Терри Пратчетт

Вор Времени

Как гласит Первая Скрижаль Мгновена Вечно Изумленного, на рассвете Мгновен вышел из пещеры, где он был просвещен, прямо в первый день своей новой жизни. Некоторое время он разглядывал встающее солнце, поскольку никогда не видел его прежде, а затем подтолкнул своего мирно посапывающего ученика Дурвруна носком сандалии.

— Я узрел, — промолвил он. — И осознал.

Тут вдруг он замолчал и пристально посмотрел на дерево рядом с Дурвруном.

— Какая удивительная вещь. Что это? — спросил он.

— Э… э… это дерево, учитель, — сказал Дурврун, еще толком не продравший глаза. — Помнишь? Оно было здесь вчера.

— Этого «вчера» не было.

— Э… э… думаю, было, учитель, — пробормотал Дурврун, с трудом поднимаясь на ноги. — Помнишь? Мы поднялись сюда, я приготовил еду, ты съел скортошку, а я — кожуру, потому что ты с кожурой не ешь и…

— Я помню вчера, — задумчиво произнес Мгновен. — Но сейчас воспоминание о нем живет лишь в моей памяти. Был ли вчерашний день реален? Или реальны только воспоминания? Истинно говорю тебе, я не был рожден вчера.

Лицо Дурвруна застыло в мучительной попытке осмысления.

— Глупый мой Дурврун, я познал все, — сказал Мгновен. — В пригоршню не зачерпнуть ни прошлого, ни будущего. Только сегодня, только сейчас. Нет иного времени, кроме настоящего. Нам многое предстоит сделать.

Дурврун пребывал в нерешительности. Учитель странным образом изменился: его глаза блестели, а когда он двигался, вокруг появлялось странное серебристо-голубое сияние, словно в воздухе плыли образы Мгновена, отраженные жидкими зеркалами.

— Она поведала мне все — продолжал Мгновен. — Теперь я знаю, что Время было сотворено для людей, а не наоборот. Я научился формировать и создавать его. Я знаю, как заставить миг длиться вечно, потому что он и так вечен. Я могу обучить этому искусству даже тебя, Дурврун. Я слышал, как бьется сердце вселенной, и знаю ответы на многие вопросы. Вот спроси меня. Спроси о чем угодно.

Подмастерье перевел на него мутный взгляд. Сейчас он мог с уверенностью сказать только одно — для раннего утра рассуждений было больше, чем должно быть ранним утром.

— Э… что учитель хочет на завтрак? — спросил он.

Мгновен глядел через снежные равнины и пурпурные горы на золотой утренний свет, творящий мир, и размышлял над некоторыми сторонами человеческой сущности.

— О, — сказал он. — Этот вопрос один из самых сложных.

Чтобы что-то могло существовать, оно должно быть наблюдаемо. Чтобы что-то могло существовать, оно должно иметь свое место в пространстве и времени. И это объясняет, почему девять десятых вселенной томятся в неизвестности.

Девять десятых вселенной — есть знание о расположении и направлении всего того, что находится в оставшейся одной десятой. У каждого атома имеется своя биография, на каждую звезду заведена папка, а к каждому химическому обмену приставлен персональный ревизор с планшетом. Выходит, что девять десятых вселенной не учтены, потому как слишком заняты всем остальным. Та же история с ушами — как голову не поворачивай — все равно их не видно.[1]

Девять десятых вселенной — это, по сути, документация.

И если вы хотите услышать историю, запомните: ни одна история не ищет прямых путей. Она вьется. Все события начинаются в разных местах и в разное время, но стремятся в тот единственный крошечный отрезок пространства-времени, который и является идеальным моментом.

Положим короля уговорили надеть новое платье, сшитое из такого тонкого материала, что стороннему наблюдателю могло показаться, будто бы платья и нет вовсе. И предположим, что какой-нибудь малыш звонким чистым голоском озвучил бы этот факт…

И так появилась История о Голом Короле.

Но если бы вы знали немного больше, то скорее появилась бы История о Мальчике, Которого Отец Выдрал и Запер Дома, Дабы Неповадно Было Дерзить Его Величеству.

Или История о Целой Толпе, Которую Окружила Стража и Объяснила, что «Ничего Не Было, Ясно? Или Кто-то Хочет Поспорить?»

И еще это могла бы быть история о том, как целое королевство неожиданно обнаружило у «новой одежды» море достоинств и проявило энтузиазм в здоровом виде спорта[2] на свежем воздухе, который с каждым годом приобретает все больше сторонников и ведет к кризису из-за краха традиционной швейной промышленности.

Это даже могла быть история о Великой Эпидемии Пневмонии ’09 года.

Все зависит от того, сколько вам известно.

Предположим, много-много тысяч лет вы следили за медленным ростом арктической льдины; наблюдали, как снег скапливается на подводной скале и давит на нее, пока, наконец, в море не сходит гигантский айсберг. И вот он, рассекая холодные воды, уже везет на себе счастливых белых медведей и тюленей, жаждущих дивной новой жизни в другом полушарии, где, как говорят, снежные поля кишмя кишат аппетитными пингвинами… вдруг ба-бах! И под душераздирающий саундтрек, мы лицезрим очередную вариацию на тему «железо не умеет плавать».

…В общем, вы наверняка захотите услышать всю историю.

А начало этой истории было положено за столами.

Первый стол принадлежит профессионалу. Профессионалу из тех, о которых с уверенностью можно сказать: работа — это вся их жизнь. Здесь есть следы… человеческого присутствия, но только те, которым было дозволено остаться в этом холодном мире долга и рутины. Практически единственный мазок цвета на сей черно-серой картине — кофейная чашка. Ее создатель, очевидно, задумывал сотворить нечто веселое. На ней довольно неубедительное изображение плюшевого мишки и надпись: «Лучшему дедушке на свете», а легкое изменение наклона букв в слове «дедушка» явственно указывает на то, что чашка была куплена в одной из тех лавок, где все завалено ее товарками, предназначенными для лучших в мире дедушек/пап/мам/бабушек/дядь/теть/заполнить. Такой ерундой станет дорожить лишь тот, у кого так мало настоящих радостей в жизни.

Сейчас в этой чашке был чай с ломтиком лимона.

Помимо нее на унылом столе находился так же нож для бумаги в форме косы и несколько песочных часов.

Костлявой рукой Смерть поднял кружку…

…отхлебнул чай, чуть помедлил, разглядывая слова, которые читал уже тысячи раз, и поставил кружку на место.

— ХОРОШО, — сказал он голосом, в котором гудели похоронные колокола. — ПОКАЖИ МНЕ.

Кроме всего прочего на столе стояло некое механическое хитросплетение. Именно «хитросплетение», по-другому не назовешь. Главной деталью в нем были два диска, расположенные под углом друг к другу. На том, что был закреплен горизонтально, кружком разложили вырезанные из ковра маленькие квадратики, а вертикальный снабдили множеством крохотных рук. Каждая из них сжимала бутерброд с маслом. Когда этот диск вращался, руки начинали ронять бутерброды на коврики.

— КАЖЕТСЯ, Я НАЧИНАЮ ПОНИМАТЬ, — сказал Смерть.

Маленькая фигурка около машины резво отсалютовала и улыбнулась, конечно, если крысиный череп может улыбаться. Затем она натянула защитные очки поверх глазниц, подобрала полы своей мантии и забралась в машину.

Смерть так и не решил для себя, зачем он позволил Смерти Крыс вести самостоятельное существование. В конце концов, быть Смертью, означает быть Смертью всего, включая, разумеется, грызунов. Но, возможно, все хотят, чтобы крошечная часть их самих могла, метафорически выражаясь, бегать голышом под дождем[3], думать недозволенные думы, прятаться по углам и подсматривать за остальным миром. В общем, делать все те запретные, но приятные вещи.

Смерть Крыс медленно надавил на педали, и диски начали вращаться.

— Впечатляет, да? — произнес хриплый голос над ухом у Смерти. Он принадлежал Вещуну, ворону, который сам примкнул к домашнему хозяйству Смерти в качестве персонального транспорта и друга Смерти Крыс. Правда, согласился на это, как он сам говорил, исключительно ради глазных яблок.

Коврики вращались. Крохотные бутерброды беспорядочно падали вниз, иногда с маслянистым хлюпаньем, иногда без.

Вещун внимательно наблюдал, на случай если среди них окажется бутерброд с яблоками. С глазными яблоками, разумеется.

На механизм, который мазал маслом каждый новый кусок, пошла уйма времени и сил, как, впрочем, и на другой, еще более сложный прибор, подсчитывающий процент замасленных ковриков.

Когда после пары полных оборотов доля этих ковриков перевалила за шестьдесят процентов, диски остановились.

— НУ, ДАВАЙ, — сказал Смерть. — ПОВТОРИ ЕЩЕ РАЗ, ВПОЛНЕ ВОЗМОЖНО, ЧТО…

Смерть Крыс переключил рычаг передачи и вновь нажал на педали.

— ПИСК, — скомандовал он.

Смерть послушно склонился к нему.

На этот раз стрелка дошла только до 40.

Смерть нагнулся чуть ниже.

Было испачкано еще восемь ковриков, которым удалось избежать этой участи ранее.

Внутри механизма зажужжали тонкие шестерни, и на пружинках с этаким визуальным эквивалентом звука «бдзинь» возникла дрожащая надпись. Через мгновение на ней вспыхнули две искры и с шипением угасли по обе стороны от слова «ЗЛОВРЕДНОСТЬ».

Смерть кивнул. Именно этого он и ожидал.

Он пересек свой кабинет, сопровождаемый несущимся в припрыжку Смертью Крыс, и приблизился к большому зеркалу в рост человека. Оно было темным как дно колодца. Раму, в целях поддержания имиджа, украшал узор из черепов и костей: Смерть не смог бы смотреть в глазницы своему отражению, окруженному ангелочками и розами. Скребя коготками, Смерть Крыс забрался на раму и выжидательно уставился на него сверху. Вещун перепорхнул к ним и проворно клюнул свое отражение. Ворон всегда руководствовался принципом было «все в этой жизни надо попробовать».

— ПОКАЖИ МНЕ, — сказал Смерть. — ПОКАЖИ МНЕ… МОИ МЫСЛИ.

В зеркале возникла треугольная шахматная доска, правда такая огромная, что был виден только ближайший ее угол. Над ним парил мир — черепаха, слоны, кружащее вокруг них маленькое солнце и все в таком духе. Это был Плоский мир, существующий только по эту сторону всеобщей вероятности, то есть прямо у вас под боком — за ближайшей границей. А через границы во вселенную частенько проникает нечто, мечтающее не только о лучшей жизни для своих детей и светлом будущем на должности упаковщика фруктов или в индустрии домашнего обслуживания.

Над каждым черным и белым треугольником уходящей в бесконечность шахматной доски, парили маленькие фигуры, похожие на пустые серые мантии.

«Что на этот раз?» — подумал Смерть.

Он узнал их. Они не были формой жизни. Они были… формой не-жизни. Они были наблюдателями вселенских процессов, их секретарями, ревизорами. Они следили за тем, чтобы космические тела вращались, а камни падали.

И еще они считали, если что-то может существовать, значит, оно должно иметь свое место в пространстве и времени. Человечество оказалось для них неприятной неожиданностью. Человечество и было тем, для чего нет места в пространстве и времени: воображением, жалостью, надеждой, историей и верой. Убери это все и останется обезьяна, которая постоянно падает с деревьев.

Разумная жизнь была аномалией. Из-за нее в документах постоянно возникала путаница. А Ревизоры ненавидели подобные вещи и периодически пытались навести порядок.

За год до описанных событий все астрономы Плоского мира отметили странное поведение звезд, свидетельствующее об отклонении мировой черепахи в сторону от своего курса. Но поскольку наблюдатели находились на Диске, они не могли видеть, как древняя голова Великого А’Туина под Диском качнулась в сторону и поймала несущийся к Диску астероид, после падения которого вряд ли бы остался человек способный записать впечатления.

Нет, этот мир может за себя постоять. Особенно если речь идет о таких несерьезных вещах. Поэтому сейчас серые мантии предпочитали действовать более хитро: безграничное желание вселенной, где все абсолютно понятно и предсказуемо, постоянно толкало их на все новые и новые трусливые вылазки. «Правило бутерброда» было простым, но достаточно наглядным. Оно указывало на активизацию деятельности ревизоров. «Сдавайтесь, — требовали они. — Станьте опять пузырьками в океане. С пузырьками гораздо проще сладить.

Да, эта большая игра велась на многих уровнях. И часто трудно было понять, кто с кем играет.

— У КАЖДОЙ ПРИЧИНЫ ЕСТЬ СВОЕ СЛЕДСТВИЕ, — сказал Смерть. — А У КАЖДОГО СЛЕДСТВИЯ ЕСТЬ СВОЯ ПРИЧИНА.

Он кивнул Смерти Крыс.

— ПОКАЖИ МНЕ, — сказал он. — ПОКАЖИ МНЕ…НАЧАЛО.

Стояла морозная зимняя ночь. В дверь черного хода забарабанили с такой силой, что с крыши дома посыпался снег.

Девушка, которая, надев новенькую шляпу, любовалась своим отражением в зеркале, для пущего эффекта отдернула и без того низкий вырез платья — на случай если посетитель был мужчиной — и направилась к двери.

Замерзший свет звезд очертил фигуру незнакомца. Его плащ был засыпан свалившимся снегом.

— Вы миссис Ягг? Повитуха? — спросил он.

— Вообще-то мисс, — гордо ответила мисс Ягг. — И еще ведьма, конечно, — она указала на новехонькую остроконечную шляпу.

Пока что юная ведьма находилась на стадии «ношу не снимая».

— Вы должны сейчас же отправиться со мной. Это очень срочно.

Девушку внезапно охватила паника.

— Это миссис Уивер? Мне казалось, она собирается только через несколько не…

— Я прошел долгий путь, — сказала фигура. — Говорят, вы лучшая в мире.

— Что? Я? Я приняла роды только раз! — затравленно проговорила мисс Ягг. — Бидди Спекулянт намного опытнее меня! И старая Мини Акушет! Сама я в первый раз должна была принять у миссис Уивер, потому что у нее сложение как у шка…

— Простите меня. Я не стану больше злоупотреблять вашим временем.

И незнакомец ретировался в испещренную снежинками тень.

— Эй? — позвала мисс Ягг. — Эй?

Но в темноте не было ничего, кроме следов. Которые обрывались на середине занесенной снегом тропинки…

тик

Кто-то забарабанил в дверь. Миссис Ягг поставила сидящего у нее на коленях ребенка на пол, и подойдя к двери, подняла засов.

Теплый свет летнего заката очертил стоящую перед ней темную фигуру. Что-то на плечах миссис Ягг не понравилось.

— Миссис Ягг? Вы уже женаты?

— Ага. Уже дважды, — весело ответила миссис Ягг. — Что я могу для вас…

— Вы должны сейчас же отправиться со мной. Это очень срочно.

— Не слышала, чтобы кто-нибудь…

— Я прошел долгий путь, — перебила фигура.

Миссис Ягг замолчала. В том, как он произносил «долгий», что-то было. К тому же теперь она разглядела, что белые пятна на его плечах были стремительно тающим снегом. Внутри нее шевельнулось слабое воспоминание.

— Ну, сейчас, — сказала она, потому как научилась многому за последние двадцать с лишком лет. — Может и так, спроси кого хочешь, я всегда стараюсь сделать, что в моих силах. Но я бы не сказала, что я лучшая. Век живи, век учись. Это про меня.

— О. В таком случае, я зайду в более подходящий…момент.

— Почему у вас снег на…?

Но, даже не исчезнув, незнакомец просто перестал присутствовать…

тик

В дверь забарабанили. Нянюшка Ягг осторожно отставила свою вечернюю кружку с коньяком и несколько секунд глядела в стену. Целая жизнь экстремального колдовства[4] успела отточить в ней чувства, о которых большинство людей у себя даже не подозревают — что-то у нее в голове «щелкнуло».

Чайник над огнем с водой для грелки как раз начал закипать.

Она отложила трубку, поднялась и открыла дверь в весеннюю полночь.

— Мне думается, вы прошли долгий путь, — сказала она, не выказывая удивления при виде темной фигуры.

— Это так, миссис Ягг.

— Все кто меня знают, зовут меня Нянюшкой.

Она посмотрела на талый снег, капающий с его плаща. Снега не было уже, по крайней мере, месяц.

— И это срочно, я полагаю? — спросила она, в то время как память услужливо простерлась перед ней.

— Да, да.

— А сейчас вы должны сказать: «Вы должны сейчас же отправиться со мной».

— Вы должны сейчас же отправиться со мной.

— Ну, на этот раз, — сказала она. — Я должна ответить да, я довольно хорошая повитуха, хотя и расхваливаю сама себя. Я ввела сотни в этот мир. Даже троллей, а это задачка не для слабонервных. Я знаю роды вдоль и поперек и даже иногда около. Хотя всегда готова научиться чему-то новому, — она скромно потупилась. — Я, конечно, не думаю, что я лучшая, — и тут же добавила. — Но, должна сказать, что не знаю никого лучше.

— Вы должны сейчас же пойти со мной.

— Так-таки должна? — спросила Нянюшка Ягг.

— Да!

Ведьмы на границе думают быстро, потому что границы легко меняются. Нянюшка давно поняла, что когда сказка начинает разворачиваться перед тобой, лучшее что можно сделать, это ступить на этот путь и держаться его до конца.

— Я только пойду и возьму…

— Нет времени.

— Но я же не могу отправиться туда просто так…

— Быстрее!

Нянюшка нырнула за дверь и взяла свою сумку, которую всегда держала наготове для таких случаев: в ней были некоторые инструменты, которые могли пригодиться, и некоторые, которыми, к ее гордости, ей никогда не приходилось пользоваться.

— Порядок, — сказала она.

Она ушла.

тик

Когда Нянюшка вернулась на свою кухню, чайник только-только закипел. Несколько мгновений она глядела на него, а затем убрала с огня.

В чашке рядом с ее стулом все еще оставался коньяк. Она допила его и вновь наполнила чашку до краев из бутылки.

Она подобрала свою не успевшую остыть трубку, затянулась, и угольки внутри затрещали.

Затем ведьма достала что-то из своей изрядно похудевшей сумки и, все еще сжимая в руке чашку с коньяком, села, чтобы получше рассмотреть эту вещь.

— Ну, — сказала она. — Это было…очень необычно.

тик

Смерть смотрел, пока изображение не угасло. Несколько снежинок, что занесло в комнату из зеркала, уже растаяли на полу, но слабый запах дыма продолжал витать в воздухе.

— О, ЯСНО, — произнес Смерть. — РОЖДЕНИЕ ПРИ СТРАННЫХ ОБСТОЯТЕЛЬСТВАХ. НО В ЭТОМ ЛИ СОСТОИТ ПРОБЛЕМА? ИЛИ В ЭТОМ БУДЕТ ЕЕ РЕШЕНИЕ?

— ПИСК, — предположил Смерть Крыс.

— ИМЕННО ТАК, — ответил Смерть. — ТЫ ВПОЛНЕ МОЖЕШЬ ОКАЗАТЬСЯ ПРАВ. НО Я УВЕРЕН, ПОВИТУХА НИ ЗА ЧТО МНЕ НЕ СКАЖЕТ.

Смерть Крыс выглядел удивленным.

— ПИСК?

Смерть улыбнулся.

— СМЕРТЬ? ИНТЕРЕСУЕТСЯ ЖИЗНЬЮ РЕБЕНКА? НЕТ. ОНА НЕ СКАЖЕТ.

— Звеняйте, — вмешался ворон. — Но как мисс Ягг стала миссис Ягг? Чутка похоже на деревенский обычай, поймите меня правильно.

— ВЕДЬМЫ МАТРИАРХАЛЬНЫ, — ответил Смерть. — ОНИ СЧИТАЮТ, ЧТО ГОРАЗДО ПРОЩЕ СМЕНИТЬ МУЖЧИНУ, ЧЕМ ФАМИЛИЮ.

Он вернулся к своему столу и открыл один из ящиков.

Там обнаружился объемистый фолиант, переплетенный в ночь. На обложке, где у других книг вроде этой обычно пишут «Наша свадьба» или «Фотоальбом Акме», стояла надпись «ВОСПОМИНАНИЯ».

Смерть осторожно перелистнул несколько тяжелых страниц. Как только он это сделал, несколько воспоминаний тут же ускользнули, образовав мимолетные образы в воздухе, и разлетелись по дальним углам темной комнаты, тая по пути. Послышались отрывочные звуки смеха, слез, криков и почему-то ксилофонной музыки, при звуках которой Смерть на секунду застыл.

У бессмертного найдется что вспомнить. И иногда лучше держать воспоминания там, где они будут в безопасности.

Один древний образ, побуревший и потрескавшийся по краям, задержался над столом. Смерть увидел пять фигур — четверых верхом на лошадях и одну на колеснице — едущих, по всей видимости, по грозовому небу. Лошади скакали ровным галопом. Было много дыма, пламени и всеобщего смятения.

— О, СТАРЫЕ ДЕНЬКИ, — сказал Смерть. — ДО ТОГО КАК ПОЯВИЛАСЬ ЭТА МОДА НА СОЛЬНУЮ КАРЬЕРУ.

— ПИСК? — осведомился Смерть Крыс.

— О, ДА, — ответил Смерть. — КОГДА-ТО НАС БЫЛО ПЯТЕРО. ПЯТЕРО ВСАДНИКОВ. НО ТЫ ЗНАЕШЬ, КАК БЫВАЕТ. ВСЕГДА СЛУЧАЮТСЯ ССОРЫ. ТВОРЧЕСКИЕ РАЗНОГЛАСИЯ, БЕСПОРЯДОК В КОМНАТАХ И ТОМУ ПОДОБНОЕ, — он вздохнул. — ГОВОРИЛИСЬ ВЕЩИ, КОТОРЫЕ, ВОЗМОЖНО, НЕ СЛЕДОВАЛО ГОВОРИТЬ.

Он перевернул еще несколько страниц и вновь вздохнул. Когда вам нужен помощник, на кого вы сможете полностью положиться, учитывая, что вы Смерть?

Его задумчивый взгляд упал на кружку с медвежонком.

Конечно, всегда есть семья. Да. Он обещал не делать этого, но он так и не уловил сути обещаний.

Он поднялся и направился обратно к зеркалу. У него не так много времени. Все, что показало зеркало, случилось вовсе не так давно, как могло показаться.

Из темноты донесся какой-то звук, затем последовало мгновение неподвижной тишины и грохот, как будто на пол уронили мешок с кеглями.

Смерть Крыс вздрогнул. Ворон торопливо взлетел.

— ПОМОГИТЕ МНЕ ПОДНЯТЬСЯ, ПОЖАЛУЙСТА, — произнес голос в темноте. — И ПОТОМ, ПОЖАЛУЙСТА, ОТЧИСТИТЕ ЭТО ЧЕРТОВО МАСЛО.

Второй стол усеян галактиками.

Галактики мерцают. Каждый их сложный завиток и круг — бриллиант на фоне черноты…

Джереми всегда любил момент, когда часы разобраны на мелкие детали, а каждое колесико и пружинка аккуратно разложены перед ним на черной бархатной скатерти. Это все равно что глядеть на само Время: расчлененное, подвластное, ясное до мелочей…

Хотел бы он, чтобы его жизнь стала такой же. Неплохо было бы свести ее к таким вот деталям, разложить их на столе, хорошенько почистить и смазать, а затем соединить вместе, чтобы они вертелись и крутились как надо. Но временами у Джереми создавалось впечатление, будто его жизнь была собрана не слишком опытным мастером, который позволил нескольким небольшим, но очень важным деталям со звоном ускакать в дальний угол.

Он жаждал быть ближе к людям, но почему-то ему никогда не удавалось с ними поладить. Он просто не знал о чем с ними говорить. Если бы жизнь была вечеринкой, то Джереми не пустили бы даже на кухню. И он завидовал людям, которые дошли хотя бы до нее. Там, наверное, нашлись бы остатки пудинга, которые можно было бы доесть, и принесенная кем-то бутылка или другая дешевого вина, которое было бы вполне ничего, если из него выловить утопленные сигаретные окурки. На кухне даже могла бы быть девушка, хотя Джереми знал пределы своего воображения.

Но он никогда не получал приглашения на вечеринку.

С часами же… с часами все было по-другому. Он знал, что заставляет их тикать.

Его полное его имя было Джереми Чассын, и случай здесь не при чем. Джереми был членом Гильдии Часовщиков с тех самых пор, как ему исполнилось несколько дней, и все знали, что это означает. Это означает, что его жизнь началась в корзине на пороге. И любому известно, как это работает. Все Гильдии принимали к себе подкидышей, найденных вместе с утренним молоком. Это было древней формой проявления милосердия (бывали ведь и гораздо худшие судьбы). Сироты получали жизнь, имя, какое-никакое воспитание, ремесло и будущее. Многие светские дамы, мастеровые и городские чиновники носили говорящую фамилию типа Лудд, Тестофф, Шут или Чассын. Подкидышей обычно называли в честь легендарных ремесленников или богов-покровителей, тем самым объединяя детей в своего рода семью. Старшие всегда помнили о том, откуда они вышли, и в Страшдество не скупились на еду и одежду многочисленным младшим братьям и сестрам по корзине. Может это и не идеальный вариант, но на что еще могли рассчитывать сироты?

Так или иначе, Джереми вырос здоровым, но довольно странным молодым человеком, у которого обнаружился настоящий талант к его приемному ремеслу, восполнявший практически все остальные личные качества, коих наблюдался явный дефицит.

В магазине звякнул дверной колокольчик. Джереми вздохнул и отложил свой окуляр, но торопиться не стал — в магазине было на что посмотреть. Иногда Джереми даже приходилось покашливать, чтобы обратить на себя внимание покупателя. По правде говоря, ему иногда даже приходилось покашливать во время бритья, чтобы привлечь внимание собственного отражения.

Джереми пытался стать интересным человеком. Да только проблема в том, что он был из тех людей, которые, решив стать интересными людьми, первым делом попытаются отыскать книгу "Как стать интересным человеком" и поищут какие-нибудь курсы. Он не понимал, почему люди считают его скучным собеседником. Почему? Ведь он может рассказать им о любых часах. Механические часы, магические часы, водяные часы, огненные часы, цветочные часы, свечные часы, песочные часы, часы с кукушкой, раритетные Хершебские жучиные часы… Но по каким-то причинам, слушатели у него всегда заканчивались гораздо раньше, чем часы.

Он вошел в магазин и запнулся.

— О,… простите, что заставил вас ждать, — сказал он. Это была женщина. И два тролля, занявшие позицию прямо за дверью. Их черные очки и громадные, плохо сидящие черные костюмы выдавали в них тех персон, которые без труда выдадут на орехи кому угодно. Один из них, заметив на себе взгляд Джереми, хрустнул суставами.

Женщина была завернута в огромное дорогое манто белого меха, которое, возможно, и объясняло присутствие троллей. Длинные черные волосы струились по ее плечам, а лицо, щедро покрытое пудрой, находилось в полной цветовой гармонии с манто. В общем, она была… весьма привлекательной, по мнению Джереми, который, по общему признанию, не мог в этом ничего смыслить, но ее красота была какой-то одноцветной. Он даже подумал, не зомби ли она? Сейчас их немало шатается по городу, и самые бережливые, сохранившие эту черту, возможно, могли позволить себе такое манто.

— Это жучиные часы? — спросила она, отворачиваясь от стеклянного купола.

— О, э, да… Хершебский жук-адвокат каждый день выполняет однообразную работу, — сказал Джереми. — Я, э… держу его ради, м-м, интереса.

— Это так… органично, — сказала женщина и оглядела Джереми так, словно он был еще одним любопытным жуком. — Мы — Мириа ЛеГион. Леди Мириа ЛеГион.

Джереми покорно протянул ей руку. Терпеливые люди в Гильдии Часовщиков потратили уйму времени, пытаясь научить его Отношениям с Людьми, пока, отчаявшись, не сдались, но некоторые правила застряли-таки в голове Джереми.

Ее светлость рассматривала протянутую руку, пока, наконец, один из троллей с грохотом не выступил вперед.

— Госпожа не пожимают руки, — сказал он раскатистым шепотом. — Она неприкосновенные персоны.

— О? — сказал Джереми.

— Ну, может быть, хватит, — сказала Леди ЛеГион, делая шаг назад. — Вы делаете часы, и мы…

Из кармана рубашки Джереми послышалось звяканье. Он залез туда и вынул большие часы.

— Если это был бой часов, то они спешат, — сказала женщина.

— Э-э… м-м… нет…было бы неплохо, м-м, если бы вы прикрыли ваши уши руками…

Было три часа дня. И все часы ударили одновременно. Кукушки закуковали, часовые гвоздики выпали из свечных часов, водяные часы забулькали (и, как только опустошились ведерки, поднялись вверх), колокольчики забренчали, гонги загудели, куранты звякнули, а Хершебский жук-адвокат выполнил кульбит.

Тролли прихлопнули громадными руками свои уши, а Леди ЛеГион просто стояла, положа руки на бедра и слегка наклонив голову, пока последнее эхо не умерло вдали.

— Как мы видим, все верно, — сказала она.

— Что? — спросил Джереми. А про себя подумал: "Тогда, наверное, она вампир?"

— Все ваши часы идут правильно, — сказала Леди ЛеГион. — Вы очень щепетильны в этом вопросе, не так ли, мистер Джереми?

— Часы, которые не показывают правильное время… неправильные, — ответил Джереми. Сейчас ему хотелось, чтобы она ушла. Ее глаза беспокоили часовщика. Он слышал, что у людей бывают серые глаза, но ее глаза были серыми, как глаза слепца. Однако она определенно смотрела на него и сквозь него.

— Да, и это однажды вызвало некоторые проблемы, — сказала Леди ЛеГион.

— Я… я не… я не… не понимаю, о чем вы…

— Гильдия Часовщиков? Вильямсон, у которого часы спешили на пять минут? И вы…

— Сейчас мне гораздо лучше, — сухо ответил Джереми. — Я принимаю лекарство. Гильдия была очень добра ко мне. А теперь, пожалуйста, уходите.

— Мистер Джереми, мы хотим, чтобы вы изготовили нам часы, которые будут точными.

— Все мои часы точные, — произнес Джереми, разглядывая носки своих ботинок. Он не должен был принимать лекарство в ближайшие пять часов и семнадцать минут, но чувствовал необходимость в нем прямо сейчас. — А сейчас я вынужден просить…

— Насколько точны ваши часы?

— Их ошибка меньше одной секунды в одиннадцать месяцев, — быстро ответил Джереми.

— Это хорошо?

— Да. — Это было очень хорошо. Поэтому Гильдия и отнеслась к нему с таким пониманием. Гениям всегда позволяются некоторые вольности, однажды из его рук даже вынули молоток и стерли с него кровь.

— Мы желаем еще большей точности.

— Этого невозможно добиться.

— О? Вы имеете в виду, что вы не можете этого добиться?

— Да, не могу. А если не могу я, значит, не может ни один часовщик в этом городе. Я бы знал!

— Весьма самонадеянно. Вы так в себе уверены?

— Я бы знал. — И он бы знал. Наверняка. Свечные и водяные часы… всего лишь игрушки, которые хранятся здесь как своеобразная дань почтения прошлому хронометрирования. И даже не смотря на это, Джереми проводил недели, экспериментируя с воском и ведерками, и так изменял примитивные часы, что по ним, ну, практически можно было сверять часы. И нет ничего страшного в том, что они не могут быть очень точными. Они простые и органичные, жалкие пародии на время. Они не действуют ему нервы. Но настоящие часы… ну, это механизм, сплошь состоящий из чисел, а числа должны быть безупречными.

Леди ЛеГион вновь склонила голову на бок.

— Как вы проверяете эту точность? — спросила она.

В Гильдии Джереми часто спрашивали об этом с тех самых пор, как его талант обнаружил себя. И на этот вопрос у Джереми не было ответа, потому что он не имел смысла. Вы делаете часы, чтобы они были точными. Художник рисует картину. Если предметы на ней похожи на настоящие, то это точная картина. И если вы делаете часы правильно, они будут точными. Тебе не нужно проверять их. Ты и так знаешь.

— Я и так знаю, — сказал он.

— Мы хотим, чтобы вы изготовили часы, которые будут очень точными.

— Насколько точными?

— Точными.

— Но я могу мастерить только в ограниченных возможностях моих материалов, — сказал Джереми. — Я… усовершенствовал определенные технологии, но присутствуют такие факторы как…вибрации, вызванные уличным транспортом, незначительные изменения температуры и тому подобное.

Пока он говорил, Леди ЛеГион изучала ассортимент массивных часов с демонами. Она выбрала одни и открыла крышку. Внутри было маленькое кресло с педальками, но они были заброшены и пусты.

— У вас нет демонов? — спросила она.

— Я храню эти часы ради исторического интереса, — ответил Джереми. — У них была точность только до нескольких секунд в минуту, а прошлым вечером они и вовсе остановились. Они вам подойдут, только если ваше понимание точности — "около двух", — произнося эту фразу, он поморщился. Она звучала, как скрежет ногтей по доске.

— Как насчет инвара? — спросила леди, с виду все еще поглощенная инспекцией часов.

Джереми был потрясен:

— Сплав? Я не думал, что кто-то за пределами Гильдии знает о нем. Он очень дорогой. Стоит гораздо дороже, чем золото той же массы.

Леди ЛеГион выпрямилась:

— Деньги не имеют значения, — сказала она. — Позволит ли вам инвар достичь абсолютной точности?

— Нет. Я уже использовал его. Он, конечно, не подвергается воздействию температуры, но всегда есть… помехи. Все меньшие и меньшие препятствия становятся все большими и большими проблемами. Это Парадокс Ксено.

— Ах, да. Это тот эфебский философ, который утверждал, будто вы не можете попасть в бегущего человека стрелой? — спросила леди.

— Теоретически, потому что…

— Но, кажется, Ксено известен четырьмя парадоксами, — перебила Леди ЛеГион. — Они содержали идею о существовании наименьшей возможной единицы времени. И она просто обязана существовать, ведь так? Рассмотрим настоящее. Оно должно иметь длину, потому что один его конец соединен с прошлым, а другой — с будущим, если бы у него не было длины, настоящее не могло бы существовать. Для него не было бы времени, в котором оно смогло бы разместиться.

Джереми внезапно влюбился. Он не ощущал подобного с тех пор, как в четырнадцать месяцев снял заднюю крышку с часов в детской.

— Значит, вы говорите о… знаменитом "тике вселенной", — сказал он. — Но никакая фреза не поможет изготовить шестеренки, настолько маленькие…

— Это зависит от того, что вы зовете шестеренками. Вы читали это?

Леди ЛеГион махнула рукой одному из троллей, который тут же с грохотом шагнул вперед и бросил на прилавок продолговатый сверток.

Джереми развернул его и обнаружил внутри маленькую книжку.

— «Мрачные Сказки»? — спросил он.

— Прочтите сказку о стеклянных часах Гадкого Шюшайна, — ответила Леди ЛеГион.

— Детские сказки? — произнес Джереми. — Чем они мне помогут?

— Кто знает? Мы зайдем к вам завтра, — ответила Леди ЛеГион. — Чтобы узнать о ваших планах. Кстати, вот маленький символ нашей добросовестности.

Тролль поставил на прилавок большую кожаную сумку. Она зазвенела роскошным золотым звоном. Джереми не уделил этому особого внимания. У него было достаточно золота. Даже опытные часовщики приходили, чтобы купить его часы. Золото было полезно, потому что давало ему время для работы над большим количеством часов. А это приносило ему больше золота. Золото было, более ли менее тем, что занимало время между часами.

— Также я могу достать для вас инвар в больших количествах, — сказала она. — Это будет частью вашей оплаты, хотя я согласна, что даже он не совсем соответствует вашим целям. Мистер Джереми, ведь мы с вами знаем, что подлинным вознаграждением за изготовление первых по-настоящему точных часов для вас будет возможность изготовить первые по-настоящему точные часы, да?

Он нервно улыбнулся:

— Было бы…неплохо, если б это было возможно… — произнес он. — Действительно, это… будет концом часового ремесла.

— Да, — ответила Леди ЛеГион. — Никому больше не понадобится делать часы.

тик

Этот стол опрятен.

На нем стопка книг и линейка.

А еще тут стоят часы, сделанные из картона. Мисс подняла их.

Другие учителя в школе были известны как Стефани или Джоан и так далее, но для своего класса она была строго мисс Сьюзен. «Строгий», по сути, было словом, которое, похоже, подходило ко всему, касающемуся мисс Сьюзен, и в классной комнате она настаивала на Мисс, так же король настаивает на Его Величестве, и по практически той же причине.

Мисс Сьюзен носила черное, которое директриса не одобряла, но ничего не могла с этим поделать, потому что черный был действительно респектабельным цветом. Она была молода, но с едва ощутимой аурой веков вокруг нее. Свои светлые волосы с единственной черной прядью Сьюзан неизменно собирала в тугой пучок. Директриса осуждала и это — пучок наводит на мысль об Устаревшей Концепции Обучения, говорила она с уверенностью человека, который может произносить вслух заглавные буквы. Но даже она никогда не осмеливалась осуждать то, как мисс Сьюзен двигалась, потому что мисс Сьюзен двигалась как тигр.

На самом деле осудить мисс Сьюзен в ее присутствии всегда было очень сложно, потому что если вы решались на это, она посылала вам Взгляд. Это не был угрожающий взгляд. Ни в коем случае. Он был холодным и спокойным. Вам просто никогда не хотелось увидеть его снова.

Взгляд работал и в классе. Домашняя работа была еще одним Устаревшим Обычаем, против которого безрезультатно возражала директриса. Но ни одна собака еще не съедала домашнего задания учеников мисс Сьюзен, потому что в мисс Сьюзен было что-то, что оставляло на ее учениках свой след; вместо этого собака приносила им ручку и не спускала с них умоляющего взгляда до тех пор, пока задание не было выполнено. Казалось, у мисс Сьюзен было безошибочное чутье на лень и старание. Вопреки указаниям директрисы, мисс Сьюзен не разрешала детям делать то, что им хотелось. Она разрешала им делать то, что хотелось ей. Оказалось, что для всех это намного интереснее.

Мисс Сьюзен подняла картонные часы и спросила:

— Кто может сказать мне, что это?

Вверх взметнулся лес рук.

— Да, Миранда?

— Это часы, мисс.

Мисс Сьюзен улыбнулась и, старательно избегая руки, которой размахивал мальчик по имени Винсент, издающий вдобавок громкие и неистовые: "ууу, ууу, ууу", выбрала того, кто сидел за ним.

— Почти правильно, — сказала она. — Да, Сэмюель?

— Это картон, который сделали похожим на часы.

— Верно. Всегда надо видеть то, что есть на самом деле. И они хотят, чтобы я научила вас определять который час с помощью этого. — Мисс Сьюзен одарила часы презрительной усмешкой и отшвырнула в сторону.

— Может, попробуем по-другому, — сказала она и щелкнула пальцами.

— Да! — хором ответил класс, а затем издал дружное "Аах!", когда один за другим исчезли стены, пол и потолок, а парты взмыли высоко над городом.

В нескольких футах от них находился огромный треснутый циферблат часов на башне Незримого Университета.

Дети начали взволнованно подталкивать друг друга локтями. Тот факт, что под их ботинками находились лишь три сотни футов свежего воздуха, похоже, нисколько их не беспокоил. Странно, но они, видимо, даже не были удивлены. Это была просто интересная забава. Они вели себя как знатоки, видавшие вещи и поинтереснее. Но поскольку они учились в классе мисс Сьюзан, так и было.

— Теперь, Мелани, — сказала мисс Сьюзен, в то время как голубь приземлился на ее стол. — Большая стрелка на двенадцати, а огромная стрелка примерно на десяти, значит, сейчас…

Рука Винсента выстрелила вверх.

— Ууу, мисс, ууу, ууу…

— Примерно двенадцать часов, — произнесла Мелани.

— Молодец. Но тут…

Воздух затуманился. Теперь парты, все так же в идеальном порядке, крепко стояли на мощеной булыжником площади совсем другого города. Вместе с большей частью классной комнаты. Тут были шкафы, Живой Уголок и доска. Но стены все еще запаздывали. Никто на площади не обращал на гостей ни малейшего внимания, но, что странно, никто и не пытался пройти сквозь них. Воздух был теплее и пах морем и болотом.

— Кто-нибудь знает, где это? — спросила мисс Сьюзен.

— Ууу, я, мисс, ууу, ууу. — Винсент смог бы подняться выше, только если бы его ноги оторвались от земли.

— Как насчет тебя, Пенелопа? — сказала мисс Сьюзен.

— О, мисс, — сдулся Винсент.

Пенелопа — красивая, послушная и откровенно недалекая девочка — оглядела заполненную народом площадь и беленые дома с навесами с выражением, близким к панике.

— Здесь у нас была география на прошлой неделе, — произнесла мисс Сьюзен. — Город окружен болотами. На реке Вьюкс. Знаменитая кухня. Много морепродуктов…?

Красивая бровь Пенелопы изогнулась. Голубь спорхнул со стола мисс Сьюзен и, вежливо воркуя на ломанном голубином, присоединился к стае, выискивающей объедки среди камней.

Опасаясь, что многое может произойти, пока все ожидают окончания мыслительного процесса Пенелопы, мисс Сьюзен махнула на часы на магазине на противоположном конце площади и спросила:

— Ну, так кто может сказать мне, сколько времени здесь, в Генуа?

— Ууу, мисс, мисс, ууу…

Мальчик, которого звали Гордон, осторожно предположил, что сейчас три часа, к громкому разочарованию надувного Винсента.

— Верно, — сказала мисс Сьюзен. — Кто-нибудь может сказать мне, почему в Генуа три часа, в то время как в Анк-Морпорке двенадцать?

На этот раз не было никаких игнорирований. Если бы рука Винсента взметнулась вверх быстрее, то сила трения воздуха поджарила бы ее.

— Да, Винсент?

— Ууу, мисс, скорость света, мисс, он идет со скоростью шестьсот миль в час и в тот момент, когда солнце поднимается над Краем рядом с Генуа, значит, в двенадцать часов ему нужно три часа, чтобы добраться до нас, мисс!

Мисс Сьюзен вздохнула.

— Очень хорошо, Винсент, — ответила она и встала.

Пока она шла к Канцелярскому Шкафу, все, кто находился в комнате, внимательно следили за ней. По всей видимости, шкаф путешествовал вместе с ними, и если здесь и сейчас был бы кто-нибудь, кто замечал подобные вещи, он увидел бы бледные линии, обозначающие стены, окна и двери. А если бы он был мыслящим наблюдателем, он рассудил бы: так… классная комната в некотором роде все еще в Анк-Морпорке и к тому же в Генуа, так? Фокус ли это? Реальность ли? Фантазия? Или просто для этого особенного учителя между ними нет особой разницы?

Внутренняя часть шкафа также наличествовала, и в этом темном, пахнущем бумагой тайнике она хранила звезды. Они были золотые и серебряные. Каждая золотая звезда стоила трех серебряных.

Директриса, конечно, не одобряла этого. Она говорила, что они поощряют Соперничество. Мисс Сьюзен пояснила, что в этом и смысл, и директриса крайне поспешно удалилась, пока не получила Взгляд.

Серебряные звезды присуждались нечасто, а золотые — реже, чем раз в две недели, и за них, естественно, конкурировали.

Сейчас мисс Сьюзен выбрала серебряную звезду. Довольно скоро Винсент-Знайка будет владельцем собственной галактики. Но надо отдать ему должное, пареньку довольно безразлично, что за звезду он получил. Количество, вот что ему нравиться. Мисс Сьюзен отметила его, как Мальчика, Который С Наибольшей Вероятностью Будет Однажды Убит Своей Женой.

Мисс Сьюзен прошла обратно к своему столу и провоцирующе положила звезду прямо перед собой.

— И еще один дополнительный вопрос, — сказала она с некоторой злокозненностью. — Означает ли это, что «тогда» — там, в то время как «сейчас» — здесь?

Рука остановилась на полпути.

— Ууу… — начал Винсент, а затем остановился. — В этом нет смысла, мисс.

— Вопросам не обязательно иметь смысл, Винсент, — сказала мисс Сьюзен. — В то время как ответам обязательно.

Что-то типа вздоха послышалось со стороны Пенелопы. К удивлению мисс Сьюзен, лицо, которое, несомненно, однажды заставит ее отца нанять телохранителей, отвлеклось от своих обычных счастливых мечтаний и погрузилось в обдумывание задачи. Ее алебастровая рука тоже поднималась.

Класс выжидающе наблюдал.

— Да, Пенелопа?

— Везде…

— Да?

— Везде всегда сейчас, мисс?

— Совершенно верно. Отлично! Хорошо, Винсент, ты можешь получить свою серебряную звезду. А для тебя, Пенелопа…

Мисс Сьюзен вернулась к шкафу со звездами. То, что Пенелопа спустилась с небес достаточно надолго, чтобы ответить на вопрос, заслуживало награды, а за подобное философское изречение, несомненно, ей нужно было дать золотую.

— Я хочу, чтобы вы все открыли тетради и записали то, что нам только что сказала Пенелопа, — громко сказала она, садясь в кресло.

И тут она увидела, как прямо перед ней, подобно руке Пенелопы, начала подниматься вверх чернильница. Это была керамическая баночка сделанная как раз по размерам дырочки в деревянной крышке стола. Она плавно выдвинулась, демонстрируя радостную черепушку Смерти Крыс.

Он подмигнул мисс Сьюзен светящейся голубой глазницей.

Быстрым и коротким движением, не глядя вниз, она одной рукой отставила чернильницу в сторону, а другой потянулась к толстому тому рассказов и швырнула его вниз с такой силой, что темно-синие чернила выплеснулись на булыжники.

Затем она подняла крышку стола и заглянула внутрь.

Там, конечно же, ничего не было. По крайней мере, ничего смертельного…

… пока ее взгляд не упал на кусочек шоколада, наполовину обгрызенный крысиными зубами, и записку с большими готическими буквами:

НАВЕСТИ МЕНЯ

подписанную очень знакомым «альфа-и-омега» символом и словом

Дедушка

Сьюзен подобрала записку и скомкала в шарик, чувствуя, что дрожит от гнева. Как он посмел? И послать крысу тоже!

Она бросила шарик в корзину для бумаг. Она никогда не промахивалась. И иногда корзина передвигалась, для того чтобы удостовериться в этом.

— А сейчас мы отправимся и посмотрим, который час в Клатче, — сказала она детям, внимательно наблюдавшим за ее действиями.

От удара книга раскрылась. И впоследствии это сыграет свою роль в истории. И, когда уже будет слишком поздно, мисс Сьюзен будет удивляться, почему книга была на столе, когда она никогда раньше ее не видела.

И лужица темно-синих чернил останется на булыжниках площади Генуа, пока вечерний ливень не смоет ее.

тик

Первые слова, которые читают искатели просвещения в уединенных, грохочущих гонгами и населенных снежными людьми горах неподалеку от Пупа Мира, это слова из «Жития Мгновена Вечно Изумленного».

А первый вопрос, который они задают:

— Почему вечно изумленного?

