Плотева Нара

Бледный

Нара Плотева

Бледный

Понедельник

Он проснулся и вспомнил: ночью кто-то смотрел в окно. Может быть, причиной беспокойства было другое: его тревожил шум. На виллах сгнили канализационные трубы, их меняли, — но VIP-ам спать не мешали, а вот с ним не церемонились.

Впрочем, вряд ли дело в шуме. Ему в это утро не по себе: тошно… тревожно… страшно…

Или всё вместе?

Чувство неприятное — что-то случилось или случится… Он не может найти истока в себе, поэтому ищет причину разлада вовне — в грохоте стройки. VIP-ов строители берегут, а Девяткин — девятый по счёту, вот кто… Нет, он не нуль, но всего лишь банковский аналитик. С такой фамилией должности легко не даются. Директор их банка — Рейзен. Куратор — Левитская. А он — Девяткин… Чувствуете разницу?

Лена спала. Лена тоже не Девяткина, хоть и жена ему, — она Гордеева. Папа её — большая шишка. Собственно, папа Лены вывел Девяткина в люди… нет, в полулюди, ведь банковский аналитик — это не предел мечты. Папа Лены выбил им участок на Рублёвке и оплатил его. Папа Лены построил им этот дом. Папа Лены подсуетился с госсуммами в пресловутую эру хаоса девяносто второго, заработал — и теперь царь…

Лена красива: блондинка в теле, правильное лицо с удивлённым, как у актрисы — как её — Вивьен Ли? — изломом бровей, губы пухлые. Сколько раз он целовал их? Множество. Прежде — страстно, будто хотел поглотить их, выпить до дна. Казалось, в них и необычность, и откровение. Будто вот-вот сквозь них брызнут соки иных миров, ярких, райских. Не просто губы — ритуал, с которого начинается главное… Сам секс тогда тоже был чудом. Теперь же Девяткин понял или прочёл где-то: у женщин — феромоны, они подсознательно действуют на мужчин; вдобавок переполняются семенные контейнеры, их нужно разгрузить. Так что любовь — тонкая, в общем, но химия. В худшем случае — рабство воспроизводства…

Что-то случилось… Тоска в нём — просто чеховская.

Хотя — кто есть Чехов? Жизнь сейчас другая, авторам интереснее писать про убийц, стерв и активных менеджеров. В чём дело? Может быть, он устал? С чего бы? Ему тридцать пять — а он вдруг жену не хочет… Он рассматривал её нос, чуть приоткрытые губы… Прежде он по утрам ласкал её — нынче не понимает, зачем её тискать. Для чего тискать чужое тело? Это ведь всё равно, что обнимать постороннего. Вопрос, — думал он, глядя в окно, где рассвет заслоняла какая-то тень (неужели вдобавок к тошнотворному настроению пошел дождь?), — вопрос — в специализации. Человек препарирует жизнь. Познавая, режет её на куски. Для освоения каждого куска нужен специалист. В автосервисе, например, на каждую машину есть слесари, мотористы, электрики, колористы, жестянщики, диагносты. Человек котируется, если он спец, если выкладывается в деле полностью. Так же и в любви. Нужно отдаваться ей целиком. У него же не хватает сил на любовь, он — работает. Работа — скучная, потому что даже любимое дело, если тебя принуждают, надоедает. Работа — любви мешает, она отнимает силы. Порой ему кажется, что любовь умерла, остался лишь орган, который и то нет сил использовать.

Видимо, что-то случилось с человечеством.

Или лишь с ним одним? Может, только ему жить тошно?

Он понял, что за окном не туча. За тюлем, между штор на стёклах пятно: либо помёт, либо клякса от пейнтбола. Здесь стены участков не трехметровые, как у министров, а прытких подростков много. Стрельнуть в окно — запросто.

Он встал, надел халат, хотел зайти к дочери, но раздумал — вот-вот приедет Катин дед, тесть, а с ним отношения сложные. Тесть противился их свадьбе. Крупному, властному и богатому апоплектику омерзителен был неатлетический интроверт без средств, без имени. Девяткин таким и был.

«Не думать!» — решил Девяткин. Он слышал где-то, что мысли притягивают события, и, заставляя себя не думать, прошёл галереей к ведущей вниз лестнице. Американизм! Весь дом — американизм. Лене нравилось, что он такой, как в американских фильмах: у дороги, в ряду таких же домов, двухэтажный и с чердаком, внизу — гостиная, кухня, подсобки, подвал, наверху — спальни, ванная, детская. Но дом строили в девяносто седьмом, когда ещё толком не умели, да и денег тесть дал мало. Хороший дом, считал он, это для зятя уж слишком: получит сразу жильё, жену, тогда и стимулов к переменам не будет. «Всё кровью берётся, — учил он — всё стоящее стоит крови». Тесть жадничал, не собираясь создавать им рай, надеялся, что дочь через несколько лет разведётся, — тогда и получит что-нибудь более роскошное. В итоге шаткая галерея тряслась, пружинила при ходьбе, перила дрожали, ступени гнулись.

По пути он машинально прихватил ножницы. У него была одна страсть… впрочем, страстью он это не называл бы. Тяга. Необъяснимая тяга к розам. К самым обычным розам, неэлитарным… С торца дома, с запада, тянулась грядка, засаженная одичавшими кустами. Девяткину нравилось. Сперва, правда, он попытался их окультурить, но затею бросил. Это было связано с внутренним чувством, трудно переводимым в слова и мысли, — лишь годы спустя он смутно смог его обозначить.

Он вышел. Грохот усилился, пахло гарью. Метрах в двухстах слева двигались самосвалы, дёргал ковшом бульдозер. Ночью опустился туман. Вчера ещё был августовский солнечный день, сегодня — туман, усиливший тревожность… Девяткин свернул за угол, спасаясь от грохота. Но здесь зато слышалось соседское радио — оно трещало про одного, купившего знаменитый хоккейный клуб, про другого, теряющего при разводе треть капитала, про нефть, цена которой растёт, про фирмы, где галстуки продаются по тысяче долларов, про убийства и про актрис. СМИ всегда трещат об одном и том же, словно подстёгивая: ты отстал?!

Чувство, недавно оформившееся в нём, наверное, в том и заключалось — эта грядка роз была его протестом против мира порядка и логики. Этот мир его угнетал. Раньше Девяткин, правда, считал, что порядок покончит с бедами, нужно лишь найти формулу: ещё один точный расчёт, ещё один алгоритм — и в дамки… Не выходило. Требовались новые уточнения и расчёты; дошло до того, что запросы работодателей стали подобны заявкам на технику: от работника требуются энергия и умение, остальное не важно. Требуется — функция. Оригинальность свою, жизнь свою — оставь при себе, спрячь, затаи… Будь как все. Почти как в Библии: там иудеи просили себе царя — чтоб быть «как все».

Да, конечно, он не жить устал — устал от мира. Он понял, что проснулся сегодня в страхе. В нём соединились даже два страха. Один — в том, что он, старея, станет все менее функциональным, — значит, когда-нибудь его вытеснят из рядов успешных в ряды изношенных, непригодных, перебивающихся на грош. Второй — в том, что он, человек среднего класса, имеющий дом в престижном месте, жену-красавицу и дочку, работающий в Москве, отдыхающий в Греции, раз в два года меняющий автомобили, образованный, восприимчивый и не старый, — оторван от чего-то важного, что уходит и не вернётся. Это был страх смутный, необъяснимый, — но не менее ужасающий. Как будто Девяткин боялся свою единственную жизнь не прожить — потратить впустую.

Он понял, что заслоняло окно. Над грядкой мокрых от росы роз, зацепившись ниткой, висел бледный надувной клоун. Девяткин вдруг уловил сходство его бровей с бровями жены. В последние дни ветер дул с севера, от богатых вилл — вот откуда мог взяться гость. Такие сюрпризы часты: то фейерверки, то птицы, то конфетти, то шарики и даже воздушные надувные девки. Дрейфует такая с бюстом, а снизу гадают, куда долетит… Здесь территория обитания власти. Здесь много понта. Он даже придумал сюжет: они праздновали, выпускали таких кукол, пластик ослабел, клоун, нырнув вниз, задел ниткой шип — и сделался пленником. Одна лишь странность: гость словно преодолел тысячи километров. Он поблёк, глянцево-серебристый цвет потускнел; краски застёжек, ремней, шлема, обуви, каких-то баллонов и ранцев, а также рта, щёк, пальцев, бровей и глаза — стерлись. Именно стерлись, точно он пролетал сквозь агрессивные среды. Химические дожди — это дело обыкновенное, но здесь что-то иное: не расплылось, как у женщин на глазах плывет косметика, а будто мелкий абразив сточил краски. Лишь левый глаз остался набрякшим, ярким. Клоун висел сморщенный: через день, ясно, свалится в кусты.

Вверху, в спальне, запел сотовый Лены, потом послышалось: «Кто это… Ты, Серёж? Рано… Ты ненадолго? Встретимся…»

Он слушал. Он знал Серёжу, жившего в США, прежнего её школьного ухажера, она и не скрывала. Плохо, что Лена едет на встречу с Серёжей, хотя, если что серьёзное, вряд ли она так открыто бы с ним болтала.

Взглянув опять на клоуна, он решил его снять — но вдруг опустился на корточки.

Розовые кусты — вот мир иной. В них сор, который нельзя достать, не поранившись, — например, пуговица с Лениного платья. Тут снуют муравьи, паук развёл паутину, бабочки притаились, впивают сладкий запах, криво и бесцельно ползает жук. Шипы обороняют хаос, угнездившийся среди правильных, чётких форм участка. В этом мире нет достижений и нет прогресса, только целесообразность без цели, — но в нём живут, в нём чувства много. Смерть здесь над каждым — но над каждым и любовь, не знающая о деньгах. Здесь пир — и голод. Здесь зной сегодня — а завтра лёд.

И человек счёл всё это жалким?

Тот человек, который от чувств загородился нормами?

У него дом, чтоб поддерживать средние температуры.

У него этикет и милиция, охранять от экстремистов.

У него брак, превращающий любовь в план.

Всё — чтоб покончить с чудом.

Чудо, когда погибают от рухнувшего с окна горшка, — и чудо, когда рождается Моцарт. Здесь, в розах, случается, что угодно. Человеку же надо, чтоб и горшки не падали с окон, и Моцарты не рождались. Людской путь, помнил Девяткин из Аристотеля, — средний путь. Ни бог, ни дьявол. Среднее и есть среднее, ни то ни сё. Тогда как у антиномий — природа общая. В ничтожной тле больше истины потому, что среда её смертельна для человека. Тля — обратная сторона Бога. Реверс не существует без аверса, как плюс без минуса. Это тля. Человек же — лишь некий провод, по которому течет ток. Он, человек, — не живое, в принципе, существо, а полуживое. Он — средство. Живёт не прямо, но опосредованно, условно. Не выдерживает ни высших качеств, ни низших.

Так Девяткин и сидел. Ему нравилось лелеять хаос в мире норм и правил. Как знать, когда-нибудь космос состарится и умрёт — и начнется хаос. В этом году, он слышал, одному физику чуть не дали Нобелевскую за открытие: если сначала Вселенная расширялась, то сейчас все пошло назад. Мир развернулся в вещи и расстояния — теперь наступила пора всё сворачивать. И Девяткин хотел поймать поворот вселенского маятника вспять. Что-то должно идти необычно, против правил. Как это будет: солнце потухнет, ложка пойдёт мимо рта, кошки народят вдруг птиц или в Москве одновременно будет власть Сталина с Путиным, — он не знал. Но знал наверняка: если процессы пойдут вспять, то нормы исчезнут; хаос, сдержанный бордюрами человеческих правил, попрёт вовне.

Он такой же банковский клерк, как и хранитель хаоса, думал Девяткин. Он знает тайну. Поэтому решил и клоуна отцепить, как нашествие человека на первозданность. Нужно было лишь откромсать ветку. Он потянулся… но сзади что-то обрушилось. Он дернулся, уколов о шипы руку.

Лена. У неё в обычае — налетев, виснуть.

— Испугался?

— Да нет, — сказал он, локтем отводя её от ножниц. — Ты не поранилась?

— Пустяки! — она почесала бок.

— А я разодрался. — Он осмотрел себя. Выше запястья кровоточили царапины. Кусты роз были в крови, брызги попали и на клоуна.

— Прости, — сказала она. — Ты любишь меня?

— Люблю, — сказал он, чувствуя её волосы. — Не накидывайся, как девочка… Надо умыться, кровь…

— Кровь смывается, — обняла она его.

— Твой отецсказал, всё достаётся кровью. Он-то отмылся? Пойдём.

— Нет, стой! Мы как Адам и Ева. Туман рассеется, откроется рай… Поцелуй меня!

Он коснулся её губами.

— Я опоздаю… В тебе гормоны выработались к любви. В регулы ты любви не хочешь… — пытался он разъяснить. — Всё только химия. Странно… какие-то щёлочи управляют твоими чувствами. Мы рабы всего: химии, физики, географии, этики… Рабы законов.

— Милый, помнишь, что наш юбилей скоро? Нужно готовиться. Я уже заказала, и на неделе нам все привезут. Будут палатки и павильоны, музыка… Десять лет… это какая свадьба? Медная? Хоть какая-нибудь! Выдумаем сами… Розовая пусть!

— Пусть, — согласился он. — Я просто хотел эту дрянь убрать, — кивнул он на клоуна. — Вид портит…

Она обернулась и посмотрела.

— Не понимаешь?

Он пожал плечами.

— Клоун здесь, — ликовала она, — чтобы поздравить! Он очень милый! Он так мне нравится! Я его ночью видела за окном. Он всматривался, проверял, те ли мы самые, к кому нужно. Я думала, что сон. А он… Пускай! У нас что скоро? Помнишь? Больше чудес! Сытина позови, других своих, кого хочешь, а я своих. Оттянемся! Так скучно жить, Петь! Ужасно порой скучаю! Знаешь, может быть, — посмотрела она в пространство, — плюнем на эту Рублёвку — да и в Москву? Всё рядом! Вышел — и вот Тверская! Но юбилей отпразднуем здесь! Здесь! Такое — раз в жизни. Потом будет двадцать лет, тридцать, сорок… а десяти лет уже никогда… Десять — это ведь лучшее. Молодость, и срок круглый… Через десяток мне сорок четыре… — она зажмурилась. — Старая станет Лена, старая! Мы тогда отмечать не будем. Какой праздник — старым? Папа приедет, надо собраться… Ты с ним не очень. Он ведь нас любит… Да, занудный. Но он нас любит. Сколько он на нас тратит!

— Не на меня, признайся. Меня он ненавидит.

— Пусть. Но я люблю тебя. Веришь? И, милый, не преувеличивай. Отцы ревнуют, вечно хотят нам сказку.. В отпуск куда? Гавайи?

— Опять за его счёт? — Девяткин тронулся к дому, морщась от грохота техники. — Больше не могу. Он на меня смотрит, как на обузу. Раньше я соглашался, даже терпел. Сейчас трудно, я ведь уже большой, средний возраст… Нам на мои деньги — только в Грецию… Лена, давай жить по средствам. Я не глава банка. Я не могу швырять деньги, как твой… — он смолк, завидев в тумане тень.

— Так сделайся президентом банка! — подошёл тесть. — А то жену укорять, что отец щедр к ней…

— Фёдор Иванович, — начал Девяткин, тронув исколотое запястье, — здесь я хозяин. Я здесь — отец. У меня здесь дочь… у меня своё видение вещей. — Он проклинал грохот стройки и малошумные западные авто. Он пойман врасплох, хотя всегда избегал поднимать денежные вопросы при тесте.

— Я не чужой Кате и Лене, — сказал тот. — У них жизнь одна. Жизнь идёт, некогда ждать, когда ты их обеспечишь. Им нужен максимум. Я — могу дать. И я даю… — Тесть был в толстом и дорогом пуловере, в дорогих брюках, ботинках и благоухал дорогим парфюмом. Сзади маячили бодигарды.

— Нет, — повторил Девяткин. — Мы не бедны. Вы в вашем праве дарить подарки, но в доме хозяин — я.

— А строил дом ты? — буркнул тесть. Выскочила Катя, бросилась деду на шею. — Строил, — продолжил он, — я… Ты — свой дом строй. Не мешай мне делать счастливыми моих девочек.

— Эти девочки и мои. Женились бы… — начал Девяткин.

— Петя, ну хватит! — крикнула Лена.

— Дедушка, едем? — Катя, уже на руках у деда, выпытывала что-то у него.

Они втроем пошли вперёд.

Тесть обернулся:

— Ты их не любишь. Не сомневаюсь, ты понимаешь, что ноша не по тебе. Любящий лез бы из кожи вон. Ни амбиций в тебе, ни силы. Думаешь о чем-то своем, а толку?

— Ваша, Фёдор Иванович, сила, — брякнул Девяткин, — в том, что вы хапнули в удобный момент у государства, а теперь учите быть богатым, амбициозным и любящим.

— Прекрати! — вскинулась Лена. — Папа, ты тоже. Что вы грызётесь?

Тесть проронил:

— Покойница со мной жила счастливо… Ты не понял. Сумрачный у тебя нрав, маньячный. Кажется, ты завистлив? Не удивлюсь, если запьёшь и устроишь когда-нибудь поножовщину. Я б Лену носил на руках! — он смолк и пошёл прочь.

Понимала ли жена, что муж оскорблён? Вряд ли. Она любила отца и относилась к их спорам как к пустякам. Девяткину же тесть казался силой, которая ему враждебна. Тесть говорил о жизни, но называл так не жизнь, а данность, или действительность, где люди действуют и где действия создают всё, а жизнь вытеснена на окраину, где рукотворное в корне отлично от первозданного. Тесть — делец. Девяткин же знал, что относится к недельцам, хотя сам крутится в бизнесе и играет по правилам. Но он этого не желает, и не от лени, а от какого-то внутреннего голоса, твердящего, что деяния ничтожны и преходящи. Где Вавилон? Где царства прошлого? И эта культура уйдет… Плюс и любовь была, да какая! Ромео — Джульетта! Орфей — Эвридика! И где всё?

Где?

Вопрос придавил Девяткина, и он побрёл в дом через гараж.

Наверх можно было пройти только через кухню, где тесть устраивался у длинного стола-бара, а Лена включала чайник.

— Пап, — звала дочь. — Иди сюда! Дед везёт меня на занятия, потом мы поедем кататься на лошадях.

— Ну и отлично, — сказал Девяткин и, не задерживаясь, ушёл на второй этаж. Он любил дочь, но не хотел проявлять чувств при тесте.

В ванной он брился, стоя у зеркала. На него смотрел длинный, чуть рыжеватый тип с правильными чертами, разве чуть мелкими. Обычный клерк, до того правильный и стандартный, что даже бесцветный, но такой нравится взбалмошным, избалованным дамам. Надень на Девяткина костюм попроще — не отличался бы он от мужчин класса охранников, водителей, мелких торговцев и офицеров. Трезвый, подтянутый, усредненный тип. Никаких черт, накладываемых страстями, долгими думами, внутренней глубиной или гениальностью. На лбу ещё нет морщин, от носа вниз не прорезались возрастные складки. Мысль о жизни коснулась его недавно, с тех пор, пожалуй, как Лена ужесточила требования к их статусу. Раньше ей хватало того, что есть; теперь, даже уверяя, что любит, она нуждалась в другом. Лена рассматривала Девяткина как механизм упрочения и подъёма их быта, к тому же он, человек без претензий, давал ей гарантию стабильности отношений. Когда-то Девяткин встретил её в компании «золотой молодёжи» с этим самым Серёжей, с которым она пила, курила и целовалась, но под конец пирушки попросила Девяткина проводить её. Ей нужен был якорь. Сдержанный, постоянный Девяткин такой якорь как раз напоминал. Может быть, напоминали многие, но тот оказался мал, тот крив, Девяткин же был правилен, как модели деловых костюмов, туфель и галстуков. Одетый с иголочки, он казался менеджером высшего звена, а то и министром, лицом значительным, перспективным.

Сбрызнув себя парфюмом, Девяткин оценил свой внешний вид и вздохнул. По той иронии, с какой его мозг оценивал тело, он понял, что разум чужд плоти, что он с ней в связях раздельных, в связях субъекта и подчиненного объекта. Он прошёл в спальню, видя, что клоун крутится на ветру за стёклами, но повёрнут лицом к нему; красный глаз вглядывается внутрь, подсматривая. Странно, подумал он, что у клоуна брови вразлёт, как у Лены, и ещё чем-то странно напоминает Лену. Странно, что она восприняла игрушку как символ юбилея.

На лестнице он столкнулся с ней.

— Милый, когда назад?

— В восемь.

— Съездим, возьмём что к празднику? У Прониных было класс. Не хочу уступить. У нас будет лучше. Папа дал денег.

— Может, — сказал Девяткин, — ты возьмёшь мою фамилию в честь юбилея?

Она обняла его.

— Я люблю тебя, но хочу быть собой. С твоей фамилией я исчезну как личность. Это моя… пусть слабость. Позже, может быть… Но если хочешь, если считаешь, что тебе лучше…

— Не ставь меня в положение палача, — сказал он.

— Милый, я так люблю тебя!

— Завтракаю, — сказал он, — в банке. Пора.

— Ладно, — выдохнула она.

Когда он выехал из гаража на своём «Форде» и вылез, чтобы открыть ворота, она очутилась рядом, бросилась к нему.

— Не езди! Наври им, что заболел. В честь нас. Не езди!

Его охватила слабость. Казалось, не поедет — и жизнь изменится, будет новая, непохожая на былую, жизнь подлинная. Шёл бой: любовь спорила с необходимостью, с нормами, с правилами. Любовь велела быть вместе — мир разлучал их. Любовь звала к воле — мир навязывал ярмо. Здесь и сейчас можно было начать великую сказку… Ветром из-за стены вынесло вдруг клоуна, бледного, сморщенного. Порыв прошел, и стало ясно, что предложение жены нелепо, что если есть освобождающая сила, то не в любви. Напротив, свободное существо именно любовь отдаёт сперва другому, а потом мается в цепях выдуманных условностей.

— Он гад, — сказал Девяткин.

— Милый, он так хорош! Не ты его привязал?

Девяткин смолчал, не зная, что ответить. Лишь сотовый вновь напомнил ему о необходимом и однозначном.

— Всё. Зовут, — пояснил он, пряча смартфон.

Она осталась на участке, точно на острове, на который он мог не вернуться.

А он уже ехал мимо таких же, как у него, домов.

Свернув направо, он влился в строй иномарок, спешащих в Рублёво-Успенское, и пополз в пробке.

Так будет долго.

С тех пор, как поселился здесь, он ежедневно, по будням, вливался в колонну и полз за банкиром, или актрисой, или политиком (а порой за бандитом), которых знает вся страна, либо же за таким, как сам, клерком… Дальше пойдут виллы, откуда выворачивают с мигалками под охраной министры и прочий кремль. Виллы — мечта всех не столь избранных. Невозможность всем быть наверху компенсируется возможностью шикануть автомобилем. Менеджер по продаже яиц рулит «Хаммером», будто босс шоу-бизнеса, а начальник отдела газового холдинга «Мерседесом» и уравнивается с президентом сталелитейной фирмы. Парад тщеславий! Девяткин водит престижный «Форд». Он соответствует.

Путь долог из-за проклятых пробок. Сцепление… скорость… стоп — и так сотни, тысячи раз до центра.

Лишь оказавшись в рутинном строю, он понял, что допустил ошибку. Следовало бы остаться, гнёт обстоятельств невыносим ему. Цикл движений, напоминающий труд подъяремного скота, бесил. Будто над ним глумились. Он, живой, — реле с переключением от операции к операции. Следующие восемь часов он будет вновь реле — мозговым. Мысль, что разум чужд жизни и крайне критичен по отношению к ней, его зацепила.

А что, собственно, происходит?

А то, что каждый день миллиарды людей разум влечёт к трудам, которых жизнь не хочет. Он едет в банк, меж тем как его жизнь мучается. В банке разум будет сводить жизнь к схемам, жизни совершенно ненужным, да ещё коря её за леность. А в результате банк богатеет… но когда-нибудь сгинет, как сгинули банки Древнего Рима и Финикии. Разум терзает жизнь, чтоб затем на уикенд дать «отдых» — направить к новым трудам, семейным.

Что же такое мозг строит, если это оборачивается казнью жизни?

Что оправдывает такие муки?

Он думал, но не додумался. Пробка так утомляла, что он, кипя, слушал радио и ругался. Он в мат влагал боль неведения, как жить.

Он не знал, как жить и как сделать, чтобы избежать рабства, принуждающего к правилам. Он устал быть винтиком. Люди двигались, подобно деталям в машине; кто выпадал, кто встраивался. День походил на день. Жизнь можно перечеркнуть, оставив лишь один такой день в качестве слепка всех тридцати тысяч дней людских… Выход в карьере, думал Девяткин. По крайней мере, возникнет новое: новые должностные обязанности, кабинет, знакомства. Ему полагалась по возрасту следующая ступень. В пятницу он сдал важный анализ банковской ситуации. Одобрение и принятие выкладок к проекту означало бы взлёт. Может, он и остался бы дома с Леной, если б вдруг не позвонили и не сообщили, что обсуждение будет сегодня в одиннадцать. Успех так был для него важен, что он счёл утренний страх, мысли о жизни, раздражение и стычку с тестем последствиями этого напряжения. Грохот строителей, плотный туман и появление клоуна были проявлениями напора мира. Он хотел возвысится в нём, только чтобы снизить этот напор.

Он думал, что в «общественной пирамиде» низшие классы испытывают гнёт самый сильный, но чем ты выше, тем груз меньше, президент же — самый свободный.

Втиснуть машину перед банком сложно: центр, узкие улицы. Лишь с должности зампредседателя есть доступ на VIP-стоянку. Девяткин вылез и встретил Сытина, начальника отдела по работе с клиентами. С ним он дружил.

Сытин курил, подавая руку. Был он высок и толст, одевался дорого, и всем нравился его нрав, спокойный, вдумчивый. Верилось, что такой человек не будет уходить от проблем и всегда поможет. Жил Сытин одиноко, был сыном банкиров, правда, советских. Дач не любил, отпуск же проводил в Лондоне, где выглядел более англичанином, чем они сами.

— Еле тебя разглядел в тумане… Нынче твой звёздный час? — спросил он, не ожидая ответа, — так, словно констатировал факт.

Банк основали в девяносто третьем. Тогда к председателю заходили прямо с улицы, стены были грязные, двери дерматиновые, всё ещё сохраняло советский простецкий стиль. Но тогда уже появились миллионеры, желавшие открыть счёт. В девяносто шестом председатель погиб. Новый не был актёром — был дипломатом и в девяносто седьмом бежал в Англию. Третий их председатель — специалист из Гарварда. Помещения гламурованы, сплошь изыск, порядок. Служащие в костюмах. Банк — финансовый инструмент нефтяной компании — процветал, но председатель требовал изыскивать новые, передовые, высокотехнологичные рынки и клиентуру.

— Придёшь в субботу? — спросил Девяткин, сунув пропуск охраннику.

— Неприятный день, — сказал Сытин. — Все едут за город… Но что делать? Надо отпраздновать юбилей безумия. Брак — безумие и попытка каждого пола взорвать другой, для чего живут вместе в ненависти-любви.

— Придёшь?

— Приду.

— Знаешь, — Девяткин сказал вдруг, — что-то со мной сегодня… то ли не выспался, то ли клоун…

— Клоун?

— По воздуху прилетел.

— Радио, — сказал Сытин, — передало, на Рублёвке к вице-премьеру тоже прилетел клоун, но вздумали подойти — и он лопнул.

— Клоун — пустяк, — прервал Девяткин. — В воздухе чего только нет… Ведьмы, тарелки… Но тут другое… Не объяснить. Жил-жил — оказывается, не так. Впрочем, нет доказательства, что не так. Предчувствие…

Сытин тронул его плечо. — Поговорим потом. Помни: собака лает, а караван идёт. Это психический сбой. Крепись. У психики свои законы, у жизни — свои. В нас порой титанические страдания, муки Тантала — но кто их видит? Видят: пришёл, поработал, ушёл. Психики не видать. Её видать в деле. Если не проявляется — не дозрела и не должна тебя волновать.

— А вдруг психика, — заявил Девяткин, — важнее дел? Срыв в ней может быть оттого, что нечто эдакое близко? Есть же механизм предчувствий?

Сытин поправил очки:

— Пей пиво и будь спокоен. Обговорим всё…

И был таков.

Девяткин вошел в кабинет, сел, включил компьютер и, упершись в стол локтями, стал потирать лоб. Он чувствовал: не может работать, может лишь думать о психике, что «дозревает», как сказал Сытин, о клоуне, тумане и прочей мистике… Взял сотовый.

— Лена… — сказал он, не зная, что хочет и для чего звонит. — Катя где?

— Уехала с папой. Я намекнула, что у тебя скоро отпуск, мы летим в Грецию. Он предложил Гавайи.

— Опять за его счёт? — спросил Девяткин.

— Ради меня! Ты трудишься, у тебя новые впечатления, а все мои впечатления — кухонная плита. Мне скучно. Чувствую, что я нуль… Хочу на Гавайи, хотя б потому, что Дашка была там, а я не была! Хмыкает и намекает, что ты отстой и жизнь видела лишь она.

— Дашка твоя подруга и тебя любит. Все ваши пикировки шуточны… Заезжать за Катей? — спросил Девяткин.

— Пусть она с дедом. Куда ему девать время? Ты давай пораньше, я буду ждать, соскучилась… Выкроим на себя часок… Клоун, веришь, — Лена смеялась, — будто подслушивает…

Связь прервалась. Он повторил звонок, услышав, что абонент вне зоны доступа. Ничего не могло случиться. Так уже было. Сотовая загружена. Лену попросту отключили, чтоб обеспечить звонки сверхдорогих тарифов. Клоун… Лена уверена: клоуна принёс — он. Для смеха. Чтоб веселей. Любит смех, весёлость. Она уверена, что человек — смеющееся животное…

«Ведь животное!» — вдруг ожгло его. Что, ценность в животных нуждах? Сытинское «Пей пиво и будь спокоен» — что, не животный подход? Сытин не глуп. Он мудр. Девяткин часто шёл к Сытину за советом. Вот и сегодня тот озвучил важную мысль, и суть её не в том, что психику, производящую сумбур, надо давить, а в том, что Сытин тоже мучается внутренними проблемами, не справляется с ними и, выбрав позицию стоика, побеждает их гордостью. Стоики говорили, что, если умер твой близкий и ты терзаешься, вспомни, что все умрут и сам умрёшь. В мире царствует неизбежность; терзания не помогут. Не унижаясь, смотри в лицо року. Девяткин, в это туманное утро из-за клоуна вдруг ощутивший безвыходность и никчёмность судьбы, должен таиться, прикидываясь спокойным?

Кому надо, чтоб он молчал?!

Неужели о крахе жизни лучше молчать?!

Неужели крах жизни, нашедшей приют в его теле, не должен вызвать сочувствия остальных, тоже мучимых жуткой данностью? Ты — функция, а твоя уникальная, бурная, алчущая чуда жизнь, точно пар, замкнутый в паровозном котле, вместо свободных великих промыслов служит лишь приводом неких схем? Сытин решил быть приводом?

У Девяткина лежала в столе стопка журналов, и в одном из них среди фотографий модных девушек и роскошных предметов была также модель, шествующая в косой юбке. Всё в ней говорило о счастье, и ничего не было, что хотелось бы убрать, ни одна деталь не казалась лишней. Верный и любящий муж, он порой поглядывал на девушку в косой юбке и чувствовал, как его выворачивает не сексуальное чувство — сверхсексуальное!

В ней была Абсолютная Совокупная Женственность.

Его физическое тело доходило до исступления. Нападала тоска, давила, твердя, что ему модель в косой юбке не встретить, а если встретить, она не даст дотронуться до себя, её среда — звёзды из Голливуда, роскошь, молодость и изыск. Он не хотел с ней секса. Он хотел поклоняться ей. Как вельможи китайской императрицы, он хотел, чтоб ей делали куннилингус все в мире. Ему б хватало просто касаться её колен. Его жажда возрастала при мысли, что он умрёт, но никогда её не встретит. И он завидовал тем, кто с ней. Такие ведь были, были! Но он не из их числа. Поэтому он отказываться признать законы, определившие их в разные несовпадающие социальные… экзистенциальные круги!

Потому что его жизнь — гнилушка перед её сиянием. Он понять не мог: отчего ему не суждено с ней быть? Почему он сер, блёкл, а она прекрасна?

Кому так надо?

Кому надо, чтоб миллиарды мучились оттого, что бессильны прибавить себе таланта, денег и прелести?

Почему кругом серость?

Что за порядок, установивший этот жуткий статус кво?

С ним случился просто шок, когда он увидел клоуна. Это — знак. К нему залетела не игрушка, но автопортрет — блёклый, сморщенный клоун.

«Смейся, паяц!»

Его пометили. Нечто, заметив его тягу к счастью, ткнуло ему в нос его же копию, чтоб знал место и не пытался вырваться из стада, ползущего утром работать, а к ночи — спать. Карьера, решил он, приблизит его к мечте. Сегодня как раз день пик. Если он в свои тридцать пять сделается заместителем председателя банка, то к сорока может стать председателем, и тогда заимеет шанс найти её. Глядя на глянцевую модель, он понял, что уже не вытерпит всей прежней скуки, если даже случай, который мог бы стать чудом, шлёт знак безысходности.

«Смейся, паяц!»

Он спрятал журнал.

Его позвали к начальнице.

— Пётр Игнатьевич… — начала она.

Маленькая, в очках, дорого одетая и похожая на моль из-за пристрастия к темным бархатным тканям, Дина Марковна отличалась острым умом, красноречием и моментальной реакцией. На совещаниях, стоило кому-то начать, она вмешивалась и, ухватив суть, развивала мысль чётко и ясно. Чужая идея выглядела тогда её собственной. У неё был талант синтезировать, а ораторский дар этому способствовал. Многие знали: она ворует идеи прямо из чужих уст, считая, что дело не в личностях, а в успехе банка. Совещания проходили быстро и эффективно, но лавры всегда доставались ей. Сытин как-то, не выдержав, оборвал её, после чего тут же оказался на вторых ролях. Прозвище её было — Сова. Девяткин знал, что она его опасается. Он аналитик сильный, но его недостаток — медленная речь, чем она и пользовалась. Сегодня же, вроде, Сова в пролёте. Сегодня — его день. Доклад он представил письменно, значит, не будет искать слов, и прыткий мозг Дины Марковны не получит возможности встрять. Председатель же банка — личность без сантиментов, и, разгадай он слабость Левитской, сразу её выдворит.

— Пётр Игнатьевич, через час ваш доклад.

— Я знаю, — ответил Девяткин.

— Гм… — сказала она, уставившись сквозь очки ему.в лоб. — Я доклад не читала. Уверена, он получит высокую и заслуженную оценку. Но… — она изобразила озабоченность. — В нашем Филёвском отделении кризис. Там аудит, а специалисты слабые. И поэтому я прошу вас немедленно туда ехать. Немедленно. В интересах банка.

— Но… мой доклад…

— Все уже решено, — прервала она. — Александр Александрович решил, что престиж банка стоит амбиций. И он согласен, что именно вам с вашим опытом нужно ехать… Не беспокойтесь… я прокомментирую ваш доклад. Я анализировала на днях тренд и, думаю, с ходу вникну в суть ваших рекомендаций и выводов… Не волнуйтесь… — она, вышла из-за стола на толстых ногах, искусно, впрочем, скрытых юбкой. — Мне пора к Сытину… Вы друзья? Завидую мужской дружбе. Как ваша дочь, жена?

Побледнев от такого поражения, он молчал. Когда Сова отворила дверь и, улыбаясь, ждала, чтобы он вышел, Девяткин бросил:

— Класс.

— Чудесно, — согласилась она.

Игнорируя встречных, он зашагал прочь. Из него вытрясли душу. Поначалу он отказывался признать крах. Сел в машину, и банковский возница почти сразу же попал в пробку. Девяткин следил, как скрывается здание банка, выложенное снизу мрамором, оштукатуренное, с серебристыми евроокнами, с мансардой, крытой черепицей. Он чувствовал себя потерянным. Из памяти вдруг выплыл клоун.

— Знаешь, что случилось? — спросил он шофёра.

— Не знаю.

Зато он, Девяткин, знал. Чудо не для него. Ему — рутина. Подъём, жор, поездка на службу, копание в цифрах, жор, копание в цифрах, поездка со службы, жор, час с дочерью, секс с женой, сон. Плюс пиво с Сытиным, ремонт в доме, распри с тестем, хвори, стоматология, шопинг и автосервис…

И это — жизнь? А что манило: алые паруса, принцессы и небывало восторженная любовь?

Где это всё?

Где девушка в косой юбке? Где смокинг на встрече избранных?

Их «вольво» нюхала зад «копейке» — они до сих пор ещё не перевелись. Девяткин — думал. Что за великий житейский и политический дар у Дины Марковны! Как сделано! Возрази ей — и ты как бы ради карьеры плюнул на банк.

Пат…

Мат!

Он же не мог сказать ей: не поеду, хочу лично зачесть доклад, пусть все увидят, что я способный, что справлюсь с высокой должностью.

Туман нависал, в нём тонули кровли зданий. Чуть моросило. Зрительной перспективы не было. Не было и перспектив в душе. В Филевском отделении банка он сначала консультировал, а потом весь обед сидел в углу, сморщившись, как от боли. Ловко! Сову понять можно: война за кресло. Обделённая внешностью, она это компенсирует. Знает, что без большого оклада утратит лоск и покажется продавщицей книжного магазина. Но есть надежда…

Нет надежды — признал он, вспомнив, что она ему ещё мстит за Сытина. Пискнул сотовый. На ловца и зверь.

— Выпьем? — Сытин встретился с ним в кафе. — Хочешь?

— Нет.

Он врал. Он — выпить хочет, хочет забвения, чтоб мягче принять то, что Сытин сейчас скажет, — но чувствует, что дурную весть все равно не запить и что ему будет легче только с Леной. Она его ждёт.

— Доклад сильный, — начал Сытин. — Но она всем внушила, что сама следит за трендом, раскрыла спектр данных для подтверждения. Сказала, что после доклада ещё больше убедилась в правильности своих прогнозов и действий, ею уже спланированных… Ты работал, мол, под её эгидой. Выдвинула на премию…

— Приезжай в субботу, — бросил Девяткин, протягивая другу руку. Голос его был хриплым, он предпочёл бы драться.

В «Форде» он включил радио и после многих петляний пристроился к пробке, ползшей на запад, а около МКАД ответил звонившей Лене:

— Да.

— Милый…

— Еду.

— Что?

— К тебе. Быть вдвоём.

— Петя…

— Лена, куда ты делась, когда утром связь прервалась?

— Я? В обморок. Я смотрела на клоуна и упала… Может, беременна?

— Лена!

— Я сейчас знаешь где? Не дома. Позвонила Дашка, дёрнули на вернисаж, там её друг выставлен. Чуть выпили… и в солярий. Массаж… Расслабилась и забыла тебе позвонить. Приезжай на Парк Культуры, тут есть бассейн… Милый…

— Знаешь, где я? — сказал он. — Уже выехал из Москвы.

И отключился.

Он не был удивлён. Лена врала частенько. Папа ей обещал наследство; она не работала и была независима, поэтому к обязательствам не привыкла. Он чувствовал, что подобная свобода делать только то, что хочется, прельщает и его. Но быть мужем богатой женщины, самому же корпеть на службе, не приносящей прибыли, — сложно. Во-первых, стыдно. Он пользовался чужим, а сам мог разве что снять квартиру где-нибудь на окраине. Во-вторых, неестественно. Дворняга среди породистых. Лена живет в мире, где он — случайный гость. Куда бы он ни шёл с ней — в оперу, на тусовку с участием «звёзд», на праздник к её отцу или в бутик, — везде он чувствовал себя альфонсом. На его оклад не оттянешься. В-третьих, муторно ощущать себя низшим существом, таким, которое выбрано лишь за правильный образ жизни.

Только что произошел облом — он понял что Лена любит его специфически: может сказать, что ждёт, а смыться с Дашкой. При этом не только настаивать на любви, но в каком-то смысле даже любить — как любят кошек, воспоминания или друзей, зная, что все они подождут. А если даже и сгинут — ничего, это лишь внешний мир. Муж для неё тоже был внешним. Вот внутреннему она, действительно, была верна, любила своё: капризы, страсти, мнения. Скажем, сейчас она именно там, где хотела быть, — но не там, куда он ехал по её зову.

Туман густел, пробка уплотнялась. Морось сеялась на стекло. Самая пора была для туманов — август. Но не днем же, ведь августовское солнце ещё греет. Этот же до сих пор стоит… Аномально. Погода спятила, так называемые народные приметы теряют смысл. Сколько ни пытался ими пользоваться — никогда не получалось.

Главное, что туман сгустился не вчера и не завтра, а именно в этот решающий день. Прожитое окуталось дымом сомнений и показалось жалким, призрачным и пустым… И туман же принёс клоуна…

Но вот вопрос: что прежде, курица или яйцо? Может, туман как раз — из-за клоуна? Не было бы клоуна — не было бы и тумана? Девяткин хмыкнул. Он даже рад был глупостям. В глупости верят, устав от умностей. Он думал: если б он жил неправильно, вдруг был бы счастливей?

Автомобилей навстречу шло мало. Все ехали из Москвы на дачи. Сверху Москва — монстр, пускающий в стороны щупальца. Всё рутина. Пробка тоже рутина. Жизнь сводится к присутствию на рабочих местах и в пробках. Редкие люди видят жизнь как череду новых событий. Победи он сегодня — ехал бы тоже с новыми надеждами, и обыденность не казалась бы невыносимой… Но он совершенно разбит. Кто-то изрёк, что не скандал, а рутина — предел падения.

«Форд» тихо полз, останавливаясь и трогаясь; скоро встал вообще. Цепь габаритных огней вела в туман. Видимо, впереди авария, и пройдёт минут двадцать, прежде чем вновь поедут. Он включил радио, поискал нужную волну.

«С Рублёвки передают о столкновении джипов. Владелец заднего — боксёр Гаров. У боксеров, как все знают, взрывной характер, выдержка проявляется лишь на ринге. Но мордобоя не случилось, потому что водитель первого джипа — отпрыск министра. Как говорится, велика Россия, но лучшим в ней места мало. Туман не уходит. Шутят, что застарелый российский правительственный недуг, а именно: непубличность и кулуарность, — материализован. Туман окутывает все сферы деятельности. Мы сталкиваемся с решениями, не зная ни о их причинах, ни о продуманности последствий. В качестве развлечения застрявшим в пробке сообщаем новость: утром на территории резиденции вице-премьера, курирующего ВПК, обнаружена надувная кукла. Охранники, окружив, её уничтожили. Браво!»

Девяткин стал объезжать аварию. Джипы перегораживали проезд, он сполз на обочину, трясясь на щебне и на корнях сосен, выбрался на асфальт, дал газ, но «Форд» повлекло вбок. Съехав к обочине, он вылез.

Тоже обыденность: кто-то всегда стоит на обочине из-за прокола. Теперь этот кто-то — он. Иначе и не могло быть. Он помнит, ему нагадали: он неудачник. Нагадали давным-давно. Девяткин, хмыкнув, надел перчатки. Морось усеяла туфли, лицо, костюм, который теперь наверняка испачкается. Включил аварийку и взял домкрат. Подымая бок «Форда», что было не просто, поскольку колонна ползла впритык, чуть ли его не касаясь, — он не сразу заметил подошедшую фигуру.

— Помочь? а вы меня к Жуковке подбросите, — раздалось вдруг.

В плаще, на каблуках, руки в карманах, ноги длинные и красивые.

— Чем? — бросил он.

— Тем! — сказала она и пошла вперёд, голосуя.

— Стойте! — Девяткин выпрямился. — Я хотел сказать, вы не сможете мне помочь. Не женский труд.

— Я? — Она, вернувшись, стала откручивать гайку.

Он отнял у неё ключ.

— Убедили. Откуда вы?

Она кивнула на аварийный джип.

— Бой думал в отсутствие папы с мамой повеселиться, снял меня, поехали, а как влип — сразу выставил. Благоразумный! Не засветился. Как папа его учил.

— Вы… шлюха?

— Заметно? — произнесла она. — Ну да, приличная заголяться бы не стала, да и сидела бы в машине. А вы приличной тоже не стали бы рычать в ответ. Подняли бы вместе с машиной и гордились, что такой сильный.

— Может быть.

— Ладно… Я, дура, пру внаглую. А надо как? Здравствуйте, извините, не будете ли добры меня подвезти… знаете, как по правилам.

— Знаю, но не хочу знать, — он снял скат.

Девушка рядом курила тонкие сигареты. Он мог коснуться её ног. Он впервые оказывался у ног женщины и чувствовал, как рождается тяга к ней, хотя в душе и был разлад.

— Вы из этих? — Девушка повела рукой. — Наворовали, теперь им подавай этикет. Один держит уборщиц-консерваторок. Другой — гувернантку, чтоб дети воспитывались, а сам — хам… Ты охранник? Едешь на смену?

— Сядьте… пожалуйста, — бросил Девяткин. Закончив, он сел за руль, вытер руки платком.

— Не обслуга, — сказала девушка. — У тебя хоть не «мерс», но «Форд» блеск, я разбираюсь. Если он, конечно, твой.

Они вползли в пробку.

— Я не обслуга.

— Живёшь здесь? За сто километров?

— За двадцать, — сказал он.

— Значит, крутой? Женат?

— Есть дочь, — сказал он.

— Кто?

— Что?

— Ты.

— Из банка.

Она курила, стряхивая пепел в пепельницу и глядя вбок. Он видел: она вся красива, не только ноги. Но оттого, что ноги её были как у той девушки в косой юбке, он не выдержал, положил на них руку. Она не двинулась. Профессиональный навык? Но присутствовало здесь и какое-то человеческое родство, будто все женщины для него были одной Евой, назначенной в жёны, в спутницы. С его стороны это была не похоть, а жест прикосновения к чему-то тёплому и живому. Чтобы именно в этот мрачный день понять, что он не одинок на свете. Может, все проститутки, думал он, — это женщины, которые чувствуют такую потребность мужчин. Но и самим им нужно ощущать рядом живое, тёплое, подтверждать резким, чувственным образом, что ты — есть. Он убрал руку, чтоб сдвинуть щётки на лобовом стекле.

— Что ж ты, — мягко спросила она, — по правилам не хочешь?

— А ты? — подхватил он.

