рубеж он прошел с той же легкостью. И на следующем, по команде стреляя с разворота, сбил три «сарацинские головы» с такой скоростью, что толпа и охнуть не успела.

К последним состязаниям были допущены лишь двое лучников – неизвестный бородач с объемистым брюхом и всклокоченной седой гривой и лесник из Гастингса – знакомый всем Том Уолси. Публика напряженно замерла, глядя, как готовятся к решающему поединку лучшие из лучших. Два шеста были вкопаны в землю на расстоянии ста двадцати ярдов от барьера, на каждом из них, словно три петли на виселице, болтались три кольца. По команде герольда их раскачивали и отпускали, предоставляя стрелкам попасть в нарисованную на столбах цель не больше яблока размером, так, чтобы стрела прошла сквозь все кольца. Зрители, не отрываясь, глядели на мастеров, и никто не заметил, как шушукается о чем-то с одним из своих помощников шериф, как отсылает мальчишку-оруженосца. Стрелы с тихим шорохом ушли в цель, пролетели сквозь кольца и обе вонзились в крошечные мишени под нескончаемый рев восторженной толпы.

– Пусть каждый сделает еще по одному выстрелу! – увидев первые результаты, потребовал шериф и разразился долгой речью, напоминая о том, что победителю будет вручена золотая стрела, что сама прекрасная леди Мэриан коронует счастливца.

Трибуны нетерпеливо ворчали, ожидая, когда же лучники вернутся к барьеру, но шериф не умолкал, так что некоторым стало казаться, что он зачем-то тянет время. Но вот стрелы, поразившие цели, были обломаны почти у самого наконечника, и лучники, для соблюдения высшей справедливости, обменялись мишенями.

Вновь раздалась команда. Вновь глухо зазвенели тетивы, посылая вдаль оперенных гонцов победы…

Поначалу никто из зрителей не понял, что произошло. Казалось, как и в первый раз, оба мастера поразили цель с одинаковой ловкостью.

Когда помощники герольда подошли к столбам, они просто опешили. И тотчас же их удивление и восторг передались толпе. Стрела Уолси вонзилась совсем рядом с наконечником его соперника. Между ними едва-едва можно было вдвинуть лезвие ножа. Однако толстяк… расщепил обломок древка. Пущенная им стрела вогнала наконечник так, что острие вышло с противоположной стороны шеста. Трибуны взревели от восторга. Такого Ноттингем еще не видывал, да, пожалуй, и не слыхивал.

Вновь прогремели трубы, и бородач приблизился к ложе, где леди Мэриан приняла из рук отца венок, сплетенный из цветов и дубовых листьев, и начала спускаться по лестнице к достойному награды победителю. Шериф следовал за ней, держа в руках золотую стрелу. Леди Мэриан приблизилась к лучшему из лучших и, одарив любезной улыбкой, возложила венок на седую нечесаную гриву. Барон Фитц-Уолтер протянул руку, точно намереваясь поправить его, ухватился за пряди и рывком сдернул пегую шевелюру с головы чемпиона.

– Это Робин Гуд, хватайте его! – заорал он.

Не успели отзвучать слова, как свернутый плащ, только что служивший брюхом лучнику, взлетел и опустился на голову блюстителя закона. Спрятавшиеся за почетной ложей стражники попробовали было выполнить приказ своего господина, но не тут-то было. Едва приблизились они к благоухающему цветами возу, покрывавшая его дерюжина оказалась у них на головах, а огромный возчик, подхватив стоявший тут же посох, без лишних слов, точно косарь сухую траву, снес их ударом по ногам.

В тот же миг Робин Гуд подхватил одной рукой леди Мэриан, второй обнажил кинжал и бросился к возку.

– Погоняй!

Застывшие в стороне лучники бросились за стрелами к помощникам турнирного маршала.

– Нет, не смейте! – закричал шериф, выпутываясь из плаща. – Догнать, догнать их! Если хоть волос упадет с головы моей дочери, всех казню!

… Рассказчик сделал эффектную паузу, тихо прокашлялся, затем смочил глотку вином.

– Постой! – не давая ему продолжить, заговорил менестрель. – По-твоему, выходит, что Роберт Локсли, переодевшись, зачем-то похитил сам у себя невесту? Но это же абсурд!

Из угла послышался смешок.

– Оно, конечно, так. Да только если вдуматься, то и не совсем. Кто теперь мог заподозрить Локсли и шерифа? О ловкости же Робин Гуда после того дня ходили настоящие легенды. Пока грозный Роберт Локсли, забыв обо всем, искал его по лесам, этот ловкий пройдоха блистал удалью в Ноттингеме, а затем скрылся из-под носа шерифа, да еще его дочь умыкнул!

Уже к ночи сэр Роберт привез девушку обратно в замок. Но вся округа только и толковала, какими глупцами и растяпами оказались шериф и его лесничий. А утром в Ноттингем пожаловал разъяренный Гай Гисборн во главе своего отряда.

Он промчался в арку ворот, спрыгнул с коня и, бросив поводья, точно забыл о нем.

– А вот и сэр Гай, – констатировал Роб, глядя сквозь зарешеченное окно на представительного, выше среднего роста, гостя. – Надо сказать, он неосторожен. Скакать, оставив позади золотой обоз, даже под стенами замка – неосмотрительно.