И им отвечают:

— Мгновен изучил природу времени и понял, что вселенная мгновение за мгновением воссоздается заново. Поэтому, решил он, на самом деле прошлого нет, есть лишь воспоминание о прошлом. Моргните глазом и мир, который вы увидите, не существовал, когда вы закрывали его. Поэтому, говорил он, единственно возможное состояние ума — удивление. Единственно возможное состояние сердца — восторг. Небеса, которые вы видите сейчас, вы никогда не видели прежде. Сейчас — есть идеальный момент. Будь счастлив этим.

Первыми словами, которые прочел юный Лю-Цзы, когда искал неприятности в ночном, перенаселенном и промоченном дождями городе Анк-Морпорке, были: «Комнаты в аренду по приемлемым ценам». И он был счастлив этому.

тик

Где есть подходящая земля для пашен, стоят фермерские дома. Люди здесь знают толк в хорошей почве. Они растят пшеницу.

Где в земле лежит металл, домны превращают ночное небо в алый закат. Здесь вечно гремят молотки. Люди куют сталь.

Это угольная сторона, это мясная, а здесь простерлись пастбища. Мир полон мест, где одна вещь формирует людей и страну. А в высокогорных долинах, окружающих Пуп мира, где никогда не таит снег, раскинулся край просвещения.

Здесь живут люди, которые знают, что не существует стали, а только идея стали[5]. Они дают имена новому и тому, что не существует. Они стремятся познать смысл жизни и природу души. Они создают мудрость.

Каждой долиной посеребренных снегом гор, где даже в разгар лета ветер напоен ледяной пылью, владеет какой-нибудь храм.

Здесь живут Слушающие монахи, что пытаются уловить вдалеке от шума и гама мира далекое эхо звуков, приводящих вселенную в движение.

Здесь и Орден Крутости, замкнутая и скрытная секта, верящая, что лишь через наивысшую крутизну может быть познана вселенная, и что черная одежда и серебристые аксессуары никогда не выйдут из моды.

В своих опутанных канатами храмах на головокружительной высоте Качающиеся Монахи проверяют равновесие мира, а затем совершают долгое и опасное паломничество, чтобы восстановить его. Их можно наблюдать за этим занятием на высоких горах и изолированных островах. Они используют маленькие латунные весы, размером не более кулака. Они работают. Ну, очевидно работают. Мир пока не опрокинулся.

А в высочайшей, широчайшей и зеленейшей долине, где растут абрикосы, а ручьи даже в самый теплый день несут куски льда, стоит монастырь боевых монахов Ордена Мгновена, Ой Донг. Остальные секты зовут их Монахами Истории. Не много известно о том, что они делают, хотя некоторые отметили тот странный факт, что в их маленькой долине всегда стоит чудесный весенний день, а вишневые деревья всегда в цвету.

Ходят слухи, что у монахов есть какая-то обязанность, вроде слежки за тем, чтобы завтра проходило в соответствии с каким-то загадочным планом, оставленным тем парнем, что был вечно изумлен.

На самом деле, по прошествии некоторого времени (невозможно и нелепо считать какого) выяснилось, что истина куда как удивительней и опасней.

Работа Монахов Истории состоит в том, чтобы следить, чтобы завтра вообще пришло.

Наставник Послушников встретился с Ринпо, главным помощником аббата. По крайней мере, на тот момент должность главного помощника была очень важной. Сейчас аббату требовалось от него множество вещей, о которых он не мог позаботиться сам. В подобных случаях всегда найдется тот, кто пожелает нести эту ношу. Такие Ринпо есть везде.

— Опять Лудд, — сказал Наставник Послушников.

— О, боги. Ведь одно непослушное дитя не лишит тебя покоя?

— Одно обычное и непослушное — нет. Откуда он?

— Мастер Сото прислал его. Слышал? Из нашего Анк-Морпоркского сектора? Он нашел его в городе. У мальчика настоящий талант, я это вижу, — сказал Ринпо.

Наставник Послушников выглядел шокированным.

— Талант! Да он нечестивый вор! Он был учеником в Гильдии Воров! — воскликнул он.

— Ну и? Дети иногда крадут. Отшлепать и он перестанет. Основы образования, — сказал Ринпо.

— О! В этом и проблема.

— Да?

— Он очень, очень шустрый. Вокруг него постоянно пропадают вещи. Маленькие вещи. Ненужные вещи. Но даже если за ним пристально наблюдать, увидеть, как он их берет, невозможно.

— Может тогда он и не делает этого?

— Он проходит по комнате, и вещи исчезают! — сказал Наставник Послушников.

— Он столь быстр? Поэтому Стоу и нашел его. Но вор…

— Они находятся позже в неожиданных местах, — с явной неохотой признался Наставник Послушников. — Он делает это из озорства, я уверен.

Легкий ветерок нес на террасу аромат вишневых бутонов.

— Послушайте, я привык к неповиновению, — сказал Наставник Послушников. — Это часть жизни послушника. Но он еще и опаздывает.

— Опаздывает?

— Он опаздывает на каждый урок.

— Как дети здесь могут опаздывать здесь?

— Мистера Лудда это, кажется, не беспокоит. Мистер Лудд считает, что может делать то, что ему заблагорассудиться. Он еще и… умен.

Помощник кивнул. Ах, умен. Здесь в долине это слово приобретало особый смысл. Умный мальчик думает, что он знает больше своих наставников, дерзит и перебивает. Умный мальчик много хуже глупого.

— Он не признает дисциплины? — спросил Помощник.

— Вчера, когда я привел класс в Каменный Зал на Темпоральную теорию, я заметил, что он просто сидит и смотрит в стену. Совсем не слушает. Но когда я попросил его решить задачу, написанную на доске, наверняка зная, что он не сможет, он решил ее. Сразу. И правильно.

— Ну, ты же сказал, что он умный мальчик.

Наставник Послушников выглядел смущенным.

— Но…это была неуместная задача. Я до этого инструктировал полевых агентов Пятого Дзиня и оставил часть задания на доске. Чрезвычайно сложного фазово-пространственного задания, включающего остаточные колебания в n-ом числе историй. Никто из них не решил ее. Честно говоря, даже мне пришлось заглянуть в ответ.

— Итак. Насколько я понимаю, ты наказал его за не-ответ на уместную задачу?

— Это понятно. Но такое поведение подрывает основы. Мне постоянно кажется, что часть его витает где-то. Он никогда не слушает, он всегда знает ответ, и не может объяснить откуда. Мы не можем продолжать пороть его. Он подает дурной пример другим ученикам. Невозможно учить умного мальчика.

Помощник задумчиво наблюдал за полетом голубей, кружащих вокруг крыши монастыря.

— Мы не можем отослать его теперь, — наконец сказал он. — Сото сказал что видел, как он делал Стойку Койота! Поэтому он его и обнаружил! Можешь себе представить? Его ведь совсем не тренировали. Можешь себе вообразить что случиться, если кто-нибудь с таким уровнем мастерства будет предоставлен самому себе? Слава богу, что Сото был настороже.

— Но он превратил его в мою проблему. Мальчик нарушает порядок.

Ринпо вздохнул. Наставник Послушников был добрым и честным малым, но он уже давно не покидал долины. Люди вроде Сото каждый день проводят в мире времени. Они научились быть гибкими, потому что если ты не будешь гибким там — ты мертвец. Люди вроде Сото…хотя, у него были некоторые соображения по этому поводу…

Он посмотрел на другой конец террасы, где слуги подметали опавшие вишневые лепестки.

— Я вижу гармоничное решение, — сказал он.

— О, неужели?

— Такой необычайно талантливый мальчик как Лудд нуждается в личном наставнике, а не в школьной скамье.

— Возможно, но…

Наставник Послушников проследил за взглядом Ринпо.

— О, — произнес он, и на его лице появилась не слишком хорошая улыбка. В ней было предчувствие и надежда на то, что проблема может быть переложена на того, кто, по мнению наставника, этого полностью заслуживает.

— Мне пришло на ум одно имя, — сказал Ринпо.

— Мне тоже. — Отозвался Наставник Послушников.

— Имя, которое я слишком часто слышал, — продолжал Ринпо.

— Я полагаю, либо он сломает мальчишку, либо мальчишка сломает его или, возможно, они сломают друг друга… — Размышлял Наставник Послушников.

— Ну, как говорят в мире, — сказал Ринпо. — Хуже не будет.

— Согласиться ли аббат, — сказал Наставник Послушников, проверяя понравившуюся идею на наличие слабых сторон.

— Он всегда испытывал определенное и довольно раздражающее уважение к… дворнику.

— Аббат добрейшей души человек, но зубы в настоящее время доставляют ему некоторые неприятности, и он не слишком хорошо ходит, — сказал Ринпо. — Это сложное время. Я уверен, он охотно согласиться с нашей общей просьбой. Поскольку просьба не особо значима на фоне ежедневных забот.

И так было предрешено будущее.

Они оба были неплохими людьми. Они много трудились на благо долины в течение тысяч лет. Но бывает так, что спустя некоторое время вырабатывается довольно опасный образ мыслей. Вроде того, что в то время как все важные мероприятия требуют тщательной организации, сама организация требует организации гораздо больше, нежели мероприятие. А еще что порядок, это всегда хорошо.

тик

У кровати Джереми стоял целый ряд будильников. Они не были ему нужны, поскольку он просыпался, когда хотел. Их здесь проверяли. Он ставил их на семь и просыпался в 6.59, чтобы проверить зазвенят ли они вовремя.

Сегодня вечером Джереми отправился в постель рано, прихватив с собой стакан воды и «Страшные Сказки».

Сказки его не интересовали никогда, ему не удавалось уловить их смысл. Он ни разу за всю жизнь не прочел ни одной сказки. Он помнил, как еще мальчишкой его раздражал рисунок к Хикори Дикори Доку из книги с детскими стишками в тряпичной обложке, потому что часы на нем были из совершенно другой эпохи.

Он попытался читать «Страшные Сказки». У них были названия, типа «Как злая королева танцевала в раскаленных алых башмаках!» или «Старая Дама в печи». Здесь не было даже намека на часы, ни на какие из них. Похоже, авторы изо всех сил пытались избежать любого их упоминания.

С другой стороны, в «Стеклянных часах Гадкого Шюшайна» часы были. Или что-то на них похожее. Нечто… странное. Злодей — читатель мог вывести это только из того, что так было сказано прямо на первой странице — создал часы из стекла, в которые поймал саму Леди Время, но все пошло не так, потому что в часах была одна деталь — пружинка — которую он не смог сделать из стекла, и она не выдержала напряжения. Время было освобождено и создатель часов, возрастом в десять тысяч лет, в секунду стал горсткой пыли, и его больше не видели, что, по мнению Джереми, было неудивительно. История кончалась моралью: «Большие дела зависят от маленьких деталей». Но Джереми не мог понять, почему вместо этого там с тем же успехом не могли написать: «Плохо ловить несуществующих женщин в часы» или «Все бы сработало со стеклянной спиралью».

Но даже такому неискушенному читателю как Джереми было ясно, что-то не так со всей историей. Она оставляла такое впечатление, будто автор пытался передать смысл того, что видел или где-то слышал, но так и не понял. И — ха! — хотя часы были созданы сотни лет назад, когда даже в Убервальде из часов была только кукушка, художник изобразил огромные напольные часы, каких не было и пятидесяти лет назад. Глупость человеческая! Было бы смешно, если бы не было так грустно!

Он отложил книгу и провел остаток вечера над проектом для Гильдии. Они щедро платили ему за это, при условии, что он пообещает никогда не появляться у них лично.

Затем он положил работу на прикроватный столик рядом с часами, задул свечу, лег и заснул. И ему приснился сон.

Стеклянные часы тикали. Они стояли на деревянном полу посреди мастерской и испускали серебристое сияние. Джереми обошел вокруг них, или, скорее, они медленно повернулись перед ним.

Они были выше человеческого роста. С прозрачным корпусом и мерцающими, словно звезды, красными и синими огоньками. В воздухе стоял едкий запах кислоты.

А потом его взгляд проник в них, проник в кристалл, он несся вниз сквозь слои стекла и хрусталя. Слои проносились мимо, становясь гладкими, в сотни миль длинной стенами, а он все падал, скользя между ними, в то время как они делались все более ребристым, зернистым…и дырчатыми. А красно-голубой свет все еще лился ему вслед.

Только теперь был еще звук. Он шел из темноты наверху, неторопливый бой, что был до нелепого знаком, сердцебиение усиленное в миллионы раз…

Тумм…тумм…

…каждый удар неспешный как гора и огромный как мир, темный и кроваво-красный. Через несколько этих тактов, его падение замедлилось, остановилось, и он вновь полетел вверх, сквозь свет, пока сияние наверху не превратилось в комнату.

Ему надо запомнить это! Все было ясно, понятно с первого раза! Так просто! Так легко! Он видел каждую деталь, как она сделана, как соединена с другими.

Но понимание уходило.

Конечно, это был всего лишь сон. Сказал он себе и успокоился. Правда, этот сон никак не хотел заканчиваться, вынужден был признать Джереми. К примеру, перед ним все еще была пролитая на скамью чашка чая и звук голосов за дверью…

В дверь постучали. Джереми вдруг стало интересно, кончиться ли сон, когда ее откроют, но дверь исчезла, а стук продолжался. Он шел снизу.

Было 6.47. Джереми глянул на часы, чтобы убедиться в том, что они не врут, и, натянув одежду, поспешил вниз.

Когда он открыл парадную, за ней никого не оказалось.

— Мм. Тута внизу, мистер.

Джереми глянул вниз и увидел гнома.

— Зовут вас Чассын? — спросил он.

— Да?

Сквозь дверную щель просунули блокнот.

— Подпишите здеся, где написано, «подпишите здеся». Спасибо. Ну, парни…

Позади него пара троллей перевернула тележку. Большой деревянный ящик грохнулся на мостовую.

— Что это? — спросил Джереми.

— Экспресс посылка, — сказал гном, забирая блокнот. — Из Убервальда. Влетел кому-то в копеечку. Гляньте на эти печати и наклейки.

— Вы не могли бы внести его?… — начал Джереми, но тачка уже двинулась прочь с веселым звоном и звяканьем хрупких деталей.

Начался дождь. Джереми рассмотрел ярлык на ящике. Он, несомненно, был адресован ему, подписан аккуратным округлым почерком и с гербом Убервальда в виде двухголовой летучей мыши, но без каких-либо других пометок, если не считать слов на дне:

«ЭТОЙ СТРОНОЙ ВВЕРХ» (написано вверх ногами).

И тут ящик начал ругаться. Приглушенно и на иностранном языке, но с ясной интернациональной сутью.

— Э… привет, — сказал Джереми.

Ящик покатился и приземлился на бок, выдав еще один поток ругательств. Внутри послышались приглушенные удары, несколько более громких проклятий, и ящик вновь оказался стоящим предполагаемой крышкой вверх.

Кусок доски скользнул в сторону и на улицу со звоном вылетел лом. Голос, что прежде изрыгал проклятия, произнес:

— Не будете ли вы так рафлюбефны?

Джереми вставил лом в подходящую прореху и нажал. Ящик развалился на части. Инструмент выпал из рук Джереми. Внутри оказалось… существо.

— Я не понимаю, — сказало оно, стряхивая с себя кусочки упаковочного материала. — Девять проклятых дней беф проблем, а эти идиоты не могли пофтавить его как надо.

Оно кивнуло Джереми.

— Доброе утро, фэр. Полагаю, вы мифтер Джереми?

— Да, но…

— Меня фовут Игор, фэр. Мои рекомендации, фэр.

Рука, больше похожая на сплошную производственную травму и державшаяся одним куском только благодаря множеству швов, сунула Джереми связку бумаг. Он инстинктивно отшатнулся, но тут же смутился и взял их.

— Я думаю здесь какая-то ошибка, — сказал он.

— Нет-нет, не ошибка, — сказал Игор, вытаскивая матерчатую сумку из-под обломков ящика. — Вам нуфен афифтент. И оно пришло афифтировать, ф Игором вы не ошибетефь. Вфе фнают это. Может, уйдем иф-под дофдя, фэр? У меня от него колени рфавеют.

— Но мне не нужен ассисте… — Начал Джереми, но это было не совсем правдой. Он не мог держать ассистента. Они у него не задерживались даже на неделю.

— Доброе утро, сэр! — раздался веселый голос.

Появилась еще одна тележка. На этот раз сияющая гигиенической белизной и наполненная разнообразными молочными продуктами и с надписью «Рональд Соха, молочник» на боку. Сбитый с толку Джереми посмотрел прямо в улыбающееся лицо мистера Сохи, держащего по бутылке молока в каждой руке.

— Одна пинта, сударь, как обычно. А может еще одну для вашего друга?

— Э, э, э… да, спасибо.

— Да, и йогурт на этой неделе особенно удался, сударь, — приободрившись предложил мистер Соха.

— Э, э, думаю, нет, мистер Соха.

— Нужны яйца, сливки, масло, пахта или сыр?

— Вообще-то нет, мистер Соха.

— Ну, хорошо, — сказал мистер Соха, ничуть не расстроившись. — Увидимся завтра.

— Э. Да, — сказал Джереми вслед повозке.

Мистер Соха был его другом, то есть, согласно ограниченному социальному словарю Джереми, тем «с кем я говорю раз или два в неделю». Он одобрял молочника, поскольку тот был систематичен и пунктуален и забирал бутылки со ступеней каждое утро, когда часы били семь.

— Э, э, до свиданья, — добавил он и повернулся к Игору. — Как ты узнал, что мне нужен…, - начал он. Но удивительный человек уже исчез в доме и разъяренный Джереми последовал за ним в мастерскую.

— О, да, очень мило, — сказал Игор, который с видом профессионала рассматривал обстановку. — Это Вращатель Мк3 с микролучом, так? Я видел его в их каталоге. Очень мило, правда…

— Я ни у кого не просил ассистента! — сказал Джереми. — Кто послал тебя?

— Мы Игор, фэр.

— Да, ты говорил! Послушай я не…

— Нет, фэр. «Мы. Игор», фэр. Органифация, фэр.

— Какая организация?

— Агенфтво по найму, фэр. Понимаете, дело в том, что,… Игор чафто окафываетфя у хофяев, хотя не по фвоей вине, а ф другой фтороны…

— …У тебя два больших пальца, — вдохнул Джереми, который только что это заметил и не смог сдержаться. — По два на каждой руке.

— О, да, фэр, очень удобно, — ответил Игор, даже не глянув вниз. — Ф другой фтороны, клиентов не так мало. Моя тетя Игорина руководит элитным агенфтвом.

— Что… много Игоров? — спросил Джереми.

— О, наф порядочное количефтво. У наф большая фемья. — Игор передал Джереми визитку.

На ней значилось:

???? Мы. Игор'Дополнительные руки'Старй РасаусГадкий Шюшайнc-mail: Дамафтер Убервальд

Джереми уставился на семафорный адрес. Его обычное пренебрежение ко всему, что не касалось часов, к этому не относилось. Протянувшаяся по всему континенту семафорная система очень заинтересовала его, когда он узнал, что в ней использовался принцип часового механизма, предназначенный для ускорения пересылки писем. То есть, вы можете послать такое письмо и заказать Игора? Ну, это, по крайней мере, объясняет скорость.

— Расаус, — сказал он. — Это что-то вроде концертного зала?

— Обычно, фэр…обычно. — Заверил Игор.

— У тебя и вправду есть семафорный адрес в Убервальде?

— О, да. Мы быфтро фхватываем новинки. Обоими руками, фэр.

— …и четырьмя большими пальцами…

— Так точно, фэр. Всеми.

— И ты отправил себя сюда?

— Точно, фэр. Мы Игоры не боимфя неудобфтв.

Джереми посмотрел на листок, который ему всучили, и в глаза бросилось имя.

Бумага была подписана. В каком-то смысле. Надпись и имя под ней были выполнены аккуратными прописными буквами, настолько аккуратными, что напоминали печатные.

ОН БУДЕТ ПОЛЕЗЕН

ЛеГион

И он вспомнил.

— О, так это дело рук Леди ЛеГион. Это она прислала тебя ко мне?

— Верно, фэр.

Ощущая, что Игор чего-то ждет от него, Джереми притворился, что просматривает остальные листы, которые, оказалось, содержали рекомендации. Несколько из них были написаны тем, что, как он надеялся, было высохшими коричневыми чернилами, другие цветными карандашами, а поля некоторых были изрисованы по краям. Но все они были положительными.

Правда, спустя некоторое время Джереми заметил некоторую закономерность в подписях.

— Эта подписана кем-то по имени Сумасшедший Доктор Ковш, — сказал он.

— Вообще-то его не фвали фумафшедший, фэр. Это была фкорее кличка, фэр.

— Но он был сумасшедшим?

— Кто фнает, фэр, — спокойно ответил Игор.

— А Чокнутый Барон Хаха? В «Основаниях для отъезда» сказано, что его раздавило горящей мельницей.

— О, по ошибке, фэр.

— Правда?

— Да, фэр. Толпа приняла его фа Кричащего Доктора Бефумца, фэр.

— О. А. да. — Джереми глянул вниз. — На которого ты, как я вижу, тоже работал.

— Да, фэр.

— И он умер заражения крови?

— Да, фэр. От укола гряфными вилами.

— А…Кусачий Прокалыватель?

— Вы поверите, что у него была шашлычная?

— Правда?

— Не фовфем, фэр.

— Хочешь сказать, он тоже был псих?

— Ах. Ну, у него были фвои фаморочки, вынуфден прифнать, но Игор никогда не офуждал фвоих хофяев и хофяек. Это уфтав Игоров, фэр, — добавил он снисходительно. — Это был бы фтранный фтарый мир, ефли бы мы вфе были одинаковыми, фэр.

Джереми был окончательно сбит с толку, что стало ясно из того, как он повел себя дальше. Он никогда не умел общаться с людьми, а это, исключая общение с Леди ЛеГион и препирательства по поводу не-желете-ли сыра с мистером Сохой, был самый длинный разговор за целый год. Возможно, он состоялся из-за того, что было сложно думать об Игоре, как о представителе рода людского. До сих пор Джереми не приходило в голову, что понятие «человек» включает кого-либо с большим количеством швов, чем у сумки.

— Я не уверен, что у меня есть для тебя работа, — сказал он. — Хотя, у меня есть новый заказ, но я не уверен как… в любом случае, я не сумасшедший!

— Это не обяфательно, фэр.

— У меня даже бумага есть, где это написано.

— Отлично, фэр.

— Не у всех такая есть.

— Ваша правда, фэр.

— Я принимаю лекарство.

— Правильно, фэр, — сказал Игор. — Я только пойду и фделаю фавтрак, мофно? Пока вы переодеваетефь…хофяин.

Джереми ощупал свою мокрую одежду.

— Я сейчас вернусь, — бросил он и поспешил к лестнице.

Игор оглядел подставку с инструментами. Он нигде не видел ни пятнышка пыли; молоточки, напильники и пинцеты были разложены по размеру, а на столах все было расставлено с геометрической точностью.

Он вытащил один из ящиков. Шурупы лежали четкими рядами.

Он оглядел стены. На них не было ничего, кроме полок с часами. Это было неожиданно, даже у Доктора Слюнявого Трясучки на стене висел календарь, добавлявший обстановке немного цвета. Правда, он был изготовлен «Кислотной Ванной и Тюрьмой Ко.» в Уродвилле, и цвет, который он добавлял, был преимущественно красным, но это хотя бы демонстрировало косвенное признание существования другого мира по ту сторону четырех стен.

Игорь был озадачен. Игорь никогда ранее не работал на нормального человека. Он работал на нескольких…ну, люди зовут их сумасшедшими, и на нескольких нормальных людей, обладавших минимальными и социально приемлемыми бзиками, но не мог вспомнить, чтобы работал на совершенно нормального человека.

Очевидно, решил он, закручивание шурупов в нос — сумасшествие, тогда как их подсчет и сортировка по отдельным ящикам — норма, что напротив…

А. Нет. Все не так, так…?

Он улыбнулся. Он начинал чувствовать себя здесь как дома.

тик

Дворник Лю-Цзы находился в своем Саду Пяти Сюрпризов и приводил в порядок свои горы. Метлу он прислонил к живой изгороди.

Неподалеку, возвышаясь над храмовыми садами, стояла большая статуя Мгновена Вечно Изумленного с вечным выражением… да, приятного изумления в широко распахнутых газах.

В качестве хобби горы обычно привлекали тех людей, про которых говорят, что у них куча времени. Но у Лю-Цзы времени не было совсем. Время было тем, что большей частью случается с другими; он судил о времени так, как люди на берегу судят о море. Оно было большим и далеким. В него приятно иногда погрузить ступни, но жить в нем все время невозможно. Кроме того, из-за него появляются морщины.

Настоящий момент, бесконечный и вечновозобновляемый момент в этой мирной, залитой солнцем маленькой долине, он тратил на маленькие зеркала, совки, морфические резонаторы и еще более странные приборы, которые могут предотвратить рост горы более чем на шесть дюймов.

Вишни все еще были в цвету. Они всегда в цвету здесь. Где-то в храме ударили в гонг. Стая белых голубей снялась с крыши.

На горы упала тень.

Лю-Цзы поднял взгляд и сделал небрежный знак почтения довольно раздраженному на вид пареньку в робе послушника.

— Да, хозяин? — Произнес он.

— Я ищу человека по имени Лю-Цзы, — сказал мальчик. — Честно говоря, я не уверен, что он существует.

— У них появился лед, — сказал Лю-Цзы, проигнорировав сказанное. — Наконец-то, видите, хозяин? В ней всего дюйм, а у нее уже порезалась своя маленькая долина. Прелестно, правда?

— Да, да, очень хорошо, — сказал послушник, всегда вежливый с прислугой. — Это сад Лю-Цзы?

— Ты имеешь в виду того Лю-Цзы, который знаменит своими карликовыми горами?

Послушник перевел взгляд с ряда тарелок на маленького сморщенного человечка.

— Вы, Лю-Цзы? Но вы всего лишь уборщик! Я видел, как вы подметали в общежитии! Я видел, как вас пинали люди!

Лю-Цзы, очевидно не расслышав последнего, подобрал тарелку около фута шириной с маленьким дымящимся вулканом.

— Что об этом скажите, хозяин? — спросил он. — Вулкан. Чертовски трудно сделать, простите мой клатчатский.

Послушник подошел к нему, наклонился и заглянул прямо в глаза дворнику.

Мало что могло смутить Лю-Цзы, но это было то самое.

— Вы Лю-Цзы?

— Да, парень, я Лю-Цзы.

Послушник глубоко вздохнул и протянул ему маленький свиток, зажатый в худом кулаке.

— От аббата…э, многоуважаемому!

Он нервничал, и свиток в его руке заметно дрожал.

— Большинство зовет меня Лю-Цзы, парень, или «Дворник». Некоторые, пока не узнают меня получше, зовут меня «Пошел прочь», — сказал Лю-Цзы, аккуратно заворачивая свои инструменты. — Но никогда «столь уважаемым», кроме случаев с дефектами речи.

Он оглядел блюда в поисках маленького совка, который использовал для «оледенения», но его негде не было. Но он ведь только что отложил его.

Послушник наблюдал за ним со смешанным выражением страха и остаточного подозрения на лице. Слава Лю-Цзы гремит повсюду. Он был человеком, который сделал, ну, который сделал практически все, если верить слухам. Но его внешность говорила об обратном. Он был просто лысым человечком с клочковатой бородой и робкой любезной улыбкой.

Лю-Цзы похлопал его по плечу, желая успокоить.

— Посмотрим, чего хочет аббат, — сказал он, разворачивая рисовую бумагу. — О. Здесь написано, что ты должен отвести меня поговорить с ним.

Паника застыла на лице послушника.

— Что? Как я могу сделать это? Послушникам не разрешается входить во Внутренний Храм!

— Правда? В таком случае, позволь мне отвести тебя, отводящего меня, поговорить с ним, — сказал Лю-Цзы.

— Вам разрешено входить во Внутренний Храм? — спросил послушник и приложил ладошку ко рту. — Но вы просто дво… О…

— Верно! Даже не настоящий монах, не говоря уж о Донге, — сказал дворник весело. — Поразительно, правда?

— Но люди говорят о вас как о равном аббату!

— О, боги, нет, — сказал Лю-Цзы. — Я вовсе не столь благочестив. У меня так и не получилось приобщиться к вселенской гармонии.

— Но вы делаете все эти невероятные…

— О, но я не говорил, что я плох в своем деле, — сказал Лю-Цзы, подходя к метле и вскидывая ее на плечо. — Просто я не святой. Пошли?

— Э…Лю-Цзы? — позвал послушник, когда они зашагали по древней мощеной тропе.

— Да?

— Почему этот сад называется Садом Пяти Сюрпризов?

— Как вас звали в миру, торопливый молодой человек?

— Неоврат. Неоврат Лудд, многоува…

Лю-Цзы предупредительно поднял палец.

— А?

— Дворник, я хочу сказать.

— Лудд, да? Из Анк-Морпорка?

— Да, дворник, — внезапно погрустневшим голосом сказал мальчик, поскольку знал, что за этим последует.

— Из Гильдии воров? Один из Луддитовых парней?

Мальчик, назвавшийся Неовратом, посмотрел в глаза старику и ответил тем монотонным голосом человека, который отвечал на этот вопрос слишком много раз.

— Да, Дворник. Я найденыш. Да, нас называли Девочками и Мальчиками Лудд в честь одного из основателей Гильдии. Да, это моя приемная фамилия. Да, жизнь эта была неплохой и иногда мне хочется ее вернуть.

Лю-Цзы, казалось, его не слушал.

— Кто прислал тебя сюда?

— Монах, которого зовут Сото, отыскал меня. Он сказал, что у меня талант.

— Марко? Тот волосатый?

— Точно. Только я думал, что всем монахам положено бриться.

— О. Сото говорит, что он итак лысый под волосами, — сказал Лю-Цзы. — Он говорит, что волосы совсем другое существо, которое просто живет на нем. После этого его быстро подрядили на полевые вылазки. Трудяга, замечу тебе, и дружелюбный, при условии, что ты не трогаешь его волосы. Важный урок: ты не получаешь практики, если подчиняешься всем правилам, включая те, что касаются умственных процессов. А какое имя тебе дали при посвящении?

— Лобзанг, много… уф, Дворник.

— Лобзанг Лудд?

— Э…да, Дворник.

— Удивительно. Итак, Лобзанг Лудд, ты пытался подсчитать мои сюрпризы? Все пытаются. Сюрприз — в природе Времени, а пять — число Сюрпризов.

— Да, Дворник. Я нашел маленький мостик, который опрокидывается и сбрасывает вас в пруд с карпами…

— Хорошо. Хорошо.

— …и я нашел бронзовую скульптуру бабочки, которая хлопает крыльями, когда ты дуешь на нее…

— Уже два.

— А вон те маленькие маргаритки могут внезапно окатить вас ядовитой пыльцой…

— Ах. Да. Многие люди находят их весьма изумительными…

— И я думаю, что четвертый сюрприз это йодельная мушка.

— Отлично, — улыбнулся Лю-Цзы. — Неплохо, да?

— Но пятый я найти не смог.

— Правда? Дай мне знать, когда найдешь, — сказал Лю-Цзы.

Лобзанг Лудд обдумывал это пока шел вслед за дворником.

— Сад Пяти Сюрпризов это проверка, — наконец произнес он.

— О да. Почти все проверка.

Лобзанг кивнул. Это было как с Садом Четырех Элементов. Все послушники находили бронзовые символы трех из них — один был в пруду с карпами, другой под камнем, третий нес на себе сокол — но никто из одноклассников Лобзанга не нашел Огня. Казалось, что в саду ему быть негде.

Спустя некоторое время Лобзанг сделал вывод, что на самом деле, как их и учили, существует пять элементов. Четыре слагают вселенную, а пятый, Сюрприз, позволяет ей продолжать существовать. Никто не говорил, что все четыре элемента в саду были материальны, следовательно, четвертым элементом в Саду мог быть Сюрприз, заключенный в том, что Огня там нет. Кроме того, огня обычно в садах не бывает, в то время как другие знаки были найдены внутри соответствующих стихий. Так что он спустился в пекарню и открыл одну из духовок, и там, сияя алым жаром, под булками нашелся Огонь.

— Тогда…я думаю, что пятый сюрприз в том, что пятого сюрприза нет, — сказал он.

— Неплохая попытка, но ни каких цилиндрических штуковин, — сказал Лю-Цзы. — И не так ли пишут: «Оо, ты так востер, смотри, не порежься в один прекрасный день»?

— Мм, я еще не читал об этом в святых текстах, Дворник, — неуверенно произнес Лобзанг.

— И не прочтешь, — ответил Лю-Цзы.

Из яркого солнечного дня они ступили в прохладный полумрак храма и, миновав древние залы, спустились вниз по лестницам, вырубленным в скале. Звук далекого пения следовал за ними. Лю-Цзы, который не был набожен и поэтому не мог думать безбожные мысли, иногда размышлял, а поют ли монахи из хора что-нибудь, или просто делают «аа ааа а а». Из-за эха не разберешь.

Он покинул главный коридор и подошел к двум большим лакированным красным дверям.

И оглянулся. Лобзанг неподвижно стоял в нескольких ярдах от него.

— Ты идешь?

— Даже Донгам нельзя входить сюда! — сказал Лобзанг. — Вы должны быть Третьим Дзинь-Динем, по меньшей мере.

— Ага. Верно. Так короче. Пошли, здесь сквозит.

С большой неохотой, в любой момент ожидая возмущенного окрика здешнего начальства, Лобзанг последовал за дворником.

А ведь он всего лишь дворник! Один из тех, что подметают полы, стирают одежду и чистят туалеты! Никто о них даже не вспоминает! Но о Лю-Цзы новички слышат с самого первого дня — как он уходил в самые закрученные узлы времени и распутывал их, как постоянно восстанавливал движение на перекрестках истории, как одним словом направлял поток времени в другое русло и использовал, чтобы развить самые изощренные методы ведения боя…

…а тут стоял худой маленький человек, с какой-то усредненной внешностью, казалось, он мог появиться откуда угодно; одетый в робу, которая когда-то была белой, до того как покрылась пятнами и заплатками и в заштопанных сандалиях на ногах. И с этой дружелюбной ухмылкой, как будто постоянно ожидал, что сейчас случиться нечто веселое. И никакого пояса, просто еще один кусок веревки, чтобы роба не распахивалась. В то время как даже некоторые послушники в первый год достигают уровня серого Донга!

В доджо практиковались главные монахи. Лобзангу пришлось посторониться, когда двое бойцов пронеслись мимо. Контуры их рук и ног расплывались, в то время как они кроили раскрытое и надрезанное время на все более тонкие и тонкие кусочки…

— Ты! Дворник!

Лобзанг оглянулся, но крик был адресован Лю-Цзы. Динь, недавно возведенный в ранг Третьего Дзиня, судя по его новенькому поясу, покраснел от ярости и начал наступать на маленького человечка.

— Что ты делаешь здесь, уборщик отбросов? Это запрещено!

Улыбка Лю-Цзы не изменилась. Но он залез в свою робу и достал маленький мешочек.

— Так короче, — сказал он. Затем извлек щепотку табака и, в то время как Динь нависал над ним, принялся сворачивать сигарету. — Кроме того, здесь повсюду грязь. Мне, несомненно, придется переговорить с тем, кто подметал тут.

— Как смеешь ты перечить, — закричал монах. — Убирайся на свою кухню, дворник!

Находясь за спиной Лю-Цзы, Лобзанг мог видеть, что весь доджо остановился, чтобы посмотреть на них. Один или два монаха перешептывались друг с другом. Человек в коричневой робе доджо мастера, подперев рукой подборок, безмятежно наблюдал за ними из своего кресла.

С величайшей осторожностью и приводящей в ярость деликатностью, словно самурай, составляющий букет, Лю-Цзы поместил листья табака на тонкую папиросную бумагу.

— Нет, я полагаю, что сейчас пройду вот в эту дверь, если вы не возражаете, — сказал он.

— Какая наглость! Значит, ты готов драться, враг пыли?

Человек отпрыгнул назад и поднял руки в жесте Битва Хека. Он крутанулся на месте и пнул ногой тяжелый кожаный мешок, причем с такой силой, что оборвалась цепь, на которой тот висел. И вновь обернулся лицом к Лю-Цзы, держа руки в позе Движение Змеи.

— Аий! Шао! Хаййя… — начал он.

Мастер поднялся.

— Подожди! — приказал он. — Хочешь ли ты узнать имя человека, которого собираешься убить?

Воин замер в своей стойке, глядя на Лю-Цзы.

— Мне не нужно знать имя дворника, — сказал он.

Лю-Цзы скатал сигарету в тонкий цилиндр и подмигнул разозленному человеку, только подлив тем самым масла в огонь.

— Всегда разумнее узнать имя дворника, мальчик, — сказал доджо мастер. — И мой вопрос был адресован не тебе.

тик

Джереми глядел на свои простыни.

Они были покрыты записями. Его собственными записями.

Они тянулись через подушку на стену. Были среди них и чертежи, оставившие глубокие следы в штукатурке.

Карандаш нашелся под кроватью. Он даже заточил его. Он заточил карандаш во сне!

И судя по всему, он писал и чертил несколько часов. Пытаясь зарисовать сон.

Составив даже перечень деталей на обратной стороне пухового одеяла.

Все это имело смысл, когда он видел это, как молоток или палка или Гравитационный Регулятор Хода Вилбрайта. Это было похоже на встречу со старым другом. А сейчас… Он посмотрел на строчки каракуль. Он писал так быстро, что игнорировал пунктуацию, как и некоторые буквы. Но все же, в этом можно было углядеть смысл.

Он слышал о подобных вещах. Великие открытия иногда действительно происходили во снах и во снах наяву в том числе. Не придумал ли Цибета Ногтоеда наручные маятниковые часы во время работы публичным палачом? Не повторял ли постоянно Вильфрам Чепухон, что мысль о регуляторе «рыбный хвост» посетила его после того, как он съел слишком много лобстера?

Да, во сне все было все ясно. Но при свете дня это потребует некоторой доработки.

Из маленькой кухни за его мастерской слышался стук тарелок. Он поспешил вниз, волоча за собой простыню.

— Обычно у меня… — начал он.

— Тофты, фэр, — сказал Игор, отвернувшись от плиты. — Флегка подгорели, кафетфя.

— Как ты узнал?

— Игор, училфя предугадывать фелания, фэр, — произнес Игор. — Какая миленькая кухня, фэр. Я никогда префде не видел ящика с надпифью «лофки» с лофками в нем.

— У тебя есть опыт работы со стеклом, Игор? — сказал Джереми, проигнорировав последнее замечание.

— Нет, фэр, — сказал Игор, намазывая тост маслом.

— Нет?

— Нет. Я чертовфки хорош в этом. Многим хофяевам нуфны были…фпецальные аппараты, которых нигде не было, фэр. Что вам нуфно?

— Как нам стоит начать с этим? — Джереми расстелил простыню на столе.

Из Игоровых пальцев с грязными ногтями выпал тост.

— Что-то не так?

— Мне покафалось, что кто-то ходит по моей могиле, фэр, — сказал Игор, с лицом искаженным гримасой ужаса.

— Э…у тебя ведь на самом деле никогда не было могилы, так? — сказал Джереми.

— Профто фигура речи, фэр. Профто фигура речи, — сказал Игор, явно задетый за живое.

— Это моя идея для… для часов…

— Фтеклянных Чафов? — уточнил Игор. — Да, я фнаю о них. Мой дедушка Игор помогал фтроить первые.

— Первые? Но это сказка для детей! И мне это приснилось…

— Дедушка Игора фегда говорил, что в этом фем было что-то фтранное. — Сказал Игор. — Вфрывы и тому подобное.

— Они взорвались? Из-за металлической пружины?

— Не фовфем вфорвались, — сказал Игор. — Мы — Игоры фнакомы фо вфрывми. Этот был очень…фтранным. А мы фнакомы фо фтранным, фэр.

— Ты хочешь сказать, что они действительно существовали?

С этим у Игора обнаружились проблемы.

— Да, — сказал он. — И в то фе время нет.

— Вещи или существуют или нет, — сказал Джереми. — В этом я уверен. Я принимаю лекарство.

— Они фущефтвовали, — произнес Игор. — А пофле того, как фущефтвовали, их никогда не было префде. Так мне говорил дедушка, а он пофтроил эти чафы этими фамыми руками!

Джереми посмотрел вниз. Руки Игора были шишковатыми и, как он сейчас разглядел, со множеством шрамов на запястьях.

— Мы дейфтвительно верим в фамильные ценнофти в нашей фемье, — сказал Игор, перехватив его взгляд.

— Вроде передай младшему поколению, а-ха-ха-ха, — сказал Джереми. Он гадал, куда положил свое лекарство.

— Вефьма фабавно, фэр, — сказал Игор. — Но дед Игора фегда говорил, что потом это было… похофе на фон, фэр.

— Сон…

— Мафтерфкая ифменилафь. Не было чафов. Фумафедший Доктор Хитроф, что был тогда его хофяином, работал не над часами фовфем, а над фпофобом добывания фолнечного фвета из апельфинов. Вещи были другими и вфегда были такими, фэр. Будто этого и не флучалофь.

— Но оно появилось в детской книжке!

— Да, фэр. Нефколько фагадочно, фэр.

Джереми посмотрел на простыню заполненную каракулями. Точные часы. Этим было сказано все. Часы, которые сделают все остальные часы ненужными, как сказала Леди ЛеГион. Создание таких часов обессмертило бы имя часовщика. По правде говоря, в книге было сказано, что само Время было поймано в часы, но Джереми не интересовался тем, что было Выдумано. В любом случае, часы лишь средство измерения. Пространство ведь не запутывается в мерной ленте. Все, что делают часы — считают зубы на колесе. Или… свет…

Свет и зубы. Он видел это во сне. Свет, не как что-то светящееся в небе, а как колышущаяся линия, раскачивающаяся вверх и вниз подобно волне.

— Ты можешь…создать что-нибудь подобное? — спросил он.

Игор вновь посмотрел на надписи.

— Да, — кивнул он.

И указал на несколько больших стеклянных сосудов вокруг изображения центральной колонны часов.

— И я фнаю что это, — добавил он.

— В моем сне…то есть я задумывал их в качестве шипучки, — сказал Джереми.

— Очень, очень фекретное фнание, эти фофуды, — сказал Игор, осторожно обходя этот вопрос стороной. — У ваф мофно фдефь дофтать уголь, фэр?

— В Анк-Морпорке? Легко.

— А финк.

— Сколько угодно.

— Ферная кифлота?

— Бутылями, да.

— Я долфно быть умер и попал на небефа, — сказал Игор. — Профто дайте мне побольше угля и финка и кифлоты, фэр, и только ифкры полетят.

тик

— Меня зовут, — сказал Лю-Цзы, опираясь на свою метлу и глядя, как разгневанный Динь поднимает руку. — Лю-Цзы.

В доджо вдруг стало тихо. Нападавший запнулся посереди вопля.

— Ай! Хао-гн! Гхн? Ошииииииошииииии…

Он не изменил положения, но Лобзангу показалось, будто он уменьшился в объеме, прогнувшись из воинственной стойки во что то вроде испуганного, раболепного поклона.

Лю-Цзы нагнулся и зажег спичку о подбородок противника, который безропотно это снес.

— Как тебя зовут, парень? — спросил он, зажигая свою самокрутку.

— Его зовут грязь, Лю-Цзы. — сказал доджо мастер, шагая к ним. Он пнул замершего бойца. — Ну, Грязь, ты знаешь правила. Встреться лицом к лицу с тем, кого вызвал или отдавай пояс.

Фигура несколько мгновений оставалась неподвижной, а затем опасливо, продолжая почти демонстративно заискивать, начала теребить пояс.

— Нет, нет, нам этого не нужно, — сжалился Лю-Цзы. — Это был добрый вызов. Пристойное «Иийа!» и весьма удовлетворительное «Хайааа!», мне кажется. Хорошие слова, которыми зачастую пренебрегают. В наши дни их нечасто услышишь. И мы совсем не хотим, чтобы эти штаны упали в такой момент, так?

Он принюхался и сказал.

— Особенно в такой момент.

Он похлопал трясущегося человека по плечу.

— Тебе просто пришлось припомнить правило, которому твой Наставник учил тебя когда-то, а? И… почему бы тебе ни пойти и ни вымыться? Плюс, кому-то придется здесь убраться.

Затем он повернулся и поклонился доджо мастеру.

— Раз уж я здесь, мастер, я бы хотел показать юному Лобзангу Устройство Блуждающих Шаров.

Мастер отвесил глубокий поклон.

— Оно в твоем распоряжении, Лю-Цзы, Дворник.

Когда Лобзанг уходил, следуя за неторопливо шествующем Лю-Цзы, он услышал как доджо мастер, который подобно всем учителям никогда не упускал возможности спросить домашнее заданье, сказал:

— Доджо! Как звучит Правило Первое?

Даже трусивший задира присоединил свое бормотание к общему хору:

— Не поступать необдуманно, при встрече с маленьким морщинистым улыбающимся человечком!

— Хорошее правило, Правило Первое, — сказал Лю-Цзы, ведя своего нового послушника в следующую комнату. — Я встречал много людей, которые бы сочли его настоящим подспорьем.

Он остановился и, не глядя на Лобзанга Лудда, протянул к нему руку.

— А сейчас, если не возражаешь, я бы хотел получить обратно маленький совок, что ты украл у меня при нашей первой встрече.

— Но я даже не подходил к вам, учитель!

Улыбка Лю-Цзы не померкла.

— О. Да. Это верно. Мои извинения. Путаются мысли у старика. Не пишут ли: «Я бы забыл собственную голову, если бы она не была прибита к плечам»? Позволь мне пригласить тебя войти.

Пол там, куда они попали, был деревянным, а стены высокими и мягкими, покрытыми там и сям красно-коричневыми пятнами.

— Э… у нас есть такой в отделении для новичков, Дворник, — сказал Лобзанг.

— Но шары там сделаны из мягкой кожи, да? — сказал старик, приближаясь к большому деревянному кубу. По той стороне, что была обращена к ним, тянулся ряд дыр. — И они выходят довольно медленно, насколько я помню.

— Э, да, — сказал Лобзанг, наблюдая, как он поворачивает большой рычаг. Где-то внизу послышалось лязганье металла о металл и клокотание воды. Воздух с хрипом вырвался из дыр в ящике.

— Эти деревянные, — сказал Лю-Цзы. — Поймай один.

Что-то прикоснулось к уху Лобзанга и врезалось в обивку позади него. Один из шаров глубоко зарылся стену и упал на пол.

— Может, чуть помедленнее, — сказал Лю-Цзы, поворачивая рычаг.

Из шестнадцати беспорядочно летящих шаров, один угодил Лобзангу в живот. Лю-Цзы вздохнул и вновь перевел большой рычаг.

— Очень хорошо, — сказал он.

— Дворник, я никогда не… — начал мальчик, поднимаясь на ноги.

— О, понимаю, ты бы не поймал и одного, — сказал Лю-Цзы. — Даже наш горластый друг не смог бы это сделать на такой скорости.

— Но вы только что сказали, что замедлили их!

— Ровно настолько, чтобы тебя не убило. Просто проверка. Все проверка. Пошли, парень. Мы не можем заставлять аббата ждать.

И Лю-Цзы удалился, оставляя за собой хвост сигаретного дыма.