— Я-то? Сама не знаю… Нетерпеливая, может. Хочется жизни, каждый день нового, а для этого нужны деньги. Я зарабатываю — и в бутик могу, и в театр, и вещь купить, и в рулетку, и квартиру снять. Я — дорогая. Зачем муж? Детей рожать? в четырёх стенках киснуть? Рожают звери, а я — человек, что-то во мне есть и кроме матки. Может, потом когда… Пока — нет, увольте. Но, может, и что иное… Бываю в церкви, там как начнут, я верю, что это — та жизнь, моя.

— Ты ищешь жизни, а видишь члены.

— Всегда остаётся большее.

— Большее… — повторил он.

Она так и не объяснила, почему она против правил. «Жизни хочется»? Это слишком расплывчато. Какой жизни: той, что покупается? Вещевой? У неё запросто мог быть муж богач. Были б тогда вещи, много вещей. Много возможностей. Но ей нужно иное: неповторимость каждого мига и ощущения. Нужен ежедневно новый вид на дисплее. Нужно живое. За этими отвлечёнными формулами стоит что-то конкретное. Например, жизнь рутинного человека всегда ограничена кругом лиц, выполняющих вместе определенную функцию. А эта шлюха, не связанная семьёй, не служащая какой-нибудь секретаршей, — плывет в вольном потоке событий, пусть даже гадких… И он, Девяткин, тоже мог бы стать событием в её судьбе. Она оказалась в среде, где больше жизненности, чем в его. Она — смогла. А он — не может. Он — функция, а быть функцией мёртвой, выдуманной схемы — жутко. Его охватил порыв почти истерический, несмотря на подавленность. С ним рядом был человек свободы, и он мог делиться чувствами, рвавшимися на свободу.

— Маетный, — начал он, — день… — Но вышло плоско и глупо, тогда он добавил: — Ты в Жуковку для чего?

— Кого-нибудь снять. Здесь клиент денежный.

— Класс… — он следил за «Ауди» впереди. — Вру., хорошего нет, считаю, чтоб в тебя впихивали… Мужское, конечно, мнение. Тебе — естественно. А скажи ты мне вот что. Жизнь ищешь? Ну, а таксист, массажист, банщик? Врач? Политик? Учитель? Тоже толкаются в гуще жизни.

— Нет…

Девяткин прервал её, чтоб сказать про свою тягу к жизни, — с того момента, как он сидел у куста роз под клоуном, она будто внедрилась в его мозг. Хотя, твердя о «жизни», он вкладывал в термин иное понятие, — может быть, превосходящее жизнь вообще. Сказал, скорее, для себя:

— Скажем, есть экстремалы. Экстремальные виды спорта… Пробовала?

— Знала я экстремалов. Прыгают с парашютами с гор, зданий… адреналин. Девочки, мальчики… Смелые! Но штука в том, что между выходами они тухнут в офисах, пьют пивко, кино смотрят, женятся, ссорятся, разве что с крупным понтом: мы, мол, улётные. Это ведь и у оперов экстрим, и у киллеров. Всё — игра… — она помолчала. — Есть должности, где экстрим дозволен, ведь незаконное вне системы, и, чтоб бороться с ним, надо выйти за рамки правил. Экстримщики и выходят. Как бы по должности. Зубы сожмут, сердце скрепят — и голову из системы, как черепахи, чтоб вновь в систему, вновь к человечьим ценностям.

— Но и ты ведь…

— Да. Ценности я люблю… Но есть разница. Я не жонглирую. Я отдаюсь всем, всех впускаю. Экстримщики отделяются и гордятся, что они лучшие. Я отделяюсь? Нет. Какая ещё работа ломает границы между людьми? Моя — ломает. Ты в женщине сам был, знаешь… Разве что материнство. Но мать одного, максимум двух в себе держит, и то своих. А я — неродным как мать… Секс — вещь особая, не взрослому объяснять. Секс с мозгом и сердцем связан. Из секса-то и идёт жизнь… Похоть? А я считаю, я служу высшим чувствам, раз они, эти чувства, в самый нам кайф, раз — ценности. Секс — первая ценность, мера других. Я так думаю, — закончила она фразой Сталина.

— Возможно… — бросил Девяткин, вспомнив модель в косой юбке из глянцевого журнала.

Она внимательно посмотрела на него сбоку и промолчала.

И он молчал.

Туман придавал трассе странные очертания. Путь с трудом угадывался по редким объектам рядом с обочиной: рекламам, милицейским будкам и кустам. Прочее будто сгинуло. Транспорт, казалось, движется прямо, боясь свернуть вбок, в облачность. Девяткин чувствовал, как накатывает сумбур. То представлялось, что он до пенсии будет в тумане банковским клерком, то верилось: вот-вот вырастет колоссальный дворец, где он станет хозяином. Он то хотел броситься на девушку, веря, что это начало великих чувств, то умилялся супружеской своей верности. То он собирался, дав газ, растолкать передних и мчать на волю, то понимал, что быть в колонне престижно, надёжно и оптимально в данных условиях. Его мысли были то бешены, то робки. Сама проститутка казалась то жалкой, то героической.

В тумане светилась Жуковка — дачный центр с магазинами, ресторанами, казино, салонами и кафе. Он молча остановил, дал ей выйти. Не смотрел в её сторону, чтобы не выдать внутренний разлад.

— Хочешь со мной? — спросила она вдруг глуховато, мягко.

— Ты тут рассуждала, — сказал он, — о ломке границ между людьми, а кончится все траханьем, грязью, спешкой. Я тебя через день забуду. Вся эта экзальтация вокруг секса высосана из пальца. Секс — функция, чтобы род длить. Семья придумана, чтоб придать ему респектабельность. Чтоб на белых простынках и не за деньги.

— Я не за деньги, — сказала она с мольбой.

— В общем, — бросил он, — я б хотел тебя. Потому и не буду.

— Экстрим не хочешь?

— Нет.

Она отворила дверцу:

— Сходи со мной в магазин. Купишь что…

Они бродили среди стеллажей и полок, заваленных товарами, молчали, как и немногие посетители. Он взял пива, сыра, она — презервативы, и он оплатил всё в кассе.

У выхода попрощались.

— Постой, — спросил он. — Как тебя зовут?

— Марина.

— Кто ты?

— Учусь в институте, на третьем курсе. Буду психологом.

— Я тебя не забуду, — сказал он, чуть улыбнувшись и подавая ей руку.

Она ему подала свою.

— Ты зря. Нельзя упускать живое. Сам ищешь жизни, а секс тебе грязен? Он, секс, и есть жизнь, — может, единственная реальная форма жизни. Ты сам понимаешь, что он ломает систему, раз испугался.

— Да, — сказал он. — Чувствую, что теряю нужное, о чём буду жалеть. Но, веришь, слом у меня в душе… Сегодня не мой день.

— Вижу, — она держала его за руку. — Ты непростой. Ты с даром.

— Брось, — сказал он. — Я банковский клерк, и только.

— Нет, есть дар! Ты можешь о нём не знать. Вот ноги мои… красивые? Дар. Я не старалась, но их имею. И у тебя дар. Ты не старался, но получил его. Но не чувствуешь ты его, потому что он бесполезен в вашей системе.

— Какой дар?

— Ты понимаешь всё… Понимаешь вещи. А понимать их — значит, давать им волю. Значит, их не выстраивать. Значит, их принять равными. Люди держат всех за рабов, всем пользуются, всё выстраивают. Власть любят и деньги. Деньги дают власть. Деньги строят.

— Деньги в основе, — сказал он. — С одной стороны системы — деньги, с другой — тюрьма. Поэтому я и хотел карьеры… Ты извини, я перебил тебя. Слушаю.

— Мне трудно… И не хочу. Я счастлива! Ты клал мне руку, помнишь? — она сказала. — Мне стало легко. Мне ничего больше не было нужно. Я вот ищу свободы, но есть препятствия, даже труд мой не столь свободен… Есть всякие тренинги, как раскрепощаться и быть счастливым: йога, гашиш, философия. Люди говорят слова, принимают позы, колются…

А ты — просто руку мне положил на колено и… Клали многие, но не так, с подоплёкой… ну, что, мол, право купили, хотят развлечься и изменяют жёнам. Клали руку так, что мою и их кожу нравственность разделяла, комплексы, смыслы. А ты положил, как Бог… — Она засмеялась. — Я счастлива, не хочу говорить… и сложно, я не философ… Дай-ка мобильный…

Он дал, и она, набрав номер и имя, смартфон вернула.

— Номер не мой. Там номер женщины ясновидящей, моей знакомой. Ты позвони ей, пусть она тебе объяснит про дар… А я — всё. Я пьяная, как в раю. Не знаю, куда пойду и зачем, но знаю, что свободна, что ничего уже не хочу. Я про секс болтала… и эти штуки — думала, что, наверно, секс с тобой вообще улёт. Но теперь не надо… Боже! — коснулась она лба, закрыв глаза. — Кружится! От всего трезвеешь, даже от Кашпировского, а от тебя чем долее, тем сильней… Пойду. Домой поеду. Сяду на автобус. Ладно?

Она пошла к дороге, как маленькая счастливая девочка. Он вернулся к своей машине. Она, оглянувшись, махнула ему и шагнула на переход. И тут огромный джип занесло, туман, клубящийся в свете фар, скрыл её. Подбежав первым, он убедился: помощь не нужна. Много крови. Водитель оправдывался, но все и так видели, что он прав, что ехал на зелёный. Длинные и красивые ноги раздавленной девушки запачкались. Ещё час назад он их трогал… Девяткин дрожал, не зная, что делать.

— Если б не это, — услышал он за спиной, — я Лене бы сообщил.

Он узнал голос тестя, и бросил, не повернувшись:

— Зря вы. Нельзя огульно…

— Я не слепой, — продолжил тесть. — Жена ждёт, а ты эту шлюху снабжал гондонами.

Ясно, что тесть заметил их по крайней мере ещё у кассы. Прятался и следил. Чем ещё занять себя старику, передавшему бизнес сыну и мающемуся от безделья?

— Жена… Не ждёт жена, — обернулся Девяткин и, протискиваясь сквозь зевак, заметил двух качков тестя. — Фёдор Иванович, я не мальчик, учить меня.

— Только в доме чужом живёшь, — сказал тот.

Девяткин свернул к «Форду» и услышал сзади топот.

— Папа! — дочь кинулась на него, как Лена. Она так же любила виснуть на шее, и он едва успел подхватить её, потому что в руке нёс сумку.

— Мы с дедом ездили, дед пошёл покупать мне йогурт, а мне, пап, скучно. Я и вылезла из машины. Можно с тобой?

— Конечно, — он рад был ей, хотя и не мог заставить себя шутить как прежде. — Домой?

— Пап, едем!

Он усадил её в «Форд» и ждал, пока подошедший тесть закончит тираду:

— Договорились, что я молчу. Либо… давай начинай развод. .. Ты совсем уж… С уличной девкой? Мало салонов? Так и остался быдлом? — Тесть подошёл впритык, грузный, крупный. — Я не последнее тут лицо. По тебе и меня судят. Хочешь, чтобы болтали, что зять Гордеева ловит шлюх? Если не в силах по норме жить — разводись. У Лены хватит поклонников. О Кате не беспокойся, ты хорошо её этой шлюхой просветил… Ты что-нибудь вообще им дал? Ты в семье десять лет, юбилей в субботу. Чего достиг? Начальник отдела, и то с моей подачи? Если б не я, сидел бы ты младшим специалистом. Жена не дома? А ты не задумывался, что с тобой скучно? Выхин тебе ровесник, а был замминистра финансов, теперь глава Внешкомбанка, дом в Лондоне в сто миллионов купил, начинал с нуля. У тебя ничего, кроме машины, и то в кредит. Прав я?

Девяткин, не ответив, полез в «Форд».

Из-за трагедии, перекрывшей движение, дальше путь был свободен. Дочь щебетала что-то, но он не слышал. Он ненавидел тестя — и не за то, что тот унижал его. Он и раньше знал: тесть его презирает. Ненависть — по другому поводу. Только что вдруг прервалась юная жизнь Марины, ставшей ему очень близкой, словно была она давней, любимой женщиной. Её ноги сперва были тёплыми, а потом остыли… Он представил, что под колёсами его дочь, и вздрогнул. Ведь и погибшая — чья-то дочь.

Впрочем, неважно, кто она и чья дочь. Важно — пресеклась жизнь. Жизнь! А этот бывший номенклатурный хам говорил о ней, как о выроненном окурке, выпавшей из руки бумажке, которой он вытер зад. Он говорил о ней в связи с собственной дочерью, игнорируя чужую смерть.

— Пап!

— Нет… не сейчас… — ответил он, не в силах освободиться от трагедии и от мысли, что сам мерзавец. Он даже не дождался следователей. Может быть, у погибшей нет паспорта, личность не установят. Может быть, она будет, как неопознанная, стынуть в морге, и бросят её с бомжами в кучу… Страшная уязвимость жизни вызвала рвоту. Он, включив аварийку, встал на обочине и блевал. Потом с бьющимся сердцем повернул к своей длинной улице, дорога пошла в гору. Морось усилилась, щётки дёргались непрерывно, мокрый асфальт мелькал в серых клубах; он ориентировался по встречным фарам, линиям разделительной полосы и редким огням.

Съехав к воротам, он пошел открывать их — и вдруг застыл. Белый дом их нависал призраком, почти съеденный туманом. Тишь угнетала. Воздух пах влажной травой и лесом. Он не завёл собаку и теперь жалел об этом. Её лай разрушил бы впечатление чужой безлюдности.

Въехав в гараж и заглушив мотор, он пошёл в дом. Дочь кинулась на второй этаж, лестница с галереей затряслись. Он ждал её в кухне.

— Нет мамы. — Она вернулась.

— Будем есть без неё, — вздохнув, он переоделся, вымылся, сделал ей мюсли, а сам стал жевать сыр.

Дочь болтала: что делала, где была. Он думал, что такая доверительность просуществует ещё лет восемь. Потом вдруг обнаружится, что любимый отец — жалкий клерк, что дом подарил им дед, мать — богата, а учёба в университете (Йельском, Оксфордском) оплачена деньгами деда либо дяди. Отец же — вроде домашнего мастера на все руки: плотника, гувернёра, садовника и электрика. К тому времени ему будет сорок пять, — возраст, когда вакансий мало даже для начальников, не говоря о прочих. Дочери будет стыдно. На встречах людей своего круга она будет знать, что отец здесь только муж Гордеевой, за которой стомиллионное наследство. Дочь не будет слушать советов неудачника, который сам-то свою судьбу не устроил, а её учит. Так будет долго. Разве лет в сорок она поймёт, что к чему… А, может, и не поймёт. Уедет в США, например, и всё. Он дал ей приличную внешность — по крайней мере, надеется, что так. Больше ничего не дал… Но пока она — ангел, и кажется, что всегда будет ангелом. Откуда же придут потом стыд, жадность и эгоизм? Он смотрел на неё и слушал. А сам лучше бы ткнул голову в вату или напился. Потом пошел с ней наверх. Она улеглась.

— Пап, мама придёт?

— Yes.

— Пап, где она?

— Я не знаю.

— Дедушка хочет мне гувернантку. Я не хочу. Они ходят за тобой и учат. Это ужасно, пап?

— Да.

— А где твои папа с мамой?

— Нету.

— Ты не родился?

— Нет, я родился, но в детском доме.

— И я хочу… Клоун, пап, в окно смотрел.

— Он не мог. Он смотрит к нам в окно. А твоё окно дальше.

— Нет, он смотрел!

— Но, Катя, нитка ему не даст.

— Смотрел!

— Я его сдёрну.

— Пап, нет! Не надо, мне его жалко! Он одинокий и под дождём. Я думаю про него… Откуда он?

— Не знаю.

— Может, с Луны? Я буду думать. Пусть он висит. В холод мы его занесём ко мне, можно?

— Можно.

Он оглядел её комнату с множеством кукол, домиков, лент, картин на стенах, с зеркалом вдоль стены и поручнем.

Дочь, мечтая стать балериной, изредка растягивалась на шпагат у станка, вертелась перед своим отражением. Самому себе он теперь казался в зеркале сникшим — и вдруг вздрогнул, близ собственной головы увидев колыхание клоунской. Немедленно прошел к окну — никого. Потом переместился в их с Леной спальню и, не включая света, рассматривал лицо, качающееся в тумане. Ясно, что привязанная игрушка не могла бы заглянуть в спальню дочери, не нарушив законов физики… Видно, он стал внушаем. Очень внушаем… Внезапно он набрал номер сотового жены, хотя в глазах у него стояла Марина под джипом. Но абонент был «вне зоны».

— Пап! — раздался крик.

Он бросился к дочери.

— Говорила я! Клоун смотрит!

Он, успев уловить в окне образ, задвинул шторы.

— Да, Катя. Спи.

Он спустился, чтобы внизу на кухне выпить пива, ещё раз глянуть в окно и снова подняться наверх, скрипя лестницей и раскачивая шаткую галерею. Толкуя лет пять назад с архитектором, он поддался на его уверения, что дубовые балки-опоры люфт допускают, но это конструкционный люфт, плановый. Фёдор Иванович собственною рукой утвердил проект эконом-класса. Впрочем, за двадцать тысяч долларов, продолжал архитектор, можно люфт удалить. Но Останкинская телебашня шатается, а стоит много лет.

Девяткин сел на кровать.

Вторник

Утром он проснулся на боку, спиной к окну. Во рту был странный металлический привкус. Строительный грохот, казалось, совсем рядом. Лена не появлялась. За годы их жизни она пропадала так не однажды. Он крепился, считая, что человек, живущий в сравнении со звездой жалкий срок, должен позволить себе максимальную свободу в мире с верховным законом — смертью.

Закон — то, что повторяется.

Что повторяется безысходней, чем смерть, уносящая за собой все возможности повторения? Если б Лена не нарушала норм, это означало бы, что она частично мёртвая.

К чёрту рамки! Мало ли рамок ставят? Сталинских, например. Он рамок придерживался с детства, где был прокуренный угол с тусклой лампочкой и шатанием двух теней. Случалось там что угодно: громко кричали, дрались, было холодно или жарко, пели птицы, ползали пауки. Он в детском доме всячески избегал экстрима. Кто-то дрался из-за игрушки или сластей — он не дрался. Его не так прельщали вещи, как покой. Вещи могли находиться в любых отношениях друг к другу и людям — стоило ли из-за этого драться? В младшей группе детдома вещи одни, в старшей — другие. Кто-то был так одет, кто-то — этак. Вещи — как облака, на которые он смотрел, не переживая, что они тают. Он не переживал, когда проезжала мимо и исчезала машина, или когда один учитель сменял другого, или когда в столовой крали положенное ему яблоко — а ведь всё это вещи. Новый директор заставил их сажать сад, вид изменился. Он понял, что расположение вещей определяет чужой умысел, то есть другой директор вещи бы расставил по-своему. Значит, сущностно вещи с ним, с Девяткиным П., не связаны. Он есть, даже когда их нет. Мысленно отторгая их, он знал, что смог бы жить без ничего. Вещи ни плоть его не терзали, ни душу. Он удивлялся — они так нужны многим, что собраны целые города вещей.

Позже он понял: вещи расставлены так, что сковывают. Приходится огибать их, выдерживать из-за них нападки, протискиваться сквозь них к нужному. За детдомом был пруд, он любил уходить туда. Для этого требовалось просочиться сквозь вещи. Строй вещей звался «порядок». Порядков было так много, что образовывались сети, которые назывались «нормы». Чем больше взрослел он, тем больше осознавал, что вещи, как одиночные, так и в виде норм, ему не нужны, стесняют. Отдушин вроде пруда он для себя знал много. Но путь к ним вёл сквозь строй и законы. Он любил одиночество, чтоб бродить в полях, чтоб следить за ручьём, мчащим в храмине льда. Это запрещалось. Его искали сверстники, сбившиеся в стаи малых законов, и надзиратели, соблюдавшие неизвестный большой закон. Не наказывали его по одной причине: был он, Девяткин П., бескорыстен, не посягал на вещи. Напротив, уходил от них. Если б крал, если б сбегал пить водку или курить — его б били. Атак — считали странным. Шизанутым. Вольный его ум парил высоко, в абстракциях, потому и силён был в алгебре. Стискивавший его мир вещей он преодолевал математикой, решая задачи. Он мог бы стать иноком, к чему одно время склонялся, ища созерцания и радуясь этому. Но, съездив в обитель, понял такой парадокс: отрицающая мир братия сковывает себя нормой ещё большей, но уже священной. Из норм незачем уходить в нормы же, понял он. Либо закон — либо свобода. Он не был философом, не формулировал мысль в терминах. Интуицией знал.

Не нуждаясь в вещах и нормах, он все же подчинился им, избегая борьбы — её он не любил. Мечтал забраться на пирамиду, где законов меньше, и ты от вещей не так зависим. Те, верхние, сами расставляют вещи и декларируют нормы, как только что сделала Левитская, в звёздный час отослав его в филиал.

Он поступил в финансовый институт, женился…

Но время шло, он не освобождался, а приневоливался. Вчерашний крах и вовсе поставил крест на его планах. Главное, крах он чувствовал заранее. Тревога вселилась в него с утра, вместе с туманом и куклой, напомнившей своей бледностью его собственную судьбу. Он тоже размалёван, как клоун, — весьма поверхностно. Атрибуты его расцветки — жена, наследница миллионов, тесть-миллионер, дом в престижном месте. Но всё — не то. Просто он жил не так и не там, приспосабливаясь к вечному рутинному циклу: карьера, женитьба, благополучие. И теперь всё рухнуло. Он никогда не будет своим в среде таких, как тесть. Многие это видят. Директор банка хвалит его порой, но думает, что для Девяткина достаточно и должности начальника отдела. Что-то чуждое усматривает в нём система, потому отторгает. Тесть, раньше вполне терпимый, в конце концов обозлился. Лена тоже не с ним: твердит, что любит, но обходится без него. Ей удобны его системность, добропорядочность, обязательность, пунктуальность — он их соблюдает, ибо слеп в чуждой среде. Он, как сапёр, поневоле выполняет инструкции, иначе любой шаг кончится взрывом. Клоун, севший в куст роз, — его портрет. Клоун тоже чужд среде, стершей с него краску, тоже привязан, хотя создан летать, и будто в насмешку лицом схож с Леной. Как бы символ, что он, Девяткин, безлик, а лицо его — женино.

Появился клоун именно тогда, когда Девяткин дошёл до точки… и вот лежит.

Встать — есть нужда, но нет смысла.

Незачем. Обойдутся без него. Без него банк работает, без его жалких денег будут жить Лена, дочь и сам он. Альфонс юридический без потерь может стать альфонсом фактическим.

По стене, на которую он смотрел, было видно, что утро мутное. Он обернулся. Клоун приник к стеклу и, странно, не похудел — напротив, окреп, надулся. Глаз его, удивлявший краской на фоне общей вытертости лица, ещё больше набряк. Что, сегодня теплей? Газ расширился?

Девять. Сейчас он должен был бы подъехать к банку. Но не едет. Позвонил, сказал, что болен… Да, соврал. Но при его безупречной службе это выглядит правдой. Он не хотел войны против правил бытия. Но, оказывается, он живой и должен дать себе волю, должен справиться с пустотой в себе, и служба не должна ему мешать. Спустившись вниз за пивом, заметил входящую в дом Лену. Прежде он подошёл бы к ней. Лена, в плаще поверх платья, растрёпанная и хмельная, приблизилась и обняла, обдав парфюмом.

— Пробки! Хоть вертолёт бери… Устала. Где Катя?

— Спит.

Она, пошатываясь, пошла наверх.

Он слушал радио. Обещали туман. Атлантический циклон пересек Европу, достиг Москвы… Раньше Лена себя так не вела. Она бы потащила его с собой. Кто её утомил: подруги? Или Серёжа, что звонил вчера? Девяткин Серёжу знал. Серёжа — вот уже девять лет американец. Владелец алюминиевых заводов, с Леной учился в спецшколе во Вспольном переулке.

«Вчера, сказало радио, на Рублёво-Успенском, в Жуковке, в столице тамошних граждан, построивших коммунизм в отдельно взятом месте, задавлена проститутка, считает следствие. Мчавшись на огонь любви, она, видимо, заблудилась в тумане, и фары случайного палача приняла за цель. Документов при ней не найдено. Юность и красота погибшей, как и откровенный дорогой туалет, позволяют предположить, что жертва — девушка из элитного клуба».

Девяткин сел перед большим окном кухни и стал смотреть во двор. Мысль путалась, потому что он сам не давал ей развернуться; мысль влекла его от системы к хаосу, к которому он стал вдруг причастен. Девушка в косой юбке из журнала слилась в нём с мёртвой, и это воспринималось, как знак обречённости… С другой стороны, вдруг это знак нового?

Вчера — рутина, порядок, норма.

Сегодня — хмельная жена, пропущенный рабочий день в банке, строительный грохот, ультиматум тестя, смерть девушки, заглядывающий в окна клоун и вообще внутренний сумбур.

Пройдя наверх, он увидел жену на кровати прямо в платье — за кучу долларов, от знаменитого кутюрье. Он мог взять её — но не взял. Вместо этого принял душ, побрился. Опять сел на кухне, убивая время. Из тумана возникла горничная, приезжавшая от Гордеевых раз в неделю.

— Пётр Игнатьич? Дома? — удивилась она.

— Тоня, — сказал он, запахивая халат. — Все спят… Если не пылесосить? Если ты приберёшь завтра? В субботу наш юбилей…

— Знаю, как же! — вспомнила приехавшая на заработки курская девка лет двадцати. — Желаю вам, чтобы жили в счастье с Леночкой Фёдоровной! Приду… Что ж? Правильно. Чтоб к субботе. А то пыль сядет. Правильно…

— Ты назад потом?

— К Фёдор Иванычу.

— Приберись слегка. Через час я Катю повезу к деду и прихвачу тебя.

— Ой, спасибочки, Пётр Игнатьич.

Она, сняв плащ, осталась в джинсах на гладком теле. Ладная. Тесть любил, чтобы прислуга ладная. Он стар. Жизнь поддерживает — кроме спорта, лекарств и отдыха — видом юных.

Тоня направилась в холл с веником, а Девяткин вышел в туманный двор. От крыльца к воротам — дорожка из плит, вправо и влево — лужайки, окаймленные кустами. В центре той и другой — по клумбе. К гаражу вела ещё одна дорожка, асфальтированная. Забор со стороны трассы — решётка, обвитая молодыми лианами и плющом. С боков — железобетонные двухметровые стены. Такая же стена и с тыла, где есть беседка, площадка для волейбола, площадка для барбекю, аллея туй. Но сейчас он этого не видел — дом загораживал, да и туман мешал. Не видно было и земляных работ, хотя рёв техники подтверждал наличие процесса. Свернув к зарослям своих роз, Девяткин неожиданно столкнулся с клоуном. Этого не могло быть. Почувствовав пот над губой, он долго ждал, сложив руки, пока не понял, что сложил их от холода. Мысли и чувства были заняты клоуном. Он же видел нитку. Обыкновенная, не резиновая… Как же клоун мог столкнуться с ним — даже осталось ощущение холодного пластика? Но додумывать он не стал, просто пошёл прочь. Многое за эти дни случилось. Психика дала сбой. Не слыша горничной, он побрёл наверх. Когда надевал рубашку, пальцы дрожали. Галстук вернул привычное равновесие — безупречный вид отражает стабильность внутреннего.

— Я вас кричу, кричу, — звала его Тоня. — Ой, вы как тот… кино ведёт про политику… как министр! — она уважительно рассматривала его. — Вот люди! А вас, Пётр Игнатьич, спрашивал телефон. Вы задумались и не слыхали.

— Чей голос?

— Голос? Мужской. Дома ли, говорят, Девяткин, и имя-отчество… Я сказала, бреется, позвоните. Но не звонят.

— Спасибо… Извини. Вроде ты мне действительно говорила. Разбудишь Катю? Я — в гараже, с машиной…

Он сел в свой «Форд», кредит за который не был ещё погашен. Справа, в пустом теперь кресле, сидела вчера Марина. Остался в пепельнице её окурок, тонкий, коричневый, с золотистой надписью.

Тайна, думал Девяткин, в том, когда чей конец. Он жив, а она…

Куда проваливаются сотни, тысячи, миллиарды?

Зачем сотни, тысячи, миллиарды рождаются? КПД каков? Для чего всё? Есть ли прогресс в сравнении с обещанным мифом рая? Или всё проваливается в нуль, ускоряя жуткий темп? Ибо действительное — не жизнь. Он не киснет сегодня в банке счётною функцией — но даже взятый отгул не даёт ему жить, с утра он опять чем-то занят. А он хотел лени. Шестым чувством понимал: жизнь для него сейчас — это лежать навзничь, в ожидании, чтоб само по себе вскрылось дальнейшее. Вновь подумалось, что действительность — мир действий. Стало быть, жизнь — это отказ от них с полной отдачей себя во власть внутренних процессов, независимых от действий. Может, тогда вдруг родятся иные потребности и воздвигнут новый, непохожий мир? И в научный век люди живы, пока бьётся сердце, запущенное неизвестно кем; первые из дельцов умирают, как и последние из бомжей, стоит лишь сердцу в них замереть.

Он выехал во двор и под грохот стройки следил за редкими иномарками на трассе, но вылез из машины, заметив дочь. Она бежала к нему от крыльца, чтобы запрыгнуть на шею. Как Лена. Те же привычки, сходство в лице.

— Пап, morning!

— Morning.

— Не «ng», пап, а «n»…

Акцент ей поправляет магистр из США, пишущий труд о Пушкине. Дочь ещё учит французский и музицирует. Тесть не терпел классики и не читал книг, но Девяткин знал, что он тратит крупные суммы на Катю, чтобы она могла читать Сартра в подлиннике и играть Баха.

— Пап, мама в одежде спит. Плохо?

— Это бывает, она устала.

— Мама устала? Мама ведь не работает.

— Как же, Катя, — встряла Тоня, садясь в «Форд». — Мама тебя родила — трудилась, воспитывает — трудится.

Дочь сползла с его рук на землю, влезла в салон на заднее место сказав:

— Дедушка не велит слугам вмешиваться в разговоры хозяев. Он говорит, я леди.

— Бог ты мой, Катя! Я и не знала, — Тоня покраснела. — Это как же?

— Катя! — молвил Девяткин. — Я разрешаю Тоне вмешиваться, чтоб ты слышала русский. И запоминала. Ты в Англию поедешь через год, русский забудешь, будешь знать лишь английский.

— Пап, и французский!

— Но, Катя, два языка всего, вместо трёх.

— Русский лишний, пап. Он отстой.

— Отс… Кто сказал?

— Дима. Он мне двоюродный, пап? Кузен? Он в Англии долго, он по-английски здорово! Это он сказал.

Девяткину неприятно было Катино пренебрежение к другому человеку и к своей нации. Нувориши из старых «красных директоров» и партбонз играли в демократизм, в патернализм, даже в шовинизм, со вкусом матерились, клялись кровью предков, — а внуков воспитывали иностранцами, гордясь, что те забывают русский.

Выехав за ворота, он глянул влево. Сквозь туман виднелся вывороченный холм земли, бульдозер, мелькали грузовики. Свернул вправо. Тоня молчала, обиженная повадками восьмилетней «леди». Дочь растёт стервой, подумал Девяткин, и поразился пропасти, разверзающейся меж равными. Расслоение так стремительно, что за ним не успеть ни бедным, хранящим ген равенства, ни богатым, вознёсшимся на высоты, откуда на вещи, на либертэ с эгалитэ, имелся свой взгляд. Первые не согласны, что они низшие; вторые не признают равенства с рванью, которой и зубы дорого вставить.

— Пап, нам к одиннадцати? Мы рано.

— Я хотел в Жуковке погулять с тобой. Что-нибудь нам купить. Хочешь?

— Я, пап, agree with you! — сказала дочь нарочно для Тони и развалилась, одетая с головы до ног в дорогое. Он видел её в зеркале, думающую о своём, забывшую про него, про мать — воображает, наверное, Англию, куклу Барби, мальчиков и иной девчоночий вздор.

Машин было мало. Он, включив фары, не торопился, всматриваясь в туман. У выезда на Рублёвку наплыли встречные проблесковые маячки, потом показалось само бело-синее авто. Он поехал дальше, но обнаружил, что, развернувшись, милиция понеслась вслед. Он с утра выпил и знал, что если это обнаружится, он потеряет минимум пару тысяч, если не больше. Вынул жвачку и кинул в рот. Стоило не пойти в банк — и сразу, как карточный домик, валится всё. Вся масса рублёвских, высших и средних, вот уже два часа как вползла в Москву, и теперь милиция, выполняя план, резвится на безлюдье. Он, без VIP-номера, как у тестя, и без нулей, — добыча. Он — оптимальное для ловца. Не ожидается, что он сунет им в нос пропуск МВД или службы охраны премьер-министра. Не ожидается, что он жалкий и малоденежный инженер, с какого не слупишь взятку.

— Пап, а деда не тормозят…

— Известно, — сказал он, остановившись.

— Пап, вчера ты… ну, когда ехал… мы тоже ехали… — дочь начала и вдруг смолкла.

Вышли двое, один с АКМ, другой с жезлом.

— Здрассь… вашш машина?

— Да.

— Документы.

Он подал.

— Пётр Игнатьевич?

— Да.

— Девяткин? — Чин заглянул в салон. — Следуйте-ка за нами. В вашей машине. Пжалсста.

— Но…

— Следуйте. — Чин стучал о ладонь жезлом.

Его конвоировали. Естественно, будь он шишкой, без улик не тронули бы. Плен его был дальнейшим сползанием во вчерашнее состояние… Впрочем, он ведь хотел хаоса; он ведь не далее как вчера мечтал, чтоб бардак с грядки роз расползся, размывая порядки, линии и регламент. Так и случилось, пусть пока в отношении одного лишь его, Девяткина.

— Выгонят меня из Москвы, — ныла Тоня, — без регистрации.

— Не тревожься, — пробормотал он.

Въехали в Жуковку, маячками с сиреной освобождая дорогу, отдыхавшую от пробок. Здание отделения милиции еле просматривалось в тумане. Чин с автоматом дождался, когда Девяткин выйдет, и самолично проводил его в кабинет, где стриженый в штатском немедленно поднялся навстречу с кресла, протянул руку и усадил, заканчивая разговор по сотовому.

— Пётр Игнатьевич, — начал он, уперев в стол локти и крутя ручку пальцами с обкусанными ногтями, — а дело вот в чём… Я не представился? Следователь. Аникеев Виктор Игнатьевич. Родственники по отчеству. Дело вот в чём…

Стол перед следователем был пуст, следователь широк в плечах, с кулаками, годными лупить боксёрские груши или людей, — что он, верно, и делал, так как костяшки были в ссадинах. На рубашке тёмного цвета ремень с кобурой под мышкой, вроде бы от ПМ. Лицо выбрито плохо, губы кривятся. Увидев, что дверь открыта, следователь, вскочив, прикрыл её и начал вновь вертеть ручку.

— Виктор Игнатьевич, меня дочь ждёт, — начал Девяткин. — Каждый урок её дорог.

— Вот! — Следователь опять вскочил, подбежал к окну и остановился, держа руки в карманах. — В том «Форде» дочь?

— Да.

— Не простой «Форд».

— «Форд» не простой, — признал Девяткин.

— А, Пётр Игнатьевич, что за девушка там?

— Допрос?

— Пётр Игнатьевич! — крикнул следователь. — Я ещё допрашивать вас не начал! Если начну — вмиг вникнете, что допрос. Я — джентльменски… Спрашиваю, есть причина… — Следователь шагнул ему за спину. — Где живёте?

— Здесь.

— Прописаны в Москве?

— Да.

— Ездил я к вам вчера. Не зашёл, Думаете, мы хамы? А хам, видя тёмные окна, и не зашёл… Походил вокруг — там ещё роют канаву, — и укатил… Дом не то чтоб очень, но миллион баксов, так?

— Да.

— И что ж вы, живя здесь, мучаетесь в пробках, ездя на работу в банк? Мучаетесь ведь? Зачем? Чем выгодно вам жить здесь? Но я не то спросил… Я спрошу, Пётр Игнатьевич, не показалось ли вам что-нибудь за последнюю пару дней странным в здешних благословенных кущах?

— Здесь каждый день странен, — сказал Девяткин. — Здесь территория власти с прочими вытекающими.

— Наплевать, — склонился следователь, — что вы видели, как Тату здесь били Муму и с кем думский деятель мылся в бане. Наплевать. А вот особое, сногсшибательное? А? Вспомнили?

— Шар воздушный опустился… — хмыкнул Девяткин, и вдруг подавленность превратилась в ярость, — может быть, оттого, что следователь за спиной смотрел ему в темя. — Слушайте, — сказал он, вставая. — Вы не Порфирий Петрович, вам не идут психологические козни, а я не Раскольников, если вы так решили. Либо вы сообщаете, почему я здесь, либо звоню адвокату… — Он вынул сотовый.

— Понял, Пётр Игнатьевич! — Следователь погрузился в своё кресло и катался в нём на роликах от стены к столу. — Спрашиваю по-джентльменски, вы мне объясните, а то я не врубаюсь. Вы, Пётр Игнатьевич, член семьи самых влиятельных олигархов, ваша жена — красавица… Да, мы знаем всё! Мы такие! Вы мне скажите, я не врубаюсь: вам мало богатств? Дворцов, этих ваших VIP-клубов, всяких там «мерсов», женщин? Что ж вы… Что ж вы везде этих женщин, даже и на дороге, а? Вы ведь можете и в VIP-клубе, в апартаментах?

— Чёрт… До свидания! — и Девяткин шагнул прочь.

— Вы, что, не знаете?! — кричал следователь. — Скажете — вас ведь, кажется, дочь ждёт — и отправляйтесь к ней! Так — нельзя! Нужно пропуск вам подписать! — Видя, что вызванный остановился у двери, следователь стих. — Плюнем, Пётр Игнатьевич, на Порфирия, у нас в штате такого нет… Но есть пиплы, им мало красивых жён. Им мало апартаментов, где в час двести баксов. Это им как оскомина, это им не в струю, привыкли. Значит, от скуки, для обострения, они ездят по дорогам в машинах и ловят девочек. Некоторые ловят перепихнуться для разнообразия. Это ведь по дороге, вроде промежду дел, удобно, время не пропадает. Есть также пиплы, этим перепих — не то, им с девочкой покурить бы травки, повеселиться да приручить, чтоб она на дороге его одного ждала, а он — нынче мимо, завтра облагодетельствует. Есть пиплы, что её трахнут, а после думают: шлюшка их осквернила, теперь шантажировать может. Или станут с женой гулять, а шлюшка навстречу: здравствуй, мол. Или есть пиплы, что думают — как после меня шлюшка может ещё с кем-то быть? Всякие есть людишки, верьте! И вот такие ют шлюшку… чирк!

— Я, что ж, убил?

— Кого, Пётр Игнатьевич? Подскажите! — дёрнулся следователь. — Где? Когда? Мы сидим, не знаем!

Девяткина затопил страх. Виновен он не был. Но даже заяц, гонимый псом, дрожит в страхе. Он знал, что нужно быть честным. Вопрос: до каких границ? Что им известно? Кто мог сказать им? Это ему ко всем прочим напастям незачем. Получается, только он виноват во всём: клерк, не верный престижной жене. Им наплевать, что на самом деле было! Рука его на ногах погибшей — вот повод к толкованию… Но он руку держал на ногах на трассе — кто мог увидеть? Он вспомнил, что сегодня дочь, а вчера тесть намекали, что видели… Дочь сказала: «Деда не тормозят» и «Пап, а вчера ты… ну, когда ехал… мы тоже ехали»… Стёкла на «Форде» без тонировки, «Форд», пускай джип, меньше джипового «мерса» тестя. Так что им, сверху, было бы видно… Что видно, что? Не было ничего… разве что на ногах погибшей — следы собственных его пальцев… Да не просто так — на ногах выше колен, гораздо выше! Интерпретировать можно так, что…

Кассирша непременно вспомнит: он купил презервативы… К тому же сбитая девушка до него могла с кем-то переспать; экспертиза — пусть его следа нет, как не было бы и других следов из-за развитой контрацепции, — установит, что незадолго до смерти сбитая имела, так сказать, половой контакт… Кроме того, её отпечатки остались в «Форде»… Девяткин расслабил галстук.

— Вы побледнели? — следователь встал, подбоченившись, открывая под мышкою кобуру. — А про шар мне не надо. Шарики-ролики — детство. Видели вы… сказать, что? То, как вчера здесь, неподалёку…

— Я видел много, — начал Девяткин. — Вы предъявляете обвинение — не знаю в чём. Требую адвоката.

— А для чего? Идите! — следователь вручил бумажку. — Пропуск. Нельзя и спросить? Вмиг в понты, в истерику? Для чего?

Девяткин, постояв с пропуском, толкнул дверь и тут же услышал:

— Вы Мальдивы оставьте, если решили. Я по пиплам пройдусь, а потом к вам снова. Днём или ночью, не решил ещё… Но тогда, коль будете спать, — типа, отсутствовать, — я зайду, больше мокнуть не буду. Да там и шумно, и воздух с гарью… Стройка у вас какая? Роют канаву? Вы, кстати, гражданин РФ? А ещё чего? США? Банк ваш, кажется, УМБ? Полностью будет как? «Банк», дальше — «Московский»? «У» — уголовный?

— «Универсальный»! — крикнул Девяткин.

— А вы не надо. Я не глухой, — осклабился следователь. — Физику изучали? Вы по финансам? А я вот любил её. Физика — про законы. Люблю законы поддерживать… Про природные, говорите, законы? — Он приставил пятерню к уху и ждал, юродствуя. — Физика — про природные, верно. А уголовные — в этой… в юриспруденции. Да ведь как оно? Если есть много денег, законы херят, до звёзд летят. Вон, за сто миллионов в космос, хоти — лети. С баксами — что законы? Миллионер — как Бог! Отписан кому срок жизни, а бакс его сократит. Знаете все последние заказные убийства? Платишь — и убивают. Миллионер — как Бог… Ладно уж, я отвлёкся, пофилософствовал, а конкретно в физике сказано, что туман — проводник. Звук проводит, энергию. Звук — особенно хорошо. До встречи.

Девяткин спустился к «Форду». Уже за рулём понял, что со второго этажа на него смотрят. Он резко рванул с места, компенсируя оскорбление. С тестем так не посмели бы.

— Я… Извините, Пётр Игнатьич, — спросила Тоня, — вас про меня там?

— Нет.

— Пап, ты долго, — сказала дочь. — Уже пора мне на занятия. Не погуляли, не погуляли… — протянула она чуть театрально.

Он лишь кивнул. Не хотел слов. События валят валом, лишь успевай реагировать, но, главное, на него одного. Его молчание и весь вид, наверное, выглядят странно. Никто не знает, какие трещины рассекли его. Мир сыплется, кризисам нет числа. На данный момент он имеет прогул, карьерную неудачу, следовательский наезд, сбитую проститутку, вернувшуюся утром жену, заметившую что-то дочь, разборки с тестем, туман, что давит уже два дня, клоуна, что суётся в нос… и свою неустроенность.

Абсолютную.

У него нет угла.

После детского дома он отслужил и сразу же пошел в институт, а тут вдруг «ельцилюция» — бардак в стране. Жил в общежитии, потому что никак не мог найти время оформить подмосковную жилплощадь — в Чехове, в Дмитрове, в Одинцове. Что он, студент девяностых, имел общего с хлынувшими в народ ваучерами, казино, компьютерами, бандитами, жаждой наживы, приобретательством, суетой, рекламой? Как он, живя в Москве с её фантастической атмосферой, манившей к роскоши, к миллионам, к счастью, мог выбить квартиру у наглой, жадной, тащившей все в свой карман бюрократии? Этому не учил вуз, выпускников которого готовили для перспективной сферы — банковской. Тогда каждый день совершались чудеса, каждый день появлялись кумиры, фирмы с громкими именами; двадцатилетние делались миллионщиками, и портреты их тиражировали СМИ. Всё наполнялось духом разгула. Всё бушевало, всё обещало… Какая там жилплощадь в Чехове?! Все — в Москву! Тем более он встретил Лену. Балованная, она выбрала отчего-то не давних поклонников с их апломбом. Девяткин знал, чем отличается от Лениных кавалеров. Те — эгоисты, папенькины сынки, транжиры, моты, амбициозные врали. Он — скромный, сдержанный, вдумчивый и заботливый. Ленин папа тогда уже был богат, но особо не выставлялся, потому что в те годы откат был ещё возможен, спрос за госсуммы, ставшие частными, был бы строг. Но Лена была достаточно умной, чтоб не искать богатого. Любя «улёт», не желала иметь с собой рядом такого же, как она. Девяткин для неё был то что надо — утёс в бурной жизни, якорь… Не сказать, что любил без чувств, — но, когда она привела его на квартиру в центре Москвы, он, томящийся по уюту и семейственности, сразу размяк. Сыграли свадьбу. Жили сначала в городе. Лена, спасаясь от суеты и, как потом призналась, от самой себя, съехала с ним сначала к отцу в Барвиху, а позже — в выстроенный для них дом… Он упустил своё. И сейчас, через много лет, понял, что пути назад нет, что бежать некуда и негде сказать: я здесь хозяин. Он — почти бомж.

У перекрёстка, в трёх километрах от дома и в двенадцати от Москвы, у того самого перекрёстка, где вчера совершилась трагедия, а сегодня ходили люди и ездили иномарки, он углядел вдруг деву. Она расспрашивала о чем-то прохожих, бросаясь на них с вопросами, как интервьюер. Бархатные штаны до икр, туфли, жилет поверх майки, бледные руки с плакатом и другой плакат — на спине. Взор блуждает, волосы длинные, вытянутое, чуть лошадиное лицо… Человек-реклама. Что у ней на картонках, издали не прочесть. Лет тридцать, голос — контральто… Дева наткнулась на его взгляд, и он немедленно дал газ. Но — вспыхнул красный. Тормозя, чуял: дева следит за ним. Маргиналов он опасался. У него не было главного средства защиты от них — самодовольства и убеждённости в правильности собственной жизни. Он чувствовал: параллельный мир, о котором твердила фантастика, — не что иное, как эти люди с их тягой к анормальному и отвергаемому. Он знал, что его путь — не истинней их неприглядной веры. Он допускал, что запросто может выпасть, в силу каких-нибудь обстоятельств, из банковских сфер в бомжовые.

Тронув влево, как только светофор позволил, он видел, что дева провожает его взглядом.