– Особенно памятуя о том, как ловок Робин Гуд, – ухмыльнулся барон Фитц-Уолтер.

– С другой стороны, – возразил лесничий, – его можно понять. Судя по тому, что он не соизволил даже приказать слуге расседлать лошадь и задать ей овса, отыскать любимого арабчака им так и не удалось. Ну, ничего, это поправимо…

– О да, – хохотнул шериф и повернулся к отроку. – Извести сэра Гая, что мы с нетерпением ждем его. Пожалуй, мало найдется в Англии людей, которых я проучу с таким же удовольствием, как этого изменника.

– После того как Гисборн предал доброго короля Ричарда, принц Джон в нем души не чает. То-то он обрадуется вестям о своем приспешнике!

Сэр Гай распахнул дверь и ворвался в залу, точно в башню взятого на копье замка.

– Что у вас тут творится?! – сбрасывая на табурет свой известный всей Англии плащ из лошадиной шкуры, рявкнул гость.

– Утром взошло солнце, – делая шаг навстречу фавориту наместника, проговорил шериф Ноттингема. – Вечером, даст бог, оно закатится.

– Вы что, шутки со мной намерены шутить?! – взревел Гисборн, хмуря клочковатые брови.

– О, это было бы неуместно. Быть может, желаете выпить и перекусить с дороги?

– Да, черт возьми, желаю. Но сперва я хочу знать, что тут происходит?! – Он грохнул кулаком об стол. – У меня украли коня! А у вас, как я слышал, – губы сэра Гая сложились в злорадную ухмылку, – прямо из-под носа похитили дочь!

– Вашими молитвами леди Мэриан в замке. Сэр Роберт сумел отбить ее у разбойников.

– Вот как? – приезжий рыцарь смерил лесничего недобрым взглядом, словно лишь сейчас заметив его. – А, ну да, сэр Роберт, и вы здесь.

Локсли склонил голову, приветствуя гостя.

– А ходили слухи, будто вы в долговой яме… – отворачиваясь, бросил гость.

– К чему слушать бредни завистников? О вас тоже рассказывали много нелестного. Но мне-то доподлинно известно, что ваши заслуги столь велики, что язык не поворачивается говорить о них.

Сэр Гай задумчиво уставился на собеседника, чуя подвох в его словах, но не найдя, что ответить.

– Где же леди Мэриан? – нашелся он. – Я был бы рад вновь ее увидеть.

– Она утомлена после вчерашних событий и не может выйти.

– Вы что же, хотите сказать, что леди Мэриан испугалась?!

– Я бы назвал это досадой, – приглашая Гисборна к столу, ответил Локсли. – К тому моменту, когда мы подоспели, она уже освободилась и обзавелась кинжалом. Мой отряд бросился следом за разбойниками, но наткнулся на засаду и был вынужден отступить.

– Неужто разбойники так сильны?!

– Я перевешал уже столько этих негодяев, что скоро в Шервуде не останется ни единого свободного дерева, но они как будто сползаются сюда из всей Англии. А все эти чертовы слухи о золоте! А этот Робин Гуд… кое-кто говорит, что он и не человек вовсе, а слуга лесного демона, – развел руками сэр Роберт. – Хотя, по моему мнению, он просто везучий сукин сын. Но я буду не я, если не достану его.

– Я дам вам и вашим людям такую возможность, – заявил потомок Хенгиста, принимая из рук юноши наполненный кубок. – Наверняка этот негодяй попробует захватить сокровища казны, но у меня есть хитрый план.

Какой это был замечательный день! У нас в Англии любят поговорить о погоде. И шагу ступить нельзя, чтобы не услышать: «Прекрасная погода, не правда ли?» или, к примеру: «Что-то сегодня прохладно, видно, дождь собирается». Так вот, погода в тот день была просто великолепная. Солнце, омытое в росяной купальне, поднималось в синее, точно поле французского герба, ясное небо. Так что, если бы Господь в то утро решил знатно повеселиться, глядя на представление, устроенное для него в чаще Шервудского леса, он мог это сделать без всяких помех.

Четыре арденнских жеребца с трудом тащили возок, набитый сундуками, которые для верности были привязаны цепями к высоким бортам. Впереди шагом выступал рыцарь в полной броне, шлеме и приметном плаще в виде конской шкуры. Вокруг телеги двигались всадники и лучники из отряда лесничего. Все, кто сопровождал казну на колесах, держали оружие наготове. Мечи в руках, стрелы на тетивах… Только безумец дерзнул бы напасть на такой отряд.

На милю позади уныло тянулся обоз – три воза, груженные пивными бочками, влекомые упряжными клячами. И хорошо бы хоть пивными – из-под пива! Дух от них шел на всю округу. Да только внутри, как ни ищи, не плескалось ни глотка. Везти такое – не работа, а сущая пытка! На каждой из повозок, кроме самого возчика, сидели по четыре молодца-слуги. Да еще один обозник, по виду хозяин, ехал верхом, чуть сбоку и поодаль. Он был одет в длинный темный плащ из хорошей шерсти. Капюшон скрывал его лицо почти до самой бороды, черными клочьями торчавшей во все стороны.