Лобзанг последовал за ним, чувствуя, что начинает нервничать все сильнее и сильнее. Это был Лю-Цзы, и доджо доказал это. Да он и так знал это. Он посмотрел на маленькое круглое лицо, дружелюбно взирающее на злого бойца, и понял это. Но… просто дворник? Без знаков отличия? Без звания? Ну, очевидно в звании, потому что доджо мастер даже аббату не кланяется ниже, но…

Сейчас он шел за этим человеком туда, куда, под страхом смерти, нельзя заходить даже монахам. Рано или поздно, он точно попадет в беду.

— Дворник, мне действительно нужно вернуться к своим обязанностям на кухне… — начал он.

— О, да, обязанности на кухне, — сказал Лю-Цзы. — Они научат послушанию и трудолюбию, так?

— Да, Дворник.

— И что, получается?

— О. Да.

— Правда?

— Ну не совсем.

— Их достоинства слегка преувеличивают, должен тебе сказать, — сказал Лю-Цзы. — В то время как здесь, мой мальчик, — он прошел через арку. — Образование!

Это была самая большая комната, которую Лобзанг когда-либо видел. Снопы света лились из застекленных окон в крыше. А внизу, более чем на сто ярдов простиралось то, что могли обслуживать только главные монахи, передвигавшиеся над ним по тонким перекидным мостам…

Лобзанг слышал о Мандале.

Было похоже, будто кто-то взял тонны разноцветного песка и усеял пол завитками его радужного хаоса. Но во вздымающемся, падающем и расширяющемся беспорядке был порядок, сражающийся за выживание. Миллионы бессистемно разбросанных песчинок составляли некий фрагмент узора, который повторялся и вился по кругу, переплетаясь и сливаясь с другими узорами, чтобы наконец раствориться в общем кавардаке. Это происходило вновь и вновь, превращая Мандалу в безмолвно бушующую войну цвета.

Лю-Цзы ступил на не слишком надежно выглядевший подвесной мост.

— Ну, — сказал он. — Что скажешь?

Лобзанг глубоко вздохнул. Ему казалось, что если он упадет с моста в волнующееся море цвета, то никогда, никогда не достигнет дна. Он сморгнул и потер лоб.

— Это…зло, — сказал он.

— Правда? — удивился Лю-Цзы. — Не многие говорят это в первый раз. Они обычно используют слова, вроде «чудесно».

— В ней что-то не так!

— Что?

Лобзанг вцепился в веревочные перила.

— Узоры, — начал он.

— История повторяется, — сказал Лю-Цзы. — Они всегда там.

— Нет, они… — Лобзанг постарался разобраться во всем этом. Здесь были узоры под узорами, замаскированные под хаос. — Я хочу сказать…другие узоры…

И он полетел вниз.

Мир загудел и закувыркался, а пол метнулся вверх, чтобы подхватить его.

И остановился всего в нескольких дюймах.

Воздух вокруг него зашипел, словно его осторожно поджарили.

— Неоврат Лудд?

— Лю-Цзы? — произнес он. — Мандала это…

Но где цвета? Почему воздух такой сырой и пахнет городом? А потом призрачные воспоминания исчезли. А пока исчезали, сообщили ему: Как мы можем быть воспоминаниями, если мы только должны будем случиться? То, что тебе наверняка вспоминается — это весь путь на крышу Гильдии Пекарей и то, что кто-то ослабил твою веревку, ведь это только что произошло?

И последнее меркнущее воспоминание сообщило: Эй, это было месяц назад…

— Нет, мы не Лю-Цзы, загадочно падающее дитя, — сказал ему чей-то голос. — Ты можешь обернуться?

Неоврату пришлось приложить невероятные усилия, чтобы повернуть голову. Ему казалось, будто он застыл в смоле. Грузный молодой человек в грязной желтой робе сидел на перевернутом ящике в паре футов от него. Он походил на монаха во всем, кроме волос, поскольку они во всем походили на отдельно существующий организм. Сказать, что они были черными и собранными в конский хвост, значит, упустить замечательную возможность использовать термин «слоноподобные». Эти волосы обладали собственной индивидуальностью.

— В основном, меня зовут Сото, — сказал человек снизу. — Марко Сото. Но я не собираюсь запоминать твое имя, пока мы не узнаем, будешь ты жить ты или умрешь. Скажи мне, ты когда-нибудь задумывался над воздачей должного духовному существованию.

— Сейчас? Конечно! — Сказал…да, Неоврат, подумал он, это мое имя, так? Почему же мне вспомнился Лобзанг? — Э, я думал над возможностью приняться за новый вид деятельности!

— Неплохой карьерный рост, — сказал Сото.

— Это что-то связанное с волшебством? — Неоврат попытался пошевелиться, но лишь начал медленно вращаться в воздухе, продолжая висеть над ждущей поверхностью.

— Не совсем. Ты, кажется, изогнул время.

— Я? Каким образом?

— Ты не знаешь?

— Нет!

— Ха, вы только послушайте его. — Сказал Сото, словно бы обращаясь к развеселому невидимому собеседнику. — Пришлось, наверное, использовать время целого Удлинителя, чтобы предотвратить твой маленький фокус, причиняющий невыразимые беды всему миру, а ты не знаешь, как это сделал?

— Нет!

— Тогда мы будем тебя тренировать. Это неплохая жизнь с блестящими перспективами. По крайней мере, — добавил он, принюхавшись. — Лучше чем то, что перед тобой сейчас.

Неоварат напрягся и повернул голову чуть сильнее.

— Будете тренировать конкретно в чем?

Человек вздохнул.

— Все еще задаешь вопросы, парень? Ты идешь или нет?

— Как?…

— Послушай, я предлагаю тебе возможность выжить, это ты понимаешь?

— Почему это возможность выжить, мистер Сото?

— Нет, ты меня не понял. Я, Марко Сото, предлагаю тебе, Неоврату Лудду, возможность получить еще жизни. Которая длиннее той, которая тебе осталась сейчас.

Неоврат находился в нерешительности. Его беспокоила дрожь в теле. В известном смысле, он все еще падал. Он не понимал, откуда ему это известно, но это знание было так же реально, как булыжники внизу. Если он сделает неверный выбор, падение просто продолжиться. До сих пор было просто. Но последние несколько футов будут фатально сложны.

— Вынужден признать, что та жизнь, которую я веду в настоящий момент, мне не нравится, — сказал он. — Новое направление может оказаться полезным.

— Хорошо, — волосатый вынул что-то из своей робы. Это походило на счеты, но когда он открыл их, несколько деталей исчезло в маленьких вспышках света, словно бы переместившись куда-то, где их нельзя увидеть.

— Что вы делаете?

— Ты знаешь, что такое кинетическая энергия?

— Нет.

— Это то, чего у тебя сейчас в избытке, — пальцы Сото порхали над костяшками счет, которые то исчезали, то возникали вновь. — Я полагаю твой вес около ста десяти фунтов, правильно?

Он положил приборчик в карман и зашагал к тачке неподалеку. Он сделал что-то, чего Неоврат не видел, а затем вернулся.

— Через несколько секунд ты завершишь свое падение, — сказал он, нагибаясь, чтобы положить что-то на землю. — Постарайся воспринять это как новую страницу в жизни.

Неоврат упал. И ударился о землю. В воздухе замелькали алые молнии и тяжело груженная тачка через улицу подпрыгнула на целый фут над землей и тяжело грохнулась вниз. Одно колесо откатилось прочь.

Сото наклонился и потряс безвольную руку Неоврата.

— Как ты себя чувствуешь, — спросил он. — Есть повреждения?

— Было немного больно, — сказал трясущийся Неоврат.

— Может ты немного тяжелее, чем кажешься. Позволь мне…

Сото подхватил Неоврата под руки и потащил в туман.

— Могу я идти и?…

— Нет.

— Но Гильдия…

— Для Гильдии ты не существуешь.

— Это глупость. Я числюсь в их записях.

— Нет. Мы об этом позаботимся.

— Как? Ты не можешь переписывать историю!

— Поспорим на доллар?

— Куда я влез?

— Мы самое секретное общество, которое ты можешь себе представить.

— Правда? А кто ты?

— Монах Истории.

— Я о таких никогда не слышал.

— Видишь? Вот насколько мы хороши.

И вот насколько они были хороши.

И затем время просто промелькнуло мимо.

И вернулось настоящее.

— Ты в порядке, парень?

Лобзанг открыл глаза. Казалось, будто его руку отвинчивают от туловища. Он посмотрел на нее и увидел на другом конце Лю-Цзы, пластом лежащего на раскачивающемся мосту и вцепившегося в нее.

— Что случилось?

— Я думаю, тебя охватило восхищение, парень. Или головокружение, может быть. Только не смотри вниз.

Внизу, под Лобзангом слышалось гудение, словно там отыскался рой рассерженных пчел. Автоматически он начал поворачивать голову.

— Я сказал, не смотри вниз! Просто расслабься.

Лю-Цзы поднялся на ноги. Он поднял Лобзанга, будто тот был перышком, и поставил на деревянный мост. Монахи наверху бегали по переходам и вопили.

— А сейчас держи глаза закрытыми…и не смотри вниз!.. и я просто переведу тебя на ту сторону. Хорошо?

— Я, э, я вспомнил…там, в городе, когда Сото нашел меня… Я вспомнил… — тихо начал Лобзанг, ковыляя вслед за монахом.

— Этого следовало ожидать, — сказал Лю-Цзы. — В данных обстоятельствах.

— Но, но я вспомнил, что тогда я вспомнил о том, как был здесь. Тебя и Мандалу!

— Как написано в святых текстах: «Происходит многое, о чем мы и не подозреваем, по-моему»? — сказал Лю-Цзы.

— Я еще не дошел до этого, Дворник, — сказал Лобзанг. Он чувствовал, что воздух вокруг становиться холоднее, это означало приближение горного туннеля на другом конце зала.

— К сожалению, в текстах, что есть здесь, ты, скорее всего, этого не найдешь, — сказал Лю-Цзы. — О, ты уже можешь открыть глаза.

Они шли, а Лобзанг продолжал тереть затылок, силясь избавиться от странных мыслей.

А в Зале Мандалы постепенно побледнел и исчез багровый завиток в кружении цвета, что образовался на том месте, куда должен был упасть Лобзанг.

Как гласит Первая Скрижаль Мгновена Вечно Изумленного, когда Мгновен и Дурврун достигли зеленой длины между исполинскими горами, Мгновен сказал:

— Это нужное место. Здесь будет храм, предназначенный для сгибания и разгибания времени. Я вижу это.

— А я нет, учитель, — сказал Дурврун.

Мгновен ответил:

— Прямо здесь.

Он протянул руку и она исчезла в пространстве.

— А, — сказал Дурврун. — Вон там.

Несколько лепестков слетело на голову Мгновена с одного из вишневых деревьев, что росли безо всякого ухода по берегам горных потоков.

— И этот идеальный день будет длиться вечно, — сказал он. — Воздух бодрит, солнце сияет, ручьи несут куски льда. Каждый день в этой долине будет этим совершенным днем.

— Может показаться немного однообразным, учитель, — сказал Дурврун.

— Это потому, что ты не знаешь, как распоряжаться временем, — сказал Мгновен. — Но я научу тебя обращаться с ним так же, как ты обращаешься со своим пальто, носимым, когда необходимо и откинутым, когда ненужно.

— Мне потребуется стирать его? — спросил Дурврун.

Мгновен одарил его долгим взглядом.

— Это была очень глубокая мысль с твоей стороны, Дурврун, или ты просто попытался переиначить метафору довольно глупым образом. Что же это было?

Дурврун уставился на свои ноги. Затем посмотрел на небо. И, наконец, на Мгновена.

— Я думаю, я глуп, учитель.

— Хорошо, — сказал Мгновен. — Весьма удачно, что ты стал моим подмастерьем, потому что если я смогу научить тебя, то смогу научить любого.

Дурврун почувствовал облегчение и поклонился.

— Ты оказываешь мне слишком большую честь, учитель.

— А вот вторая часть моего плана, — сказал Мгновен.

— А, — сказал Дурврун с таким выражением на лице, которое, как он считал, делает его мудрее, хотя, в действительности, оно смотрелось как гримаса человека, вспоминающего болезненный процесс поклона. — План, у которого есть вторая часть всегда хороший план, учитель.

— Найди мне песок всех цветов и ровную скалу. Я покажу тебе способ сделать течение времени видимым.

— Хорошо.

— А вот третья часть моего плана.

— Третья часть, а?

— Я могу научить нескольких одаренных контролировать их время, замедлять и ускорять его, запасать и направлять, как воду в этих реках. Но большинство людей, я страшусь, не смогут сделать этого. Мы должны помочь им. Мы должны создать…приборы, которые будут запасать и высвобождать время, когда потребуется, потому что человечество не может развиваться, когда его тащит подобно листку в ручье. Люди должны быть в состоянии тратить время, терять время и покупать время. Это будет нашей главной целью.

Лицо Дурвруна перекосилось в попытке осознания. Затем он медленно поднял руку.

Мгновен вздохнул.

— Ты собираешься спросить, что случилось с пальто, не так ли? — сказал он.

Дурврун кивнул.

— Забудь о пальто, Дурврун. Пальто не важно. Просто помни, ты чистый лист, на котором я пишу… — Дурврун открыл рот, но Мгновен жестом остановил его.

— Просто еще одна метафора, просто еще одна метафора. А сейчас, пожалуйста, приготовь нам завтрак.

— Метафорически или по-настоящему, учитель?

— И так и так.

Стайка белых птиц внезапно сорвалась деревьев и, покружившись наверху, спустилась в долину.

— Здесь будут голуби, — сказал Мгновен, пока Дурврун поспешно разжигал огонь. — Каждый день здесь будут голуби.

Лю-Цзы оставил послушника в передней. Тех, кто недолюбливал его, могло удивить, что он потратил несколько секунд на то, чтобы разгладить свою робу перед тем, как предстать перед аббатом. Лю-Цзы заботился о людях, не смотря на то, что не заботился о правилах. Он прищипнул свою сигарету и засунул за ухо. Он знал аббата вот уже шестьсот лет и уважал его. А на свете было не так много людей, которых Лю-Цзы уважал. Большинство он просто терпел.

В целом, его взаимоотношения с людьми складывались обратно пропорционально их местной значимости, и ответное отношение было таким же. Главные монахи…ну, среди людей столь просветленных не могло быть такой вещи как дурные мысли, но вид Лю-Цзы, нагло расхаживающего по храму, подпортил немало карм. Для определенного типа мудрецов дворник был воплощением дерзости, с полным отсутствием какого бы то ни было официального образования или статуса, со своим глупым ничтожным Путем и невероятным успехом. Удивительно, что аббату он нравился, поскольку не было в долине обитателя столь не похожего на дворника, столь образованного, возвышенного и утонченного. Но ведь чудо — в природе вселенной.

Лю-Цзы кивнул младшим помощникам, открывшим большую лакированную дверь.

— Как его преподобие сегодня? — спросил он.

— Зубы все еще беспокоят его, о Лю-Цзы, но все идет своим чередом, он только что весьма неплохо сделал первый шаг.

— Да, мне показалось, я слышал гонг.

Группа монахов, сгрудившаяся в центре комнаты, расступилась, когда Лю-Цзы приблизился к манежу. Он, к несчастью, был необходим. Аббату так и не удалось постигнуть искусство замыкания возраста. Поэтому ему пришлось прибегнуть к достижению долголетия более традиционным путем — через серию реинкарнаций.

— А, Дворник, — пробормотал он, неуклюже отбрасывая в сторону желтый мяч и улыбаясь. — Как твои горы? Хотю печеня, хотю печеня!

— У меня наконец-то получается вулканизм, ваше преподобие. Весьма неплохо.

— А ты сам в неизменно добром здравии? — спросил аббат, пока его пухленькая ручка колотила деревянным жирафом по прутьям кроватки.

— Да, ваше преподобие. Приятно видеть вас снова на ногах.

— Я прошел всего несколько шагов, увы печеня печеня хотю печеня. К сожалению, у юных тел есть собственное разумение ПЕЧЕНЯ!

— Вы прислали мне записку, ваше преподобие? В ней сказано: «Проверь его».

— И что ты думаешь о нашем хотю печеня печеня хотю печеня СЕЧАС молодом Лобзанге Лудде?

Помощник поспешил к нему с тарелкой сухарей.

— Не хочешь ли сухарика, кстати? — добавил аббат. — Мммм вкусьненькое печеня.

— Нет, ваше преподобие. У меня есть все нужные мне зубы, — ответил дворник.

— Лудд это загадка, не правда ли? Его учителя вкусненький печеня ммм ммм печеня сказали мне, что он весьма одарен, но, в каком-то смысле, витает где-то. Но ты никогда не встречал его и не знаешь его истории и ммм печеня я посчитал бы весьма ценными твои непредвзятые наблюдения ммм ПЕЧЕНЯ.

— Он запредельно быстр, — сказал Лю-Цзы. — Мне кажется, что он может реагировать на события прежде, чем они случаются.

— Откуда ты можешь знать это? Хотю мишку хотю мишку хотю хотю МИШКУ!

— Я поставил его перед Устройством Блуждающих Шаров в главном доджо, и он незаметно продвигался к нужной дырке прежде, чем шар выходил.

— Может агу телепатия?

— Если у простой машины есть свой собственный разум, то я думаю, мы действительно в большой беде. — Сказал Лю-Цзы.

Он глубоко вздохнул.

— А в зале Мандалы он увидел узоры в хаосе.

— Ты позволил новообращенному увидеть Мандалу? — ужаснулся Главный Помощник.

— Если ты хочешь узнать, умеет ли кто-то плавать, столкни его в реку, — пожал плечами Лю-Цзы. — Какой еще есть путь?

— Но взгляд на нее без предварительной подготовки…

— Он видел узоры, — перебил Лю-Цзы. — И реагировал на Мандалу.

Он не добавил: и Мандала реагировала на него. Ему нужно было обдумать это. Когда ты смотришь в первозданный хаос, не предполагается, что он будет приветственно махать рукой.

— Причем это мишкамишкамишкавава строго запрещено, — сказал аббат. Он неловко покопался среди игрушек на своем матрасе, подобрал большой деревянный кубик с оттиском веселого голубого слона на нем и неуклюже запустил им в Ринпо. — Иногда ты осмеливаешься на слишком многое, Дворник смотли ’ лоник!

Из толпы помощников донеслись аплодисменты восхищения способностью аббата идентифицировать животное.

— Он видел узоры. Он знает, что происходит. Он просто не знает, что он знает, — упрямо повторил Лю-Цзы. — А через несколько секунд после встречи со мной, он украл маленькую, но ценную вещь, и я до сих пор гадаю, как он это сделал. Может ли он быть так быстр без подготовки? Кто этот мальчик?

тик

Кто эта девушка?

Мадам Трут, директриса Трутной Академии и родоначальник Трутного Метода Обучения Через Веселье, частенько задавала себе этот вопрос, когда ей приходилось беседовать с Мисс Сьюзен. Конечно, эта девушка была всего лишь подчиненной, но…ну, Мадам Трут не слишком ладила с дисциплиной и, возможно, поэтому изобрела Метод, который никому не был нужен. Она, в основном, полагалась на веселый тон в разговорах с людьми, пока они не впадали в абсолютное замешательство относительно ее личности.

Мисс Сьюзен же, казалось, не испытывает замешательства ни в чем.

— Причина, по которой я позвала тебя, Сьюзен, в том, что причина, по которой… — Мадам Трут запнулась.

— Поступили жалобы? — Сказала Мисс Сьюзен.

— Э, нет… э… хотя Мисс Смит говорила, что с ваших уроков дети приходят, э, э, неспокойными. Их способность читать, как она говорит, прискорбно высока…

— Мисс Смит считает, что хорошая книга, это книга о мальчике и его собаке, гоняющейся за большим красным мячом, — сказала Мисс Сьюзен. — Мои дети приучены отдавать предпочтение сюжету. Ничего удивительного, что они выказывают нетерпение. Сейчас мы читаем «Страшные Сказки».

— Как грубо с твоей стороны, Сьюзен.

— Нет, мадам. Это довольно мягко с моей стороны. Грубо было бы сказать, что для таких учителей, как Мисс Смит оставлен круг в аду.

— Но это чудови… — Мадам Трут замолчала и начала вновь. — Вам вообще пока не следует учить их читать! — рявкнула она. Но рявканье это было скорее похоже на всхлип ломающегося влажного прута. Мадам Трут съежилась в своем кресле, когда Мисс Сьюзен посмотрела на нее. У девушки была жуткая способность уделять вам свое полное внимание. Даже куда более сильные люди, чем Мадам Трут едва выдерживали интенсивность этого внимания. Оно проникало вам в душу, обводя маленькими красными кружочками те места, которые ему не нравились. Когда Мисс Сьюзен глядела на вас, она словно бы давала вам оценку.

— Я хочу сказать, — пробормотала директриса. — Детство время для игр и…

— Учебы, — сказала Мисс Сьюзен.

— Учебы через игру, — сказала Мадам Трут, радуясь привычной стезе. — В конце концов, котята и щенята…

— …вырастают в котов и собак, которые не столь занимательны, — продолжила Мисс Сьюзен. — А дети вырастают во взрослых.

Мадам Трут вздохнула. Не было способа, которым она могла бы одержать победу. И так было всегда. Она знала, что была бессильна. Разговоры о Мисс Сьюзен ходили повсюду. Обеспокоенные родители, которые обратились к Методу Обучения Через Веселье, потому что отчаялись заставить своих отпрысков Обучаться хотя бы Посредством Обращения Внимания на то, Что Им Говорят, обнаруживали, что их дети приходят домой несколько более тихими, несколько более задумчивыми и с кучей домашней работы, которую они, к удивлению, делают без напоминания и даже вместе с собакой. И они возвращаются домой с историями о Мисс Сьюзен.

Мисс Сьюзен говорит на всех языках. Мисс Сьюзен знает все обо всем. У Мисс Сьюзен свое понимание учебных поездок…

…что особенно загадочно, потому что, насколько себе представляла Мадам Трут, ни одна не была официально организована. Когда она проходила мимо классной комнаты Мисс Сьюзен, там неизменно царила занятая тишина. Это раздражало ее. Это было возвращением к тем старым плохим временам, когда детей жестко Муштровали в классах, что были почти как Пыточные Камеры для Маленьких Умов. Но другие учителя говорили, что там были шумы. Иногда там слышались тихие звуки прибоя или гул ветра в густой листве. И лишь однажды Мадам Трут могла поклясться, если бы она была из тех что клянутся, что, проходя мимо, слышала шум полномасштабного боя. Это могло быть Обучение Через Веселье, но рев трубы, свист стрел и крики павших, были явно черезчур.

Она бросилась открывать дверь и ощутила, как что-то просвистело над ее головой. Мисс Сьюзен восседала на стуле и читала вслух книгу, а класс полукругом сидел у ее ног и зачарованно слушал. Это было то самое давнее зрелище, которое Мадам Трут ненавидела, дети были словно Молящиеся перед неким Алтарем Знаний.

Никто ничего не говорил. Но дети, глядящие на нее, и Мисс Сьюзен своим вежливым молчанием давали понять, что они ждут, когда она уйдет.

Она резко подалась назад в коридор, и дверь за ней захлопнулась. И тут же она заметила длинную, грубо вытесанную стрелу, вонзившуюся в противоположную стену и продолжающую вибрировать там. Мадам Трут посмотрела на дверь, выкрашенную в знакомый зеленый цвет, и вновь на стрелу. Которая исчезла.

Она перевела Джейсона в класс Мисс Сьюзен. Это было жестокой мерой, но Мадам Трут решила, что против нее велась своего рода необъявленная война.

Если бы дети были оружием, Джейсон был бы запрещен международной конвенцией. У него были слепо любящие родители и концентрация внимания на промежуток до нескольких обратных секунд, но когда доходило дело до изобретения жестокостей, которые можно сотворить с маленькими пушистыми зверьками, он становился довольно терпелив.

Джейсон пинался, кусался и плевался. Его творческие работы пугали даже Мисс Смит, которая, в общем, всегда могла найти, что сказать хорошего о любом ребенке. Он определенно был ребенком с особыми потребностями. И с точки зрения учительской, одной из первейших был экзорцизм.

Мадам Трут опустилась до подслушивания под дверью. И в первый же день она услышала неистовствующего Джейсона, а после тишину. Ей не удалось разобрать, что сказала Мисс Сьюзен. Но когда полчаса спустя она нашла причину и отважилась заглянуть в класс, Джейсон помогал двум маленьким девочкам делать картонных кроликов.

Позже его родители говорили, что были поражены произошедшей в нем переменой, но почему-то сейчас он спит только при зажженном свете.

Мадам Трут пыталась задавать вопросы своей новенькой учительнице. Хотя восторженные рекомендации это хорошо, она, тем не менее, была подчиненной. Как выяснила Мадам Трут, проблема была в том, что Сьюзен умела давать ей такие ответы, что она удалялась абсолютно довольная ими и, только вернувшись в свой офис, понимала, что так и не услышала ничего внятного, но к тому времени, обычно, было уже слишком поздно.

И это «слишком поздно» продолжалось, поскольку в школе внезапно появился список кандидатов. Родители сражались за то, чтобы их детей приняли в класс Мисс Сьюзен. Что же до некоторых историй, что дети приносили домой… ну, всем известно, какое у них живое воображение, ведь так? Не смотря даже на сочинение Риченды Хиггс. Мадам Трут нащупала очки, которые, будучи чересчур тщеславна, не носила все время на носу, а держала на веревочке на шее, и вновь глянула на него. Сочинение содержало следующее:

Чилавек весь ис кастей пришол поговарить с нами, он был савсем не страшный, у нево была бальшая белая лошать. Мы ее гладили. У нево была каса. Он расказывал нам интиресные вещи и чтобы мы были остарожны, когда периходим улицу.

Мадам Трут передала бумагу через стол Мисс Сьюзен. Та внимательно посмотрела на нее, вытащила карандаш, сделала несколько заметок и передала обратно.

— Ну? — спросила Мадам Трут.

— Да, боюсь, у нее не слишком хорошо с пунктуацией. Хотя, попытка написать слово «осторожны» весьма достойная.

— Кто…Что это за история о большой белой лошади в классной комнате? — выдавила Мадам Трут.

Мисс Сьюзен с жалостью глянула на нее и сказала:

— Мадам, кто сможет на самом деле привести лошадь в классную комнату? Мы находимся на втором этаже.

Но на этот раз Мадам Трут не собиралась отступать. Она передала ей другое сочинение.

Севодня мы гаворили с Мистером Шлепелем, каторый страшила, но сечас он хароший. Он гаворил нам, как вести себя с другими. Можно натягивать одеяло на голаву но лучше натягивать его на голаву срашиле тогда он думет што он не существует и он ичезает. Он сказал нам много историй как он выпригивал и сказал, што с тех пор как Мисс Сьюзен наша учительница ниодин страшила не появиться у нас дома, патаму што срашилы не любят когда она их находит.

— Страшила, Сьюзен? — сказала Мадам Трут.

— У детей такое воображение, — сказала Мисс Сьюзен, глядя на нее искренними глазами.

— Вы рассказываете юным созданиям о потустороннем? — подозрительно произнесла Мадам Трут. Такие вещи вызывают серьезные проблемы с родителями, она это точно знала.

— О, да.

— Что? Почему?

— Так это не станет шоком для них, — спокойно сказала Мисс Сьюзен.

— Но Миссис Робертсон сказала мне, что ее Эмма обшаривала шкафы дома в поисках монстров! В то время как она всегда их боялась!

— У нее была палка?

— У нее был отцовский меч!

— Молодец.

— Послушайте, Сьюзен… Мне кажется, я понимаю, чего вы пытаетесь добиться, — сказала Мадам Трут, которая на самом деле понятия об этом не имела. — Но родители не понимают таких вещей.

— Да, — сказала Мисс Сьюзен. — Иногда мне думается, что людям следует проходить специальный экзамен, прежде чем им можно будет становиться родителями. А не просто учиться на практике, я хочу сказать.

— Тем не менее, нам следует уважать их мнение, — сказала Мадам Трут, но не слишком твердо, потому что ее внезапно посетила та же мысль.

В этом состоял предмет Родительских Вечеров.

Мадам была слишком занята, чтобы уделять много внимания делам своей новенькой учительнице, но и она слышала о том, как Мисс Сьюзен сидела и спокойно разговаривала с парами, когда мать Джейсона вдруг подскочила, подхватила свой стульчик и выбежала из помещения следом за отцом Джейсона. На следующий день от нее принесли огромный букет цветов для Сьюзен и еще больший букет от ее мужа.

Некоторые пары так же выходили из кабинета Мисс Сьюзен с обеспокоенным или тревожным видом. Однако Мадам Трут никогда раньше не приходилось видеть, чтобы, когда приходило время вносить плату за обучение, кто-то выкладывал деньги с такой готовностью.

И вот опять. Директриса Мадам Трут, беспокоившаяся за репутацию школы, оплату и жалование, время от времени слышала далекий голос Мисс Трут, которая была бы хорошей учительницей, если бы не застенчивость, и которая сейчас одобрительно свистела и кричала Мисс Сьюзен.

Сьюзен выглядела обеспокоенной:

— Вы не удовлетворены моей работой, мадам?

Мадам Трут была поставлена в безвыходное положение. Нет, она не была удовлетворена, но ни одного основания у нее не было. И по ходу разговора на нее начало снисходить, что она не посмеет уволить Мисс Сьюзен и, даже хуже того, позволит ей продолжать вести дела по-старому. Ведь если она откроет школу и новость эта разойдется по округе, Школа Обучения Через Веселье умрет от ученикопотери и, что еще страшнее, от отсутствия платы.

— Ну, конечно…нет, не во всем… — начала она, и вдруг осознала, что Мисс Сьюзен смотрит мимо нее.

Там… Мадам Трут нащупала свои очки, но веревочка, на которой они держались, зацепилась за пуговицу на блузке. Она пригляделась к камину и попыталась разглядеть что-нибудь в размытых контурах.

— Почему это напоминает мне белую крысу в черной мантии, — сказала она. — К тому же разгуливающую на задних лапах! Ты видишь ее?

— Не слышала, чтобы крысы носили мантии, — сказала Мисс Сьюзен. И вздохнула, и щелкнула пальцами. Щелчок не был необходим, но время остановилось.

По крайней мере, остановилось для всех кроме Мисс Сьюзен.

И для крысы на камине.

Которая на самом деле была скелетом крысы, что, однако, не помешало ей попробовать украсть горшочек Мадам Трут с вареными сладостями для Хороших Детей.

Сьюзен шагнула к нему и схватила за клобук крохотной робы.

— ПИСК? — спросил Смерть Крыс.

— Я знала, что это был ты! — перебила Сьюзен. — Как посмел ты опять явиться сюда? Ты должен был на днях получить мое послание. И не думай, что я не видела тебя в прошлом месяце, когда ты пришел за хомяком Генри! Знаешь, как сложно преподавать географию, и наблюдать, как кто-то вытаскивает пух из колеса в его клетке.

Крыса захихикала: СНИХ. СНИХ. СНИХ.

— И ты погрыз конфеты! Верни на место!

Сьюзен бросила крысу на стол перед временно замороженной Мадам Трут и остановилась. Она делала все от нее зависящее, но иногда просто приходиться признать, кто ты есть.

Сьюзен открыла нижний ящик, чтобы проверить уровень в бутылке, которая была шитом и опорой Мадам Трут в чудесном мире образования, и была приятно удивлена, убедившись, что старушка не так налегала на нее в последние дни. Большинство людей имеет свои способы заполнить брешь между собственным сознанием и реальным миром, и, в сложившихся обстоятельствах, джин еще не самый худший из них.

Она провела некоторое время, просматривая личные бумаги Мадам, и следует отдать Сьюзен должное: ей и в голову не могло прийти, что это неправильно, хотя она признала бы это, будь на ее месте кто-нибудь другой. Бумаги были столь хорошо спрятаны, что их извлечение заняло бы у довольно опытного вора, по крайней мере, минут двадцать. А то, что от одного ее прикосновение дверца распахнулась, означало лишь то, что здесь действуют особые законы.

Для Мисс Сьюзен не было закрытых дверей. Это семейное. Кое-какие гены передаются через духовную составляющую. Она неспешно поправила свои дела в школьных записях, показывая крысе, что она не из тех, кто побежит по первому зову, и выпрямилась.

— Хорошо, — сказала она. — Ты собираешься донимать меня, так? Отныне и вовек.

Смерть Крыс склонил череп на бок и посмотрел на нее.

ПИСК, — невинно произнес он.

— Ну, да, я люблю его, — созналась она. — В каком-то смысле. Но, я имею в виду, понимаешь, это не правильно. Зачем я ему нужна? Он Смерть! Он вообще-то не беспомощен! Я просто человек!

Крыса вновь пискнула, спрыгнула на пол и пробежала через запертую дверь. Но через секунду появилась вновь и поманила Сьюзен за собой.

— О, хорошо, ладно, — тихо сказала Сьюзен. — Точнее в основном человек.

тик

А кто такой Лю-Цзы?

Рано или поздно каждый послушник задавал этот довольно сложный вопрос. И иногда проходили годы, прежде чем они выясняли, что маленький человечек, метущий полы, безропотно вычищающий содержимое туалетов в общежитии и изредка пропускающий иностранные словечки, и есть тот легендарный герой, которого, как им сказали, они однажды встретят. А затем они бросали ему вызов, правда, самые умные предпочитали поискать разъяренного дракона.

Дворники, чаще всего, приходили из деревень в долине. Они были частью монастырского имущества, только без статуса. Они выполняли самую тяжелую и непрестижную работу. Они были… фигурами на заднем плане, подрезающими вишневые деревья, моющими полы, чистящими пруды с карпами и, конечно, подметающими. У них не было имен. Разуметься, вдумчивый послушник догадается, что дворники должны иметь имена, как способ, посредством которого их могут идентифицировать другие дворники. Но в стенах монастыря у них не было имен. Только инструкции. Никто не знал, куда они уходят по ночам. Они были просто дворниками. Но и Лю-Цзы тоже.

Однажды, группа старших послушников из озорства растоптала маленькую гору, что стояла рядом со спальной циновкой Лю-Цзы.

И на следующее утро ни один дворник не вышел на работу. Они остались в своих хижинах и заперли двери. После проведения небольшого расследования, аббат, которому тогда в очередной раз исполнилось пятьдесят, вызвал этих трех послушников к себе. К стене в его кабинете было прислонено три метлы.

И рек он так:

«Известно ли вам, что ужасающая Битва Пяти Городов не произошла, потому что посланник прибыл вовремя?»

Им было известно. Они выучили это еще в первый год обучения. И они принялись нервно кланяться, это же, как никак, аббат.

«И вам, в таком случае, известно, что когда лошадь посланника потеряла подкову, он обратился к человеку, идущему по дороге с маленькой портативной кузницей и наковальней на тачке?»

Они знали.

«И вам известно, что этим человеком был Лю-Цзы?»

Они знали и это.

«И вы, безусловно, знаете, что Джанда Ловушш, Великий мастер ойдокинь, торо-фу и чэнг-фу, лишь однажды уступил другому.

И этот факт был им известен.

«И вы знаете, что этим человеком был Лю-Цзы?»

Да, это они учили.

«А помните маленькую гору, что вы растоптали вчера вечером?»

Они помнили.

«Знаете, чья она была?»

Последовала тишина. Затем самый догадливый из послушников в ужасе посмотрел на аббата, сглотнул, взял одну из трех метел и вышел из комнаты.

Остальные два были не столь скоры умом и все еще переваривали услышанную информацию.

Затем один произнес:

«Но это была всего лишь гора дворника!»

«Возьмешь метлу и будешь мести, — сказал аббат. — И будешь мести каждый день, будешь мести до тех пор, пока не найдешь Лю-Цзы и не осмелишься произнести: «Дворник, это я развалил и растоптал вашу гору и сейчас смиренно сопровожу вас к доджо Десятого Дзиня, дабы познать Правильный Путь». Только тогда, если все еще будешь в состоянии, ты сможешь продолжить занятия. Понятно?»[6]

Другие монахи иногда жаловались, но кто-то всегда говорил:

«Помните, что Путь Лю-Цзы не наш Путь. Помните: он научился всему незамеченным подметая полы, пока другие занимались. Помните, он побывал везде и сделал многое. Возможно, он немного… странный, но вспомните, что он входил в цитадель полную воинов и ловушек и все равно утверждает, что Паша из Мунтаба безобидно подавился рыбьей костью. Никто не превосходит Лю-Цзы в отыскании Места и Времени».

Некоторые, кто не знал о нем, могли спросить:

«Что это за Путь, что дал ему столько власти?»

И им могли ответить:

«Это Путь Миссис Мариетты Космополит, улица Квирма 3, Анк-Морпорк, Комнаты в аренду по приемлемым ценам. Нет, мы тоже не понимаем это. Какая-то субсцендентальная чепуха, видимо».

тик

Лю-Цзы, отперевшись на свою метлу, слушал главных монахов. Умение слушать было искусством, которое он развивал годами, выяснив, что если слушать внимательно и достаточно долго, люди скажут больше, чем они считали, им известно.

— Сото хороший полевой работник, — наконец сказал он. — Странный, но хороший.

— Падение даже отразилось на Мандале, — сказал Ринпо. — Мальчик не знает ни одного соответствующего действия. Сото сказал, что он сделал это рефлекторно. Он сказал, что мальчик был так близок к не-существованию, как ему никогда не приходилось видеть прежде. Он доставил его на горной телеге за час. А затем провел три полных дня, совершая Закрытие Бутона в Гильдии Воров, где мальчик предположительно был оставлен еще ребенком.

— Закрытие помогло?

— Мы разрешили использование двух Удлинителей. Возможно, у нескольких людей останутся смутные воспоминания, но Гильдия большое и суетное место.

— Ни братьев, ни сестер. Ни родительской любви. Только братство воров, — печально произнес Лю-Цзы.

— Тем не менее, он был хорошим вором.

— Могу поспорить. Сколько ему лет?

— На вид шестнадцать или семнадцать.

— Тогда он слишком стар для учебы.

Двое монахов переглянулись.

— Мы не можем его ничему научить, — сказал Наставник Послушников. — Он…

Лю-Цзы поднял худую руку.

— Позвольте, я угадаю. Он уже все знает?

— Такое впечатление, что все, что ему говорят, мгновенно вылетает у него из головы, — сказал Ринпо. — И он начинает скучать и злиться. Он словно бы витает где-то, как мне кажется.

Лю-Цзы почесал грязную бороду.

— Загадочный парень, — задумчиво произнес он. — Даровитый от природы.

— И мы задались вопросом хотю на голшок на голшок почему сейчас, в это время? — сказал аббат, жуя копыто игрушечного яка.

— О, ну не было ли сказано: «Для всего есть Место и Время»? — сказал Лю-Цзы. — В любом случае, многоуважаемые господа, вы учили детей в течение сотен лет. А я всего лишь дворник.

Рассеянно он вытянул руку и поймал на лету яка, выпавшего из неловких пальчиков аббата.

— Лю-Цзы, — казал Наставник Послушников. — Чтобы не затягивать, скажу, мы не могли учить тебя. Помнишь?

— Но затем я нашел свой Путь, — сказал Лю-Цзы.

— Ты будешь учить его? — спросил аббат. — Мальчику нужно ммм брюммм найти себя.

— Не написано ли: «У меня только одна пара рук»? — сказал Лю-Цзы.

Ринпо посмотрел на Наставника Послушников.

— Не знаю, — сказал он. — Никто никогда не видел то, что ты цитируешь.

Все еще задумчиво, как будто его мысли бродили где-то еще, Лю-Цзы произнес:

— Это может быть только здесь и сейчас. Как было сказано: «Дождь не идет, а льется».

Ринпо задумался, а затем просветлел лицом и сказал:

— Кувшин, — довольно произнес он. — Кувшин не течет, а протекает!

Лю-Цзы печально покачал головой:

— А звук, издаваемый одной рукой при хлопке: «хл…», — сказал он. — Хорошо, ваше преподобие. Я помогу ему найти Путь. Еще будут указания, ваше преподобие?

тик

Когда Лю-Цзы вернулся в переднюю, Лобзанг поднялся, но сделал это не сразу, словно не решаясь выказывать уважение.

— Окей. Вот правила, — сказал Лю-Цзы, шагая мимо. — Первое: ты не зовешь меня «учителем», а я не собираюсь звать тебя каким-то чертовым насекомым. Не моя задача, учить тебя дисциплине, это твое дело. Как было написано: «Не выношу этого». Делай, что я тебе буду говорить, и мы поладим. Хорошо?

— Что? Вы хотите взять меня в ученики? — спросил Лобзанг, бегом едва поспевая за ним.

— Нет, я не хочу взять тебя в ученики, не в мои годы, но ты будешь учеником, и нам обоим следует сделать все, что в наших силах, окей?

— И вы научите меня всему?

— Не знаю как насчет «всего». Я хочу сказать, я не слишком хорошо знаю судебную минералогию. Но я буду учить тебя всему, что знаю, и что полезно будет узнать тебе, да.

— Когда?

— Уже темнеет…

— Завтра на рассвете?

— О, перед рассветом. Я разбужу тебя.

тик

Недалеко от Академии Мадам Трут, на улице Эзотериков, находилось несколько клубов для джентльменов. Наверное, чересчур цинично было бы сказать, что термин «джентльмены» подразумевал тех, «кто может позволить себе тратить пятьсот долларов в год»; ведь помимо этого их кандидатуры должны быть одобрены обществом других джентльменов, которые могут позволить себе такие же траты.

И они не слишком любят общество дам. Но это не означает, что они из того рода джентльменов, у которых есть свой собственный довольно ярко украшенный клуб в другой части города, где происходит гораздо больше событий. Эти джентльмены были из тех, по большей части, что запуганы дамами с ранних лет. Их жизнями руководили няни, гувернантки, экономки, матери и жены, и после четырех-пяти десятков лет такой жизни, этот безобидный и кроткий джентльмен сдавался и самым вежливейшим образом сбегал в один из таких клубов, где он мог поспать после обеда в кожаном кресле, расстегнув верхнюю пуговку на штанах.[7]

Самым престижным из них был клуб Фиджетта, и работало это так: Сьюзен даже не обязательно становиться невидимой, потому что члены клуба Фиджетта просто не заметят ее, а даже если и заметят, то не поверят своим глазам. Женщин не пускали в клуб, кроме как по Правилу 34б, которое со скрипом разрешало женского пола родственникам членов клуба или уважаемым замужним дамам за тридцать попить чаю в Зеленой Гостиной с 3.15 до 4.30 вечера в постоянном присутствии, по крайней мере, одного человека из прислуги. Сохраняясь в течение долгого времени, эта ситуация стала причиной того, что многие члены клуба начали воспринимать это как семьдесят пять минут в день, когда женщинам позволено существовать, и поэтому женщина, увиденная в клубе в любое другое время, считалась всего лишь плодом воображения.

В случае со Сьюзен, в довольно строгом черном школьном костюме и ботинках на пуговицах, каблуки которых, казалось, становились еще выше, когда она вступала в права внучки Смерти, это вполне могло оказаться правдой.

Пока она шла в библиотеку, звук ее шагов эхом отдавался по мраморному полу.

Для нее было загадкой, почему Смерть стал посещать это место. Конечно, у него было много качеств настоящего джентльмена: участок земли в далекой черной стране, неизменная пунктуальность и вежливость со всеми им встреченными — а рано или поздно он встречался с каждым — элегантность, когда он отдавал предпочтение более мягким тонам, и, кроме того, в любой компании он чувствовал себя как рыба в воде, а его умение ездить верхом вообще было притчей во языцех.

Единственное, что не подходило под все вышеперечисленное, это то, что он был Мрачным Жнецом.

Большая часть мягких кресел в библиотеке была занята сытыми и довольными господами, счастливо посапывающими под раскрытыми «Анк-Морпорк Таймс». Сьюзен некоторое время оглядывалась, пока не обнаружила газету, из-под которой выглядывали полы черной мантии и пара костлявых ступней. Была здесь и коса, прислоненная к спинке кресла.

Девушка подняла газету.

— ДОБРЫЙ ДЕНЬ, — произнес Смерть. — ТЫ УЖЕ ОБЕДАЛА? ЗДЕСЬ ЕСТЬ ДЖЕМ ДЖОЛИ-ПОЛИ.

— Зачем ты это делаешь, Дедушка? Ты же никогда не спишь?

— Я НАХОЖУ ЭТО УСПОКАИВАЮЩИМ. ТЫ ХОРОШО СЕБЯ ЧУВСТВУЕШЬ?

— До появления крысы неплохо.

— ПРОДВИГАЕТСЯ ТВОЯ КАРЬЕРА? ТЫ ЖЕ ЗНАЕШЬ, Я ЗАБОЧУСЬ О ТЕБЕ.

— Спасибо, — коротко сказала Сьюзен. — Зачем…

— НЕУЖЕЛИ МАЛЕНЬКИЙ РАЗГОВОР ПОВРЕДИТ?

Сьюзен вздохнула. Она знала, что за этим последует, и мысль эта ее не радовала. Это была короткая, грустная и страшно ненадежная мысль: у них обоих нет никого кроме друг друга. Вот. Эта мысль сама просилась в носовой платок. Но это правда.

О, у Смерти есть слуга, Альберт и, конечно, Смерть Крыс, если можно назвать его компанией.

А поскольку Сьюзен была вовлечена…

Ну, она получила своего рода бессмертие и все из него вытекающее. Она могла видеть вещи, которые действительно существовали[8], могла скидывать с себя время как пальто. Правила, применимые ко всем, такие как гравитация, применялись к ней только тогда, когда она им позволяла. И, как не старайся, подобные вещи приводят к возобновлению отношений. Трудно иметь дело с людьми, когда крошечная часть тебя видит, что они лишь временный набор атомов, которого не станет через несколько десятилетий.

А вот крошечная часть, доставшаяся ей от Смерти, считает, что трудно иметь дело с людьми, если принимать их как нечто реально существующее.

Не проходило и дня, чтобы она не сожалела о своем необычном родстве. А потом она пыталась представить себе, что значит идти по жизни, не будучи уверенной при этом в камнях у себя под ногами и в звездах над головой, иметь только пять чувств, быть почти слепой и почти глухой…

— ДЕТИ В ПОРЯДКЕ? МНЕ ПОНРАВИЛОСЬ, КАК ОНИ НАРИСОВАЛИ МЕНЯ.

— Да. Как Альберт?

— ХОРОШО.

…разговор не будет маленьким, добавила Сьюзен про себя. Нет места для маленького разговора в большой вселенной.

— МИР ПОДХОДИТ К КОНЦУ.

Ну, это же был большой разговор.

— Когда?

— В СЛЕДУЮЩУЮ СРЕДУ.

— Почему?

— РЕВИЗОРЫ ВЕРНУЛИСЬ, — ответил Смерть.

— Те маленькие злюки?

— ДА.

— Ненавижу их.

— У МЕНЯ, КОНЕЧНО, НЕТ НИКАКИХ ЭМОЦИЙ, — сказал Смерть, с лицом таким каменным, каким бывает только череп.

— Почему сейчас?

— НЕ ЗНАЮ.

— Я думала ты помнишь будущее!