— Катя… — Он повернулся к дочери, собираясь выяснить, где она видела его с девушкой. Прямо спросить — нельзя, поэтому он искал маневр. Понял, что нужно спешить: милиция, собрав факты, вновь вызовет его выяснять. Знает ли он такую-то? Где сошлись? Как расстались? Он, невиновный, должен будет открыться. Он бы и сделал так. Но как это интерпретируют? «Чистых» фактов не бывает. Всякий факт преднамерен. А судьи кто? Кассирша, которой он платил за презервативы? Уже одно то, что его связали с жертвой, указывает: его выдали.

Кто?

Что этот «кто» наврал?

Видели их в магазине? Или в машине?

Или когда он держал на её ногах руку? Этот факт будет трактован, понял Девяткин. Именно на этом факте можно построить дело. Интим припишут — и нафантазируют. А реакция Лены, когда огласят улики в виде его следов на мёртвом теле? Интим породит гипотезу шантажа и так далее, до убийства. Он родственник олигарха, стало быть, дело выгодно прокурорам, судьям, сыщикам, адвокатам не только в смысле пиара, но и финансово. Уже и следователь наседал, предвкушая взятку за то, чтоб найти и учесть смягчающие мотивы.

— Катя, — сказал Девяткин, — вы были вчера в Москве?

— Of course, — изощрялась дочь.

— Где?

— Пап, в паре бутиков, потом дед купил компьютерную игру, потом к дяде Владу ездили на Солянку в фирму, потом ресторан, десерт. Потом Макдональдс, все не хотели, а я хотела, я кофеёк пила. Круто! Мама с дядей Серёжей и с тётей Дашей тоже там были, мы сидели, а дед с дядей Владом ездили по делам. Мне подарил… — дочь протянула руку с «Ролексом» на запястье, — дядя Серёжа. Я понимаю, что это дорого. Обещаю, пап, не разбить… Дядя Серёжа, пап, из Америки. Потом ездили… Да что тебе, папа, сказать? — Дочь скользнула взглядом по Тоне. — Когда много денег, весело. Правда? Это не пол мыть. Потратили задень больше, чем Тоня за год.

— Это ж надо! — вскрикнула та шутливо. — Не за один год — за десять, Катя.

— Тоня, ты бедная? Плохо.

— Катя! — пресёк Девяткин. — Ну, — поинтересовался, — и вы что ж… ехали из Москвы?

— Ехали. Кто, пап, та ногастая была в «Форде»?

«Видела!» — понял Девяткин. Он не осмелился уточнять, видела дочь «ногастую», или руку его на «ногастой», или всё вместе. Незачем, чтоб Тоня знала: как она ни проста, слух разносит, в первую очередь, персонал. К тому же ему стыдно… Незачем заострять внимание на потребности мужчины класть руку на ноги женщины. Лучше не вспоминать вообще этот случай, пусть позабудется.

— Пап, кто?

— Знакомая, — соврал он. — Вы, Тоня, как, довольны? — он совершил манёвр.

— Чем, Пётр Игнатьич?

— Нынешним статус кво, — усложнил он, гадая, что она скажет.

— «Кво»? Невдомёк мне… «Кво»… Это ж ум у вас, Пётр Игнатьич! Вы образованный. А мы только полы…

— Тоня, приятно рядом с папой сидеть? — завела дочь. — Если б ты ногастая была, как та! Но ты отстой… Ужас! Думают, что ты папе жена! Ужас! Ужас! — Дочь театрально прикрылась. — Сиди пока… Но я вырасту и вперёд сяду, а ты будешь сзади.

— Катя! — сказал Девяткин. Он сознавал, что дочку всегда бесило присутствие около отца чужих женщин. Это она мстит ему, не Тоне. А значит, тема «ногастой» ещё не раз всплывёт.

— Попрошу тебя, Тоня, — произнёс он, — молчать об услышанном. Не хочу жестокую мою дочь учить, как вести себя… А проблему с временной регистрацией мы решим. В милиции спрашивали как раз об этом, — врал он.

Было противно лгать. Выслушав благодарность, он смолк.

У следующего перекрёстка, ближе к Москве, за рядом огромных богатых вилл они опять свернули. Дорога вилась через лес, обогнула пруды в тумане, затем пошла в горку, мимо обшарпанных сельских изб. Сосны перемежались крышами и заборами, в траве белели куры. Следующий изгиб вывел в поле с посёлком, на другом конце стояли редкие огромные виллы, неразличимые в тумане. На заставе, в начале дороги, ведущей в туман, «Форд» задержался, и постовые, проверив пропуск, подняли шлагбаум.

— Должны узнавать! — сказала дочь. — Деда все узнают заранее! Вырасту — будут все меня узнавать!

— Храбрая дивчина! — смеялась Тоня.

— Я, Тоня, леди, — вздохнула дочь.

Виллы здешние не отгораживались стенами. Удалённые друг от друга, они свободно стояли то на лугах, то в парках.

Тестев дом был заслонён от дороги решёткой и можжевельниками. Въездной пост, поприветствовав их, распахнул ворота; ещё метров триста по розовой полосе внедрялись они в туман. Справа был сад, слева — пруд и лужайка для гольфа; выскочили и понеслись рядом холеные борзые. Перед трехэтажным с мансардами дворцом раскинулись клумбы. Цоколь был из гранита, выше рустической облицовкой шел фасад, сплошь розовый. Стёкла в розовых переплётах. С розовых черепиц капало, по углам — башни. «Форд» заехал на пандус, где давно, судя по влажным стёклам, ждал белоснежный, длинный, как и положено, таун-кар. Швейцары бежали к ним открыть дверцы. Дочь вылезала с помпой. Девяткин отказывался сознавать, что это чванное существо с язвительным языком — его дочь. Он сказал ей вслед.

— Дедушка привезёт тебя.

Девочка, шествовавшая к полукруглой лестнице, вдруг обернулась и, забыв, что играла в леди, кинулась к нему:

— Останься! Мы с тобой нигде не были. Ты работаешь, а потом у тебя дела. Подожди! Уроки кончатся, и мы поедем, маму возьмём. Куда-нибудь, пап! Куда-нибудь!

— Честно? — спросил он.

— Ну, пап!!!

— Ладно.

Он не хотел одиночества, но Лена спала, а с дочерью он, действительно, общался редко, в будни работал, по выходным же всегда уступал её деду. Того, что давал ей дед, Девяткин дать не мог. Дед с ней летал в Париж, в Грецию. Состязаться с ним не было средств. Да и сама дочь, хоть и твердила, что хочет быть с отцом, вмиг меняла решение, если дед предлагал прогуляться верхом на панде или лететь на ужин с Ди Каприо. В замке устроил комнату для внучки — она спала под балдахином и ела на серебре. Сейчас просит забрать её и льёт слёзы — а через час расхочет. Но Девяткин ей обещал. Он влез в «Форд», чтобы там её ждать, — не хотелось контактов с тестем. Вышел дворецкий, позвал его. Отказавшись, он продолжал сидеть, наблюдая, как из-за служб вдали — нескольких длинных зданий — выехал верховой в белом костюме. Узнал Влада, дядю Кати и брата Лены.

— Что не входишь? — Влад передал повод конюху. Он был в мать: сухощавый, черноволосый, длинный и с нервной мимикой; не угадать ни выражения лица его, ни реакций. Он говорил мало, но, если хотел, мысль формулировал чётко и поступал оптимально. Владел ресторанами в Москве, строительными компаниями, играл на бирже. К собственному капиталу в будущем рассчитывал пристегнуть наследство, ибо отец, передав ему бизнес, деньги не отдал, держал в банках. Лена рассказывала, что на них двоих с братом приходится миллионов двести. Жил Влад в Москве, у отца бывал на уикенд; присутствие его здесь в будни казалось странным.

— Зайдём? — повторил он.

— Не стоит, — отверг Девяткин. — Я не в том виде. Просто завёз дочь, просила дождаться. Маленькие эгоистки липучи.

— Верю, — ответил Влад. — Не только маленькие, — двинул он концом губ и, глядя в сторону, начал, как бы в раздумье: — Вот что… Лена звонила, вы собираете юбилей… В субботу? Я, к сожалению, с четверга в Германии, надо стёкол купить под эксклюзивный заказ… Вернусь — отпразднуем? — Он дождался кивка Девяткина. — А сейчас… Не обидишься, я просто передам подарки? Я бы заехал, но у отца в гостях бываю редко, неудобно его бросать и ехать к вам. Да и Лена… Я её видел пьяную, — улыбнулся он. — Отсыпается? Они с Дашей кутнули, но та и дьявола перепьёт… Отдам подарки? — Он щёлкнул пальцами и сказал что-то подбежавшему слуге. — Туман не к месту, — продолжал он, стуча хлыстиком по голенищу сапога. — Как бы мой вылет не задержали… Впрочем, я тогда поездом. Как живёшь? У меня дел — уйма. Но выбрался вот к отцу. Здесь сегодня вообще компания, я смотрю, мужская… — сказал он, глядя на окна замка. — Так… вот и он, наш друг.

Приблизился «Мерседес», водитель вытащил из багажника бензокосилку.

— Давай в твой «Форд»… — продолжал Влад. — Желаю вам жить вместе бессчётное число лет…

Они загрузили подарок в «Форд», Влад помогал указательным пальцем с холеным ногтем. «Мерседес» он отослал, но предварительно извлек оттуда коробочку.

— Это Лене. Чтобы ты знал — браслет. Сто тысяч, и не рублей… Всё же сестрица. Мы с ней дрались, помню, а вот теперь я люблю её… Будешь косить, а она — красотой блистать. Поздравляю! — сунул он Девяткину браслет.

— Но, Влад, сам мог заехать.

— Нет… — Глядя на окна, тот вновь постукивал о голенище хлыстом, прибавив тихо, чтобы не слышали: — Я особенно отношусь к вам. Это не очевидно — видимся редко и прочее… Но в душе, верь, — так. Возможно, когда разовьюсь… Но, может, раньше. Вынашиваю идею банк открыть, а тебя — главным. Это между нами. Банк даст возможность большей мобильности оборота средств… Мы ценим друг друга? — кинул он на Девяткина быстрый взгляд. — Деньги можно всегда достать, а надёжных партнёров — редко. Я твои трения с тестем вижу, но… старик в возрасте, с комплексами… и ментально, в конце концов, стар… Очень стар, хотя дай ему Бог сто лет. Считает, что дочь его — королева, а сам не собрал миллиарда в те годы, когда деньги легко из государственных банков перебрасывали в частные. Бог с ним, я не в укор. Некоторым отцы вообще ничего не дали… Петя, не в твой огород камень. Я обобщал. Твоя судьба многих сломала бы… Я вот не думаю, что смог бы разбогатеть с нуля… Дружба? — Влад ткнул Девяткину руку в белой перчатке и зашагал по лестнице, но, замедлив шаг, обернулся.

— Вот что… — сказал он, сводя брови, так что лоб пересекла морщина. В следующий миг он сбежал вниз, перебирая ногами в бриджах. — Ты, Петя, все-таки должен зайти.

— Нет.

— Ради меня и Лены.

Девяткин дивился Владу, и сестру-то видевшему редко, а его за десять лет — и вовсе несколько раз. Кроме этикетных фраз и пожатия вялых рук Девяткин не удостаивался от него внимания. На семейных обедах Влад на него не смотрел. Бензокосилку можно считать насмешкой, обнажавшей скрытое отношение. «Муж-мальчик, муж-слуга из жениных пажей…» — Девяткин чувствовал, что Влад рассматривает его именно под таким углом. Взятый в семью примак — вот что подчёркивала бензокосилка. Нынешнее внимание Влада и поражало, и настораживало. Девяткин глупцом не был. Обещанный пост директора, понимал он, — это фраза, не лучше прочих. Да, он мог получить пост — спустя лет десять, на то время, пока Влад не сыщет более подходящую личность, какую-нибудь пробивную мисс, как нынче в моде, чтоб совмещать приятное с полезным. Всё это очевидно. Плюс у Девяткина проблемы. Он напрягся и даже готов был, буркнув под нос «прощай», влезть в «Форд». Мешало сознание, что он мог бы помочь себе, и не только сближением с Владом. Может быть, в доме заговорят о сбитой девушке, и он тогда выяснит, как его видели. Видел ли тесть, что он клал руку на ноги спутницы? Он мог бы сам начать обсуждение, рассказав о следователе. Он и должен всё рассказать, раз член семьи.

— Хорошо, — согласился он.

— Жду.

Влад пожал пальцами его руку и зашагал вперёд. Швейцар распахнул дверь. Оба попали в зал с лестницами. На первом этаже — несколько дверей с бронзовыми ручками. Телохранители встали с кресел, Влад махнул им.

— Переоденусь? — сказал он и устремился наверх.

Девяткин, пройдя в гостиную, сел у шкафа с книгами во всю стену. На столике пачка журналов, подле лампы сигары. Тесть имитировал быт лорда или дельца. Дом стоил около сорока миллионов и построен был действительно на века — фундамент чуть ли не гнейсовый, а фундамент, считал тесть, это главное. С расчетом на внучку. Был у него и другой внук, Дима, сын Влада, — мальчик, к нему дед должен был бы испытывать чувства большие. Но прикипел к Кате, и именно из-за Девяткина, чья бедность давала возможность держать внучку всегда почти при себе. Дима в Англии, с Димою был отец. Лена же, получавшая лишь карманные деньги, а остальное в виде подарков, переложила труд воспитания на деда. Чувств Девяткина никто не учитывал. Да и сам он не посмел бы стать меж тестем и внучкой, зная, что розовый дом-дворец на участке в пару гектаров наследует Катя с матерью. Статус няньки, укладывающей дочь спать, побуждал к карьере. Вчерашний крах, бывший бы для иных только поводом взгрустнуть, казался Девяткину погребальным звоном. Что-то отрывало его от мира, вышвыривало из схем, сводило к функции, без которой мир смог бы существовать. Девяткин знал: умри он — и ничего не изменится, словно его и не было. Как-то раз услышал, на вечере за спиной сказали: «Глянь, муж Гордеевой». — «Кто он?» — «Так, мелочь банковская».

Девяткин встал и прошёл к окну взглянуть на «Форд», клумбы, туман на лужайках.

В тумане таилась сила, сжиравшая перспективы и навлекавшая беды. Туман отделял его ото всех…

По сути, он здесь на правах прислуги и может быть изгнан в любой момент…

В студенчестве он курил — и вновь захотелось курить. Он, взяв сигару, увидел собственное отражение в зеркале: ссутулившийся тип в костюме с галстуком, тусклый взгляд… вид бледный, смутный. Вдруг за спиной мелькнуло что-то схожее с клоуном. Он вздрогнул, почувствовал, как замерло сердце. Дверь отворилась, возникла подруга Лены, Дарья Завадская, в сиреневом платье и с седой причёской. Она закурила и плюхнулась на диван, нога на ногу. У её кожи был нежно-фиолетовый оттенок — она единственная из подруг Лены не выносила солярии, предпочитая дождь. Она сама казалась духом ненастья, в яркий день пряталась по углам, будто лучи выдавали некую проницаемость её плоти. По той же причине любила она подвальные бары с куревом — генерировать дымку.

— Что делаешь? — спросила она.

Он бросил сигару.

— Поговорим? — спросила Дашка, как её обычно называла Лена.

Завадской она была по мужу, с которым выгодно развелась, отбив себе, вроде бы, пару миллионов. Достался ей и дом, но дом она продала, а деньги давала в рост. Она слыла сплетницей, но, когда её укоряли, требовала доказать, что сплетня недостоверна. Сказанное ею всегда отражало факт, ясный, публичный, но не замеченный ни одной душой, кроме неё. Факт вроде бы без последствий, но, повторённый её устами, он тянул за собой воз проблем. Встречались с ней, чтобы узнать о других, надеясь утаить своё. Девяткин её опасался, веря, что Дашка разносит слухи о его ничтожности… Впрочем, сейчас он не только от тестя, но и от Дашки мог получить «инфу». Тем более, её принуждать не надо — сама начнёт.

— Как дела?

— Блеск! — сказал он, плюхнувшись в кресло.

— Мне Влад велел развлечь тебя. Прибыл ты, мол, зачем-то.

Девяткин хмыкнул.

— Дочь привёз? Леди? Мавр сделал дело и может уйти?

Он не ответил.

— И… — продолжала она.

— Что?

— Лена как?

— Спит, — сказал Девяткин и вдруг соврал: — Сказала, вы вчера набрались, ты блевала… — Он провоцировал.

Дашка, сощурив глаз, шевельнулась, втискиваясь в кресло, выпустила дым через нос, пепел стряхнула в пепельницу.

— Может, и было… Всё и не вспомнишь, дай-ка подумаю… — она вскинула взор вверх. — Встретились, поболтали, ей назначил встречу Глусский… ты в курсе? Мы одноклассники были… Всё было-было — и нет теперь. Моё кредо: интим решать один на один. С Серёжей… — она умолкла. — Виду тебя квёлый, я разболталась… Ты, верно, Влада ждёшь? Чем он завлёк тебя? Мы видели вас в окно, я с Глусским.

— Он здесь?

— Влад не сказал? А я сплетница? Ну вас! Вы родственники, что за тайны? Свалят всё на меня.

— Кто свалит? Лена? — вновь врал Девяткин. — Она тебя знает, она тебя называет «старая пустомеля»… или «трещотка»? Забыл, прости.

— Мило, — бросила Дашка, слишком уж заводя взор вверх. — Сама меня при себе удерживает, и — «трещотка»? Отказываюсь быть доверенной женщин. Женщины — дуры, место для заполнения. Презираю их. Ненавижу свой пол, люблю мужчин. Женщина — существо с рабской психологией. А отсюда метания, неуверенность… отдаётся, словно раба, любому. Дело лишь в ситуации. Нынче грузчика хает — завтра лежит под ним. Ищете верных… А задавались вопросом, откуда верные, если каждый мужчина имел в жизни несколько сотен или десятков баб, и это при том, что женщин меньше, чем вас?

— Конкретней, — сказал Девяткин, чувствуя, как сосёт под ложечкой.

Дашка глядела, затягиваясь.

— Представь, трахает некто всех, а потом тормозит на одной, зная, что и она до него спала с кем-то, — и мнит, что с этих пор, с Мендельсона для двоих, она ему впредь верна. Дурацкая мысль. Дурррацкая! Это бывает, если оба бедны, работают от и до, измотаны… Ты лично — стал бы ты изменять жене? Ты, с твоими тремя — пятью тыщами в месяц, вынужденный тлеть в банке? Ты бы не стал. Представь богатого и свободного, ему только знак подать — и всякая ляжет. Или представь богатую женщину, вольную от рассвета до ночи. Она отдаётся чувствам, как ей и надо. Чему ещё отдаваться? Что ещё в женщине, кроме чувств? Женщины… Чувств в них много, очень уж впечатлительны. «Я боюсь, — говорит, — одна». И тащит на встречу с Глусским. Тут как тут Катя… Воспоминания… Набрались… Не помню: может, блевала, да… Оказались мы у него, в пентхаусе на Садовом. Я потом путалась, чьи стринги: Ленки или мои? — Дашка смеялась, смешно складывая крупные нос и губы. — Где мои шестнадцать лет? Где? Могла я отказать подруге? Нет. А Лена? Могла она отказать, если швейцары распахивают дверь, «Мерседес» ждёт и спутник в смокинге чмок ручку и все завидуют? Женщина — это открытый всем порт любви. Взгляни окрест, читай классику: бабы лезут ко всем в постель. Философски, раз есть что впихивать, в равной степени есть во что пихать. Я, Петь, кончила философский, я тебе много могу рассказать о Ж и М. Не та задача. Задача у нас — не мыслить, а жить. У нас есть деньги не мыслить… Прости, не у всех, тебя я в виду не имела. — Она завершила, встав. — Не кисни.

В его голове пульсировала реклама «Shift expectations!» — слоган какой-то техники. Услышанное превзошло ожидания. Теперь он не только не нуждался в фактах, но уже и не хотел их. Стремясь узнать спасительное, узнал отягощающее. Мир трескался, точно лёд. Дашка умеет мстить, она его раздавила, в сущности, не сказав ничего конкретного, чтоб не дать повода оспаривать, обвинять её в сплетнях или — поверить ей. И не скажет. Это стиль мыслящей и умеющей обобщать стервы. Он чувствовал, что, скажи она прямо, было бы легче, а так — неясность и хаос, под стать туману вокруг. В сиреневом платье, с сиреневой кожей, при смутном свете, в дыму, она походила, подумал он, на мокрицу, — и поймал себя на желании её стукнуть. Сдержавшись, он взял со столика брошенную сигару, и злость обвалилась в слабость. Он щипчиками обрезал сигару, слыша себя:

— Лена — единственное, что я имею. Твоя теория не относится к ней… в полной мере… — добавил он. — У нас юбилей в субботу. Ты приходи. Приглашаем, — сказал он, подчёркивая «мы».

Дашка стояла у двери, вглядываясь в него.

— То ли, — произнесла она, — ты круче, чем кажешься, то ли… Есть в тебе, Петя, сила, есть… Но и Атлант не слаб, а триумф у Зевсов. Рок ведь сильней. Ты, как трагический герой, держишь удар… В смысле: красиво тонешь, этически-эстетически. Ты, Петя, тонешь. Я тебе не желаю зла. Ты не похож на жадных и оборотистых мужичков с большой буквы. Им бы я не сказала. Тебе — попробую. Отпраздновав юбилей, ты заживёшь, как прежде. Но, вероятней всего, события сложатся по-другому… Лучше, если б ты, как хотел, уехал, а не послушал Влада и не остался здесь. У Влада есть цель… Догадываюсь, зачем он тебя оставил и предложил мне пойти и позвать тебя.

— У меня тоже цель, — сказал Девяткин.

— Да, — Дашка признала. — Но козырь — у них… Цени, я старалась быть деликатной, чтобы помочь тебе. Некрасиво, когда на слабого нападает свора. Если б не деньги, ты одолел бы их. Но здесь очень большие деньги, связанные с отношением к тебе Лены.

— Мне надо выяснить… — начал Девяткин.

— Часто мы получаем, — вновь обобщила Дашка, стряхивая пепел, — обратное. Некоторых вещей лучше совсем не знать.

Девяткин обеспокоился. Предостерегала отнюдь не дура и не пустышка. Он сменил тему:

— Женщина, значит, порт? Может, ты тоже порт? Я использую это да и зайду к тебе.

— Может. Не придавай сексу большого значения.

— Не понимаю.

— Секс служит власти. Он, собственно, и есть плод власти. Но это упрятано в этикет, в институт брака и проявляется откровенно только в случае патологий, эти нормы ломающих. Сексуальный маньяк есть факт, в котором власть проявляется в виде чистой агрессии, направленной на другого, вплоть до расчленения этого другого. Вот так. Половой союз — средство борьбы, где власть обеспечивает себе гарантии. Петя, понял? — спрашивала она.

— Ты говоришь, как лесби.

— С тобой поступят, как педераст с дитём, — сказала она. — Думай, Петь… Влад просил привести тебя. — Она вышла.

Он постоял с сигарой и вернул её на столик. Подавленность толкала его сесть в «Форд» и укатить. Казалось, уже нет смысла остаться и что-то ещё вызнать. Но вдруг появилось желание забрать дочь, чтобы убедиться, что он прочно стоит на ногах и может ещё влиять на события. Он поймал себя на том, что не сводит глаз с сигары. Курение помогло бы. Не зря ведь курят. Впуская в себя вместе с дымом мир, с которым ты состоишь в распре, ослабляешь его давление… Но увидят его курящим и заметят перемены, а он не должен, по возможности, их обнаруживать…

Впрочем, страшное вряд ли случится: следователь отстанет, с Леной уладится, в банке всё успокоится, чёртов туман сойдёт…

Сунул сигару в карман, туда же отправил и зажигалку со столика. Воровство?

Пусть.

Оглядев себя в зеркало, он вышел в холл и мимо качков направился в зал, откуда слышался смех дочери. Вошёл в тот момент, когда человек, высокий и рыжеватый, как и он сам, коротко стриженный, в белом костюме без пиджака, брошенного на стул, швырял Катю вверх и смеялся вместе с ней. Чуть дальше сидел за столом тесть. Влад, откинувшись на спинку стула и вытянув на стол руку, кривился. Все были в костюмах. Официантки, в том числе Тоня, в белых передничках и наколках, носили и расставляли на скатерти супницы. Это был обеденный зал в три окна, с двумя люстрами, с длинным столом, со стульями у стола и вдоль стен, с несколькими столами поменьше, с буфетами хорошего дерева, камином, роялем в углу и со стоящим в другом углу мажордомом.

Первым к Девяткину повернулся сидевший в дальнем конце тесть, после него Дашка. Влад, изобразив удивление, не выразил ни намёком, что приглашал его. Дочь бросилась к нему, спрыгнув с рук незнакомого человека.

— Пап! Дядя Серёжа хочет меня подкинуть до потолка! Он сможет? А ты подкинь! — она прыгнула на него, но он не решился выполнить просьбу. По стихшему веселью понял, что неуместен. Но здесь его дочь, и его одолевали сложные чувства — слишком вольно чужой играл с ней. Он допустил бы, чтоб дочь подкидывал тесть или Влад, родной дядя, который, впрочем, с детьми был сдержан и, похоже, не любил их. Но «дядя Серёжа», как назвала его дочь, не был ей дядей, да и показывался в Москве редко.

Сергей Глусский был тот, с кем, по словам Дашки, и провела день Лена. Впрочем, Девяткин давно его знал, с тех пор, как Лена с Глусским томительно расходились. Он видел на вечеринках их шептания. Лена срывалась с места, Глусский подсаживался к другой, чтоб Лена видела. Или сдавал её в пользование другим, чтобы по праву хозяина приходить за ней, когда захочется. Ловкий, смышлёный и энергичный, он был банкиром президентской семьи, потом предпочёл заводы по производству сплавов, приватизировал их и уехал в США. Он входил в список самых богатых людей в РФ. Девяткин был чуть похож на Глусского, вот только рот несколько побольше, а нос поменьше, и более светлоглаз. Но он не имел апломба и предприимчивости, самоуверенного оптимизма и связей Глусского, его делового размаха, сдобренного позёрством. Глусский ездил на таун-каре длиной с троллейбус, с нью-йоркским номером, что считалось оригинальным, — владелец в час зарабатывал миллион. Тесть выделял Глусского среди прочих и жалел, что тот не стал его зятем.

Девяткина подавляло общество олигархов, двое из которых были в родстве с ним, но не выказывали симпатий. Третий вообще его избегал. От них исходил дух воли и всемогущества, покорявший тех, кто трудится за зарплату.

— Здравствуйте. — Он опустил дочь на пол, и та пустилась к роялю изображать сумбур типа «чижика-пыжика». — Катя не занимается, а поскольку я задержался, то заберу её. Прошу прощения.

— Пообедай. — Тесть указал на стол. — Я устроил каникулы. Всё-таки лето, пусть отдохнёт. — Тесть глянул на Глусского.

— В самом деле. — Встав, к нему подошёл Влад, теперь уже в чёрных брюках, в рубашке с белым стоячим воротничком, с зачёсанными чёрными блестящими волосами и удлинённой головой долихоцефала. Он выглядел франтом из фильмов тридцатых — эпохи танго, гангстеров и Марлен Дитрих. — Рад тебя видеть… — Пожав ему руку, Влад сел.

Дашка, вертевшая фужер с шампанским, кивнула. Потом и Глусский, который дирижировал Катей, бросил:

— Привет! — и сел близ хозяина.

Девяткин пристроился против Дашки.

Довольной пианистке похлопали, и Катя уселась напротив деда в торец стола, близ Девяткина. Суп разлили в тарелки. Ели с икрой и хлебом.

— Туман, — сказал Глусский. — Такие часты на побережье и вызывают депрессии.

— У нас побережье, — бросила Дашка, — берег Моск-вы-реки.

Все засмеялись, кроме Девяткина.

— Озоновые дыры, Арктика тает… — продолжил Влад, аккуратно отправив в рот ложку. — Климат меняется. В Москве лет двадцать тёплые зимы и холодные лета. Атлантика навязывает нам то, что раньше сбрасывала в Норвегию.

— Ничего. — Тесть вытер губы салфеткой. — Сильный решительный человек всегда силён. Помню, отец рассказывал, как в войну они ночью брели по болоту при плюс восьми. Характер — главное. Воля к победе решает всё. Банально, но у природы нет дурной погоды.

— Это, Фёдор Иванович, когда как, — вмешалась Дашка, не тронувшая суп, продолжая чуть поверчивать свой фужер. — Сама я туман люблю. И дождь люблю. Непогода, знаете, замыкает личность внутри себя, обращает нас к экзистенции, порой даже спасает. Кто-то и склонен наделать дел — а дождь, что сыплет за воротник, вдруг удержит. Я вот брожу в дождь, зная, что лишний раз не прилипнут всякие ловеласы: девушка, сколько времени? Непогода — время уйти в себя…

— В тебе Кант пропал, — сказал Глусский. — Со школы помню твой незабвенный лик под дождём в сторонке, когда мы тусовались.

— Ты, тётя Даша, что, была девочкой? — спросила дочь. — Девочки не бывают такими!

— Какими, Катя?

— Бледными, точно ведьмы, мы с дедом фильм смотрели.

— Катя! — прервал её Девяткин.

Глусский захохотал.

— И, тётя Даша, — глядя на Глусского, продолжила девочка, — вряд ли кто станет на тебе жениться.

Дашка засмеялась:

— Полная информация! От кого? Федор Иванович, от кого, не знаете? — И продолжила: — Мне ярких девочек жалко. Бледная девочка думает, а за яркую — другие думают. Яркие девочки без мозгов, как куры.

— А я не курица! — Катя бросила ложку в суп, закатив глаза. — Простите, кто знал, что вас обрызгает! Пап, ты знал, что тётю Дашу обрызгает? Я не знала. Я ещё физику не учу.

Девяткин взял дочь за руку и услышал:

— Незачем… — Дашка отёрла салфеткой платье и продолжала: — Незачем, Петя… Значит, мы о погоде? Фёдор Иванович, Катя, конечно, не столь сильная личность, как вы. В итоге её реакция на туман иная. Но она, как и вы, экстраверт, то есть тот, кто проецируется вовне. Из присутствующих — экстравертов три, не говоря о слугах.

— Слуги на работе — это как роботы, — встряла Катя, глядя на Глусского, и тот подмигнул ей.

— Три экстраверта здесь, — говорила Дашка: — Фёдор Иванович, внучка его и Сергей, которые, как мы видим, за пару минут проявились целиком. Меня же, в связи с туманом, интересуют интровертные Влад и Петя. Ненастье, усиливая агрессию, вынуждает их прятаться в себя глубже, ниже критического уровня, отделяющего сознание от бессознательного.

— Я без сознания! — крикнула Катя, откинувшись на спинку стула.

— Туман провоцирует в них мотивы, обратные тем, что порождены сознанием на почве нравственности.

— Ты хочешь, — смеялся Глусский, щёлкая пальцами, чтоб унесли тарелку, — хочешь сказать, что Влад в непогоду склонен к преступным действиям? Так это, Влад? Исповедуйся!

Тот развёл руками.

— И Влад, и Петя, — продолжила Дашка, — мыслят в туман не так, как мыслили бы в день яркий. Если они и не творят безнравственного, то его возможность проходит анализ и апробацию. Я уверена. Убеждена! Не в осуждение, Влад, — поправила Дашка. — Я ведь особая. Для меня преступление, как его трактуют закон или мораль, — не преступление. Зло приходит через добро. Если кто-то вынужден совершить зло, то потому, что к этому привёл долгий путь делания добра. Это, кстати, мысль не моя, а древняя. Границы между двумя понятиями размыты, добро и зло взаимозаменяемы.

— Кое в чём ты права, — согласился хозяин.

— За вашу, Фёдор Иванович, жизнь, — сказала Дашка, — вы убеждались в этом многажды. Вы, крупный номенклатурный деятель в СССР, не могли не видеть — и в новых законах новой России удостоверить, — что бывшее зло стало добром, а бывшее добро — злом.

— Ты что, о частной собственности? — Глусский резал ножом бифштекс. — Которая из гонимой стала ценимой? О коллективизме, из ценностей перешедшем в разряд вторичных явлений в эпоху частной инициативы? О стариках, которым почёт — пенсия в сто долларов? О том, что человек человеку больше не брат, не друг и не товарищ? Но это социум. Фёдор Иванович возразит, что есть незыблемые добро и зло, относящиеся не к сферам политики, но к сферам личностного порядка. Так, Фёдор Иванович? Не убий, скажем…

— Не укради и прочее? — спросила Дашка. — И здесь тютю твои вечные якобы ценности. Для одних зло то, что другим добро. У нас в отношении одного и того же диаметральные точки зрения. Но никто не решится в этом сознаться.

— Я, — ожила Катя, — честная и хочу, чтоб умерли все гувернантки и… кое-кто ещё, — она уставилась на Дашку.

— Ты, Дарья Дмитриевна, права, — согласился хозяин. — Чтоб не плутать, надо одно: придерживаться семейных ценностей. Вот чем нельзя манипулировать. — Тесть смолк.

Девяткин понял, что это — камень в его огород, что он-де нарушил ценности. Он понял, что разговор, идущий в его присутствии, но без его участия, ведется о нём. Дашка что-то пытается ему открыть. Поэтому он не ел, водил ложкой в супе и вдумывался в подтекст, чтобы в конце перейти к вопросу, ради которого сидел здесь. Целенаправленно, с пользой и эффективно.

— Какое же, — начал молчавший Влад, — я планирую преступление? Коль у нас пифия, пусть скажет, что там за криминал? Когда я начну его?

Дашка держала в вытянутой руке фужер, пока подошедший в перчатках официант наполнял его из бутылки.

— Ты, Влад, уже его начал. Пока преступление выглядит и невинным, и мотивированным заботой о ближнем. Плоды будут позже, если удастся то, что ты задумал. Может, и не удастся… Я не осуждаю, так как — все слышали — я призналась, что нет ни добра, ни зла, но только частные интересы. Где что убавится — в другом месте прибавится. Вот формула добра и зла. Тебе станет лучше, кому-то хуже — но это, так сказать, жизнь. Дерзай.

Катя вдруг соскочила и, подбежав к роялю, забарабанила что-то дисгармоничное. Все поморщились, кроме Глусского. Дочь злится, догадался Девяткин, ибо не может понять, о чем говорят, вот и решила привлечь внимание. Он пропустил момент, когда ласковая девочка превратилась в норовистую. Впрочем, сколько лет он видел её лишь вечером или утром — сонную, спокойную и поэтому милую. Он замечал, правда, в ней и капризность, и высокомерие, но не считал их системными. Да и в розовом доме тестя он бывал редко и только с Леной — тогда обстоятельства складывались иначе. Лена вносила дух праздника и досуга, направленный на внешнее: на обсуждение блюд, нарядов, погоды, лошадиных статей или иных подобных вещей.

— Прекрати, Катя! — бросил он резко.

— Пап, скучно! — закричала она.

— Мы не услышали, — настаивал Влад, — конкретики. — Он в упор следил за Дашкой, облокотившись руками о стол и уткнувшись подбородком в сжатые кулаки.

— Чё вы хотите, Влад Фёдорович, — кривлялась та. — Меня и без того считают сплетницей. Да и скажи я, чем докажу? Вы с присущим вам обаянием возразите, а меня сочтут дурой, кликушей. Я лучше уж в обобщениях; философия тем сильна, что конкретику сводит к понятиям и показывает, что мир вообще — сплошное преступление. Я, и даже Петя, скромный наш Петя, в какой-то ситуации можем сорваться. Вот я о чём. Вы можете тоже не то начать делать. Я о тумане-катализаторе, так сказать.

Девяткин услышал свой тихий голос:

— Кроме тумана, многое может вывести из себя.

— Любой пустяк, — подхватила Дашка. — Поэтому расстроенным людям следует спрятаться и переждать дурной час. Вот Лена…

Глусский на этих словах на полкорпуса повернулся к ней, свесив руку со спинки стула.

— Лена расстроена и что сделала? Заперлась дома и, вероятно, спит. Отсутствует. Как бы есть — и нет. Умерла на время… Выбор блестящий, мудрый: мол, отдувайтесь сами, я буду — приз, я как бы на всё согласна, не виновата я. Решение переложено на судьбу, стечение обстоятельств, случай. Значит, она затруднилась в выборе. Склонности в ней пришли в равновесие, и она, как осёл Буридана, впала в психологический ступор. Советую воспользоваться её примером и разойтись спать. Либо напиться… Петя, поедем? Подвёз бы меня до Жуковки.

Не ответив, он смотрел, как дочь вернулась к столу и ела десерт, нарочно чавкая и пачкая рот.

Глусский начал:

— Чем ты сильна, Даша, — ты пострашней природы. Туман молчит. А ты наводишь мистические туманы. Любой от тебя получает санкцию выйти из рамок. Ты лжёшь о бессознательном, что оно тоже имеет право существовать. Ты зовёшь туда, указывая, что человек не ограничивается моралью. Мы замкнуты нормами, а ты зовёшь к какой-то инобытийной воле, забыв, что у нас на неё потерян нюх. Ты ведьма. Ты провоцируешь анормальность. Чтобы потом наблюдать итог? Надо быть умным и опытным, чтоб не попасться на твой крючок! — засмеялся он громко. — При всём том ты жуть до чего земная и прагматичная. Кто б подумал, что проповедница абстракций оттяпала у супруга два миллиона, чтобы иметь возможность философствовать? Ты дьявол!

— А что остаётся, — произнесла Дашка, — бедненькой разведёнке? Быть проницательной. Скоро, глядишь, нашей сестры прибудет.

— Даже не думай, — поднял вверх палец Глусский. — Я тебя в порошок сотру.

— А нельзя без жертв?

— Нет.

Девяткин чувствовал, что не просто забыт, но стал пешкой в игре, смысла которой не понимает. Он пришёл с целью выяснить, как быть со следователем. В итоге угодил в сеть заговоров и планов, которые Дашка вытягивала из потайных углов, не называя прямо. Он хотел перебить шифрованный, оскорбительный для него трёп с двойным дном, но случилось то, что и должно было случиться. Дочь завизжала. Внимание она привлекла, теперь все на неё смотрели.

— Мне надоело!!! — нарастал визг.

— Принцесса, — подмигнул ей Глусский.

— Катя… — начал Девяткин и, не найдя слов, дал ей салфетку вытереть рот. — Я был у следователя, — закончил он.

Тесть заёрзал:

— Значит, добился?

— Речь не о том, кто добился: я или тот, кто донёс о связи со мной погибшей…

— Обвиняешь? — Тесть бросил скомканную салфетку.

— Не обвиняю… Я хочу посоветоваться. Вы же сами согласны: дело касается всей семьи.

— Был, — тесть помолчал, — согласен. Всё изменилось. Ты сам постарался разбить семью. Теперь поздно. Раньше бы думал, когда снимал шлюху.

— Вы заблуждаетесь…

— Не заблуждаюсь! Поезд ушёл!

— Папа! — встрял Влад. — Допустим, что так и случилось. Но это случилось не день назад. Сейчас не ты и не мы решаем. Решает — Лена. Даша ведь говорит, Лена на перепутье. В принципе, я и рад… — кивнул он Глусскому. — Но не сбросишь же со счетов реальность. Всё может пойти не так. Пусть Пётр всё скажет Лене, а Лена — ему. Катя ведь есть — не забывай…

— Всё так пойдёт! — гнул тесть.

— Что Катя?! — ныла дочь.

— Вы… чёрт! — Девяткин дрожал уже. — Что случилось?! Что за секрет полишинеля?! Скажете?! Влад, Даша! Фёдор Иванович играет в тайны. Что за спектакль вокруг? Я зритель? Мне встать, уйти?

Горничные с официантами освобождали стол, Тоня была среди них.

— Хочешь правды? — начал тесть. — Что ж, получай её… Убирайте быстрей! — торопил он слуг. — Кстати, хорошо, что Лены нет. Меж мужчинами проще. Женщина ахает и удерживает, а в душе своей жаждет, чтоб ты исчез и не показывался, хоть сдохни. Женщина любит, чтоб без неё решали. Вот и решим.

— Вы fuck!!! — вопила дочь. — Все fuck!!!

— Решим, — весомо произнес тесть. — Даша, прошу… чтоб разговор шёл в кругу семьи…

Та отпила шампанского.

— Я, может, и не семья. Глусский — семья? Не преждевременно ль? Человек гадает, Бог назначает.

— Да, папа, — ожил Влад, куснув губы. — Даша подруга… и человек неглупый… И, если хочешь, дамы несдержанны, пойдут слухи. Ты не боишься?

— Понял, — прервал тесть. — Даша, останься. Но н не разноси потом ерунду… Ты ведь в курсе.

— Позвольте? — Подле Девяткина выросла Тоня. — Уберу..

— Тоня, вот что, — сказал Девяткин, тронув её за локоть. — С посудой позже… я тебя прошу взять Катю и…

— Фигли!!! — дочь сбросила на пол чашку.

— Ты… ты ещё мала, — Девяткин трясся, — так хамски вести себя. Прекрати — или больше никогда сюда не приедешь. Катя, уйди, прошу.

— Ты, пап, — глянула она зло, — сам уйди! Трогал за ногу шлюху! И с Тонькой я не пойду, ты с ней… целовался!

Он врезал ей по губам.

— Ой! — Тоня выронила поднос.

— Уволена! — крикнул тесть, багровея. — Прислугу вон!

Глусский рванул к Девяткину.

— Сдерживайся с ребёнком!

— С моим! — бросил Девяткин.

— Уверен?

Девяткин, толкнув его, наставил палец на тестя:

— Ты! Где был утром, когда Лена пьяная приплелась от этого… жениха? Ясно, что ты хотел! А если Лену выберет Билли Гейтс, то Глусского в шею? Он тогда станет нуль? К чёрту! Давитесь баксами! Чёрт с вами! Я… — Он умолк, глядя на Глусского и на Катю. — Вот оно дело в чём… Вы… однако… Я поздравляю!

— Стой! — вскочила Дашка. — Вы не в своём уме. Вам что нужно? Психику ребенку сорвать? Зачем ей тогда богатства? Да ей плевать, кто беден, а кто богат! — Она склонилась к девочке. — Ну, иди ко мне… Петя!

— К чёрту! — бросил Девяткин и зашагал прочь. — Да! — задержался он. — Приглашаю! В субботу наш юбилей! — Он толкнул собравшихся бодигардов.

Швейцар не успел подняться, и он сам отвалил тяжёлую створку. Нырнув в «Форд», Девяткин включил мотор и заметил бегущую к нему дочь. Заблокировав дверь, он уронил лоб на руль и, закрыв глаза, слушал стук в стекло. Не выдержав, впустил её, и она кинулась ему на шею.

— Не уходи! — плакала она. — Я люблю тебя!

— И я тоже… Едем!

— Пап! К маме быстро! — дочь забралась назад.

На ходу, когда он уже решительно крутанул руль, влетела в салон и Дашка. Он дал форсаж, машина взрыла грязные колеи на клумбе. Ему видно было в зеркале, что дочь улыбалась сквозь усталость и слёзы. Двое постовых еле успели поднять шлагбаум на выезде из заповедной зоны. Лишь на дороге, выяснив, что дочь спит непристёгнутой, он сбавил скорость, бросив:

— Я им не дамся.

Дашка, обхватив себя руками, бледными и в цвет платья, сказала:

— Я не хотела, чтоб ты остался. Я отговаривала. Ты сам пошёл к ним… в общем, без нужды. Что из того, что теперь ты знаешь? Десять лет не знал — жил ведь? Теперь ты узнал — чтоб жить с этим знанием? Самому решать трудно, Гордеев прав, легче принять последствия… В Жуковке сбрось меня.

— К Лене хочешь?

— Зачем? Пусть спит… А спит, потому что боится. Никто не хотел бы оказаться на её месте. Я бы не хотела… Глусский нас и привёз под утро: её домой, а меня к Гордеевым. Так что действует туман, действует. Есть теория географическо-климатической детерминации… Впрочем, к черту философию. Жизнь, она сложней… Тем не менее философия направляет жизнь.

— Да… — произнёс Девяткин, вытащил из кармана сигару и продолжал рулить, держа её в пальцах. — Владу зачем?

— А просто, — Дашка смотрела за лобовое стекло. — Старик уже совсем стар. Он выглядит в норме лишь благодаря деньгам. Ему капитал напрягом дался, завистью и тревогой, ложью, предательством и тэдэ. Может быть, даже убийством. Что происходит, если он умирает? Лене и Владу — по половине. Розовый дом — Кате, Фёдор Иванович это часто назойливо декларирует. Лене — семьдесят миллионов. Может быть, чуть больше. Может быть, чуть меньше. А это много. Лена не бизнесмен. Если есть что-то, враждебное бизнесу, — это Лена, ты знаешь. Стоило Глусскому убедить старика, что он отец его внучки и вероятный муж дочери, Влад понял: сестринский капитал уходит… Соперничество. Дельцы завидуют чёрной завистью не вообще, но ближнему. Биллу Гейтсу Влад не завидует. Ни один школьный друг другого не вынесет, если тот богаче. В глаза скажет, что мол, ему денег хватает, наедине же будет мучиться, как превзойти дружка… Влад против, чтобы богатый Глусский стал ещё богаче. И столь простым способом, как брак. Причём брак с сестрой Влада. Чтоб кровные их, Гордеевых, деньги ушли вдруг Глусскому! Влад решил разыграть твою карту. Прости, он думает, что ты ему не противник. Ты, Петя, маленький клерк из банка. Ты, как и Лена, беспомощен в бизнесе. Сохранив ваш брак, Влад имеет возможность позаимствовать ваши средства и, так как он супермастер фондовых игр, может рискнуть чужими деньгами и сорвать куш. Если же проиграет, то за чужой счёт… Закуришь?

Он не ответил.

— Поэтому он позвал тебя. Он до этого послушал Глусского — тот уверен, что вчера у него что-то сдвинулось с Леной. Фёдор Иванович обещал ему скорый брак, потому что ты, Петя, неблагодарный, ездишь с любовницей… Я не знаю… может быть, ложь? Но Катя факт подтвердила.

— Не было, — сказал Девяткин. — Не было.

Дашка глянула сбоку:

— Мне всё равно. Не такая уж я плохая… Я не сплетница. А равно не монашка. Я говорю у Петровых о Сидоровых затем, что сидеть молча глупо, а рассуждать о погоде ещё глупей. Я травлю правду, и не моя вина, как её толкуют… А истолковывают превратно, так же, наверное, как и в твоём случае с этой задавленной. Нам старик выложил, что они на дороге видели вас в интиме, потом вы покупали презервативы, далее шлюха гибнет… и прочий бред.