Еще в полумиле за ними шел отряд барона Фитц-Уолтера, по звуку рога готовый прийти на помощь соратникам. Так вот они и двигались. Погода была благодатная, птицы щебетали вдохновенно, будто состязаясь, кто кого перепоет.

В то же время по дороге, перебирая четки, неспешно семенил босоногий монах-кармелит.

– Мир вам, дети мои, – промолвил он, не снимая капюшона, когда груженные бочками возы поравнялись с ним.

– И тебе, святой отец, – отозвались парни на телегах.

Хозяин будто не услышал приветствия. Возможно, он спал в седле. Да и с чего, спрашивается, бодрствовать в такую рань. Поди, разбойники не позарятся на пустые бочки.

– Не в Ковентри ли держите путь? – поинтересовался монах.

– Нет. Однако до Лестера подбросить можем, – ответил возница с ближайшей телеги.

– Должно быть, Господь послал вас мне во спасение! Я иду из самого Шеффилда. Когда б не заступничество Святой Девы Марии, и вовсе стер бы ноги в кровь, – монах взгромоздился на задок телеги и принялся бубнить себе под нос «Pater Noster». Затем эту молитву сменила «Credo», далее – «Ave Maria». Детинушки возле бочек переглянулись и лишь тяжело вздохнули. Молча ехать скучно, а при таком попутчике не больно-то обсудишь прелести толстухи Эмми из Уилфорда или простушки Лорейн из Меттерли. А тот все бубнит свои молитвы. Что же еще делать праведному монаху в долгом пути?

Когда передовой отряд начал спускаться к мосту через Трент и дорога выгнулась, словно натянутый лук, из-за ближайших деревьев послышался крик филина, а затем густо посыпались стрелы. Всадники один за другим падали с коней. Лучники бросились врассыпную, пуская стрелы на звук, но больше наугад. Рыцарь в конской шкуре скомандовал: «Вперед!» – и устремился к мосту. Но тут упавшее поперек дороги ветвистое дерево отрезало его от воза. Еще один всадник, пригнувшись к холке коня, бросился назад за подмогой. Он несся во весь опор, радуясь, что увлеченные атакой разбойники не заметили его бегства. Мчал галопом, нещадно стегая коня, покуда впереди не появился неприметный обоз с пустыми бочками.

– Сэр Гай! – завопил всадник. – Там разбойники, их сотни, они атакуют! Локсли не сдержит натиск! Нужна подмога…

– Успокойся, Генри! – Хозяин бочек отбросил капюшон и хищно оскалился. – Вот пресловутый Робин Гуд и попался.

Он ловко отбросил плащ, демонстрируя полный доспех, схватил пристегнутый к поясу рог, поднес его к губам и протрубил что есть мочи, давая сигнал людям шерифа броситься в атаку. В тот же миг святой отец вышел из сонного отупения. Он резво соскочил наземь и что есть духу припустил в лес.

– Держите! – закричал возница третьей повозки. – У него мешок! Он похитил золото!

Внимательно слушавший рассказчика молодой рыцарь с силой хлопнул ладонью об стол.

– Вот тут ты врешь, старик! Неужто сэр Гай был настолько глуп, что спрятал монеты так ненадежно?

– О, нет. – Из угла послышался хохот. – Вот чтоб мне к причастию не ходить, если я произнес хоть слово лжи. Да и то сказать, к чему мне чернить Гисборна? Его совесть и без того так черна, что кардиффский уголь в сравнении покажется белым. Спору нет, сэр Гай надежно спрятал деньги казны. Все, что было ценного, он положил в пару бочонков посреди каждого воза. Остальное не представляло интереса для лесной братии.

Вся беда в том, что когда мы боимся, то видим наяву воплощение наших страхов. Сидя здесь, неспешно потягивая эль, подвох может заметить всякий: как мог клирик, читающий молитвы на виду у всех, достать мешок с монетами из запечатанного бочонка? Но возница был испуган, он ждал нападения разбойников, и вдруг такое. Что он мог подумать? Да и мог ли думать в этот момент? На самом деле в мешке лежали свинцовые образки из тех, что продаются на ярмарках – полпенни за штуку. Согласитесь, что странного в том, что они оказались в руках у монаха?

– Странно, что эти образки вдруг оказались у него в руках.

– Вовсе нет, – хмыкнул рассказчик. – Как и то, что святой отец бросился в бега. Посудите сами, джентльмены, слуга господний – человек мирный, и в схватке лишь помеха. А бежать по лесу, когда наполненный свинцом мешок бьет по животу и, прошу извинить, ниже – весьма неудобно.

– Что ж, – нехотя согласился рыцарь. – Пожалуй, ты прав. Но ведь, держу пари, это был не просто монах. Уж точно кто-то из ваших разбойников.

– Разбойников? К чему одаривать столь нелестным титулом верных слуг короля? Нет, это не был один из разбойников. Это был сэр Роберт Локсли. Но, если вам угодно, чтобы я продолжил рассказ, прошу впредь не оскверняйте язык оскорблениями!

– Ладно, говори, – недовольно буркнул рыцарь.