— ДА. НО ЧТО-ТО ИЗМЕНИЛОСЬ. ПОСЛЕ СРЕДЫ НЕТ БУДУЩЕГО.

— Должно быть что-то, хотя бы руины!

— НЕТ. ПОСЛЕ ЧАСА УТРА В СЛЕДУЮЩУЮ СРЕДУ НЕТ НИЧЕГО. ПРОСТО ЧАС УТРА В СЛЕДУЮЩУЮ СРЕДУ, ОТНЫНЕ И ВОВЕК. НИКТО НЕ БУДЕТ ЖИТЬ. НИКТО НЕ БУДЕТ УМИРАТЬ. ВОТ, ЧТО Я ТЕПЕРЬ ВИЖУ. БУДУЩЕЕ ИЗМЕНИЛОСЬ. ПОНИМАЕШЬ?

— И какое отношение это имеет ко мне? — Сьюзен подумалось, что для кого-нибудь другого это прозвучало бы глупо.

— Я ДУМАЛ, ЧТО КОНЕЦ СВЕТА ИМЕЕТ ОТНОШЕНИЕ КО ВСЕМ, ТЫ ТАК НЕ СЧИТАЕШЬ?

— Ты знаешь, о чем я!

— Я ПОЛАГАЮ, ЧТО ЭТО ИМЕЕТ ОТНОШЕНИЕ К ПРИРОДЕ ВРЕМЕНИ, КОТОРАЯ ОДНОВРЕМЕННО ЧЕЛОВЕЧЕСКАЯ И БОЖЕСТВЕННАЯ. БЫЛИ НЕКОТОРЫЕ… КОЛЕБАНИЯ.

— Они собираются сделать что-то со временем? Я думала, им не позволено делать подобные вещи.

— НЕТ. НО ЛЮДЯМ ПОЗВОЛЕНО. ОДНАЖДЫ ЭТО УЖЕ ДЕЛАЛИ.

— Никто не может быть таким ду…

Сьюзен запнулась. Конечно, кто-нибудь может быть таким дураком. Некоторые люди сделают все что угодно, чтобы узнать, возможно ли это. Поставьте в какой-нибудь пещере большой рубильник и напишите: «Рубильник Конца Света. ПОЖАЛУЙСТА, НЕ ТРОГАЙТЕ». Краска даже не успеет просохнуть.

Она размышляла, а Смерть внимательно наблюдал за ней.

Наконец она сказала:

— Странно, я ведь читала в классе эту книгу. Я нашла ее у себя на столе. Она называется «Страшные Сказки»…

— А, ВЕСЕЛЫЕ ИСТОРИИ ДЛЯ МАЛЫШЕЙ, — сказал Смерть, без намека на иронию.

— …которые, в основном, о злодеях, умиравших жуткими способами. Действительно странно. Детям, кажется, эта идея нравиться. Их это, кажется, совсем не волнует.

Смерть промолчал.

— …кроме сказки о Стеклянных Часах Гадкого Шюшайна», — сказала Сьюзен, наблюдая за выражением его черепа. — Они считают ее грустной, не смотря на счастливый финал.

— МОЖЕТ БЫТЬ, ЧТО ЭТО ОТТОГО, ЧТО ИСТОРИЯ ПРАВДИВА.

Сьюзен знала Смерть достаточно долго, чтобы не спорить.

— Думаю, я поняла, — сказала она. — Ты сделал так, чтобы книга появилась у меня на столе.

— ДА. О, ЧЕПУХА О ПРЕКРАСНОМ ПРИНЦЕ И ТОМУ ПОДОБНОМ, ЯВНОЕ ДОБАВЛЕНИЕ. РЕВИЗОРЫ, КОНЕЧНО, НЕ ИЗОБРЕТАЛИ ЧАСОВ. ЭТО БЫЛА РАБОТА СУМАСШЕДШЕГО. НО ОНИ МОГУТ ПЕРЕДЕЛЫВАТЬ. ОНИ НЕ МОГУТ СОЗДАВАТЬ, НО МОГУТ ПЕРЕДЕЛЫВАТЬ. И ЧАСЫ СОЗДАЮТСЯ ВНОВЬ.

— Время действительно было остановлено?

— ПОЙМАНО. ВСЕГО НА МГНОВЕНИЕ, НО ПОСЛЕДСТВИЯ ДО СИХ ПОР ОКРУЖАЮТ НАС. ИСТОРИЯ БЫЛА РАЗРУШЕНА, РАЗБИТА НА КУСКИ. ПРОШЛОЕ БОЛЬШЕ НЕ СОЕДИНЯЛОСЬ С БУДУЩИМ. МОНАХИ ИСТОРИИ БЫЛИ ВЫНУЖДЕНЫ ВОССОЗДАВАТЬ ЕЕ ПРАКТИЧЕСКИ ИЗ НИЧЕГО.

На этот раз Сьюзен не стала тратить дыхание на фразы типа: «Это невозможно». Только люди, которые живут в реальном мире, говорят подобные вещи.

— Это, наверное, заняло некоторое… время, — произнесла она.

— ВРЕМЯ, РАЗУМЕЕТСЯ, НЕ ИМЕЛО ЗНАЧЕНИЯ. ОНИ ИСПОЛЬЗОВАЛИ ФОРМУ ЛЕТ, ОСНОВАННУЮ НА РИТМЕ ЧЕЛОВЕЧЕСКОГО ПУЛЬСА. В ЭТОМ ИСЧИСЛЕНИИ, ЭТО ЗАНЯЛО ОКОЛО ПЯТИСОТ ЛЕТ.

— Но история была уничтожена, где они взяли…

Смерть сложил пальцы домиком.

— НЕ ОТВЛЕКАЙСЯ ОТ ВРЕМЕННЫХ КАТЕГОРИЙ, СЬЮЗЕН. МНЕ ДУМАЕТСЯ, ОНИ УКРАЛИ НЕМНОГО ИЗ БОЛЕЕ РАННИХ ВЕКОВ, ГДЕ ОНО УХОДИЛО НА КУЧУ РЕПТИЛИЙ. ЧТО ТАКОЕ ВРЕМЯ ДЛЯ БОЛЬШОЙ ЯЩЕРИЦЫ, В КОНЦЕ КОНЦОВ? ТЫ ВИДЕЛА УДЛИНИТЕЛИ, КОТОРЫЕ ИСПОЛЬЗУЮТ МОНАХИ? ЧУДЕСНЫЕ ШТУКИ. ОНИ МОГУТ ПЕРЕМЕЩАТЬ ВРЕМЯ, ЗАПАСАТЬ ЕГО, РАСТЯГИВАТЬ… ВЕСЬМА НАХОДЧИВО. ВОПРОС, КОГДА ЭТО СЛУЧИЛОСЬ, ТАК ЖЕ НЕ ИМЕЕТ СМЫСЛА. КОГДА БУТЫЛЬ РАЗБИВАЕТСЯ, ИМЕЕТ ЛИ ЗНАЧЕНИЕ, ОБО ЧТО ЕЕ СТУКНУЛИ? КУСОЧЕК С ЭТИМ СОБЫТИЕМ, В ЛЮБОМ СЛУЧАЕ, БОЛЬШЕ НЕ ВХОДИТ В ПЕРЕСТРОЕННУЮ ИСТОРИЮ.

— Погоди, погоди… Как можно взять кусочек, ох, старого столетия, и вшить в новое? Не заметят ли это люди… — Сьюзен была немного сбита с толку. — Уф, те люди были не в тех доспехах, здания вокруг были неправильные, а сами они оказались прямо посреди войны, что шла много веков назад?

— ПО МОЕМУ ОПЫТУ, СЬЮЗЕН, СЛИШКОМ МНОГО ЛЮДЕЙ В СВОИХ УМАХ ПРОВОДЯТ КУЧУ ВРЕМЕНИ ПОСРЕДИ ВОЙН, ЧТО СЛУЧИЛИСЬ МНОГО ЛЕТ ТОМУ НАЗАД.

— Весьма проницательно, но я имела в виду, что…

— ТЕБЕ НЕ СЛЕДУЕТ ПУТАТЬ ФОРМУ С СОДЕРЖАНИЕМ, — со вздохом пояснил Смерть. — ПО БОЛЬШЕЙ ЧАСТИ ТЫ ЧЕЛОВЕК. ТЕБЕ НУЖНА МЕТАФОРА. НЕСОМНЕННО, ПОТРЕБУЕТСЯ НАГЛЯДНОЕ ДОКАЗАТЕЛЬСТВО. ПОШЛИ.

Он поднялся и прошел через зал в столовую. Там все еще было несколько обедающих с заткнутыми за воротники салфетками, замерших над своими тарелками в атмосфере счастливых углеводов. Смерть подошел к столу, накрытому для ужина, и взялся за краешек скатерти.

— ВРЕМЯ ЭТО СКАТЕРТЬ, — сказал он. — ТАРЕЛКИ И ВИЛКИ — СОБЫТИЯ, КОТОРЫЕ РАСПОЛАГАЮТСЯ ВО ВРЕМЕНИ…

Раздалась барабанная дробь. Сьюзен посмотрела вниз. Смерть Крыс бил в крохотный барабан.

— ГЛЯДИ.

Смерть стянул скатерть. Раздался стук тарелок и момент неопределенности для покачивающейся вазы с цветами, но, тем не менее, почти вся столовая посуда осталась на месте.

— Вижу, — выговорила Сьюзен.

— СТОЛ ВСЕ ЕЩЕ НАКРЫТ, НО СКАТЕРТЬ МОЖЕТ БЫТЬ ИСПОЛЬЗОВАНА ДЛЯ ДРУГОГО ОБЕДА.

— Тем не менее, ты перевернул солонку.

— МОЯ ТЕХНИКА НЕ СОВЕРШЕННА.

— И на скатерти остались пятна от предыдущего обеда, Дедушка.

Смерть просиял.

— ДА, — сказал он. — КАК МЕТАФОРА, ЭТО ВЕСЬМА ПОДХОДЯЩЕ, ТЕБЕ ТАК НЕ КАЖЕТСЯ.

— Люди бы заметили!

— НЕУЖЕЛИ? ЛЮДИ САМЫЕ НЕНАБЛЮДАТЕЛЬНЫЕ СУЩЕСТВА ВО ВСЕЛЕННОЙ. О, ОСТАЛОСЬ МНОЖЕСТВО АНОМАЛИЙ, НЕКОТОРОЕ КОЛИЧЕСТВО СОЛИ, НО ИСТОРИКИ НАШЛИ ДЛЯ НИХ ОПРАВДАНИЯ. ОНИ ВЕСЬМА ПОЛЕЗНЫ В ЭТОМ ОТНОШЕНИИ.

Сьюзен знала, что существует нечто, называемое Правилами. Они не были записаны, по той же причине, по какой не записаны горы. Они гораздо более фундаментальны по отношению ко вселенной, чем обычные механические явления вроде гравитации. Ревизоры могут ненавидеть беспорядок, вызванный появлением жизни, но Правила не позволяют им что-либо предпринимать. Прогресс человечества стал для них благодатью. Наконец появились существа, которых можно убедить уничтожить самоё себя.

— Я не понимаю, каких действий ты ждешь от меня, — сказала она.

— СДЕЛАЙ ВСЕ, ЧТО СМОЖЕШЬ, — сказал Смерть. — У МЕНЯ, СОГЛАСНО ПОРЯДКУ И ТРАДИЦИИ, БУДУТ ДРУГИЕ ОБЯЗАННОСТИ В ЭТО ВРЕМЯ.

— Какие?

— ВАЖНЫЕ.

— Настолько, что ты не можешь рассказать о них мне?

— НАСТОЛЬКО, ЧТО Я НЕ СОБИРАЮСЬ РАССКАЗЫВАТЬ ТЕБЕ О НИХ. ОНИ ЭПОХАЛЬНЫ. В ЛЮБОМ СЛУЧАЕ, ТВОЯ СПОСОБНОСТЬ ПРОНИКНОВЕНИЯ В СУТЬ ДЕЛА БУДЕТ ВЕСЬМА ЦЕННОЙ. У ТЕБЯ ЕСТЬ ОСОБЕННОСТИ МЫШЛЕНИЯ, КОТОРЫЕ МОГУТ ПОМОЧЬ. И ТЫ МОЖЕШЬ ПОЙТИ ТУДА, КУДА НЕ МОГУ ПРИЙТИ Я. Я ТОЛЬКО ВИДЕЛ БУДУЩЕЕ. НО ТЫ МОЖЕШЬ ИЗМЕНИТЬ ЕГО.

— Где создаются часы?

— НЕ МОГУ СКАЗАТЬ. Я И ТАК ДОСТАТОЧНО СДЕЛАЛ, ЧТОБЫ ВЫЯСНИТЬ ВСЕ ЭТО. ИСХОД СОКРЫТ ОТ МЕНЯ.

— Почему?

— ПОТОМУ, ЧТО ОН БЫЛ СОКРЫТ. ВОВЛЕЧЕН ТОТ…, КТО НЕПОДВЛАСТЕН МНЕ, — казалось, Смерть чувствует себя неловко.

— Бессмертный?

— КТО-ТО ПОДВЛАСТНЫЙ…КОМУ-ТО ДРУГОМУ.

— Ты не мог бы здесь объяснить поподробнее?

— СЬЮЗЕН…ТЫ ЗНАЕШЬ, ЧТО Я УДОЧЕРИЛ И ВОСПИТАЛ ТВОЮ МАТЬ, И НАШЕЛ ПОДХОДЯЩЕГО МУЖА ДЛЯ НЕЕ.

— Да, да, — сухо прервала его Сьюзен. — Как такое забыть? Я гляжусь в зеркало каждый день.

— ЭТО… ТРУДНО ДЛЯ МЕНЯ. ДЕЛО В ТОМ, ЧТО Я БЫЛ НЕ ЕДИНСТВЕННЫМ, КТО СДЕЛАЛ ПОДОБНОЕ. ПОЧЕМУ ТЫ СМОТРИШЬ НА МЕНЯ ТАК? ВСЕ ЗНАЮТ, ЧТО БОГИ ПОСТОЯННО ДЕЛАЮТ ЭТИ ВЕЩИ.

— Боги — да, но люди наподобие тебя…

— ЛЮДИ НАПОДОБИЕ МЕНЯ ВСЕ-ТАКИ ЛЮДИ…

Сьюзен сделала необычную вещь — она прислушалась к чужим словам. Непростая задача для учителя.

— СЬЮЗЕН, ТЕБЕ ИЗВЕСТНО, ЧТО МЫ, ТЕ, КТО… ПО ДРУГУЮ СТОРОНУ ЧЕЛОВЕЧЕСКОЙ ПРИРОДЫ.

— Я не по ту сторону, — резко сказала Сьюзен. — У меня просто есть… несколько дополнительных талантов.

— КОНЕЧНО, Я НЕ ИМЕЛ В ВИДУ ТЕБЯ. Я ГОВОРИЛ О ДРУГИХ, О ТЕХ, КТО НЕ ЛЮДИ, НО ВСЕ ЖЕ ЧАСТЬ ЧЕЛОВЕЧЕСКОЙ ВСЕЛЕННОЙ — И ВОЙНА, И РОК, И МОР, И ОСТАЛЬНЫЕ — МЫ ЗАДУМАНЫ ЛЮДЬМИ КАК ЛЮДИ И, ТАКИМ ОБРАЗОМ, ПО РАЗЛИЧНЫМ ПРИЧИНАМ, МЫ ПОЛУЧИЛИ НЕКОТОРЫЕ КАЧЕСТВА, ПРИСУЩИЕ ТОЛЬКО ЛЮДЯМ. И НЕ МОГЛО БЫТЬ ИНАЧЕ. ДАЖЕ ЧЕЛОВЕЧЕСКИЙ ОБЛИК ВЛИЯЕТ НА НАШЕ СОЗНАНИЕ, НА ВЗГЛЯД НА ВСЕЛЕННУЮ. МЫ ПРИОБРЕЛИ ТАКИЕ ЧЕЛОВЕЧЕСКИЕ ЧЕРТЫ КАК… ЛЮБОПЫТСТВО, ЗЛОБУ, НЕТЕРПЕНИЕ…

— Это общие фразы, Дедушка.

— ДА. И ТЫ ЗНАЕШЬ, ЧТО ПОЭТОМУ НЕКОТОРЫЕ ИЗ НАС… ПРОЯВЛЯЮТ ИНТЕРЕС К ЛЮДЯМ.

— Я знаю. Я — одно из последствий.

— ДА. Э… И НЕКОТОРЫЕ ИЗ НАС ПРОЯВЛЯЮТ ИНТЕРЕС, КОТОРЫЙ, Э… БОЛЕЕ…

— Интересный?

— ЛИЧНЫЙ. ТЫ СЛЫШАЛА, ЧТО Я УПОМИНАЛ О… ПЕРСОНИФИКАЦИИ ВРЕМЕНИ…

— Ты не сказал много. Она живет во дворце из стекла, ты однажды сказал, — у Сьюзен появилось маленькое, зазорное и все же странно греющее ощущение от того, что Смерть чувствует себя явно не в своей тарелке. Он выглядел как человек, которого заставили показать всем скелет в шкафу.

— ДА. Э…ОНА ВЛЮБИЛАСЬ В ЧЕЛОВЕКА…

— Это был настоящий романтик-так, — сказала Сьюзен. Она понимала, что была по-детски раздосадована, но жизнь внучки Смерти нелегка, и она внезапно почувствовала непреодолимое желание капризничать.

— А. КАЛАМБУР ИЛИ ИГРА СЛОВ, — сказал Смерть устало. — ИЛИ, Я ПОДОЗРЕВАЮ, ТЫ ПРОСТО ПЫТАЕШЬСЯ ДОСАДИТЬ МНЕ.

— Ну, такие вещи часто случались в древности, так? — продолжала Сьюзен. — Поэты вечно влюблялись в лунный свет или гиацинты или еще что, а богини всегда…

— НО ЗДЕСЬ ВСЕ БЫЛО ПО-НАСТОЯЩЕМУ.

— Насколько?

— У ВРЕМЕНИ БЫЛ СЫН.

— Как она…

— У ВРЕМЕНИ БЫЛ СЫН. КТО-ТО ПРЕИМУЩЕСТВЕННО БЕССМЕРТНЫЙ. КТО-ТО ПОДОБНЫЙ ТЕБЕ.

тик

Член Гильдии Часовщиков раз в неделю навещал Джереми. Неофициально. В любом случае для него всегда имелась работа или результаты, которые нужно забрать, ведь что ни говори, в часах парнишка гений.

Неформально визит имел целью еще и деликатным способом убедиться, что Джереми принимает свое лекарство и не слишком заметно полоумен.

Часовщики знали, что сложный механизм человеческого мозга может вдруг лишиться нескольких винтиков. Члены Гильдии слыли педантичными людьми, всегда стремящимися к нечеловеческой точности, за что и расплачивались. Это могло вызвать проблемы. Не только пружинки могут повернуться. Комитет Гильдии, в общем и целом, состоял из добрых и понимающих людей. И они не были, по большей части, привычны к обману.

Секретарь Гильдии Доктор Хопкинс был весьма удивлен, когда дверь магазина Джереми открыл человек, переживший, как казалось, весьма серьезный несчастный случай.

— Э, я пришел повидать мистера Джереми, — выдавил он.

— Да, фэр, мафтер внутри, фэр.

— А вы, мм, вы…?

— Игор, фэр. Мистер Джереми был так добр, что вфял меня на работу, фэр.

— Ты работаешь на него? — спросил Доктор Хопкинс, с головы до ног разглядывая Игора.

— Да, фэр.

— Мм…Вы стояли слишком близко к какому-то опасному механизму?

— Нет, фэр. Он в мафтерфкой, фэр.

— Мистер Игор, — сказал Доктор Хопкинс, идя вслед за ним. — Вам известно, что Мистер Джереми должен принимать лекарство, не так ли?

— Да, фэр. Он чафто упоминает об этом.

— А его, мм, его общее состояние…?

— Хорошее, фэр. Он в вофторге от фвоей работы, фэр. Вефел и энергифен.

— Энергичен, да? — слабо повторил Доктор Хопкинс. — Мм… Мистер Джереми обычно не держит слуг. Боюсь, он даже уронил часы на голову последнему из своих ассистентов.

— Правда, фэр?

— Мм он не сбрасывал на вас часов, а?

— Нет, фэр. Он ведет фебя вполне нормально, — сказал Игор, человек с четырьмя большими пальцами и швами вокруг шеи. Он отворил дверь в мастерскую. — Доктор Хопкинф, мифтер Джереми. Я фделаю чай, фэр.

Джереми, выпрямившись, сидел за своим столом. Его глаза сверкали.

— А, доктор, — сказал он. — Как мило, что вы зашли.

Доктор Хопкинс вошел в мастерскую.

В ней были изменения. Большой кусок деревянной оштукатуренной стены, покрытый карандашными чертежами, был принесен откуда-то и стоял на подставке в углу комнаты. На скамьях, обычно отведенных под часы на различных стадиях сборки, были разложены куски хрусталя и стеклянные пластины. В воздухе стоял сильный запах кислоты.

— Мм… что-то новенькое? — отважился предположить доктор Хопкинс.

— Да, доктор. Я изучал свойства сверхплотного кристалла, — ответил Джереми.

Доктор Хопкинс глубоко и облегченно вздохнул.

— А, геология. Чyдное хобби! Я очень рад. Не так уж полезно отводить часам все время, да! — добавил он весело, однако с оттенком надежды.

Бровь Джереми изогнулась, словно мозг за ней пытался соотнести с чем-нибудь неизвестную концепцию.

— Да, — наконец сказал он. — Известно ли вам, доктор, что угольный октират вибрирует с частотой как раз два миллиона четыреста тысяч семьдесят девять раз в секунду?

— Так много? — спросил доктор Хопкинс. — Мой бог!

— Да. А свет, проходящий через естественную призму октивиумного кварца, распадается всего на три цвета?

— Восхитительно, — сказал доктор Хопкинс, отмечая про себя, что могло быть и хуже. — Мм… мне кажется, или тут довольно… едко пахнет?

— Трубы, — сказал Джереми. — Мы прочищаем их. Кислотой. Для чего нам еще кислота. Чистить трубы.

— Трубы, да? — доктор Хопкинс моргнул. Ему что-то не понравилось в этом слове. Раздался треск и из-под двери в кухню полоснуло голубым.

— Твой, мм, человек, Игор, — сказал он. — В порядке, да?

— Да. Благодарю вас, доктор. Знаете, он из Убервальда.

— О. Очень… большой, Убервальд. Очень большая страна, — это была первая из двух вещей, которые были известны доктору Хопкинсу. Он нервно кашлянул и озвучил вторую. — Люди там, возможно, слегка странные, я слышал.

— Игор говорит, что никогда не имел никаких дел с подобными людьми, — спокойно произнес Джереми.

— Хорошо. Хорошо. Это хорошо, — сказал доктор. Неподвижная улыбка Джереми начинала лишать его мужества. — У него, мм, кажется много шрамов и швов.

— Да. Это культурные обычаи.

— Культурные, правда? — доктор Хопкинс немного расслабился. Он был человеком, который старался видеть во всех только хорошее, но город стал гораздо сложнее, с тех пор как он был мальчиком, с гномами, троллями, големами и даже зомби. Он не был уверен, что ему нравиться все, что он видит, но многое из этого было «культурными обычаями», судя по всему, и против этого не поспоришь, чего он и не делал. «Культурный» — способ решения проблем, путем объяснения того, что их на самом деле нет.

Свет за дверью угас. А мгновение спустя появился Игор с двумя чашками чая на подносе.

Чай был хорошим, вынужден был признать доктор, но из-за кислоты в воздухе у него слезились глаза.

— Итак, мм, как продвигается работа над навигационными таблицами? — спросил он.

— Имбирный бифквит, фэр? — произнес Игор у него над ухом

— О, э, да…О, должен сказать, они весьма неплохи, мистер Игор.

— Вофмите два, фэр.

— Благодарю, — разбрызгивая крошки, произнес доктор Хопкинс. — Навигационные таблицы… — повторил он.

— Я боюсь, я достиг не слишком больших успехов, — сказал Джереми. — Я был занят свойствами кристаллов.

— О. Да. Ты говорил. Ну, конечно, мы будем очень рады любому времени, которое ты сможешь этому уделить, — сказал доктор Хопкинс. — И, если мне позволено будет сказать, приятно видеть у тебя новые интересы. Слишком большая концентрация на одном предмете, мм, развивает дурные наклонности ума.

— У меня есть лекарство, — сказал Джереми.

— Да. Конечно. Э, собственно говоря, поскольку мне сегодня случилось проходить мимо аптеки…

Доктор Хопкинс извлек из кармана большую, завернутую в бумагу бутыль.

— Благодарю вас, — Джереми указал ему на полку позади себя. — Оно у меня почти закончилось.

— Да, мне так и показалось, — произнес доктор Хопкинс так, словно бы уровень лекарства в бутылке Джереми не поглощал все его внимание. — Ну, я тогда пойду. Продолжай в том же духе с кристаллами. Я бабочек собирал, когда был мальчишкой. Замечательная вещь — хобби. Дайте мне морилку и сачок, и я буду счастлив как дитя.

Джереми все еще улыбался ему. В его улыбке было что-то остекленевшее.

Доктор Хопкинс допил остатки своего чая и поставил чашку обратно на блюдце.

— А теперь я действительно должен бежать, — пробормотал он. — Так много дел. Не хочу отрывать тебя от твоей работы. Кристаллы, да? Дивная вещь. Такие милые.

— Правда? — сказал Джереми. Он запнулся, словно бы решая небольшую задачу. — О, да. Световые узоры.

— Блики, — подсказал доктор Хопкинс.

Когда он подошел к парадной двери, Игор уже ждал около нее. Доктор кивнул.

— Мм…вы уверены по поводу лекарства? — тихо спросил он.

— О да, фэр. Двафды в день я вифу, как он наливает по лофке.

— О, хорошо. Он может быть иногда, э, иногда не слишком хорошо ладит с людьми.

— Да, фэр?

— Весьма, хм, дотошен в плане аккуратности…

— Да, фэр.

— …что неплохо, конечно. Чудесная вещь, аккуратность, — сказал Доктор Хопкинс и вздохнул. — До определенного предела, конечно. Ну, всего вам хорошего.

— Вфево хорошего, фэр.

Когда Игор вернулся в мастерскую, Джереми осторожно наливал лекарство в ложку и, когда она была наполнена, выплеснул ее в раковину.

— Они проверяют, понимаешь, — сказал он. — Они думают, я не замечаю.

— Я уверен, что намеренья у них фамые добрые, фэр.

— Боюсь, что не смогу мыслить так же ясно, если приму лекарство, — сказал он. — На самом деле, мне кажется, я чувствую себя намного лучше без него, ты так не думаешь? Оно затормаживает меня.

Игор счел за лучшее промолчать. По его опыту многие величайшие мировые открытия были сделаны людьми, которые по общепринятым меркам считались ненормальными. Сумасшествие зависит от точки зрения, всегда говорил он, а если это взгляд из-под собственного исподнего, тогда все смотрится замечательно.

Но юный хозяин Джереми начинал волновать его. Он никогда не смеялся, а Игору нравился хороший маниакальный смех. Ему можно доверять. После прекращения приема лекарства Джереми не начал, как предполагал Игор, бессвязно бормотать и выкрикивать вещи вроде: «Сумасшедший! Они сказали, что я сумасшедший! Но я покажу им всем! А-ха-ха-ха-ха!». Он просто стал более…сосредоточенным.

И еще эта улыбка. Игора было нелегко напугать, потому что иначе он не смог бы смотреться в зеркало, но он начинал немного тревожится.

— Ну, на чем мы остановились…? — произнес Джереми. — Ах, да, помоги-ка мне.

Вместе они отодвинули стол, под которым гудела дюжина стеклянных бутылок.

— Не дофтаточно энергии, — сказал Игор. — И еще, мы не рафтавили феркала как нуфно, фэр.

Джереми стащил покрывало с механизма, стоящего на скамье. Засверкали стекло и хрусталь, и по некоторым причинам засверкали весьма странно. Как Джереми отметил вчера с ясностью, что возвращалась к нему сейчас, когда он начал аккуратно сливать одну ложку лекарства дважды в день, некоторые грани смотрелись необычно. Один из кристаллов исчез, когда он поместил его на место, но он точно был там, потому что Джереми видел отражающийся от него свет.

— И у наф по-префнему флишком много металла в них, — проворчал Игор. — В пофледних была только пруфинка.

— Мы найдем способ, — сказал Джереми.

— Фамодельная молния далеко не так хороша, как нафтоящая, — сказал Игор.

— Достаточно, чтобы проверить принцип устройства, — ответил Джереми.

— Проверить принцип, проверить принцип, — пробормотал Игор. — Профтите, фэр, но Игор не «проверяет принцип». Пофтавте это на фкамью и прогоните хороший фаряд молнии череф него, вот мой девиф. Вот как надо проверять что-то.

— С тобой что-то не так, Игор.

— Ну, профтите, фэр, — сказал Игор. — Климат влияет на меня. Я привык к регулярным грофам.

— Я слышал, некоторые люди, кажутся прямо-таки оживающими в грозы, — сказал Джереми, осторожно стесывая угол кристалла.

— Ах, такое было, когда я работал на Барона Финкельштейна.

Джереми отступил назад. Это, безусловно, пока не было часами. Предстояло еще много работы, прежде чем у них что-нибудь получиться, но он видел их перед собой, когда закрывал глаза. Это была проба, проверка на правильном ли он пути.

Он был на правильном пути. Он знал это.

тик

Сьюзен прошла назад по замершим улицам, села в кабинете мадам Трут и позволила себе погрузиться обратно в поток времени.

Она не знала, как это получается. Просто получалось. Время не останавливалось для остального мира, как и для нее — это было скорее похоже на вхождение во временную петлю, и все оставалось как было, пока она не заканчивала свои дела.

Это была еще одна наследственная черта. Получается лучше, если не задумываться над этим. Как с хождением по канату. В любом случае, сейчас у ней есть над чем поразмычслить.

Мадам Трут отвернулась от обезкрысенного камина.

— О, — сказала она. — Кажется, пропало.

— Возможно, это была игра теней, мадам, — сказала Сьюзен. Почти человек. Кто-то как я, размышляла она.

— Да, э, конечно… — мадам Трут умудрилась-таки надеть очки, не смотря на то, что веревочка все еще оставалась замотанной вокруг пуговицы. Это означало, что ее голова оказалась прочно пришвартована к груди, но будь она проклята, если собирается разбираться с этим сейчас.

Сьюзен могла и ледник лишить присутствия духа. Все что ей для этого надо было делать, это тихо сидеть с вежливо-встревоженным видом.

— Что конкретно вы хотели, мадам? — спросила она. — Я оставила класс заниматься алгеброй, и они будут бездельничать, когда закончат.

— Алгеброй? — произнесла Мадам Трут, насильственно вынужденная глядеть на свою грудь, чего прежде никто никогда не делал. — Но это слишком сложно для семилетних детей!

— Да, но я не сказала им этого, и до сих пор они этого не ощутили, — сказала Сьюзен. Пришло время сдвинуть дело с мертвой точки.

— Полагаю, вы хотели повидаться со мной по-поводу моего письма, мадам? — сказала она.

Мадам Трут казалась озадаченной.

— Что… — начала она.

Сьюзен вздохнула и щелкнула пальцами.

Она подошла и открыла ящик рядом с неподвижной мадам Трут, взяла оттуда листок бумаги и некоторое время аккуратно писала на нем письмо. Она дала чернилам высохнуть и слегка помяла бумагу, чтобы придать ей чуть более потрепанный вид, а затем просто положила на кипу документов рядом с мадам Трут, разместив так, чтобы выступающий край было легко заметить. Она вернулась на свое место. Она вновь щелкнула пальцами.

— …за письмо? — спросила мадам Трут. А затем перевела взгляд на свой стол. — О.

Это был жестокий поступок, и Сьюзен знала это. Но хотя мадам Трут никак нельзя было назвать плохим человеком — она была довольно добра к детям, правда весьма беспорядочно — но она была глупа. А у Сьюзен не было времени на дураков.

— Да, я спрашивала, могу ли я получить пару дней отпуска, — сказала Сьюзен. — Я боюсь у меня неотложные семейные обстоятельства. Я, безусловно, подготовила задание для детей.

Мадам Трут колебалась. На это у Сьюзен тоже не было времени. Она щелкнула пальцами.

— МОЙ БОГ, ЭТО БУДЕТ ОТДЫХ, — сказала она голосом, чьи вибрации проникали прямо в подсознание. — ЕСЛИ МЫ НЕ ОСТАНОВИМ ЕЕ, НАМ БОЛЬШЕ НЕЧЕМУ БУДЕТ ИХ УЧИТЬ! ОНА КАЖДЫЙ ДЕНЬ ТВОРИТ МАЛЕНЬКИЕ ЧУДЕСА И ЗАСЛУЖИВАЕТ ПРИБАВКИ.

Она откинулась назад и вновь щелкнула пальцами, глядя, как слова проникают в сознание мадам Трут. Губы женщины начали двигаться.

— Да, конечно, — пробормотала она, наконец. — Ты очень много работала… и… и, — и так как существуют некоторые вещи, которых не может добиться приказом даже сверхъестественный голос, и одна из них получение прибавки от директора. — Мы на днях подумаем о маленькой денежной надбавке к твоему жалованию.

Сьюзен вернулась в класс и провела остаток дня, совершая те самые маленькие чудеса, как то удаление клея из волос Риченды, мочи из туфель Билли и посещение с классом континента ХХХХ.

Когда родители пришли забрать детей домой, все чада размахивали нарисованными цветными карандашами кануру, и Сьюзен оставалось только надеяться, что красная пыль на их ботинках — красная грязь в случае Билли, чье чувство времени пока не наладилось, — останется незамеченной. Наверное, так и будет. Клуб Фиджетта был не единственным местом, где взрослые не видели того, чего никак не может быть.

Сейчас она сидела в своем кресле.

В пустом классе было что-то приятное. Конечно, любая учительница скажет, что это что-то — отсутствие детей и, в особенности, Джейсона. Но столы и полки вокруг наглядно демонстрировали — учеба в разгаре. Рисунки укрывали стены, на каждом была хорошо реализованная перспектива и цвет. Дети сделали белую лошадь в полный рост из картонных ящиков, причем в процессе создания узнали много о лошадях, а Сьюзен узнала о замечательной способности Джейсона наблюдать. Ей пришлось забрать у него белую картонную трубку и объяснить, что это благовоспитаный конь.

Это был длинный день. Она подняла крышку своего стола и достала «Страшные Сказки».

При этом она задела бумаги, под которыми обнаружилась черная с золотом коробка.

Это был маленький подарок от родителей Винсента.

Она посмотрела на коробку.

Каждый день ей приходилось проходить через это. Это было смехотворно. «Хигс&Микинс» не делают хорошего шоколада. Это ведь просто масло, сахар и…

Она порылась среди темно-коричневых фантиков внутри коробки и вытащила шоколадку. Вы не можете, в конце концов, ожидать, что она не съест хотя бы одну.

Она положила ее в рот.

Чертчертчертчерт! Внутри нуга! В ее шоколадке оказалась чертова искусственная чертова бело-розовая нуга чертова тошнотворная дурацкая нуга!

Ну, значит, эта не считается.[9]

У нее есть право на еще одну…

Учительница внутри нее, что имела глаза на затылке, уловила неясное движение и развернулась.

— Не бегать с косами!

Смерть Крыс престал носиться по столу в Живом Уголке и виновато посмотрел на нее.

— ПИСК?

— И к Канцелярскому шкафу тоже не подходи, — автоматически добавила Сьюзен и захлопнула крышку стола.

— ПИСК!

— Да. Я слышала, как ты думал об этом, — со Смертью Крыс можно иметь дело, если представлять его очень маленьким Джейсоном.

Канцелярский шкаф! Он был одним из мест грандиозных баталий в классе, он и игрушечный домик. Но если с домиком дети обычно разбирались сами, без вмешательства Сьюзен, которая должна была быть готова к мазям, кровоточащим носам и ласковому утешению проигравших, то за Канцелярский шкаф дрались до конца. В нем были горшочки с порошком для красок, стопки бумаги, коробки с карандашами и более идиосинкразические вещи вроде пары запасных брюк для Билли, который очень старался. Там еще были Ножницы, которые считались детьми чем-то вроде Орудия Судного Дня и, конечно, коробка со звездами. Единственные люди, которым разрешалось открывать шкаф, были Сьюзен и, обычно, Винсент. Не смотря на все старания Сьюзен, исключая явное жульничество, он оставался официальным «лучшим во всем» и добился алкаемой чести каждый день открывать Канцелярский Шкаф, извлекать карандаши и раздавать их. Для остального класса, и в особенности Джейсона, Канцелярский Шкаф был таинственным волшебным королевством, в которое необходимо проникнуть во что бы то ни стало.

На самом деле, думала Сьюзен, если вы научились отстаивать Канцелярский Шкаф, обхитрив Джейсона, и смогли сохранить жизнь животным до конца года, вы постигли, по крайней мере, половину искусства обучения.

Она подписала журнал, полила повядшие растения на подоконнике, сходила и принесла немного свежей бирючиновой листвы для палочников, которые были приемниками Генри Хомяка (выбранные на основании того, что достаточно трудно понять, когда они живы, а когда мертвы), стерла несколько карандашных каракулей и оглядела класс, все маленькие стульчики. Иногда ее беспокоило, что почти все, кого она знает, были трех футов ростом.

Она никогда не была уверена, что доверяет своему деду в такие вот времена. Это было из-за Правил. Он не мог вмешиваться, но он знал ее слабости и мог раскрутить на еще одну авантюру…

Кто-то похожий на меня. Да, он знал, как заинтересовать ее.

Кто-то похожий на меня. Вдруг где-то появляются какие-то опасные часы, и мне вдруг говорят, что есть кто-то похожий на меня.

Кто-то как я. Только не как я. Я, по крайней мере, знала своих родителей. Она слышала рассказ Смерти о высокой темноволосой женщине, путешествующей из комнаты в комнату в бесконечном дворце из стекла и оплакивающей дитя, которому подарила жизнь и которое может видеть каждый день, не будучи в состоянии даже прикоснуться…

С чего же мне начать?

тик

Лобзанг научился многому. Он узнал, что в каждой комнате, по меньшей мере, четыре угла. Он узнал, что дворники начинают работать, когда небо светлеет и уже видно пыль, продолжая мести до самого заката.

В качестве наставника Лю-Цзы был достаточно добр. Он всегда указывал на места, которые он не слишком хорошо промел.

Не смотря на постоянное раздражение и насмешки бывших одноклассников, Лобзанг находил в работе определенную прелесть. Дни шли мимо него и его метлы…

…пока вдруг в его мозгу не раздался почти слышный щелчок, и Лобзанг решил, что с него хватит и баста. Он закончил со своей частью коридора и отыскал Лю-Цзы, мечтательно водившего метлой по булыжникам на террасе.

— Дворник?

— Да, мальчик?

— Что вы пытаетесь мне доказать?

— Извини?

— Я не думал, что… стану дворником! Вы — Лю-Цзы! Я думал, что стану учеником…ну, героя!

— Да? — Лю-Цзы почесал бороду. — О, боги. Черт. Да, я понимаю в чем проблема. Тебе следовало сразу мне сказать. Почему ты раньше молчал? Я больше не занимаюсь такими делами.

— Что?

— Все эти игры с историей, бегаю, волную людей… Нет, не то. Честно говоря, я никогда не был абсолютно уверен, что нам стоит это делать. Нет, с меня хватит и дворника. Есть что-то…истинное в чисто выметенном полу.

— Это проверка, так? — холодно произнес Лобзанг.

— О, да.

— Я разобрался, как это работает. Учитель заставляет ученика делать всю грязную работу, а потом оказывается, что на самом деле ученик познал вещи огромной важности,… но я не думаю, что я чему-то научился, кроме того, что люди довольно невнимательны и неаккуратны.

— Все равно неплохой урок, — сказал Лю-Цзы. — Ибо написано: «Работа еще никому не причинила вреда».

— Где это написано, Лю-Цзы? — довольно раздраженно спросил Лобзанг.

Дворник просиял.

— А, — сказал он. — Похоже, ученик готов учиться. Если ты не хочешь познавать Путь Дворника, не желаешь ли ты выучить Путь миссис Космополит?

— Чей?

— Мы хорошо подмели. Пошли в сад. Не написано ли: «Неплохо бы тебе выйти на свежий воздух»?

— Зачем? — спросил сбитый с толку Лобзанг.

Лю-Цзы вытащил маленькую потрепанную тетрадь из кармана.

— Вот она, — сказал он. — Я так и знал.

тик

Лю-Цзы терпеливо поправил крошечное зеркало, чтобы повыгодней осветить одну из карликовых гор. Он немелодично мурлыкал что-то себе под нос.

Лобзанг сидел на камне, скрестив ноги, и осторожно переворачивал желтеющие страницы старинной тетради, на которой выцветшими чернилами было написано: «Путь миссис Космополит».

— Ну? — Спросил Лю-Цзы.

— У Пути есть ответ на все, так?

— Да.

— Тогда… — Лобзанг кивнул на маленький вулкан, который слабо дымился. — Как он работает, он же на тарелке?

Лю-Цзы посмотрел наверх, его губы двигались.

— Страница семьдесят шесть, мне помниться, — произнес он.

Лобзанг перевернул страницу.

— «Потому», — прочел он.

— Хороший ответ, — сказал Лю-Цзы, нежно поглаживая маленький склон щеткой из верблюжьего волоса.

— Просто «Потому», Дворник? Нет причины?

— Причины? Какие причины могут быть у горы? И когда ты станешь старше, ты поймешь, что большинство вопросов сводиться, в конце концов, именно к «Потому».

Лобзанг ничего не сказал. Книга ставила его перед проблемой. Ему хотелось сказать: Лю-Цзы, эта книга напоминает мне список высказываний старой леди. Такие вещи говорят именно старые леди. Что это за мудрость: «если будешь едва прикасаться к еде, лучше не станет» или «доешь, волосы от этого вьются» или «все приходит к тому, кто ждет»? Такие вещи можно прочитать на бумажках из страшдественских крекеров!

— Правда? — спросил Лю-Цзы, с виду полностью поглощенный созерцанием горы.

— Я ничего не говорил.

— О. Я думал, сказал. Ты скучаешь по Анк-Морпорку?

— Да. Там мне не приходилось подметать полы.

— Ты был хорошим вором?

— Я был фантастически хорошим вором!

Ветерок доносил до них запах вишневых бутонов. Было бы неплохо, подумал Лю-Цзы, хоть раз собрать вишен.

— Я был в Анк-Морпорке, — сказал он, выпрямляясь и направляясь к следующей горе. — Видел наших гостей?

— Да, — ответил Лобзанг. — Все смеются над ними.

— Правда? — Лю-Цзы поднял брови. — В то время как они прошли тысячи миль в поисках истины?

— Но не говорил ли Мгновен, что если истина есть где-то, то ее можно найти везде? — сказал Лобзанг.

— Молодец. Я вижу ты, по крайней мере, чему-то научился. Но однажды я заметил, что все остальные решили, что мудрость может быть найдена только очень далеко. И я пошел в Анк-Морпорк. Они все шли сюда, и это показалось мне честным.

— В поисках просвещения?

— Нет. Мудрец не ищет просвещения, он его ждет. И пока я ждал его, решил, что поиск испытаний может быть более веселым, — сказал Лю-Цзы. — В конце концов, просвещение начинается там, где заканчиваются испытания. И я нашел их. И своего рода просвещение тоже. Я не пробыл там и пяти минут, к примеру, как какой-то человек в подворотне попытался растолковать мне то, о чем я уже имел некоторое представление, он преподал мне урок о смехотворности материального.

— Но почему Анк-Морпорк? — спросил Лобзанг.

— Посмотри в конце книги, — сказал Лю-Цзы.

Там обнаружился обрывок желтой хрустящей бумаги. Мальчик развернул его.

— Это просто страница из Альмнака, — сказал он. — Он очень популярен там.

— Да. Искатель мудрости оставил его тут.

— Э… на этой странице только Фазы Луны

— На обороте, — сказал дворник.

Лобзанг перевернул листок.

— Это просто объявление Гильдии Купцов, — сказал он. — «В Анк-Морпорке есть все!»

Он посмотрел на улыбающегося Лю-Цзы.

— И вы подумали, что…

— Ах, я стар, прост и доверчив, — сказал дворник. — В то время как ты молод и сложен. Даже Мгновен видел знамения в завитках каши на тарелке и в полете птиц. Но это, как ни странно, было записано. Я хочу сказать полет птиц довольно сложен, а это были слова. После целой жизни поисков я узрел, наконец, начало Пути. Моего Пути.

— И вы проделали весь путь до Анк-Морпорка… — слабо произнес Лобзанг.

— И я оказался со спокойствием в душе, но пустотой в карманах, на улице Квирма, — сказал дворник, сопровождая воспоминания безмятежной улыбкой. — И заметил в окне вывеску: «Комнаты в аренду». Так я встретил миссис Космополит, которая открыла дверь на мой стук, и когда я замялся, не будучи уверенным в своем знании языка, произнесла: «У меня нет времени, знаешь ли». Почти слово в слово одно из изречений Мгновена! И тут я понял, что нашел то, что искал! Я мыл посуду в столовой за двадцать пенсов в день, и мне разрешили доедать остатки. Я помогал по вечерам миссис убирать дом и внимательно слушал ее речи. Она была прирожденной уборщицей с хорошими ритмичными движениями и бездонной мудростью. Через два дня она изложила мне теми же словами что и Мгновен истинную природу Времени. Это случилось, когда я попросил ее снизить мне арендную плату, потому что не сплю в постели, и она ответила: «Я не вчера родилась, мистер Цзы!» Изумительно! Она не могла видеть Священных Текстов!

Лицо Лобзанга было достойно запечатления на картине.

— Я не вчера родилась? — произнес он.

— А, да, конечно, ты же послушник и еще не изучал этого, — сказал Лю-Цзы. — Это случилось, когда он заснул в пещере и увидел во сне Время, которая пришла к нему и показала, что вселенная каждую секунду воссоздается заново, бесконечное число раз, а прошлое лишь воспоминание. И он вышел из пещеры в воистину новый мир и сказал «Вчера я не был рожден»!

— О, да, — начал Лобзанг. — Но…

— Ах, миссис Космополит, — сказал Лю-Цзы, и его глаза затуманились. — Как эта женщина убирала! Если бы она была уборщицей здесь, никому не было бы позволено ходить по полу! Ее дом! Такой удивительный! Дворец! Чистые простыни каждую неделю! А еда? Просто за то что бы попробовать ее Бобы Запеченные на Гренках, человек был готов отдать цикл вселенной!

— Хм, — сказал Лобзанг.

— Три месяца я оставался там и подметал полы в ее доме, как и подобает ученику, а потом вернулся сюда, мой Путь был ясен для меня.

— А эти истории про вас…

— О, это правда. Почти все. Немного преувеличены, но почти полностью правдивы.

— А та, что о цитадели Мунтаб, Паше и рыбной кости?

— О, да.

— Но как вы проникли в крепость, где дюжина тренированных и вооруженных мужчин не могла даже…?

— Я маленький человек с метлой, — просто ответил Лю-Цзы. — Везде бывает грязь, которую нужно убрать. Какой вред от человека с метлой?