Каждое слово будто вбивалось в Девяткина, он устал яриться, и вместо ярости воцарилась боль. Плотный туман лежал вокруг. Он дал газ и догнал габариты ползшего впереди автобуса. Пять минут назад он пылал гневной силой — теперь же полз в хвосте длинной пробки, зная, что ничего нет: ни сил, ни гнева, ни дома, ни дочери, ни, вполне вероятно, Лены, ни перспектив. Ревность, ярость, беспомощность накатили на него, и он застонал.

Дашка вздохнула:

— Бывает хуже. А у тебя все живы, дочь тебя любит… Лене — как женщина говорю, — что б там ни было, сложно будет всё поломать враз. Вряд ли она и ломать начнёт, пока Катя мала… Скорей, не будет ломать. В нас домостроевский инстинкт слаб; Лену устроит порядок, чтобы по-прежнему жить с тобой, встречаясь с Глусским… а у тебя будет время всё решить мудро.

Он ткнул кулаком в панель.

— Катю же ты прости. — Дашка проигнорировала его взрыв. — Для девочки до поры ты — собственность, и внимание папы к другой женщине ей больно… Бедная Тоня пала жертвой восьмилетней ревнивицы… — Она снова глянула сбоку. — Знаешь, в чём твоя слабость или проблема?

— В чём? — зло спросил он.

— В том… Позволишь? — Она закурила, вынув из сумочки пачку. — Ты силён в иной сфере. В какой — Бог весть… Знаешь, есть бытие, в котором мы делаем то, что делаем, но и есть также небытие как спектр неосуществлённых возможностей. Ты, может, принадлежишь ко второму? Может быть, сменишь работу — и найдёшь себя. Дело не в деньгах. Денег ты, может быть, и не найдёшь. Просто… Я наблюдала тебя в экстремальных условиях, и нашла, что тот Петя, какого я знаю, вёл бы себя иначе. Ты, кажется мне, опасен. Не знаю, что ты почувствовал, когда Глусский поставил под сомнение твоё отцовство, но, думаю, тебе хотелось его убить. Потом погнал по клумбе. Потом шлагбаум… Ты мог бы снести нам головы. О дочери ты не думал. Следует вывод: ты наступил на горло собственной песне, долго её душил, и что-то в тебе случилось.

Семья — не твоя судьба, пусть до этого ты справлялся. Не знаю, кто, Петя, твои родители, но ты — асоциален. Тебе порядки, основанные на семье, частной собственности и государстве, чужды… тебе, думаю, чужд земной порядок вообще. Тебе остаётся… Хватит. Неблагодарно быть пифией. Предсказания злят, рок связывают с предсказателем и его же потом обвиняют… Я не хочу, я и так, дескать, сплетница. Лучшее от нас брать не любят. А лучшее — это то, что, кроме меня, никто во всей мировой истории не сделает. Пусть это будет плевок, лишь бы ты плюнул как-то всех круче. Может быть, пробил час, когда лучшее в тебе, Петя, решило либо прорваться, либо погибнуть. Мне неприятно предрекать перемены. Но я чувствую… Не стоит скрывать правду ради любезностей, когда есть предчувствия. Это хуже. Жуткий туман… Я сойду на стоянке.

— Да, — сказал Девяткин. Ему пришло в голову, что он вовлечён в дурной спектакль. Бывало, зайдёшь в вагон, а там бомж либо наглые скины, и ты с ними едешь, и ничего не сделать — по крайней мере, до следующей остановки. Не подвози он вчера Марину, не было б ничего… не было б осложнений, которые подливают масла в огонь.

— Сказать, что будет? — проговорил он. — Я с тобой распрощаюсь, вернусь домой, Лена проснётся, выясним суть, и будет, как встарь. Без мистики. Почему? Потому что я не хочу. Не хочу, чтоб одним доставалась реальность, причём завидная, как Глусскому или Владу, а мне — ирреальность. Я сыт по горло. Небытие долой. Хочу бытия… а оно у меня такое: Лена, дочь, дом. И должность в банке. Мне не нужна необычная сила, как у святых, что побеждают драконов и прочую нечисть, а их самих отправляет на плаху какой-нибудь управдом. У меня от мистики противоядие… знаешь какое? Я в юности о себе многое мнил, о скрытых возможностях, о громадной внутренней силе. Думал, могу великое совершить хоть завтра, а мне одна там… девушка говорит: возьми и сделай, неделя сроку. И стало ясно, что никаких во мне подлинных сил нет, только фантазии… Я реальность ценю; многие и того не могут, чтобы быть клерком в банке, так и болтаются всю жизнь в дворниках. И мне кажется, ты прости… — Улучив момент, он обогнал автобус. — …Кажется, что от меня ждут провокации, вроде как с той задавленной, когда мне приписали чуть ли не её смерть… Распад семьи мне точно приписали. Лена встретилась с Глусским — но виноват вдруг я? Я — в норме и в ней останусь. Ценности мои именно семья, частная собственность, государство… а не болтающийся в окнах клоун. Мистику надо давить.

— Клоун?

— Клоун в тумане… — Девяткин остановился в Жуковке близ стоянки такси. — Не хочешь к Лене?

— Пусть спит. — Дашка открыла дверь. — От судьбы не уйдёшь… Не видишь, что жизнь потеряла смысл? Если видишь, разве не скучно? Тебя от реальности не тошнит?

— Ты вымоталась, — бросил Девяткин. — Выспишься и поймёшь: скучно человеку богатому, как ты. А у меня пока интерес иной…

Она пересела в такси и уехала.

Глянув на Катю, спавшую с грязными разводами слёз под ухом с дорогой серёжкой, он хотел тронуться — но раздумал. В тумане за перекрёстком — место, где он вчера высадил шлюху и где её настигла смерть. Причина его затруднений, ясно же, не в ней. Скорее, всё пошло с неудачи в банке: он был на нервах, ехал чуть-чуть не так, как должно, тут дырка в камере, потом спутница… Но искать корень бед — напрасно… Он, в конце концов, мог родиться не так, как нужно, с меньшим числом нейронов в мозгу или, напротив, с большим, вот и вышло с ним то, что вышло…

Он вылез из машины, намереваясь купить что-нибудь дочери и себе, но чувствовал, что покупки — предлог. Он просто хотел видеть место, где все произошло. Опустив взор и тушуясь, он зашел в магазин и набрал пива и сладостей, следуя скорее рекламе, чем собственным вкусам. Ему безразлично было, что пить и чем угощать дочь, — но небезразлично встретить за кассой кассиршу, ту самую… Но он понял, что она его не узнала. Выйдя, он сквозь туман заметил светофор и пошёл к нему, обнаружив, что дева с плакатами на спине и груди по-прежнему здесь, разве что текст от мороси расплылся. Он прошел мимо, но мысль, что он трус и, значит, вроде бы винит себя, не давала ему покоя. Он замер, постоял, глядя под ноги на мокрый асфальт, и вдруг обернулся. Дева смотрела. Бархатные штаны до икр, туфли, жилет поверх майки, бледные руки, длинные волосы, вытянутое лицо, как на картинах голландцев. Лет под тридцать, минимум макияжа… нет, макияжа совсем нет. Он прошагал к ней и выдавил, качнув сумкой с покупками:

— Опрашиваете свидетелей?

— Вы? — Она подалась к нему.

Он уклонился.

— Вы кто ей?

— Родственница.

— Снимите… — ткнул он в плакаты, видя, что прохожие косятся. Она сместила картонки, связанные верёвками, на плечо и теперь стояла, сложив на груди руки.

— Случилось… — выдавил он, каясь, что ступил из удобного мира в странный неправильный, маргинальный. Захотев быстрее кончить, заспешил: — Я её подвозил вчера, вылезла, отчего-то пошла на красный… И её сбили… Думала ехать в Москву маршруткой… Всё, что я знаю… — И он направился прочь.

— Стой! — схватила его вдруг дева, и он почувствовал: это одна из решительных и умеющих взять своё, пускающих не задумываясь в ход кулаки и ногти. — Откуда вы и зачем с ней были?

— Остыньте, — буркнул Девяткин, вырывая руку. — Знаете, кто Марина была, и знаете, что она здесь искала.

— Вы её привезли сюда? — Дева вцепилась в правую его руку, чтобы стоять вплотную и ударить в любой момент лбом в лицо и коленом в пах. Она была чуть ниже Девяткина.

— Я вчера, — он повысил голос, — только подвёз её. Я менял колесо, тут она и возникла, попросила подвезти. Сказала, что ехала с кем-то да и рассорилась… я не знаю и не хочу знать. Никто не виновен, ни я, ни наехавший на неё. С ней что-то случилось… Она… обкурилась, что ли…

Дева стала толкать его с людного места к дереву у дороги и, дотолкав, выложила:

— Сотни подвозят, делают с ней даже ваш этот секс — она всегда возвращалась. Вы же встречаетесь — она мёртвая. Объясните! А не объясните — вам будет плохо. Мне всё равно. Я могу вас свалить здесь в грязь. У вас чистый костюмчик. Я вам устрою, вы не отмоетесь. Что вы сделали? Вы достали её, ясно. Это вам даром не пройдёт.

Он разозлился:

— Я её не обидел. Я её лишь подвёз… Драться? В грязь меня? Я — уже в грязи. Я вас сам сейчас… наплюю, что женщина, и набью вам морду. Урою вас. Начинайте, жду.

Руки девы ослабли, она присела на ограждение.

— Вы виноваты, что бы ни болтали, — произнесла она. — Я знала, что это окажется серый стандартный червь, типовой, в галстуке, из приличных… Был живой человек, встречал нормальных и ненормальных, но почему именно с вами вдруг погиб? Мы все в дерьме, но в терпимом, а вы устроили неприемлемое дерьмо, потому что вы — серость, блевала я на вас! Вы, может, и не хотели, но повели себя так, что она погибла. Можно ведь не кричать, пальцем не тронуть, а довести до точки. Её выкидывали из машин, выталкивали из пентхаусов, а не было, чтоб она погибла. Но вы… с виду не гад, обычный и типовой такой, средний… вы даже скромный, без распальцовки с понтом, а почему-то стали судьбой… Может, это вас должны были давить? А вы сделали шаг назад и ей из-за вас шагнуть стало некуда? Вы жить не должны. Чего-то в вас не хватает… Вы мне не нравитесь, вы… тёмный. Вы — чёрная бездна, засасываете в себя жизни. Вы просто есть, этим и виновны. Просто ходячее зло. Мерзавец!

Девяткин хмыкнул в её злой глаз:

— Бросьте. Я семьянин, работаю, я нормальный… обыкновенный. Не воображайте меня чудовищем… Будь я виновен, не подошёл бы. Вы простояли бы и ушли.

— Камень тоже лежит, — вела она, — обыкновенный. Потом о него спотыкается кто-то и убивается… Вы любовь знали? Врите сколько угодно, я не поверю. Вы — зло. Я б год здесь стояла. Мне теперь некуда. Я ведь жила с Мариной. У неё была другая жизнь, но я же её любила. Я её обожала с головы до пят. Мечтала уменьшить и носить в кармане, чтоб доставать и расцеловывать. Бывало ощущение, что мы с ней — одно и то же. Вы другой. Из злого теста… Конец вам!

— Не вам судить, — прервал он. — Кстати, наехал-то на неё другой. Читали бы мораль джипу, что её задавил.

— Джип сдохнет, не беспокойтесь. Я про джип знаю… Но чувствую, дело в вас! — Дева вдруг больно его ткнула. — Думают, что убийцы — кто убивает. Убийцы — кто сводит жертву и палача… Вы искренне мне не нравитесь. Я вижу, вы многих подставите под удар и уже подставили. Вас убить — благо. Любви не знаете — значит, где бы вы ни были, там всегда смерть и распад.

— К чёрту! — крикнул Девяткин. — Дура. Такие, как вы, теша собственные чувства, весь мир винят. Да и чувств в вас на грош. Какая такая любовь в вас?

— Как у собаки! — отвечала дева своим контральто, уставившись на него. — Сбили собаку, труп в канаве неделю стыл, а другой пёс каждый день приходил, голову клал в мёртвую уже шерсть — думал, что выспится, и побегут вместе, как прежде. — Волосы девы висели беспорядочными прядями, она была в исступлении. — Такая любовь! Поняли?!

Он шагнул прочь. Уже около машины обнаружил, что и она рядом, с болтающимися под мышкой картонками. Он сел в «Форд» и тронулся, но увидел, что она бежит следом. Господи, как хорошо, что Катя спит! Кошмар рос с каждым часом, вместо того чтоб таять. Хотелось биться о стену или мчаться с огромной скоростью за границу тумана, где вещи опять обретут формы. Но он свернул налево и ехал, пока не возникла крыша, а потом и ограда их с Леной дома. Метрах в ста грохотали бульдозеры, кран тянул трубы, двое мужчин в строительных касках рассматривали схемы.

Потом подошли спросить, его ли это дом.

— Мой.

— Придётся вам потерпеть. Делаем отвод, пустим промеж участков и не заденем вас. Но будет шумно.

— Я в состоянии вас прогнать?

— Вряд ли, — они засмеялись. — Приказ министра.

— Ройте, — бросил он и открыл ворота. Возвращаясь к «Форду», он увидел вдали медленно движущееся такси.

Завёл «Форд» в гараж, отнёс дочь и уложил в кровать.

Лена тоже спала. Царил сумрак, он не включал света и следил в окно, как такси — может, то самое, что он видел, — подъехало, развернулось, скрылось…

Слежка?

Потом он влез в ванну с банкой пива… Стройка тоже стала проблемой из-за того, что тесть, экономии ради, строил близ комплекса водоснабжения, канализации и электрокабелей. Девяткин хотел дом с краю, но это удорожало смету. Теперь их дом, как и соседские, терзает стройка, которая пришла с юга, с низменностей, и уйдёт на север именно через них.

Пиво глушило. Проблемы останутся, но сейчас, с пивом, не было ни проблем, ни времени…

Впрочем, он ничего не мог сделать. Всё дело в Лене.

Что у него? Он сам, его мужской гардероб, работа в банке — из тех работ, какие, если не везёт, меняют.

Что у жены? Дом, дочь, наследство, собственность и мужчины, готовые с удовольствием отобрать её у него, живого или мёртвого. Стоит ей захотеть развода — он окажется гостем… Он вдруг представил, как она обнимает Глусского и впускает в себя… представил шквал её чувств, отданных другому… Бросило в жар.

Лена — та степень Женственности, которая ему по силам, которую он смог освоить. Каждому — оптимальное. Потому, он знал, было бы напрасным давать ему, скажем, журнальную модель в косой юбке. Даже на картинке она вызывает ступор и превосходит его масштабом. Оскорблением было бы отдать идеал в пользование тому, кто немощен этот идеал объять. Сколько мужчин спешат мимо небесных фей к земным. Вот Лена — его. Лене он соответствует. Но он её потерял…

Терял и дочь. В любом человеке есть родовая тяга. Пусть Катя пока с ним, но, выяснив, что отец её — не Девяткин, она пожелает отца по крови, Глусского… Зов крови мощен. Он сам хотел бы найти родителей, томился по ним странной тоской… Плюс Глусский богат. Многое дочери и сейчас вынь да положь. Придёт день, когда он не сможет дать, а Глусский, миллиардер, сможет, — и дочь, естественно, предпочтёт дающего. Это реальность… Пусть он считает, что любит дочь больше, — но как доказать? А коль заявил, что любишь, — будь готов снять с неба луну, иначе не поверят! Он это сможет с жалким своим окладом? Нет… А чувства внутри ничего не значат. Данте с Петраркой изливали страсть стихами, что не помешало воспетым жить с другими… О, как важна материя! Как слабо чувство! Он вот кипит, а чем подтвердит любовь? Глусскому же кипеть не надо: скажет, что любит, да и подарит остров… И Лена вправе уйти к нему, потому что, если даже есть царствие небесное, земная-то жизнь одна, и прожить её хочется с блеском.

Любовь?

Страсть?

С чего считать себя совершенством? Что в нём такого, чем он интересен женщине? Собственно, их свёл случай. Будь Лена в иной компании, мужем стал бы кто-то другой. Он и сам грезит девушкой в косой юбке, не отдавая себе отчёта в причинах такой тяги. Он в жизни видел столько женщин, ему интересных! Собственно ЖЕНЩИНА с большой буквы разбита на малых, так сказать, женщин: в одной есть то, чего нет в другой. Собственно, и МУЖЧИНА разбит на миллиарды мужчин. Естественна как раз страсть ко многим. Естественно, чтобы менять партнёров. Не будь злого инстинкта, отягчающего любовный обмен надрывом, драмами и слезами, менялись бы, наверное, все — что, кстати, и позволяют себе богатые… Главное, что внутри него самого нет оправдания его чувствам. Дева в Жуковке рассказала о псе, спавшем на трупе друга. Такая любовь есть? Есть. Дева в Жуковке, что торчит под дождём, чтоб узнать о подруге, — пример. Любит ли так Девяткин? Нет. Он любит нормально. Как принято. Без исступления… Сама постановка вопроса, любит ли он, — свидетельство, что не любит. Визиты живого пса к мёртвому говорят: любовь не знает преград, не знает даже такого могущественного врага, как смерть. Тем более не должна любовь знать сомнений… То есть, побыла Лена с ним — но вправе побыть и с Глусским. Ибо — живая. Живое же — переменчиво. Переменчивость — предикат живого. Не переменчиво мёртвое, — да и то иллюзия; проживи мы в одном месте век, видели б, как меняются скалы.

Всё сводится к тому, куда теперь деться.

Купят квартиру, чтобы он съехал? Он согласится. Он будет жить там, куда его переселит новый любовник. Съедет… А Глусский с Леной — в постель, она ощутит наслаждение, может, большее… Девяткин швырнул банку с пивом в стену. Лучше представить, что мира нет. Нет ничего, кроме ванны под ярким светом…

Однако всё есть, ударила мысль.

Есть Глусский с членом и миллиардом, есть Катя, которая уже не его дочь, есть сбой карьеры и мент, видящий его «насквозь», а также туман и клоун…

Он вздрогнул. Он смотрел в стену, на кафель с тёмным пивным пятном, и знал, что миг назад справа, в окне, висел образ. Вновь посмотреть туда значило увидеть — либо же не увидеть. Значит, что-то с психикой не в порядке. Клоуна не могло здесь быть, даже если нитка, которой он вцепился в розы, каучуковая. Ванная к северу, а залётный гость болтался за западной стеной ближе к югу. Наверное, вот что, думал Девяткин: там отразилось движение его рук или банка пива… или, бывает, сова мелькнёт, а кажется — призрак… И он повернулся опять к окну..

Звон пронзил его, он не сразу понял, что звонят в дверь. В халате быстро спустился в холл и, раскрыв дверь, мимо присланного тестем качка вышел, чтобы в темноте, подсвеченной из окон, двинуться к западу. Наверху, в ванной комнате, горел свет, клоуна не было. Клоун плавал над розами.

— Пётр Игнатьич?

— Что вам?

— Мне приказали, чтоб я остался.

Девяткин пошёл к дверям говоря:

— Не суйтесь! — Услышав, что присланный двинулся следом, он обернулся. — Ну?

— Я должен, Фёдор Иванович приказал…

— Нет. Позвоню в милицию… или вышвырну вас. Вы мне не нужны.

— Но, Пётр Игнатьич…

— Вы ради денег? — начал Девяткин. — Ордена за то, что лезете ко мне в дом, не получите. А за лишний рубль стоит ли унижаться, если вас не хотят? Или мне с вами пойти к вам домой и толкаться там? Прочь! Шагнёте — и я вас стукну. Вы на чужом участке, вас арестуют и разбираться не будут, кто дал приказ торчать в чужом доме… — Он сунул руку в карман халата. — Честно, вы для чего здесь? Что им ударило вас гонять в ночь? Сколько? Вроде двенадцать?

Телохранитель глянул своё запястье. — Да, первый час… Шеф беспокоится, — продолжал он. — Вы так ушли заметно, клумбу испортили… Дело пусть не моё… Но шеф боится. За дочь, за внучку… Вроде, вы невменяемы. Так обстоит. Я должен, шеф сказал, ночевать здесь.

— Вы не войдёте.

— Можно видеть вашу жену и дочь?

— Нельзя.

Телохранитель переступил с ноги на ногу. — Чувствую, что фигня… Если б ко мне домой так, я бы не понял… Если не пустите, я буду спать в машине. Вы ему скажете, что я видел вашу Елену Фёдоровну?

— Вам, — потупясь, чтоб не дышать в гостя пивом, спросил Девяткин, — может, в постель к ней? Вам отдавали такой приказ?

— Извините. Я был майором-десантником…

— Теперь вы кто? Вертухай? Это, впрочем, ваши проблемы. Но мой дом — мой, пока я здесь.

— Вы… — качок кашлянул, — пьяны, Пётр Игнатьич?

— Пьян! — крикнул Девяткин, трогаясь вновь к дверям.

Присланный скрылся в тумане.

Девяткин поднялся на второй этаж за сигарой, спустился, зажёг свет в кладовке, чтоб в кухне был полумрак, и сел в кресло. Всё упиралось в Лену, в первое её слово и в первый утренний жест. Может, она раскается и семью сохранит. Это её вина, с Глусским и с Катей. Она утаила, чья Катя дочь. Вероятно, она изменила ему вчера с Глусским. Мерзко… Но после слов девы в Жуковке он знал, что и сам не без греха. Он изменял Лене с девушкой в косой юбке с журнальной картинки. Он с удовольствием воображал плоть под косой юбкой и вожделел к ней. В христианстве, как он слышал, грешить мыслью ещё хуже. Худшее прелюбодейство — в мыслях. Оба виновны — Лена и он.

Выпив пива, он увидел за окном далекий дорожный фонарь, затканный облачностью. А потом смотрел на сигару рядом на столике… Если бы Лена пришла сейчас, он обрадовался бы: значит, она понимает, как ему больно. Найти свой угол — и вдруг утратить всё… Бедность и безотцовщина, говорят, наследственны. Род его, видно, так долго маялся, быв ничем, что органический и психический строй Девяткиных притягивает беды… Или Девяткины — род иных миров? Как это? Так, как показывает история: когда вкусы Древнего Рима, Франции времён Короля-Солнца, а теперь США становились нормой для других. В некой начальной точке способ мышления и пристрастия одного рода из тысяч других не то, чтобы более отвечали истине, но как-то подчиняли способы мышления и пристрастия остальных. Главный род задавал образец, отвечавший общим свойствам или потребностям. В главном роду, скажем, жадность и злость были сутью, а у других — привходящим, тем, без чего жить могли, но к чему принуждались. Главный род развивал свою суть — прочие же своё давили, следуя штампу. Девяткин не вынес бы, например, жизни тестя. В итоге много родов прозябают в чужой среде, поскольку для них открытие собственной сути означает строительство абсолютно иных культур. Без жены не останется того, что удержало бы Девяткина в мире Глусских, Гордеевых и Левитских…

То есть всё в Лене, а Лена спит…

Может, не спит, а думает?

Но один тот факт, что думает она без него, доказывает: он не нужен, она решает все сама, без учёта его страданий. Он ей не нужен. Он никому не нужен… Девяткин бросился наверх, раскрыл дверь в спальню и увидел, включив свет, её волосы на подушке. Он собирался спросить, что ему делать, зачем она устроила, что правду все знают, а он, её близкий, узнаёт последним… Лена спала, или делала вид, что спит, так убедительно, так презрительно к факту его присутствия, что он сник, свет выключил, ушёл в кухню и снова пил. Долго смотрел на взятую из дома тестя сигару и вдруг зажёг её. Он курил дрожа. Он думал о власти мира, устроенного неким родом. Он верил, что мир сотворён не волею всех людей. Только один род, передающий от предков к потомкам свой взгляд на вещи, царствует; прочие все — рабы. Реальность такова, что даже Лена, вроде бы вольная женщина, — лишь раба. В ней царит тот же штамп — приобретать. На чем основано чувство к бедному? Что эфемерность перед реальностью? А реальность — деньги Глусского, новые веши, которыми можно владеть. Это вроде трамбования почвы и укрепления опоры под ногой. Правило — ценить прочность, надёжность и постоянство.

Он думал о собственной неприкаянности. Он с каждым часом терял всё. Что, если он — вещь за вещью — всё растеряет: дом, дочь, работу… Что, если утратит почву под ногами, а крыльев нет?

Что?

Смерть?

Он ходил по кухне. Бегал, как волк в клетке, взад и вперёд. Падал в кресло, курил, вставал, кидался к окнам и, прижимаясь к стеклу, стонал. Боль росла, пиво не опьяняло… Всё в Лене, а Лена спит, решил он в последний раз, снова падая в кресло и погружаясь в кошмар. Вдруг за окном, на фоне смутного фонаря, что-то мелькнуло. Он, схватив клюшку для гольфа, выбежал, думая, что это телохранитель бродит у дома… Не было никого, лишь туман плыл. Он понял, что так боится, что шагу не сделает. Даже когда вдруг затрещало рядом, он убедил себя, что это кошки, и, пятясь, отступил в дом. Щёлкнув замками, долго смотрел в кухонное окно. Он чувствовал, что в нём опять царит страх. Он ни о чем уже и не думал, только боялся. Погрузился в дрёму, как больной раком, знающий, что после морфия боль вернётся.

Среда

Ночью звонили. Кажется, он и очнулся от звонка. Сигара валялась, пиво — все банки — вскрыты. Но утром он был бодрее. Вчерашнюю свою мысль, что у Девяткиных-де своя реальность, счел вздорной. Данность — одна, и он её сохранит. Он в ней останется. Не будет Авраамом, ушедшим в пустыню искать свой мир. Не даст себя вытолкать на задворки. Он начнёт трамбовать почву, чтобы надёжней на ней стоять.

Прошёл в душ, встал под струи, чтобы вернуть настроение понедельника, когда ещё не случилось ничего…

Теперь — случилось. Струи текли, но не смывали ни Глусского, ни обмана жены, ни Кати, которая теперь не дочь ему, ни задавленной девушки, втянувшей его в уголовный процесс. Он вытерся и снова долго смотрел в кухонное окно.

Лене пора бы встать… Ждёт, чтоб он уехал? Рассчитывает, что, узнав, он съедет? Дашка, может, именно по её наущению раскрыла тайну? Играть по её правилам? Сдаться? Он вспомнил, что в ситуациях, когда хочется истоптать врагов, надо не их считать злом, а представить, что твой враг — мистическая Сила, Рок. Удары людей покажутся малыми и смешными, и ты обретёшь спокойствие, видя в них пешек.

Да, это Рок выталкивает его, а не люди, и он будет воевать не с Глусским, не с тестем, даже не с Леной! Он сразит Рок. Начнёт с призраков. С клоуна… Он стоял и надеялся, что вдруг послышатся шаги — и Лена прыгнет на шею, как всегда делала, и окажется, что вчерашнее — сон, она его любит, а Дашка — сплетница.

Но… шагов не было. Тишина в ответ.

Он чувствовал, как тишина и туман рождают страх, желание спрятаться и забыться. Чтобы прогнать их, он взял ножницы, но, вспомнив, что клоуна просто так не достать, прихватил нож.

Туман растекался молоком. Фонарь у дороги был похож на бельмо. Не то что дороги — даже ограды не было видно.

Стройка молчала. Молчало вообще всё. На плитах, что опоясывали дом дорожкой, мокрой от мороси, отпечатались следы. Вряд ли это был вчерашний качок тестя. Не стал бы он красться через газон, чтоб выдать себя; он профи. Размер был маленький, скорее женский… Что тоже — не женщина, асам факт нарушения границ — раздражало. Девяткин прошел за дом, к розам, и обхватил себя руками, дрожа от холода. Он увидел, что клоун, не похудевший, а толстый, будто подкачанный, висел лицом к нему, выставив свой набрякший и усталый красный глаз. Девяткин хмыкнул.

Клоун и розы — вот где загвоздка! Именно они в мире правил, в котором он собирался остаться, были как сор в глазу. Это клоун откуда-то прилетел, как знак беды, и вцепился в единственное, что здесь неправильно. Считая розы всего лишь своей отдушиной, Девяткин в самом деле основал порт хаоса, сюда и стягивалось всё хаотичное. В розах скапливалась дрянь: обрывки бумаг, целлофан, окурки, перья птиц, монетки, тряпочки, карандаши, брелоки, осколки, бутылки, нитки, кошачья шерсть, муравейники, насекомые, мышиные норы. Изредка он длинной палкой что-нибудь доставал, большей же частью стебли вычёсывали мусор с палки, возвращая его обратно в свой мир. Розы были для Девяткина единственным хаотичным пятном, жестом контркультуры на фоне общего гламура. Интровертный и любящий уходить в природу, где нет человеческих условностей, в розах он видел приют глубинному, таящемуся в душе. Он думал, что, живя в мире, можно иногда погостить и в хаосе. Оказалось, что компромисс немыслим.

Либо участие на все сто — либо выход.

Либо быть правильным — либо неправильным.

Середины быть не может. Середина — обман. Он пытался — не вышло. Хаос манил, но проверки Девяткин не выдержал. С появлением клоуна, а потом череды конфликтов, он сдался. Он понял, что не желает ухнуть в хаос. Он не желал терять свет, гармонию, нормы, правила и законы. Он хотел утром знать, чем кончится вечер. Он хотел жить в начертанном и привычном, а не в гадательном и сумбурном.

Он и раньше замечал: если что-то было не так, в нём вспыхивала вдруг страсть к порядку: он брился и чистил обувь, косил газон, мылся, стригся, — и внутренне очищался. Сейчас то, что творилось в нём, — страшно, а он не мог запустить в себя руку, найти страх и вышвырнуть. Поэтому оставалось уборкой внешнего приводить в порядок душу. В розах если не валялись окровавленные прокладки, то хаос царил точно… Почему эти прокладки пришли на ум, он не знал, но они казались воплощением разложения, за которым дальше лишь вихрь неразборчивых фракций, составляющих мир.

Он покончит с клоуном и возьмёт кусторез — срежет розы, все до единой.

Потом он перекопает грядку, высадит флоксы, из них мусор легко убрать, а выросшее вне ряда — выполоть.

И хаоса не будет.

У него отличнейший кусторез… Пока же он уберёт лишь клоуна.

Потом, как и положено, поспешит на работу. Он вытерпит пробку, ибо она — знак порядка. Утром порядок делает вдох — тысячи элементов в него въезжают. Вечером будет выдох — и элементы выедут… И так вечно.

Да, он поедет в банк… И скроет, что огорчён провалом. Он усыпит Левитскую, а, когда она оплошает, он её сковырнёт… Таков порядок, чтоб одному стать выше, а прочим ниже.

Короче, надо думать о мире, а не о хаосе. Именно не увлечься хаотичной борьбой, а, распланировав свой порыв, казнить хаос планово…

Лишь одно плохо.

Плохо, что Лена, бывшая близкой и дорогой, но отнявшая вдруг и себя, и второе близкое и дорогое — дочь — делается средством хаоса.

Он дрожит, он на грани того, чему нет имени. Он один в тумане…

Он один в мире! И сталкивает его в пропасть — Лена… Наверное, улыбается, а он мучается. Стиснув зубы, он застонал и, глядя на клоуна, встал на бордюр грядки. Нужно было дотянуться и полоснуть нитку, чтобы поймать куклу и продырявить… Даже двадцатисантиметровым ножом он не дотягивался, поэтому поднялся на носки. Неустойчивость телесная так соответствовала внутренней, что он злился и даже взмок от боязни упасть в шипы…

Лезвие, качаясь, приближалось к нитке, когда он услышал шаги. Догадываясь, кто это, раздражаясь, что застигнут в такой позе, не успев покончить с клоуном, он упал, когда Лена прыгнула на него, как обычно. Она улыбалась, а он уже знал по лицу её и по жуткому эху в пальцах, что случилось…

Лежали — он на спине, она на ноже, ушедшем по рукоятку между грудей, и улыбка её сменялась тоской. Кровь текла, точно нож открыл кран.

— Хотела… — пыталась она двигать бледными, но живыми губами. — Люблю… Неправда, что я писала… Он мне не нужен, Глусский… — Взор её плыл, язык не слушался. Кровь текла по ночной рубашке.

Он стал трясти жену, с хрипом повторяя её имя. Потом потащил, но, вспомнив, что это опасно, кинулся в дом. Чувствуя, что не может бросить её одну, опять возвратился. Нож торчал. Зная, что лучше бы нож не трогать, Девяткин, рукой под шею, другой под колени, поднял жену. Бежать он не мог, шёл медленно. Положил её в кресло в гостиной. По позе её всё было ясно… Его зашкалило. Он чувствовал что-то, что не было ни отчаянием, ни страхом. Чувства вообще пропали, но обожгла мысль, что хаос вырвался в мир, и Лена — первая жертва.

Он набирал номер «скорой», ткнул уже пальцем в нуль, когда осознал, что «скорая» не нужна.

Лены не было.

Вернулся, взял её за остывающую руку.

— Лена, — шепнул он.

Действовал закон медицины, по которому нож в артерию значил смерть. Когда действовали ЗАКОНЫ — человеческое ничего не значило. Можно было рыдать перед стеной законов — они молчали. Они господствовали, выдавливая из людей счастье, радости и надежды, и оставляли формы, которые отвечали формулам. Мёртвые — идеально им отвечали. Законы внедряли в мир ультиматумы, определяющие путь людей. Лена — мёртвая по одним законам. А по другим — он убийца. Чувства, которые он испытывал к Лене, теперь не нужны ни ему, ни ей. Чувственный сумбур, пылавший за миг до входа лезвия в тело, стыл сиротливо между мёртвой и живым. Сумбур уже можно не принимать в расчёт.

Принять в расчёт следовало иное: что делать?

Ради себя и Кати следовало сберечь остатки счастья, радости и надежд, которые должен был раздавить закон. Он знал: убийство классифицируют как неслучайное. Следователь с кобурой свяжет смерть Лены с гибелью шлюхи. Тут же появятся тесть и Глусский, плюс слуги тестя с байками о его характере. На ноже его отпечатки…

Кому объяснишь смятение, вынудившее в пять утра брести к розам и балансировать на бордюре, когда вдруг пришла жена, а он, падая, дёрнул ножом? Кто примет во внимание привычку Лены бросаться на шею? Видят оригиналов только в себе, прочих считают приводом механизма. Это они — тесть, следователь, присяжные — могли выйти в пять проткнуть клоуна; это их жена могла кинуться к ним в порыве; это они могли балансировать на бордюре с ножом. Позволить подобное другим для них сложно. С их точки зрения, он лжёт, и это подтвердится, когда он начнёт говорить о клоуне, который заглядывал в окна… Он знал: первый же милицейский допрос чреват арестом и помещением в КПЗ. Отволок тело наверх и, уложив в постель, прошёл к спальне Кати. Тихо. Спит… В лучшем случае, у него три часа, затем дочь — не дочь? — встанет, потом приедет тесть, явится горничная прибраться, как он и просил, перед субботним праздником… Труп в постели чреват последствиями, трупы должны лежать в морге…

Он сидел над Леной, глядя в её глаза, а потом вдруг закрыл их пальцем. Так намного лучше, так успокаивало. Мёртвый глаз требовал от него чего-то — закрытый же словно умер… Вся она умерла… Он перенёс труп в кладовку и опустился рядом на корточки, не зная, что делать. Главное — он вдруг понял, что виноват. Он вспомнил раздражение, охватившее его в самый последний миг: он повернулся резко, чтоб оттолкнуть Лену… Он, конечно, не хотел убить, но хотел сделать больно. Милиции, даже следователю с кобурой под мышкой, он бы наврал, что Лене зла не желал. Тестю же он не мог наврать, тесть подозревал. Представив себе объяснение с тестем, он понял: этого не вынесет… Не вынесет и Кати над трупом. Он должен бежать в лес и сидеть там, пока не придёт в себя… Время давило, скоро придут и, застав его в этом раздрызге, поволокут на расправу, не слушая ни про клоуна, ни про Лену, спавшую с Глусским, ни про Гордеева, что вчера его прессовал. Все ангелы — а расплачиваться ему.. Преступники — те, кому выпало быть последним звеном в общей цепи преступлений, не подпадающих под УК, но создающих критические объёмы, ставшие на каком-то этапе гибельными. Он оказался в ненужном месте в ненужный час. Выскочи Лена, пока он не влез ещё на бордюр, было б иначе. Не было бы ничего… Он вспомнил, что она примчалась любя! Она и призналась, что «любит»…

Он встал. Труп — клеймо на нём. Вдруг Катя поднимется и найдёт их здесь, мёртвую и живого? От ужаса он рванулся и, увлекаемый какой-то силой, вышел из дома чёрным ходом. Поддерживая труп коленом, нащупал на полке ключ, открыл дверь и почти вывалился наружу. Ленина ступня при этом стукнулась об пол.

Аллея вела в туман, он шёл в резиновых шлёпанцах по дорожке, пока не упёрся в железобетонную зелёную стену с пиками. Привалив к ней труп, он сбегал в дом за остальным. Куртку бросил на пики, с тяжелой ношей еле поднялся на табурет. Требовалось выбросить за участок вниз с высоты двух метров то, что недавно было женой, её живым телом. Надо бы верёвки, думал он, но Лена висела на его руках. Наконец с огромным трудом он перебросил труп и услышал звук падения. Потом подтянул лопату и перепрыгнул сам.

Он стоял над Леной, бёдра которой смяли крапиву; осколок стекла вонзился ей в щёку. «Не чувствует», — удивился он.

Он стоял в зарослях, выросших после стройки. Здесь скапливались семена и сырость, рос лес, но пока лес был мал, травы хватало. Дальше поле, сейчас оно в тумане. Поле начиналось от дороги, вползало вверх и ныряло к Жуковке. Порскнула птичка…

Девяткин очнулся и начал рыть. Его торопил страх, неосознанный, вялый, если не анализировать. Но он знал: анализ лишит его сил вообще. Рыл он плохо. Чтобы скрыть улики, дёрн следовало класть в сторону. Он же валил всё в кучу. Рвал корни, тонул в липкой грязи и жалел, что в шлёпанцах: ноги выскальзывали. И халат мешал. Он халат сбросил и испугался: вдруг звук лопаты слышен, а сам он кому-то виден? Оглянулся. Туман был густым, видимость метров десять, соседский дом — в пять раз дальше, но там ворчит пёс… Он стал опять копать. Корни не рубил с плеча, но осторожно продавливал и не швырял теперь землю, а выгружал её. Грязь липла, он нагибался, чтоб очистить штык. Лена лежала, странная…

До Девяткина вдруг дошло. Он, сжав виски, закачался и застонал над ямой. Потом поплёлся к Лене, вытащил из щеки мутное стекло и, обняв её, всхлипывал, пока не услышал пёсий лай.

Вытерев слёзы, он крадучись возвратился к яме и докопал её. Он не рыл особо ни в длину, ни вглубь. Только спрятать тело, чтоб миновали визиты и чтоб прийти в себя, а потом он думал всё устроить… Только бы прийти в себя! Хотел поднять Лену, руки скользили. Он её испачкал. Думал, как быть, но, вспомнив, что потерял счёт времени и вдруг Катя его ищет или явилась горничная, схватил жену и поволок. В яме он согнул ей колени, чтобы она поместилась, — и вдруг услышал, что Катя зовёт его. Немедленно в зов вплёлся лай. Он сжался. Катя могла с табурета увидеть и поднять панику… Впрочем, рост не позволит ей заглянуть за стену. Он не убрал ни табурет, ни куртку, которую забыл на пиках! Впрочем, Катя не увидит за туманом. Кричала она от дома, туман лишь приблизил звук…

В спешке он зачерпывал грязь и ляпал на труп. Заметив комки на лице жены, кинул на него свой халат и навалил грязь лопатой. Когда жена скрылась, возникла горка. Любой бы спросил: что здесь спрятали? Он, проваливаясь, утоптал горку, чтоб осталось лишь пятно средь травы. Долго ещё собирал бурьян и прикрывал землю. В итоге полянка хоть и обнаруживалась, но не задерживала внимания. Да в туман вообще ничего не видно… а там он всё подправит…

Как подправить смерть — он не хотел знать.

Чудилось, всё сон, он проснётся — а рядом Лена…

Рокот шарахнул по нервам. Стройка вдруг началась. Оказывается, жизнь идёт, проснулись не только рабочие — следователь, тесть… Все…

Час у него, только час.

Потом придут люди… Катя не так опасна, Катя часто вставала — и засыпала вновь. Он вернулся к стене. Из-за гула и рокота ничего не слышно. Но, значит, и его не слышали. Ни собака, ни Катя — никто. Он чувствовал, что обжёгся крапивой — той самой, что обожгла и Лену. Вытянув руки к пикам стены, подтянулся, глянул.

Туи вдоль аллеи утопали в тумане, как и лужайки, а дома совсем не видно. Он перебросил лопату прыгнул за стену, сам надел куртку, поднял лопату с табуретом и тихо пошёл по аллее. Чёрный ход был открыт, он выругал себя за оплошность. В доме, уронив табурет, он двинулся на второй этаж, потому что хотел вымыть лопату в ванной. Каждый шаг по ступеням сотрясал галерею и отдавался скрипом. Поднявшись, через открытую дверь спальни он заметил в окне клоуна, а в кровати — пятно. Поняв, что это улика, которую увидят и, может, уже увидела дочь (не дочь?), он прислонил лопату к перилам, вошёл в спальню и сел ближе к пятну, думая, что в засохшей теперь уже крови была прежде жизнь — жизнь близкой, родной женщины… Он приложил к пятну пальцы и, вскинувшись вдруг, скомкал простыню, сунул её в свой шкаф, в стопку нижнего белья. Потом на столике у трюмо различил лист бумаги. Почерк Лены. Он вспомнил, что лист лежал тут и раньше, когда он принёс труп. Вернее, вспомнил смутное впечатление от чего-то белого и с прямыми углами там, где белели обычно круглые баночки с кремами. Он взял лист, строки подрагивали перед глазами.

«Дочь не твоя.

Не начни я так, я б не смогла сказать. Поэтому я уеду. Катя от Глусского, вышло, что он отец. Потому что все годы я от тебя не могла родить. Глусский — это мой первый. Как он приехал, уже после нашей свадьбы, мы с ним встречались, и я родила. К первому ревновать нельзя, он первый. Ты мой хороший! Я бы ни с кем не смогла жить. Глусский — отец Кати, и он мой первый. Ложь надоела. Мне ради Кати нужна правда. Ей жить с отцом. Мы её любим, но настоящий отец даст больше. Мы на земле живём раз, девочка вправе иметь полное счастье. Счастье духовное тоже бы нужно — но кто его видел ? Счастье же в виде яхт, дворцов, денег — видно. Глусский его Кате даст. Мне, в общем-то, всё равно. Я знаю, что он неверен. Теперь же, с возрастом, знаю, что это естественно — быть неверным. Верность чему-то значит неверность прочему. Непостоянство — это ведь верность жизни. Жизнь прихотлива. Я как привязанная, а люблю жизнь. Милый, я своенравная — но и он такой. Отпустил меня, хоть любил. Катя — его дочь. Я и тебя люблю, и его. Но — есть Катя.

Выходит, я пользовалась тобой.

Я с ним недавно опять была. Встретились с Дашкой, он создал в пентхаусе атмосферу нашей с ним юности, всё вернулось… О, я ужасна. Но, милый, молодость важна женщине! Я пишу, хоть ночь не спала. Я слышала, ты ходил. Я не готова была объясняться — я сомневалась. Мне хорошо с тобой. Но я с детства бес в юбке. С тобой отдыхала. А оказалось, хочется бурь.

Мне б счастья, Петя! О, я хочу огромного, пребольшого счастья. Столько всего! Хочется всё испробовать! Дать дочери мир. У неё талант к языкам, мы будем с ней жить в Италии, слушать оперы.

Может, я ошибусь. Ты бы знал… Хочется умереть. Я и тебя люблю — ной хочется звёзд с неба. Я рождена жить ярко. Я сожалею, надо бы ночь провести с тобой, но раскисну.

Ты необычный. Я за тебя пошла, потому что видела, что ты можешь много. И мне казалось, ты изменил себе. Ты от чего-то прячешься. Это не укор. Ты мне жуть как близок. Порой ты так обнимаешь, что я не знаю, где я. Ты — как титан, ставший дворником. Для чего? С тобой легко — ты даёшь свободу. Но дай её и себе. Хочется побежать к тебе и молить, чтобы не отпускал.

Не побегу. Избавишься от меня и найдёшь своё.

Утром уеду. Нас не ищи. К субботе буду и всё решим. Мы ведь гостей созвали. Мы, что б ни было, не покажем, празднуем мы союз или… Катя три дня полодырничает, скажи отцу».

Он оставил лист и бездумно смотрел в пол, пока не вспомнил, что простыню убрал, но осталась кровь на матрасе. Накрыл покрывалом постель и услышал крик:

— Пап!

Он бросился к ней из спальни — и увидел, как покачнулась и опрокинулась вниз лопата.

Грохота не было.

И он понял.

Шаги его были долги, с каждым открывался всё больший обзор от парадной двери в глубь холла. Катя лежала, а голова у неё была красная и с проломом.

В спальне он достал спрятанную окровавленную простыню и медленно сошёл вниз. Потом сел на корточки. Обернув труп, взяв его и лопату, поднялся наверх — в третий раз. Девочку затолкал в шкаф, выйдя, запер дверь и сел на лестнице. Катя, видимо, проснувшись, отправилась их искать, вышла через распахнутый чёрный ход, звала его, зная, что он встаёт раньше матери, а потом искала со стороны фасада, но никого не нашла и вернулась. Когда он выскочил на зов, галерея под ним зашаталась, столкнув лопату…

Всё.

Девяткин был вымотан и опустошён стрессами, будто видел смерть каждый день. Он сел и стал отколупывать с ног грязь.

Земля под ним шла ходуном. Он оказался в новой реальности, где нельзя наперёд знать, что будет, ибо мозг немощен в алогичности. Мир вокруг рассыпался.

«Скорую» и милицию он не вызвал по той же причине, по которой не вызвал их в первый раз. Его бы, конечно, задержали. Зародилась бы версия, что он убил и дочь, и жену.

Убийство девочки исключало бы всякий иной взгляд. Это и Достоевский знал, потому и вводил в романы бесноватых Матрёш — клеймить порок. За всё то, что сделали тесть, Глусский, Лена, отвечал бы один Девяткин. Его бы судили жёстко, никто бы ему не верил. Даже Дашка… Смерть Кати никаких шансов не оставляла.

С ним покончено. Возврат в мир порядка и правил невозможен. Ему нужно какое-то время, чтобы прийти в себя. В мозгу стоял звон с того момента, когда нож воткнулся в грудь Лены. Он с трудом понял, что это другой звон, от телефона. На кухне он взял трубку.