– Так вот…

Монах соскочил с телеги и бросился в лес. Услышав крик и увидев святошу, улепетывающего со всех ног, сэр Гай, не говоря ни слова, развернулся и устремился вслед за ним. Правда, тут ему пришлось задержаться – прямо у него на пути оказались кусты ракиты, шипастые, точно чертовы плети. Когда же, ругаясь на чем свет стоит, он миновал заросли, не обнаружил и следа проклятого вора. Только замурзанный крестьянский мальчишка, собиравший ягоды, склонился перед разгневанным рыцарем, опасаясь поднять глаза.

– Где монах?! – рявкнул Гисборн, для пущего вразумления занося плеть.

– Туда поскакал, – махнул рукой отрок.

– Поскакал?

– Да. Вскочил на коня, такого прекрасного белого жеребца, и умчался по тропинке.

– Монаха, что же, поджидал здесь конь?

– Так я и говорю. Прекрасный конь, тонконогий, быстрый, словно вихрь. Такой подбористый весь, белый, точно молоко.

Гай Гисборн заскрежетал зубами.

– Это же мой Лафудр! Где он?!

– Там, на тропинке к монастырю… – залепетал малец.

Сэр Гай уже не слушал его, он торопил лошадь, понимая, что ей ни за что не поспеть за арабчаком, не зря носившим имя Молния.

Отрок поглядел ему вслед, покачал головой и свистнул малиновкой. Куст неподалеку от него отлетел в сторону, и монах, уже без бороды и вервия, споро вылез на свет божий.

– Как банально ведут себя люди, пытаясь измыслить хитрый план, – с нарочитой грустью покачал головой он, сбрасывая сутану. – Подведи коня и подай меч.

– Будет исполнено, ваша милость. – Юнец мгновенно превратился из забитого крестьянского сына в подающего надежды оруженосца.

– Прекрасно, – вскакивая в седло и поправляя оружие, подытожил сэр Роберт. – А теперь мчи к Джону Литтлу, пусть разберется с обозниками и поспешит к аббатству Святой Девы Марии.

То, что дальше происходило на дороге, не нашло отражения в балладах. Возможно, потому, что какой-нибудь пытливый ум, выслушав подобный рассказ, мог проникнуться недоверием. Да и старина Алан так сорвал голос на турнире, что всю неделю за порог не ступал.

Всадники барона Фитц-Уолтера промчались мимо застывшего на дороге обоза, подобно волчьей стае, учуявшей близкую дичь. Когда они приблизились к злополучному возку, где-то в листве вновь тревожно закричала неведомая птица, и дождь стрел в один момент стих, будто почудился. Сколько ни рыскал барон, так никого и не обнаружил, только и осталось ему, что, сбив цепи, выкинуть бесполезные сундуки, заполненные камнями, с телеги и погрузить на нее раненых. А в это время люди в черных колпаках, закрывающих лица, почти бесшумно выступили из лесной чащи на милю позади шерифа Ноттингема, держа на прицеле охранников. Те даже за оружие схватиться не успели.

Обо всем этом Гисборн так и не узнал до конца дней своих.

В то время он мчался по тропинке, догоняя тень ловкого мошенника, не только укравшего тысячу фунтов золотом, но и, проклятье, уведшего его собственного коня! Гнев и досада раздирали нутро рыцаря, подобно стае кошек, сунутых в пропахший мясом кожаный мешок. Он молил небеса, чтобы монах оказался плохим наездником, чтобы Лафудр сбросил негодяя, чтобы тот остановился хоть ненадолго.

Однако небесам то было неугодно. Да и появись вдруг у высшей силы такой каприз, всем святым пришлось бы немало потрудиться, чтобы воплотить его. Ибо в то самое время, когда сэр Гай еще только объезжал ракитник, в ворота аббатства Святой Девы Марии, ведя под уздцы белого, точно молоко, арабчака, входил причетник из Компенхерста, брат Тук.

– Доложите отцу настоятелю, что я желал бы видеть его, – благостно глядя на стража, произнес он. – Скажите, что я доставил ему золото в уплату долга сэра Ричарда Ли. К сожалению, сам этот доблестный рыцарь не может, как подобает, с благодарностью вернуть деньги монастырю, ибо, когда вез их, был ранен алчными разбойниками свирепого Робин Гуда.

Привратник ответил на приветствие, впуская брата Тука.

– Коня покуда держите здесь, – попросил святой отец. – Я должен поговорить о нем с аббатом. Сэр Ричард тяжело ранен, он просил меня отвести жеребца сюда, дабы монастырская братия ухаживала за ним до выздоровления сего благородного джентльмена. Ввиду этого он добавил несколько серебряных шиллингов к тому, что передал в уплату. – Причетник из Компенхерста тряхнул увесистым мешком. – Если же, паче чаяния, сэр Ричард более не поднимется на ноги, он велел передать, что завещает скакуна аббатству Святой Девы Марии, столь благородно и своевременно оказавшему помощь ему в недобрый час. – Брат Тук похлопал арабчака по шее. – По правде говоря, такому красавцу место в конюшне государя, а не монастыря, цена ему уж никак не меньше сотни золотых, а так, может, и побольше. Но мое дело – передать волю раненого. Ну, как бы то ни было, пойду уведомлю аббата об уплате долга.