— Что? И все?

— Ну, все остальное кулинария, по правде говоря. Паша не был хорошим человеком, но обожал рыбные пироги.

— И ничего из боевых искусств? — спросил Лобзанг.

— О, это всегда последнее. Истории нужны пастыри, а не мясники.

— Вы знаете ойдокинь?

— Просто много заячьих прыжков.

— Шиитакей?

— Если мне захочется опустить руку в горячий песок, я пойду на пляж.

— Упсидази?

— Трата хороших кирпичей.

— Ни кандо?

— Это ты выдумал.

— Тунг-пи?

— Плохой способ подстригать клумбы.

— Дeжa-фу? — на это Лю-Цзы отреагировал поднятием бровей.

— Дeжa-фу? Ты слышал эту сплетню? Ха! Никто из монахов здесь не знает дeжa-фу, — сказал он. — Я бы знал. Послушай, парень, насилие порождает насилие. В самых темных углах достаточно метлы.

— Только в самых темных, да? — сказал Лобзанг, не пытаясь скрыть сарказма.

— О, понятно. Хочешь оказаться со мной лицом к лицу в доджо? Это очень старая истина: когда ученик сможет побить учителя, учителю нечего больше будет сказать ему, потому что кончится его ученичество. Хочешь научиться?

— А! Я знал, что у вас еще есть чему поучиться!

Лю-Цзы поднялся.

— Почему ты? — сказал он. — Почему здесь? Почему сейчас? «Для всего есть время и место». Почему это место и это время? Если я отведу тебя в доджо, ты вернешь то, что украл у меня! Пошли!

Он посмотрел на стол тикового дерева, за которым работал над своими горами.

Маленький совок был на месте.

Несколько вишневых лепестков спланировало на землю.

— Понятно, сказал он. — Ты настолько быстр? Я не заметил тебя.

Лобзанг ничего не сказал.

— Это маленькая и ничего не стоящая вещь, — сказал Лю-Цзы. — Зачем ты взял ее, скажи, пожалуйста?

— Поглядеть, смогу ли я. Мне было скучно.

— А, ну тогда давай посмотрим, сможем ли мы сделать твою жизнь более интересной. Неудивительно, что тебе скучно, если ты умеешь так нарезать время.

Лю-Цзы повертел совок в руках.

— Очень быстр, — сказал он. Он наклонился и сдул лепестки с ледяной шапки крошечной горы. — Ты нарезаешь время быстро, как Десятый Дзинь. В то время как тебя почти не тренировали. Ты, должно быть, был великим вором! А сейчас…о, боги, я должен привести тебя в доджо…

— Нет, не нужно! — сказал Лобзанг, потому что Лю-Цзы вдруг приобрел вид пугающий, оскорбленный и в то же время стал вроде меньше и тоньше.

— Я настаиваю, — сказал старик. — Давай закончим это сейчас. Как было написано: «Нет времени, кроме настоящего», одно из самых сильных высказываний миссис Космополит. — Он вздохнул и посмотрел на гигантскую статую Мгновена.

— Посмотри на него, — сказал он. — Он был совсем мальчишкой, да? Совершенно счастливым нашим мирозданием. Видел прошлое и будущее как одно живое существо, и написал «Книгу Истории», чтобы объяснить, как история должна идти. Нам не представить, что видели его глаза. И он ни разу не поднял на человека руку.

— Послушайте, я действительно не хочу…

— И погляди на другие статуи, — создавалось такое впечатление, будто дворник совершенно забыл о доджо.

Растерянный Лобзанг проследил за его взглядом. На высокой каменной платформе, что тянулась по всей длине сада, стояли сотни небольших статуй, по большей части вырезанных из дерева и выкрашенных в кричащие цвета. Фигуры, у которых было больше глаз, чем ног, хвостов, чем зубов, чудовищный союз кальмара, тигра и птицы, словно бы создатель вселенной вытряхнул то, что у него оставалось из коробки, и соединил вместе. Чудища, раскрашенные в розовый, оранжевый, алый и золотой, глядели ни аллейную дорожку.

— О, дланги,…- начал Лобзанг.

— Демоны? Вот слово для них, — сказал дворник. — Аббат зовет их Врагами Разума. Знаешь, Мгновен посвятил им целый свиток. И он сказал, что эти худшие на свете.

Он указал на маленькую фигуру в сером капюшоне, находящуюся явно не на своем месте среди буйства красок вокруг.

— Выглядит не очень опасно, — сказал Лобзанг. — Послушайте, Дворник, я не хочу идти…

— Вещи, что не выглядят опасными, могут быть очень опасны, — сказал Лю-Цзы. — То, что они не выглядят опасными и делает их таковыми. Как было написано: «Не суди о книжке по обложке».

— Лю-Цзы, я действительно не хочу с вами драться…

— Твои учителя будут говорить тебе, что овладение боевыми искусствами дает тебе возможность нарезать время, и, видимо, это правда, поскольку действительно помогает, — произнес Лю-Цзы, не слушая его. — Но и работа уборщиком, как ты наверно заметил, помогает сделать это. Всегда ищи идеальный момент, говорил Мгновен. Людям просто больше нравиться пинать других пяткой в затылок.

— Но это не был вызов. Я просто хотел, чтобы вы мне показали…

— И я покажу. Пошли. Я заключил сделку. И должен сдержать обещание, старый дурак.

Ближайшим доджо было доджо Десятого Дзиня. Оно пустовало, если не считать двух монахов, размытые силуэты которых скользили по циновке, заворачивая время вокруг себя.

Лю-Цзы был прав, думал Лобзанг. Время было потоком. Вы можете научиться заставлять его течь быстрее или медленнее. Именно поэтому монахи могли легко пройти через толпу, двигаясь так быстро, что никто не замечал их. Или могли стоять несколько секунд, наблюдая, как солнце догоняет луну на мерцающем небе. За минуту они могли промедитировать весь день. Здесь, в долине один и тот же день длился вечно. Бутоны никогда не становились вишнями.

Размытые фигуры бойцов стали парой нерешительных монахов, когда заметили Лю-Цзы.

Он поклонился им.

— Я прошу предоставить мне этот зал на короткий срок, пока мой ученик будет учить меня тому, как глупы старики, — сказал он.

— Я, правда, не хотел, — начал Лобзанг, но Лю-Цзы ткнул его локтем под ребра. Монахи нервно глянули на старика.

— Он ваш, Лю-Цзы, — сказал один из них. И они поспешили выйти, едва не запинаясь о свои собственные ноги, и то и дело оглядываясь.

— Время и его контроль — вот что мы должны познать, — сказал Лю-Цзы, глядя им вслед. — Боевые искусства лишь подспорье. Вот и все. По крайней мере, так задумывалось. Даже во внешнем мире хорошо тренированный человек может осознать в драке, как гибко время. Здесь мы можем это делать. Сжимать время. Растягивать его. Задерживать мгновение. Выбивание почек через ноздри всего лишь глупый побочный продукт.

Лю-Цзы взял со стойки обоюдоострый пищуховый меч и передал ошарашенному мальчику.

— Видел такое раньше? Они вообще-то не для новичков, но ты подаешь надежды.

— Да, Дворник, но…

— Знаешь, как им пользоваться?

— У меня неплохо получалось на тренировке, но они же сделаны из…

— Тогда бери и нападай.

Над их головами послышался шорох. Лобзанг посмотрел наверх и увидел, как в смотровую галерею над залом стекаются монахи. Среди них было несколько весьма высокопоставленных. В маленьком мире новости распространяются быстро.

— Правило Второе, — сказал Лю-Цзы. — Никогда не отказывайся от оружия.

Он сделал несколько шагов назад.

— Начнешь когда захочешь, мальчик.

Лобзанг неуверенно взмахнул изогнутым мечем.

— Ну? — сказал Лю-Цзы.

— Я не могу просто…

— Это доджо Десятого Дзиня? — спросил Лю-Цзы. — Почему, прости меня, мне так кажется? Это значит никаких правил, так? Ни в оружии, ни в стратегии… все разрешено. Ты понимаешь? Или ты попросту глуп?

— Но я не могу убить кого-то, просто потому что меня об этом просят!

— Почему нет? Что случилось с мистером Хвастуном?

— Но…

— Ты держишь орудие убийства! И безропотно отступаешь перед невооруженным человеком! Ты боишься?

— Да! Я боюсь!

— Молодец. Это Третье Правило, — тихо сказал Лю-Цзы. — Видишь, сколько ты уже знаешь? Я стер улыбку с твоего лица, правда? Хорошо, положи меч и возьми… Да, возьми дакку. Ею ты можешь только раскрошить мои старые кости.

— Я бы предпочел, чтобы бы вы надели защитные подушки…

— Ты так хорошо обращаешься с этой палкой, да?

— Я очень быстрый…

— Если ты не начнешь драться прямо сейчас, я вырву ее из твоих рук и сломаю о твою голову, — сказал Лю-Цзы, отступая. — Готов? Единственная защита — хорошее нападение, как мне говорили.

Лобзанг склонил палку в неохотном приветствии.

Лю-Цзы сложил руки на груди, и как только Лобзанг прыгнул к нему, закрыл глаза и улыбнулся себе.

Лобзанг вновь поднял палку.

И остановился в нерешительности.

Лю-Цзы улыбался.

Правило Второе, Правило Третье… Каким было Правило Первое?

Всегда помни Правило Первое…

— Лю-Цзы!

Главный Помощник аббата, задыхаясь, вбежал в зал и требовательно замахал руками.

Лю-Цзы открыл один глаз, затем другой и подмигнул Лобзангу.

— Счастливо отделался, а? — сказал он. И повернулся к помощнику. — Что вы хотели, взволнованный сэр.

— Вы должны явиться немедленно! И все монахи, тренированные для работы на Диске! В зал Мандалы! Быстро!

В галерее послышались звуки потасовки и несколько монахов протолкались через толпу.

— А, волнение, — Лю-Цзы забрал палку у Лобзанга, который и не думал сопротивляться, и поставил ее обратно на стойку. Зал быстро опустел. По всему Ой Донгу тревожно гремели гонги.

— Что происходит? — спросил Лобзанг, когда мимо пробежал последний монах.

— Я полагаю, нам скоро скажут, — сказал Лю-Цзы, сворачивая себе сигарету.

— Может нам лучше поторопиться? Все бегут! — Звук топота сандалий затих вдали.

— Ничего не горит, как мне кажется, — спокойно ответил Лю-Цзы. — Более того, если мы подождем немного, мы появимся там как раз к тому времени, когда все перестанут кричать и, возможно, разберутся, в чем дело. Пойдем Тропинкой Часов. Вид особенно хорош в это время дня.

— Но… но…

— Как было сказано: «Тебе следует научиться ходить, прежде чем ты сможешь бежать», — сказал Лю-Цзы, закидывая метлу на плечо.

— Опять миссис Космополит?

— Удивительная женщина. Подметала, кстати, тоже чертовски хорошо.

Тропинка часов вела от главного корпуса вверх, через террасированные сады, а затем вливалась в более широкую дорогу, ныряя в туннель под холмом. Новички всегда спрашивали, почему ее звали Тропинкой Часов, в то время как нигде не было ни намека на них.

Загудело еще несколько гонгов, но здесь их заглушала зелень ветвей. Лобзанг услышал, как кто-то бежит по главной дороге. А тут чирикающие птицы, совершенно чуждые любому беспокойству, перепархивали от цветка к цветку.

— Интересно, сколько сейчас времени, — сказал шагающий впереди Лю-Цзы.

Все проверка. Лобзанг оглядел лужайки.

— Четверть десятого, — сказал он.

— О, и как ты узнал?

— Ноготки на лужайке распустились, красная песчанка раскрывается, фиолетовый вьюнок закрыт, а козлобородник только закрывается, — ответил Лобзанг.

— Ты сам разобрался в Цветочных Часах?

— Да. Это же просто.

— Правда? В какое время открываются белые кувшинки?

— В шесть утра.

— Ты ходил посмотреть?

— Да. Вы высаживали их, так?

— Один из моих маленьких… экспериментов.

— Они прекрасны.

— Правда для точности они не подходят. Не так много ночецветников, которые хорошо растут здесь. А некоторые стоят открытыми по целым месяцам, сам понимаешь…

— Времени нравиться так измеряться, — сказал Лобзанг.

— Правда? Конечно, я не специалист, — ответил Лю-Цзы. Он затушил кончик сигареты и засунул ее за ухо. — О, ну пошли. Все уже, наверное, перестали спорить и перебивать друг друга. Ты сможешь еще раз пройти через Зал Мандалы?

— О, со мной все будет нормально… Я просто забыл о ней, вот и все.

— Правда? Ты и не видел ее раньше. Но время играет с нами всеми забавные шутки. Вот я однажды…

Лю-Цзы замолчал и пристально посмотрел на своего ученика.

— Ты в порядке? — спросил он. — Ты побледнел.

Лобзанг сморщился и кивнул.

— Я ощущаю что-то… странное, — сказал он. Он неопределенно махнул рукой по направлению к долине, протянувшейся серо-голубым узором до самого горизонта. — Что-то там…

Стеклянные часы. Огромный стеклянный дом и в нем, там, где их быть не должно, стеклянные часы. Вернее не совсем часы: в воздухе плыл их светящйся контур, как если бы было возможно отразить солнечный луч от сияющий поверхности, не используя саму поверхность.

Все было прозрачным — хрупкие стулья, столы, вазы с цветами. Правда сейчас ему пришло в голову, что слово «стекло» здесь не подходит. Скорее кристалл или лед — тонкий безупречный лед, который иногда получается после мгновенной заморозки. Все можно было разглядеть только по очертаниям.

Он видел лестницу в далекой комнате. Вверху и внизу в бесконечность тянулись стеклянные залы.

И все было знакомым. Как будто вернулся домой.

Стеклянные помещения наполнял гул. Он лился на высокой ясной ноте, похожий на звук, который издает мокрый палец, если им провести по кромке винного бокала. Было и движение — дымка в воздухе на фоне прозрачных стен, она колыхалась и… глядела на него…

— Что значит там? Что ты имеешь в виду, странное? — произнес голос Лю-Цзы.

Лобзанг моргнул. Это место было странным, неподвижный, неизменный мир…

Но ощущение померкло и прошло.

— Просто странное. Показалось, — пробормотал он. — На его щеке было что-то мокрое. Он поднял руку к лицу и ощутил влагу.

— Это из-за прогорклого масла яка, что они кладут в чай, я всегда это говорил, — сказал Лю-Цзы. — Миссис Космополит никогда не… А вот это действительно странно, — сказал он, глядя вверх.

— Что? Что? — спросил Лобзанг, безучастно переводя взгляд с мокрых пальцев на безоблачное небо.

— Удлинители работают на полную мощность, — он переменил позу. — Ты не чувствуешь?

— Я ничего не чувствую! — сказал Лобзанг.

— Не слушай, ощущай. Поднимается по ногам. Ого, еще… и еще. Ты не чувствуешь? Это… это старина Шестьдесят Шестой, его так и не сбалансировали. Мы услышим их через минуту… О, боги. Посмотри на цветы. Посмотри на цветы!

Лобзанг обернулся.

Ледяные цветы распустились. В то время как поле с осотом начало закрываться.

— Утечка времени, — сказал Лю-Цзы. — Прислушайся! Теперь слышишь? Они беспорядочно сгружают время! Пошли!

Как гласит Вторая Скрижаль Мгновена Вечно Изумленного, Мгновен Вечно Изумленный выпилил первый Удлинитель из ствола дерева хрумхрум, покрыл его нужными символами и, приладив к бронзовому веретену, призвал своего подмастерья Дурвруна.

— О, очень мило, учитель, — сказал Дурврун. — Молитвенное колесо, да?

— Нет, все гораздо проще, — сказал Мгновен. — Оно просто запасает и перемещает время.

— Так просто, да?

— А сейчас я собираюсь проверить его, — сказал Мгновен. Он слегка крутанул веретено рукой.

— О, очень мило, учитель, — сказал Дурврун. — Молитвенное колесо, да?

— Нет, все гораздо проще, — сказал Мгновен. — Оно просто запасает и перемещает время.

— Так просто, да?

— А сейчас я собираюсь проверить его, — сказал Мгновен. Он повернул его не так сильно.

— Так просто, да?

— А сейчас я собираюсь проверить его, — сказал Мгновен. На этот раз он прокрутил его туда и обратно.

— Так пр-пр-пр Так просто-то, дадада просто да? — сказал Дурврун.

— Я проверил его, — сказал Мгновен.

— Работает, учитель?

— Да, думаю да, — Мгновен поднялся. — Дай мне веревку, которой ты связываешь хворост. И… да, косточку из тех вишен, что ты собрал вчера.

Он обмотал потрепанную веревку вокруг веретена, а косточку бросил в грязь.

Дурврун отпрыгнул в сторону.

— Видишь те горы? — спросил Мгновен и дернул за веревку. Веретено закружилось и, слегка покачиваясь, встало.

— О, да, учитель, — послушно сказал Дурврун. Здесь практически ничего не было, кроме гор; их было так много, что иногда невозможно было их увидеть, просто потому что они вставали прямо перед носом.

— Сколько времени нужно скалам? — спросил Мгновен. — Или морю? Мы заберем его… — он поместил левую руку над размытым контуром веретена. — Туда где оно нужнее.

Он посмотрел на вишневую косточку и, словно бы решая какую-то сложную задачу, беззвучно пошевелил губами, одновременно указывая на косточку правой рукой.

— Отойди, — сказал он и осторожно опустил пальцы на цилиндр.

Звуков не было, если не считать свиста воздуха, которому пришлось посторониться, и шипения пара, вырвавшегося из грязи.

Мгновен посмотрел на новое дерево и улыбнулся.

— Я сказал, тебе следовало отойти, — сказал он.

— Я, э, можно я спущусь, можно, а? — раздался голос из ветвей, склоняющихся под тяжестью бутонов.

— Будь осторожен, — сказал Мгновен и вздохнул, когда Дурврун обрушился вниз в вихре лепестков.

— Вишни будут вечно цвести здесь, — сказал Мгновен.

Лю-Цзы подхватил полы своей робы и стремглав понесся по обратно тропинке. Лобзанг побежал следом. Пронзительный вой, казалось, издавали сами камни. Дворник помедлил на мосту через пруд с карпами, который сейчас покрывали довольно странного вида волны, и махнул рукой в сторону тенистой дорожки бегущей вдоль ручья.

Взлетели красные ибисы…

Он остановился и бросился на мощенную булыжником дорогу.

— Ложись, быстро!

Но Лобзанг уже был на земле. Он услышал, как что-то с протяжным воем пронеслось над его головой и, оглянулвшись увидел как последний ибис, окруженный ореолом бледно-голубого сияния, спланировал на землю, на лету сморщиваясь и теряя перья. Птица вскрикнула и с хлопком пропала.

Не совсем пропала. Яйцо, что теперь было на ее месте, несколько мгновений следовало по той же траектории, а потом разбилось о камни.

— Хаотичное время! Пошли, пошли! — закричал Лю-Цзы. Он вновь вскочил на ноги и побежал к решетчатой двери, загораживающей темную пещеру в отвесном склоне, и с неожиданной для него силой вырвал ее из стены.

— Немножко высоковато, но если ты прокатишься, когда приземлишься, останешься цел, — сказал он, залезая в дыру.

— Куда мы попадем?

— К Удлинителям, конечно!

— Но новичкам не разрешается заходить туда под страхом смерти!

— Какое совпадение, — сказал Лю-Цзы, повиснув на руках. — Смерть ожидает тебя, если ты останешься на месте.

И он исчез во мраке. Через секунду снизу послышались совершенно неподобающие его возрасту ругательства. Лобзанг забрался следом, повисел немного на руках, прыгнул и, коснувшись пола, прокатился вперед.

— Молодец, — похвалил его Лю-Цзы из темноты. — Когда сомневаешься, выбирай жизнь. Сюда!

Проход открывался широким коридором. Грохот здесь был совершенно невыносим. В нем появилась какая-то механическая мука.

Послышался звук взрыва и, несколько секунд спустя, невнятный звук голосов.

Несколько дюжин монахов в неизменных робах, но с толстыми пробковыми шлемами на головах, бежали по коридору. Почти все что-то кричали. Правда, несколько более сообразительных берегли дыхание, стараясь преодолеть дистанцию с большей скоростью. Лю-Цзы перехватил одного, который тут же принялся вырываться.

— Отпустите!

— Что происходит?

— Быстрее выбирайтесь отсюда, пока здесь не появились другие!

Монах вывернулся из хватки Лю-Цзы и поспешил вслед за остальными. Лю-Цзы наклонился, подобрал упавшую пробковую каску и торжественно передал ее Лобзангу.

— Благополучие и безопасность в действии, — сказал он. — Очень важно.

— Это меня защитит? — сказал Лобзанг, надевая каску.

— Вообще-то нет. Но когда твою голову найдут, ее смогут опознать. Когда мы войдем в зал, не до чего не дотрагивайся.

Лобзанг ожидал чего-то сводчатого и огромного. Люди говорили о зале Удлинителей, как о своего рода кафедральном соборе. Но в конце коридора был только голубой туман. Лишьтолько когда его глаза привыкли к клубящемуся сиянию, он увидел ближайший цилиндр.

Это была сплюснутая каменная колонна, около трех ярдов в ширину и шести в высоту. Из-за быстрого вращения ее контуры были размыты, а окружающее пространство полосовали серебристо-голубые вспышки.

— Видишь? Они сбрасывают! Сюда! Быстро!

Лобзанг бросился вслед за Лю-Цзы и увидел сотни, нет, тысячи цилиндров. Причем вершины некоторых терялись под самым потолком пещеры.

Здесь все еще оставались монахи. Они таскали ведра от колодцев к цилиндрам, но вода, которую они выплескивали на основание раскаленных колон, тут же превращалась в пар.

— Идиоты, — пробормотал дворник. Он сложил ладони рупором и прокричал. — Где-смотритель?

Лобзанг указал на противоположный край деревянного помоста, возведенного у стены зала.

На нем лежал развалившийся пробковый шлем и пара древних сандалий. А между ними кучка серой пыли.

— Бедняга, — сказал Лю-Цзы. — Похоже, получил целых пятьдесят тысяч лет одним махом.

Он вновь перевел взгляд на суетящихся монахов.

— Прекратите это и подойдете сюда! Я не собираюсь повторять дважды!

Несколько человек, обрадованные хоть какому-то приказу, утерли пот с глаз и подбежали к помосту, оставив ревущие позади них Удлинители.

— Хорошо! — сказал Лю-Цзы, пока подтягивались остальные. — Сейчас слушайте меня! Это просто лавинообразный выброс! Вы все о нем слышали! Мы знаем, что надо делать! Нам просто надо соединить будущее и прошлое быстрее, чем в первый раз…

— Бедный мистер Шобланг уже пытался, — сказал один монах. Он кивнул на траурную кучку.

— Тогда мы разделимся на две группы… — Лю-Цзы замолчал. — Нет, у нас нет времени! Будем импровизировать, как обычно! По человеку на вертушку, просто соединяйте, когда скажу! Готовьтесь бежать, как только я назову номер!

Лю-Цзы вскарабкался на помост и оббежал глазами приборную панель, покрытую деревянными катушками с красным или голубым ореолом вокруг каждой.

— Какой беспорядок, — сказал он. — Какой беспорядок.

— Что они означают? — спросил Лобзанг.

Руки Лю-Цзы зависли над катушками.

— Хорошо. Те красные разматывают время, ускоряя его, — произнес он. — Голубые — наматывают, замедляя. Интенсивность цвета означает скорость их работы. Но сейчас они крутятся кто как, потому что вспышка освободила их, понимаешь?

— Освободила от чего?

— От тяжести. От мира. Видишь вон там? — он махнул рукой на две длинные стойки, тянувшиеся вдоль всей стены пещеры. На каждой было по ряду вращающихся заслонок, на одной стороне — синих, на другой — темно-красных.

— Чем больше окон горит, тем больше времени наматывается и разматывается?

— Умница! Мы должны сохранять баланс! И для этого мы соединим вертушки по парам, чтобы они наматывали и разматывали друг друга. Уравновесим их. Бедный старый Шобланг пытался вернуть их в работу, мне думается. Так не получиться, только не во время каскада. Можно только обрушить их и, когда вокруг будет покой и тишина, собирать осколки, — он посмотрел на катушки, а потом на толпу монахов. — Так. Вы… 128 присоединяете к 17, а потом 45 к 89. Быстро. А вы…596 к, сейчас посмотрим… да, к 402…

— Семьсот девяностая! — закричал Лобзанг, указывая на катушку.

— Что?

— Семьсот девяностая!

— Не глупи. Она наматывает, парень. Нам нужна четыреста вторая, вон там.

— Семьсот девяностая сейчас опять начнет разматывать время!

— Она же ярко голубая!

— Она собирается разматывать. Я знаю. Потому что, — палец послушника указал на ряды катушек, помедлил и указал на катушку на другом конце панели. — Их скорости совпадают.

Лю-Цзы присмотрелся.

— Как было сказано: «Я теряю сноровку!» — сказал он. — Они образуют естественную инверсию, — он покосился на Лобзанга. — А ты не чья-нибудь реинкарнация, а? В наших краях такое часто бывает.

— Я так не думаю. Просто это…очевидно.

— Минуту назад ты даже не понимал, что происходит!

— Да, но когда видишь их… все становиться ясно.

— Да? Да? Хорошо. Тогда приборная доска в твоем распоряжении, чудо-мальчик! — Лю-Цзы отступил назад.

— В моем? Но я…

— Продолжай! Это приказ.

На мгновение вокруг Лобзанга обозначилось голубое сияние. Лю-Цзы гадал, сколько времени он завернул вокруг себя в эту секунду. Достаточно, чтобы поразмыслить, наверно.

Затем мальчик выкрикнул дюжину номеров. Лю-Цзы повернулся к монахам.

— Принимайтесь за дело, мальчики! Мистер Лобзанг правит бал! А вы должны следить за опорами!

— Но он послушник… — начал один, но, увидев выражение лица Лю-Цзы, быстро ретировался. — Хорошо, Дворник… хорошо…

Через минуту раздался щелчок подключаемых к цилиндрам соединительных перемычек. Лобзанг выкрикнул следующий ряд номеров.

Пока монахи метались от раковин с топленным жиром к Удлинителям, Лю-Цзы наблюдал за ближайшей колонной. Она продолжала быстро вращаться, но он уже млг с уверенностью сказать, что может различить вырезанные на ней знаки.

Лобзанг вновь пробежал глазами по приборной доске, оглядел грохочущие цилиндры, а затем повернулся к линиям ставень.

Об этом не пишут в свитках, думал Лю-Цзы. Этому не научишь в классах, хотя они и пытались. Хороший оператор вертушек должен впитать это с молоком матери, всю эту теорию, что они зубрят сейчас. Он должен чувствовать ход времени, видеть вместо рядов Удлинителей низины и горы времени. Старина Шобланг хорошо умел вынуть пару часов зря потраченного времени из школы, где скучающие ученики даже не замечали этого, и перебросить в мастерскую с трудягами-рабочими за тысячу миль оттуда, да так, что вы только диву давались. И этот трюк, что он проделывал с яблоком, чтобы удивить послушников. Он клал его на подушечку перед ними и резко изливал на него время из маленьких веретен. И через мгновение перед зрителями уже несколько тщедушных деревьев, которые тут же рассыпаются в пыль. «Вот случиться с тобой, если ты не будешь понимать, что происходит», — говорил он.

Лю-Цзы, пробегая мимо, посмотрел на кучку серой пыли под разваливающимся шлемом. Ну что ж, может, это был путь, которым он хотел уйти…

Крик страдающего камня заставил его глянуть наверх.

— Смотрите, чтобы вертушки были смазаны, ленивые черти! — завопил он, сбегая вниз к рабочим. — Следите за этим! Не трогать руками шпонки! У нас все получается!

Во время беготни он продолжал следить за колоннами. Они больше не крутились беспорядочно. Теперь у них была цель.

— Думаю, у тебя получается, парень! — закричал он фигуре на помосте.

— Да, но я не могу сбалансировать их! Слишком много времени развернуто, и мне некуда поместить его!

— Сколько?

— Почти сорок лет!

Лю-Цзы глянул на ставни. Сорок лет это почти нормально, но он…?

— Сколько?

— Сорок! Прости! Некуда принять их!

— Нет проблем! Укради их! Сбрось груз! Мы всегда можем набрать их заново! Сбрасывай!

— Куда?

— Найди большое место в океане! — дворник указал на грубо намалеванную на стене карту мира. — Ты знаешь как?… Ты видишь как задавать правильное вращение и направление?

Еще раз воздух осветила голубая вспышка.

— Да! Думаю да!

— Да, я уверен, ты можешь! Начнешь когда захочешь!

Лю-Цзы покачал головой. Сорок лет? Он волновался из-за сорока лет? Сорок лет были ничем! Монахи к этому времени уже сбросили в море пятьдесят тысяч лет. Вот что хорошо в океане. Он просто остается большим и мокрым. Он всегда был большим и мокрым и всегда будет большим и мокрым. О, ну может быть рыбаки начнут вылавливать странную щетинистую рыбу, которую раньше видели только в музеях, но кого заботит, что случится с косяком трески?

Звуки изменились.

— Что ты делаешь?

— Я нашел место на 422! Я могу принять еще сорок лет! Нет смысла тратить время! Я собираю его обратно!

Последовало еще одно изменение тональности.

— Сделано! Уверен, у меня получилось!

Несколько больших цилиндров уже остановились. Сейчас Лобзанг перемещал катушки на приборной доске быстрее, чем мог уследить пораженный Лю-Цзы. Над его головой захлопывались ставни, одна за другой, теперь на их месте было только почерневшее от времени дерево.

Никто не может быть так аккуратен, ведь так?

— У тебя остались только месяцы, парень, месяцы! — прокричал он. — Нет, чтоб мне провалиться, остались дни…дни! Смотри на меня!

Дворник помчался к той части зала, где стояли Удлинители поменьше.

Это было место для тонкой отладки времени на цилиндрах из известняка, дерева и других краткоживущих материалов. К его изумлению, многие из них уже замедляли вращение.

Он подбежал к рядам дубовых колон нескольких футов в высоту. Но даже те Удлинители, что сматывали часы и минуты, замедлялись.

Послышался писк. Последний маленький меловой цилиндр, похожий на волчок, задребезжал на своей подставке.

Лю-Цзы подкрался, внимательно глядя на него, и поднял руку. Этот писк оставался сейчас единственным звуком в зале, если не считать случайного пощелкивания остывающих опор.

— Почти, — крикнул он. — Остановился… погоди, погоди…ну…

Удлинитель, не больше шпульки величиной, замедлился, повернулся и…замер.

В рамах захлопнулись последние ставни.

Рука Лю-Цзы опустилась.

— Сейчас! Отключай приборную панель! Никто ничего не трогает!

На мгновение в зале повисла мертвая тишина. Монахи, задержав дыхание, наблюдали.

Это был вневременный миг, миг идеального баланса.

тик

И в этот вневременный миг приведение мистера Шобланга, для которого вся сцена была туманной и нечеткой, словно оно наблюдало ее через марлю, произнесло:

— Это просто невероятно! Ты видел это?

— ВИДЕЛ ЧТО? — сказала темная фигура позади него.

Шобланг обернулся.

— О, — сказал он и добавил с внезапной уверенностью. — Ты Смерть, так?

— ДА. ПРОСТИТЕ, Я ОПОЗДАЛ.

Дух, некогда известный как Шобланг, посмотрел на кучку пыли, которую теперь представляло собой его земное пристанище, служившее ему в течение шестисот лет.

— Я тоже, — сказал он и подтолкнул Смерть локтем.

— ИЗВИНИТЕ?

— Я говорю, извини, я тоже опоздал. Бум, бум.

— ПРОШУ ПРОЩЕНИЯ?

— Э, ну знаешь…Прости, я опоздал. Похоже на… дуба дал.

Смерть кивнул.

— О. Я ПОНЯЛ. Я ТОЛЬКО НЕ ПОНЯЛ «БУМ БУМ».

— Э, этим я хотел показать, что это была шутка, — сказал Шобланг.

— АХ, ДА. БЕЗ ЭТОГО Я БЫ НЕ ДОГАДАЛСЯ. ФАКТИЧЕСКИ, МИСТЕР ШОБЛАНГ, ХОТЬ ВЫ И ПОЗДНО, ВЫ, В ТО ЖЕ ВРЕМЯ, РАНО. БУМ, БУМ.

— Прости?

— ВЫ УМЕРЛИ РАНЬШЕ ПОЛОЖЕННОГО.

— Ну, да, я так и знал!

— У ВАС КАКИЕ-НИБУДЬ СООБРАЖЕНИЯ, ПОЧЕМУ? ЭТО ВЕСЬМА СТРАННО.

— Все что я знаю, это, что вертушки взбесились, и я, должно быть, получил разряд, когда одна из них превысила допустимую скорость, — сказал Шобланг. — Но, что насчет этого парня, а? Посмотри, как он заставил этих засранцев попрыгать! Хотел бы я поучить его сам! Что я говорю! Скорее он мог бы давать мне советы!

Смерть огляделся вокруг.

— О КОМ ТЫ ГОВОРИШЬ?

— Об этом мальчике на помосте, видишь его?

— НЕТ, БОЮСЬ, Я НИКОГО НЕ ВИЖУ ТАМ.

— Что? Глянь, он прямо там! Ясен, как нос на твоем лице… Ну, очевидно не совсем на твоем…

— Я ВИЖУ, КАК ДВИГАЮТСЯ ЦВЕТНЫЕ КАТУШКИ…

— Ну, и как ты думаешь, кто их двигает? Я хочу сказать, ты Смерть, так? Я думал ты можешь видеть всех!

Смерть глядел на прыгающие катушки.

— ВСЕХ… КОГО МНЕ СЛЕДУЕТ ВИДЕТЬ, — сказал он. И продолжал глядеть.

— Кхм, — кашлянул Шобланг.

— О. ДА. НА ЧЕМ МЫ ОСТАНОВИЛИСЬ?

— Послушай, если я, э, слишком рано, тогда не мог бы ты…

— ВСЕ, ЧТО СВЕРШИЛОСЬ, ОСТАНЕТСЯ СВЕРШЕННЫМ.

— Что это за философия?

— ЕДИНСТВЕННАЯ, КОТОРАЯ РАБОТАЕТ, — Смерть вынул песочные часы и сверился с ними. — ВИЖУ, ЧТО ПО ЭТОЙ ПРИЧИНЕ, ТЕБЕ НЕ ПОЗВОЛЕНО РЕИНКАРНИРОВАТЬ В ТЕЧЕНИЕ СЕМИДЕСЯТИ ДЕВЯТИ ЛЕТ. У ТЕБЯ ЕСТЬ, ГДЕ ИХ ПРОВЕСТИ?

— Провести? Я мертв. Это не все равно, что захлопнуть за собой дверь собственного дома и остаться на улице! — сказал Шобланг, начиная расплываться.

— МОЖЕТ ТЫ СМОЖЕШЬ ПРОТИСНУТЬСЯ В БОЛЕЕ РАННЕЕ РОЖДЕНИЕ?

Шобланг исчез.

В этот вневременной миг Смерть обернулся и посмотрел на зал с гигантскими волчками…

тик

Тихо поскрипывая, меловой цилиндр вновь начал вращаться.

Один за другим стали поворачиваться дубовые Удлинители, собирая нарастающий груз. На этот раз не было визга опор. Они медленно крутились, как старые балерины, туда и обратно, постепенно оборачивая время вокруг себя, как оборачивают его вокруг себя миллионы людей в мире. Их скрип походил на скрип снастей клипера, обходящего Мыс Безнадежности с попутным ветром.

Затем застонали большие каменные колонны, собирая то, с чем не смогли справиться их меньшие собратья. Грохот заглушил скрип, но он был спокойным, контролируемым…

Лю-Цзы опустил руку и выпрямился.

— Чистая работа, — сказал он. — Спасибо всем.

Он обернулся к ошеломленным, тяжело дышащим монахам и, поманив к себе старшего, вынул помятую сигарету из ее апартаментов за ухом и сказал:

— Ну, Рамбут Косорукий, как думаешь, что только что произошло, а?

— Э, ну, была волна, которая прорвала…

— Не-не, после этого, — сказал Лю-Цзы, зажигая спичку о подошву сандалии. — Понимаешь, я думаю, не случилось того, что, вы, ребята, бегали здесь как безголовые цыплята, а послушник забрался на платформу и провел самую четкую и гладкую ребалансировку, которую я когда-либо видел. Потому что этого не могло случиться, таких вещей не бывает. Правильно я говорю?

Монахов Зала Удлинителей нельзя было назвать храмовыми гениями политической мысли. Их работой было следить, смазывать, разбирать, реконструировать и следовать указаниям человека на платформе. Брови Рамбута Косорукого изогнулись.

Лю-Цзы вздохнул.

— Послушай, что, как я думаю, случилось, — пришел на помощь он. — Вы, парни, оказались на высоте, так что мне с этим молодым человеком оставалось только поражаться практическим навыкам, которые вы продемонстрировали. Аббат будет впечатлен и станет пускать довольные пузыри. Вы даже можете поискать дополнительные момоу в сугпе в обед, если вы меня понимаете.

Косорукий тут же поднял эту мысль на флагшток своего умственного судна и, послав хвалу небесам, расцвел улыбкой.

— Однако, — сказал Лю-Цзы, подходя ближе и понижая голос. — Я, возможно, скоро загляну сюда, похоже, этому местутребуется хорошая уборка, и если я увижу, что вы, ребята, ничего не делаете и просиживаете штаны во время работы, у нас с вами состоится… разговор.

Улыбка исчезла.

— Да, Дворник.

— Вы должны проверить их всех и понаблюдать за опорами.

— Да, Дворник.

— В таком случае, надеюсь на вашу честность. Мы с юным Лобзангом пойдем. Вы и так много сделали для его обучения.

Он взял непротестующего Лобзанга за руку и повел мимо длинных рядов вращающихся и гудящих Удлинителей прочь из зала. Завеса голубого дыма все еще висела под высоким потолком.

— Истинно говорят: «Можно и пером свалить человека», — бормотал он, пока они двигались по наклонной галерее. — Ты заметил инверсию до того, как это случилось. Я бы отбросил нас назад на целую неделю. По меньшей мере.

— Простите, Дворник.

— Простите? Тебе не нужно извиняться. Не знаю, кто ты есть, сынок. Ты слишком быстр. Ты чувствовал себя там, как рыба в воде. Тебе не нужно учить все то, что занимает у других людей годы. Старый Шобланг, который, наверное, уже родился где-то тепленький и миленький, так вот даже он не мог сбалансировать груз до секунды. Именно так, до секунды. По всему чертовому миру! — он вздрогнул. — Вот тебе совет. Не показывай это. Люди могут странно отреагировать.

— Да, Дворник.

— И еще, — сказал Лю-Цзы, выходя на солнечный свет. — Из-за чего ты так волновался прямо перед тем, как разбуянились Удлинители? Ты почувствовал что-то?

— Не знаю. Я просто ощутил,… что на мгновение все пошло не так.

— Такое случалось прежде?

— Не-ет. Это было немного похоже на то, что случилось в зале Мандалы.

— Ну, не говори об этом больше никому. Многие из наших высокопоставленных сейчас даже не знают, как работают вертушки. Никого они больнее не волнуют. Никого не волнует то, что работает слишком исправно. Хотя раньше даже не разрешалось стать монахом, если ты не провел шесть месяцев в том зале, чтобы смазывать, чистить и таскать тяжелые ведра. И мы разбирались в этом! Сейчас всех учат послушанию и космической гармонии. Ну, в старые дни, ты учился этому в том зале. Ты быстро запоминал, что если не отпрыгнешь, когда кто-то кричит «Она сбрасывает!», становишься старше на пару лет в том месте, куда попадет, и что нет гармонии лучше, чем плавно вращающиеся цилиндры.

Галерея привела их в главный храмовый комплекс. По мере того как они приближались к залу Мандалы, вокруг становилось все больше суетящихся людей.

— Ты уверен, что сможешь увидеть ее еще раз?

— Да, Дворник.

— Хорошо. Тебе лучше знать.

Балкончики, выходящие в зал были переполнены монахами, но Лю-Цзы пробился вперед при помощи вежливого, хотя и решительного использования метлы. Главные монахи теснились ближе к краю.

Ринпо заметил его.

— А, Дворник, — сказал он. — Тебя пыль задержала?

— Цилиндры сорвались и набрали скорость, — пробормотал Лю-Цзы.

— Да, но тебя звал сам аббат, — сказал Помощник укоризненно.

— В мое время, — сказал Лю-Цзы. — Каждый из нас во весь опор помчался бы к Удлинителям, как только загремели гонги.

— Да, но…

— БРРРРбррррбррррр, — сказал аббат, и Лобзанг увидел, что он сидит в сумке на спине помощника в вышитом колпачке эльфа на голове, чтобы не подхватить простуду. — Лю-Цзы весьма искушен в решении практических вопросов БРРРбррр.

Он отрыгнул молоко на ухо помощника.

— Я рад, что проблема была решена, Лю-Цзы.

Дворник согнулся в поклоне, а аббат принялся неспешно лупить помощника деревянным медвежонком по голове.

— История повторяется, Лю-Цзы. ДумДумББББРРРРР…

— Стеклянные часы? — спросил Лю-Цзы.

Главные монахи пооткрывали рты.

— Откуда ты можешь это знать? — спросил Главный Помощник. — Мы еще не обращали Мандалу вспять!

— Как говорят: «Я как в воду глядел», — сказал Лю-Цзы. — И это был единственный раз, о котором я когда-либо слышал, когда взбесились сразу все вертушки. Они все вышли из-под контроля. Сдвиг времени. Кто-то воссоздает стеклянные часы.

— Этого не может быть, — сказал Помощник. — Мы уничтожили все следы.

— Ха! Не даром говорят: «Я не так глуп, как кажется!» — раздраженно ответил Лю-Цзы. — Нечто подобное вам не уничтожить. Оно просочиться. Через сны. Сказки. Рисунки в пещерах, через что угодно…

Лобзанг посмотрел вниз на Мандалу. У высоких цилиндров в дальнем углу зала сгрудились монахи. Цилиндры походили на Удлинители, но только один из них — маленький — мерно вращался. Остальные стояли неподвижно, демонстрируя множество символов, сверху донизу покрывавших их.

Хранилища узора. Мысль сама появилась в его голове. В них держали узоры Мандалы, и с помощью этих штук их можно было восстановить. Сегодняшние узоры на маленьком, а узоры за предыдущие времена — на больших.

Внизу под ним Мандала не прекращала волноваться, цветные кляксы и клочки узоров дрейфовали по ее поверхности. Один из монахов выкрикнул что-то из своего дальнего угла и маленький цилиндр остановился.

Катящиеся крупинки песка прекратили свой бег.

— Вот как она выглядела двадцать минут назад, — сказал Ринпо. — Видите там светло-синюю точку? А потом она увеличивается…

— Я знаю, на что глядеть, — мрачно сказал Лю-Цзы. — Она была там, когда это случилось в первый раз, приятель! Ваше преподобие, прикажите показать эпизод с прежними Стеклянными Часами! У нас не так много времени!

— На самом деле, я думаю… — начал Помощник, но был прерван ударом надувного резинового кубика.

— Хотюнаголсокхоттю если Лю-Цзы прав, мы не должны тратить время, джентльмены, а если не прав, у нас целая куча свободного, которое можно потратить, не так ли? Хотюнаголшохотюхотюхотю!

— Благодарю, — сказал дворник. Он сложил руки рупором:

— Эй! Вы там! Веретено второе, четвертый бинг, около девятнадцатой гупы! И пошевеливайтесь!

— Я вынужден выразить уважительный протест, ваше преподобие, — сказал Помощник. — Мы практиковали это только при крайней необходимости…

— Да, я знаю все о ваших практических методах при крайней необходимости, — сказал Лю-Цзы. — Всегда что-нибудь упускается.

— Это смешно! Мы прилагаем огромные усилия…

— Вы эту чертову крайнюю необходимость и упускаете, — сказал Лю-Цзы и повернулся обратно к залу и испуганным рабочим. — Готовы? Хорошо! Выкладывайте! Или я спущусь вниз! А я не хочу, чтобы мне пришлось это делать!

Люди вокруг цилиндров лихорадочно засуетились, и узоры под балконом принялись изменяться. Линии и кляксы были уже в других местах, но светло-синее пятно по-прежнему занимало центр.

— Вот, — сказал Лю-Цзы. — Это было меньше чем за десять дней до того, как ударили часы.

Со стороны монахов последовало молчание.

Лю-Цзы мрачно ухмыльнулся.

— А десять дней спустя…

— Время остановилось, — сказал Лобзанг.

— Можно сказать и так, — сказал Лю-Цзы. И покраснел.

Один из монахов положил руку ему на плечо.

— Все хорошо, Дворник, — успокаивающе проговорил он. — Мы знаем, что ты не мог добраться туда во время.

— Быть во время — и есть наша задача, — сказал Лю-Цзы. — Я был около этой чертовой двери, Чарли. Слишком много зaмков… так мало времени…

Мандала позади него вернулась к медленному воссозданию настоящего.

— Это была не твоя вина, — сказал монах.

Лю-Цзы скинул его руку и обернулся к аббату, глядящему на него поверх плеча главного помощника.

— Я прошу вашего разрешения прямо сейчас приняться за поиски, ваше преподобие! — сказал он. Он похлопал себя по носу. — Я уловил их запах! Я ждал этого все эти годы! На этот раз я ждать не стану!

В наступившей тишине аббат надул пузырь.

— Они опять будут в Убервальде, — сказал Лю-Цзы с ноткой мольбы в голосе. — Там они балуются с электричеством. Я каждый дюйм этого места знаю! Дайте мне пару человек, и мы пресечем это в зародыше!

— Бабабабабаба… Это требует обсуждения, Лю-Цзы, но мы благодарим тебя твое предложение бабабаба, — сказал аббат. — Ринпо, я хочу, чтобы все бдумбдумбдум главные монахи, которые работают в полевых условиях, появились в Комнате Тишины через пять бабаба минут! Вертушки работают бдумбдум согласованно?

Один из монахов оторвал взгляд от свитка, который ему передали.

— Кажется что так, ваше преподобие.

— Мои поздравления оператору пульта управления ПЕЧЕНЯ!

— Но Шобланг мертв, — проворчал Лю-Цзы.

Аббат перестал выдувать пузыри.

— Это печальная новость. Насколько я знаю, он был тебе другом.

— Это не должно было случиться так, — пробормотал дворник. — Это не должно было случиться так.

— Успокойся, Лю-Цзы, мне надо будет перекинуться с тобой словцом. Печеня! — Главный Помощник, пришпоренный ударом резиновой обезьянки по уху, поспешил прочь.

Толпа монахов поредела, когда все начали разбредаться по своим делам. На балконе остались только Лю-Цзы с Лобзангом, глядящие как волнуется Мандала.

Лю-Цзы откашлялся.

— Видишь те вертушки в углу? — Сказал он. — Маленькие записывают узоры за один день, а что-нибудь любопытное сохраняется на больших.

— Я только что вспомнил, как ты говоришь это.