— Ты? — спросил Сытин. — Приедешь?

— Да.

— Как ты? Что вчера не был?

— Буду, — сказал он, и разговор был окончен.

Он знал, что антиномии иногда совпадают, и убедился, что от провала карьеры страдал не меньше, чем от этих страшных смертей.

Смочив тряпку, Девяткин вытер свои следы от чёрного хода до спальни, замыл кровь там, где погибла Катя. Куртку и тряпку сложил в целлофан, зашел в душ с лопатой. Из зеркала на него смотрел выпачканный кровью и глиной тип в крапивных ожогах, с мёртвыми, как у клоуна, глазами. Он понял, что умер… Но умер только для мира, в котором любой человек живет не более сотни лет. Для мира, что с двух сторон стиснут вечностью, и нельзя утверждать, что там, в этой вечности, жизни нет. Там есть жизнь — он понял это. Будучи мёртвым, он жив. Он умер для здешней жизни, но где-то там — он жив. Он будет там после смерти, как был до рождения. Ведь родился он не с нуля, но был в матери и отце, пусть не знал их, в предках своих, пусть не знал их, и в протоформах, которые породили предков. Он был в первом атоме, породившем жизнь, в первоатоме жизни. Он вечен — он ей всем обязан, вечности. Он, как и любая жизнь, — отпрыск вечности, нарушенной земным укладом, провозглашающим, что лишь он — жизнь. На деле же земной уклад был особым, отвратительным порядком бытия немногих за счёт многих, состоянием войны всех со всеми.

Душ смыл грязь. Похожий на прежнего, правильного, он забыл вдруг все свои озарения, вновь став Девяткиным, и жаждал прежнего быта, которому пришел конец. Он вырядился в эксклюзивный костюм, запер спальню, где Катя стыла в саване, выпачканном кровью Лены, и сбежал вниз. Вспомнив, что забыл про лопату, вернулся, тщательно вымыл и черенок, и штык, наблюдая, как бледно-розовая вода желтеет, делаясь всё прозрачней. Лопату отнёс в гараж, ткнул в угол, побрился, сбрызнул лицо парфюмом и сел пить чай, хотя руки дрожали и чай выплёскивался, пока он нёс его к губам.

Явились горничные — не Тоня, но две постарше. Открыв им, он ждал в смятении. Это первые, кто видят его уже убийцей.

— Просили, — слышал он, — Пётр Игнатьич, Елена Фёдоровна просили где-нибудь со среды убрать.

— Тоня, — сказал он, — где?

— Уволена.

— Вы… — начал он. — Я её сам найму. Пусть придёт, скажите. Я… мне ехать. Действуйте. В спальне… в спальне не надо, в спальне я сам сперва… — говорил он, стоя в проёме и не догадываясь, почему они ждут, не входят. — Ладно… мне в банк пора. Пробки… — Он глянул на часы и, заметив вдруг под ногтями глину, начал их чистить, слыша, как горничные льют воду, гудят пылесосом, шаркают швабрами. Как только одна решила толкнуть дверь в спальню, он крикнул: — Не надо, чёрт! Я там сам! Вы… — Он вбежал наверх. — В ванной, я там мыл коврики, наследил. Там грязь. Можете в спальне Кати…

Сначала он сам прошел туда, испугавшись, что вдруг осталось что-нибудь. Поднял книжку, скинутую Катей, и, заметив клоуна за стеклом, вышел, не понимая, почему клоун там, где его не может быть, почему он клоуна не проткнул, но зато проткнул Лену. Горничные следили, как он сбегает вниз. В гараже он сел в свой «Форд», завёл было мотор, но сквозь туман увидел, что шагают трое. Дёрнув ручной тормоз, он на минуту не знал, что делать; его прошиб пот. Но они, лишь взглянув на «Форд», прошли в дом. Он испугался страшного финала, выскочил и рванул к ним по газону.

— Стойте!

Тесть и качки застыли.

— Я не приму вас, — сказал он.

— Я не к тебе, — ответил тесть.

— Лены и Кати нет… уехали. У них что-то в Москве… да, шопинг.

— Шопинг не шопинг — войду, — упорствовал тесть.

Девяткин встал на пути.

— Довольно. Всё, покомандовали. Вы испортили нам всем жизнь с этим домом… Доэкономились. Лена вам позвонит, — добавил он и увидел в тумане подле ворот фигуру. — Кто там? Что, Глусский?! — ярость в нём всколыхнулась. — Я пока муж, чтоб вы приводили хахалей… Вы, парни, — цедил он, — что? Селитесь тогда все! Давайте! Ну? В спальню! Глусский, и ты селись!!

— Без истерик, — набычился тесть. — Я проверю…

— Нет, не проверишь… Горничные! — звал Девяткин. — Кто у нас дома? — спросил он, когда те вышли.

— А никого.

— Она позвонит, я сказал. Думаю, вопрос решён? Я — в банк и не хочу, чтоб вы оставались здесь без меня. Берите Глусского — и… — Он понял, что надо прятать страх и протест под видом злости к любовнику — это поймут.

Тесть вытёр красное, апоплексическое лицо — привык командовать, не мог сдаться.

— Лена, — сказал он, — пусть позвонит… Но завтра, будет она или нет, я привезу к юбилею вещи, она хотела… — добавил он и пошёл прочь. Телохранитель открыл перед ним калитку.

Страх схлынул, но высосал всю энергию, у Девяткина тряслись ноги. Он еле добрёл до «Форда» и сел за руль. Слушал грохот стройки и видел, как «Мерседес» тестя и джип умчались. Реши они настоять, ворвись в дом — что-нибудь бы нашли. Тесть поседел бы, может, с горя; Девяткина, прежде чем сдать в милицию, изувечили бы… Тесть ведь — он ни при чём, он ангел, он ведь внучку обожал, пусть и сэкономил на галерее, что так спружинила…

Подлый — Девяткин.

Засылают мерзкого клоуна, к которому тянешься и падаешь, куют нож, входящий в тело, заказывают шаткую галерею, — а плох он, Девяткин.

Все убивают мало-помалу — но судят крайнего, того, кто любил их, кто жил с ними.

У ворот он вышел, открыл их и обнаружил: стройка уже метрах в ста, вот трактор, вот шест в яме. Закрывая, подумал, что горничные по воле тестя отопрут семейную спальню и, прибираясь, увидят пятно. Подумают на Лену — регулы, дескать, но факт отметят и, всплыви идея убийства, они обязательно про пятно расскажут. Он ворвался в дом в тот момент, когда одна женщина тёрла под галереей, там, где погибла Катя.

— Что? — спросил он жалким голосом.

— Грязь.

Он видел, что палас здесь мокрый. Он сам подтирал пятно час назад в тусклом свете, падающем с кухни. Горничная включила люстру, залившую холл тысячей ватт, и пятно стало заметным. Женщина брызнула ещё и химией, это усиливало эффект.

— Вы, — предложил он, — идите… прямо сейчас. Мне надо работать. Я не поеду в банк. Завтра…

— Ладно.

Он подождал, пока они ушли, и убедился, что успели сесть на автобус. Потом выключил люстру, возвращая в дом сумрак, закрыл дверь и прошагал к воротам.

В банке он понял, что ничего не может. Мир, прежде стройный, стал хаосом, и, выуживая деталь, он не мог отнести её ни к чему. Вещи, не сопрягаясь, плавали, как жуки в воде. Его охватило чувство, в которое он боялся вникнуть. Там таилась жуткого вида бездна. Сытину он отвечал кратко и невпопад. К обеду уже знал, что придется взять отпуск или отгул. Обед им привозили в банк. Но он вместе с Сытиным вышел в бар, и тот, втиснувшись за столик, спросил, в чём дело. Он не ответил и заказал еду, потом водку. Сытин взял кофе.

Выпив, Девяткин вдруг ощутил, как мрак в нём колыхнулся и рассеялся. Он закурил, закашлялся.

— Куришь?

Он лишь кивнул.

— И что с тобой?

— Так…

— Лена в порядке? — Сытин откинулся на спинку стула.

— Да, — произнёс Девяткин, налив себе ещё.

— Юбилей. Волнуется? Женщин волнуют события такого рода.

— Нет… не волнуется. — Он выпил. — Не волнуется.

— Ну, а сам ты как? Не отменишь праздник? Ты явно не в своей тарелке… Не спорь, я вижу.

— Да… — произнёс он и тут же поправился: — Нет, то есть.

— Что? Приезжать в субботу?

— Да… — сказал он и вдруг вскочил.

Показалось, что всё — сон.

Выйдя к стоянке, он сел в «Форд» и, услышав, что Сытин зовёт его, отмахнулся. Взял с места, вырулил и помчался, не обращая внимания на правила. Энергия в нём бушевала; туман, казалось, рассеялся. Пробок в этот час было мало. Он летел по Можайскому шоссе к Рублёвке, слушая по радио пошлую музыку — до того все упростилось в его душе. И всю дорогу попадал в струю, будто ему путь очищали. Улыбался, словно спешил на праздник. В Жуковке высматривал, не мокнет ли, как вчера, дева с плакатом. Но девы не было. Это знак, что не было ничего! Когда он подъедет, к нему выйдет Лена, выбежит дочь… да, дочь! Он радовался строительной суете близ дома — там как раз выгружали трубы. С ходу воткнул ключ в замочную скважину, отворил дверь, рассеял люстрой мрак, прыжками помчался вверх, открыл дверь в спальню… И увидел клоуна за стеклом, постель, послание Лены… Но Лена могла быть в ванной! Он ринулся туда… И вернулся трезвым. Хмель испарился. Жуть вновь пробила его холодным потом. Он побрёл к шкафу и, засунув в щель пальцы, коснулся детской ноги. Добрел через туман к машине, чтобы, постояв немного, пройти к яме, где сгнили трубы и сварщики что-то резали. Расслабил галстук.

— Живёте здесь? — спросил чисто одетый мужчина, видно прораб.

Он кивнул.

— Извините. Ко вторнику позабудете, что тут шумели и грохотали. Уйдём на север. — Он махнул планом, который держал в руках. — Несколько дней потерпеть.

— Вы говорили, — сказал Девяткин. — Или не вы… Работайте.

Он не помнил, как сел за руль, но помнил, что где-то до выезда на Рублёвку, затормозив, открыл багажник и выбросил в кювет бензокосилку Влада. Потом, взяв коробочку, переданную Владом для сестры, он и её швырнул туда же, подумав, что есть Бог законов, но нет божества, которое бы объяснило и разрешило ужасы непостижимые и невнятные. В его случае самым страшным было то, что он не по своей воле устроил эти ужасы, но теперь должен терпеть их — вовсе не «дни», как сказал прораб, но годы до смерти и, может, после, не зная, кому молиться, к кому взывать. Бог отпрянул в сторону — и оставил его над бездной.

Пробки не было и на обратном пути. В банке, лишь только он уселся на место, его позвали к Левитской. Глотнув из бутылки, купленной в баре, он явился к ней в кабинет. В сером пуловере и при галстучке, в бархатной юбке, с кольцом на пальце, модная с головы до пят, она писала, зная, что он вошёл. Но лишь подняла палец — мол, погодите. Потом отложила ручку долларов за пятьсот, сняла очки и с достоинством победителя предложила ему сесть. Он знал, что вызван, в общем-то, без причины — ей хотелось видеть его унижение. Она отпила кофе из маленькой чашки.

— Пётр Игнатьевич, где вы были? Пришлось за вас попотеть … Понимаю, что вы устали после проекта. Однако работы много. Отгул возможен лишь в сентябре. У вас ведь отпуск в сентябре? Прибавьте отгулы к отпуску. Это удобно. Но до этого нужно выложиться. Мы не можем дать повод сомневаться в нашей надёжности. Не следует расслабляться. Готовьте анализ крупных клиентов и… — Она отставила чашку: — Не отчаивайтесь. У вас хороший карьерный потенциал. По опыту знаю, все в конце концов добиваются своего. У нас замечательный тандем. Давайте работать, договорились? Ведь конкуренция — это корпоративный феномен не в меньшей степени, чем личностный. Важно не растеряться в мире меняющейся конъюнктуры… — Левитская откинулась на спинку кресла, показывая, что закончила монолог и он может идти.

Её кабинет всегда выглядел стильно. Едва появлялся новый дисплей, принтер, факс — они у неё уже стояли. Она по журналам следила за офисным дизайном и обновляла его, чтобы производить впечатление энергичного и продвинутого работника. Для того же и одевалась модно.

Но он давно знал: она паразит, ворующий идеи у других. Ещё он знал, что везде и всегда боссы — не столько специалисты, сколько краснобаи, полные самомнения. Разве она поставила его на место, предполагая, что он оценил её значимость? Теперь, на фоне трупов и разверстой у ног бездны, Девяткина только смешили все её хитрости. Он верил, что личный его крах глобален — бездна разверзлась не только для него, но и для всех.

— Вы замужем? — спросил он. — Муж респектабельный и доходный? Есть дети? Двое или меньше? Квартира в лучшем районе? Отпуск в лучше время, шопинги? Всё? И в этом жизнь? Вы когда-нибудь видели смерть? Не в кино, наяву? Нет, вы не видели. Потому что у вас есть ум, а мудрости нуль. Когда смерть приходит, тогда иначе… Тогда вы смешны с вашими ценностями, качеством жизни, карьерой. До чего же смешны! Бред какой — думать, что я чувствую то же, что и вы, что мне нужны деньги. Мне они не нужны. Понимаете?

Вернувшись от Левитской, он опять сел перед своим дисплеем, глядя на схемы, но делать ничего не мог. Столкнувшись со смертью, он понял, насколько схемы и жизнь — разное. Встал у окна, глядя на уличную толпу.. Толпы снуют — а зачем? Когда-то Египет и Вавилон тоже что-то строили — и исчезли. Исчезли Хеопсы с Навуходоносорами… От смерти не убежишь. Бегаешь-то не ради себя, но для какой-то вселенской схемы: общественной, политической или иной. А сам гол пришёл — гол ушел. Сам лишь стареешь и умираешь. Зачем весь этот якобы мировой прогресс Лене? И Кате — зачем? Ему теперь — зачем? Он плакал… Заглянула сотрудница и, не спросив его ни о чём, исчезла. Он опять приложился ко взятой в баре бутылке. День завершался. Он так и не пришёл в себя и не понимал, как быть. Последний час он провёл в кабинке, на унитазе, свесив голову, уперев локти в бёдра. Плеск струй его усыплял. Затем отправился к Сытину, упросил сходить с ним в бар снова. И снова молчал, только пил, но остаться с Сытиным не пожелал, а молча достал ключи от машины и показал, что едет. Странно, но он не опьянел. Сытин стоял рядом с «Фордом» и, когда тот завёлся, спросил:

— Был у тебя начальник отдела кадров?

Девяткин отрицательно покачал головой.

— Я слышал, — продолжал Сытин, стоя в плаще, высокий, толстый, — ему звонили по твоему поводу из милиции. Что конкретно, он не сказал. Загадочность есть суть кадровой службы. Но через день кадровик выболтает нам всё. Можно и Ксюшу — он к ней неравнодушен — попросить всё выведать. Если нужно. Ты-то знаешь, в чём дело?

— Убил, — сказал Девяткин, — и вот, копают.

Сытин курил.

— По крайней мере, если ты шутишь, всё не так плохо? — спросил он. — Жить будем? Я почему об этом? Что-то с тобой случилось. Ты совершенно не в своей тарелке. Ты первый раз за рулём пьяный, и в банке пил. А то пойдём ко мне? Я тебя отпускаю только потому, что пробка не даст набрать скорость. Лене привет, целуй от меня! — Он махнул рукой с сигаретой и зашагал прочь.

Девяткин следил за ним в зеркало заднего вида. Сытин мудрый, с ним славно. А мудрый — потому что видел смерть. Он пережил два инфаркта и вдобавок был диабетиком. Он вряд ли смог бы работать, если б не его сверхспособности — норму недели делал за день. Девяткину хотелось пойти к нему и заснуть в холостяцкой квартире под звуки Моцарта, как бывало раньше, когда они вдруг засиживались. Хотелось… Но смерть накладывала табу. Смерть требовала разбираться с ней. Катя начнёт попахивать там, в шкафу, а он не решил, что делать… Вообще-то он понял: вряд ли домой поедет. Он должен явиться туда с решимостью, — но пока её нет… Что, неужели из милиции был звонок? Следователь из Жуковки? А зачем? Зачем звонить в банк? Зачем эта спешка, словно пытались его разыскать? Ну, нашли, спросили: у вас Девяткин? Дальше что? Ничего не сказали. Так бывает, когда хотят взять преступника неожиданно…

Вдруг следователь шастал по его дому? Вдруг к нему идут уже из соседнего ОВД? Он вынул ключ из замка зажигания, вылез из «Форда» и зашагал в проулок. Не озираясь и глядя в землю, шёл, пока не свернул в другой. Значит, у него есть время до СИЗО, пусть ищут… Но если всё-таки он ошибся и не нашли, а следователь звонил по поводу сбитой девушки? Девяткин вспомнил о номере, который погибшая записала в его смартфон. Он позвонил.

— Салон Кастальской, — услышал он пение.

— К Римме Павловне.

— Вы записаны? Надо вам записаться, — пел невидимый голос. — Запись — пятьсо-от, и-и вам назначат.

— Срочно.

— Срочно — пять ты-ысяч.

— Я от Марины! — крикнул Девяткин.

— Ладно, — сказал голос без декламаций. — Секунду… Так, Римма Павловна ждёт вас. Адрес таков: Малый Власьевский, три. Там вывеска.

Он шёл по старой Москве, надеясь, что Римма Павловна — та, с кем он поговорит свободно и без последствий. Он даже с Сытиным напрягался, чтоб вдруг не раскрыться. К кому ещё он понёс бы свой страшный груз? Кастальская знала сбитую, но его не знала. То есть, с Кастальской он мог в одностороннем порядке облегчить душу, это дало бы ему стратегическую информацию для встречи со следователем.

Потому что, если он когда-то признается, а иного пути нет, Марину тоже сочтут неслучайной жертвой. Он понял, что и сам вряд ли поверил бы человеку, если с ним связаны сразу три смерти, а он уверяет, что не причастен ни к одной.

Дом был старым — в нём когда-то жили знаменитые актеры и прочая культурная элита середины века, о чём говорили мемориальные доски. Вывеска на подъезде зазывала в салон «Гнозис». Охранник открыл ему, и Девяткин сразу погрузился в магию многочисленных мелких лампочек, длинных лент, колышущихся висюлек, блёсток, шаров, талисманов, символов, фолиантов на полках, кресел, девичьих хитонов и музыки. Захотелось спать. Он сидел, дожидаясь вызова, и читал на тумбе текст, набранный модерновым шрифтом, но одновременно с претензией на старину:

В БУДУЩЕЕ БЕЗ СТРАХА

Кастальская Римма Павловна

Ясновидящая. Высшая категория магии.

Предсказательница. Целительница.

100% гарантии в сложнейших делах.

Профессионально и без обмана.

Любовная магия: приворот, сохранение брака, избавление от измен. Уникальная защита на союз. Устранение негативов: избавление от депрессии, сглаза, порчи, проклятий.

Бизнес: успех, везение, привлечение денег.

Авторская методика. Результат 1 день.

Письменная гарантия.

Рекламой магии были заполнены все СМИ. Казалось, ужас и боль в мире существуют лишь потому, что есть люди, которые не удосужились сходить к магам и прозорливцам. Девяткин относил этот бизнес к разряду психологических, считая, что на некоторых граждан больше действуют магический антураж и колдовские заклинания, чем фармацевтика и классическая медицина. Он не ждал от магов ничего сверхчеловеческого — будь в них сила, они бы устроили своё счастье по-другому, не принимали бы весь день несчастных и не выкачивали деньги из клиентуры. А если их цель — помогать людям, как они любят говорить, они могли бы улучшить мир каким-нибудь другим способом. Он знал, что ни один колдун не исправит случившегося лично с ним: трупы в его доме будут трупами до Второго Пришествия… Один лишь охранник — опровержение притязаний на сверхъестественную мощь тех, кто, обещая спасти других, не может спасти себя.

— Как там? — спросил он деву и, услышав, что у Риммы Павловны посетитель, сказал, что явился не на сеанс.

Дева ушла и скоро вернулась, чтоб проводить его. Он попал в сумрачный кабинет, забитый символами, спиритическими и оккультными штучками, магическими шарами. Слышался звук ситаров, пахло ладаном. В массивном кожаном кресле медитировала дама лет сорока; другая, молодая, в хитоне, с цепью на шее и с диадемой на лбу, занималась каким-то камланием, но сбилась при его появлении. Руки её застыли, выпал и покатился шарик, поблёскивая в свечах. Она шмыгнула мимо Девяткина в дверь.

— Вы Римма Павловна? — попытался он остановить её.

— Не могу вас принять, — бросила она на ходу.

— Стойте! — закричал он. — Знали ли вы Марину?

— Знала, — ответила колдунья, открывая другую дверь.

Он втиснулся в офис типа бухгалтерского: дисплей, шкаф с папками, телефон, факс, принтер, стол, кресла — всё современное. Магией здесь и не пахло — здесь пахло бизнесом. Она пятилась в ярком свете, блеск её диадемы слепил глаза.

— Что с вами?

— Не подходите!

— Я враг вам?

— Охранник!

День назад он посмеялся бы. Теперь испугался, даже вспотел.

— Не надо, — попросил он.

— Да. — Она уперлась задом в стол, отводя назад руку.

— Не понимаю… — сказал он.

— Вам ведь гадали… — напомнила Римма Павловна. Отчество ей явно не шло - из-за молодости.

— Мне гадали… Помню, что нагадали: я неудачник, в тридцать пять лет пик успехов, далее спад — до самой смерти.

— И… что вы сделали?

— А ничего… Боитесь? — Он усмехнулся ей и вдруг почувствовал на плечах чью-то тяжесть. Он инстинктивно дёрнулся — охранник сполз по стене, откинутый, словно молотом.

— Я его едва тронул… — объяснил Девяткин и отлепил пальцы Риммы от кнопки. — Но зачем вы его вызвали??! Что я сделал?!

— Вы знали о вашей силе?

— Силе? — Он удивлённо сжал ей локоть.

— Не надо! — вырывалась она, но смотрела не в его лицо, а под ноги.

— Я что, чумной? Не разыгрывайте, чёрт, пьес! Я пришел не на магический сеанс, не надо тайн и недомолвок, я за них денег не платил! — Но, увидев своё лицо в зеркале на стене, отчаянно злое и бледное, он сказал: — Простите.

— Вы, — она сделала от стола шаг, — уходите?

— Нет. Но скажите, что именно вас пугает… — Заметив, как шевельнулся охранник, он связал ему за спиной руки скотчем, скотчем же залепил рот. — Скажите… Хоть… я не за тем пришёл.

— А то, что вы потом меня обвините, — отозвалась она, — в ваших бедах… Мне сказать нечего, у вас всё… прекрасно.

— Врёте!

— Вам ведь гадали. Всё так и есть.

— А как «так»?! Смотрите в глаза! — прикрикнул он.

Она рассматривала пол.

— Издеваетесь? — произнёс он. — Или же набиваете цену?

— Всё началось, — бормотала она, — то, что вам гадали.

— То есть моя судьба летит под откос?

— Весь мир, — сообщила она. — Весь мир.

— Вы это видите?

— Вижу… Это многие видят, это не новость, об этом уже пишут.

— А что со мной? — скривился он. — Сглаз? И я буду должен ходить к вам, каждый визит полета долларов?

— Я не смогу вас вылечить…

Девяткин, приблизившись, схватил её за плечи.

— Что со мной? Что? Какая-нибудь не та структура?

— Если честно, — она дрожала, и он чувствовал эту дрожь, — в вас нет структуры.

— Глупость какая, — сказал Девяткин. — Я ведь имею форму, а любая форма поддерживается структурой. И если формой я человек, — я и структурно человек… Вы лжёте, чтобы запугать меня? — Его голос звучал все тише, лоб покрывался потом. — Знаете… нет, вы не видите ничего, ваш промысел — только гипноз; вы внушаете все, что вам нужно, лишь бы обращать клиентов в дойных коров.

— Я вас боюсь, поверьте! Вас бы все боялись, знай они…

— О чём?!

Ведунья, побледнев, ослабла в его руках, и он чувствовал, что страх этот неподделен.

— В вас нет… структуры… — повторила она. — Поэтому и детей нет.

— А что есть?

— Нечто. Вы эмуляция человека… мистификация.

— Я, — хохотнул он, — не человек?

— Да.

— А кто?

— Не знаю.

Руки его разжались. Освобождённая судорожно вздохнула.

— Чем же я страшен?

— Вы… знаете.

— Но если мне нагадали крах, чего ж вы-то боитесь? Или налгали? Гадалкой была молодая дама, я — студент. Она мне гадала на картах… но я не верил. Многие гадали. В юности любишь славу, рвёшься к известности — хотя бы к той, о которой врёт гадалка. Она с тобой возится, анализируя твой единичный, бесценный феномен. В юности это льстит.

— Вы только что мне признались, что вам много раз гадали, — ответила она, — но запомнили вы только одно, что в среднем возрасте будет проблема. И вам не солгали… Но вы не умрёте. Крах человеческой симуляции — но не крах вообще. Вы трансформируетесь. Так яйцо лежит-лежит, а потом из него дракон… Этого я боюсь. Кончается ваш человеческий путь, и начинается путь новый.

— Что за новый путь?

— Не знаю! Но всё развалится. — Она уже плакала. — И всё вкривь пойдёт. Не останется ничего людского.

— Вы намекаете, что я… антихрист? — засмеялся он. — Но у меня нет рогов. У меня нет мышц, как у тигра.

— Он, — кивнула она на охранника, — упал, стоило вам, забывшись, выйти из социальной роли в ту, новую, о которой сами ещё не знаете. Но она пагубна.

— Я пришёл сказать вам о Марине, — напомнил Девяткин.

— Я знаю… — закрылась она руками.

— И… остальное знаете? — процедил он.

— И остальное, — подтвердила она.

— И я должен убить вас?

— Вы не убьёте. Вам суждено это делать… но без мотива, не сознавая. Убить, чтоб молчала, — дело преступника. Вы иной. Не преступник. У вас нет мотивов — и, знаю, не было — убивать. Вы знаете.

— Не было, — согласился он.

— Вы, — продолжала она, — просто несёте смерть. Вы порождаете смерть, как радиация. Вы посредник смерти.

— Где же сама смерть, которой я помогаю?

— Я… я не вижу. В хаосе я слепа.

— Но здесь, признайтесь, здесь у меня есть мотив убить.

— Не убьёте. Вам не позволит этого социальная роль.

— Чего вы тогда боитесь, если я вас не убью?

Римма Павловна села в кресло и заплакала.

— Мир рухнет, вот что ужасно! А вы не боялись бы, если б знали, что завтра или через год Москва кончится — и не только Москва, но весь мир, поэтому бежать некуда? Вы казнь мира — отложенная его казнь. Моя казнь тоже. Всё рухнет не от ваших намерений, но через вас. Если… вас не убьют… Или, может, вы не осмелитесь проявить себя…

Он свесил голову, уперев в стол руки.

— Значит, если я не осмелюсь, всё будет в норме? Мир сохранится?

— Да, — она глянула на него сквозь слёзы.

— Если я не послушаюсь бессознательных импульсов, всё будет в норме? То есть, мне следует быть нормальным? Жить, как прежде? И будет всё о’кей?

— Будет лучше, по крайней мере. Всё отложится. Ведь подобный вам может повториться лишь через век. Или через сто веков.

— Ваши дети, — сказал он, — проживут до старости? И умрут в свой час? Вам это нужно?

— И это. — Она кивнула.

— Не лучше ли для ваших детей сгноить меня в зоне, в камере со стальными стенами? — спросил он. — Раз вы знаете, и у вас есть улики, вы можете меня сдать. Я выйду, вы позвоните — и меня схватят. Ведь есть мотив убить вас… а заодно и охранника. Это лучше, чем ехать домой, где ждёт засада.

— Нет, так не случится, — сказала она. — Я этого не вижу. Я так и поступила бы, если б был прок… Но… — она медлила, — вам и тюрьма не преграда, если вы перестанете сознавать, что из тюрьмы нет выхода.

— Мистику мы оставим. Главное, что вы видите, — усмехнулся он. — Чтоб спастись, вы всё увидите.

— Я откровенна. Будь я хитрей, молчала бы.

— Да, — признал он. — Но вы уверены, что меня остановит только смерть - или возможность остаться в норме собственной волей. Что мешает вам, чёрт возьми, убить меня, чтоб сберечь ваши ценности? Я ведь всё уничтожу на земле, всю жизнь, вы так сказали?

— Вы убьёте лишь тот способ жизни, который называется человеческой и земной культурой. Но… вы начнёте иную жизнь. Не смогу я убить вас по той же причине, по которой вы выберетесь из тюрьмы. Я так вижу.

Он стоял с опущенной головой, опершись о стол.

— Думаешь, я не хочу жить нормально? Думаешь, я знаю, что происходит? Мир вокруг рушится, — бормотал он. — Ты вот в испуге — а я ведь напуган больше. Пока ведь хаос — вокруг меня. Нормальный гибнет, а возникаю я, анормальный, среде враждебный, хотя не делаю ещё ничего. Я не делаю — а среда меня теснит и загоняет в угол… Ты говоришь: нормальным быть?.. С двумя трупами?

— С четырьмя… — поправила она.

Он помолчал.

— Марина?

Она кивнула.

— Четвёртый?

— Не вижу, — она отвернулась. — Что-то вид застилает.

— Может быть… — произнёс он. — Впрочем, не хочу знать… Я не хочу знать этого, как и дня своей смерти. Но я хочу знать, что будет, если нормальный я исчезну… а останется анормальный.

— Останется хаос. А в хаосе я не вижу, — шептала она. — Вижу, когда четко, но в распаде — не вижу. Для этого нужны зрение и чутьё на хаос. Это иной талант.

— Странно, — сказал он. — Вы, колдуны и маги, общаетесь с запредельным, будучи к нему слепы.

— Мы на границе. Дальше наш взор бессилен.

— Тогда… Может, это чей-то умысел, привязывающий нас к реальности мук и боли? Может, если б мы видели, что за гранью, мы бы ушли туда?

Римма Павловна смотрела на него.

— Я вот что подумал, — продолжал он. — Ужас, что со мной вышло. Ужас, что происходит тысячелетиями… Но, если ужас обычен, он даже норма, даже закон, и главный закон, ведь погибает всё! Значит, ужас — необходимость и ценность большая, чем радость, счастье и жизнь?

Мы, значит, выпали из чего-то такого, куда нам опять пора?

Она побледнела.

— Что ж вы? Ответьте.

Длинными пальцами с ухоженными ногтями она схватила себя за ворот и отстранилась.

— Ну!

— Это… — выговорила она, — плохой мир. Это мир силы. Он так устроен, чтоб были власть и слуги. Поэтому в нём боль и муки… и я желала бы, чтоб был иной строй… Но тогда нас не будет. Речь тогда — об иных совсем существах, отличных, с иными чувствами. Нас не будет…

— Вы это поняли, — прервал он, — когда я сказал, что нужно вернуться туда, откуда мы вышли? Что смерть, может, лучше? Если здесь ужас — там рай? Мне тоже страшно, поверьте. Но есть отличие: мира и вас не будет там — а меня нет здесь… Здесь меня уже нет. Там я — буду, надеюсь. Здесь же… Главное, мне нельзя назад. Мне вынесут приговор по земным законам, хотя вы знаете, как провидица: я невиновен. Мне неприятно, что вы пытались во мне разбудить совесть — это навязанное нам преклонение частного перед общим. Вы мне внушали исподволь… Ну, признайтесь, что?

— А что? — напряглась она.

— Суицид.

Она помолчала и произнесла:

— Это? Для этого надо мир любить безответной любовью. А вам больше хочется любить то, иное… Я даже не знаю, что. Что-то невнятное рядом с вами мешает мне видеть.

— Я хаос… — сказал он и оторвал ладонь от стола. — Так и знал, что выйдет что-то в этом роде. Любой, кто к вам приходит, вместо реального слышит мистический вздор, которым вы возмещаете тривиальное отсутствие знаний о клиенте. Я к вам шёл поговорить о Марине, а увяз в мистике. Легче всего связать с хаосом человека, которого не знаешь. И вы старались. Хаос вне всяких описаний. Вы даже шьёте мне смерть Марины… и смерть ещё троих… которых НЕТ!!! — закричал он, склонившись над ней. — Их нет, четырёх… и двух… Вы классный психолог… Где вы учились? Но вы ошиблись… Вы развели меня только психически. Денег я вам не дам. В клиенты к вам не пойду, хоть вы и внушаете, что я монстр. Ещё пара фраз — и я б услышал о порче, которую можно снять? О сглазе? Чушь, я нормален! Но отдаю вам должное. Я понял, в чём ваша сила. С вами надо молчать, тогда вы не сможете плести сети, вытягивая факты… Видит! — взорвался он. — Пикни ещё, что, дескать, видишь. Я задушу тебя, доказав, что ты собственной смерти не видела! Видишь?!

Кастальская сжалась в кресле и отрицательно трясла головой.

— Я в норме, — кричал он. — А с комплексами — в лучшем случае, с комплексами корысти — вы… Вместо долгого оскорбительного спектакля можно было меня выслушать, и всё. Но вам нужней деньги… А я — нормальный.

Оправив галстук и бросив на стол десятку, найденную в кармане, он вышёл. Понял, что совершенно разбит и сам за руль не сядет. Ехал на такси. После разговора в салоне он понял: если он нормальный — должен сдаться. Иного варианта не было…

То есть был, но, если верить предсказаниям Риммы Павловны, он вырывал его из этого мира. От встречи остался тяжкий осадок безысходности, необратимости, краха всей жизни. Сумрак и туман, алкоголь, только разжигающий в нём тоску, две смерти, чреватые тягостным разоблачением, суд, который приклеит ему ярлык маньяка… Уверенность в том, что ему нужно в милицию, вдруг исчезла. Он вспомнил, что уже как бы отстранён от мира. Жутко подавленный, вряд ли он выдержит милицейский сыск и превращение в зэка, но главное — не выдержит гнева тестя. Грудь сдавило, и он постанывал. Не в силах больше вынести, он расплатился, вылез и пошел вдоль обочины. Немного до поворота и километр после.

Было одиннадцать, автомобилей мало, а за поворотом их и вовсе не было. Ряд фонарей высвечивался в тумане. Стояла смутная тишина. Он замер, вдруг мучительно вспомнив, куда идёт. Он не был готов не только к разговорам с милицией, к тому, что надо что-то сделать с Катей, но и к действиям вообще Может быть, лучше вернуться назад? Неизвестно, что происходит дома. Ему сделалось страшно. Но если повернуть и где-нибудь скоротать ночь, то не будет информации о последних событиях. Вдруг уже… нет, уже отпадает, так как он не задержан. Но утром приедет тесть, горничные… Поэтому он должен идти домой.

Должен…

Он вдруг вспомнил их двоих и заплакал. Сникший, сидел на корточках, закрыв лицо, пока шум не вынудил его встать и изобразить идущего. Промелькнули огни джипа.

Он шёл, пока не понял, что дом уже близко. Теперь каждый шаг усиливал страх. Он осматривался, ища угрозу. Выплыл забор соседнего дома. Девяткин готов был услышать лай соседских догов, но лая не было. Там, где склон спускался к речке, виднелся огонек, будто курили. С бьющимся сердцем он подошел к «Ауди» с залепленным грязью номером. Стёкла тонированы, сигарета, скорее всего, отразилась в наружном зеркале… Кто-то следил за ним? Его напряжение росло. Может, влюблённая пара… Либо бандиты — хотя что им здесь? Лучше быть ограбленным, чем думать, что выскочат оперы — и жизнь кончится… Пусть не кончится, но начнётся другая, чисто условная… Глянув на стройтехнику около свежей траншеи, там, где утром была лишь яма, он двинулся к ограде, каждый миг ожидая удара и спиной чувствуя взгляд. Им самое время бежать за ним. Ограда их не задержит. Эта ограда — не то что каменные элитные стены, она лишь заслоняет трассу. Дом тем не менее на охране, вторжение зафиксировалось бы, примчалась бы милиция. Поэтому для бандитов проще было бы войти с хозяином… Но, обернувшись, он ничего не увидел, кроме туманной тьмы, хотя мог поклясться, что слышал шум. Он с плит сошёл на газон, чтобы шаги стали тише, — и вспомнил, что утренний нарушитель сделал то же самое.

Утром он их убил…

Он вдруг остановился, соображая, зачем ему идти к мёртвым. Но страшно было и идти назад.

Можно было, в крайнем случае, переночевать в машине здесь, на участке, или укатить в Москву… В их с Леной спальне было ружьё … Да и тело требовалось спрятать… Бандиты в любом раскладе не так уж страшны. Мелькнула мысль, что, побывай здесь бандиты, можно было бы объяснить наличие трупов… У дома он подождал; зайдя в дом, тоже подождал, прежде чем закрыть дверь. Он не закрыл бы её вообще, если б точно знал, что — бандиты, а не милиция. В кухне долго стоял возле окна, слышал, как где-то пробило полночь. Видны были только туманные фонари вдали… Мрак и тишь тяготили. Он напрягал слух так, что слышал трески, скрипы и плач. Дрожа, вынул из холодильника пиво, выпил и вдруг решительно включил свет.

Кухня выглядела пыльной и заброшенной — пивные банки, чашки, тарелки. Он подумал, что, если смотреть на дверь холла, появится Лена. И он смотрел, пока не потекли слёзы… Должен же существовать какой-то обратный, живительный поворот ключа, чтоб бывшее стало небывшим? Почему ключ всегда открывает в одну лишь сторону? Почему не вернуть Лены с Катей? Зачем все рождённое движется к смерти? А сам он — отложенное гниение.

Пиво ударило в голову. Стало проще. Он прождал целый час — нет, не бандиты, не оперы. Вероятно, кто-то иной. Девяткин, сняв галстук и пиджак, с лопатой прошёл в холл, открыл чёрный ход, прислушался. Тишь… Глянул на аллею, идя по которой, упрёшься сперва в стену с пиками, а за ней — в труп Лены. Он приготовил и табурет — перелезть через стену. Катю он решил зарыть близ Лены. Сегодня он не был способен набольшее. Вымотался. Сдох. Ему жутко, мучительно хотелось спать — по крайней мере, казалось, что удастся заснуть. Только бы спрятать труп! Выспавшись, он решит, что делать… Впрочем, было трудно заставить себя пойти наверх. Он долго смотрел снизу в дверь спальни, потом решил ещё выпить.

Предстоящее казалось омерзительной, подневольной работой. Пройдя наверх, он отворил спальню, щёлкнул выключателем, увидел лист с утренним письмом Лены и, прежде чем подойти к шкафу, захватил с кровати покрывало. Катю он хотел зарыть в чистом. Он расстилал покрывало, сосредотачиваясь на деталях и думая лишь о том, чтоб расстелить ровно. Справившись, двинулся к шкафу… Он протягивал к нему руку, когда дверь за его спиной открылась и кто-то, повалив его, заломил ему руки, сунул головой в мешок и повёл, трясущегося, вниз, к выходу, а затем к дороге. Его подталкивали, он часто падал, но его опять поднимали и тащили. Никто ничего не сказал — ни слова! — ни он, ни те, кто тащил. Он утопал в хаосе мыслей и чувств, пока его не швырнули в салон машины, которая резко тронулась с места. Езда в любом случае давала ему время: десять минут до Жуковки или час до Москвы без пробок.

Всё разрешилось. Не будет ночных кошмаров. Не нужно утром маяться на распутье, не нужно решать, как быть. Он попал в пасть законов и устоев. Желал вернуться к норме — так и вышло. Им занялась служба контроля за нравственностью. Он теперь в жестких рамках, о которых можно только мечтать. Каждый шаг его регламентирован. Ему уже отмеряют жизнь порционно — наручниками и мешком на морде. Ткань на вдохе прилипала — выдох её отрывал от ноздрей и рта. Сомкнутые руки ломило. Слева и справа качки нарочно сжимали его. Изредка рация разражалась треском оперативных вызовов. Он хотел в туалет, но знал, что просить напрасно. Вместо этого будут бить…

Бить, впрочем, будут в любом случае, — как детоубийцу. Он понял, что, если его повезут в Москву, он обмочится. Издевательства начались — и так будет до зоны. Он видел фильмы о мучениях подследственных в КПЗ, в СИЗО, в следовательских застенках. В России и США, в Австралии и Конго одно и то же: кровь, боль, издевательства. То, что с ним происходит, — триллер. Он — труп, который, что бы с ним ни делали, не ответит. Но труп не чувствует, а он будет мучиться вечно.

Свернули. Это означало, что они не в Москву. Он подумал, что с малой этой радости начинаются радости зэка. Вытащили из машины за шкирку, так что рубашка треснула. Толчками вынуждали прыгать, пинали, если падал.

Казённый запах и характерный шум… Хлопали двери. Мешок с него сняли в маленькой комнате. На столе лежало что-то в чехле, в таких возят трупы. Стояли два стула. По окну было ясно, что помещение подвальное. Сержант толкнул его и ушёл. Клацнул ключ. Девяткин, спиной припав к стенке, смотрел на стол.

Он знал, что там.

Катя…

Или же Лена…

Он обмочился. Ему хотелось плакать, уткнувшись в грудь любящего существа. Любящее существо он видел в фильмах, оно называлось мать. Девяткин своей матери не знал, и странно, что в час беды явился её образ. Он боялся присесть, хотя жутко устал. Ноги тряслись. Но сесть — значило пасть с уровня человека на уровень загнанной, жалкой твари. Сесть было противно из-за обмоченных, холодных, запачканных грязью брюк.

Дверь раскрылась; набычившись, влетел следователь, тот самый, стриженый, плохо выбритый, широкоплечий. С теми же кулаками в ссадинах от ударов — то ли по тренировочным грушам, то ли по людям, — с той же кобурой под мышкой, откуда торчал ПМ, в той же тёмной рубашке. Девяткин, когда его ухватили, толкнули к столу и швырнули на стул, ощутил запах, злой, чужой и противный. Следователь уселся напротив него за стол; разделяло их тело в чехле. Девяткин был в полном ступоре и пытался из него выбраться. Для этого, казалось, надо лишь вспомнить, как зовут следователя. Он, глядя под ноги, тщетно пытался вспомнить его имя.

— А, Пётр Игнатьевич, — начал тот, — знаете, сколько времени? Вам бы понравилось, если б вас разбудили?.. Сюда смотри, здесь я! Не под твоими яйцами! — Следователь вдруг пнул его ногой под столом. — Или покойников не видали? По мне, видали вы их, покойников. Где шляетесь, Пётр Игнатьевич? Почему мы должны вас искать, выслеживать? Я вам что сказал в прошлый раз? Сидеть, сказал… Было? Было. Целой бригадой вас ловим, нехорошо… херово.

— Виктор… Игнатьевич… — вспомнил вдруг Девяткин с облегчением. Мир перестал разваливаться.

— Вспомнил? Ладно… — сказал тот, сцепив пальцы и устремив на них прищуренный взгляд. — Вы где это были, Пётр Игнатьевич… ну, сегодня, до задержания? Это важно. Это нам очень важно. И попрошу без вранья.

— Я… — начал Девяткин, ёрзая, потому что наручники резали, — был где?

— Ну да, где были? Может, вышлем бригаду туда, где были? Может, там труп? Зачем ему, как собаке, не по-людски лежать? Всё равно найдём, так, может, сразу, чтоб нас не мучить?

— Не понимаю, о чём вы… — ответил Девяткин.

Мешал чехол на столе. Если бы показали, что в нём, немедленно бы всё открылось. Загадка чехла прибавляла ещё одну неясность к груде прочих и блокировала мозг.

— Не знаете? А мы знаем. — Следователь, вскочив, обошёл стол, встал за спиной Девяткина и сказал ему в ухо: — Будем сотрудничать, Пётр Игнатьевич? Ну, давайте — и по домам.

— Сотрудничать?

— Это вам решать. Потому что когда я начну, будет поздно. Тогда вам вменят препятствие следствию…

Тут Девяткин слетел на пол, так как стул из-под него вышибли. Он, извиваясь, старался встать, чтоб не били лежачего.

— Стулья шаткие, — съязвил следователь и скривился. — Нет миллионов, чтобы купить новые. Может, ваш банк кредит даст на стулья, с которых не падают? Даст, не даст? Если мы им напишем, что их сотрудник падает тут со стула, может, дадут кредит? Ладно, сели… Скоро, бля, три часа. Продолжим… Мокрый вы, Пётр Игнатьевич, от чего? — спросил следователь, усаживая его.

— Адвоката… — бросил Девяткин, вновь оказавшись носом к носу с чехлом. — Я больше ни… Что у вас?

— То, что я собирался вас отпустить, но брюки… Описались, Пётр Игнатьевич? Обоссались? — заржал следователь, сев напротив. — Что значит, как нас учили, волнение и потерю контроля подозреваемого над телесными функциями — в результате чувства вины, тревоги и… всякой психики.

Следователь выглядел гнусно.

Это был типичный пример холерика, психически неустойчивого, обвиняющего других даже в собственных ошибках, срывающегося без причин, измышляющего нелепые версии, агрессивного, мнительного, злого. Это удерживало Девяткина от признания. Вероятно, будь вместо психа с пистолетом спокойный и без затей опер, который, раскрыв чехол, показал бы Лену или Катю, Девяткин сразу бы рассказал все, как есть. Может быть, и чехла не надо, но если б попросили спокойно и без надрыва, в рамках норм сыска — он бы всё открыл. Но объясняться с этим психом, который уже придумал собственный сценарий и требует лишь нужных доказательств, — значит, собственно, угробить себя.

— Я не волнуюсь… Я выпил пива, — сказал он. — Где адвокат?

— Пьют, знаете, неспроста, — гнул следователь. — Есть пиплы, пьют специально. Я вас бы, верите, отпустил. Что обоссались вы даже — пусть. Вот так. Я добрый… Если б вы вдруг не сунулись с адвокатом. Безвинный, он — как? Ничо, твердит, я не сделал. А чмо, как вы, начинает права качать… На фиг, по логике вещей, вам адвокат, если вы безвинны? Я вас, что, в чём-нибудь обвинил? Наркотик вам подложил в карман? Какую-нибудь улику? Бью вас? Зачем же вам адвокат? А, думаю, — адвокат?! Зачем? Стало быть, проболтаться, как вот в штаны нассал? Адвокат — значит, есть что скрыть? Прав я, Пётр Игнатьевич? Лучше — без адвокатов. Скажем, вы просто так про адвоката, от раздражения. Суд учитывает добровольность признания, вам это важно. Рассказать, что с маньяками в зоне делают? Режут… Кто тут, не скажете? — Следователь потянулся к молнии на чехле. — Посмотрим? Вам принести очки? Кто у нас тут? Марина, которую вы под джип? Или новяк? Вид мёртвых очень воздействует, прочищает ум. Иной, верите, ерепенится, а запрёшь его в морг с убитыми на ночь, он утром шёлковый. Кто у нас тут? Ваш кто?