Не успела свеча брата привратника догореть до очередного темного деления, отмечая проведенный в молитвенном бдении час, брат Тук вернулся.

– Его преподобие велел оставить скакуна у коновязи. Он закончит дела и придет лично распорядиться.

Лишь только брат Тук выбрался за ворота, на разгоряченном, едва не падающем жеребце к ним подскакал Гисборн.

– Он здесь?! – бросаясь к брату привратнику, взревел рыцарь.

– О ком вы говорите, сэр? – опешил страж ворот.

– Этот мошенник в сутане кармелита, укравший золото! – прорычал потомок Хенгиста, наступая на монаха.

– Здесь нет такого.

– Нет?! – с угрозой в голосе проговорил сэр Гай. – Ты что же, за дурака меня держишь?! Ко мне, Лафудр! – заорал он.

Белоснежный конь взвился на дыбы, услышав голос хозяина, и пронзительно заржал.

– А это ты как объяснишь?!

– Один благородный рыцарь оставил…

Договорить святой отец не успел. Тяжелый кулак сэра Гая врезался ему в челюсть, сбивая с ног.

– Так вот где разбойничий вертеп! Так, значит, тут и скрывается Робин Гуд! Потому-то его и не могут поймать! Но я-то всем покажу!

Рыцарь двинулся через двор, раздавая тумаки и затрещины тем, кто не успел спастись бегством. Спустя пару минут он, звеня кольчугой, вломился в личные покои отца настоятеля как раз в тот самый миг, когда завороженный картиной рассыпанного на столе золота аббат, любуясь каждой монетой, складывал их в мешок.

– Вот ты и попался, Робин Гуд! – зарычал Гисборн. – Сегодня тебе не удастся уйти!

– Оставь меня, грешник! – взвизгнул настоятель, выставляя перед собой наперсный крест. – Изыди!

Он явно хотел еще что-то добавить, но рука сэра Гая была тяжела. Удар свирепого потомка Хенгиста впечатал его в стену, затем последовал еще один, и еще, пока бесчувственное окровавленное тело святоши не сползло на пол.

– И так будет с каждым! – Гисборн сплюнул и принялся загребать монеты. – Ну, погоди, я скоро вернусь, я вам тут всем устрою…

Он схватил мешок и, на прощание ткнув сапогом под ребра «коварного разбойника», бросился к выходу. Там в ожидании хозяина рвался с коновязи белоснежный Лафудр.

Фаворит принца Джона принялся отвязывать жеребца, когда услышал за спиной:

– Сэр Гай, рад, что застал. Мальчишка в лесу сказал, что вы направились к аббатству. Мы победили, золото в наших руках, хотя много убитых и раненых. Противник сложил оружие. Но… – Локсли огляделся вокруг, – что вы делаете здесь, сэр?

– Этот человек напал! – всхлипнул, появляясь за его спиной, избитый брат привратник. – Напал на нас среди бела дня! Ограбил!

– Это серьезное обвинение, сэр Гай, – ликование в голосе лесничего сменилось суровостью.

– К черту обвинения! Это мой конь…

– Это ложь! Скакун принадлежит сэру Ричарду Ли! – вскричал клирик. – Прошу вас, арестуйте этого злодея!

– Он украл золото! – послышалось из другого конца двора.

К воротам со всех концов начали собираться побитые монахи.

– Там отец настоятель! Он умирает, лежит весь в крови! – гомонили они.

– Сэр Гай, потрудитесь объясниться! – Роберт положил руку на меч. – Вы нарушили святость места, избили монахов, похитили золото и теперь собираетесь увести коня доброго рыцаря, израненного в бою с разбойниками.

– Мне объясняться?! Да что ты о себе возомнил?! Одного моего слова будет довольно…

– Сэр Гай, – перебил Локсли, – прошу сдать оружие. Я доставлю вас к шерифу, и он во всем разберется. Прошу вас не сопротивляться, а передать себя в руки закона.

Взбешенный наследник Хенгиста схватился за меч и рубанул, желая рассечь лесничего от плеча до бедра.

– Не дури, Гисборн! – сэр Роберт ушел в сторону, не предпринимая даже попытки вытащить оружие. Но впавшего в ярость сэра Гая было не остановить. Он попытался еще раз атаковать, но в этот миг Роберт подцепил его носком сапога под колено и тут же ткнул каблуком во внутреннюю сторону бедра другой ноги. Могучий рыцарь с грохотом рухнул наземь, роняя мешок.

– Взять его! – скомандовал он.

Через калитку в воротах на монастырскую землю вбежали пятеро лесников, возглавляемые Джоном Литтлом.

– Сэр Гай, я объявляю вас разбойником и святотатцем. Вы при свидетелях отказались принять королевское правосудие и подняли меч на слугу закона. Как и всякий разбойник, вы подлежите казни. Из уважения к вашим рыцарским шпорам предоставляю самому выбрать: повешение или усекновение головы.