— Молодец. Молодец. У парня талант, — Лю-Цзы понизил голос. — Кто-нибудь смотрит на нас?

Лобзанг оглянулся.

— Здесь еще осталось несколько человек.

Лю-Цзы вновь повысил голос.

— Тебе рассказывали что-нибудь о Большом Крушении?

— До меня доходили только слухи, Дворник.

— Ага, слухов много. «Замер свет дня» и тому подобное, — вздохнул Лю-Цзы. — Знаешь, большая часть того, чему тебя учили — неправда. Так должно быть. В некоторых случаях, если узнаешь всю правду за раз, ты не можешь понять ее. Ты знаешь Анк-Морпорк достаточно хорошо, так? Бывал в оперном театре?

— Только на практике карманничества, Дворник.

— Когда-нибудь размышлял над кое-чем? Видел ли ты маленький театр прямо через дорогу? Называется «Диск», по-моему.

— Ах, да! Мы купили грошовые билеты, сидели на полу и бросали орешки на сцену.

— И это не заставило тебя задуматься? Большой оперный театр, роскошь, позолота и большие оркестры, а рядом маленький, крытый соломой театр из необструганных бревен, без кресел и всего с одним пареньком, играющим аккомпанемент?

Лобзанг пожал плечами.

— Ну, нет. Просто так бывает.

Лю-Цзы улыбнулся.

— Очень гибкая вещь, человеческий ум, — сказал он. — Как он может подделываться под реальность. Мы хорошо там поработали…

— Лю-Цзы?

Один из младших помощников почтительно взирал на него.

— Аббат хочет поговорить с вами, — сказал он.

— Хорошо, — сказал дворник. Он слегка подтолкнул Лобзанга и прошептал. — Мы идем в Анк-Морпорк, приятель.

— Что? Но вы сказали, что хотите идти в…

Лю-Цзы подмигнул ему.

— Написано: «Те, кто просят, не получат». Существует не один способ заглушить динг-донг, помимо подстановки восклицательных знаков, парень!

— Да?

— О, да. Если у тебя хватит этих знаков. А сейчас повидаемся с аббатом, а? В это время его обычно кормят. Твердой пищей, слава богам. Он наконец-то не нуждается в кормилице. Честно говоря, это было стеснительно для него и юной дамы. Не знаешь куда девать глаза. Я хочу сказать, интеллектуально он в возрасте девятисот лет…

— Такой срок, наверняка сделал его очень мудрым.

— Весьма мудрым. Весьма. Но возраст и мудрость не обязательно идут рука об руку, как я часто убеждался, — говорил Лю-Цзы, пока они шли к комнате аббата. — Некоторые люди становятся глупее, но приобретают больше авторитета. Но не его преподобие, конечно.

Аббат сидел на своем высоком стульчике и, по всей видимости, только что обстрелял питательной кашей Главного Помощника, который улыбался счастливой улыбкой человека, чья работа зависит от того, чтобы радоваться стекающему по лбу вареву из пастернака и крыжовника.

Не в первый раз Лобзангу показалось, что аббат был более чем изобретателен в своих атаках на помощника. Ринпо и в самом деле был из тех не очень приятных людей, которые вызывают неодолимое желание вылить им что-нибудь клейкое на волосы и побить резиновым яком, а аббат был достаточно стар, чтобы прислушиваться к своему внутреннему ребенку.

— Вы посылали за мной, ваше преподобие, — сказал Лю-Цзы, кланяясь.

Аббат перевернул тарелку на мантию Главного Помощника.

— Уаааааааааааа а, да, Лю-Цзы. Сколько тебе сейчас лет?

— Восемьсот, ваше преподобие. Но разве это возраст!

— Однако ты немало времени провел в мире. Я думал, ты давно хотел уйти на пенсию, чтобы ухаживать за своими садами?

— Да, но…

— Но, — аббат подарил ему ангельскую улыбку. — Подобно старой боевой кляче, восклицаешь «ага!» при звуках барабанов, так?

— Не так, — сказал Лю-Цзы. — На самом деле нет ничего интересного в барабанах.

— Я хочу сказать, что ты желаешь вновь попасть в мир. Но ты долгие годы помогал тренировать агентов на Диск, так? Этих джентльменов?

Несколько больших и мускулистых монахов сидели в глубине комнаты. Они были оснащены для путешествия свернутыми спальными циновками и одеты в свободные черные робы. Они застенчиво кивнули Лю-Цзы, робко глядя на него поверх полумасок.

— Я сделал, что в моих силах, — сказал Лю-Цзы. — Конечно, их тренировали другие. Я просто пытался исправить ущерб. Я никогда не учил ниндзя. — Он подтолкнул Лобзанга локтем. — Это по-агатиански значит «пускающий газы», — сказал он таинственным шепотом.

— Я собирался отослать их немедленно УА! — аббат ударил ложкой по своему стульчику. — Это приказ, Лю-Цзы. Ты легенда, но ты был ею слишком долго. Почему не довериться будущему! Печеня!

— Понимаю, — сказал Лю-Цзы печально. — Ох, ну, это должно было когда-то случиться. Спасибо за напоминание, ваше преподобие.

— Бррмбррм…Лю-Цзы, я знаю тебя очень давно! Ты ведь станешь вписывать семимильные круги по Убервальду, так ведь?

— Вовсе нет, ваше преподобие.

— Это приказ!

— Я понимаю. Конечно.

— Ты ведь однажды ослушался моего баабаба приказа. В Омнии, мне помниться.

— Тактическое решение, принятое на месте, ваше преподобие. Это было несколько расширенной трактовкой вашего приказа, — сказал Лю-Цзы.

— Ты имеешь в виду, поход туда, куда тебе было четко сказано не ходить, и совершение того, что тебе было абсолютно запрещено делать?

— Да, ваше преподобие. Чтобы раскачать качели, их надо толкать с противоположной стороны. Когда я сделал то, что не должно быть сделано в том месте, где меня не должно быть, я добился того, что должно было быть сделано в том месте, где это должно было совершиться.

Аббат одарил Лю-Цзы долгим суровым взглядом, каким дети весьма хорошо умеют одаривать.

— Лю-Цзы, ты не должен идти в нмнмнбубу Убервльд и в любое место приближенное к Убервальду, понял? — сказал он.

— Да, ваше преподобие. Вы правы, конечно. Но я, по старческому слабоумию, могу пойти другим путем, путем не жестокости, но мудрости? Я хочу показать этому молодому человеку… Путь.

Со стороны монахов донесся смех.

— Путь Уборщицы? — спросил Ринпо.

— Миссис Космополит портниха, — спокойно сказал Лю-Цзы.

— Чья мудрость в высказываниях типа: «Если будешь едва прикасаться к еде, лучше не станет»? — сказал Ринпо, подмигивая остальным монахам.

— Кое-что станет лучше, — сказал Лю-Цзы, и сейчас его спокойствие походило на тихий омут. — Это может быть и короткий Путь, пусть он маленький и жалкий, но это мой Путь.

Он повернулся к аббату.

— Так бывало раньше, ваше преподобие. Припоминаете? Учитель и ученик выходят в мир, где ученик может получить практические знания с помощью наставления и примера, а после этого найти свой собственный Путь и в конце Пути он…

— …он находит себя бдум, — сказал аббат.

— Сначала он находит учителя, — сказал Лю-Цзы.

— Ему повезло, что ты будешь этим бдумбдум учителем.

— Преподобный сэр, — сказал Лю-Цзы. — В природе Путей то, что никто не может знать, кто может стать этим учителем. Все, что я могу, это показать ему дорогу.

— Которая будет вести бдум к городу, — добавил аббат.

— Да, — сказал Лю-Цзы. — И Анк-Морпорк далеко от Убервальда. Вы не пошлете меня в Убервальд, потому что я стар. Итак, со всем уважением, я прошу вас пожалеть старика.

— У меня не остается выбора, когда ты так ставишь вопрос, — сказал аббат.

— Преподобный… — начал Ринпо, который чувствовал, что так и будет.

Ложка вновь загремела по подносу.

— Лю-Цзы человек с прекрасной репутацией! — выкрикнул аббат. — Я безоговорочно доверю ему сделать то, что нужно! Я бы только хотел блюблюм доверить ему сделать то, что хочу я! Я запретил ему идти в Убервальд! Теперь ты хочешь, чтобы я запретил ему не идти в Убервальд! ПЕЧЕНЯ! Как я уже говорил! И сейчас не могли бы вы, джентльмены, быть так любезны и удалиться? У меня есть неотложное дело, которым надо заняться.

Лю-Цзы поклонился и схватил Лобзанга за руку.

— Пошли парень, — прошептал он. — Уходим прямо сейчас, пока никто ничего не понял!

На выходе они столкнулись с одним из младших помощников аббата с маленьким ночным горшком в руках, на котором были нарисованы кролики.

— Нелегкое дело — реинкарнация, — уже на бегу сказал Лю-Цзы. — Сейчас нам нужно убраться отсюда, прежде чем кому-нибудь придут в голову какие-нибудь интересные идеи. Хватай свою сумку и циновку!

— Но никто не может отменить приказ аббата, так? — сказал Лобзанг, скользнув за угол вслед за Лю-Цзы.

— Ха! Через десять минут он проснется, и после того как они дадут ему новую игрушку, будет так занят запихиванием зеленых кубиков в круглые голубые дырочки, что забудет, что говорил, — сказал Лю-Цзы. — Политика, парень. Слишком много идиотов начнут говорить, что они точно знают, что аббат имел в виду. Беги, встретимся через минуту в Саду Пяти Сюрпризов.

Когда Лобзанг появился там, Лю-Цзы осторожно упаковывал одну из карликовых гор в бамбуковую коробку. Он завязал последний узелок и закинул сумку на плечо.

— Они не испортятся?

— Это горы. Как их можно испортить? — Лю-Цзы подобрал свою метлу. — Только мы еще заглянем к моему старому приятелю и поболтаем с ним перед уходом. Может, захватим еще кое-какое барахлишко.

— Куда мы идем, Дворник? — спросил Лобзанг, плетясь вслед за Лю-Цзы.

— Ну, скажем так, парень. Я, аббат и этот человек, которого мы собираемся повидать, прошли долгий путь. Все немного поменялось с тех пор. Аббат не может просто сказать: «Лю-Цзы, старый пройдоха, ты с самого начала вдолбил мысль об Убервальде в каждую голову, но я вижу, ты что-то задумал, так что выметайся и иди, куда тебя ведет твой нюх».

— Но я думал, что он самый главный!

— Вот именно! И очень трудно заставить кого-то что-то сделать, когда ты самый главный. На пути слишком много людей, которые губят все начинания. Так что, эти новые ребята могут вволю повеселиться, бегая вокруг Убервальда и крича «Хайя!», а мы, мой друг, направимся в Анк-Морпорк. И аббат в курсе. Почти в курсе.

— Откуда вы знаете, что новые часы делают в Анк-Морпорке? — спросил Лобзанг, тащась за Лю-Цзы, избравшим болотистый и топкий путь к монастырской стене, проложенный среди кустов рододендрона.

— Я знаю. Скажу больше, в один прекрасный день кто-нибудь вытащит пробку из ванны вселенной, и цепочка будет вести приямком в Анк-Морпорк, где будет стоять какой-нибудь ублюдок, повторяя: «Я просто хотел посмотреть, что получиться». Все дороги ведут в Анк-Морпорк.

— Я думал, все дороги ведут из Анк-Морпорка.

— Но не та, которой мы идем. Вот мы и на месте.

Лю-Цзы постучал в дверь довольно грубо сколоченной, но большой хижины, выстроенной прямо у монастырской стены. В тот же момент внутри раздался взрыв и кто-то — Лобзанг поправил себя — половина кого-то вылетела из незастекленного окна рядом с дверью и с костедробительной силой врезалась в землю. И только когда она остановилась, он понял, что это был просто деревянный манекен в монашеской рясе.

— Ку развлекается, как я вижу, — сказал Лю-Цзы. Он даже не пошевелился, когда манекен пролетел рядом с его ухом.

Дверь распахнулась, и из-за нее выглянул возбужденный низенький монах.

— Вы видели? Вы видели? — Сказал он. — И это всего одна ложка!

Он кивнул им.

— О, привет, Лю-Цзы. Я ждал тебя. У меня есть для тебя кое-что.

— Одна ложка чего? — Спросил Лобзанг.

— Кто этот мальчик? — спросил Ку, заводя их внутрь.

— Это мальчик по имени Лобзанг, лишенный наставника, — ответил Лю-Цзы, оглядывая хижину.

На каменном полу дымился круг с кучей почерневшего песка по периметру.

— Новые игрушки, Ку?

— Взрывающаяся мандала, — радостно сообщил Ку, суматошно бегая вокруг. — Крупинка особого песка на землю, и первый же враг, который ступит на нее… Бух, незамедлительная карма! Не трогай это!

Лю-Цзы пересек комнату и вырвал из рук любознательного Лобзанга миску, которую тот только что взял со стола.

— Помни Правило Первое, — сказал он и подбросил миску в воздух. Несколько потайных лезвий выскользнуло наружу, и миска, вращаясь, вонзилась в потолочную перекладину.

— Этим же можно срезать голову! — воскликнул Лобзанг. И тут они услышали слабое тиканье.

— … три, четыре, пять… — произнес Ку. — Ложитесь… Быстро!

Лю-Цзы толкнул Лобзанга на пол за мгновение до того, как миска взорвалась. Металлические обломки просвистели над их головами.

— Я добавил в нее кое-что с тех пор, как ты в последний раз видел ее, — гордо произнес Ку, пока они поднимались на ноги. — Весьма многоцелевое приспособление. Плюс, безусловно, из нее можно есть рис. О, а это вы видели?

Он поднял молитвенный барабан. Лю-Цзы и Лобзанг одновременно сделали шаг назад.

Он несколько раз крутанул барабан, и по обивке глухо стукнули оснащенные гирьками шнуры.

— Шнуры можно быстро отсоединить и использовать как удавку, — сказал он. — А из барабана можно выхватить… вот так… этот практичный кинжал.

— Плюс, конечно, с его помощью можно молиться? — сказал Лобзанг.

— Верно замечено, — сказал Ку. — Шустрый мальчуган. Молитва всегда пригодиться, когда не на что больше надеяться. Кстати, мы разрабатывали весьма многообещающую молитву с такими звуковыми волнами, которые особым образом влияют на нервную систему челове…

— Не думаю, что нам понадобиться подобное, Ку, — сказал Лю-Цзы

Ку вздохнул.

— Но ты, по крайней мере, можешь позволить нам превратить твою метлу в секретное оружие. Я показывал тебе чертежи…

— Это и так секретное оружие, — сказал Лю-Цзы. — Это метла.

— Как насчет новых яков, что я вывел? Легким движением вожжи, их рога превращаться в…

— Нам нужны вертушки, Ку.

Монах неожиданно приобрел виноватый вид.

— Вертушки? Какие вертушки?

Лю-Цзы прошелся по комнате и надавил рукой на небольшой участок стены, который тут же скользнул в сторону.

— Эти вертушки, Ку. Не води меня за нос, у нас нет на это времени.

Лобзанг увидел нечто весьма похожее на два маленьких Удлинителя, вставленных в деревянные рамки и закрепленные на деревянных щитках. К щиткам, в свою очередь, были привязаны лямки.

— Ты ведь еще не рассказал о них аббату, так? — сказал Лю-Цзы, снимая с крючка одну из вертшек. — Он бы запретил их использование, ты же знаешь.

— Я не думал, что кто-то знает! — сказал Ку. — Как тебе уда…

Лю-Цзы усмехнулся.

— Никто не замечает дворников, — сказал он.

— Они все еще в разработке! — проговорил Ку, близкий к панике. — Я собирался сказать аббату, конечно, но ждал, пока мне будет, что демонстрировать! Будет ужасно, если они попадут не в те руки!

— Вот мы и посмотрим, чтобы этого не случилось, — сказал Лю-Цзы, рассматривая ремни. — Как их заводить?

— Гирьки и храповики были слишком ненадежны, — сказал Ку. — Боюсь, мне пришлось прибегнуть к… часовому заводу.

Лю-Цзы замер и глянул на монаха.

— Часовому заводу?

— Только в качестве движущей силы, только в качестве движущей силы! — оправдывался Ку. — У меня, правда, не было выбора!

— Слишком поздно, возьмем эти, — сказал Лю-Цзы, снимая вторую вертушку и передавая ее Лобзангу. — Вот, держи, парень. Обернешь в мешковину, и станет похоже на рюкзак.

— Что это?

Ку вздохнул.

— Это портативные Удлинители. Постарайтесь не сломать их, пожалуйста.

— Зачем они нам?

— Надеюсь, нам не придется это узнать, — сказал Лю-Цзы. — Благодарю, Ку.

— Может, вы предпочтете несколько временных бомб? — с надеждой спросил Ку. — Бросьте одну на пол, и время замедлиться на…

— Спасибо, но нет.

— Остальные монахи были полностью снаряжены, — сказал Ку.

— А мы путешествуем налегке, — твердо сказал Лю-Цзы. — Мы уйдем через заднюю дверь. Хорошо?

Эта дверь выводила на узкую тропку к маленьким воротам в стене. Расчлененные деревянные манекены и лужи расплавленных камней говорили о том, что Ку и его помощники часто ходили ею. Через некоторое время тропа сменилась дорогой, бегущей вдоль одного из многочисленных ледяных ручьев.

— У Ку добрые намеренья, — сказал Лю-Цзы, быстро шагая вперед. — Но если будешь прислушиваться к нему, начнешь греметь при ходьбе и взрываться, когда сядешь.

Лобзанг бежал за ним, едва поспевая.

— До Анк-Морпорка несколько недель пути, Дворник!

— Мы срежем путь, — сказал Лю-Цзы. Он остановился и развернулся. — Думаешь у тебя получиться?

— Я делал это сто раз… — начал Лобзанг.

— В Ой Донге, да, — сказал Лю-Цзы. — Но в долине стоят ограничители и приняты меры предосторожности. О, ты не знал? Легко нарезать время в Ой Донге, парень. Но здесь — нет. Воздух мешает. Сделаешь что-нибудь не так, и он станет камнем. Тебе придется поместить часть времени вокруг себя, чтобы скользить как рыба в воде. Знаешь, как это делать?

— Нам давали теорию, но…

— Сото сказал, что там, в городе ты остановил время для себя. Это называется Стойка Койота. Очень сложная для исполнения, и я не думаю, что ей учат в Гильдии Воров.

— Думаю, мне повезло, Дворник.

— Хорошо. Продолжай в том же духе. У нас много времени на то чтобы ты попрактиковался, прежде чем мы покинем линию снегов. Научись делать это правильно, прежде чем ступишь на траву, или попрощайся со своими ножками.

Они зовут это нарезкой времени…

Это вроде способа игры на особых музыкальных инструментах, называемого «круговым дыханием» и изобретенным для того, чтобы люди могли играть на диджереду или волынке так, чтобы не взорваться и не оказаться внутри трубки. «Нарезание времени» было, по сути, тем же самым, только время заменяло воздух, и весь процесс был значительно тише. Тренированный монах может растянуть секунду дольше, чем не час…

Но этого не достаточно. Он должен передвигаться в неподвижном мире. Он должен научится видеть оттенки света и слышать призрачные звуки, позволить времени кристаллизоваться в этом недолговечном мире. Как только он обретет уверенность, это перестанет казаться ему сложным; «срезанный» мир показался бы вам почти нормальным, если бы не цвета…

Это можно было сравнить с вечерней прогулкой, если бы не солнце, неподвижно повиснувшее высоко в небе. Мир впереди был подернут фиолетовым, а мир позади, когда Лобзанг обернулся, оказался оттенка старой крови. И было одиноко. Но хуже всего, как казалось Лобзангу, была тишина. Правда звук, или что-то на него похожее, присутствовало, но это было просто низкое гудение на грани слышимости. Его шаги звучали странно приглушенно и доносились до ушей несинхронно с поступью.

Они достигли горного перевала и ступили из вечной весны в настоящее царство снега. Мороз проникал внутрь медленно, как нож садиста.

Лю-Цзы шагал вперед и, казалось, не замечал этого.

Конечно, есть одна байка о нем. Говорили, что Лю-Цзы может пройти много миль в такую погоду, когда даже облака замерзают и падают с неба. Говорили, холод не действует на него.

И еще…

В этих историях Лю-Цзы был больше, сильнее… совсем не маленьким худым и лысым человеком, который не любит драться.

— Дворник!

Лю-Цзы остановился и глянул назад. Его контуры были немного размыты, и Лобзанг скинул с себя покров безвременья. Цвета вернулись в мир, но холод продолжал пронизывать насквозь, хотя и потерял силу дрели.

— Да, парень?

— Вы собирались учить меня, верно?

— Если осталось что-нибудь чего ты не знаешь, чудо-мальчик, — сказал Лю-Цзы сухо. — Ты неплохо нарезаешь, как мне кажется.

— Я не понимаю, как вы можете выдерживать такой холод!

— А ты не знаешь секрет?

— Это Путь Миссис Космополит дал вам такую силу?

Лю-Цзы подхватил полы своей робы и проделал несколько «па» на снегу, продемонстрировав худые ноги в толстых, желтых штанах.

— Очень хорошо, очень, — сказал он. — Она все еще присылает мне это многослойное вязаное белье: шелк внутри, затем три слоя шерсти, со вставками и парой удобных люков. По весьма умеренной цене по шесть долларов за пару, поскольку я старый клиент. Как было сказано: «Одевайся потеплее или застудишься до смерти».

— Это какой-то фокус?

Лю-Цзы выглядел удивленным.

— Что? — спросил он.

— Ну, я хочу сказать, что это все обман, так? Все думают, что вы великий герой, а… вы не деретесь, и они думают, что вы обладаете всевозможными тайными знаниями…, а это просто… надувательство. Так? Даже аббат вам верит? Я думал, вы научите меня тому,…что следует знать…

— У меня есть ее адрес, если ты об этом. Если напомнишь ей обо мне… О, я вижу ты не об этом?

— Я не хочу показаться неблагодарным, я просто подумал, что…

— Ты думал, что я должен использовать загадочные силы, приобретенные мною за годы учения равные жизни просто затем, чтобы держать ноги в тепле? Да?

— Ну…

— Низвести тайное учение до своих коленей, ты это имел в виду?

— Если так ставить вопрос…

И тут что-то заставило Лобзанга посмотреть вниз.

Он стоял в шестидюймовом слое снега, а Лю-Цзы нет. Он стоял в двух лужах. Вокруг его пальцев таял снег. Вокруг его розовых теплых пальцев.

— Пальцы, ну, это совсем другое, — сказал дворник. — Миссис Космополит творит чудеса с чулками, но носки ей совершенно не даются.

Лобзанг поднял взгляд и увидел, как он подмигнул ему.

— Всегда помни Правило Первое, ага?

Лю-Цзы похлопал дрожащего мальчика по плечу.

— Но ты неплохо справляешься, — сказал он. — Давай немного посидим и вскипятим чая.

Он указал на какие-то скалы, которые предлагали, по крайней мере, некоторую защиту от ветра; снег громоздился вокруг них огромными белыми навалами.

— Лю-Цзы?

— Да, парень?

— У меня есть вопрос. Вы можете дать мне прямой ответ?

— Конечно, я попытаюсь.

— Какого черта здесь происходит?

Лю-Цзы смахнул снег с камня.

— О, — сказал он. — Один из самых сложных.

тик

Игор вынужден был признать, когда дело доходит до создания странных вещей, люди разумные легко обходят в этом сумасшедших. Он привык к хозяевам, которые, не смотря на то, что делали невероятные стойки на руках на гране ментального обрыва, не могли натянуть собственные штаны без карты. Как и все Игоры, он научился иметь с ними дело. По-правде говоря, это не было тяжелой работой (хотя порой и приходилось работать в ночную смену), иногда хозяева настолько погружались в свои занятия, что можно было спокойно заниматься своими делами, пока не понадобиться поднимать громоотвод.

Но с Джереми все было не так. Он, в полном смысле этого слова, был человеком, по которому можно сверять часы. Игор никогда не видел жизни столь организованной, размеренной и распланированной по времени. Он поймал себя на мысли, что его новый хозяин напоминает ему ***-тока.

Один из бывших хозяев Игора как-то раз сделал такого, состоящего из рычажков, шестеренок и часового механизма с заводным рычагом. Вместо мозга у него была дырявая лента. Вместо сердца — огромная пружина. При условии, что все вещи на кухне аккуратно расставлены по местам, он мог подметать пол и делать сносный чай. Но если вещи не были аккуратно расставлены, или если тикающая и щелкающая махина задевала за непредусмотренный выступ, она начинала сдирать штукатурку со стен и делать чай из ополоумевших от ужаса котов.

Потом хозяина осенила идея его оживления, то есть, чтобы он мог сам дырявить свои ленты и сам себя заводить. Игор, который знал когда нужно следовать приказу, послушно собрал классический поднимающийся стол и вечером в хороший шторм поднял громоотвод. Он не видел, что случилось дальше, потому что когда молния ударила в часовой механизм, его там не было. Нет, Игор в этот момент был на полпути к деревне у подножья холма, неся все свои пожитки в саквояже. Но, даже не смотря на это, раскаленная до бела шестерня догнала его и, просвистев над головой, врезалась в ствол дерева.

Преданность хозяину была самым важным, но она занимала второе место после верности Дому Игоров. Если бы мир заполнили хромающие слуги, их бы наверняка звали Игорами.

Этому Игору казалось, что если бы ***-тока можно было оживить, он был бы похож на Джереми. Только Джереми тикал чаще, как часы близкие к концу завода.

Игор не слишком любил часы. Он любил людей. Он предпочитал вещи, которые кровоточат. И по мере того, как часы росли, прибавляя мерцающих кристаллов, которые, как казалось, не совсем были здесь, Джереми становился все сосредоточеннее, а Игор все напряженнее. Определенно происходило что-то новое, и хотя Игоры всегда жаждали нового, существовали пределы. Игор не верил в запретное знание и в то, «Что Человеку Не Положено Знать», хотя явно были некоторые вещи, которые человеку знать не следовало, вроде ощущения того, как каждую частичку его тела засасывает в крохотную дыру, и это единственный вариант возможный в обозримом будущем.

И еще эта Леди ЛеГион. От нее у него по коже шли мурашки, а он был не из тех, кто подвержен даже слабенькому мандражу. Она не была зомби, она не была вампиром, потому что не пахла как они. Она пахла вообще никак. А по опыту Игора, все пахнет как оно само.

И было еще кое-что.

— Ее ноги не кафаются фемли, фэр, — сказал он.

— Конечно касаются, — ответил Джереми, полируя часть механизма рукавом. — Она опять появится здесь через минуту и семнадцать секунд. И я уверен, ее ноги будут касаться земли.

— О, иногда они кафаютфя, фэр. Но приглядитефь, когда она фпуфкается или поднимаетфя по лефтнице, фэр. Она делает это не фовфем правильно, фэр. И от ее фтупней нет тени.

— Фтупней?

— Ног, фэр, — вздохнул Игор. Шепелявость иногда могла мешать, и, по правде говоря, Игор мог легко отремонтировать ее, но она была частью сути Игора. С тем же успехом можно перестать хромать.

— Иди и жди у дверей, — сказал Джереми. — Парение над землей не делает тебя плохим человеком.

Игор пожал плечами. Он придерживался мнения, что это не делает тебя человеком вообще, и в этой связи он ощущал беспокойство из-за того, что Джереми этим утром оделся с большей аккуратностью, чем обычно.

Он решил, что в данных обстоятельствах не стоит касаться вопроса своего найма на работу, но ничто не мешало ему самому все обмозговать. Его наняли до того, как ее светлость подрядила Джереми сделать эти часы? Ну, это значило только то, что она знала его хозяина. Но она договорилась с Игором сама еще в Гадком Шюшайне. И он сразу же отправил себя в почтовой карете. А тут выясняется, что Леди ЛеГион посетила Джереми в тот же самый день.

Единственным более быстрым способом путешествия из Убервальда в Анк-Морпорк чем почта, была магия, если только кто-то не нашел способ путешествовать по семафорной сети. А Леди ЛеГион мало походила на ведьму.

Часы в магазине возводили запруду из звуков, отмечая наступление семи часов, когда Игор открыл переднюю дверь. Это всегда Делалось[10], чтобы предвосхитить стук. Это тоже было частью Кодекса Игоров.

Он распахнул дверь.

— Две пинты, сэр, чудесное и свежее, — сказал мистер Соха, подавая ему бутылки. — И такой день как сегодня просто требует свежих сливок, не правда ли?

Игор презрительно оглядел его, но бутылки взял.

— Я предпочитаю его пить, когда оно фтановитьфя феленым, — высокомерно пояснил он. — Вфего доброго, мифтер Фоха.

Он закрыл дверь.

— Это была не она? — спросил Джереми, когда он вернулся обратно в мастерскую.

— Это был молочник, фэр.

— Она опаздывает на двадцать пять секунд! — обеспокоено произнес Джереми. — Как думаешь, с ней могло что-то случиться?

— Нафтоящие леди фегда фтильно опафдывают, фэр, — сказал Игор, убирая молоко. Оно было холодным как лед.

— Ну, я уверен, что ее светлость настоящая леди.

— Ничего не могу об этом фказать, — ответил Игор, который, как было сказано выше, имел в этом отношении весьма серьезные сомнения. Он вернулся обратно в магазин и едва успел занять позицию, положив руку на ручку двери, как раздался стук.

Леди ЛеГион величаво проплыла мимо Игора. Два тролля проигнорировали его и заняли места по обеим сторонам двери внутри магазина. Игор сразу окрестил их нанятыми булыжниками, которые работают за два доллара плюс то, что они смогут выбить из окружающих.

Ее светлость была впечатлена.

Большие часы были почти закончены. Это не была приземистая квадратная штуковина, о которой рассказывал дедушка Игор. Джереми, к величайшему удивлению Игора — поскольку в доме не было ни единого украшения — снизошел до творческого подхода.

— Твой дедушка помогал делать первые, — говаривал Джереми. — Так что давай сделаем их по-старинке?

И вот они — тонкие высокие часы из хрусталя и формованного стекла, весьма странным образом отражающие свет.

Игор потратил целое состояние на Улице Умельцев. Имея достаточно денег, в Анк-Морпорке можно купить все что угодно, включая людей. Он сделал так, чтобы ни стекольщик, ни резчик хрусталя, делая свою работу, не догадались, для чего предназначены законченные часы, но он напрасно беспокоился. За деньги можно купить много незаинтересованности. Кроме того, кто поверит, что можно мерить время кристаллами?

Только в мастерской они становились единым целым.

Игор суетился вокруг, полируя часы и внимательно слушая, как Джереми расхваливает свое творение.

— …не нуждаются ни в каких металлических частях, — говорил он. — Мы открыли способ пропустить молнию через стекло и нашли человека, отливающего стекло, которое может слегка гнуться.

«Мы» — подумал Игор. Ну, так было всегда. «Мы открыли» означало, что мастер просил, а Игор выдумывал. В любом случае, молния была семейной страстью. С помощью песка, химии и пары секретов, можно было заставить молнию встать на колени и умолять.

Леди ЛеГион дотронулась до часов рукой в перчатке.

— Это делительный механизм… — начал Джереми, подбирая стеклянную сетку со скамейки.

Но ее светлость продолжала глядеть на часы.

— Вы снабдили их циферблатом и стрелками, — сказала она. — Зачем?

— О, они будут работать как надо, отмеряя традиционное время, — сказал Джереми. — Они полностью стеклянные и, теоретически, им никогда не понадобится ремонт. Они будут брать время из универсального тика.

— А. Значит, вы нашли его?

— По времени он охватывает наикратчайшее событие, которое может произойти. Я знаю, что он существует.

Она выглядела почти впечатленной.

— Но часы все еще не закончены.

— В них еще остались некоторые недоделки и ошибки, — сказал Джереми. — Но мы исправим их. Игор говорит, что в понедельник будет сильный шторм. Он сказал, что он станет источником энергии. И потом, — его лицо осветила улыбка. — Не вижу помех к тому, чтобы все часы в мире не стали показывать одно и то же точное время!

Леди ЛеГион посмотрела на Игора, который принялся суетиться с удвоенной энергией.

— Слуга вас устраивает?

— О, он немного ворчлив. Но у него доброе сердце. И, видимо, запасное. И он удивительно искушен во всех ремеслах.

— Да, Игоры, в основном, таковы, — сказала леди холодно. — Кажется, им удалось постигнуть даже ремесло наследования.

Она щелкнула пальцами. Один из троллей шагнул ближе и подал ему две сумки.

— Золото и инвар, — сказала она. — Как было обещано.

— Ха, но инвар не понадобиться мне для создания часов, — сказал Джереми.

— Мы просим прощения. Вы хотите еще золота?

— Нет! Нет! Вы были очень щедры.

«Это точно» — подумал Игор, в двадцатый раз стирая пыль со скамьи.

— Тогда, до скорого свидания, — произнесла Леди ЛеГион. Тролли уже поворачивались к двери.

— Вы придете, когда я их заведу? — спросил Джереми, в то время как Игор поспешил в прихожую открывать дверь, ведь, что бы он ни думал о ее светлости, существует такая вещь как традиции.

— Возможно. Но мы глубоко доверяем вам, Джереми.

— Мм…

Игор окаменел. Он раньше не слышал в голосе Джереми подобого тона. Но в устах хозяина это был плохойтон.

Джереми глубоко и нервно вздохнул, словно бы обдумывал, как поступить с маленькой, но сложной деталью часов, которая при малейшей оплошности развернется и разбросает шестеренки по полу.

— Мм… Я подумал, мм, ваша светлость, мм… может, мм, может, вы не откажитесь пообедать со мной, мм, сегодня вечером, мм…

Джереми улыбался. Игор видел трупы, в чьей улыбке было больше жизни.

На лице Леди ЛеГион промелькнуло выражение. Действительно промелькнуло. Игору показалось, что одно выражение сменило другое, подобно тому, как одна статичная картинка сменяет другую без заметного движения мускулов лица в пересменках. Она от своего обычного отсутствия какого-либо выражения перешла к задумчивости, затем к изумлению. А после, к удивлению Игора, начала краснеть.

— Почему, мистер Джереми, я… я не знаю, что сказать, — заикаясь произнесла ее светлость, и ее ледяное спокойствие начало превращаться в теплую лужу. — Я действительно… Не знаю… может как-нибудь в другой раз? У меня назначена важная встреча, было приятно повидаться с вами. Мне пора. До свиданья.

Игор чопорно стоял по стойке смирно, настолько прямо, насколько может позволить себе среднестатистический Игор, и почти закрыл дверь за выскочившей из здания леди, слетевшей вниз по ступеням.

На какую-то секунду она на полдюйма поднялась в воздух. Но всего на секунду, а затем вновь опустилась на землю. И никто, кроме Игора, злобно пялившегося в дверную щель, не мог этого видеть.

Он бросился назад в мастерскую. Джереми оставался на месте, словно его прибили к полу гвоздями, пылая румянцем как ее светлость минуту назад.

— Я выфкочу на фекунду, отнефу эту деталь к умнофителю, фэр, — быстро проговорил Игор. — Лучше это фделать фейчаф. Мофно?

Джереми развернулся на каблуках и очень быстро подошел к своему столу.

— Давай, Игор. Спасибо тебе, — сказал он. Его голос звучал несколько приглушенно.

Вся кавалькада Леди ЛеГион была на другом конце улицы, когда Игор выскользнул наружу и нырнул в тень.

На перекрестке ее светлость махнула рукой, и тролли отправились своей дорогой. Игор остался. Не смотря на фирменную хромоту, Игоры, когда приходиться, могут передвигаться очень быстро. А им часто приходиться, особенно когда толпа ломится в мельницу.[11]

При свете дня ему было видно больше неправильностей. Она двигалась не совсем обычно. Казалось, что она контролирует свое тело, а не позволяет ему самому контролировать себя. Как делали все люди. Даже зомби начинали понимать, как это получается через некоторое время. Нюанс был еле уловим, но у Игора был острый глаз. Она двигалась, как некто непривыкший носить кожу.

Преследуемая шла по узкой улице, и Игор надеялся, что поблизости найдется кто-нибудь из Гильдии Воров. Ему очень хотелось посмотреть, что случиться, если кто-то из них огреет ее по башке, что обычно было прелюдией к переговорам. Один уже попытался вчера проделать это с Игором, и если он и удивился, услышав металлический звон, то когда его руку схватили и сломали с анатомической точностью, наверняка был поражен.

Тем временем женщина свернула на маленькую дорожку между двумя зданиями.

Игор заколебался. Позволить своей фигуре вырисоваться на фоне дня у входа в подворотню, было одной из статей в местном списке причин смерти. Но с другой стороны, он не делает ничего противозаконного, так? А она вроде не вооружена.

В подворотне не слышалось звука шагов. Он подождал мгновение и заглянул за угол.

Нигде не было ни следа Леди ЛеГион. Как и другого выхода — это был тупик, заваленный мусором.

Но в воздухе висела прозрачная серая фигура, которая исчезла, в тот самый момент, когда он заглянул туда. Это была мантия с капюшоном, серая как туман. Она слилась с мраком и исчезла.

Она повернула в подворотню, а затем… куда-то еще.

Игор ощутил, что его руки конвульсивно вздрагивают.

Отдельные Игоры могут иметь свою собственную специализацию, но они все без исключения искусные хирурги и имеют врожденное нежелание видеть, как что-то тратят впустую. Там, в горах, где почти вся работа связана с рубкой леса и рудниками, наличие живущего неподалеку Игора считалось большой удачей. Всегда существовал риск того, что отскочит топор или взбеситься пила, и тогда человек радовался, что рядом есть Игор, который может дать руку помощи — и даже целую, если повезет.

И в то время как Игоры щедро и свободно практиковали свое мастерство на людях, они были гораздо более разборчивы с его использованием для себя. Острый глаз, крепкая пара легких и могучая пищеварительная система… Страшно было думать, что такой чудный товар идет на корм червям. И они позаботились, чтобы этого не случилось. Они оставляли это для семьи.

У Игора и вправду были руки его дедушки. И сейчас они сами по себе сжались в кулаки.

тик

Крохотный чайник грелся над костром из древесной коры и сухих лепешек яка.

— Это было… давно, — произнес Лю-Цзы. — Когда — не имеет значения — в свете того, что произошло. По сути, даже сам вопрос «когда» не имеет больше смысла. Это зависит от того, где ты находишься. Для некоторых мест это случилось сотни лет назад. Для некоторых других… ну, может, это еще и не произошло. В Убервальде жил человек. Он изобрел часы. Удивительные часы. Они мерили тик вселенной. Знаешь что это?

— Нет.

— Я тоже. С такими вопросами к аббату. Дай-ка подумать… хорошо… подумай о самом коротком отрезке времени, какой только сможешь придумать. Действительно маленьком. О таком маленьком, в сравнении с которым секунда — миллион миллионов лет. Улавливаешь? Так вот космический квантовый тик — как аббат называет его — космический квантовый тик во много раз короче него. Это промежуток времени, проходящий между сейчас и потом. Промежуток времени, за который атом только успевает подумать о том, чтобы качнуться. Это…

— По времени он охватывает наикратчайшее событие, которое может произойти? — произнес Лобзанг.

— Точно. Молодец, — сказал Лю-Цзы и глубоко вздохнул. — И еще это промежуток времени, который требуется вселенной, чтобы разрушиться в прошлом и возродиться в будущем. Не смотри на меня так — это аббат говорит.

— Это случилось, пока мы разговаривали? — спросил Лобзанг.

— Миллионы раз. Мультимного раз, наверное.

— Это сколько?

— Это слова аббата. Большее число, чем ты можешь себе представить за йонк.

— Что такое йонк?

— Очень долгое время.

— И мы не ощущаем этого? Вселенная разрушается, а мы не чувствуем этого?

— Говорят, что нет. Когда мне в первый раз объяснили это, я здорово разволновался, но это слишком быстро, чтобы мы успели заметить.

Лобзанг некоторое время глядел на снег. А затем сказал:

— Хорошо. Продолжайте.

— Кто-то в Убервальде построил часы из стекла. Энергией их снабжала молния, насколько я помню. Они были доведены до такого уровня, на котором могли тикать со вселенной.

— Зачем он это сделал?

— Послушай, он жил в Убервальде в старом замке на скале. Такие люди не нуждаются в других причинах кроме «потому что могу». Им сняться кошмары, и они претворяют их в жизнь.

— Послушайте, нельзя соорудить такие часы, потому что они внутри вселенной… и будут перерождаться вместе с ней, так?

Лю-Цзы был впечатлен, что и выразил:

— Я впечатлен, — сказал он.

— Это как открывать ящик ломом, который лежит внутри.

— Аббат считает, что часть часов находилась вне вселенной.

— Ничто не может быть вне…

— Скажи это человеку, который работал над проблемой в течение девяти жизней, — сказал Лю-Цзы. — Ты будешь слушать окончание истории?

— Да, Дворник.

— Так вот… мы тогда были разосланы по всему Диску, но был один молодой дворник…

— Вы, — сказал Лобзанг. — Это должны быть вы, правильно?

— Да, да, — проворчал Лю-Цзы. — Меня послали в Убервальд. История не слишком расходилась в те времена, и мы знали, что что-то большое должно случиться возле Гадкого Шюшайна. Я, наверное, несколько недель искал его. Ты себе не представляешь, сколько может быть одиноких замков вдоль горных ущелий. Яблоку негде упасть, везде одинокий замок!

— Вы поэтому не нашли нужный вовремя? — спросил Лобзанг. — Я помню, вы сказали аббату.

— Я был в долине, когда в башню вонзилась молния, — сказал Лю-Цзы. — Знаешь, как говорят: «Большие вещи отбрасывают заметную тень». Но я не смог понять куда именно, пока не было уже слишком поздно. Полумильный забег на вершину холма в попытке обогнать молнию… Никто не может совершить такое. А мне почти удалось, хотя… я был фактически в дверях, когда все провалилось в тартары!

— Тогда нет смысла винить себя.

— Да, но знаешь каково думать: «Если бы я поднялся раньше или пошел другой тропинкой…», — сказал Лю-Цзы.

— И часы ударили? — спросил Лобзанг.

— Нет. Они стали. Я говорил тебе, что часть их находиться вне вселенной. Они не идут вдоль потока времени Они пытались считать тик, а не двигаться вдоль него.

— Но вселенная огромна! Как ее может остановить часовой механизм!

Лю-Цзы сунул кончик сигареты в костер.

— Аббат говорит, что размер здесь не важен, — сказал он. — Послушай, ему понадобилось девять жизней, чтобы узнать то, что он знает, так что не наша вина, что мы не можем понять этого, так? История была разрушена. Это было единственное, что ей оставалось. Весьма странное явление. Трещины остались повсюду. Эти… ох, не могу вспомнить слово… крепления, которые связывают кусочки прошлого с соответствующими кусочками настоящего, болтались оборванными. Некоторые вообще были утеряны, — Лю-Цзы уставился на гаснущее пламя. — Мы сшили их, как могли, — добавил он. — По всей истории. Заполняя дыры кусочками времени, позаимствованными из других мест. Как заплатки, по сути.

— А люди не заметили?

— А должны были? Однажды мы это сделали, и так было всегда. Ты удивишься, узнав, с чем нам удалось справиться. Например…

— Я уверен, что они это замечают.

Лю-Цзы кинул на Лобзанга косой взгляд.

— Забавно, что ты сказал это. Я часто думал над этим. Люди говорят: «Куда уходит время?» и «Казалось, это было только вчера». Но, так или иначе, мы должны были это сделать. И все неплохо прижилось…

— Но люди посмотрят в книжки по истории и поймут…

— Слова, парень. И все. Как бы то ни было, люди небрежно обращаются со временем с тех самых пор, как стали людьми. Растрачивая его, убивая, экономя, наверстывая. И они этим занимаются постоянно. Людские умы были задуманы для игр со временем. Прямо как мы, только мы тренированы лучше и знаем пару дополнительных приемчиков. Мы провели столетия, возвращая все на свои места. Ты видел Удлинители в довольно тихий денек. Перемещают время, протягивают сюда, сжимают там… это большая работа. И я не собираюсь глядеть, как все рушиться во второй раз. Во второй раз не останется ничего, что можно будет сшить.

Он поглядел на угольки.

— Забавно, — сказал он. — Припоминаю, у самого Мгновена было несколько любопытных идей о том, что такое время. Помнишь, я говорил тебе, что он считал время живым: вернее, он говорил, что оно ведет себя как живое. Весьма странная мысль. Он сказал, что встретил Время, и оно было женщиной. Для него, по крайней мере. Все говорят, что это была просто очень сложная метафора, и, может, я просто стукнулся головой или еще что, но в тот день, когда я оказался у стеклянных часов прямо перед взрывом…

Он встал и взял свою метлу.

— Нам лучше двигаться дальше, парень. Еще две-три секунды и мы спустимся к Глухому Бому.

— Что вы собирались сказать? — спросил Лобзанг, торопливо вставая на ноги.

— Просто ворчание старика, — сказал Лю-Цзы. — Сознание начинает блуждать, когда размениваешь седьмую сотню. Пошли.

— Дворник?

— Да, парень?

— Зачем мы взяли вертушки?

— Все в свое время, парень. Я надеюсь.

— Мы несем время? Если оно остановиться, мы сможем идти? Как… водолазы?

— Высшая отметка.

— И…?

— Еще вопрос?

— Время — это «она»? Никто из учителей не упоминал об этом, и я не припомню ничего такого в свитках.

— Не забивай себе голову. Мгновен написал… ну, это называется Секретный Свиток. Его держат в запертой комнате. Только аббат и самые главные монахи держали его в руках.

Лобзанг не мог упустить такую возможность.

— Так как вы…? — начал он.

— Ну, не думаешь же ты, что такие люди подметали там полы, правильно? — сказал Лю-Цзы. — Ужасно пыльно там было.

— Что в нем?

— Я не успел много прочитать. Мне показалось, это неправильно, — сказал Лю-Цзы.

— Вы? Так что в нем было?

— Это любовная поэма. И неплохая…

Фигура Лю-Цзы расплылась, когда он начал нарезать время. А затем он и вовсе растворился и исчез. Через снег пролегла цепочка следов. Лобзанг завернул время вокруг себя и пошел следом. И из ниоткуда пришло воспоминание: Мгновен был прав.

тик

Перед вами множество помещений вроде складских. Они всегда найдутся в очень старом городе, как бы ни была дорога земля. Просто иногда пространство теряется.

Строится мастерская, а возле нее другая. Заводы, склады, сараи и временные пристройки карабкаются друг на друга, встречаются и сливаются. Пространство между соседними стенами закрывают толью. Участки земли разной формы и размера колонизируются с помощью куска стены с дверью. Старые дверные проемы маскируются горами хлама или новенькими подставками для инструментов. Старики, которые знают, что и где расположено, идут дальше и погибают, как мухи, попавшие в густую паутину на грязном окне. Молодые же, в мире хаоса среди жужжащих станков, малярных мастерских и нагромождения верстаков, не имеют на это времени.

И еще были сарайчики вроде этого: маленький склад с застекленным слуховым окошком, все четыре владельца которого думали, что им владеет кто-то из трех других, если вообще о нем вспоминали. На самом деле каждому из них принадлежало по одной стене, и, конечно, никто не мог вспомнить, кто крыл крышу. За всеми его четырьмя стенами люди и гномы гнули железо, пилили доски, делали веревки и ввинчивали шурупы. Но здесь была населенная крысами тишина.