Девяткин молчал, покрываясь потом.

— Нет, Пётр Игнатьевич, я не злой, — услышал он. — Я не буду вам до поры до времени устраивать ставки с жертвами. Я вам шанс дам. Нужно признание. И тогда вам не будут совать труп под нос. Просто скажете: как, кого и когда — и всё. Обещаю! Нам гуд — и вам. Нам гуд, так как получим премию и займёмся каким-нибудь новым чмо. Их масса — чмо, Пётр Игнатьевич. Как я понял, вы жуковский маньячок? А есть химкинский, битцевский, одинцовский… Что вы молчите? — Следователь вдруг вмазал ему пощёчину. — Оклемались? Жду. Бросим думать про адвоката и честно выложим все следствию. Хотя бы потому, что адвокат деньги слупит — и не поможет, ясно. Я куда лучше. Я вас разделаю под орех, сведу в КПЗ в кровянке… Вас знаете где нашли? — Он, подойдя к Девяткину, ткнул его в глаз, потом легонько в нос, чтоб кровь хлынула. — Пьяного подобрали вас, с кем-то дрались. Протокол писать?

Девяткин отводил лицо от ударов.

— А ну, сел прямо! — приказал следователь. — Играют в героев, не зная, что их дальше ждёт. А потом попадают в зону и пишут оттуда, что, если б знали, как тут будет, то рассказали б всё дяде следователю, чтоб скостить срок. Я вам попросту, как гуманист, объясняю, что будет… А будет хуже. Все вас там бить начнут. И почему же тогда нам, культурным, не пообщаться? У вас, знаю, высшее образование — и у меня тоже. Не думайте, что все здесь тупые качки. У нас люди с передовыми запросами. Фрейда знают… — Он вытянул из стола журнал. — Гляньте! Серьёзная пресса, название — «Психология», я выписываю. Я, вас встретив, кое-что перечитал. Интереснейшая картина! Точь-в-точь вы! — Он, пройдя с журналом к Девяткину, опустился на край стола. — Я сперва вам концепцию. Жалко, вы не психолог, но напрягитесь: и поучительно, и про вас… Был такой Зигмунд Фрейд в прошлом веке, и он сказал, что все действия вызваны сексуальной энергией. Всё — с секса. Прогресс вызван тем, что нормы и законы переводят секс в трудовую энергию, иначе все только б сношались… Много он умных вещей сказал. Главное, что у многих секс не переходит в трудовую энергию, не сублимирует. У этих всё только для удовольствия — ищут кайф, как вы. Девушек по дороге снимают, трахают, хотя есть жена, любовницы… То есть, одному на секс часа хватает, другие же в нём круглосуточно. Журнальчики покупают, видео смотрят, бродят ночами, чтоб найти женщину… ну, вы поняли. У вас ведь есть журнальчик? Есть? Работают лишь для виду — как вы в своём банке, чтоб главный свой интерес скрыть. Это всем известно, это обычно: много гормонов, парень идёт насиловать… Известно ли вам другое, Пётр Игнатьевич? Есть насильник — а есть маньяк. Здесь Фрейд. Теперь, прежде чем дальше… Смотри сюда! — Он врезал Девяткину в лоб журналом. — Что, говорить не хочешь? Брезгуешь? Что, богат очень? Знай, на следствии первое правило — отвечать. Хочешь, чтоб я учил тебя по мордам? Образованный — выбирай. Будем общаться или нет?

Девяткин, потупившись, закивал, чувствуя, как горит кожа.

— Я говорю, — вёл следователь, — что насильник — это насильник. А вот маньяк — другое. Маньяк — убийца.

Девяткин кивнул. Казалось, с ним идет игра в кошки-мышки, а сыр — в чехле с покойником.

— В Жуковке есть маньяк, — излагал следователь. — Завёлся недавно… Странно завёлся, Пётр Игнатьевич, после того, как погибла ваша попутчица и… Но нечего погонять коней, нечего… — он похлопывал по чехлу. — Здесь женщина, жуть красивая. Светленькая и стройная, грудь номер пять, блондиночка… Показать вам? Может, знакома?.. Ну, так знакома?! — гаркнул вдруг он.

— Воды… — произнёс Девяткин, чувствуя, что впадёт в истерику, если не сменит как-нибудь тему.

— Вы побледнели… — Следователь приподнял его за нос. — Отчего? Рассказать, где нашли? Представь, голую, чуть прикопанную, в леске нашли, вот недавно… свеженькая… Ты убил?

— Нет!!! — вскрикнул Девяткин, дёрнувшись, чтобы встать, и хотел уже объяснить про Лену, бросившуюся на шею, потом про нож и клоуна, и про бордюр, с которого неудачно слетел.

— Сядь! — толкнул его следователь. — Куришь?

— Да! — с готовностью ухватился он за повод к нормальному общению, хотя курить не хотел.

Следователь ткнул ему в рот сигарету и сам закурил. — Засиделись. Пора колоться… А что мы умные, докажу. Есть Эрос. Знаешь? Эрос — любовь. А знаешь про… — Он заглянул в журнал. — …Танатос? Он рядом. — И он похлопал вновь по чехлу. — Так смерть звать — Танатос. Теперь о том, почему ты убил, Девяткин… Фрейд пишет… или журнал пишет, но всё равно: «Стремление к удовольствию роковым образом является частью общего стремления живущего к возвращению в состояние покоя неорганической материи». Сложно? Я растолкую. Далее пишут: «Либидо втягивает в орбиту смерти… Эрос с Танатосом предстают как два инстинкта, чьим вездесущим присутствием характеризуется процесс жизни…» Понял? «Стремление к сохранению в покое, к прекращению внутреннего раздражающего напряжения находит своё выражение в сексуальном позыве, цель какового быстрей привести организм в состояние полной нирваны, то есть отсутствию всяких страстей и нужд». — Следователь мотнул журналом. — Наука! А по-простому, ты, когда хочешь секса, бесишься, а потом расслабляешься. Секс — расслабуха, да? Нет желаний, хоть подыхай. И спишь. Моя жена засыпает. Сон же, пишут в журнале, типа вид смерти… И тут начинается, Пётр Игнатьевич, главное… — Следователь склонился над ним. — Находится тот, кто, подобно вам, ловит кайф не только в том, чтобы трахнуть женщину, но и убить её — для нирваны. Себя — не убьёт, боится, а вот её — убьёт, чтоб, значит, её, как Будда, избавить от жизненных, дескать, мук. Нирвану ведь Будда выдумал. В смысле, что счастье — это не знать вообще нужд, как после секса.

В этом-то суть маньяка. Секс вообще — бой. Ну, а маньяк «логически завершает секс, добивая то, что без того насыщено». Женщину, успокоенную сексом, он убивает для полного и окончательного спокойствия. Ей на пользу. Чтоб хорошо ей было. Так маньяк думает. Это катарсис — очищение. Пишут, что возвышенное искусство очищает. Маньяка же очищает труп, который он считает итогом жизни, её венцом. Мы, с вами, Пётр Игнатьевич, что? Ищем удовлетворения — зная, что только трупы не знают нужд. Но мы боимся смерти. Своей боимся — а вид чужой на пользу. Было у вас ведь? Большое, пишут, блаженство и очищение в лике смерти! Возвышенное приходит на ум! Сдохла, мол, а я жив… И ревности нету. Убил — и знаешь, что ты у неё последний, так её трахнул, что ей никогда уже никого не захочется… — Следователь вплотную приблизил к нему лицо. — Какие ещё у маньяка чувства, Пётр Игнатьевич? А? Какие? Вы подскажите! Не дураки, поймём.

— Бейте… я не скажу… не знаю… — выплюнул сигарету Девяткин, поняв вдруг, что псих с ПМ под мышкой хочет, помимо Лены, взвалить на него все убийства на сексуальной почве в окрестностях Жуковки.

— Отказываетесь, что убили?

— Отказываюсь! — отрезал он.

— Где вы вчера, потому что уже, бля, четверг, а я всё тут с вами, были? И не трепаться!

— На работе.

— Ссаками пахнет! — Следователь, швырнув свою сигарету, прошёл за стол. — Из банка вы ушли в шесть.

— Я пил с другом… В баре.

— Какой бар?

— «Марс».

— Дальше!

— Я на такси…

Девяткин думал.

Допрос был о среде, о вечере. Он убил в среду утром. Стало быть, труп, который в чехле, найден тёплым? Закопанный же труп Лены или труп Кати в шкафу были бы к концу дня остывшими. Час «свежего» убийства установить просто. Следователь сказал: «свеженькая»… Здесь — не Лена! Девяткин вздохнул и выпрямился, как мог. Радость хлынула — он понял, что, если б нашли его близких, следователь давил бы жёстче.

Но, может, впрямь его хитро ловят и, пряча козырной факт, на него сваливают «висяки»? Мол, раз отрицал очевидное, так же будет лгать и в сомнительных случаях. Настораживало одно: если близких его не нашли, а следователь блефует, почему его бьют? Почему выволокли из дома, как пса? Так могли поступать с виновным, только с виновным…

Масла в огонь подливала гибель девушки, которую он подвозил. Если б не это, плюс вероятность, что Лену с Катей таят, как козырной ход, он сам повёл бы атаку, требуя адвоката. И всё же радовало, что в чехле не жена.

— После «Марса» вы сели в такси и… высадились гулять? Туман, а? Гуляется хорошо — с целями? Женщине рот зажал — и кайф. Туман, не надо даже в лесок волочь… Было, Пётр Игнатьевич? Где вы встретились? Что потом? Вы с ней до? после?

— К чёрту! — крикнул Девяткин, сопротивляясь тому, как упорно его топят.

Он думал: сказать ли о салоне? Кастальская многое вытрясла из него и многое предвидела — и могла всё открыть. Милиция к ней приедет. Вопрос: расскажет она им то, что чувствует, и поверят ли они ей? Но всё-таки салон — алиби. То, что он проторчал в салоне и даже там дрался, — алиби.

— Я был в салоне «Гнозис», — сказал он. — Малый Васильевский, три. Там вывеска. Гадалка. Кастальская Римма Павловна. Был у неё долго… А из Москвы уехал в одиннадцать. На такси. Номер не помню. О чем сожалею. Впредь буду запоминать приметы и номера автобусов… Виктор Игнатьевич, — поднял он голову, — если вы ей заплатите, она так увидит, что вы повесите на меня все российские убийства и, может быть, европейские. Она Фрейда знает.

Следователь шагнул к нему, чтоб ударить. Но он продолжал смотреть с усмешкой. Откуда-то взялась лёгкость — видимо, оттого, что в чехле не Лена или Катя, а кто-то чужой. Оттого, что поражение не состоялось, а он временно победил.

— Требую адвоката, — повторил он.

— Не рыпайся. — Следователь прошёл за стол и вынул лист. Девяткина опять охватил страх. Такой же лист, как оставила Лена. — Знаешь, что тут написано? Тут не Фрейд. Тут — за что таких сук, как ты, мочат…

— Требую адвоката, — твердил он.

— Понасмотрелись Америки, где про этих про адвокатов… — Следователь повёл плечом, поправляя ремни кобуры, и начал: — Тут заявление от гражданки Неёловой Александры Павловны. Ты её изнасиловал. К вам применили меру пресечения в виде задержания до выяснения обстоятельств. Словил? Адвоката по-прежнему звать? Будем колоться? Чистосердечное признание является смягчающим обстоятельством. В зоне будешь, бля, петухом.

— Бред, — твердил Девяткин потерявшим вдруг звучность голосом. — Я не знаю такую… Не знаю!

— Думаешь, ты один такой? Все врут, — следователь хмыкнул, — сперва… Понял, что я тебя здесь не просто так, а по факту, который пахнет серьёзнейшим уголовным делом? Как всё завязалось? Гибнет шлюха, ты её только что подвозил. Мы вызываем вас, вы открещиваетесь, ни при чём. Отпускаем. Вдруг этот труп, — кивнул он на стол, — и заява от пострадавшей. Не на меня, не на Сидорова — на вас…. Проблемное совпадение. Ещё в прошлый раз, Пётр Игнатьевич, стоило бы вас забрать в кутузку. Промашка… Сейчас бы и заявления не было, и убитой. Вам показать её?

Он мотнул головой.

— У вас доказательств нет. На этой… Неёловой… нет моих отпечатков… спермы нет.

— Нет. Потому что… — Следователь закурил. — …Пишет, что… Зачитать? Вы её, Пётр Игнатьевич, «в извращённой форме». Женщина в туалет сходила, рот сполоснула — и нет следов. Постирала одежду, чтобы отмыться. Думаете, будет с вашим дерьмом ходить? Я б вам руки не подал, не то что… Не любите вы, гад, женщин… Поправлюсь: любите, да не так… Адвокаты таких, как вы, защищать не рвутся! Женский вопрос — особенный. Вижу реакцию вашей жены, с ней тоже придётся общаться, как ни прискорбно. Дело серьёзное. Надо вызвать…

— Фото у вас есть? Истицы? — спросил Девяткин.

— Это другой расклад… — оживился следователь. — Опишете пострадавшую — следствие факт учтёт.

— Описываю. Лет тридцать, без макияжа, лошадиная внешность; может быть, бархатные штаны… Если и не штаны, то что-нибудь выходящее из ряда вон, что-нибудь простоватое, как у парня…

— Точно. — Следователь смотрел на фото. — Вы поумнели, будем работать. Вы мне напишете всё, как было. И вы пойдёте, Пётр Игнатьевич, в КПЗ с лёгким сердцем думать над жизнью.

— Когда я её насиловал?

— А ударение, Пётр Игнатьевич, на первом слове? Или на слове «её»? Ударение-то где? Если есть ещё жертвы, вы не стесняйтесь! Я ваш, поверьте мне, лучший друг! Как вас обрисую — так и пойдёте в суд.

— Пока эту… Неёлову… когда я насиловал? Не припомню… Чтоб сроки в заявлениях совпадали, — шептал Девяткин, поёживаясь. — Ведь разнобой, Виктор Игнатьевич, нам не нужен.

— Банковский спец! Любишь чёткость? Ты, Пётр Игнатьевич, — радовался следователь, — насиловал ночью, где-то под полночь в среду. Припоминаешь? Ай, как погано! Вышел ты от меня во вторник и, значит, день спустя опять за своё? Может, и эту узнаешь? — Следователь, рванув замок, так быстро открыл мёртвое выпачканное лицо с открытым синюшным ртом, что Девяткину почудилось, будто это Лена.

— Хоть ты трахал, — внушал следователь, — в темноте, может, и не видя её, но совет мой — признайся. Тут парадокс: чем больше признаешь — тем будет легче. Раньше тебе бы вышка. Сейчас же смертную отменили. Если пойдёшь случайным, пошлют в обычную зону, там тебя будут иметь. Представь: тебя, умного, который ходил в дорогом костюме и ездил на тачке в полета тысяч баксов, будут иметь в очко? Теперь дальше… — Он затянулся дымом сигареты, предвкушая сенсационное дело. — Другой случай, если рецидивист-маньяк. Таких ссылают в зону со спецрежимом, даже дают камеру на двоих-одного. К таким почёт от зэков и от начальства, как к ненормальным. Маньяки идут по другой шкале.

Девяткин думал.

Думал, что шквал, захлестнувший его, ширится. Всё, что вышло за рамки, чего он так старательно избегал, валится на него, подчиняясь безликой и непостижимой силе. Стоило случайно нарушить нормы — и на него накинулись беззаконие, анормальность, хаос. Его теперь видят под другим углом — как уголовника. Он сначала думал, что его задержали даже кстати — вдруг это шанс признаться? Все равно он признался бы завтра. Но факт оставался фактом: следователь его топит, сваливая на него все, что можно. На него обрушился кошмар, поскольку логика не свидетельствовала в его пользу. А в этом мире царит логика. Одно заявление от безумной, которая мстит за гибель подруги, вызывает версию о маньяке, версию укрепляют два трупа с его отпечатками в собственном доме… Значит, надо ждать момента, когда можно будет спокойно предоставить факты трезвому, обстоятельному уму, своему и сыщицкому. А это сложно. Сейчас и он не готов — и следователь пристрастен, необъективен… Плюс заявление истицы даёт повод к аресту, и ложь выяснится только завтра, когда их сведут тет-а-тет. До этого псих съездит к нему домой с обыском и найдёт всё…

— Я вас расстрою, — начал он. — Я не насиловал никого, увы! Есть алиби. Первое: нынче, когда её, вероятно, убили, эту вот на столе, — я был в «Гнозисе» у Кастальской, вдобавок я там подрался. Это плохо, но вот для алиби хорошо. Второе, когда, мол, насиловали Неёлову — а её не насиловали, она лесби, вы это поймёте, если проверите… — Да, она лесбиянка, и я уверен, если вы расспросите о ней, то убедитесь, чем она руководствовалась: она мстила мне…

В это время, когда я её, с ваших слов, извращённо, я был с женой… Жена подтвердит всё… Я её разбужу ради вас… — бросил Девяткин, боясь, что псих согласится. — Ещё я готов сдать кровь на анализ — но с чем сравнивать? Улик нет. Нет спермы, нет отпечатков… Вы можете силою наложить мои пальцы на труп и истицу — она будет рада! Можете взять мою сперму, можете мне подбросить наркотик… Делайте, что хотите. Мне всё равно. Плевать. Я даже не позвоню адвокату. Суд — любой суд — ваш бездоказательный и предвзятый материал не примет. Вы хотели, сломив меня хамством, выбить признания… И к тому же — я член семьи олигарха. В ход будут пущены все рычаги. Такие, что поломают все ваши версии вместе с вами, Виктор Игнатьевич.

— На семью вы зря надеетесь… — осклабился следователь. — Не спасёт она, зря верите. Наоборот. Не знаете…

— Знаю! — крикнул Девяткин. — Знаю, что кто-то просил вас — вас и ваше начальство — как-нибудь замарать меня. Может, просто был анонимный звонок, что, мол, «Форд» подвёз шлюху к тому месту, где её сбили. И я скажу вам, кто это сделал. Сделал мой тесть — Гордеев. Он думает, что я влез в семью без права… — Дальше Девяткин смотрел на стол, так как следователь начал расхаживать за его спиной. — Учтите, что тесть не молод, тестю за семьдесят. А раз я до сих пор в семье, значит, есть что-то, что сильнее тестя. Это мой шурин, влиятельный VIP, и жена моя, наследница половины того, чем старик владеет. Они не дадут меня утопить: жена от любви, поверьте, а брат её — защищая себя,своё реноме… — Девяткин чуть помолчал. — У вас нет улик, точно так же как у меня нет свидетелей, что вы били меня. Мы квиты. А в деле с Неёловой можно идти обычным порядком, без чрезвычайщины, не беря меня под следствие. Если я не вернусь домой, завтра влиятельный механизм спасения заработает, к вам примчатся адвокаты, вызовет прокурор… Что вы предъявите? Этот труп? Бред безумной?

Следователь мерил шагами комнату и молчал. Он мог ударить в любой момент и выбить факты, он мог рискнуть.

Стоило сунуть Девяткина в КПЗ — и завтра тайное стало бы явным.

— Однако, Пётр Игнатьевич, — сказал он, — пугаете? Никто меня не просил вас топить… Вы меня что, в коррупции обвиняете? Вас в нормальном, процессуальном порядке вызвали после гибели сбитой. После того, как вы — и не кто иной — подвезли её. Вызывали в связи с ней многих, а скандалите только вы. И на вас есть заявление, по которому я обязан вас задержать. Вы сами… у вас есть дочь? Представьте, она пишет, что её насилуют, пишет, кто, — а мы не чешемся. Да вы первый примчитесь к нам! А что мы вас так резко — это дух времени. Как иначе? На вежливости далеко не уедешь. В следовательской системе кризис, мы берём силой да интуицией… Мне тоже жить. По правилам я не должен вас отпускать до выяснения, то есть до завтра, пока я истицу не вызову и не устрою вам перекрёстный допрос… А у вас в банке что, не хамство? Со мною раз было: взял я кредит, а оплачивать — очередь, как в Союзе за мясом… и масса других крючков, за которые вы цепляете нас, заёмщиков. Я кредит закрыл, а оказывается, надо было вам заявление, что досрочно закрыл. Херня… Сняли тысячу, получается, чем честней — тем виновней, так? У вас, значит, что, заявления ценятся? Так и мы уважаем заявы потерпевших. Можно вас отпустить, ясно… Но дело сделано… Можно, впрочем, за деньги выделить комфортабельный КПЗ.

— А можно за деньги поспать дома? — буркнул Девяткин. — Мне б выспаться и прийти в себя. Я дам вам паспорт, если хотите… и заграничный. Не убегу. Вы не верите, правда же, что я маньяк? Зачем же…

— Пётр Игнатьевич, чему я верю и чему не верю, об этом не вам судить. Я не лезу в ваши личные или банковские дела, я ловлю вас только со стороны УК. С вами, думаю, что-то нечисто. Нету дыма без огня. Нету. Но для жены вашей… и вы хоть что-то дали бы ребятам, которые вас пасли. Вместо того, чтобы пасти настоящего маньяка, который мог изнасиловать вашу дочь, они полдня просидели в машине зря. Они не поймут, обидятся. Вы банку своему вот принесли бы прибыль, а вам сказали бы: зря вы… Вот ситуация… Они же могут сболтнуть, что я отпустил задержанного. Плохо… Поняли?

— Заплачу. Не обвините в подкупе? — через силу рассмеялся Девяткин.

— Тогда я вас сам сейчас отвезу… — Следователь помог ему встать и расстегнул наручники. — Заодно уж, позвольте, спросить вашу жену насчет алиби… Что, четыре часа? Но раз любит, встанет? Вы, Пётр Игнатьевич, дополнительно убедитесь в любви супруги…

Девяткин вновь сел на стул, глядя в его осклабленное лицо.

— А? — спрашивало лицо.

— Спросим… — прохрипел он.

— А может, — давил следователь, — останемся? Ноги не держат? Вдруг выйдет, что нам Елену Фёдоровну зазря будить? Вдруг не добудимся? Я, знаете, по-джентльменски не позволю себе вламываться в спальню к женщине и будить её, а милиции женского пола в Жуковке ночью нет, а?

Вместо ответа Девяткин поднялся.

— Добудимся… — бормотал он.

Главное, он сейчас выберется.

С некоторых пор события захлестывают его так, что непрестанно требуется выбор. Как будто бы он влезает на дерево, а ветки тоньше и тоньше, и близок миг, когда следующая развилка будет трагедией уже при любом выборе… Да, следователь лишает его шансов этой уловкой. Пожелай он остаться — следователь молча запрёт его и поедет к нему домой. Пожелай он ехать — обнаружится отсутствие жены и детский труп впридачу. Ведь и не соврёшь — дескать, не знал, что жены дома нет, — его ведь схватили в спальне.

Следователь вёз его на «девятке», пропарывая туман. Не встретилось ни одной машины. Оба молчали. Вылезли у ворот. Девяткин молча шёл к дому дорожкой меж газонов и слышал сзади шаги психопата. Остроносые туфли следователя, казалось, подгоняют его. Во тьме оба спотыкались. Но в доме горел свет, дверь была распахнута. Девяткин сначала испугался, но вспомнил, что оперы выволакивали его в спешке. В холле под яркой люстрой Девяткин остановился, заметив, что наверху дверь в спальню открыта. Он ждал каких-нибудь слов от следователя, но тот молчал.

— Я вынесу паспорт… и деньги вашим, — сказал Девяткин.

— Решим вопрос. — Следователь взмахнул рукой с сигаретой.

Девяткин скованным шагом побрёл к лестнице и поднялся, но, заглянув в спальню, снова спустился в холл.

— Пиджак в кухне.

Следователь молчал.

Без света, чтобы не обнаруживать залежи пустых пивных банок, Девяткин пошарил в кухне и, отыскав пиджак, вернулся в холл. Вручая паспорт и деньги, спросил:

— Хватит?

— Нет, — следователь осклабился. — Дайте хотя б десять. Три — мало, Пётр Игнатьевич, мало!

Девяткин спешно вынул пачку из портмоне и выделил дюжину тысяч.

— Вот…

— Это лучше! — Следователь сунул деньги в карман своих брюк и теперь рассматривал фото в паспорте. — Вы забыли ещё что-то.

— Да… — Девяткин помчался наверх в спальню и стал рыться в бюро, прислушиваясь, не скрипит ли лестница под ногами гостя. Ему казалось, что если он знает про труп в шкафу, то любой, кто войдёт, тоже будет это знать. Выбегая из спальни, он сбил со столика на пол флакон духов и, сотрясая лестницу, сбежал вниз. — Заграничный… — отдал он документ и вытер потные руки о брюки.

Следователь глянул и в этот паспорт.

— Ну, Пётр Игнатьевич?

— Что? — спросил он, хотя знал, что.

— Мы договаривались спросить супругу, а? Договаривались? Мне, в общем, незачем. Я своё знаю. Алиби нужно вам. Поэтому, попрошу уж вас, не ленитесь… Что у вас тут в углу за ящики?

— Юбилей в субботу, десять лет брака. Это жена купила, всякие штуки…

— Праздник где, здесь будет?

— За домом есть место, аллея и… мы созвали гостей. Всякое барбекю, напитки… Хлопотно.

— Поэтому, верно, спит? Шумим, а? Странно. Если б меня ночью взяли в милицию, я б надеялся, что жена меня ждёт. А вы?

— Что?

— Ваша супруга не ждёт вас?

— Спит мёртвым сном… Особенность такая. Даже если я крикну, проснётся дочь, или кто угодно, но не жена.

— Без криков… — Следователь стряхнул с сигареты пепел. — Просто тихонечко поднимусь и…

Сотовый на ремне у него пискнул, и он стал слушать, изредка отвечая кратко и резко.

— Жаль, — сказал он, вешая трубку. — Вызов. Некогда ждать. Хорошо бы услышать алиби. А я мечтал хоть подозрение в изнасиловании с вас снять. Облом, не вышло… Ваша жена будет ведь краситься, прежде чем выйти? — Он взглянул на часы.

— Будет.

— Что же, вам хуже. Вы в результате проходите по двум делам: и по трупу, что видели, и по Неёловой… — Следователь пошёл к выходу, но остановился. — Сказать, куда я? Ни много, ни мало — певичка убила любовницу мужа недалеко от вас. Как бы мне ни хотелось выяснить про алиби, нужно ехать, я на дежурстве… Вы извините уж, Пётр Игнатьевич. Не покидайте нас. Ладно?

И он ушёл в туман.

Сникший Девяткин закрыл дверь с чувством, что заслоняется от беды. Он хотел принять душ, но понял, что сил не хватит. Последние кошки-мышки вымотали его напрочь. В кухне он рухнул в кресло и забылся, когда же пришёл в себя, за стеклом опять висел клоун. В бешенстве он вскочил и кинулся вон из дома, чтобы наконец покончить с ним. Стылый туман охватил его, и он понял, что за порог не выйдет, страшно. Попятился, как от призраков. Затворив дверь, привалился к ней и глядел теперь сквозь холл на дверь чёрного хода, откуда веяло ужасом… Створка за спиной будто бы дернулась. С бьющимся сердцем он прошмыгнул в кухню, кинулся в кресло, и сжался там. Он чувствовал, что только в кухне способен быть собой, — в другом месте он будет жалкой, скомканной целью. Даже в окно не смотрел, зная, что, если заметит клоуна, не могущего быть там, просто с ума сойдёт.

Потом он вдруг понял, что слышит звук.

Звук походил на шелест.

В мыслях мелькнули шлейфы…

Так шумел бы дождь…

Он скользнул к окну. Дождя не было, с кровли капало… Звук явно был внутри, и он выглянул в холл, вслушиваясь…

Шум сверху… Так мог бы шуметь душ.

В беспамятстве он помчался туда, веря, что найдёт Лену… но, когда рванул дверь в ванную, оказался в тьме.

Пусто…

И душ молчал…

Он щёлкнул выключателем. Ванна, раковины, шкафы, халаты, полотенца, душевая кабина… и всё.

Он закрыл дверь и шагнул прочь. Уже был на лестнице, когда услышал шум с кухни — будто моют тарелки. Спускался, держась за перила, чтоб не упасть. Он пополз бы, если бы не боялся, что, столкнувшись с ужасом, предстанет перед ним таким маленьким. Он крался спиной к стене, а шум рос. Явно включили чайник… Он напряжённо выставил из-за угла пол-лица.

Опять за стеклом висел клоун, в кухне же не было никого.

Девяткин, пройдя к креслу, нашарил среди пустых банок полную и выпил. Шум теперь слышался в холле, и, чтоб не смотреть туда, он смахнул со лба пот и снова припал к банке. Потом нашел в холодильнике водку и стал пить жадными глотками.

Четверг

Очнулся он от звонков и шума стройки. Вместо клоуна снаружи кто-то всматривался, припав к стеклу.

Он взглянул на кухонные часы. Восемь. В висках давило, лучше б и не вставать. Но факт оставался фактом: он продремал до утра, теперь явились горничные.

Чувствуя дурноту, он побрёл к двери и, отпирая, вспомнил: у него труп в шкафу, а сам он грязен. Он отшатнулся. Нужно прогнать их… Но он уже их прогонял вчера.

Не пускать в дом слуг? Такое упорство будет выглядеть подозрительным. Впрочем, они зашли втроём, и, увидев Тоню, он ожил.

— Входите.

— Мы убираться, к празднику.

— Хорошо… — Он провёл рукой по грязной рубашке. — Я тут с машиной… сломалась… выпачкался… Тоня, можно вас? — он позвал её и пошёл наверх, озабоченно говоря: — Тоня, вы приберитесь в спальнях, я покажу как… — Войдя в спальню, он прежде всего спрятал Ленино письмо в бюро, затем, встав у шкафа и доставая оттуда новый костюм, сказал: — Я очень рад, Тоня.

— Мне, Пётр Игнатьич, передали… Спасибо! — Девушка, сняв куртку, осталась в джинсах и в топе, не скрывавших приятных форм, и стала закалывать перед работой волосы. — Хоть плачь! Фёдор Иваныч прогнал без рекомендаций… Если б не вы… Может, Леночка Фёдоровна напишет, что я гожусь на что? Ой, как вдруг всё! Ни денег, ни перспектив!

— Ты… — с ходу решал Девяткин, думая, что сейчас ему верные слуги на пользу, — не опасайся. Если согласна, я нанимаю. Будешь у нас… Вот… — он вынул пачку и отсчитал деньги. — Вот, за два месяца вперёд.

— Бог мой! — обрадовалась Тоня. — Говорят, нет счастья! Я не спала ночь, маялась. Но кто знал, да?

— Я сожалею. — Девяткин мялся. — Фёдор Иванович был неправ… Ты всегда была добросовестной и надёжной… лучшие качества.

— Пётр Игнатьич. — Она взяла деньги и зашептала: — На вас сердятся. Вы уехали, а они говорили, что выгонят вас совсем. Им мешает, что вас якобы любит Леночка Фёдоровна, дай ей Бог. Я не то что… а вы просто всех их лучше. Очень Гордеевы боялись, что вы разозлитесь, что Катя не ваша, и побьёте их. Это ж надо, каким вас считают — можете дочь бить! Владислав, правда, Фёдорович за вас: пусть, мол, сам решит… Злятся, что Катя с Леночкой Фёдоровной пропали, не отвечают на звонки ни деду, ни Глусскому-господину. Это мне сегодня горничные говорили. Я в тот день сразу после вас собралась и больше там не была. Я вам, что слышала, то и… вот… — Она отошла, продолжая: — Значит, как вы прикажете, Пётр Игнатьич. С люстры пыль, со шкафов, с ковров… вымыть стёкла, пол, постель сменить… генеральная, в общем?

— Да, Тоня, раз юбилей… — Девяткин вырвал из её рук покрывало, которое она стягивала с кровати. — Это не надо… Я почему поручил тебе спальни? Не доверяю гордеевским. Они могут шпионить, рыться, искать… Никого не пускай сюда. Убралась — и закрыла дверь, а ключ — мне… Впрочем, я задержусь сегодня и сам прослежу. Лена с Катей в городе, у них шопинг… И не хотят они видеть пока никого, ни Гордеевых, ни Глусского. Ты молчи об этом.

— Пётр Игнатьич, — Тоня закрыла ладонью рот, — могила!

— Ладно… — кивнул Девяткин. — Здесь в спальне… то есть постель не трогать, Лена приедет и собирается застелить сама… особым бельём, красивым. Брачное ложе… — хмыкнул он театрально. — И внутри: в шкафы, в бюро, в ящики, — чтоб никто, следи! К юбилею там… вещи.

— Вы ж меня знаете! — Тоня перекрестилась.

— Тебя б в правительство, — бросил он, — когда Союз растаскивали.

— Шутник вы, Пётр Игнатьич!

— В душ… — закончил он, понимая, что должен вымыться, чтобы избавиться хоть от наружной грязи. — Машину чинил… облился…

— Чую, вонь! — засмеялась горничная, вынув из сумки резиновые перчатки. — Мойтесь, не беспокойтесь. Я их, если сунутся, — она подмигнула, — шваброй!

— Молодец! — в ответ подмигнул Девяткин и отправился мыться. Слышны были голоса горничных, шум стройки и мурлыканье передвигавшей что-то Тони.

Будь что будет, решил он. Плевать, если ойа, ослушавшись, заглянет в шкаф. Он выдохся. Оставляя у себя Тоню, он вызывал кучу подозрений, пусть не связанных с дочерью и женой, но намекающих на особые между ними отношения, хотя для него она была просто прислугой, которой можно доверить чуть большее. Он знал, что, плати ей тесть, она б работала и на тестя. Деньги решают всё. Деньги — фактор, определяющий угол зрения на любой вопрос. Объективных зла и добра не бывает. Всё зависит от того, кто дает деньги. Сейчас он подкупил Тоню и мог ей верить — но только пока не появятся тесть и Глусский, намереваясь её перекупить.

В душе он сел на корточки под струю… Тоня возится в двух шагах от трупа и, если откроет шкаф, взвоет. Пусть… Ему вправду стало вдруг всё равно. Он понял, что ради этого, вырванного из страшной судьбы, сидения в тихом душе он и Тоню, вздумай она вопить, убил бы. Только б не мешали быть в одиночестве без проблем… В кармане его грязных брюк ныл сотовый.

Кто-то хочет его.

А он — не хочет.

Он был бы счастлив, если б душ растворил и смыл его, чтобы в старых заржавленных трубах на трехметровой глубине его не отыскали. Он слился бы с остальным дерьмом и транспортировался бы в отстойник (а после в речку) вместе со всякими Обски, Енкиными и прочими. Ему подумалось, что, если у людей единая канализация и твоя грязь сливается с грязью тех, с кем бы ты никогда не встал рядом, и тех, кто не встал бы рядом с тобой, — то люди ещё более едины в жизни, ведь жизнь создал более всемогущий, чем мы, творец. Подумалось, что человек, считающий себя высшим разумом и творящий машины, не видит, что его самого сотворил кто-то более сложный. При всём своём высшем разуме человек не может себя творить, может только подчиняться инстинкту — то есть тому, что вне разума, но сильней его. Смог бы лучший из разумов создать Катю? Нет. Он не создал бы и себя, признанного лучшим разумом. Значит, есть большее… Значит, именно это НЕЧТО заставило его убить… Для этого НЕЧТО он сам — ничто. НЕЧТО пользуется им как средством и, использовав, откидывает прочь… Раз так, то смерть Лены с Катей была кому-то нужна, а он, Девяткин, был просто средством? Выполнил и не нужен? Этому НЕЧТО плевать, что он в лучшем случае просидит до конца дней в камере, если тесть не убьёт его… НЕЧТО всех обрекает на смерть после того, как они выполнят свою задачу… Все смертны… И, раз он сделал то, что гарантирует ему последующее безделье в тюрьме, то он может надуть НЕЧТО, убив себя… Мысль принесла облегчение. Что бы ни случилось потом, он знал: есть выход.

Ведь умирать всё равно придётся.

Смерть он запомнил как гроб на стульях, где лежало что-то седовласое со сложенными руками, а рядом было много живых, ходящих туда-сюда. Ему защемили тогда дверью палец, смерть навсегда слилась в нём с болью.

НЕЧТО царит… Девяткин поставлен в ситуацию, когда в шкафу — труп, рядом — Тоня, а он прячется в душе и ждёт развития событий, зная, что в лучшем случае спрячет труп ночью, но не сейчас, не при людях. Почему обстоятельства одних прижимают, так что не пикнуть, а другим дают свободу: мол, гони свой мяч? Вот он сделал дело, но приз — Левитской. Кате вместо завидного будущего — смерть. Глусскому суждено богатеть, быть уважаемым. Владу теперь — наследство, что предназначалось сестре…

Некий порядок так непреклонен, что расставляет всех по местам.

Неужели то, что есть, — необходимо?

Неужели иного не может быть?

Удовольствия не на всех хватает? Но, если тяга к счастью у всех, то… кто не даёт этого счастья всем?!

ПОРЯДОК.

Этот порядок сейчас его топит. Этот порядок вынудит Тоню, если она обнаружит труп, завыть, как при апокалипсисе. Порядок заставит МВД поймать его. Порядок позволит ненавидеть его не только тестю, но и другим: Дашке, Сытину и Левитской. Этот порядок для всех — но не для него…

Он поднялся и вытерся. Превозмогая боль в висках, оделся и вышел.

Тоня трудилась в спальне: скребла, мыла стёкла — и улыбнулась, когда он, стоя в дверях, завязывал галстук и наблюдал за ней.

Жизнь одна, думал он, — значит всё просто: сойти сейчас вниз, чтоб не мешали, и вызвать милицию. Неудобства будут — но разве не было их у множества поколений, у миллиардов, что умерли и на чьи муки теперешним наплевать? Чего стоят их боль и счастье? Да были ли вообще их боль и счастье? Как бы и не было… Точно так же всем плевать, что он сядет в тюрьму… Поэтому-то всё просто. Если его жизнь не ценится, как не ценится и ничья жизнь (жалкого, выродившегося сброда потомков мифических сверхлюдей), — зачем цепляться за эту жизнь?

Кто он?

Функция: банковская, мужа, зятя и — скоро — функция заключённого. Его путь просчитывался — тем более что скоро каждый день будет равен вчерашнему и завтрашнему. Он — как все. Он — заменяем. Лена, выбрав Глусского, отнимала у Девяткина функцию мужа и отца Кати. Если его уволят, он прекратит быть банковской функцией. Ничего в нём нет, чем бы он отличался, что стоило б сберегать…

Хотелось бы обмануться, верить Кастальской и Марине, увидевшим в нём тайну.

Но, к сожалению, в нём тайн нет.

Он — банален.

По сути, он, как и все остальные — лишь мостик от одних героев к прочим. Как со времён Прометея дошёл лишь его пример, так когда-нибудь в океане безликих функций будущего объявится тот, ради которого все рожали, жили своей жвачной жизнью и издыхали в склоках, в горестях и трудах… Ведь каждый мог пренебречь законом и совершить то, что выделилось бы из заурядных дел, стало подвигом… Он и сам, вместо того чтобы по правилам гнить в детдоме, мог бы уйти странствовать и искать свой нешаблонный путь. Есть всякие чудики: кто не ест, кто телепортирует, кто странствует. А он вот, мечтая о своём, делал как все — в конце концов его и обтесали в стандарт. А дай он себе волю — может, стал бы всемогущим героем! Но он втискивался в нормы и сжался до размеров гроба, который в своё время опустят в могилу наряду с остальными стандартными… тогда как у Прометеев могил нет, они — бессмертны!

Порядок… Он пожертвовал всем порядку.

И что дал порядок?

Он и сейчас боится быть не как все, хотя фактически — уже не как все, нужно только открыться…

Выйдя в грохочущий туман, он надавил в смартфоне 02. Гудки уже плыли, когда от ворот двинулись фигуры, нагруженные свёртками и мешками. Он в панике вернулся в дом. Вот так же, если б он дозвонился, шагали бы от ворот они…

Он понял, что ещё не готов, и притворился чаёвничающим, когда горничная спросила, можно ли запустить гостей. Качки складывали грузы в холле, а тесть командовал. Девяткин безучастно смотрел в окно, сознавая, что это в данный миг самое оптимальное. Если бы ничего не случилось, если бы Лена с Катей были наверху или действительно отправились бы в Москву на шопинг, он вел бы себя точно так же — как зять, который знает о нелюбви тестя, поэтому и не намерен изображать учтивость. Который не может отцу супруги и деду дочери запретить посещения, но сам не будет искать сближения. Он смотрел в кухонное окно и слушал.

— Вот что… — Тесть злился. — Я привёз все, что просили Катя и Лена… Где они?

— Не знаю.

— Ты обещал, что позвонят… Звонили?

Он не отвечал.

— Молчанка? Мне объявлять их в розыск?

Девяткин налил себе ещё чаю.

— Не люби я их, — начал тесть, — я б тебя вышвырнул… Вон!!! — крикнул он вошедшей горничной и продолжил, стоя в дверях: — Твоя карта бита. Был бы ты нормальный, не торчал бы здесь… Я б тебе денег дал снять квартиру. Видишь ведь, жены нет. Разве, если б любила, скрылась бы? Ясно, что это знак тебе. Она ласковая — Лена, ей тебя жалко, как женщине. А ты пользуешься… Ждёшь юбилея? Позора? Понять не хочешь, что лучше б отпраздновали помол-вкус Глусским… Если у женщины десять лет к нему чувство, это ведь значит, чувство серьёзное… Ладно, хрен с тобой. Хочешь, я тебе должность устрою: в каком-нибудь банке зампредседателя? Только сваливай, я прошу… Или ты… — Тесть шагнул в кухню. — …Что-нибудь знаешь? Ты не паясничай. Если Лена заявит, что будет жить с тобой, — ладно. Я замолчу. Но помни, что ты дерьмо, если не дашь ей шанса. Сгинь ты — и через месяц она б стала женой миллиардера. Вникни, кто ты — и кто Глусский. Что ты им дашь? Глусский — всё даст… Ладно, будь ты богат, так сказать, внутренне, будь актёр, академик, личность известная, то я знал бы, ты компенсируешь каким-нибудь интеллектом, славой, какой-нибудь там духовностью. Но ты просто… — Тесть подошёл вплотную. — …Просто ленивый гад. На тебя не хочется тратить денег. — Тесть стоял в дорогой рубашке с галстуком, от него пахло парфюмом.

— Фёдор Иванович. — Девяткин отпил чаю. — Умирать страшно? Ответьте, мне крайне важно, я вас серьёзно спрашиваю: вам далеко за семьдесят… Страшно? Прошу, ответьте.

Тесть выдавил, багровея:

— Мразь…

— Я без сарказма и без намёков, — бросил Девяткин. — Но… Неужели вы, чувствующий рядом смерть, как все старики, не видите ничего иного, кроме того, что есть? Не видите ничего за гранью? Не видите, что ценности этого мира ничего не стоят, если есть смерть? Смерть сметает их — оттого и не стоят. Мы должны жить иначе, раз жизнь кончается смертью. Богатый на смертном одре знает, что ничего уже не нужно, голым пришёл он — голым уйдёт? Да тут мысль объективная, что вот копил я, строил, активничал — а смерти это не нужно. Вот если бы все богатства за мёртвым шли — дело другое… Может, ваша дочь мается, потому что в ней чувство — чувство чего-то высшего борется с внушаемым вами чувством, что главное в жизни — деньги? Вы думаете, ей на пользу ваши слова, что лучше б ты, дочь, вышла за Глусского? Вы не думали, что ей полезнее был бы диалог со смертью? В принципе, Лены с Катей и нас, Фёдор Иванович, уже нет; мы знаем, что время не остановишь и мы умрём, оставив все, что накопили. В две тысячи сорок пятом… нет, через восемь лет вас не будет, а через сорок лет — всех… всех нас. Не задумывались?

— Ты не мразь — ты хуже… — пробормотал тесть. — Ты, гад, опасен… и я волнуюсь. Где Лена с Катей, ты, ненормальный?!

— Нормы хотите? — продолжал Девяткин. — Норма когда-нибудь исчезает. Смерть, Фёдор Иванович, тоже норма. Главная норма. Богатым быть — норма, но не для всех. Бедным быть — норма не стопроцентная. И талантливым быть — не норма. Даже дебилом быть и больным — не норма. Но абсолютная норма — смерть. Все мрут. Скольких вы знаете бессмертных? И я не знаю… — Девяткин уставился за окно. — Скажите же, почему вы, любящий норму и злой, оттого что я ненормален, пугаетесь абсолютной нормы? Глупо. Смерть — норма норм. Зачем её избегать? Ко всем нормам, Фёдор Иванович, вы активны, а к норме норм пассивны. О смерти стоило б помнить в первую очередь.

Жизнь — окольный путь к смерти, давно сказано. Смерть — последний штрих в человеке. На кладбище, если даты кончины нет, страшно; но, если написано, что, мол, родился в тысяча девятьсот тридцатом, а умер в две тысячи каком-то, то человек — законченный с головы до пят, в душе тишь… Ведь, — заключил Девяткин, — норма норм породила всю иерархию прочих норм. Это система с низшими уровнями и с высшими. Я хочу сказать: если жизнь есть путь к смерти, то наша цель — правильно пройти его. Мёртвый всё оставляет, чем занимался, — и церковь святых отцов нам об этом же говорит… Значит, Фёдор Иванович, не мешайте вы Лене выбрать то, что она хочет. Может, её выбор лучше вашего, как вы думаете?

Тесть стоял, не находя слов, прежде чем выдавить:

— Идиот… Я все сделаю, чтобы дочь развелась с тобой. Надо будет, я тебя…

— Во имя нормы? — хмыкнул Девяткин. — Ради порядка? Вы и пытались. Я ведь под следствием. Меня вызовут вновь. Откуда они узнали? Кто, как не вы, донёс, что я подвёз сбитую? Но, знаете, с точки зрения смерти, всё — ерунда. Я понял. Вы тоже… при смерти вы забудете суету… И… вдруг ещё при вас, Федор Иванович, ваш порядок и ваши ценности рухнут? Все, до мельчайших? Были — и нет?