– Локсли, ты мерзкий ублюдок! Принц Джон не простит тебе! Я повелю…

– Значит, повешение, – вздохнул лесничий. – Ну что ж, гнусный изменник, тем лучше. Джон, выбери поблизости ветку, достойную сэра рыцаря. И забери мешок, негоже золоту валяться посреди двора. Я заберу эту улику с собой…

– И что же, – снова прервал рассказ рыцарь, явно недовольный услышанным. – Роберт Локсли повесил собрата по оружию, не дав ему даже исповедаться перед смертью, причаститься святых даров?

– Честно сказать, из-за ворот мне было плохо видно, – послышалось в ответ, – однако я не заметил на лицах монахов особого желания оказать приговоренному последнюю услугу. Да он и сам не вспомнил об этом.

Пока Джон Литтл тащил его к дубу, Гисборн упирался и бранился на все лады и обещал скорую расправу всем нам. Так и задрыгал ногами с хулой на устах.

– Стало быть, вы повесили его. За что? – Голос рыцаря дрожал от возмущения. – Он был верным слугой принца Джона.

– За шею, мессир, как есть – за шею. Всякий, кто хоть когда-либо упражнялся с шестом, знает, что тот бывает о двух концах. А если не так, прости Господи, то и бог не свят. По заслугам и расплата. Да и что теперь вспоминать, было ли это таким уж прегрешением? Добрый король Ричард даровал прощение Робин Гуду и всем его людям.

– Да, так говорят, – вмешался менестрель.

– Можете смело этому верить, – отозвался рассказчик. – Я сам присутствовал на том пиру. Так что Алан-э-Дейл, сложивший о том балладу, не соврал. Хотя, как водится, напутал в другом.

– В чем же? – поинтересовался рыцарь.

– Ну, как же. Помните: когда наш добрый государь освободился из злополучного плена, он якобы с малой свитой высадился тут, неподалеку. И якобы случайно, в лесу столкнулся с Робин Гудом, а тот уж, не иначе как по божественному наущению, опознал в неизвестном рыцаре самого Ричарда Плантагенета.

– Да, Алан-э-Дейл пел об этом в одной из своих баллад.

– В этом он мастак. Вот только ответьте мне, с чего бы вдруг нашему королю, взращенному на поле боя, неведомо зачем высаживаться так далеко от столицы, рискуя попасть в лапы ищеек принца Джона? Ведь случись что, никто бы и не узнал, что король вернулся. Не вернее ли было отправиться во французские владения, где всегда отыщутся вассалы, готовые поднять королевское знамя?

– Твои слова не лишены смысла, старик, – подтвердил рыцарь.

– Конечно, не лишены. Так вот, слушайте, как все было на самом деле.

Тот случай наделал много шуму в Лондоне. Принц Джон страшно горевал о своем любимце. Примчался в Ноттингем, чтобы лично прояснить, как было дело. А заодно и архиепископа Кентерберийского с собой прихватил, чтобы он доподлинно выяснил, что за чертовщина творится в аббатстве Святой Девы Марии, а заодно и молебен отслужил, изгоняющий Кернунноса.

Вот только когда он прибыл, Роберта Локсли в Британии уже не было. Джон, конечно, был не лев, как его братец, но со стаей гиен, по здравому разумению, тоже лучше было нос к носу не встречаться. А потому он вместе со своим духовником – смиренным причетником из Компенхерста, Джоном Литтлом, вашим покорным слугой и несколькими лесниками отправился в паломничество к святым местам, дабы получить отпущение невольного греха.

А заодно и все золото, собранное для выкупа доброго короля Ричарда, прихватил с собой. Три огромных сундука золотых монет – это не шутка! Планы-то большие были. Да только мы так никуда из этих святых мест не попали. Зато уж мадам Альенор порадовали так порадовали. Она, как увидела наш улов, аж руками всплеснула. Не знала, как и наградить!

А потом, когда отобедали мы у нее, стала говорить, что, мол, опасается: младший ее сын, Джон, ненавистью и коварством насквозь проеден. Как есть, вздумает чинить каверзы, препятствуя возвращению законного государя.

В прежние-то времена был уже случай, когда король Генрих Боклерк своего братца Роберта, возвратившегося из крестового похода, в земле английской разбил, да и заточил в каменный мешок до скончания дней.

Уж так она печалилась, что Робин глянул на друга и знаменщика своего Джона Литтла и спрашивает мадам Альенор: быть может, найдется в замке одежда ее августейшего сына? Та ему в ответ: «Конечно, найдется». И пошло, и покатило!

Словом, всего неделю спустя на севере Йорка в порту Скарборо бросил якорь корабль, на котором, если верить слухам, прибыл наш добрый король Ричард. Флаг его нес шервудский лесничий Роберт Локсли, а по обе стороны, закрывая государя своими щитами, ехали храбрые рыцари, братья Ли.

– Они-то откуда взялись? – в недоумении спросил трактирщик, все это время делавший вид, что ему скучно слушать всякие небылицы. – Совсем ты, дед, заврался!

– Придержи язык, поварешкин дуршлаг! Ты обращаешься к человеку, которого сама королева Альенор целовала в щеку! Уж какая она красавица! Лет ей уже тогда было немало, а все одно, другой такой, как ни ищи, не найдешь! Я ей когда рассказал, сколько мы в море пережили, как с пиратами бились, она так растрогалась, обняла меня…

– Ты отвлекся, – с легким раздражением прервал стариковскую болтовню рыцарь.