Воздух колыхнулся первый раз за многие годы. По полу прокатился грязный мяч. Маленькие пылинки вспыхнули и закрутились в лучах света, пробившего себе путь сквозь кровлю. Нечто, никем не видимое и не ощутимое, начало двигаться. Оно появилось из бутерброда рабочего, канализационной трубы и перьев голубя. Атом оттуда, молекула отсюда незамеченными потекли к центру коморки.

Оно сжалось в спираль. И, наконец, пройдя через несколько странных, древних и ужасных стадий, превратилось в Леди ЛеГион.

Она пошатнулась, но устояла.

Объявились и остальные Ревизоры, но в своей обычной манере «нас никогда здесь не было». Мертвенный серый цвет просто обрел форму. Они появились как корабли из тумана. Вы глядите в туман, и вдруг оказывается, что часть тумана и есть корпус судна, который все это время был здесь, и теперь уже ничего не остается, кроме как бежать к спасательным шлюпкам…

Леди ЛеГион сказала:

— Я не могу продолжать делать это. Это слишком болезненно.

Один сказал, А, ты можешь рассказать нам, что такое боль. Нас всегда интересовал этот вопрос.

— Нет. Нет. Не думаю. Это телесное… Это неприятно. Отныне я буду сохранять эту форму.

Один сказал, Это может быть опасно.

Леди ЛеГион пожала плечами.

— Мы думали так раньше. Это всего лишь внешняя сторона, — сказала она. — Имея форму людей, заметно легче иметь с ними дело.

Один сказал, Ты пожалаплечами. И ты говоришьсвоим ртом. Дырой для воздуха и пищи.

— Да. Поразительно, не правда ли? — Тело Леди ЛеГион нашло ящик, перевернуло и село сверху.

Она уже почти не задумывалась о движениях мускулов.

Один сказал, Ты ведь не ешь, не так ли?

— Пока что нет.

Один сказал, Пока? Это означает мерзкую проблему всех… отверстий.

Один сказал, И как ты научилась пожимать плечами?

— Это пришло с телом, — сказал ее светлость. — Мы не осознаем это. Большая часть действий, которое оно совершает, получаются автоматически. Прямостояние вообще не требует усилий. Все это дается легче с каждым днем.

Тело слегка переменило позу и скрестило ноги. «Удивительно, — подумала она. — Оно сделало это, чтобы устроиться поудобней. Мне совсем не приходится об этом задумываться. Мы даже не догадывались».

Один сказал, Будут вопросы.

А ревизоры ненавидели вопросы. Они ненавидели их почти так же, как ненавидели принятие решений, а принятие решений они ненавидели почти так же, как они ненавидели понятие индивидуальности. Но что они ненавидели больше всего, так это вещи, которые беспорядочно движутся в пространстве.

— Поверьте мне, все будет отлично, — сказала Леди ЛеГион. — В конце концов, мы не нарушаем никаких правил. Время всего лишь остановиться. И после этого все будет как надо. Живые, но неподвижные. Чисто.

Один сказал, И мы сможем прекратить вести записи.

— Вот именно, — сказала Леди ЛеГион. — И он хочет сделать это. Вот что странно. Он совсем не задумывается о последствиях.

Один сказал, Великолепно.

Последовала одна из тех пауз, когда никто не склонен нарушать молчания. И затем:

Один сказал, Скажи нам… На что это похоже?

— Что похоже?

Один сказал, Быть абсурдом. Быть человеком.

— Странно. Дезорганизовано. Идут сразу несколько мыслительных процессов. Это… то, для чего у нас нет слова. Например, идея поглощения пищи, кажется, теперь обладает некоторой притягательностью. Тело говорит мне это.

Один сказал, Притягательностью? Как гравитация?

— Да-а. Меня тянет к пище.

Один сказал, К большим массам пищи?

— Даже к небольшим.

Один сказал, Но поедание пищи всего лишь функция. Какая притягательность…в выполнении функции? Несомненно, знание того, что она необходима для выживания, явилось определяющим.

— Не могу сказать, — ответила Леди ЛеГион.

Один из Ревизоров произнес, Ты продолжаешь использовать личное местоимение.

А другой добавил, И ты не умерла! Быть индивидуальностью значит жить, а жить означает умереть!

— Да. Я знаю. Но человеку необходимо использовать личное местоимение. Это делит вселенную на две части. На тьму с тихим голосом позади глаз и на все остальное. Это… ужасное ощущение. Это как будто… тебе постоянно задают вопросы.

Один сказал, Что за тихий голос?

— Иногда мышление похоже на беседу с другим человеком, но этот другой тоже ты.

Она могла поклясться, что Ревизоры были возмущены.

— Я не хочу продолжать существовать дольше, чем это потребуется, — сказала она. И поняла, что лжет.

Один сказал, Мы не виним тебя.

Леди ЛеГион кивнула.

Ревизоры могут заглядывать в человеческий разум. Они могут видеть, как клокочут и шипят мысли. Но они не могут читать их. Они видят, как энергия течет от аксона к аксону, мозг для них — сияющая Страшдественская гирлянда. Единственное, чего они не понимали, это что там происходит.

И они сделали один такой.

Это был логичный шаг. Они использовали человеческих агентов прежде, потому что давно выяснили: есть много, много людей, которые сделают что угодно за достаточное количество золота. Это было загадкой, потому что золото, как казалось Ревизорам, не играло значительной роли в человеческом теле — ему нужно железо, медь, цинк, но только самые ничтожные количества золота. Поэтому, заключили они, очевидно, что люди, желавшие его, имели изъян, именно поэтому все попытки использовать их обречены на неудачу. Но почему они мели этот изъян?

Создание человека было простым, Ревизоры хорошо знали, как управляться с материей. Проблема была в том, что результат ничего не делал, а просто лежал и потихоньку разлагался. Это раздражало, поскольку люди, без какой-либо специальной подготовки или образования с видимой легкостью делали функционирующие копии.

Тогда они обнаружили, что могут создавать действующие тела, если внутри них будет Ревизор. Но существовало множество опасностей с этим связанных. Смерть был одной из них. Ревизоры избегали смерти тем, что никогда не заходили так далеко, чтобы начать жизнь. Они изо всех сил старались стать столь же неразличимы, как атомы водорода, только безо всяких joie de vivre (фр. «радости жизни» — прим. пер.) последних.

Ревизор, если его постигнет неудача, рисковал смертью при «управлении телом». Но после продолжительных совещаний было решено, что если водитель будет осмотрителен и станет поддерживать постоянную связь с остальными Ревизорами, риск будет столь небольшим, что о нем, памятуя о цели, и говорить не стоит.

Они создали женщину. Это был логичный выбор. Так или иначе, мужчина обладал более очевидной властью, чем женщина, но часто ценой угрозы собственной жизни, а Ревизоров такая перспектива не устраивала. С другой стороны, прекрасные женщины часто достигали величия, просто улыбаясь могущественному мужчине.

Правда, само понятие «красоты» вызвало у Ревизоров немало трудностей. В нем не было смысла на молекулярном уровне. Но исследования выявили тот факт, что женщина на картине Леонардо Квирмского «Дама с хорьком» считалась эталоном красоты. По ней они и создали Леди ЛеГион. Конечно, было внесено несколько изменений. Лицо на картине было ассиметричным и полным мелких изъянов, которые они тщательно удалили.

Результат превзошел самые дикие фантазии Ревизоров, если бы они умели фантазировать. Теперь, когда у них был козырь — надежный человек — для них не было ничего невозможного. Они быстро учились, вернее сказать, собирали данные, что у них считалось тем же самым.

Так думала и Леди ЛеГион. Она была человеком две недели, две удивительные, потрясающие недели. Кто бы мог подумать, что мозг работает подобным образом? Или что цвета имеют значения весьма и весьма далекие от спектрального анализа? Как она могла начать объяснять голубизну голубого? Или сколько мыслей выдает мозг сам по себе? Это ужасало. Половину всего времени ей казалось, что ее собственные мысли не принадлежат ей.

Она была весьма удивлена, обнаружив, что не хочет рассказывать об этом другим Ревизорам. Она многое не хотела им рассказывать. И она не должна!

У нее есть власть. О, над Джереми, эта мысль была некстати, пришлось признать ей, и это беспокоило. Он заставлял ее тело поступать самопроизвольно, например, заливаться румянцем. Но у нее есть власть еще и над другими Ревизорами. Она заставляет их нервничать.

Конечно она хотела выполнить работу. Это было их целью. Аккуратная и предсказуемая вселенная, где все остается на своих местах. Если бы Ревизоры мечтали, это была бы еще одна их мечта.

Только… только…

Молодой человек нервно, беспокойно улыбался ей, а вселенная оказалась намного более хаотичной, чем Ревизоры могли себе представить.

И большая его часть этого хаоса пребывала внутри головы Леди ЛеГион.

тик

Лю-Цзы и Лобзанг, похожие на сумрачных призраков, миновали Глухой Бом и Длинный Сон. Им то и дело попадались синие статуи людей и животных, до которых Лю-Цзы строго-настрого запретил дотрагиваться.

Дворник пополнил запас продовольствия в одном из домов, оставив взамен маленькие медные бляшки.

— Это значит, что мы им обязаны, — сказал он, набивая продуктами сумку Лобзанга. — Следующий монах, который здесь побывает, должен будет дать кому-нибудь минуту или две.

— Минута или даже две не так много.

— Для умирающей женщины, которая хочет попрощаться со своими детьми, это целая жизнь, — сказал Лю-Цзы. — Не говорят ли: «Каждая минута на счету»? Пошли.

— Я устал, Дворник.

— Я только что сказал — каждая минута на счету.

— Но всем нужно спать!

— Да, но пока не время, — настаивал Лю-Цзы. — Мы сможем отдохнуть в пещерах Застывшей Песни. Ты ведь не можешь заворачивать время во сне?

— Мы можем использовать вертушки?

— Теоретически, да.

— Теоретически? Они могут завернуть время для нас. Мы проспим всего пару секунд…

— Они только на крайний случай, — резко сказал Лю-Цзы.

— И как вы определите этот крайний случай, Дворник?

— Крайний случай — это когда я решу использовать сделанные Ку вертушки, чудо-малыш. Спасательный пояс для спасения твоей жизни. Я доверюсь непроверенным, неосвещенным вертушкам с заводным механизмом только когда мне придется. Я знаю, Ку говорит…

Лобзанг моргнул и помотал головой. Лю-Цзы схватил его за руку.

— Ты опять что-то почувствовал?

— Уф… словно мне в мозг вонзился клык, — сказал Лобзанг, потирая голову. Он указал. — Это пришло оттуда.

— Боль пришла оттуда? — спросил Лю-Цзы. Он посмотрел на мальчика. — Как тогда? Мы так и не узнали направление…

Он замолчал и принялся рыться в своей сумке. Затем он смахнул ею снег с плоского валуна.

— Посмотрим, что…

Стеклянный дворец.

На этот раз Лобзанг смог сконцентрироваться на звуках, что наполняли воздух. Мокрый палец на винном бокале? Ну, можно начать с этого. Но палец должен быть пальцем бога на какой-нибудь небесной сфере. Прекрасные, сложные, изменчивые звуки не просто наполняли воздух, они были воздухом.

Двигающееся размытое пятно приближалось. Оно реяло прямо за ближайшей стеной, а затем прошло сквозь дверной проем… и исчезло.

Нечто было позади Лобзанга.

Он обернулся и ничего не увидел, но ощутил движение, и на мгновение что-то теплое проскользнуло по его щеке…

— … песок говорит, — сказал Лю-Цзы, высыпая содержимое маленького мешочка на камень.

Цветные песчинки, подпрыгивая, рассеялись по поверхности. Они не были так чувствительны, как Мандала, но в их беспорядке тоже было белое пятно.

Он окинул Лобзанга внимательным взглядом.

— Это доказывает, что никто не сможет сделать то, что только что сделал ты, — сказал он. — Мы так и не смогли найти способ обнаружения места, где произошло временное нарушение.

— Э, простите, — Лобзанг прикоснулся рукой к щеке. Она была влажной. — Э, что я сделал?

— Это занимает… — Лю-Цзы замолчал. — Анк-Морпорк в той стороне, — сказал он. — Ты знал это?

— Нет! Вы ведь сказали, что чувствуете, что это случиться в Анк-Морпорке!

— Но у меня багаж опыта и цинизма накопленный за всю жизнь! — Лю-Цзы пригоршней смел песок в мешочек. — Ты просто одарен. Пошли.

Еще через четыре аккуратно нарезанные секунды они миновали линию снегов и ступили на склоны, покрытые осыпающейся каменистой насыпью, которая скользила под ногами, а затем в ольховые заросли, не превышающие ростом самих путешественников. Здесь они встретили собравшихся кружком охотников.

Люди не обратили на них никакого внимания. Монахи были здесь обычным делом. Главный или, по крайней мере, тот, кто сейчас надрывался, а это обычно и есть главный, посмотрел на них и жестом показал проходить мимо.

Но Лю-Цзы остановился и дружелюбно посмотрел на создание в центре круга. Оно ответило ему тем же.

— Хорошая добыча, — сказал он. — Что собираетесь делать теперь, ребята?

— Тебе-то какое дело? — спросил главный.

— Никакого, просто спросил, — сказал Лю-Цзы. — Вы, ребята из долины, да?

— Ага. Ты удивишься, что можно получить за поимку этого.

— Да, — сказал Лю-Цзы. — Тыудивишься.

Лобзанг посмотрел на охотников. Больше дюжины вооруженных до зубов мужчин, оценивающе рассматривали Лю-Цзы.

— Девятьсот долларов за хорошую шкуру и еще сотня за лапы, — сказал главарь.

— Так много, да? — сказал Лю-Цзы. — Такая куча денег за пару лап.

— Это потому, что это большие лапы, — сказал охотник. — А ты знаешь, что говорят о людях с большими лапами, а?

— Им нужны большие ботинки?

— Ага, верно, — ухмыльнулся охотник. — И вправду чепуха, но на Противовесном Континенте есть богатенькие старички с молодыми женами, которые заплатят целое состояние за напудренные ноги снежного человека.

— А я думал, что это охраняемый вид, — сказал Лю-Цзы, прислоняя метлу к дереву.

— Это просто разновидность троллей. Кто будет охранять их здесь? — сказал охотник. Позади него местные проводники, которые знали Правило Первое, развернулись и побежали.

— Я, — сказал Лю-Цзы.

— О? — сказал охотник, и на этот раз его улыбка не сулила ничего хорошего. — У тебя даже нет оружия. Он обернулся и посмотрел на спасающихся бегством проводников. — Ты один из этих странных монахов из долины, не так ли?

— Верно, — сказал Лю-Цзы. — Улыбающийся странный монах. Совершено безоружный.

— А нас пятнадцать человек, — сказал охотник. — Хорошо вооруженных, как ты видишь.

— Очень важно, чтобы вы все были хорошо вооружены, — сказал Лю-Цзы, закатывая рукава. — Так будет честнее.

Он потер ладони. Никто, казалось, не собирался обращаться в бегство.

— Э, кто-нибудь из вас, мальчики, слышал о каких-нибудь правилах? — Спросил он немного погодя.

— Правилах? — сказал один из охотников. — Каких правилах?

— Ну, вы знаете, — сказал Лю-Цзы. — Правилах вроде… Скажем, Правила Второго, или Правила Двадцать Седьмого. О каких-нибудь правилах с такими названиями?

Главный охотник нахмурился.

— О чем, черт подери, ты здесь болтаешь, мистер?

— Не столько «мистер», сколько маленький, хитрый, престарелый и совершенно безоружный чудной монах, — сказал Лю-Цзы. — Мне просто хотелось узнать, нет ли в этой ситуации чего-нибудь, что заставляет вас, ну, понимаете… немного нервничать.

— Хочешь сказать оттого, что мы хорошо вооружены и превышаем вас числом, в то время как ты начинаешь пятиться? — спросил один из охотников.

— О, да, — ответил Лю-Цзы. — Может у вас здесь проблемы с культурой. Ну, как начет… этого?

Он встал на одну ногу и, немного пошатнувшись, поднял руки.

— Айа! Хайя-яяя! Хо? Йе-хи? Нет? Кто-нибудь?

Некоторое смущение пробежало по рядам охотников.

— Это какая-то книга? — сказал тот, кто был немного умнее остальных. — Сколько там слов?

— Что мне хотелось бы знать, — сказал Лю-Цзы. — Так это имеет ли кто-нибудь из вас представление о том, что случается с хорошо вооруженными, большими мужчинами, которые в таком количестве пытаются напасть на маленького, пожилого и безоружного монаха?

— Насколько мне известно, — сказал интеллектуал группы. — Он оказывается весьма несчастливым монахом.

Лю-Цзы пожал плечами.

— О, ну тогда, — сказал он. — Мы просто пойдем сложным путем.

Мутное пятно в воздухе стукнуло интеллектуала по затылку. Главарь бросился вперед и слишком поздно осознал, что шнурки на его ботинках крепко связаны друг с другом. Мужчины потянулись к ножам, которых уже не было в ножнах, и к мечам, которые неожиданно оказались прислоненными к дереву на другом конце поляны. Ноги отказывались их держать, невидимые локти толкали их в мягкие места. В то время как ответные удары уходили в пустоту. Те, кто упал, поняли, что лучше оставаться лежать. А тем, кто поднимался, было больно.

Когда толпа превратилась в смиренно лежащих на земле и тихо постанывающих людей, раздались ритмичные низкие удары.

Снежный человек хлопал в ладоши. Аплодисменты были медленными, потому что у него были длинные руки. Но когда они встречались, они были страшно рады видеть друг друга после долгой дороги. Эхо хлопков отдавалось в горах.

Лю-Цзы наклонился и взял главаря за подбородок.

— Если тебе понравилось, как ты провел этот день, прошу, расскажи об этом своим друзьям, — сказал он. — Скажи им, чтобы помнили Правило Первое.

Он отпустил его, подошел к снежному человеку и поклонился.

— Позволите ли вы освободить вас, сэр, или вы хотите сделать это сами? — спросил он.

Снежный человек поднялся, посмотрел на варварский металлический капкан, впившийся ему в ногу, и на мгновение сконцентрировался.

К концу этого мгновения снежный человек оказался в нескольких шагах от капкана, который все еще был установлен и почти полностью листьями.

— Хорошая работа, — сказал Лю-Цзы. — Методично. И очень четко. Направлялись в долину?

Снежному человеку пришлось сложиться вдвое, чтобы поднести свое длинное лицо поближе к Лю-Цзы.

— Дааа, — сказал он.

— Что вы хотите сделать с этими людьми?

Люди сжались под его взглядом.

— Скора стемнеет, — сказал он. — Неет гидов.

— У них есть факелы, — сказал Лю-Цзы.

— Ха. Ха, — произнес снежный человек. Именно произнес, не рассмеялся. — Хорошо. Факелы ноочью хорошоо видны.

— Ха! Да. Вы не могли бы подбросить нас? Это очень важно.

— Тебя и того ловкача воон там?

Облачко серого воздуха на краю поляны превратилось в задыхающегося Лобзанга. Он отбросил сломанную ветку, которую сжимал в руке.

— Парня зовут Лобзанг. Я его обучаю, — сказал Лю-Цзы.

— Похооже тебе придется поторопииться, пока еще остаались вещи, которых он не знаает, — сказал снежный человек. — Ха. Ха.

— Дворник, что вы… — начал Лобзанг, подбегая к нему.

Лю-Цзы приложил палец к губам.

— Не перед нашими поверженными друзьями, — сказал он. — Думаю, с сегодняшнего дня в этих местах Правило Первое станут чтить гораздо больше.

— Но мне пришлось сделать всю…

— Нам пора, — сказал Лю-Цзы, жестом приказывая ему замолчать. — Думаю, мы сможем неплохо вздремнуть, пока нас будет нести наш друг.

Лобзанг посмотрел на снежного человека, а потом опять на Лю-Цзы. И вновь на снежного человека. Он был высок. Несколько похож на троллей, виденных им в городе, но только тонко раскатанных. Он был более чем в два раза выше Лобзанга, и большую часть роста занимали худые ноги и руки. Тело походило на меховой шар, а ступни и вправду были громадными.

— Если он мог выбраться из ловушки в любой момент… — начал он.

— Ты ведь ученик, так? — сказал Лю-Цзы. — А я — учитель? Я уверен, что где-то это у меня записано…

— Но вы сказали, что не собираетесь произносить…

— Помни Правило Первое! О, и подай мне один из этих мечей. Он нам понадобиться через минуту. Хорошо, ваша честь…

Снежный человек осторожно, но твердо поднял их и, посадив на согнутые руки, зашагал прочь сквозь снег и деревья.

— Уютно, да? — Сказал Лю-Цзы через некоторое время. — Их шерсть состоит из чего-то вроде камня, но довольно удобная.

От другой руки не было ответа.

— Я провел некоторое время со снежными людьми, — сказал Лю-Цзы. — Удивительный народ. Они научили меня паре вещей. Ценных. Как было сказано: «Век живи, век учись».

Молчание, похожее на угрюмое, намеренное молчание, продолжалось.

— Я бы почел себя счастливчиком, если бы меня в твоем возрасте по-настоящему нес настоящий снежный человек. Многие у нас в долине никогда не видели их. Не забывай, что они перестали подходить близко к селениям людей. С тех самых пор, как прошел слух об их ногах.

Лю-Цзы начинало казаться, что он принимает участие в одностороннем диалоге.

— Ты что-то хочешь мне сказать? — Спросил он.

— Ну, собственно говоря, да, действительно хочу, — сказал Лобзанг. — Вы оставили мне всю работу там! Вы не собирались ничего делать!

— Я хотел убедиться, что привлек их внимание, — спокойно ответил Лю-Цзы.

— Зачем?

— Чтобы ты не привлек его. Я, безусловно, полностью доверял тебе. Хороший учитель всегда позволит ученику продемонстрировать свое мастерство.

— И что бы вы делали, если бы меня там не было? Молились?

— Да, возможно, — сказал Лю-Цзы.

— Что?

— Но, думаю, что скорее нашел бы способ использовать их глупость против них самих, — сказал Лю-Цзы. — Обычно так и бывает. Какая-то проблема?

— Ну, я просто… Я подумал… ну, я просто подумал, что вы могли бы научить меня чему-нибудь еще, вот и все.

— Я постоянно учу тебя чему-нибудь, — ответил Лю-Цзы. — Просто может быть, ты этому не учишься.

— О, понятно, — сказал Лобзанг. — Здорово. Значит, вы собираетесь попытаться научить меня чему-то связанному со снежными людьми? И зачем вы заставили меня тащить меч?

— Тебе понадобиться меч, чтобы научиться кое-чему связанному со снежными людьми.

— Как?

— Через пару минут мы найдем уютное местечко для привала, и ты можешь срубить ему голову. Устраивает это вас, сэр?

— Дааа. Конечно, — произнес снежный человек.

Во Второй Скрижали Мгновена Вечно Изумленного есть история о том, как бунтарски настроенный подмастерье Дурврун подошел к Мгновену и рек так:

— Учитель, какая разница между религиозной гуманистической системой верований, в которой мудрость ищется посредством очевидно абсурдной системы вопросов и ответов, и огромным количеством мистических знаний, полученных под влиянием минутного настроения?

Мгновен задумался на секунду и отвечал:

— Рыба!

И Дурврун отступился, удовлетворенный.

тик

Кодекс Игоров весьма строг.

Никогда не Спорить: в обязанности Игоров не входит говорить вещи вроде: «Нет, фэр, это артерия». Мафтер всегда прав.

Никогда не Жаловаться: Игор никогда не скажет «Но это фа фто миль отфюда!»

Никогда не Отпускать Субъективных Замечаний: ни один Игор никогда не помыслит о том, чтобы заявить что-то вроде «Я бы на вашем мефте поработал над вашим фмехом».

И никогда, никогда не Задавать Вопросов: Игоры все до одного знали, что значит не задавать ВАЖНЫХ вопросов. «Хочет ли фэр чай фейчаф? — это еще ничего, но «Зачем вам нуфно фто девфтвениц?» или «И где, по-вашему, мне найти мофг в это время футок? — никуда не годились. Игоры были за преданное, надежное и вежливое служение с улыбкой или, по крайней мере, перекошенной ухмылкой или, возможно, просто с кривым шрамом на нужном месте.[12]

Вот поэтому Игор и начал беспокоиться. Все было не так, а когда Игор так считает, все действительно не так. И, безусловно, невероятно сложно внятно изложить это Джереми без нарушения Кодекса. Игору все больше становилось не по себе оттого, что кто-то может выглядеть столь откровенно сумасшедшим, будучи на вид совершенно нормальным. Однако он старался.

— Ее фветлофть вновь прибудет фегодня утром, — сказал он, пока они наблюдали, как еще один кристалл вырастает в приготовленном растворе. «И я знаю, что вы знаете это, — думал он. — Потому что уже пригладили волосы мылом и надели чистую рубашку».

— Да, — ответил Джереми. — Мне бы хотелось доложить о бoльших успехах. Однако я уверен, работа почти сделана.

— Да, это очень фтранно, правда? — Игор не мог упустить такой случай.

— Ты сказал странно?

— Мофите называть меня глупцом, но мне кафетфя, что мы фегда на пути к уфпеху, когда ее фветлфть пофещает наф, но когда она уходит, мы фталкиваемфя ф новыми туднофтями.

— Ты ее подозреваешь, Игор?

— Я, фэр? Я не иф тех, кто подофревает, фэр. Но в пофледний раф у наф трефнула делительная матрица.

— Ты же знаешь, я считаю, что это произошло из-за деформации в конструкции!

— Да, фэр.

— Почему ты так странно смотришь на меня, Игор?

Игор пожал плечами. То есть одно плечо на мгновение поравнялось с другим.

— Профто многое фофпадает.

— Она вряд ли бы платила нам так много, а затем саботировала работу, так? Зачем ей это?

Игор заколебался. Он опять чувствовал дыхание Кодекса на своем затылке.

— Я вфе еще думаю, та ли она кем кафетфя.

— Прости? Я не уловил.

— Думаю, мофем ли мы ей доверять, фэр, — терпеливо пояснил Игор.

— Ох, иди и проверь резонатор интеграции, хорошо?

Ворча себе под нос, Игор повиновался.

Второй раз Игор выслеживал их покровительницу до отеля. В тот день она пошла к большому дому в Королевском Переулке, где была встречена напомаженным человеком, устроившим из подношения ей ключей целое представление. Игор последовал за маслянистым до его конторы на соседней улице — потому что есть некоторые вещи, о которых не рассказывают людям, лица которых покрыты шрамами — и выяснил, что она просто расплатилась за арендованные апартаменты большим слитком золота.

После этого Игор обратился к давней Анк-Морпоркской традиции и заплатил кое-кому, чтобы за ее светлостью последили. Видят боги, в мастерской достаточно золота, а мастер совершенно им не интересуется.

Леди ЛеГион ходила в оперу. Леди ЛеГион посещала галереи. Леди ЛеГион брала от жизни все. Кроме того, что, насколько довелось выяснить Игору, она никогда не посещала ресторанов, и к ее дому никогда не подвозили продуктов.

Леди ЛеГион замышляла что-то недоброе. Игор сразу понял это. Она никогда не фигурировала в «Книге Пэров» Твепа или в «Альманак де Готик» или в любых других справочных изданиях, которые Игор, конечно же, проверил, и это означало, что ей есть что скрывать. Безусловно, он уже работал на хозяев, которым порой приходилось многое скрывать, и нередко в глубоких ямах по ночам. Но эта ситуация была кардинально другой в нравственном отношении. По двум причинам. Ее светлость не являлась его хозяйкой, а Джереми являлся — вот здесь зарыта преданность. Поэтому Игор и считал их нравственно различными.

Теперь насчет стеклянных часов.

Они выглядели практически завершенными. Джереми разработал устройство, тикающее позади циферблата, и Игору пришлось полностью сделать его из стекла. Но хуже всего был другой механизм, который поблескивал позади маятника и занимал тревожаще мало места: он уже был собран, но некоторые его части не пребывали в том же измерении где и остальные. Так или иначе, у часов был циферблат, а циферблат подразумевает стрелки, так что стеклянный маятник раскачивается, а стеклянные стрелки показывают каждый день точное время. Их «***» слегка напоминает звон склянок, словно кто-то постукивает ногтем по винному бокалу.

Игор посмотрел на свои унаследованные руки. Они начали волновать его. Теперь, когда стеклянные часы выглядели как часы, руки начинали трястись всякий раз, когда он проходил мимо.

тик

Никто в Гильдии Историков не замечал Сьюзен, которая сидела в их библиотеке и пролистывала горы книг, изредка делая из выписки.

Сьюзен не знала, было ли это даром Смерти, но она всегда говорила детям, что у всех есть ленивый и активный взгляд на вещи. Это два способа смотреть на мир. Ленивый видит только внешнюю сторону. Активный же заглядывает под покров реальности.

Она перевернула страницу.

Если смотреть активным взором, история представлялась чем-то весьма странным. Шрамы были на лицо. К примеру, очень загадочной оказалась история страны Эфеб. То ли их философы жили очень долго, то ли они передавали имена по наследству, то ли сюда были вшиты добавочные куски истории. История Омнии была хаосом. При взгляде на нее создавалось впечатление, будто два столетия запихали в одно, и только благодаря складу ума омнианцев, чья религия представляла собой смешение прошлого и будущего с настоящим, такое могло пройти незамеченным.

А Долина Кум? Все знали, что там произошла великая битва между гномами, троллями и наемниками с обеих сторон, но сколько битв прошло там на самом деле? Историки утверждали, что долина приходилась на такое место в спорной территории, где более ли менее удобно биться, но гораздо проще поверить — по крайней мере, если вашего деда зовут Смерть — что кусок, котрый подходил, был вложен в историю несколько раз, и новые поколения проходили через всю дурацкую войну снова и снова, идя в бой и выкрикивая каждый раз: «Помните Долину Кум!».[13]

Везде были аномалии.

И никто ничего не замечал.

Это стоит отнести на счет человеческой натуры. У человека есть самый странный дар во вселенной. Даже ее дед заметил это. Ни один другой вид в мире не изобрел скуки. Возможно, именно скука, а не интеллект пропихнула его вверх по эволюционной лестнице. У троллей и гномов тоже есть этот дар — глядеть на вселенную и думать: «Ох, то же самое, что и вчера. Какая скука. Интересно, что случиться, если я сброшу этот камень на ту голову?»

И рука об руку с этим шла способность ассоциировать, делать вещи нормальными. Мир чудовищно изменился, а люди через несколько дней решили, что это нормально. У них есть неподражаемый талант закрывать глаза на очевидное и забывать то, что не подходит. Они сами себе рассказывают небылицы, чтобы объяснить необъяснимое, представить его в нормальном свете.

Особенно хорошо это удается историкам. Если вдруг окажется, что в четырнадцатом столетии ничего не происходило, они объяснят это двадцатью различными теориями. И ни одна из них не будет о том, что все время оттуда было вырезано и переправлено в девятнадцатое столетие, где Крушение не оставило времени на все то, что должно случиться, потому что даже на изобретение хомута потребовалась всего неделя.

Монахи Истории хорошо сделали свою работу, но самым большим подспорьем для них была людская способность думать нормально. И люди здесь оказались на высоте. Они говорят — «Уже вторник? Куда делась целая неделя?» или «В наши дни время летит гораздо быстрее» или «Казалось, это было только вчера…».

Но кое-что остается.

Монахи тщательно уничтожили момент, когда ударили Стеклянные Часы. Хирургически чисто вырезали из истории. Почти полностью…

Сьюзен вновь взяла в руки «Страшные Сказки». Ее родители не покупали ей подобных книг, когда она была ребенком. Они старались вырастить ее нормальной, хотя и осознавали, что это не слишком удачная идея для людей столь близких к Смерти. Они втолковали ей, что факты намного важнее домыслов. А когда она выросла, то обнаружила, что выдумкой были вовсе не Всадник На Коне Бледном или Зубная Фея со Страшилами, которые как раз были самой что ни на есть реальностью. Самой большой фантазией оказалось то, что мир — это место, где тосты не заботятся о том как упасть — маслом вверх или вниз, где логика практична и где можно приказать событиям не идти своим чередом.

Нечто вроде Стеклянных Часов было слишком трудно спрятать. Они просочились через темные, потайные лабиринты человеческого мозга и превратились в народное предание. Люди пытались покрыть его сиропом и волшебными мечами, но его истинная натура продолжала таиться, как грабли в высокой траве, готовые подскочить под неосторожной ступней.

И вот кто-то наступил на них опять и самое главное, самое важное, что подбородок, к которому они приближаются, принадлежит…

…кому-то похожему на меня.

Она сидела и некоторое время смотрела в пустоту. Вокруг нее историки карабкались по лестницам, теребили книги на своих кафедрах, но большей частью занимались тем, что пытались переделать образ прошлого в соответствие с современными взглядами. Один из них, правда, разыскивал свои очки.

«У Времени был сын, — думала она. — Кто-то, кто живет на Диске».

Был человек, который всецело посвятил себя изучению времени, и время воплотилось для него. Он изучил стезю времени, и Время заметила его, так сказал Смерть. И было что-то похожее на любовь.

И у Времени был сын.

Как? У Сьюзен был такой склад ума, который может испортить сказку подобным вопросом. Время и смертный человек. Как они смогли сделать…? Ну, как они смогли?

Затем она подумала: мой дед — Смерть. Он удочерил мою мать. Мой отец был его подмастерьем некоторое время. Вот и все. Они оба были людьми, и я появилась на свет обычным способом. Нет причины, по которой я могу ходить сквозь стены и жить вне времени и быть чуть-чуть бессмертной, но я могу, и эта не та область, где логика и, надо признать, общая биология сыграли какую-то роль.

Так или иначе, время постоянно создает будущее. Будущее содержит то, чего не существовало в прошлом. Малыш не станет трудностью для чего-то…для кого-то, кто каждое мгновение воссоздает вселенную.

Сьюзен вздохнула. И следовало учитывать, что Время, видимо, не была временем, так же, как Смерть не был собственно смертью, и Война был не совсем войною. Она встречала Войну, большого толстого человека с неадекватным чувством юмора и вечной манерой терять нить беседы, и он, безусловно, не посещал самолично каждую мелкую ссору. Ей не понравился Чума, который кидал на нее странные взгляды, а Голод был просто истощенным и странным. Никто из них не вел свои… назовем их дисциплинами. Они все персонифицировали их.

Учитывая то, что она встречала Зубную Фею, Пряничную Утку и Старую Проблему Человечества, удивительно, что она выросла почти человеком, почти нормальным.

Пока она просматривала свои записи, ее волосы выбились из тугого пучка и приняли свою обычную стойку, вроде той, что бывает у человека, который только что дотронулся до чего-то под очень высоким напряжением. Они окружили ее голову белым облаком с одной-единственной черной прядью почти нормальных волос.

Дедушка может быть разрушителем миров и конечной истиной вселенной, но нельзя сказать, чтобы он не интересовался простыми людьми. Возможно, Время тоже.

Она улыбнулась.

Говорят, время не ждет.

Возможно, однажды оно подождало кое-кого.

Сьюзен ощутила на себе чей-то взгляд и обернулась. Смерть Крыс глядел на нее сквозь линзу очков, которые принадлежали сбитому с толку человечку, разыскивающему их в противоположном конце комнаты. Ворон чистил клюв об пыльный бюст жившего когда-то историка.

— Ну? — сказал Сьюзен.

— ПИСК!

— О, это ведь он, не так ли?

Бинки ткнулся носом в двери библиотеки и вошел. У людей, занимающихся лошадьми, есть неприятная привычка называть белых лошадей «серыми», но даже эти кривоногие любители вынуждены были бы признать, что, по крайней мере, этот конь — хоть и не белый как снег, чья белизна — мертвенная, но, по крайней мере, белый как живое молоко. Его уздечка, поводья и седло были черными, но они, в известном смысле, были лишь бутафорией. Если конь Смерти позволял вам сесть на него, значит, вы оставались на нем с седлом или без него. И не было предела числу людей которое он мог везти. В конце концов, эпидемии иногда случаются внезапно.

Историки не обратили на него внимания. Лошади не ходят в библиотеки.

Сьюзен взобралась на него. Она много раз желала родиться настоящим человеком, совершенно обычным, но сейчас она согласна позабыть об этом до завтра…

…только не о Бинки.

Через секунду в воздухе над библиотекой появилось четыре отпечатка копыт, сверкающих как горящая плазма, но затем и они пропали.

тик

Хруст снега под лапами снежного человека и вой вечного ветра в горах были единственными звуками до того, как Лобзанг произнес:

— Под «срубить ему голову», вы на самом деле подразумевали…?

— Отделение его головы от тела, — сказал Лю-Цзы.

— И, — сказал Лобзанг, все еще тоном человека, исследующего каждый угол пещеры с приведениями. — Он не возражает?

— Нууу, это нериятноо, — сказал снежный человек. — Момент с оотрубанием. Но ничегоо, если нужно. Дворник всегда быыл добрым другом нам. Мы платили ему тем же.

— Я пытаюсь научить его Пути, — гордо сказал Лю-Цзы.

— Даа. Очень полезно. «Вымытый чаайник никогда не выыкипит», — подтвердил снежный человек.

Любопытство в голове Лобзанга боролось с раздражением и победило.

— Я что-то упустил? — сказал он. — Вы не умрете?

— Не умру? С отруубленной головой? Смешно! Хо-хо, — произнес снежный человек. — Конечно умру. Но этоо не такоое уж большое делоо.

— Нам потребовались годы, чтобы узнать, на что способны снежные люди, — сказал Лю-Цзы. — Их временные петли искажали Мандалу, пока аббат не выяснил, как учитывать помехи. Они трижды вымирали.

— Три раза? — сказал Лобзанг. — Многовато для вымирания. Я хочу сказать, у большинства видов это получается только раз, ведь так?

Снежный человек вошел в высокий лес из древних сосен.

— Это место подойдет, — сказал Лю-Цзы. — Поставьте нас, сэр.

— И мы снесем вам голову, — сказал Лобзанг слабо. — Что я говорю? Я не собираюсь сносить никому голову!

— Ты же слышал, он сказал, что это его не беспокоит, — произнес Лю-Цзы, пока их осторожно опускали на землю.

— Не в этом дело! — горячо возразил Лобзанг.

— Это его голова, — обратил его внимание на этот факт Лю-Цзы.

— Но я против!

— О, ну, в таком случае, — сказал Лю-Цзы. — Не было ли сказано: «Если хочешь, чтобы что-то было сделано как надо, делай это сам»?

— Даа, правда, — сказал снежный человек.

Лю-Цзы забрал меч из рук Лобзанга. Он держал его осторожно, как человек непривычный к оружию. Снежный человек услужливо встал на колени.

— Вы готовы? — спросил Лю-Цзы.

— Даа.

— Не могу поверить, что вы это делаете! — воскликнул Лобзанг.

— Интересно, — сказал Лю-Цзы. — Миссис Космополит говорит: «Видеть — значит верить», и, как это ни странно, Великий Мгновен говорил: «Я видел, теперь я верю»!

Он взмахнул мечом и срубил голову снежному человеку.

тик

Раздался звук, как будто кто-то рассек пополам капусту, и голова полетела в корзину под одобрительные хлопки и выкрики толпы: «О, молодец, чистая работа!». Город Квирм был милым, мирным и законопослушным местечком, и муниципальный совет поддерживал эту идиллию с помощью карательной политики, которая соединяла в себе максимум устрашения с минимумом нужды в повторных наказаниях.

— ДУШИТЕЛЬ «МЯСНИК» СМАРЦ?

Бывший душитель потер шею.

— Я требую пересмотра дела! — сказал он.

— ЭТО, НАВЕРНОЕ, НЕ САМЫЙ ПОДХОДЯЩИЙ МОМЕНТ, — сказал Смерть.

— Это не могло быть убийством, потому что… — дух Душителя Смарца залез в один из своих призрачных карманов, достал эфемерный кусочек бумаги, развернул его и прочел:…потому что равно-равновесие моей психики было наруш-нарушено. — При этом голос выдавал в нем человека, для которого чтение является усилием на гране возможного.

— В САМОМ ДЕЛЕ? — сказал Смерть. Он считал, что лучше дать новоприбывшим возможность высказать, что скопилось на душе.

— Да. Потому что я очень, очень хотел его убить, правильно? И ты не скажешь, что это правильное мышление, так? Он ведь был гномом, так что я не думаю, что это сойдет за убийство по неосторожности.

— НАСКОЛЬКО Я ПОНИМАЮ, ЭТО БЫЛ СЕДЬМОЙ УБИТЫЙ ТОБОЮ ГНОМ, — сказал Смерть.

— Я настаиваю на том, что был нару-нарушен, — сказал Душитель. — Правда, это я здесь жертва. Все что мне нужно, это немножко понимания, кого-то, кто разделит мою точку зрения на пять минут…

— КАКОВА ТВОЯ ТОЧКА ЗРЕНИЯ?

— Всем гномам нужно дать хорошего пинка под зад, так я считаю. Э, ты ведь Смерть, так?

— ВЕРНО.

— Я твой самый большой фанат! Я всегда хотел повстречаться с тобой! У меня есть твоя татуировка на руке, глянь! Сам делал.

Полупрозрачный Душитель обернулся на стук копыт. Молодая женщина в черном, абсолютно игнорируемая толпой, собравшейся у продуктовых лотков, стендов с сувенирами и гильотины, скакала к ним верхом на белом жеребце.

— У тебя даже есть прислуга, подгоняющая транспорт. — Вот это стиль! — и с этими словами он испарился.

— КАКОЙ ЛЮБОПЫТНЫЙ ЧЕЛОВЕК, — сказал Смерть. — А, СЬЮЗЕН. СПАСИБО, ЧТО ПРИШЛА. КРУГ НАШИХ ПОИСКОВ СУЖАЕТСЯ.

— Наших поисков?

— ВЕРНЕЕ ТВОИХ ПОИСКОВ.

— Теперь этим занимаюсь только я?

— У МЕНЯ ЕСТЬ ДРУГИЕ ДЕЛА, КОТОРЫМИ Я ДОЛЖЕН ЗАНЯТЬСЯ.

— Более важные, чем конец света?

— ОНИ И ЕСТЬ КОНЕЦ СВЕТА. ПРАВИЛА ГЛАСЯТ, ЧТО ВСАДНИКИ ДОЛЖНЫ ВЫЕХАТЬ.

— Эта старая легенда? Но ты не должен делать этого!

— ЭТО МОЕ НАЗНАЧЕНИЕ. Я ДОЛЖЕН ПОДЧИНЯТЬСЯ ПРАВИЛАМ.

— Почему? Они нарушают правила!

— ИМ УДАЛОСЬ ОБОЙТИ ИХ. ОНИ НАШЛИ ЛАЗЕЙКУ. У МЕНЯ НЕТ ТАКОГО ВООБРАЖЕНИЯ.

«Это как Джейсон и Битва при Канцелярском Шкафе, — подумалось Сьюзен. — Вы скоро узнаёте, что «Никто не открывает Канцелярский Шкаф» — запрет, который семилетним просто не понятен. Вы должны подумать и разбить фразу на более простые условия: «Никто, Джейсон, неважно зачем, нет, даже если им показалось, что кто-то звал на помощь, никто — ты слушаешь, Джейсон? — не должен открывать Канцелярский Шкаф, или случайно упасть на дверную ручку так, чтобы она открылась, или угрожать Риченде, что заберешь ее плюшевого мишку, если она не откроет Канцелярский Шкаф, или стоять поблизости, когда из ниоткуда подует таинственный ветер и распахнет дверцу, хотя такое и бывает, это не должно произойти так или каким-нибудь другим способом, открывшись само или чьими-то руками, подпрыгнув на половице или, может быть, кто-то изыщет какой-нибудь еще способ проникнуть внутрь Канцелярского Шкафа, Джейсон!

— Значит лазейка, — сказала Сьюзен.

ДА.

— Ну, почему бы тебе не найти еще одну такую?

— Я МРАЧНЫЙ ЖНЕЦ. Я НЕ ДУМАЮ, ЧТО ЛЮДИ ХОТЯТ, ЧТОБЫ Я СТАНОВИЛСЯ БОЛЕЕ… ИЗОБРЕТАТЕЛЬНЫМ. ОНИ ПРЕДПОЧТУТ, ЧТОБЫ Я ВЫПОЛНЯЛ ПРЕДНАЗНАЧЕННУЮ МНЕ РОЛЬ, СОГЛАСНО ОБЫЧАЮ И ПРАКТИКЕ.

— И ты, значит, просто… выедешь?

— ДА.

— Где?

— ВЕЗДЕ, Я ДУМАЮ. КСТАТИ, ТЕБЕ ПОНАДОБИТЬСЯ ВОТ ЭТО.

Смерть передал ей жизнеизмеритель.

Это был особенный жизнеизмеритель, немного больше обычного. Она с неохотой взяла его. Он походил на песочные часы, но те сверкающие песчинки, что сыпались вниз, были секундами.

— Ты же знаешь, я не люблю выполнять… эти дела с косой, — сказала она. — Это… Эй, да он тяжелый!

— ЭТО ЛЮ-ЦЗЫ, МОНАХ ИСТОРИИ. ВОСЕМЬСОТ ЛЕТ. У НЕГО ЕСТЬ ПОДМАСТЕРЬЕ. Я УЗНАЛ ЭТО, НО Я НЕ МОГУ ОЩУТИТЬ ЕГО, НЕ МОГУ ВИДЕТЬ. ОН ТОТ, КТО НАМ НУЖЕН. БИНКИ ОТВЕЗЕТ ТЕБЯ К МОНАХУ, И ТЫ НАЙДЕШЬ ДИТЯ.

— А потом что?

— ПОЛАГАЮ, ЕМУ ПОНАДОБИТЬСЯ КОЕ-КТО. КОГДА ТЫ НАЙДЕШЬ ЕГО, ОТПУСТИ БИНКИ. ОН ПОНАДОБИТЬСЯ МНЕ.

Губы Сьюзен шевельнулись, в то время как память вступила в противоречие с мыслями.

— Чтобы на нем выехать? — сказала она. — Ты что, действительно ждешь Апокалипсис? Ты серьезно? Никто в такие вещи давно уже не верит!

— Я ВЕРЮ.

У Сьюзен отвисла челюсть.

— Ты действительно собираешься сделать это? Зная все, что ты знаешь?

Смерть погладил Бинки по морде.

— ДА, — сказал он.

Сьюзен с подозрением покосилась на своего деда.

— Погоди, это какой-то фокус, так…? Ты что-то задумал и даже не собираешься рассказать об этом мне, верно? Ты ведь вовсе не собираешься ждать конца света, а потом праздновать его, ведь так?

— МЫ ДОЛЖНЫ ВЫЕХАТЬ.

— Нет!

— ТЫ НЕ СКАЖЕШЬ РЕКАМ ПОВЕРНУТЬ ВСПЯТЬ. ТЫ НЕ ПРИКАЖЕШЬ СОЛНЦУ НЕ СВЕТИТЬ. И ТЫ НЕ БУДЕШЬ ГОВОРИТЬ МНЕ, ЧТО Я ДОЛЖЕН ДЕЛАТЬ, А ЧТО НЕТ.