Тесть сказал, выходя в холл:

— Объявлю их в розыск. Завтра… если ты мне не скажешь, где они, я с тобой по-другому… больно.

— Вы присылайте всё, что нужно к юбилею, Фёдор Иванович, — закончил Девяткин. — Будет всё классно.

Подавленный тесть вместе с качками ушёл.

Девяткин допивал чай, гадая, откуда вдруг из него всё это так кстати вылезло. Молчи он, в страхе потея, тесть бы обшарил дом — в лучшем случае, обошёл бы его целенаправленно сверху донизу и, возможно, что-нибудь бы нашёл…

Сотовый не звонил, Девяткин не реагировал. Он опоздал в банк, явно названивают оттуда…

Что, впрочем, банк? При чём тут банк? Всё сгинет, как сгинули банки Медичи, иудеев и финикийцев. Всё сгинет, если уже сейчас все — горничные, рабочие, что роют землю, тесть и сам он — не живы. Живы лишь относительно, раз сгинут. Живы все относительно августа сего года — и мёртвы для августа, скажем, две тысячи девяностого года. Мало того, живы лишь относительно выдуманных дат.

То есть они все и сам он живы не абсолютно.

Мысль потрясла его. Он смотрел в окно, а за стёклами мелькал клоун, которого не могло там быть, — боковым зрением отмечая этот факт, Девяткин не желал смотреть. Знал, что, пойди он сейчас в спальню, — клоун будет виден и там, как будет виден из ванной, и из гостиной, и с чердака, хотя это против законов физики, хотя не может привязанная вещь маячить сразу во всех окнах. Как невозможно, чтобы газ в этом клоуне прибывал…

Но по каким законам физики мирный Девяткин, банковский служащий, в один день убивает жену и дочь?

Подумав, что ночью страшно, а сейчас — нет, он вытащил из набора самый длинный нож и вышел через гараж.

Розы цвели, мусора в них прибыло: появился клок бархата, свежий, не истрепанный. Кто-то, видимо, зацепился ночью, ибо при свете стоило бы выдираться так отчаянно? Многий сор был старым — но многий и свежим, не только бархатный клочок. Хаос роз увенчивался вверху клоуном, истёртые краски на его пластике как бы проявились — особенно красный глаз, раньше вялый, а нынче агрессивно-пронзительный. Клоун похож был на астронавта в скафандре, украшенном узором странных пиктограмм. Оглядев пятно на плитах, которое не смыл слабый дождь, Девяткин, как и тогда, во вторник, влез на бордюр. И, как тогда, услышал шаги и соскочил.

— Чёрт! — вскрикнул он, опускаясь на бордюр в слезах. — Я мог… — Он показал нож. — …Мог…

— Пётр Игнатьич! — всплеснула руками Тоня. — Да я к вам просто… Я в спальне закончила, как велели, всё заперла, вам ключ несу… Извиняюсь! Я и сама боюсь, как кто рядом, а я не знаю… Боже ж мой! — Она села на корточки, чтобы передником смахнуть ему слёзы.

— Чёрт, Тоня, чёрт!! — всхлипывал он.

— Та не плачьте… — пропела она по-бабьи.

— Не знаешь ты ничего! — Он уткнулся в её плечо.

— Кто ж знает, кроме как Бог. — Она гладила его голову.

— Тоня, — всхлипывал он, — останься… я заплачу…

— Останусь… Но вы позвоните Леночке Фёдоровне, чтоб знала. А то приедет — я у вас в доме… Сплетни и так идут.

— Но… я… Конечно! — Он отстранился и вытер щёки. — Я позвоню ей… Ты приготовь себе спать в гостиной.

— Пётр Игнатьич, эти… в окне уже… смотрят… — Тоня ему помогла встать. — Скажем, вам в глаз попало… с розы шип… Бог ты мой, что ж с вами?! Плачете… А давайте, будто не видите, а я будто веду… — Она повела его, и он увидел вверху в окне горничную Гордеевых. — Как же, Пётр Игнатьич? Раз нет хозяйки, может, вам ужин сделать?

— Сделайте! — подхватил он. — И… мне пора.

Тоня удержала его.

— Пётр Игнатьич, сплетня будет… Надо в дом, глаз промыть, чтоб они это бачили.

— Верно…

В кухне он мылся. Тоня громко, чтоб все слышали, причитала насчёт шипа розы, вдруг отлетевшего «в очи Петру Игнатьичу». Он рад был её уловкам, понимая, что отыскал союзника.

— Тоня, в Катиной спальне тоже, — попросил он, — прибери.

— Велите, чтоб я вам ужин! — Тоня шептала.

— Да, Тоня, ужин! — он повторил в открытую дверь горничным. — Уберёшь, и — ужин… И распакуй груз в холле, завтра начнут с утра… к юбилею… Чтобы добросовестно, Тоня!

Та, оглядевшись, чмокнула его вдруг и смущенно отошла.

Охранник сказал, чтоб он шёл к Левитской, если та появится. Девяткин, кивнув, удалился к себе, вынул купленную в баре водку и у окна стал пить. В тумане внизу ползли машины. Ждал у обочины «Форд», брошенный им вчера… но, может, день назад или век, он не ручался. Добирался он на такси и в пробке, но не замечая времени. Да оно и сейчас отсутствовало, как отсутствовала и боль. Он знал причину. Тоня в нём породила радость. Он знал, что есть кто-то, кто ему верен. Ведь и за деньги верности не найти, так как на любые деньги есть деньги большие. Но он чувствовал: Тоня верна ему не за деньги. Он Тоне нравился. Он тоже выделял её. В ней были чуткость, и деликатность, и стойкость. Он был уверен, что, расскажи ей, Тоня бы поняла… Конечно, он не расскажет, ибо нет смысла, — но в трагическом одиночестве между Сциллой убийств и Харибдой зоны у него есть теперь, с кем просто. Он даже, кажется, Тоню чуть и любил — как последний подарок жизни.

Оборвав связи с миром, он ощутил покой.

Он выбыл из мира не только внешне, но и внутренне.

Он не старался в мире остаться. Не цеплялся за мир, который его отторгал.

И сила, утекавшая из него прежде по тысячам, миллионам каналов, больше не текла. Она в нём скапливалась и, не имея выхода в мир, вырвалась в хаос.

Он стал катализатором хаоса.

За окном сорвались с силовых жил съёмники троллейбуса, реклама известной фирмы вспыхнула, дама на тротуаре рухнула, и из сумки раскатились яблоки, «Форд» Девяткина и другие машины провалились вместе с асфальтом. В окно вдруг врезался голубь, оставив след, на башню вдали стал падать вертолёт, чего, впрочем, не было видно из-за тумана, но пол тряхнуло. Он выпрямился, упёршись в стену, чувствуя, что покой исчез, и вновь он мучается. Выпил водки и опять сел, упёр лоб в нижнюю часть ладоней. Вспомнил, что Кастальская говорила о его мощи. И понял, что опять пережил состояние, как тогда с Мариной, когда он положил ей на ноги руку, после чего она двинулась навстречу смерти… Он не верил, что стал причиной всего этого: троллейбус врезался в магазин, реклама сгорела, дама лежала среди яблок, у провала с машинами собралась толпа, вертолёт упал. Если бы он и поверил, что в нём такие силы, все равно бы не понял, к чему этот дар. Ему он был не менее опасен, чем другим: ведь если всё рушится, — то и он. Голубь, не будь стекла, мог ударить ему в глаз, толчок вертолета и его качнул, а, сиди он в «Форде», карабкался бы сейчас из ямы. Зачем он хочет одного, а дар толкает к другому?

— Чушь! — крикнул он, чтобы избавиться от этой мысли.

Всё — совпадение. Всё — лишь длящийся отвратительный сон.

Он ждал обеденного часа. Услышав звук хлопающих дверей и взволнованные реплики, понял, что, собственно, час настал. Столкнувшись с Левитской, он поздоровался, не задерживаясь. Сытин, увидев его, отложил бумаги и вышел вместе с ним. Оба глянули на толпу у ямы и мимо пожарных повернули к бару. Сытин курил, шёл медленно, и Девяткин чувствовал с ним родство — в отличие от остальных, Сытин не собирался обсуждать сегодняшние происшествия. Бар был закрыт, так как провал нарушил коммуникации. Другой бар работал, хотя Девяткин отметил, что напор воды в умывальнике слаб. Они сели и заказали выпить.

— С работой кончено, — бросил Девяткин.

Сытин кивнул.

— Представь… — Девяткин хотел сказать, что, вероятно, им вызваны сегодняшние случаи, но вместо этого произнес: — Туман… Может, в нём народился какой-нибудь новый мир? А туман его от нас прячет? Как это бывает? Главное ведь — среда. Солнце — одно, туман — другое… — Он почесал зудевшую руку. — Меня ночь продержали в милиции … Вообще… Прёт и прёт… Ты почему это не женат? — вдруг спросил он.

— Судьба, — сказал Сытин. — Была жена. Как-то коротко, около двух недель… Хотя ничто не предвещало. Верилось, что навечно. Но резкость, в ответ другая… Непонимание… Как же я маялся! Сейчас вижу, что хорошо. Всё к лучшему. Меня рок берег. Можно жить без брака. Женятся из-за глупости: кровь кипит. Ещё, впрочем, женятся, чтоб детей иметь, чтоб они — дети — в старости помогли. Мне сорок. А это возраст, когда, если ты не безмозглый, то секс и дети — уже не смысл жизни. Дети от смерти ведь не спасут. Отчего спасут дети? Ни от чего. Умираешь один, будь с тобой сто детей, двое либо ни одного… Заболтался. У тебя что, семейный кризис?

— Знаешь, — сказал Девяткин, — пословицу: не ищут того, что не теряли. Нету предмета — нету проблем. Кризис мой личный. И кризис страшный. Я допускаю, что он такой же, как у тебя, когда ты болел… Типа to be — or not to be. Думал, ещё ехать и ехать… И вдруг приехал. Стоп. Всё. Некуда.

— Ты не прав. Всегда, в общем, есть куда. — Сытин блеснул очками и раздавил окурок в пепельнице. — И мёртвый в гробу движется, в виде праха участвуя в диалектике. Есть закон больших чисел. Если признать его, — а не признать его нельзя, — масса праха умерших в конце концов изменит субстрат, который есть база жизни; значит, изменится и сама жизнь. Кроме того, внешнее ничего с тобой не сделает, если внутри — самость.

— Можно со всей своей самостью загреметь… — встрял Девяткин, — в бездну. Мало ли крепких гибнут от войн, от всяких природных или житейских бурь… Это, впрочем, бессмысленно… Зря я… Пока не знаю…

— Что ты не знаешь — и я не знаю. А знаешь, что хорошо? — спросил Сытин. — Ты говоришь — это вот хорошо.

— Говорю? Болтаю! Я ничего не скажу — вот в чём дело. Я буду ходить вокруг да около, ничего не сказав.

— Да, — признал Сытин, придвинув рюмку. — Слова слабы и безответственны… У каждого есть скелет в шкафу.

Девяткин помедлил и выпил водки.

— Я, наверное, уйду из банка, — сказал он. — Это не важно… Многое, что ценил, не важно… Главное, нет ответа, тьма… Я тебе доверяю! — его прорвало. — Но знаю, что и ты не дашь ответа. Сколько умных отвечали — и безрезультатно! Ведь начинались новые эры: ленинская, Христа. Обман…

И ты мне ответа не дашь. Ты что-то скажешь, я это обдумаю — но случится так, как предназначено. Чего только за тысячи лет не сказано! А итог? Дерьмо! Приходит какой-то, который не свяжет двух слов, и режет мудрого Архимеда, словно свинью… А это дар — зарезать какую-нибудь идею. Дар! Расклад таков, что всякая идея, мешающая порядку, уничтожается. Может, кто и рад наплевать на порядок, — но опасается, что, разрушив его, сам погибнет! Как смертник.

— Ты террорист? — спросил Сытин. — Боишься, что, подорвав строй, погибнешь? Порядок, согласен, — вещь. Но жизнь идёт, даже когда нет порядка. Порядок — лишь форма, одна из многих, а беспорядок для многих — лучший порядок. Для вируса больной орган — в лучшем порядке, чем здоровый. Когда террорист взрывается вместе с самолётом, страшного не случается, изменяются формы. Летел самолёт, пассажиры и сам террорист были оформлены, симметричны, состояли из кровеносной и прочих систем, обладали сознанием — а упав, превратились в нуль? Нет, они — продолжают быть. В других видах. Я, пережив клиническую смерть, понял: всё лишь меняет вид. В теории гилозоизма принято, что сознание есть во всём: в навозе, в камне, в нуле. Террорист — подлец? Аморален? Но он имеет на это право, так как Эйнштейн сказал, что есть две бесконечности: глупость людей и Вселенная. У Вселенной, причём, конец может быть — но не у глупости… Я к тому, что мир добр, пока смотришь комедию либо дремлешь после обеда. Но, в целом, каждый миг в мире есть оскорбление счастья, свободы, жизни как таковой. Сколько лидеров, ставших рупорами банальных и общих мнений, иначе им не дали б власть, — сколько их с ламентациями про жизнь, про её святость… — а ведь это люди, которые проходят мимо нищего, успокаивая себя, что они — не боги, дабы улучшать мир. Они обвиняют в несчастьях самих несчастных: надо, дескать, работать, чтоб жить нормально. Но здесь ошибка: бог, на которого они валят, к их миру не причастен; мир создали именно идолы общих мнений, цель у них — обеспечить себя, и больше ничего. Глупость любит — про чуйства… А ужас длится и длится. Бетховену не на что купить обувь, тогда как какой-нибудь дряни… — Сытин поправил очки. — Ясно, что в Датском королевстве плохо… Цивилизация, — заключил он, — при которой большая часть жизни оттеснена на задворки и репрессирована, гибнет в хворях и надрывается в трудах, — такая цивилизация не способствует жизни и, что бы она про себя ни вопила, преступна… — Сытин вдруг улыбнулся. — Но, дай эфир несчастному, чтоб он рассказал о своих проблемах, соврёт: нормально, мол. Не признается, что вынужден от шести до шести работать и что несчастен, что подавлен, что устал, — даже понимая, что можно жить иначе и быть счастливым… Соврёт. Ему в голову втемяшили, что он слишком бездарен, чтоб ему платили. Мозг смоделирован под наш мир: ценится и культивируется мозг прибыльный. Ценится не живой человек, но — выгодный. Там, где деньги, — знаешь сам, — там «золотой» миллиард и остальные семь миллиардов нищих.

— То есть, — сказал Девяткин, вспотев от тайной мысли, — раз кто-нибудь здесь несчастен, я вправе рискнуть?

— Есть деньги — лети на Багамы.

— А нет их? — спрашивал и отвечал Девяткин: — Рискнуть и сокрушить мир?

— Да, — кивнул Сытин. — В практике государственной власти и всех спецслужб это основной принцип — малым жертвуют ради большего. Масса фильмов, где жертвуют ради двух — одним, для сотни — дюжиной, для тысяч — сотней… и, далее, ради США — Вьетнамом, ради РФ — Чечнёй… Логика, против которой лишь такие чокнутые, как Достоевский с его «слезинкой ребёнка» Суть этой чёткой логики в том, что ты вправе жертвовать ради счастья будущих поколений нынешним поколением, ведь оно, миллиардов семь — восемь, меньше десятков и сотен будущих триллионов. Логика! Потому и взрывай мир. Бог, когда закрывает дверь, открывает форточку. Развалив один строй, дашь старт другому. Дальше само пойдёт. Разрушай. Прикидывающийся невинным нынешний строй жалеть нельзя. Он основан на господстве. Тот самый, в «слезинках», мальчик от Достоевского давит жуков, бабочкам отрывает крылья, а какая-нибудь выросшая «бесноватая» делает омерзительный аборт. Молчу о дежурных улыбках, переходящих в злой эгоизм, стоит тронуть кого-нибудь из иерархии. Нам Левитская не пример? Жалеть нечего… все воюют со всеми. Здесь кровь течёт… — Сытин смотрел горько.

Девяткин выпил, по-прежнему глядя в стол.

— С виду ты положительный и спокойный банковский служащий.

— Ты тоже был положительный, — сказал Сытин, — и вдруг случилось… Без разницы, что. Я, умирая и возвращаясь в жизнь, проделал путь столь далёкий, что не считаю наш мир единственным. Когда вдруг открывается, что нечто — есть, нельзя мыслить по-старому, и формально-логическое мышление, заточенное на одну реальность, сменяется алогичным.

— То есть, что ж, бредом? — прервал его Девяткин. — Иначе нельзя назвать то, что приходит мне в голову. Бред — всего лишь бред, фантазии. Я боюсь реализовать бред и сойти с ума. Я боюсь создать «Город Солнца», который кажется бредом в отсутствие истин, которые Кампанелла так нам и не открыл. Я тоже что-то увидел, — но, боюсь, бред… Ведь бред, скажи, чтоб клоун смотрел во все окна сразу, а сам был у одного окна?! — крикнул он. — С клоуном пусть… Вчера общался с провидицей и слушал, как эта нормальная вроде дама разворачивает свой бред, только б увлечь, заставить платить… Мы можем выдумать что угодно о нас самих, забыв, что всё создано нами, нашей природой. С ней не поспоришь. Таков человек-подлец — ищет первенства, чтоб давить других. Нормальный мозг — господствующий, соорудивший единственно вероятный мир. Прочее — бред.

— Ты строг к фантазиям… — Сытин ложечкой мешал кофе. — Можем сменить тему. Сменим?

— Нет пока, — бормотал Девяткин.

— Тогда, — продолжил Сытин, — первое: Древний Рим тоже имел врагов — Порсенну, Пирра и Ганнибала. Но Рим разрушил вандал. Просто пора пришла. Может, ты или ещё кто-то разрушит и этот мир. Был бы дар… Второе: форма культуры толкуется как её природа — иного, мол, не могло быть в силу природы. То, о чём ты только что говорил. Мозг странен. Можно заставить его культивировать специфические способности, а потом верить, что всё созданное этим культивированным мозгом — естественно. Третье, я повторю: не ищут того, что не теряли. Это применительно к нам, мы утратили в себе нечто, что раньше было. Утратили архетип. Каков он? Сущность его — свобода. Было б странно архетипической, изначальной природе забыть себя — эта природа вспоминает себя в фантазиях. Оттого они — почвенны. Мы не стали б грезить о вольных иных мирах, если б наш мир давал счастье. Мы фантазируем, помня о счастье несостоявшемся. Если голытьба в жизни или в кино становится наследницей денег предков, мы тоже, в своих фантазиях, надеемся вернуть счастье, отнятое у нас теми, кто устроил мир под себя. Фантазии — это память счастливого прошлого, а вовсе не бред. Господствующий ценз и пресловутый двадцать пятый кадр мирового стандарта внушают нам, что фантазии — это беспочвенный Голливуд, утопия. Но лучшее, что бывает, — именно фантазия, извлекающая из прошлого осколки истины. О возможном знает лишь грёза. Ты, скажем, о чём мечтал?

— О девушке в косой юбке, — признался Девяткин. — Значит, то, что мне приходит на ум, вполне может быть истиной, но забытой? — Он выпил уже около трёхсот граммов водки и заказал ещё. — Крайне важно мне… Знаешь, мне больше некуда… некуда и идти, и… мыслить! — шёпотом сказал он. Крупный пот покрывал его лоб. — Мне теперь мыслить — только в фантазию. Может, там… Может, все тогда будут, как и они… Тогда ведь их не найдут… искать не станут, раз норма, что все уже — как они! Нормой вдруг станут мёртвые в шкафчиках? Если я подорву мир, — вдруг хохотнул он, — кто тогда будет частности замечать, раз всё — мёртвое? Мёртвым будет всё? — спросил он.

— Будет иное… Один умный человек сказал: цивилизацию создают не нефть, не чип, но жизнь без первородного греха. Умрёт только форма этого мира, образ. Сущность бессмертна, — медленно сказал Сытин и, вглядываясь в него, спросил: — Как Лена?

— Я ведь и тестю то же самое говорил… — Девяткин сунул в руку подошедшему официанту деньги. — Я говорил, можно быть по-иному счастливым… в частности, про Лену. Я ему говорил, что все живы лишь относительно, а поэтому нет беды… Я спрашивал, почему он главную норму — смерть — не любит… А он не любит смерть! — Девяткин захохотал. — Я понукал его заглянуть в смерть, понять, что там — тоже… Что там? Если свобода, значит, убийца и террорист — благодетель?! Он, как добрый отец, сопровождает в свободу?! Надо же! Странно… странные мысли… Дивные, кстати, мысли! Раньше одно: как должности добиться? Где денег взять? Что купить — «Мазду», «Форд»? Что лучше — Коппола или Чумкин? Теперь мысль — о человечестве, о конечных его судьбах… Стерлись ведь и убийцы, и добродетельные… Сгнили… и всем плевать, кто праведней… А исчезнуть, чтоб тебя, сунув в грязь, забыли, — страшно! Поэтому я был бы рад иметь дар прекратить смерть… Порядок чтоб этот прекратить, увенчанный смертью… Так как, — он усмехнулся, — мне всё… конец… И впрямь свободен тот, кто может пойти, куда другие не ходят! В зоне, если позволено, от бараков к начальнику, а то и к женщинам, — воля… Зная, что можно быть мёртвым и в то же самое время — быть… чего боюсь? Так?

— Не волен, кто ограничился бытием, — волен, кто апеллирует к смерти.

— Да… — сник Девяткин. — Тесть жалок, счастья боится. Я не боюсь… единственно не решаюсь шагнуть… Может, и не шагну! — Он уставился сквозь Сытина. — Я, может, жальче тестя. Если б кто объяснил, как будет… Будет же? Страшно шило на мыло… Я был у следователя, он бил меня… Упадёт плита, и я буду под ней раздавленный…

Сытин отставил кофе.

— Ты был у следователя?

— Был. Подвёз девку, вышла — и под машину.. А я подвёз. Психованная одна ещё… Следователь сам псих… Намекает.

Короче, я виновен тем, что родился, — заплакал Девяткин, прикладываясь к салфетке. — Мне и гадали, будто я неудачник… Где неудачник? Где?! Посмотрим! — он отшвырнул салфетку. — Здесь — может быть… Но там, может… Всё, пойду… Хотя — идти некуда. Выбор малый: мир валить — либо… Что я узнал? А то узнал, что, раз фантазии есть отражения истин, я тогда прав? А дар… У кого, может, и есть дар. Но… ломать у себя под ногами? Страшно… Всё-таки страшно! — Он встал. — Я не прощаюсь… — Он вынул сотовый, посмотреть кто звонил. — Всем я нужен… Но я боюсь… анонимных звонков боюсь… Это Влад звонил, шурин. Шурин ведь — брат жены?

— Ну, а как Лена? — вновь спросил Сытин.

— Счастлива, — успокоил Девяткин.

— Будет юбилей?

— Конечно… Знаешь, конечно! — Шагнув прочь, Девяткин замер. — Если я не решусь — обяжут. Где, скажут… Там, скажу… Гнусно, знаешь ли, ничего не знать… Какой там дар у невежды…

— Камень, что выброшен, — во главе угла, — добавил Сытин.

— Может быть, — повторил Девяткин. — Может быть… На работе скажи… придёт он… Болеет, мол… болею…

В тумане он побрёл к провалу, уже огороженному. Здесь собралась толпа, он выбрал место, откуда был виден в грязном месиве его «Форд». Всё было в грязи, и он, теоретически признавший необходимость крушения всех порядков, — практике ужасался. В «вольво» был человек, труп его тащили из воды. Девяткин пошёл прочь, вспоминая толчок, от которого бы упал, если бы не схватился за что-то. Мир уходил из-под ног не так, как в реальности, где победитель знал, что враг погибнет, а сам он останется цел. В хаосе не оставалось шансов ни проигравшим, ни победителям. Хаос предполагал непрогнозируемый, непросчитываемый результат. В хаосе могло случиться, что адепт нового мирового порядка — нет, беспорядка! — сгинет, а кто-нибудь, вроде тестя, столпа порядков старых, выживет…

Вздор. Он пьян, чушь прёт в голову… С голубем, что, разбившись об окно, остывал теперь на асфальте, с провалом, разверзшимся метрах в ста, с троллейбусом, создавшим пробку, — просто случайности… И случайно совпало, что он именно в тот самый миг ощутил нирвану…

И всё же что-то доказывало его причастность к катастрофе уличного масштаба. Что-то подсказывало, что, впади он в нирвану на долгий срок, — хаос охватит мир. Девяткина понесло переулком, мысли отсутствовали. Он видел рушащиеся дома, слышал сдвиг земных плит, падал в бездну обломков. Он оказался вдруг на Манежной, подле Кремля, чувствуя, что никакая власть не выше его ужасной, жуткой власти. Он думал — если земная власть губит тысячи, миллионы ради того, чтоб сберечь существующий строй, то его власть, напрочь сокрушающая порядки, вправе их всех убить. Место пусто не будет, его займёт жизнь новая… Но в самом-то деле он просто хотел среды, в которой его не осуждали бы законы. То есть труп в шкафу и зарытый труп существуют по-прежнему… Он вынул сотовый. Влад.

— Ты?

— Я.

— Здравствуй.

Он промолчал.

— Алло? — Влад спланировал разговор заранее, но безучастность Девяткина заставила его изменить план. — Как поживаешь?

— Так.

— Ты, верно, в банке, — продолжал Влад. — Я звонил Лене, не дозвонился. Хотел узнать, юбилей будет?

— Да.

— Я, знаешь, решил прийти… Думал, что уеду, но… знаешь, главное ведь — семья. Лишний раз побыть с Леной, с Катей, с тобой… На кого ещё можно рассчитывать? Только на родственников.

— Да.

— Ты как, здоров? — пытал Влад. — Передали, около банка яма? На Шереметьевской был провал, у ВДНХ… Всё сгнило: инфраструктура, общество… Если всё хорошо, то вот что… Я говорю заранее, чтоб ты знал: я за тебя. Отец рвёт и мечет, думает, ты спятил. Он жертва клише — кто против денег, тот сумасшедший. С властью не борются. Он не верит, что Лена может не хотеть за Глусского, у которого миллиард, не верит, что ты без денег имеешь право жить с Леной. Дочь его — королева… Я рад тебя слышать, а то, болтают, банк-де обрушился… Лена где, кстати?

— Шопинг, — сказал Девяткин.

— Ты передай ей, что я приду. С женой, с сыном. Праздник так праздник. Ладно? Помощь нужна? Я из своих обжорок — с Леной я договаривался — ставлю блюда. Будут с пяти в субботу. Будет всё свежее, в термотранспорте, и обслуга… В общем, держись. Почему всё — Глусскому? Может, мы убедим отца?

Влад терзался по двум причинам. Первая — информация о провале около банка могла означать, что Девяткин мёртв, тогда Лена с чистой совестью выйдет за Глусского, в результате Влад теряет возможность контроля над её капиталом. Вторая — отсутствие Лены, о чём он знал от тестя, могло означать: что-то не так. Лена могла уехать — в США, в Англию иль ещё куда, и там сошлась бы с Глусским…

О случае у банка уже сообщили, значит, многие будут звонить. Действительно, сотовый вновь ожил, теперь звонил тесть. Девяткин не отвечал.

Ему было плевать на Влада, да и на тестя.

Было на всех плевать.

Завтра или сегодня он вынужден будет сдать себя — и в пожизненку. Вот факт. Он и оказался-то здесь, у Кремля, не кукиш показывать власти, но попрощаться с ней в здравом уме. На дальнейший бред ему хватит зоны… Он понял, что, обладай он силой, способной всё уничтожить, он не осмелился бы… Он — трус. Поэтому труп до сих пор в шкафу. Поэтому он вызвал Тоню — спастись от одиночества. Поэтому пьёт — забыться.

Он рядом с бездной. Назад нельзя — вперёд страшно…

Его несло в туман. Он шёл подземными переходами, заходил в места, где был давно, ещё при Советах. Словно со всем прощался: труп пора было вынимать из шкафа… Вдруг, увидев клоуна, он побежал. Лишь на Кузнецком перевёл дух и, оглянувшись, клоуна не обнаружил. Рад был, что позвонила Дашка, так его трясло. От нирваны в банке и прометейства в баре с Сытиным не осталось и следа. Он хотел спрятаться и родиться обратно. Внутренний сумбур дошел до критической точки.

— Даша? — переспросил он.

— Я. Где Лена?

— Шопинг.

— Ты сам как? Слышала о провале…

Он вдруг представил, как всё разрешилось бы, если б в «Форде» каким-то образом оказались Лена и Катя. Он бы был невиновен.

— Эй, Петя?

— Влад звонил, — сообщил Девяткин. — Он редко мне… никогда почти не звонил, но случай…

— Он позвонил узнать, жив ты?

— Да.

— Он был бы счастлив, — хмыкнула Дашка, — если бы Лена с Катей пропали. Типа, фюить. Все деньги — ему.

— А я… об этом не думал… И в самом деле… Лены ведь нет… Вдруг Влад действительно…

— Что?

— Так…

Трубка молчала.

— Петя, Лена на шопинге? Вместе с Катей?

— Да, — отвечал он, хотя уже понял, что промахнулся.

— Тогда почему это — Лены нет?

— Не так чтоб нет… — он издал смешок. — Но этот провал… мой «Форд» накрылся… он без страховки… выбит из колеи, я то есть… Яма разверзлась рядом с банком, вода хлещет… Я, в общем, неадекватен, стресс… Прости… чуть выпил… Да, я сказал тебе? «Форд» в яме, я без машины… С Владом… Знаешь, этот провал, а за день тесть… Знаешь, он меня обвинял, будто я изменил Лене с этой… которую подвозил… И ты с идеей — ты, Даша, первая… Почему бы тогда и мне? Вы можете — мне нельзя? Вы обвинили меня, а сами… У Влада мотивы, а у меня их нет. За семьдесят миллионов можно не то что двух — можно взвод убить… Как думаешь? — Он вдавил смартфон в ухо, потея от мысли, что она скажет.

Дашка молчала и вдруг засмеялась:

— Ой, к чёрту твой чёрный юмор! Хотя отдаю тебе должное: ты не скис. Сказала же, в тебе мощь! Я на тебя надеюсь. Но… так не надо. Представь, что Влад уходит в туман, как в фильмах ужасов… Ты хорошо сыграл… Поздравляю!

— О чём ты? — Он замер.

— Как же! — Дашка смеялась. — Если ты с Леной — она не с Глусским, что нам и требовалось. Одно лишь: мы с ней договаривались в имидж-салон, она хотела сменить имидж, а сама не звонит.

— У неё есть имидж… — бросил Девяткин и посмотрел в туман, где ходили люди, стояли здания, как в каком-то давнишнем сне. — Бывало, — спросил он, — что ты что-то сделала и случайно — и не случайно? Вроде идёшь и играешь: наступить на муравья — или же не наступить? На Муравьёв зла нет — но мысль есть, что ты им судьба, что мог бы перешагнуть — ан нет, шаг твёрд… и — наступаешь, как бы сознательно…

— Прекрати!

— Нет, Даша, чувство такое, что без задумки про Муравьёв ты, их давя, невиновен, а намеренно держа шаг, — сознательно наступаешь и… подло. Хоть, вроде, не виноват. Иной не думает, а раздавит больше того, кто держит против Муравьёв идею.

— Хватит. Мне не смешно, — прервала она. — Психолог!

— Ты тоже хороша с мыслью, что Влад убил, — бросил Девяткин. — Вот как ты, женщина, провоцируешь…

— Ты прав, я первая… Но я несчастная разведёнка… Будем считать, мы квиты, всё здорово и… в субботу мне приходить? Около двадцати человек придут. Мы с Леной всем им звонили и звали.

— В субботу… — повторил Девяткин. Ему вдруг пришла мысль, что, если устроить трюк с трупами… посадить их в машину да утопить… в реке ли, в провале, как тот, у банка, было бы кстати. Его давил ужас, может быть, больший, чем ужас зоны: ужас предстать маньяком в глазах родных и знакомых. — Знаешь, — сказал он, — с этими катастрофами… Мне на ум пришло: вдруг Лена тоже… вдруг рухнет здание?

— Ты с ума сошёл! — Дашка крикнула. — Правда, что ли, что «Форд» пропал?

— Правда.

— Такое, Петя, раз в году. Не обобщай. В Москве миллионы — а гибнуть Лене?

— Всё. — Он отключился.

И вновь вызов. Это снова был тесть. Девяткин вообще убрал звук, чтоб не знать, звонят ему или нет. Он заглядывал во все бары и в каждом — пил. В восемь вернулся к банку, где «Форд», грязный, мятый, уже стоял на тротуаре. Он попытался завести мотор. Напрасно. Автобусом трясся в Жуковку, потом шел пешком. Подходя, всматривался в туман, решив, что, если будет автомобиль, как в прошлый раз, он скроется. Вечерело, он видел дальше, чем тогда. Туман скрывал его. Он застыл, завидев громады бульдозеров, труб, плит. Стройка приблизилась и сконцентрировалась.

Он прошел дорожкой через газон — и дверь открылась.

— Чёрт, Тоня… Я и забыл, — сказал он.

— Ой, Пётр Игнатьич! — Она была в белой наколке, в белом переднике. — Уйти? Хозяйки ведь не было. Я сварила вам, как могла. Пойду я?

— Нет. — Он задержал её. — Прости. Напугался… У нас не было проживающих горничных, я и…

— Входите. — Она отступила. — Я тут почистила.

Он заметил, что холл сиял.

— Знаешь… — сказал он. — Хватит, сними это, день закончился… и не надо, чтобы как хозяин и прислуга.

— Есть, Пётр Игнатьич… — Тоня сняла передник. — Ужинайте.

— Правильно, что ты здесь. — Он улыбнулся. — Мне веселей… Тебе ведь на съёмной квартире скучно?

— Скучно, Пётр Игнатьич! Здесь хоть посмотрю, как живут богатые… Я не шумная и не буду мешать, в гостиной буду… Тут звонили, — добавила она, сняв наколку, плотная и опрятная, — звонили. Я не брала трубку, вы не сказали.

— Правильно, — похвалил Девяткин, двигаясь к лестнице на второй этаж.

— Женщина приходила…

— С лицом, как лошадь?

— Точно! Где, мол, хозяин? Ох, и сердитая! А нигде — это я ей. Кто знает, кто она?

— Правильно, — ответил Девяткин и зашагал вверх.

Он допустил ошибку, как с Дашкой. Тоню не стоило приглашать, ведь Катин труп в спальне, — значит, теперь его не вынести. Он не может велеть ей оставаться в гостиной: и неучтиво, и подозрительно. Тоня выскочит на любой шум, чтоб навести порядок. Шум неминуем. Надо лопату и табурет отнести, чёрный ход открыть, отволочь мёртвую… Впрочем, завтра он отошлёт её в магазин, а труп спрячет… Может, не спрячет, но наберётся сил и придёт к решению…

Он сказал:

— Тоня, делай, что хочешь… да и не бойся. Я, знаешь, ночью хожу… в кухню за пивом. Не бойся.

— Пётр Игнатьич! — Тоня кивнула. — Я тогда, если выйду… Можно?

— Мы все живые.

«А я особенно!» — чуть не взвыл он, чувствуя, как мысли его метались подобно вихрю, прихоти и решения вспыхивали и гасли, а реакции сменялись ежеминутно.

Вновь к нему подползал страх. Он был как птица в клетке. Он был как зверь, кидавшийся по углам в беспамятстве. Машинально он зашёл в их с Леной спальню… чтоб тут же выйти. Там он не мог…

Впрочем, он и не обязан там находиться. Хозяин может быть где угодно… И у него есть повод… к примеру, сойти вниз ужинать. Он и сошёл, зная, что Тоня слышит. Тонино варево он лишь копнул. Он не хотел есть. Глаза уводило к окну, за которым сгустилась темнота. Он, по привычке последних дней, выключил в кухне свет, но, чтоб Тоня не напугалась, если ей захочется в туалет, включил лампу в кладовке — кухню подсвечивать. Спохватившись, быстро прошёл и зажег свет в ванной. Страх отпустил. В кухне он сел в своё кресло — и вдруг раздался звонок.

Звонил он, кажется, вечность, Девяткин покрылся потом.

Один из таких звонков станет мистически роковым.

Сунулась из гостиной Тоня, заметила его.

— Пётр Игнатьич…

— Пусть… — ответил он. — Мы с тобой… его выключим… — Он прошёл и рванул розетку. — Тоня, я жутко устал… Лучше мы без звонков, — сказал он. — Тоня, не бойся, — добавил, боясь сам.

— Мне-то что… — услышал он, чувствуя, что Тоня говорит неправду, — слишком уж медленно она прикрывала после своих слов дверь.

Он повернулся — и вдруг шарахнулся, задев чайник.

В окне висел клоун.

Этого не могло быть.

Это могло быть, если кто-то носил клоуна вокруг дома и приближал к стеклу, а сам прятался…

Или это могло быть в мире с иной физикой, где любая вещь существует повсюду.

Он уставился на клоуна, будто играя в гляделки, но знал, что не пересмотрит, потому что за эти дни не смог сделать даже самого простого: добраться до клоуна и проткнуть его. «Чего тебе?» — прошептал Девяткин и сам испугался. Клоун стукнулся о стекло, хотя это сделал, скорее всего, ветер… «Да, ветер», — уцепился за эту мысль Девяткин. Прочее значило бы, что он спятил… или же клоун жив… Какая, чёрт, жизнь в пластиковой кукле? Разве что вместо воздуха внутри него атмосфера, полная жизни, которая зреет, как пауки в яйце, и в свой час прорвётся в мир… Показалось, что красный набрякший глаз лопнул и мелькнуло что-то острое, членистое…

— Тоня! — крикнул он, сидя и не сводя глаз с клоуна.

— Пётр Игнатьич? — Она примчалась.

— Что, Тоня, поздно?

— Полночь.

— Тоня, иди, — сказал он. — Там, у окна на улице, есть кто-нибудь? Ты посмотри: там что?

— Пётр Игнатьич, свет зажигать?

— Да.

Он слушал, как она отворила дверь, светом тронув бледный бок клоуна, потом раздались её шаги. Он видел: клоун все ещё висел, Тони же рядом не было…

Он вздрогнул, когда вблизи раздалось:

— Пётр Игнатьич…

— Ты… не ходила? — шёпотом спросил он.

— Как же, я на вас смотрела и вам махала… Ой, мне самой уж страшно…

— Тоня! — Он пальцем показал в окно. — Видишь?

Тоня коснулась плеча его.

— Нет, Пётр Игнатьич.

Он, глянув в её глаза, перевёл взгляд на окно.

Клоуна не было.

Он молчал, приходя в себя.

— Я пойду?

— Прости. Я… заплачу, дам денег.

— Пётр Игнатьич, что ж деньги? Мы человеки ведь.

— Тоня! — подхватил он. — Наш мир по деньгам. А, вероятно, есть и другой мир, где не по деньгам.

— Вы, Пётр Игнатьич, верно, повздорили с Леной Федоровной, выпили… и вам чудится. Мой батька пил, чудище видел. Белая, говорят, горячка. Ой, я болтаю!

— Ты… ничего. Иди. Не надо хозяев и слуг. Я детдомовец.

— Чувствуется… — сказала Тоня и затворила дверь.

Он расслабился, но ещё пару раз открывал глаза. Клоун не появлялся… Он задремал, проваливаясь в тишину, будто жизнь кончилась, а тревоги забылись и впредь ничего не значили…

Потом словно бы пошёл дождь… Дрёма отступила. В ночной тишине слышался шум воды… Душ, определил он. Может быть, Тоня моется, подумал он и вдруг раскрыл глаза, вспомнив, что так же шумел душ вчера. Он, встав, прошёл в холл, где шум струй был сильнее, но, боясь, что это не Тоня, заглянул в гостиную, убедиться, что там пусто. Он увидел простыни в сумраке и не понял, но, боясь напугать Тоню, если она все-таки здесь, вернулся в холл. Шум струй усилился. Вытерев пот с губы, он смотрел наверх, на свет из ванной… Впрочем, ведь он сам его зажёг. Он крался лестницей, вдоль стены, — так было тише и не столь страшно. Потом заглянул за угол. Дверь, как он её открыл, так и была открыта. Значит, можно легко заглянуть в щель… Ванна была пуста, душевой кабинки он не видел. Медленно втиснулся внутрь — и шум смолк. С бурным сердцем он отворил стеклянную дверцу. Там было душно и ароматно, кафель был в густой испарине, с воронки капало, полотенце висело влажное. Он пощупал его и поднёс к лицу. Пахло Леной… Он огляделся. Мокрый след вёл к узкому затуманенному окну, настежь раскрытому. Вытянув руку, с жуткой уверенностью, что за окном вдруг Лена, а всё случившееся — фантом, он бросился к окну, но, когда показался клоун с Лениной приподнятой бровью, выбежал вон и упал. В кухне он влез в кладовку, чтобы сидеть там на корточках. Дверь, которую он прикрыл, скрипнула, и он умер бы от страха, не скажи вдруг Тонин голос:

— Пётр Игнатьич!

Тоня включила свет. Он прикрылся.

— Господи! Вы зачем тут?

— Тоня, не уходи! — он схватил её.

— Пётр Игнатьич…

Она его повела и, когда повернула к лестнице, он сказал:

— В гостиную.

Они сели на простынях, она твердила:

— Вы как зашли, я думала всякое. Знаете, как бывает…

— Да, Тоня… — Он сунулся лицом ей в грудь, поняв, что тело, должное по природе смиряться перед его телом, — единственное, что его в этом мире не отторгает, за что он держится, чтоб не рухнуть в кошмар, разверзшийся перед ним и ждущий. Он навалился, не слушая, и она обняла его.

После он не мог ничего сказать, и Тоня тоже. Всё было опять, как прежде, те же проблемы, тот же ужас с клоуном и с непонятными шумами — они возникали из ничего, словно нечто пыталось существовать в новой среде.

— Пётр Игнатьич, что мы наделали? Лена Федоровна…

— Лены нет, — сказал он.

— Как нет? — Тоня обмякла.

— Нам здесь нельзя, — сказал он.

— Я теперь вам любовница?

— Я не знаю. Ты разберись сама. — Он застёгнул брюки. — Здесь нам нельзя… Идём.

Он пошёл в сторону дорожного фонаря, светящего сквозь туман. Она нагнала его. В Жуковке взяли такси. Тоня села рядом и вдруг сказала:

— Пропала я.

— Я пропал, — возразил он. — Ты и не знаешь, что это — пропасть. Ты сменишь работу… и будешь жить.

— Вы меня, Пётр Игнатьич, любите?

— Ну, а ты, Тоня, любишь? — Он отстранил её, взяв за плечи и глядя в глаза. — Я ведь надеялся на любовь такую, что унесла б меня с этой Рублёвки … Дай её! А твоя любовь сведется к деторождению. Тебе б только мужа и детей рожать… А я, Тоня, чудес хочу — любви безвозвратной, откуда не возвращаются… Что ты, вообще, спрашиваешь? Это я ведь пришёл к тебе — а не ты ко мне. Мне спрашивать про любовь, мне спрашивать!!!

— Бой мой, я вас люблю. Нет-нет, я первая к вам пришла… Думаете, осталась бы? Не осталась. Я вас давно люблю!

— И в Москву ты ко мне приехала? Я не герой сериала «Рублёвский принц», у меня нет ни дома, ни денег, ни даже жизни.

— Нет, я для вас, — решила она, — здесь… Думала, что в Москву. Вышло — для вас.

— Тогда, — бросил он, — лучше тебе в Магадан! Я скоро буду там.

Тоня требовалась Девяткину — и не требовалась. В нормальном плане он в ней нужды не видел. В метафизическом плане, напротив, чувствовал: Тоня — единственная, кто готов шагнуть за предел, за который его выперли. Он ей дал волю делать, что захочет. Если бы попросила высадить её — высадил бы.

Но Тоня ехала с ним и ехала.

У старого серого дома в центре, с большими окнами (Девяткин много раз замечал на нём пыльную памятную доску, за все годы так и не удосужившись узнать, в чью она честь) они вылезли, и такси умчалось. Здесь всегда — при царе и в советскую эру — жили богатые. Они и сейчас жили здесь. Бедных изгнали. Он встретил однажды пьяницу — тот твердил, что родился здесь, но в девяностые их выселили, дом купила фирма, а теперь он, больной, перед смертью хотел посмотреть на родные места. Вспомнил, как в подвале целовался первый раз в жизни, а на этом на чердаке жили голуби и повесился их сосед. Девяткин затосковал, думая, что мир с застывшей в нём памятью и прошедшей жизнью — всё уплывает в вечность, как в жерло. Вечность, по сути, уничтожитель. Сам он подхвачен Летой тоже…

Вопрос о вечности он сейчас и прибыл выяснять. Здесь жил Сытин. Девяткин ему позвонил, и тот их впустил. Вышел к ним в халате поверх рубашки с галстуком-бабочкой. Сытин был всегда учтив и щепетилен, дабы не пугать и не отвращать людей, уравновешивая таким образом своё вольномыслие. Циника Диогена считали юродивым. Сытина, жившего респектабельно, — дельцом с философическим хобби. Он ввёл гостей в обставленный книгами кабинет. На ковре у камина дремал старый пёс, терьер. Сытин молча налил коньяку им и вина Тоне. Приятели сели в кресла, друг напротив друга, подле камина; их разделял столик. Тоня сначала жалась на диване. Она работала горничной в домах и побогаче, могла бы и здесь заняться уборкой, просто и без проблем, но в роли гостьи терялась.

— Любовница.

— Где? — Не пришедший в себя Сытин поднял взгляд.

— Я сегодня с ней спал, — объявил Девяткин. — С ней.

Тоня ёрзала, сжав джинсовые колени и сунув меж ними руки.

— Понимаю, что ночь. Прости.

— Не страшно, — кивнул Сытин.

— Что?

— Что ты ко мне с девушкой ночью. Кризис среднего возраста… Только условимся, — добавил он, отпивая коньяк, — я не пифия, а ты не ждешь каких-то абсолютных истин. Это у стоматологов и в салонах магии священнодействуют, изрекая великие абсолютные истины. Мы — просто.

— Да, просто… — сказал Девяткин. — Учитывая, что Тоня — лишь самый малый факт на фоне крупных, которые…

— Жизнь человеческая — не малый факт.

— Именно! — подхватил Девяткин слишком громко. Он знал, как выглядит: мятый, небритый, пахнущий перегаром. — А ты — прости. У уходящих есть привилегии… Средний возраст?

— Да, чаще всего он заканчивается ничем, этот кризис среднего возраста, — вздохнул Сытин. — Тоня, возьмите альбом с картинами… — вставил он, — здесь, на полке…

Сытин сидел вальяжно, нога на ногу, представительный и в очках, из-под полы халата видны были темные брюки.