– Так от чего тут отвлекаться? Я уж, поди, все и сказал. Нас в Скарборо чуть больше двух с половиной дюжин высадилось. Люди сэра Роберта, да еще те, кого мадам Альенор из своих послала. Невелика армия, но слух-то покатился, ого-го…

Что же касается братьев Ли, тут все просто. Корабль, на котором они плыли, разбился у иберийских берегов. Им удалось спастись, но оказались они в землях Гранадского халифата – из полона да в полон. Но тут им повезло. В египетском плену они сарацинское наречие отменно постигли, а уж как обросли да загорели… Ни дать ни взять – мавры. Пристроились купца охранять, с ним в Кастилию перебрались, оттуда – в Каталонию. А уж из Каталонии – в Наварру, аккурат, ко двору мадам Альенор.

И, доложу я вам, смуглые, чернобородые, с блестящими глазами, орлиными носами, они смотрелись довольно устрашающе.

Принц Джон как услышал, что брат вернулся и движется от Йорка, собирая войска, заметался, точно угорь на сковороде, туда-сюда. Да все без толку: одни бароны тяжелобольными сказываются, другие и вовсе к государю, ну, в смысле, Джону Литтлу, подались. Тут-то принц-наместник и понял: сколько ни бегай, а пора ехать каяться. Собрал военный совет, что, мол, делать? В Лондоне дожидаться или на север идти?

Да пока советовался, новое известие пришло – Ричард с отрядом на юге высадился и скоро будет у ворот столицы. Тут уж, как у нас говорят: коль дурнем суждено родиться, в багрянец[3] нечего рядиться. Вернулся принц Джон в Лондон, пал на колени. Ну а повинную голову у доброго-то нашего короля Ричарда, царство ему небесное, и меч не сечет.

Вот так все было. Это уж потом на дороге близ Ноттингема в Шервудском лесу встретились король северный и король южный. И сам добрый государь наш даровал прощение сэру Роберту и его людям, а затем и на свадьбе храброго лесничего и прекрасной леди Мэриан здорово погулял. Эх, – вздохнул рассказчик, вспоминая былые дни. – Вот это были времена! Теперь-то что? Тьфу!

– Но что же монастырь Святой Девы Марии? – прервал его воспоминания менестрель. – Зачем брат Тук с дурачком Мачем принесли туда навершие посоха святого Коломба? И, – он замешкался, – какой-то узелок…

– Вот же ж, старый балда! – рассказчик хлопнул себя ладонью по лбу. – Но тут я мало что сказать могу. Как раз в то самое время я к Бордо причаливал. Но, как рассказывал о том Мач…

– Эй-эй, мы что же, должны верить словам деревенского недоумка?! – возмутился рыцарь.

– О нет. В тот раз он вовсе не бекал, да и кто станет подвергать сомнению речи почтенного олдермена[4] городка Локсли? По правде говоря, такого хитреца, как Мач, во всем Ноттингемшире не сыскать было. Когда сэр Роберт поручил ему управление, многие и впрямь решили, что он сбрендил. Но до самой смерти храброго нашего, но такого непоседливого короля Мач управлял мудро и здраво. Селение точно ожило при нем. Да вот беда, добрый король Ричард, земля ему пухом, недолго прожил. А уж мстительный нрав его младшего братца всем и каждому был знаком.

Тогда-то Роберт, леди Мэриан и мы все и впрямь в леса ушли. Барон Фитц-Уолтер вот, жаль, не успел. Принц Джон его бросил в Тауэр, якобы за то, что тот не смог обеспечить надлежащую охрану налогов. Но потом-то все равно наша взяла! Когда Джон Великую хартию вольностей подписывал, я уже отрядом лучников у сэра Роберта командовал.

– Но все же, что сталось с монастырем? – вновь перебил молодой рыцарь погрузившегося в воспоминания старика.

– Да, так вот, что рассказывал Мач: его высокопреосвященство архиепископ Кентерберийский прибыл в обитель и устроил аббату настоящий допрос. Тот, конечно, отнекивался: мол, не ведаю, не знаю. Но только все это впустую. Пока благословенный примас Британский допрашивал аббата, его люди обшаривали монастырь и опрашивали прихожан, выслушивая с утра до вечера их жалобы на притеснения. И очень скоро в ризнице нашлась искусно вырезанная деревянная маска чудовища с львиной головой, клыками вепря и целой короной из шести оленьих рогов.

– Причетник из Компенхерста принес в монастырь дьявольского идола?! – разгневанный рыцарь вскочил с места.

– Не такого уж и дьявольского. Я сам его резал, – с нарочитой обидой в голосе отозвался рассказчик. – Но, говорят, архиепископ, как увидел плоды моих трудов, глаза у него потемнели, схватил он деревяшку – и в огонь. А жаль, красивая штуковина вышла. Хоть бы память осталась о старине Джоне Литтле, очень уж хорош рогатый был. Ну, да ладно, дело она свое сделала. Аббатство то заново освятили, монахов разогнали по другим обителям, настоятеля отлучили от сана и до скончания дней заперли в одном из северных монастырей для вечного покаяния. Вот так вот, господа, а вы:

Но даже если по душе

Придется мне твой двор,

Вернусь охотиться в леса,

Как делал до сих пор.