— Личность к этому возрасту созревает, дабы постичь недостаточность одной лишь разумной жизни. Но всё кончается адюльтерами, пьянками и сознанием, что ты раб условий и духа времени. Большинство приходит в норму. Кризис среднего возраста есть последний всплеск репрессированных инстинктов, память вольных, нетабуированных блаженств, когда всё было эросом и везде был эрос, не только в гениталиях… Была эра, когда удовольствие получали контактом тела со всем, а не лишь с генитальной точкой. Насколько это блаженство превосходило наше, сведённое в пах, — ясно? Память о нём вызывает бунт, бунт зовётся — кризис среднего возраста.

— Нет! — мотнул головой Девяткин. — То, что ты сказал, верно, но… всё не то! Мне близко только одно, что человек — не малый факт… А, может, — малый? Может, вообще он нуль? — Девяткин воззрился в пол. — Чья там доска, на доме? Нет, мне плевать, кто был он и как зовут… Он умер?

— Умер.

— Мне интересны мёртвые.

— Пётр Игнатьич, — вставила Тоня. — Ночью, в гостях, про страх такой…

— Тоня, чёрт! — распалился он. — Слушала б лучше! Есть вещи поважней, чем дети и муж с квартиркой… Меня мучает мысль о мёртвых… Смерть всех заела! Свобода — любая — какая же она свобода, если казнится смертью? Только одним способом можно смерть обмануть — прикинуться, что и сам уж мёртв и на жизнь смотришь как факт загробный. Я будто умер и мир оцениваю оттуда. Я — уже там.

— Редкий дар, но естественный. Смерть — удел человека. Бессмертны разве что боги, — услышал он. — Смерть — способ покончить с рутиной, покончить с законом, а стало быть, с космосом. Остаётся хаос, в котором возможно скрыть всякий грех — как страус скрывает голову в песке.

В наступившей тишине Девяткин взял свою рюмку и чокнулся с Сытиным, но не выпил. Он в затруднении молчал: Сытин вдруг объяснил ему причину.

— Смерть конкретна.

Девяткин понял, что, рассуждая о смерти вообще, он скрывает свой интерес к конкретной смерти… к двум смертям… а это пока (он надеялся, что только пока) тайна. — Вот что… — сказал он, по-прежнему глядя в пол. — У нас у дома там, розы… Если смотреть с дороги, то за углом, левей. Вспомни. Большое место, и захламлённое.

— Место с розами? — Сытин вспомнил. — Этакий дикий остров на фоне порядка?

— Да. Там сорно… там безобразно… Но дело в том, — спешил Девяткин, — что этот мусор на чистом месте мне нравился. Я любил неправильность. Тихо любил. Зачем, бог весть… Есть ниспровергатели, нарушители норм, устоев, всякий там эпатаж… Я же тихо любил свой хаос. Я набросал туда семян, разных. Там же не только розы, — всё там: пырей, крапива, мать-мачеха, даже клён, но розы пока всех выше. Там пауки, жуки, муравейники, мыши; там пробки, обрывки, банки… А он вдруг пополз оттуда, хаос… — Девяткин смолк.

— Не понял, — Сытин посмотрел внимательно.

— Я отдыхал там, — объяснял Девяткин, — от упорядоченности… Служба, путь в Москву в пробках все десять лет, сидение с девяти до шести, анализ финансов, где их прибавилось, где убавилось, потом вновь пробка два часа, дом, ужин, секс, телевизор, тесть иногда, уикенды… Это всё звалось жизнь. Утром не встань вовремя — уже звонят: вы где? Ждать вас? Газоны стричь… шурин мне подарил бензокосилку, хотя у меня уже есть коса. Это что, принуждение к рутине?! Я даже спящий знаю… мне даже снится, как залезаю в «Форд», еду… Еду туда — назад… Пьянки тоже рутинны. Так называемый средний класс, опора общества. Мы задаём тон, ритм. Если не мы — то кто? Мы, чёрт, класс от и до. Высший класс может плюнуть и улететь в Нью-Йорк. Нижний класс может плюнуть и забухать, свой хлеб он найдёт. Мы — нет. Мораль! Мы моральны, чтобы скрыть страх увольнения, оправдать своё рабское от и до… Томишься год — затем и ещё лет тридцать рутины стоматологии, проктологии, поступающих в вуз детей… Обрыдло всё, дозированно… Тебе бы в Нью-Йорк — а надо на службу… И зачем?! — вскричал он. — Что там, что мне так нужно? Ни радостей там, ни истин. Там деньги, чтоб на них кайф купить… Слушай, Сытин, в розах тех — лучше! В розах всё переменчиво. Нынче здесь паук, завтра там. Нынче нитка, завтра пушинка. Закона — нет. С законом туда никто не влезет. Колется! Заповедная зона. Хаос без упорядочивающего момента! Сижу рядом и представляю, что я там тоже брожу, как в сказке, и… вдруг случится чудо, чтоб… всё чтоб колючками заросло, густо, как в заброшенных сёлах. Чтобы как в доисторический мир заглядывать, зная, что там нет порядка, а есть миф.

— Ты русский, — заметил Сытин. — А мы склонны к фантастическому и беспорядочному. Это наш родовой знак. Архетипический. Позволяющий терпеть любой порядок и от него отказываться с такой же лёгкостью, как ноздрю продуть. О фантазии я говорил не далее, как сегодня в баре. Поработить фантазию — значит сгубить последнюю правду, которая есть в сердце каждого. Она — творчество, стирающее конфликт меж внешним и внутренним, — но творчество загнанное, пасынок в мире разума. А ведь грёза, ложная по отношению к сиюминутности, может быть шагом к истине. Вот зачем нужны русские с их фантастическим.

— Пускай, — прервал Девяткин. — Но дальше-то путь есть? Кроме того, что я навыдумывал о розах? Следующий шаг — куда? Хаос розы — или унавоженная грядка? Нет, я уточню: ценен хаос? Есть ли в нём что-то, что превысило бы ценность космоса?

— Ценность… — Встав, Сытин выключил люстру, зажёг торшер и опять сел. — Розы не хаос. Они, можно так выразиться, его проекция. Точно так же, как наш порядок — не идеальный порядок уголовного кодекса. Вещи или феномены — это проекции сил…

— Красивая! — протянула Тоня и показала им женскую фигуру, репродукцию с какого-то итальянца.

— Вот, — добавил Сытин, — символы: обнажённая по канонам симметрии и гармонии Рубенса — и какая-нибудь ужасная, миксантропичная Гидра. Одна — дочь хаоса, другая — космоса… Космос не в значении «звёздное небо», а как у древних — порядок, строй, от греческого «украшать». Космос — то, что мы делаем и что мыслим правильно.

— Хаос… — хмыкнул Девяткин. — Да мне плевать на хаос! Как это получилось… то, что мне нравилось, — вдруг жрёт меня, не назвать иначе! Внутри меня так… не выскажешь… Как я пришёл к всему?

— Инвалид, рождённый безруким, или слепой? — продолжил Сытин. — Как они пришли к этому? Думать бессмысленно. Это их дар родиться такими — как у мисс мира дар прелести. Топ-модель и урод — каждому свой удел. Все — с даром. Твой дар — утратить связь с космосом. Дар страшный. По норме, по закону — в космосе, то есть, — там все ясно. Если тебе под тридцать — столько же ещё проживешь, если ты красив — будешь любим. В хаосе всё не так: юный может умереть завтра, а может жить вечно; красавицу в хаосе могут не замечать, там ведь нет этически-эстетической логики.

— Без абстракций, — бросил Девяткин.

— Абстрактно говорят, когда нет возможности сказать иначе.

— Не понимаю.

— Да ты скажи, что случилось, а я дам прямой совет. — Сытин поправил очки.

Девяткин хмыкнул.

Сытин внимательно посмотрел на Тоню.

— Кратко… впрочем, я обстоятельно не могу, не спец… «Хаос» как термин — это с греческого «зевать, открыть пасть». Ты сам признался, что чувствуешь, как тебя сжирают. Хаос сжирает. Другие его названия: «никта», «эреб», «оно», «великая архаическая праматерь», «океаническое единство», «тартар» и «апейрон»… Чаще всего связывают хаос с женским началом, с его таинственной либидозной тьмой и с необузданным, безграничным, спонтанным оргазмом, с плодородием и стихийностью. Вспомни, как бывает: мир в душе почти рухнул — а за руинами мелькает всё та же девушка в косой юбке…

Девяткин удивленно взглянул, но Сытин, кажется, не шутил.

— В «Теогонии» Гесиода хаос — бескрайнее пустое место, существовавшее до вещей. «Бездна великая… Дна не достиг бы той бездны в течение целого года». Хаос — исходная нерасчленённость, где границы меж «я» и «не-я» размыты, всё есть одно, всеобщее. Первобытные представления — это смешанные формы, вроде кентавров, ехидн, эринний, сфинксов, сирен, тифонов и прочих, с лёгкостью обращающихся друг в друга, потому что хаос един. Потом из него последовательно возникают антиномии: тьма и свет, женское и мужское, земля и небо. Хаос — противоположность Космосу, упорядоченной гармонии. Хаос — неупорядоченность, дисгармония и бесформенность, смутный поток. Он равен небытию, неописуем и неподвластен логосу — инструменту анализа. Он жив мифом, единством мысли с образом. Космос создан предметным, или же понятийным мышлением. Но у хаоса свой язык — интуиция, она же миф. Миф сводит субъект с объектом, грёзу с реальностью, имя с предметом. Для мифа нет невозможного. Хаос — корень.

— Что ж, с ним покончено? — произнёс Девяткин. — Пройдено? Вроде матки, откуда вылез и не вернёшься?

— Так думали… — Сытин с кресла включил систему, и заиграла музыка. — Моцарт, семнадцатый концерт… Прокофьев уже не столь сладок. А современная music вообще дисгармонична, как, впрочем, живопись… Тоня, найдите Поллока… Но если живопись после гармонии вновь пришла к хаосу, значит хаос — не пройденная фаза. Наука зашла в тупик и ставит вопрос о возвращении отвергнутых мыслеобразов. Не самих горгон, но трактовки мира как состоящего не только из Венер Милосских. Мир чего-то лишён, мир засыхает, и добываемый рубкой хаоса этико-эстетический шлак безжизнен. В мозгу у нас сидит подсознание, а в нём хаос… — Сытин вздохнул. — В общем, хаос — всё ещё основа космоса и условие всего существующего… Придуман даже «хаосмос», попытка встроить одно в другое. Ясно, что с первозданностью ушло живое. Нет счастья, чувствует каждый. Его нет и нет, пусть рыночное изобилие… Мёртво всё. Чем громче хохот, тем он безжизненней. Потому-то считается дурным тоном писать под Моцарта — гармонично-пряно…

Девяткин слушал. Всё так и было: он тоже чувствовал, что живёт частично и дистиллированно; его обгрызли, и из живого тела он стал муляжом. Между ним и счастьем — нормы. Оно завоёвывается трудом, рутиной. А выиграв бой, чувствуешь, что счастье — оно уже не вполне счастье, и ты устал… Ему понравились слова Сытина, что космос, этот мир законов (где он, Девяткин, — сброшенная карта), оказывается, — не единственный. Что он, любя розы, любил в них хаос как основу жизни, которая возвращается, предъявляя права. И там он не виноват, ведь там нет правил, там не только не швырнут в тюрьму, но и не заставят мучиться совестью. Там сфинксы, тифоны, которые живы и являются отражением сложной и сверхбогатой сути, которую человек предал — не вынес либо не захотел вынести. Люди есть инструмент упрощения бытия. Начинали с Гомера — теперь сериалы, китчи, фигляры. Прежде дом был раем, прекрасней Растрелли и Микеланджело, Гайднов и Фидиев. Нынче дом — в худшем случае куб под крышей, а в лучшем — клетка пентхауса.

— Возвращаемся, — сказал Сытин. — Мы возвращаемся к праосновам. Уже есть теория, где случайность так же ценна, как и необходимость, где беспорядок важен, как и порядок, где хаос рассматривается, как принцип творческий. Именно не закон — а хаос. Всё, что ломает порядок, как бы случайно привносит в мир нечто новое… Вот дерево с его разветвлениями. Был прямой, геометричный ствол — вдруг отпочковался хаотичный ход вбок…

— Теория… — молвил Девяткин. — Я тебя понял. Но поконкретней… если можно, — добавил он, видя, что Тоня уже спит, раскрыв альбом на странице с супружеским портретом. — Как-то облечь бы в плоть. Не хочу… Мне нельзя обманываться… Повторю вопрос: ценность? Какая ценность? Чем хаос ценен? Ты сказал, жизнь в нём ярче? Но вдруг зло наше — негатив прогресса, и мы с ним боремся, как с сопутствующим шлаком? Может, Хаос — ничтожнейшая часть космоса, его шлак?

— Будем уходить от конкретики, — вздохнул Сытин. — Будем искать не вещи, будем искать корни. Мы ушли от них в фальшь, отчуждены от Вселенной, лишились универсальности, стали эндемиками, которые способны жить лишь в конкретной точке и нигде больше… Ценность хаоса? Хаос возвращает к истине, к жизни подлинной. Отверженная изначальная жизнь имеет во сто крат большее право на бытие. Небытие способнее бытия — способней, раз бытие без него не может. Сказано, что в конце дней будут войны и землетрясения. Сказано об Антихристе, который не монстр, а личность, — в силу своего дара он покончит с этим миром. Миром, осуждённым провидцами, но охраняемым теми, кому он выгоден, — с виду почтенными, респектабельными людьми. Имеет Антихрист право? Вот от чьего имени говорит политик? От имени групп, от нации. От чьего имени говорит наставник, Будда или Нил Сорский? От космоса. От чьего имени говорит Антихрист? От хаоса, как от жизни, которая превосходит нашу… Вот точный научный факт, — сказал вдруг Сытин. — Открыли, что кроме изученной части космоса есть области «чёрных дыр», тёмной материи и энергии, функционирующие иным порядком… впрочем, «порядок» здесь неуместен, не то словцо. В них не действуют известные нам законы, объём же их — девять десятых мироздания. Там иные образы времени, пространства и всех известных Земле процессов, — об этом есть изумительные книги, вроде Страбоновых о неведомых землях… Думаю, это хаос, который был прежде и здесь… Кажется, — говорил Сытин, — за кучу навоза принят огромный пласт, на котором мы, хомо сапиенс, построили свой сарай. Есть сказка о сослагательном наклонении — якобы мир таков, как есть, иного не могло быть. Но это ложь: считая данность истинной, мы её почему-то без конца реформируем, а это указывает на ложь… Признать, что бесконечность зла, а мы в борьбе с ней делаем мир добрее, — страшное самомнение, дерзкий апломб тех, кто не может создать не только себя, но и вошь… Пора вернуться в реальность, проглядывающую сквозь трещины нашей фальши… Это — подвиг Антихриста, как его называет земная власть. Он будет говорить от имени тёмной энергии и материи, от имени «чёрных дыр»… Уверен, так и будет. Нет оснований считать мир лучшим, если из нашей памяти всплывает тоска по счастью… Есть о чём тосковать, есть! О девяноста процентах мира, сведённых ко злу, к навозу под грядку лучшего, признанных тьмой — но являющихся сверхсветом, как бывает, если глядишь на солнце, а в глазах тьма… Ценность, спрашиваешь? Ценность в новой и полной жизни, которая будет! Ценность в ярких, дивных красотах! Ни то, ни другое Адам не вынес. Он упростил эстетику и дух хаоса. Он признал их злом. Их надо вернуть — вернуть гекатонхейров, горгон, тифонов. Надо вернуть… Пока не пришли иные.

— Кто? — вздрогнул Девяткин.

— Они, — сказал Сытин. — Жители хаоса. Некий вид жизни.

— В космосе?

— В тёмных энергии и материи.

— Где это?

— Там, где хаос… — Сытин, помедлив, отвёл взор, — Рядом, везде. Он в нас.

— А я при чём? — бормотал Девяткин. — Я, что, предтеча хаоса?

— Может, и нет… — Сытин взглянул на Тоню. — Хаос могуществен, потому что вмещает все возможные структуры. Вывод: сущности хаоса, о которых рассказывает миф, истиннее, чем мы. Почему же они погибли, если они лучше? Но и Христос погиб. Серость разрушит лучшую из мозаик. Палка с её функцией убивать сделала своё дело, повернув мир к серости. Сила всегда проста. Антихрист придёт не с силой. Он поведёт туда, где всё будет всем, где нам потребуются сто глаз Аргуса, чтоб охватить красоты, и мощь титанов, чтобы дышать свободой… Вдруг ты избран? — в упор спросил Сытин. — Может, ты больше того, во что вмещён. Вдруг ты не дистиллированный, как Моцарт, который, жалкий недоросль, был богом музыки? Ведь формально, — закончил он, — твой многолетний уход за розами был поклонением хаосу… Может, поэтому он и здесь?

Оба молчали.

Когда за окном забрезжило, Девяткин встал.

— Тоня пусть спит, — сказал он. — А я поеду… Много дел. Много.

Сытин пожал ему руку и сказал:

— Мир так ждёт счастья, что, я надеюсь, вдруг ты Антихрист? Но страшно — знаешь что?

— Что?

— Жить бледной тенью, имея великий дар.

Девяткин вышел.

Пятница

Он возвращался, в голове его путались древнегреческие чудища и библейский лик Зверя из Апокалипсиса. Дано ему воевать святых и победить их; дана ему власть над всяким племенем; на рогах его диадемы, а в голове хула Богу… Он даже тронул лоб — проверить, не выросли ли рога. Болезненный натиск образов, страхов и напряжения вызывал желание стряхнуть их. В Жуковке он вылез из автобуса и помедлил. Совсем рядом, за плотным туманом, — здание милиции. Сунув руки в карманы брюк, он стоял, как пьяный. Ведь можно сдаться…

Чему, однако?

Законам? Мнениям? Этике и эстетике, для которых он маньяк? Сдаться предвзятым выдуманным представлениям? Сдаться — лжи? Но, если он туда пойдёт, получится, что он раб глупости. Пусть сами придут…

Он брёл вдоль шоссе домой. Рано, часов шесть. Редкие машины навстречу разгоняли туман, попутных не было… Наконец он свернул на свою улицу и услышал звуки стройки. Вроде бы ещё рано. Либо часы врут, либо аврал… Впрочем, всё лжёт, он это понял отчётливо после слов Сытина. Если вправду девять десятых Вселенной — тёмный и беззаконный, неназываемый, невыражаемый… что? Если этот таинственный мрак велик, а человечий мир мал, то почему малость вдруг объявляет себя венцом? Не может ведь малость быть правдой — а ПРОЧЕЕ, предвечное, быть негодным и подлежащим правке? Если, кстати, у этой Земли есть лидеры, — то кто лидер тёмных пространств, где всё случается, где нет невозможного, где клоун заглядывает одновременно во все окна?

Ему вдруг стукнуло в голову так, что он остановился, — вдруг клоун и есть «некий вид жизни»? В ужасе он представил, что, когда туман уйдет, всё — здания, провода, небо — всё будет в клоунах, в бледных пузырях с красным глазом… Оттолкнув видение, он шёл дальше и думал. Случись такое, он со своей грядкой роз, плацдармом хаоса, будет именно Антихристом, пропустившим в мир иное…

— Бред! — крикнул он, отгоняя догадку, что пластиковый надувной клоун — порождение хаоса. Тем не менее ни одна из попыток убрать дурацкий пластиковый мешок не удалась.

Он морщился, потому что шагал в самый шум. Мелькнули машины. У рва кран тянул за конец трубу. Самосвалы стояли впритык к въезду на его участок, который оградой защищался от вывороченной глины. Ограду Девяткин с трудом узнал: даже сквозь туман видны были гирлянды вычурных ламп и цветы. Он встал, как вкопанный, около ревущего крана, решив, что ошибся и дом не тот. Поэтому, когда сзади его окликнули, он не сразу ответил.

— Вы, говорю, отсюда?

Он, вспомнив про юбилей и нанятых Леной людей, которые, видимо, уже украшали дом, произнёс:

— Да.

— У вас праздник? — спрашивал хорошо одетый по сравнению с грязными рабочими человек — прораб или другой босс.

— Завтра, — сказал Девяткин, — у нас с женой праздник.

— Я сожалею. Мы вам подпортили. Рано или поздно приходится всё чинить. Не предусмотришь.

— Приходится, — отвечал Девяткин, продолжая стоять.

— Красота! — кричал босс сквозь грохот. — Но завтра мы не работаем. Не должны! Отпразднуете. С понедельника мы пройдём между домами к северу, вашими тылами и полем к Жуковке! В четверг о нас забудете. Не волнуйтесь! Выровняем грязь, травкой засеем. Такой у нас европейский стиль.

Девяткин кивнул.

— Нам завтра… чтоб тишина была.

— Будет. Я так надеюсь, — сказал босс.

Девяткин прошёл в калитку. Дорожки были окаймлены лентами, на газонах слева и справа стояли детские надувные замки, весь дом был в гирляндах. Девяткин ступил в холл, там тоже всё было в праздничной мишуре, она вспыхнула и заблестела, стоило включить свет. Наверху он тронул дверь спальни. Заперто. Он не хотел входить, побрёл в спальню Кати. Сумраком и тишиной дышали вещи; всё будто умерло. В окнах что-то блестело, он пошёл взглянуть. Вид за домом переменился. Площадки с обеих сторон аллеи были заставлены белыми палатками, виднелись сквозь туман павильоны. Кажется, была даже эстрада для музыкантов и надувные шезлонги. Так же, как на фасаде, всё было в лампах и блёстках. Сойдя вниз, Девяткин с ножом побрёл к клоуну, понимая, что ничего не выйдет. Он шёл по дорожке, слушал грохот стройки и глядел под ноги. Даже подойдя к розам, он знал — не выйдет. И дотянуться, наступив на бордюр, — не выйдет. В этот миг раздались шаги. Обернувшись, он увидел деву в бархатных коротких брючках, с лошадиным лицом.

— Тебя выпустили! — взвыла она и, подойдя, дала ему в нос. Как герой фильма, сносящий побои, он терпел, пряча нож за спину. В этот миг он не думал о деве, но усмехался вновь спасшемуся клоуну. В этом было что-то мистическое.

— Мразь! — дева пнула его вдруг туфлей. Ей нужна была провокация, нужен был инцидент. — Мразь, выпустили?

Он пятился, чуя, как близок к убийству, в котором тоже не был бы виновен. Другой знал бы, что делать, а он, с длинным ножом в руке, с заявлением этой девы в милицию, ничего уже не мог. Ему бы инкриминировали любое проявление силы. Он пятился к дому, надеясь, что она остынет.

— Мразь!

— Лжёшь, — возражал он. — Я не виновен. Я тебя не коснулся… — Обычно спокойный и не знающий ярости до этой череды случайностей, он решил, что хороший Антихрист не должен кипеть активностью. Он уже знал, что креативно лишь недеяние, а всякое же деяние чем активней — тем больше вредит жизни. Собственно, недеяние — действо без цели, пришедшее из подсознательных древних бездн.

— Мразь! — завывала дева. — Мразь!!!

Она кричала, соседский пес возбуждённо лаял. Окажись здесь следователь или ещё кто-нибудь, все бы признали, что он угрожал ножом даме, обвиняющей его в насилии. Заскочив в дом, он запер дверь и, припав к ней, трясся от пережитого ужаса и от ударов рвавшейся внутрь девы… Всё с утра шло криво, всё срывалось в абсурд, влекло в хаос. После беседы с Сытиным, успокоившей его, он думал, что войдет в этот день тихо, завязывая последние узлы прошлого перед новым. Фиг…

Главное, клоун и на этот раз спасся, и это — знак.

Он держал оборону от девы и лишь на миг сбегал поглядеть, заперт ли чёрный ход. В милицию он не мог звонить, не желая выслушивать намеки следователя. «Дама мстила за оскорбление своей чести в рамках закона», — выразился бы хам с кобурой под мышкой. Дева упорно звонила в дверь. Он отключил звонок и следил, как, обрывая по пути гирлянды, она в конце концов ушла. Девяткин сидел на корточках у стены и думал… Нет, он не думал. Лишь сожалел, что Катю не закопает, как собирался, так как скоро придут из фирмы люди для обустройства праздника, да и дева может вернуться… Он лёг в гостиной, но от напряжения не мог сомкнуть глаз. Он вообще не мог оставаться в доме.

Когда пришли люди, он, делая вид, что одобряет их планы, спрятался на газоне в один из детских надувных замков.

Потом, вспомнив про тестя, он возвратился в дом. Горничные сказали, что тестя не было. Он проверил, не открывал ли кто спальню.

После обеда явился тестев качок — спросить про Лену — и, услышав, что Лена «делает шопинг», отбыл, подозрительно оглядев его.

Выпив пива, он долго отвечал на звонки подруг Лены, подтверждая: в полдень, в субботу. На участке суетились, он сидел в гостиной с открытой дверью, чтобы встретить тестя, если появится. Отметил, что Тони нет. Увидев в зеркале типа в грязной рубашке, с щетиной и в галстуке набекрень, он решил вымыться и побриться, но вдруг раздумал.

Тоня появилась, когда стройка смолкла и люди из фирмы тоже ушли. Он из гостиной следил за ней, стоявшей в проёме с сумочкой, в куртке, в джинсах на крепких ножках.

— Пётр Игнатьич…

— Тоня, — он вынул деньги. — Здесь сорок тысяч. А больше нет. Возьми.

— Не надо. — Она заплакала.

Он дал ей деньги и сказал:

— Я б и хотел встречаться, да не могу… Служить ты тоже у нас не будешь…

— Фёдор Иванович запретил?

— Все близкие мне люди гибнут.

— Бог мой, — шепнула Тоня. — Ваш друг тоже сказал сегодня, что с вами плохо. Дескать, скелеты у вас в шкафу.

— Скелеты?

— Я, Пётр Игнатьич, знала, что я вам — кто? Дура! А пришла, потому что услышала, что Фёдор Иванович в милицию заявил на вас.

— Поэтому и иди. Завтра и я исчезну.

— А праздник?

— Будет… ты приходи.

Он сделал воспрещающий жест, когда Тоня шагнула к нему, а потом услышал, как захлопнулась дверь.

Важно было не пропустить момент: в полной темноте он не смог бы действовать из-за страха. Поэтому он сидел, не сводя глаз с окон, в которых сгущался сумрак.

Клоун вот-вот мог появиться. Храбрость Девяткина куда-то улетучилась, он знал — вздумай он опять доставать клоуна — снова ничего не выйдет. Страх проникал от кончиков пальцев: в мизинец, затем в ладонь; скоро дрожь охватила тело. Он начал бегать и зажигать свет: в кухне, в ванной и в туалете, в спальне Кати и в гараже, в кладовке и в коридорах. Ламп было много — он включал все. В холле, кроме люстры, зажёг три бра. Снова сел, но дрожал теперь так, что пришлось надеть куртку. Подумал, что пропустил момент — слишком стемнело. Взбежал к спальне. Ещё миг назад он думал, что дело плёвое: взять тело и отнести, — теперь же, поворачивая ключ в замке, медлил. Только опасение, что ночью он вообще не решится выйти, вынудило его действовать. Медленно открывая дверь, он всматривался… Свет из холла достиг кровати и, наконец, штор. Девяткин включил свет.

Запах…

Естественно, труп лежит — дня три… четыре… а может, вечно?

Он, отворив шкаф, резко рванул к себе простыню, зная, что, если помедлить ещё, то он вовсе не решится. Пахло. Откинув край, он открыл бледное лицо с пятнами и закатившимися белками. Волосы были как всегда. Их жаль… Если б не Катя, он бы признался. Катя усугубляла несуществующую вину. Он знал, что к Лене в раздражении повернулся резче, чем следовало. Катя же… Катина смерть случилась лишь из-за шаткой галереи — результата экономии тестя… Волосы жаль. Как ногти, у трупа они ещё растут… Утешила мысль, что живы все относительно. В вечности все мертвы: Катя, и он, и следователь, и Сытин… Ей, может быть, повезло: Катя уже за гранью предсмертных мук.

Собрав концы простыни в узел, он поднял груз, внизу захватил лопату и табурет. Выключив в холле свет, отпер парадный ход и, убедившись, что вблизи никого нет, отпер чёрный.

Туман скрыл приготовления к завтрашнему юбилею. Казалось, всюду кто-то затаился. Девяткин, вслушавшись, заглянул в один из павильонов проверить, увидел скамьи и стол, который завтра заставят блюдами, и вернулся. Слева, метрах в пятидесяти, за палатками и площадкой, отведённой под эстраду, за двухметровой стеной лаял соседский пёс. Справа проезд отделял его дом от следующего. Проезд вёл в поле, заброшенное много лет назад, там он зарыл Лену. Девяткин свернул в туевую аллею.

Нести табурет, лопату и детский труп было непросто — жену, помнится, он нёс отдельно. Камешки на дорожке скрипели… Он сделал всё, как и в тот раз: с помощью табурета перебросил труп за пики стены, кинул туда же лопату. Тихо… Перебрался за стену сам. Было так темно, что, ища могилу, он шарил наугад, пока не нащупал мягкое. Что-то зашелестело. Он прислушался. Верно, зверь…

Он рыл, чтоб они лежали вместе, Лена и Катя. Он потерял счёт времени, только вспоминал виденную когда-то картину, где люди с энтузиазмом сколачивают Христу крест. Вдруг из темноты на него наскочила женщина, он едва успел перехватить её руку с лезвием.

— Мразь! Я знала! Кого ты на этот раз?! — завывала дева, и туман обращал звук в эхо.

Он сдавливал ей горло тем сильней, чем больше чувствовал жжение в бедре, куда она всаживала своё оружие. В конце концов, одурев от боли, он задушил её и затрясся. Он трясся долго, потом осмотрел бедро. Нож бил косо, поэтому пострадал только подкожный слой. Он плакал, связав свою боль с болью умирающей Лены.

— Боже! — сказал он.

Хаос наваливался. Мстительница была той самой, что оставляла следы на газонах и бродила около дома, когда однажды он вышел ночью. Он плакал ещё и оттого, что люди так фанатично, ценой смерти, готовы отстаивать свой бред. У них нет чутья к жизни. Им дороже фантомы… Он тоже был виновен, но не потому, что стал причиной смерти нескольких женщин. Виновен с рождения, как носитель греха. Грех считать себя правым — мол, человек есть мера всех вещей… Вещи, созданные людьми, — дерьмо. История — дело мёртвых.

Он рыл.

Выкопав достаточно, чтобы уместить двоих, он потрогал Лену — она была очень холодная. Катю он приткнул к ней, деву к краю — и закопал. Потом, закидав травой, перелез через стену.

Стемнело, и он не видел, куда идёт. Страх пропал. Он чувствовал пусть болезненный, но покой. Покойно он мыл лопату, покойно улёгся в спальне, задвинув шторы, чтобы не чувствовать страха при виде клоуна. Он не прикрыл дверь, чтобы свет снаружи попадал к нему, в спальне же погасил всё. Примерно час все было тихо.

Затем потянуло сквозняком, хлопнула внизу дверь.

Он ждал. Он смотрел на галерею. Кто-то шагал по лестнице… Если идущий вдруг войдёт, — он убьёт его. Сердце сжалось. Он не дышал, не мог вдохнуть. В ванной комнате шумел кран, кто-то мылся. После запели… тихо, как Лена… голос и был — её. Она часто мурлыкала для себя.

— Катя! — он слышал, как по лестнице прошумели легкие шаги.

— Катя, умойся. Пьём чай?

— Мам, папа где?

— Не знаю.

Он укрылся одеялом истекая потом, словно в Сахаре. Зажмурился, когда шаги приблизились к двери. Он сжал веки до такой степени, чтобы тень, явись она, не фиксировалась зрением.

— Мам, нет его!

Лишь когда они ушли в кухню, он смог вдохнуть… Двигали стулья, бурно гудел чайник, звякали ложки, сыпались то ли мюсли, то ли крупа, они смеялись… Девяткин добрел до бюро, взял ключ, прошёл к сейфу, вынул ружьё и сунул в карман патроны.

Дальше он шёл с ружьём.

— Я с дедом была. А ты?

— Я? много дел. Завтра праздник. Я покупала вещи.

— Мам, и причёску сделала?

— Да.

— Мам, ты позвони, чтоб Вольские привезли Настю. Мы с нею дружим.

На лестнице, освещённой огнями холла, он слышал, как она говорила в трубку:

— Вера? Ты не забыла, что завтра праздник? Будешь? Здорово! Катя спрашивала Настю… Вер, привези её! Они будут друг с дружкой и нас оставят… Да, дети будут…

Лена смеялась… Лена, которую он только что, холодную, трогал в земле.

Он плотно прижался к стене. Лена опять звонила:

— Даша! Я? С понедельника? Занята… Искали? Кто? Я в Москве… Нет… Брось! Жду завтра… Петя? Спит, Катя только что проверяла… Мы с ней прибыли на такси… Жду… в полдень!

Девяткин смотрел, не мигая, на люстру. Потом смотрел на бедро, пропоротое ножом. Где правда? В ране, подтверждающей события, — или же в голосах? Он и вчера бросался в душ, думая, что там Лена… Или он в хаосе, где возможно всякое? Ведь он же слышал их; он поклялся бы, что в кухне Лена и Катя. Но что-то и останавливало…

Что?

Тон!

Тон голосов пугал, был странен. Смысл в нём ничего не значил — звук значил всё. Он был искусственным, он имитировал голоса. Едва ли тон был человеческим. Он полон был миллионов иных тонов и расширялся, словно в пустом пространстве вдруг зародилась жизнь. Он как бы вскипал, нарастал и таял. Он взрывался чувством. Тон был симфонией, которую исполняют на дудке, он рвался подспудной мощью. Он был безмерностью, вложенной в человеческое горло. Ещё немного — он выплеснулся бы в страшный глас.

Это был глас наследующего Вселенную.

«Вик, — вела Лена. — Спишь? Завтра в полдень… да… Будь!»

Она звонила тем, кто реально существовал, друзьям и подругам. Он медленно шел вниз, держа спусковой крючок. Когда он услышал звон ложечки в чашке, а Лена позвонила Владу, он прыгнул с лестницы к кухне и, обнаружив в окне лишь клоуна с Лениными вразлёт бровями, выстрелил. Со звоном посыпалось стекло. Он трясся, сердце рвалось наружу. В кухню пополз туман. Клоун сгинул.

Вскрикнув, он подумал, что всё прошло… Он подумал, что не было ничего из того, что было. Сердце его возвращалось к привычному ритму. Одновременно он услышал голос. Сомнамбулически развернувшись и выставив дуло, он пошёл вверх по лестнице. Душ шумел. Лена, вроде бы, мыла Катю.

— Нам нужно волосы привести в порядок. Чтоб выглядеть, как они.

— Да, мам. А папа где?

— Нет его.

Они лгали!

С криком Девяткин вышиб прикладом дверь.

Царила тишина, будто нечто со странным голосом перебралось в новое место. Затем звук ожил в их с Леной спальне. Девяткин подошел, но заходить не стал. Стоя спиной к стене, он лишь слушал, глядя на люстру холла, висевшую на одном с ним уровне.

— Жили-были…

— Не надо сказок.

— Можешь идти.

— Мам, с тобой спать можно, раз папы нет?

— Его не будет.

— А где он, мам?

— Не знаю. Мы попробуем прожить без него.

— Мам, думаю, проживём. Я про него забыла.

— Завтра, Катя, будет иная жизнь. Много узнаешь нового.

— Мам, а кто такой папа?

— Не знаю. Я даже слова не знаю «папа».

— Нам хорошо вдвоём, правда?

— Правда. Всё теперь будет у нас, как прежде.

— Мам, телевизор давай смотреть?

— Да… — сказала Лена, и в телевизоре ожил какой-то шумный сюжет.

Девяткин толкнул дверь и, не утирая слёз, шагнул в безмолвие. На кровати никого не было, в углу темнел экран. Он подошел к окну и отвел штору, чтобы глянуть на клоуна, выставившего свой глаз. Потом достал лист, оставленный Леной, и, отшвырнув ружьё, пошел к лестнице. Опустился вдруг на ступень… Всё — ложь. Всё — страшная нестерпимая ложь.

Он плакал.

Ложь всюду: в жизни, которую он вёл, лжи было не меньше, чем в кошмаре этой недели… Собственно, жизнь кончена. Жить, не веря в жизнь, — чушь…

Выронив письмо, он взял верёвку, конец прикрутил к перилам на галерее, спустил петлю вниз, взял табурет, влез и, сунувшись в петлю, услышал смех Лены с Катей. Толкая ногой табурет, он увидел, как дверь распахивается. Уплывал смех, мерк свет…

Он ощутил удар… крики… тень в сумраке. Кто-то тряс его.

— Тварь!

Он слышал спор. Его подняли на табурет. Кругом были люди: тесть со своими качками, органы.

— Тварь! — орал багровый от злобы тесть. — Тварь, Лена где?!

— Фёдор Иванович! — сказал следователь. — Позвольте-ка! — Был он в куртке, нервным кулаком сразу смазал Девяткина по лбу. — Как же вы, Пётр Игнатьевич, вешались, а про ваши дела мемуаров не написали… — С пола он поднял его за волосы на табурет. — Колитесь. Вы нам признание — мы вам шанс сдохнуть. Напишете — мы уйдём… Хотите, я вас сам вздёрну? — глумился следователь.

— Я ему прежде х… отщёлкну! — выругался тесть. — Гад, где они?! Что стоите, а? Шарьте!

— Плакали, Пётр Игнатьевич? — следователь воткнул ему в промежность остроносую туфлю. — Щёчки в слезах, ой-ёй! Плачьте. Вам так повезло, что, кому и скажи, уссутся. Вместо СИЗО такому, как вы, красивому, вместо зоны с пожизненкой, где вас, милого, будут бить, вас вздёрнут… Пётр Игнатьевич, — шепнул следователь, — будь уверен, уж сам заплатил бы, чтоб вас херачили каждый день три года, а на четвёртый — харей в сортир!

— Что вам нужно?

— Цыц! Начнёте, как я команду дам. Это вам будет нужно, чтоб не мучиться, а сразу… — Следователь толкнул его в пах туфлей и вновь отправил на табурет. — Такой расклад. Вы с признанием — мы с согласием вам повеситься. Вы, давайте, будете нам всю правду. Я текст проверю, как полагается, и повешу вас лично, чтоб без балды, чтоб завтра вам стопроцентную труповозку. За ночь вы сдохнете тыщу раз. Ваш выбор? Ой, не молчите, Пётр Игнатьевич! Вы и так висели! Мы вас спасли, чтоб вы выполнили ваш долг. У нас — как это врут в Америке? — воля. Вешайтесь! На людях смерть красна! Вы сами без принуждения здесь висели. Ценим ваш героизм, что вы сами себя казните.

— Я не виновен.

Тесть подскочил, но следователь сдержал его.

— Фёдор Иванович, вы платили мне? А мы знаем, как…

Он надел на Девяткина петлю и потянул, так что тот схватил верёвку.

— Вы, Пётр Игнатьевич, только что висели. Что ж цепляетесь вдруг за жизнь? Дай всё-таки придавлю… Что, душно? А ведь вы нравились мне всегда: занятный чел! Такому я окажу услугу… Сколько вы лет шкодили, а? Восемь? Сколько верёвочка ни вейся… Так получилось, козырь ваш бит. Не следовало глупить. Где ем — там не гажу. Любой знает. А вы нагадили, Пётр Игнатьевич, напортачили. А не надо б… Я с удовольствием половил бы вас год. А вы нагадили рядом с домом, вонь далеко пошла… Описывайте, где дочь с супругой, где и кого убили… хоть нескольких дам, не надо всех, и — вешайтесь.

— Я не…

Следователь сшиб его с табурета и начал пинать.

— «Не» — забудь! Нет таких слов, понял?! Есть «да»! «Не» — нет! Понял?!

Он ползал под сыпавшимися ударами и стонал, когда носок туфли вдруг ударял в рану.

— Фёдор Иванович! Гляньте!

Девяткина прекратили бить. На лестнице появился качок с письмом Лены.

— Дай-ка! — отобрал следователь лист и прочёл: — Не твоя… уеду… Катя от Глусского… он мой первый… Глусский его Кате даст… люблю его… хочу бурь… пребольшого земного счастья… даёшь свободу… дай её и себе… уеду… Нас не ищи… К юбилею буду… Катя… полодырничает… Скажи отцу… Кто писал? Чей почерк? Вам он знаком? — Следователь вручил лист тестю.

Все ждали, глядя то на Девяткина, сидевшего на полу, то на обстановку дома, которого ни один из них себе не мог бы позволить. Кто-то бродил по кухне, хрустя стеклом.

— Почерк Лены, — сказал тесть. — Гнев его схлынул, он выдохнул облегчённо. — Лена завтра здесь будет.

— А с этим? — кивнул следователь.

— С ним — хрен… Неудачник, — заулыбался тесть. — Был неудачник, им и остался… Сволочь… не мог сказать… написано ведь: «скажи отцу»… изводил меня, сволочь, инфаркта хотел… Дочь… она поняла… Пускай. Он, размазня, себя не убьёт, не то что… Он как увидел, небось, нас — вешаться, чтоб спасли… чтоб передали, как мается… Лена бросила его, факт! Развод… Завтра все будьте в гости! Я приглашаю. Я познакомлю вас с новым зятем! Это вам не кино с Абрамовичем — это во плоти! Всем подарки! С жёнами! Эта шваль пусть здесь… Грешно было б сажать, мы ведь люди, так? — хвалился тесть. — Пусть уйдёт или смотрит, как Лена с Глусским… Может, он мазохист?

Катя-то, Катя, внучка, — знаете, что дочь Глусского? Его — знаете?

— Знаем! — сказали все.

— Он увидел письмо и скис… — Тесть сморщился. — Пьяный, грязный… Скот! Настоящий мужик пришёл бы, выяснили б по-мужски, нашёл бы я ему место. Завтра пошлю прислугу, всё приберут…

И, шумно, весело объясняя про дочь и Глусского, тесть увёл всех.

Девяткин ночь просидел под лестницей у стены, слыша, как ходят, смеются, бормочут Лена и Катя.

Суббота

Так он и встретил горничных и прислугу, присланных тестем. Даже когда они, поздоровавшись и косясь в его сторону, уже прибирались, он продолжал сидеть у стены, уставившись в одну точку, — впрочем, фиксируя суету и шумы вокруг. Лишь когда завозились с ним рядом, вышел чёрным ходом вон.

Солнце всходило, заря золотила травы; не было и следа тумана, всё вспыхивало росой. Палатки, гирлянды, флаги для юбилея сияли, и было празднично, хотя в проходе, который разделял дома и уводил в поле, грохотал экскаватор. Но и это нормально — мир очнулся от тумана и кипел действием. Оборванный, со ссадиной на щеке, Девяткин прошагал по газону к белой скамейке и сел лицом к солнцу. За стеной гремела техника.

Он знал, что будет. Ему было всё равно.

Прораб твердил: «В субботу работ не будет», — но они были.

Клоун не мог быть во всех окнах сразу — но был.

Лены не было — но она была… Даже сказала, что это его, Девяткина, не было и не будет.

Кругом — ложь, реальная ложь. Истина же невидима.

Он знал, что будет. Но был спокоен. Он был спокоен, как и с Мариной в «Форде», как и у окна московского банка. Он больше миру не принадлежал. Мир не принадлежал и сам себе. Мир кончился. Чем ярче солнце и чётче вещи — тем хуже миру, выбравшему ясность и чёткость своими маяками, выхолостившему свою суть, чтобы стать муляжом.

Мир болен, смертельно болен.

Это был мир семи нот, которыми он глушил песнь вечности.

Это был мир анализа вместо счастья.

Это был мир, который вывел жизнь за скобки.

Мир упростил себя и стремился к абсолютной пустыне. Мир замкнулся в том, что Платон назвал пещерой.

Девяткин видел, как роют землю.

Когда строители к десяти утра по проходу между домами двинулись к полю, люди Влада из ресторана прибыли сервировать столы.

— Простите!

Сбоку ждал знакомый прораб.

— Вчера, — объяснял он, — я обещал… Но, знаете, дали приказ… Клянусь, кчасу кончим. Вы извините. Я понимаю: праздник.

Девяткин смотрел на солнце — символ обмана, сделавшего правду ложью, а ложь назначившего правдой.

Он был спокоен. Раз мир фальшив, чувствовать что-либо в нём — лишнее. Он и не чувствовал.

Одновременно… Нет, почти одновременно пришли гости, в том числе тесть со следователем, Влад с женой, Дашка в лазурном платье, Сытин в смокинге, друзья и подруги Лены с детьми, с мужьями, с жёнами и совсем неизвестные люди. Пришла милиция, приглашённая тестем. Довольная праздничная толпа, сверкавшая запонками и колье, часами и украшениями, слонялась по участку, переговариваясь. Девяткин слышал приветствия, но не отвечал, лишь Сытину улыбнулся.

Музыканты начали играть джаз, пытаясь заглушить грохот стройки; официанты пошли с подносами; дети бегали.

Прибыл Глусский и привлек общее внимание — как богач и как гвоздь интриги, связанной с женой тупо сидящего человека в рваной рубашке.

Лены не было.

Одновременно… Нет, почти одновременно замолчали вдруг экскаваторы, копавшие за стеной. Девяткин даже не повернулся, когда все вдруг расступились перед рабочими.

Он знал, что сейчас будет. Он должен был, наконец, стать тем, чем может быть, но ещё не есть. Он был готов к бытию максимально осуществлённых возможностей.

Все молчали, когда его вели прочь. Тесть стоял на коленях около трупов. Дашка, прикрыв рот, застыла. Сытин затянулся сигарой и чуть кивнул ему. От толпы отделилась Тоня и пошла за ним в отдалении.

У ворот он, задержавшись, глянул на плачущую Тоню и на дом, над которым, вытянувшись на нитке, висел клоун.

Он знал, что будет. Из машины, куда его сунули, он видел, как дорога вдруг пошла вдоль трещиной.

Следователь повернул в объезд.

Ночью на всей Рублёвке не было света. Из опечатанного, окружённого лентой дома вышли две фигуры, маленькая и большая. Они долго смотрели в небо — кажется, на Алголь. Затем двинулись к зарослям роз и большая протянула ладонь. Тогда клоун, медленно к ней припав, вспыхнул жаркими фантастическими огнями и резко пошел вверх, превращаясь в несущийся к звёздам шифр.

Content

Плотева Нара Бледный

Нара Плотева Бледный

Понедельник

Вторник

Среда

Четверг

Пятница

Суббота