– Погоди-ка! – недовольно остановил его менестрель. – Но разве король Ричард не наградил своего верного слугу и не пригласил ко двору?

– Отчего ж, приглашал. Вот только сэр Роберт сразу от такой чести уклонился.

– Но в Лондоне я слышал, будто этот храбрый рыцарь возглавлял стражу одного из королевских замков.

– Вот это – да, вот это – правда, – усмехнулся старый вояка. – Хотя нет, он не то чтобы возглавлял стражу, лишь числился ее начальником. В то время мы уже отплыли в империю…

– Но зачем?

– Король Ричард мудро решил, что со стороны христианского императора как-то не по-божески было столь подло обобрать своего венценосного собрата. Но это уже совершенно другая история. А есть и третья – откуда жена бедного Шимона узнала о наших планах и для чего привезла в Ноттингем целый воз сукна, той самой линкольнской зелени… забавная, я вам скажу, вышла история!

Старик встал и, опираясь на клюку, заковылял к выходу. Спина его была согнута дугой, капюшон черного плаща сброшен на плечи, открывая абсолютно седую голову. Лишь ясные синие глаза на морщинистом лице смотрели удивительно молодо.

– Погоди, – окрикнул его менестрель, когда тот был уже у порога. – Ты, кажется, рассказал обо всех, о ком пел Алан-э-Дейл. Но одного забыл! Ты ни словом не обмолвился о Вилли Статли, красавчике Вилли Статли.

– Разве? – в глазах старика мелькнули задорные искорки. – Старею, забывать начал. Но, как мне кажется, я только о нем и говорил. А теперь прощайте, благодарю за вино. Дождь вроде закончился. Надеюсь, моя история вас позабавила, а может, чему и научила.

– Стой! – Рыцарь вышел из-за стола. – Я повелеваю тебе остановиться! – железным тоном объявил он.

– Да уж куда мне стоять, ноги почти не держат, а идти надо.

Он толкнул дверь и в тот же миг чуть не отлетел в сторону. Однако не отлетел, неуловимым движением пропустил мимо себя крепко сбитого рыцаря в алой котте с королевскими золотыми леопардами. Еще один воин следовал за ним.

– Ваше высочество! – радостно всплеснул руками рыцарь. – Господь услышал мои молитвы. Насилу отыскали вас!

Со звоном упало блюдо из рук корчмаря, тот повалился на колени, не в силах вымолвить ни слова.

– Да, я принц Эдуард Плантагенет, – сморщился рыцарь, крайне раздосадованный тем, что гонцы разрушили его инкогнито, – внук короля Джона!

– Эх, – вздохнул Уильям Статли, глядя на трактирщика, и махнул рукой. – Тьфу, человечишко.

– А ну-ка, держите его! – все тем же несгибаемо железным тоном повелел наследник престола. – Ты не слишком лестно отзывался о моем деде, но это я тебе прощаю. Однако ты, видимо, забыл, что лесной закон не имеет срока давности.

– Так оно и есть, принц. Совсем позабыл. – Старик покачнулся, разводя руками, и в тот же миг загнутый конец его клюки точно серпом подкосил ноги первого рыцаря, другой конец пришелся второму в основание носа, чуть выше губы. Неожиданный грохот от падения двух тел слился воедино.

– Ко мне, Лафудр Пятый! – воскликнул старец. Со двора послышалось энергичное ржание.

– А ну! – подскакивая к свалившимся рыцарям, закричал принц Эдуард.

– Пощадите его, мессир! – взмолился менестрель. – Ведь какая баллада получится! Я переплюну самого Алана-э-Дейла!

– И думать об этом не смей! – Внук принца Джона повернулся к нему. – Я…

Звук копыт в галопе стал эхом его словам.

Вилли Статли и след простыл.

– Я запрещаю! Робин Гуд был и останется разбойником навсегда. Слышишь меня?! На-всег-да!

Став королем, Эдуард I принимал яростные меры против разбоя на дорогах и практически искоренил его. Но Робин Гуд…

Малиновка, сев на крыльцо мое,

В день Воскресенья радостно поет.

Ей вторит пробудившийся ручей,

И солнце в небе светит горячей.

Поймать ее не будет мне трудом,

Чтоб не расстался с радостью мой дом.

Под колпаком малиновку держу…

Наутро и следа не нахожу.

Алан-э-Дейл

Примечания

1

Р о б и н (англ.) – малиновка. Малиновка считалась божьей птичкой, вестницей пасхи – Воскресения Христова. Ей приписывали способность волшебным образом появляться и исчезать.

2

Х е н г и с т (жеребец, ст. нем.) – предводитель наемников – саксов, приглашенных в Британию. Со временем превратился в завоевателя и стал королем Кента.

3

Багряный или пурпурный цвет имели одеяния императоров Византии.

4

О л д е р м е н – в Средние века в Англии член городского совета, муниципальный судья.

Content

Владимир Свержин
Малиновка под колпаком
Баллада в прозе

Примечания