— Но это так… — выражение лица Сьюзен изменилось, и Смерть вздрогнул. — Я думала, тебя это волнует!

— ВОЗЬМИ ЕЩЕ ЭТОТ.

Безо всякой хоты Сьюзен приняла второй жизнеизмеритель из рук деда.

— ОНА МОЖЕТ СКАЗАТЬ ТЕБЕ.

— И кто это?

— ПОВИТУХА. — Сказал Смерть. — А СЕЙЧАС… НАЙДИ СЫНА.

Он пропал.

Сьюзен посмотрела на жизнеизмерители в своих руках. Он опять сделал это с тобой! — заорала она на себя. — Тебе не обязательно лезть в это, ты можешь просто отложить эту штуку, вернуться в класс и вновь стать обычным человеком, ты просто знаешь, что не станешь этого делать, и он это знает…

— ПИСК?

Смерть Крыс сидел между ушей Бинки, сжав пучок белых волос, и всем своим видом давал понять, что страшно торопиться. Сьюзен подняла руку, чтобы смахнуть его, но остановилась. Вместо этого она сунула в лапы крысы тяжелый жизнеизмеритель.

— Приноси пользу, — сказала она, берясь за поводья. — Зачем я это делаю?

— ПИСК.

— Я вовсе не добрая в душе!

тик

Крови было на удивление немного. Голова покатилась в снег, а тело медленно рухнуло рядом.

— Вы только что убили… — начал Лобзанг.

— Секундочку, — сказал Лю-Цзы. — В любую минуту…

Безголовое тело исчезло. Стоящий на коленях снежный человек повернулся к Лю-Цзы, прищурился и сказал:

— Немного больноо.

— Простите.

Лю-Цзы повернулся к Лобзангу.

— Запомни это! — приказал он. — Меня может не стать, но ты будешь готов. Ты должен удержать в памяти то, чего сейчас уже не случилось, понял? Запомни, время гораздо более пластично, чем думают люди, если будешь мыслить в нужном направлении! Просто небольшой урок! Видеть, значит верить!

— Как он это сделал?

— Хороший вопрос. Они могут сохранить свою жизнь в определенной точке, а затем вернуться в нее, если их убили, — сказал Лю-Цзы. — Как это делается…ну, аббат провел большую часть своих реинкарнаций в поисках ответа. Кажется, больше никому не удалось это узнать. Слишком много всяких квантов вовлечено, — он затянулся своей вечной самокруткой. — Должно быть чертовски сложно, если больше никто не может этого понять.[14]

— Каак поживает доргоой аббаат? — спросил снежный человек, поднимаясь и вновь беря путешественников на руки.

— Прорезаются зубы.

— А. Реинкарнаация это всегда трудно, — сказал снежный человек, возобновляя свой размашистый шаг.

— Зубы хуже всего, как он говорит. Вечно режутся и чешутся.

— С какой скоростью мы идем? — спросил Лобзанг.

Шаги снежного человека больше напоминали серию прыжков с одной ноги на другую; кроме того, в них было столько упругости, что каждое приземление пробуждало воспоминания о морской качке. Седоков начинало убаюкивать.

— Думаю, мы движемся со скоростью тридцать миль в час или около того, по обычному счету, — сказал Лю-Цзы. — Отдыхай. Мы будем над Медноголовой к утру. Она внизу.

— Вернулся из мертвых… — пробормотал Лобзанг.

— Во-первых, им не всегда это удается, — сказал Лю-Цзы. — Я немного изучал их, но… ну, хотя это встроено, им все равно приходиться учиться делать это, не хочешь поспорить, что сделаешь это правильно с первого раза? Головоломный трюк. Ты должен быть доведен до отчаянья. Надеюсь, мне никогда не придется прибегнуть к этому.

тик

Сьюзен еще с воздуха узнала Ланкр: маленькую чашу с лесами и полями, громоздящуюся на вершине Овцепикских гор, как гнездо на краю обрыва. Она нашла и нужный дом, который вовсе не напоминал компостные кучи с кривыми дымоходами, за которые в «Страшных Сказках» и других книгах выдавали дома ведьм, он скорее походил на новехонький коттедж с блестящей соломой на крыше и наманикюренной лужайкой.

Вокруг крохотного пруда, для которого всегда приберегал место рассудительный садовник, было немало украшений — номов, поганок, розовых кроликов и большеглазых оленей. Сьюзен заметила весело раскрашенного номика, который рыбачи… Нет, у него в руках вовсе не удочка. Мм-да, ни один божий одуванчик не поставит подобного в своем садике, ведь так? Ведь так?

Сьюзен была достаточно умна, чтобы войти с черного хода, потому что у ведьм аллергия на парадный. Дверь открыла маленькая, толстая и розовощекая женщина, в чьих крошечных, похожих на смородины глазах читалось: ага, тот номик в порядке, и скажи спасибо, что он только писает в пруд.

— Миссис Ягг? Повитуха?

Прошло некоторое время прежде чем миссис Ягг произнесла:

— Она самая.

— Вы меня не знаете, но… — сказала Сьюзен, и поняла, что миссис Ягг смотрит мимо нее на Бинки, которого она оставила у калитки. Женщина, как-никак, была ведьмой.

— Похоже, я знаю, кто ты, — сказала миссис Ягг. — Конечно, если ты украла этого коня, ты просто не знаешь, какие у тебя будут неприятности.

— Я его одолжила. Владелец… мой дедушка.

Последовала еще одна пауза, и было совершенно непонятно, как такие дружелюбные маленькие глазки могут сверлить тебя подобно буравчикам.

— Тебе лучше войти, — сказала миссис Ягг.

Внутри дом оказался таким же чистым и новым, как и снаружи. Вещи кругом сверкали, а сверкать было чему. Комната была заставлена плохими, но вдохновенно разукрашенными фарфоровыми статуэтками, которые оккупировали каждую плоскую поверхность. А то пространство, что еще оставалось, было занято портретами в рамках. Две изнуренные женщины смахивали пыль и натирали мебель.

— У меня гости, — мрачно произнесла миссис Ягг, и женщины с такой живостью удалились, что, наверное, здесь скорее подходило слово «улетучились».

— Невестки, — сказала миссис Ягг, садясь в широкое кресло, которое, за проведенные здесь годы постаралось принять форму, как можно более подходящую под формы хозяйки. — Они рады помочь бедной старой даме, которая на этом свете осталась совсем одна.

Сьюзен оглядела картины. Если все они были членами семьи, то миссис Ягг была главой армии. Ведьма, пойманная на вопиющей лжи, не смущаясь, продолжала:

— Садись, девочка, и говори, с чем пришла. Чай заваривается.

— Я хочу узнать кое-что.

— Как и все люди, — сказала миссис Ягг. — Но они могут подождать.

— Я хочу узнать о… родах, — упрямо продолжила Сьюзен.

— Ах так? Ну, я приняла сотни родов. Тысячи, наверно.

— Я думаю, эти были сложными.

— Многие из них были такими, — сказала миссис Ягг.

— Эти вы помните. Не знаю, как это началось, но думаю, что к вам пришел незнакомец и постучал.

— О? — Лицо миссис Ягг стало непроницаемым как стена. Черные глазки впились в Сьюзен, как будто она была армией интервентов.

— Вы мне не поможете, миссис Ягг?

— В точку. Не собираюсь, — сказал миссис Ягг. — Мне кажется, я слышала о тебе, мисс, но мне плевать кто ты, поняла? Можешь пойти и привести того второго, если хочешь. Не думай, что я его не видала. Я при многих смертях побывала. Смерть дело общедоступное, а рождение — нет. Если хочешь, приводи, плевала я на него.

— Это очень важно, миссис Ягг.

— Это ты в правду сказала, — отрезала миссис Ягг.

— Не могу сказать, как давно это случилось. Может быть даже на прошлой неделе. Время — вот ключевое слово.

И это было самое оно. Миссис Ягг не была игроком в дукер, по крайней мере, не против Сьюзен. В ее глазах что-то промелькнуло.

Кресло миссис Ягг вжалось в землю при ее попытке встать, но Сьюзен была у камина первой и схватила нечто, спрятанное на самом виду между безделушками.

— Дай сюда! — закричала миссис Ягг, в то время как Сьюзен подняла вещь над головой. Она чувствовала в ней мощь. Казалось, она пульсирует в руке.

— У вас есть какие-нибудь догадки, миссис Ягг, о том, что это? — спросила она, разжимая ладонь, в которой находились маленькая стеклянная колба.

— Да, это для варки яиц, но оно не работает! — Миссис Ягг плюхнулась назад в свое мягкое кресло, при этом ее короткие ножки на мгновение задрались над полом.

— Кажется это день, миссис Ягг. День дополнительного времени.

Миссис Ягг глянула на Сьюзен, а затем на маленькие песочные часики в ее руке.

— Я знала, что в нем есть что-то странное, — произнесла она. — Песок не сыпется, когда их переворачиваешь.

— Это потому что вам пока не надо этого, миссис Ягг.

Нянюшка Ягг, как ей показалось, расслабилась. Еще раз Сьюзен напомнила себе, что имеет дело с ведьмой. А они обычно хорошо осведомлены.

— Я взяла его, потому что это был подарок, — сказала старая дама. — Кроме того, они мило смотрятся. Что означают эти буквы по краю?

Сьюзен прочла слова выгравированные на металлическом дне жизнеизмерителя:

— «Tempus Redux», Время Возвращено, — сказала она.

— А, ясно, — сказала миссис Ягг. — Мужчина сказал, что мое потраченное время будет возмещено.

— Мужчина? — осторожно переспросила Сьюзен.

Нянюшка Ягг горящими глазами посмотрела на нее.

— Не пытайся взять надо мной верх, просто потому что я временно растерялась, — отрезала она. — Нянюшку так просто не объедешь!

Сьюзен оглядела женщину, и на этот раз не ленивым взором. Ее действительно не объедешь. Но есть другой путь. Прямо через сердце.

— Ребенку нужно знать своих родителей, миссис Ягг, — сказала она. — И сейчас больше всего. Ему нужно знать кто он. Это должно быть ужасно тяжело для него, и я хочу ему помочь.

— Почему?

— Потому что я хотела бы, чтобы кто-нибудь помог мне в свое время, — сказала Сьюзен.

— Да, но повитухи подчиняются правилам, — сказала Нянюшка Ягг. — Вы не должны говорить, что видели, или что там говорилось. Если не захочет дама.

Ведьма неловко поерзала в своем кресле и покраснела.

«Она хочет сказать мне, — поняла Сьюзен. — Отчаянно желает. Но мне нужно повести себя правильно, чтобы она смогла найти компромисс сама с собой».

— Я не спрашиваю имен, миссис Ягг, потому что полагаю, они вам не известны, — продолжила она.

— Это так.

— Но ребенок…

— Послушайте, мисс, я ни одному человеку не должна говорить о…

— Если это поможет, скажу, что я не совсем человек, — сказала Сьюзен. Некоторое время она наблюдала за миссис Ягг. — Но я понимаю. Правила должны быть, ведь так? Спасибо за потраченное время.

Сьюзен поднялась и положила сохраненный день обратно на каминную полку. Затем она вышла из домика и закрыла за собой дверь. Бинки ждал у ворот. Она села на него и тут же услышала скрип двери.

— Это он мне и сказал, — сказала миссис Ягг. — Когда давал мне часы. «Спасибо за потраченное время, миссис Ягг», — сказал он. Тебе лучше вернуться в дом, моя девочка.

тик

Смерть нашел Чуму в больнице Лламедоса. Чума любил больницы. Здесь для него всегда находилось дело.

В настоящий момент он пытался убрать табличку «А теперь помой руки» над треснутой раковиной.

Он глянул наверх.

— А, это ты, — сказал он. — Мыло? Я покажу им мыло!

— Я ПОСЫЛАЛ ПРИГЛАШЕНИЕ, — сказал Смерть.

— Ах, да. Верно. Да, — смущенно пробормотал Чума.

— У ТЕБЯ ВСЕ ЕЩЕ ЕСТЬ ТВОЯ ЛОШАДЬ?

— Конечно, но…

— У ТЕБЯ ОТЛИЧНАЯ ЛОШАДЬ.

— Послушай, Смерть… это, послушай, не то чтобы я не понимал тебя… Простите… — Чума посторонился, когда монахиня в белой мантии, даже не подозревающая о Всадниках, прошла между ними. Но Чума улучил момент и дыхнул ей в лицо.

— Просто легкая простуда, — сказал он, увидев выражение черепа Смерти.

— ТАК МЫ МОЖЕМ РАССЧИТЫВАТЬ НА ТЕБЯ?

— Чтобы выехать…

— ДА.

— Ради Одного…

— ОТ НАС ЖДУТ ЭТОГО.

— Сколько других ты пригласил?

— ТЫ ПЕРВЫЙ.

— Э…

Смерть вздохнул. Конечно, задолго до появления людей существовало множество болезней. Но именно люди создали Чуму. У них склонность сбиваться в кучу, лазать по джунглям и так удобно устраивать отхожее место рядом с родником. Отсюда следует, что Чума был частично человеком со всем, что из этого вытекает. Он был напуган.

— ПОНЯТНО, — сказал он.

— То, как ты говоришь…

— ТЫ БОИШЬСЯ?

— Я… подумаю над твоим предложением.

— ДА. УВЕРЕН, ЧТО ПОДУМАЕШЬ.

тик

Миссис Ягг плеснула в стакан знатное количество коньяка. Она вопросительно глянула на Сьюзен и подняла бутылку.

— Нет, благодарю.

— Разумно, разумно, — Нянюшка Ягг отставила бутыль и отхлебнула коньяк так, как будто это было пиво.

— Пришел мужчина и постучал, — сказала она. — Он приходил трижды в моей жизни. Последний раз, ох, ну может десять дней назад. Каждый раз один и тот же мужчина. Он искал повитуху…

— Десять дней назад? — произнесла Сьюзен. — Но мальчику, по крайней мере, шестнад… — она замолчала.

— А, поняла? — Сказала миссис Ягг. — Вижу, ты не глупа. Время для него не важно. Он искал лучшую повитуху. И насколько он смог выяснить, это была я, но он неправильно выбрал дату, как мы с тобой можем постучать не в ту дверь. Понимаешь, что я имею в виду?

— Больше, чем вы думаете, — сказала Сьюзен.

— В третий раз он… — еще один глоток коньяка. — В третий раз он был немного напыщен, — сказала миссис Ягг. — Именно поэтому я поняла, что он человек, не смотря на все, что случилось потом. По правде говоря, это потому что он был в панике. Будущие отцы всегда паникуют. Он каждый раз говорил мне, чтобы мы ушли немедленно и о том, как мало у него времени. В его распоряжении было все время мира, он просто перестал соображать, как все мужья, когда приходит время. Они паникуют, потому что уже не в силах ничего контролировать.

— И что произошло потом? — спросила Сьюзен.

— Он отвез меня в своей, ну, это было похоже на одну из старинных колесниц в… — миссис Ягг заколебалась. — Я много странного перевидала в своей жизни, доложу тебе, — произнесла она так, будто бы готовила почву для откровения.

— Охотно верю.

— Это был стеклянный замок, — сказал миссис Ягг, бросая на Сьюзен взгляд, который будто говорил: «Только посмей усомниться».

Сьюзен решила поторопить события.

— Миссис Ягг, самое раннее мое воспоминание о том, как я помогала кормить Бледного Коня. Понимаете? Того, на котором он ездит? Коня Смерти? Его зовут Бинки. Так что, пожалуйста, не останавливайтесь. Для меня практически не существует предела понятию «нормальный».

— Там была женщина… ну, по всей видимости, это была женщина, — сказала ведьма. — Ты можешь себе представить кого-то, кто взрывается на миллион осколков? Да, думаю, можешь. Ну, представь себе, что это происходит по-другому. Перед тобой туман, который уплотняется и, ууош, перед тобой женщина. А потом, ууош, опять туман. И постоянно этот звук… — миссис Ягг провела пальцем по краю стакана, который загудел в ее руках.

— Женщина воплощалась, а затем потом пропадала? Почему?

— Потому что была напугана, конечно! Первый раз, понимаешь? — миссис Ягг ухмыльнулась. — Лично у меня с этим никогда не было проблем, но я присутствовала при многих родах, тогда как для девочки это в новинку, она будет чертовски напугана, и когда придет время для решительного броска, если ты меня понимаешь — старый повивальный термин — она будет вопить и клясть отца и, полагаю, отдаст многое, чтобы оказаться подальше от этого места. Ну, эта дама вполне могла так и сделать. Мне, наверное, пришлось бы туго, если бы не муж.

— Мужчина, который привел вас.

— Он был вроде иностранца, понимаешь? Вроде людей с Пупа. С головой лысой как колено. Помню, я подумала: «Вы похожи на молодого человека, мистер, но вы выглядите так, как будто были молодым человеком очень-очень долго, насколько я могу судить». Вообще-то я бы не потерпела там мужчину, но он сел и говорил с ней на ее чужеземном языке, пел ей песни, рассказывал стишки, успокаивал ее, и когда она появилась прямо из воздуха, я была начеку и раз, два и готово. А затем она исчезла. Если не считать, что она, конечно, была еще здесь, мне кажется. В воздухе.

— Как она выглядела? — спросила Сьюзен.

Миссис Ягг окинула ее Взглядом.

— Должна тебе напомнить, что вид оттуда, где я находилась, — произнесла она. — Не тот, какой помещают на плакаты, если ты меня понимаешь. И ни одна женщина в такой момент не выглядит лучшим образом. Она была молода, с черными волосами… — миссис Ягг долила себе коньяка, и пауза немного затянулась. — И она была одновременно стара, если хочешь знать. Не так как я. Просто стара.

Она уставилась на огонь.

— Стара как тьма и звезды, — сказала она пламени.

— Мальчика оставили у дверей Гильдии Воров, — сказала Сьюзен, чтобы нарушить молчание. — Наверно, они думали, что с такими талантами он будет в порядке.

— Мальчик? Ха. Скажите мне, мисс… почему мы говорим мальчик?

тик

Леди ЛеГион была сильна как никогда.

Она не осознавала прежде, насколько люди подвластны своим телам, которые день и ночь чего-то требовали. Всегда было или слишком жарко, или слишком холодно, или слишком мало, или слишком много, или слишком сложно…

Главное — дисциплина, решила она. Ревизоры бессмертны. Если она не может приказать своему телу подчиниться, она не заслуживает его. Тела — главная слабость людей.

Чувства тоже. У Ревизоров сотни чувств, поскольку каждое мыслимое явление должно быть отслежено и записано. Сейчас же ей было доступно только пять. С пятью, казалось бы, проще управиться. Но они все адресовались прямо телу! Они не представляли информацию, они требовали!

Стоило ей пройти мимо ларька, торгующего жареным мясом, как ее рот начинал наполняться слюной! Обоняние приказывало телу есть, даже не посоветовавшись с мозгом! Но это было еще не самое худшее! Мозг думал сам по себе!

Это было самым сложным. Кучка влажных тканей позади глаз работала независимо от своего обладателя. Она брала информацию от чувств и, сверяя ее с заложенным в памяти, выдавала набор действий. Иногда какие-то потаенные ее уголки даже брали контроль надо ртом! Люди не были индивидуумами, каждый из них был советом! И некоторые из его членов были темно-красными и абсолютно нецивилизованными. Они присоединились к мозгу до начала цивилизации; а некоторые даже до начала человечества. И те участки, что думали связно, должны были бороться во тьме мозга, чтобы получить право голоса!

Побыв в роли человека пару недель, организм по имени Леди ЛеГион попал в настоящую беду.

С едой, например. Ревизоры не едят. Они знают, что примитивные формы жизни вынуждены поглощать друг друга, чтобы получить энергию и материал на построение своего тела. Процесс был поразительно неэффективным, и ее светлость пыталась поглощать необходимые вещества прямо из воздуха. Это работало, но процесс был… Как же выразить? Ах, да… чудовищным.

Кроме того, часть мозга не считала, что она поела и продолжала настаивать на том, что голодна. Это постоянное нытье в голове продолжалось и, вопреки всему, ей пришлось столкнуться с «работой отверстий».

Ревизоры давно уже знали о них. В человеческом теле их нашлось восемь. Одно, по всей видимости, не работало, а другие оказались полифункциональны, хотя для ушей, как ни удивительно, нашлось только одно занятие.

Вчера она попробовала кусочек черствого тоста.

Это был самый худший опыт в ее существовании.

Это был самый худший опыт такой интенсивности в ее существовании.

Но было и что-то еще. Насколько она знала, это называлось наслаждением.

Оказалось, что человеческое чувство вкуса серьезно отличалось от тех чувств, которыми пользовались Ревизоры. Их чувства были четкими, выверенными и аналитическими. Но человеческое чувство вкуса походило на целый мир, который вдруг оказался у вас во рту. Полчаса она наблюдала за фейерверком в голове, пока не вспомнила, что надо глотать.

Как люди это выдерживают?

Она была восхищена картинными галереями. Некоторые люди могут изображать реальность способом, который делает ее еще более реальной, говорить со зрителем, обжигать разум… но осознание того, что гениальный художник вынужден пихать чуждые субстанции в себе в лицо, находилось за пределами ее понимания. Неужели люди привыкли к этому? И это только начало…

Чем раньше будут готовы часы, тем лучше. Такие сумасшедшие создания не заслуживают того, чтобы жить.

Сейчас она навещала часовщика и его уродливого помощника каждый день, оказывая им столько помощи, сколько могла, но они всегда оставались в одном роковом шаге от завершения…

Удивительно! Она даже может лгать самой себе! Другой голос в ее голове, который был частью темного совета, говорил: «Ты не помогаешь, не правда ли? Ты выкручиваешь и крадешь детали… и ты ходишь туда каждый день, потому что он так смотрит на тебя?

Некоторые представители внутреннего совета, настолько старые, что у них даже не было голоса, просто прямой контроль над телом, в эти моменты пытались вмешаться. И она напрасно старалась изгнать их из своей головы.

Сейчас ей предстоит встреча с другими Ревизорами. Они прибудут вовремя.

Леди ЛеГион постаралась взять себя в руки. С недавнего времени из ее глаз безо всякой причины начала идти вода.

Она как смогла собрала волосы и прошла в громадную гостиную.

Серость уже заполняла воздух. Здесь не могло поместиться много Ревизоров, но это не имело никакого значения. Один мог говорить за всех.

Леди ЛеГион обнаружила, что уголки ее губ автоматически поднялись, когда девятеро возникло перед ней. Девять это три по три, а Ревизоры любили тройки. Двое смогут приглядеть за третьим. Каждый из двух сможет приглядывать только за другим. Они не доверяют себе, сказал голос в ее голове. А другой перебил: это мы, мы себе не доверяем. А она подумала: о, да. Мы, не они. Я должна это запомнить, я — мы.

Ревизор сказал, Почему нет результатов?

Уголки губ опять опустились.

— Небольшие проблемы с точностью и настройкой, — сказала Леди ЛеГион. Она обнаружила, что ее ладони потирают друг друга, и задумалась над этим. Она ничего не приказывала им. Ревизорам не нужен язык тела, и они не понимают его.

Один сказал, Почему?…

Но другой перебил, Почему ты поселилась в этом здании? — в его голосе слышался оттенок подозрения.

— Телу нужно это, чтобы делать вещи, которые нельзя делать на улице, — сказала Леди ЛеГион и, поскольку уже узнала кое-что об Анк-Морпорке, добавила. — По крайней мере, на большинстве улиц. И еще, мне кажется, слуга часовщика что-то подозревает. Я позволила телу уступить гравитации, поскольку оно создано для этого. Это придало моей внешности больше человеческого.

Другой, который был тем же самым, сказал, И каково назначение этого?

Он заметил мольберт и краски. Леди ЛеГион горько пожалела, что забыла убрать их.

Этот же сказал, Ты наносишь изображение при помощи пигментов?

— Да. Очень плохо, мне кажется.

Один казал, Зачем?

— Хотела посмотреть, как это удается людям.

Один сказал, Это просто: глаз фиксирует информацию, рука добавляет пигмент.

— Я тоже так думала, но оказалось, что все гораздо сложнее…

Тот, что затронул вопрос с рисованием, подплыл одному из стульев и сказал: А что это?

— Это кот. Он сам пришел. И, кажется, не хочет уходить.

Рыжий уличный кот поднял драное ухо и свернулся в еще более тесный клубок. То, что смогло выжить в подворотнях Анк-Морпорка с одичавшими болотными драконами, собачьими стаями и скорняками, не станет открывать глаза ради кучки летающих пижам.

Тот, что уже начал действовать на нервы Леди ЛеГион, сказал: А какова причина его присутствия?

— Он, кажется, предпочитает компанию лю… почти людей и ничего не просит, кроме еды, воды, убежища и комфорта, — сказала Леди ЛеГион. — Он интересует меня. Наше предназначение учиться, и поэтому, как видите, я учусь. — Она только надеялась, что для них это прозвучало убедительнее, чем для нее.

Один сказал, Когда проблемы с часами, о которых ты говоришь, будут решены?

— О, скоро. Очень скоро. Да.

Тот, что начал пугать Леди ЛеГион сказал: Нам интересно: возможно ли, что ты каким-то образом замедляешь работу?

Леди ЛеГион ощутила как на ее лбу выступил пот. Зачем он это делает?

— Нет. Зачем мне замедлять работу? В этом нет логики!

Один сказал, Хмм.

А Ревизор не скажет «Хмм» случайно. У «Хмм» есть вполне определенное назначение, не сулящее ничего хорошего.

Он продолжил: У тебя влага на лбу.

— Да. Это телесное.

Другой сказал, Да. И у этого тоже был вполне ясный зловещий подтекст.

Один сказал, Нам интересно, не смягчает ли решимость слишком долгое пребывание в твердом теле. И еще, нам трудно видеть твои мысли.

— Я боюсь, это опять тело. Мозг весьма неточный инструмент, — Леди ЛеГион смогла, наконец, совладать с руками.

Один сказал, Да.

Другой сказал, Когда воду наливают в кувшин, она принимает форму кувшина. Но вода не кувшин, а кувшин не вода.

— Конечно, — сказала Леди ЛеГион. А внутри, мысль, о которой она не знала, мысль, которая возникла из темноты позади глаз, сказала: «Мы самые глупые существа во вселенной».

Один сказал, Плохо действовать в одиночку.

Она ответила:

— Конечно, — и вновь из темноты выплыло: вот сейчас я в беде.

Один сказал, И поэтому у тебя будут помощники. Никто не сможет обвинить всех. Никто не должен оставаться один. Вместе крепнет решимость.

В воздухе заметались пылинки.

Тело Леди ЛеГион автоматически отодвинулось, а когда она увидела что формируется в воздухе, она отодвинула его еще дальше. Ей приходилось видеть людей во всех возможных стадиях, в жизни и в смерти, но созерцание тела, создаваемого из простого вещества было неожиданно тревожащим, особенно если учитывать, что вы в настоящий момент занимаете такое же. Это был один из тех моментов, когда вы начинаете думать желудком, а он решает, что самое время вывернуться наизнанку.

Шесть фигур приобрели форму, замерцали и открыли глаза. Трое были мужчинами, трое женщинами. Они были одеты в копии ревизорских роб в рост человека.

Оставшиеся Ревизоры отодвинулись подальше, а один сказал, Они отведут тебя к часовщику, и все будет завершено сегодня. Им не понадобиться есть и дышать.

Ха! — подумал один из маленьких голосов, которые составляли мыслительный процесс Леди ЛеГион.

Одна из фигур захныкала.

— Тело будет дышать, — сказала ее светлость. — Вы не сможете убедить его, что воздух неважен.

Она услышала хрипение.

— Вы думаете, да, мы можем перемещать необходимые вещества внутрь из окружающего мира, и это правда, — продолжала она. — Но тело этого не знает. Оно думает, что умирает. Позвольте ему дышать.

Последовала серия вздохов.

— И через некоторое время вы почувствуете себя лучше, — сказала ее светлость и довольно согласилась со своим внутренним голосом, решившим: Это твои тюремщики, а ты уже сильнее их.

Одна из фигур неловко ощупала лицо рукой и, задыхаясь, произнесла:

— К кому ты обращалась при помощи рта?

— К вам, — скала Леди ЛеГион.

— К нам?

— Придется долго объяснять…

— Нет, — сказал Ревизор. — Здесь кроется опасность. Мы считаем, что тело навязывает мозгу образ мыслей. Мы не несем за это ответственности. Это… сбой. Мы проводим тебя к часовщику. Мы сделаем это немедленно.

— Только не в этой одежде, — сказала Леди ЛеГион. — Вы его напугаете. Это может привести к иррациональным действиям.

Последовала минута молчания. Самодельные тела безнадежно поглядели друг на друга.

— Вам придется говорить ртом, — подсказала Леди ЛеГион. — Мысли остаются внутри голов.

Один сказал:

— Что не так с этой одеждой? Это обычный облик, присутствующий во многих культурах.

Леди ЛеГион подошла к окну.

— Видите людей внизу? — спросила она. — Вы должны быть одеты в соответствии с городским стилем.

Ревизоры неохотно сменили одежду, и хотя они сохранили ее серый цвет, она могла пройти незамеченной в городе. По крайней мере, до некоторой степени.

— Только те, у кого женская внешность должны одеться в платья, — заметила Леди ЛеГион.

Висящая в воздухе серая мантия сказала, Внимание. Опасность. Та, что зовется Леди ЛеГион, может давать опасные советы. Предупреждение.

— Поняли, — сказал один из воплощенных. — Мы знаем путь. Мы поведем.

И он натолкнулся на дверь.

Ревизоры некоторое время толпились вокруг, а затем один из них посмотрел на улыбающуюся Леди ЛеГион.

— Ручка, — сказала она.

Ревизор повернулся к двери и уставился на медную дверную ручку, а затем сверху вниз оглядел дверь. Она рассыпалась в пыль.

— С ручкой было бы проще, — сказала Леди ЛеГион.

тик

Пуп окружают высокие горы. Но те, что возвышаются над храмом Времени, названий не имеют, просто потому что их там слишком много. Только у богов есть время давать имя каждому камню на пляже, но у богов нет терпения.

Медноголовая была достаточно маленькой, чтобы быть достаточно большой для имени. Когда Лобзанг проснулся, он увидел в лучах заката очертания ее горбатой вершины, вздымающейся над здешними низенькими горами.

Иногда кажется, что у богов совсем нет вкуса. Они позволяют солнцу всходить и садиться в нелепых розово-голубых тонах, которые любой профессиональный художник расценит как работу восторженного профана, никогда не видевшего настоящего заката. Это был один из таких восходов. Восходов того типа, глядя на которые, любой человек скажет: «Никакой настоящий восход не может быть такого Ядовито-Розового Цвета».

И все-таки он был великолепен.[15]

Лобзанг лежал, наполовину засыпанный ворохом сухого папоротника. Снежного человека нигде не было видно.

В этом месте была весна. Снег еще лежал, но сквозь него там и сям уже проглядывали участки голой земли с намеком на зелень. Он огляделся вокруг и увидел почки на деревьях.

Лю-Цзы стоял в некотором отдалении и глядел на дерево. Он не обернулся, когда Лобзанг подошел к нему.

— Где снежный человек?

— Он не пойдет дальше. Мы не можем просить снежного человека оставить снега, — прошептал Лю-Цзы.

— О, — прошептал Лобзанг. — Э, а почему мы шепчим?

— Посмотри на птицу.

На ветке у развилки дерева, рядом с чем-то вроде скворечника сидела птица и, сжимая в лапке кусочек дерева, приблизительно напоминающий круг, общипывала его.

— Должно быть, ремонтируют старое гнездо, — сказал Лю-Цзы. — Они не могли построить такое большое так рано в сезоне.

— По мне так похоже на старую коробку, — сказал Лобзанг. Он прищурился, чтобы получше разглядеть. — Это старые часы? — добавил он.

— Посмотри, что клюет птица, — посоветовал Лю-Цзы.

— Похоже на… грубую шестеренку? Но почему…

— Правильно. Это, парень, часовая кукушка. Молодая, судя по виду, старается построить гнездо, которое привлечет партнера. Хотя шансов немного… Видишь? У нее все цифры неправильные и из-за неровности застряли стрелки.

— Птица, которая строит часы? Я думал, что часы с кукушкой это часы с механической кукушкой, которая выпрыгивает, когда…

— А откуда, ты думаешь, люди взяли такую странную идею?

— Но это же чудо!

— Почему? — спросил Лю-Цзы. — Они идут не дольше получаса, вечно показывают неверное время, а бедные глупые самцы сходят с ума, пытаясь вновь завести их.

— Но даже если и так…

— Все где-то бывает, мне думается, — сказал Лю-Цзы. — И не стоит поднимать такого ажиотажа. У нас еще осталась еда?

— Нет. Мы все доели прошлым вечером, — сказал Лобзанг. И с надеждой добавил. — Э… Я слышал, что по-настоящему продвинутые монахи могут жить, э, жизненной силой извлеченной из воздуха…

— Думаю, только на Планете Сосисок, — сказал Лю-Цзы. — Нет. Мы обойдем Медноголовую и поищем что-нибудь в долине на той стороне. Пошли, у нас не так много времени.

«Но достаточно, чтобы понаблюдать за птицей, — подумал Лобзанг, когда мир вокруг него подернулся голубым и потускнел. Эта мысль его приободрила.

Идти без снега было гораздо проще, если избегать кустов и высокой травы, оказывающих упорное сопротивление. Лю-Цзы шел впереди и выглядел неестественно ярким и нереальным на фоне выцветшего ландшафта.

Они прошли мимо входа в гномий рудник, но никого не увидели. Лобзанг был только рад этому. Он знал, что статуи, которые он видел вчера в деревне, не были мертвы, просто заморожены в другой временной скорости. Лю-Цзы запретил ему приближаться к кому бы то ни было, но ему не нужно было волноваться. Даже проходить мимо них было почему-то неприятно. И становилось еще неприятнее, когда ты понимал, что они двигались, но очень-очень медленно…

Солнце едва рассталось с горизонтом, когда они спустились в теплые леса на другой стороне горы. Ландшафт здесь имел более освоенный вид. И был скорее лесистым, чем лесным. В том месте, где узкая тропа, по которой они шли, пересекала речку, была тележная колея, старая, но совсем не заросшая.

Когда они переходили ее вброд, Лобзанг оглянулся и увидел как вода медленно заполняет отпечатки его ног.

Подобно другим новичкам, он обучался нарезке времени наверху, на снежных полях. Как говорили монахи, так они не причинят вреда, хотя никто так и не объяснил, что это может быть за вред. Не считая монастыря, это был первый опыт Лобзанга по нарезке времени в настоящем ландшафте.

Это было великолепно! В небе висели птицы. Ранние утренние шмели зависли над раскрывающимися цветами. Мир стал кристаллом, сделанным из живого.

Лобзанг помедлил рядом с группой оленей, щипавших траву, и последил за тем, как глаз ближайшего из них с тектонической медлительностью поворачивается в их сторону. Он видел, как двинулась кожа, когда мускулы под ней начали сжиматься для скачка…

— Устроим перекур, — сказал Лю-Цзы.

Мир вокруг Лобзанга ускорился. Олени исчезли, как и очарование момента.

— Какой перекур? — Спросил Лобзанг. Он ощутил раздражение. Тихий медленный мир был забавным.

— Ты был на континенте ХХХХ?

— Нет. Хотя бармен из «Грозди Винограда» оттуда.

Лю-Цзы зажег одну из своих тощих сигарет.

— Это ничего не значит, — сказал он. — Все бармены оттуда. Странное место. Большой временной источник прямо в центре. Очень практично. Пространство и время там перепутано. Возможно, все из-за пива. Но место неплохое. Ты видишь ту страну внизу?

Недалеко от них земля резко уходила вниз, открывая взору кроны деревьев и маленькие заплаты полей за ними, упирающиеся в горное ущелье. Вдалеке виднелась скалистая теснина, и Лобзангу даже показалось, что он может разглядеть мост через нее.

— Не слишком похоже на страну, — сказал он. — Скорее просто на деревню.

— Это страна ведьм, — сказал Лю-Цзы. — И мы собираемся одолжить метлу. Самый быстрый путь в Анк-Морпорк. И единственный.

— А это не, э, вмешательство в историю? То есть, мне говорили, что это можно делать в долинах, но в мире…

— Нет, это совершенно запрещено, — сказал Лю-Цзы. — Потому что это Вмешательство В Историю. Плюс, с ведьмами надо держать ухо востро. Некоторые из них весьма хитры, — он заметил выражение лица Лобзанга. — Послушай, правила для того и существуют, понимаешь? Чтобы ты задумался, перед тем как их нарушить.

— Но…

Лю-Цзы вздохнул и отщипнул кончик своей сигареты.

— За нами следят, — сказал он.

Лобзанг развернулся. Там были только деревья и насекомые, гудящие в утреннем воздухе.

— Там, — сказал Лю-Цзы.

На сломанной верхушке сосны, раскачивающейся от зимнего ветра, сидел ворон. Он глядел, как они глядят на него.

— Ква? — осведомился он.

— Это просто ворон, — сказал Лобзанг. — Их много в долине.

— Он наблюдал за нами, когда мы остановились.

— В горах повсюду вороны, Дворник.

— И когда мы встретили снежного человека, — не уступал Лю-Цзы.

— Он живет здесь. Это совпадение. Ворон не может двигаться с такой скоростью.

— Может, это особый ворон, — сказал Лю-Цзы. — Так или иначе, он не из наших гор. Он из низины. Горные вороны каркают. А не квакают. Почему мы так его заинтересовали?

— Немного… ненормально, думать, что тебя преследует птица, — сказал Лобзанг.

— Когда доживешь до моих лет, будешь замечать все, что есть в небе, — сказал Лю-Цзы. Он пожал плечами и улыбнулся. — Начнешь волноваться, когда там покажутся грифы.

Они растворились во времени и исчезли.

Ворон взъерошил перья.

— Кар? — сказал он. — Черт!

тик

Лобзанг пошарил рукой под карнизом соломенной крыши, и его ладонь сомкнулась на прутьях метлы, спрятанной между высохшими стеблями.

— Очень похоже на воровство, — сказал он, пока Лю-Цзы помогал ему спускаться.

— Вовсе нет, — возразил дворник, забирая метлу и поднимая повыше, чтобы рассмотреть ее целиком. — И я объясню почему. Если мы утрясем все дела, мы отпустим ее назад, и ведьма даже не узнает, что ее не было…, а если мы не утрясем их, ну, она так и не узнает, что ее нет. Откровенно говоря, они не слишком заботятся о своих метлах. Посмотри на метловище. Я бы не стал ей даже пруд чистить! О, ну… давай назад, во время, парень. Не люблю летать на них и одновременно нарезать.

Он оседлал черенок и сжал его. Метла чуть-чуть поднялась в воздух.

— По крайней мере, вполне прилично зависает, — сказал он. — Ты можешь неплохо устроиться позади. Крепко держись за мою собственную метлу и хорошенько запахни робу. Будет здорово дуть.

Лобзанг вскарабкался верхом, и метла взлетела вверх. Когда она поравнялась с нижними ветвями деревьев, прямо перед носом Лю-Цзы оказался ворон.

Он взволновано завозился и несколько раз покрутил головой, стараясь посмотреть на Лю-Цзы сразу двумя глазами.

— Интересно, на этот раз ты собираешься каркнуть или квакнуть, — сам себе сказал Лю-Цзы.

— Кар, — сказал ворон.

— Значит, ты не тот ворон, которого мы вдели на другой стороне горы.

— Я? Господи, конечно, нет, — сказал ворон. — Квакают только там.

— Я просто проверял.

Метла взлетела выше и, поднявшись над деревьями, направилась прочь от Пупа.

Ворон нахохлился и моргнул.

— Черт! — он обогнул дерево и приблизился к Смерти Крыс.

ПИСК?

— Послушай, если ты хочешь, чтобы я выполнял все эти секретные задания, тебе надо было достать мне книгу по орнитологии, ясно? — сказал Вещун. — Пошли, или я их никогда не догоню.

тик

Смерть нашел Голод в новом ресторане в Генуа. Он один занимал целую кабинку и ел Утку с Грязным Рисом.

— О, — сказал Голод. — Это ты.

— ДА. МЫ ДОЛЖНЫ ВЫЕХАТЬ. ТЫ ДОЛЖЕН БЫЛ ПОЛУЧИТЬ МОЕ ПОСЛАНИЕ.

— Бери стул и садись, — зашипел Голод. — Они здесь делают хорошие сосиски из аллигаторов.

— Я СКАЗАЛ, МЫ ДОЛЖНЫ ВЫЕХАТЬ.

— Почему?

Смерть сел и объяснил. Голод слушал, хотя ни на минуту не прекращал жевать.

— Ясно, — сказал он, наконец. — Благодарю, но я думаю, что я не буду участвовать в этом.

— НЕ БУДЕШЬ УЧАСТВОВАТЬ? ТЫ ВСАДНИК!

— Да, конечно. Но в чем здесь моя роль?

— ПРОШУ ПРОЩЕНИЯ?

— Кажется, никакого голода не предвидится, так? Отсутствия еды самой по себе? Как таковой?

— НУ, НЕТ. ПО СУТИ, ОЧЕВИДНО, НЕТ. НО…

— То есть, как получается, я буду там только затем, чтобы помахать ручкой. Нет, спасибо.

— ТЫ ВСЕГДА ВЫЕЗЖАЛ РАНЬШЕ, — осуждающе произнес Смерть.

Голод беспечно махнул утиной костью.

— В те дни у нас был правильный апокалипсис, — сказал он и принялся посасывать кость. — В него можно было погрузить зубы.

— ТЕМ НЕ МЕНЕЕ, ЭТО КОНЕЦ МИРА.

Голод оттолкнул тарелку и открыл меню.

— Есть и другие миры, — казал он. — Ты слишком сентиментален, Смерть. Я всегда так считал.

Смерть поднялся. Голод тоже создали люди. О, всегда были засухи, и находилась саранча, но, чтобы получить настоящий голод, чтобы глупостью и алчностью превратить плодородные земли в пыль, нужны были люди. Голод был высокомерен.

— ПРОШУ ПРОЩЕНИЯ, — сказал он. — Я НЕ БУДУ БОЛЬШЕ ЗЛОУПОТРЕБЛЯТЬ ТВОИМ ВРЕМЕНЕМ.

Он вышел на улицу заполненную толпой, совсем один.

тик

Метла нырнула вниз, к полям и выровнялась в нескольких сотнях футов над землей.

— Мы почти у цели! — закричал Лю-Цзы, указывая вперед. Лобзанг увидел тонкую деревянную башню, обвешанную непонятными ящиками. Вдалеке виднелась еще одна, похожая на зубочистку в утреннем тумане.

— Семафорные башни! — во все горло закричал Лю-Цзы. — Видел их когда-нибудь?

— Только в городе! — попытался перекричать вой ветра Лобзанг.

— Это Главная Магистраль, — закричал в ответ дворник. — До самого города идет прямо, как стрела! Все что нам нужно, это лететь вдоль нее!

Лобзанг крепко вцепился в древко. Внизу не было снега и казалось, что весна делает неплохие успехи. И тем более несправедливым было то, что здесь, где солнце гораздо ближе, воздух такой ледяной, а встречный ветер вбивает его в самое нутро.

— Здесь очень холодно!

— Да! Я рассказывал тебе о многослойном вязаном белье?

— Да!

— У меня есть запасное в мешке. Можешь взять, когда мы остановимся!

— Ваше собственное?

— Да! Второсортное и здорово поношенное!

— Нет, спасибо!

— Его стирали!

— Лю-Цзы?

— Да?

— Почему мы не можем нарезать в полете?

Первая башня была совсем рядом, а следующая уже приобрела размеры карандаша. Черно-белые ставни на ящиках блестели в солнечном свете.

— Знаешь ли ты, что происходит, когда ты нарезаешь время на летательном аппарате, заряженном магией, при скорости более семидесяти миль в час?

— Нет!

— Я тоже! И совсем не хочу это узнать!

тик

Игор открыл дверь прежде, чем раздался повторный стук. Игор может заполнять гроб землей в погребе или монтировать громоотвод на крыше, но пришедшему никогда не придется стучать дважды.

— Ваша фветлофть? — пробормотал он, кивая головой и окидывая безучастным взглядом шесть фигур позади нее.

— Мы зашли, чтобы провести инспекцию результатов, — сказала Леди ЛеГион.

— А эти леди и дфентльмены, ваша фветлофть?

— Мои коллеги, — сказала ее светлость с таким же как у Игора безучастным выражением.

— Ефли вы будете так любефы войти, я пофмотрю, у фебя ли хофяин, — сказал Игор, блюдя кодекс настоящего дворецкого, который не знает, есть ли кто-нибудь дома, пока хозяева сами не захотят себя обнаружить.

Он ретировался в мастерскую, а затем прохромал на кухню, где Джереми спокойно сливал ложку лекарства в раковину.

— Пришла эта женщина, — сказал он. — И привела адвокатов.

Джереми вытянул руку ладонью вниз и критически осмотрел ее.

— Видишь, Игор? — спросил он. — Мы почти на пороге нашего великого открытия, а я остаюсь абсолютно спокоен. Моей рукой можно забивать гвозди, так она тверда.

— Адвокаты, фэр, — еще раз попробовал Игор.

— И?

— Ну, у наф много денег, — сказал Игор, с выражением человека, который незаконно припрятал небольшое, но ощутимое количество золота в своей сумке.

— И мы почти у цели, — сказал Джереми, все еще рассматривая свою руку.

— Мы очень долго были почти у цели, — мрачно сказал Игор. — Ефли бы не она, я полагаю, мы бы ифпольфовали шторм два дня нафад.

— Когда следующий?

Игор скривился и пару раз хлопнул себя по виску ладонью

— Неуфтойчивый фронт с небольшой фкоростью движется от Края, — сказал он. — Не могу ничего обещать нафчет дождя. Ха, дома у меня шторма сбегались, как только замечали, что ты уфтанавливаешь фелефный шест. Так что вы хотите, чтобы я фказал адвокатам?

— Проводи их сюда. Нам нечего скрывать.

— Вы уверены, фэр? — сказал Игор, чей саквояж вряд ли можно было поднять одной рукой.

— Пожалуйста, выполняй, Игор.

За то время пока ворчащий Игор сходил в магазин и вернулся с гостями, Джереми успел пригладить волосы.

— Леди ЛеГион, фэр. И нефколько других… людей, — доложил Игор.

— Приятно видеть вас, ваша светлость, — сказал Джереми, остекленело улыбаясь. Он смутно припомнил то, что когда-то читал. — Вы не представите мне ваших друзей?

Леди ЛеГион взволнованно глянула на него. Ах, да… людям всегда требуется знать имена. И он опять улыбается. Из-за этого трудно сосредоточиться.

— Мистер Джереми, это мои… коллеги, — сказала она. — Мистер Черный. Мистер Зеленый. Мисс Коричневая. Мисс Белая. Мисс… Желтая. И мистер Голубой.

Джереми протянул руку.

— Приятно познакомиться, — сказал он.

Шесть пар глаз в недоумении уставились на руку.

— Здесь так принято, — сказала ее светлость.

Ревизоры в унисон подняли руки и медленно покачали ими в воздухе.

— Принято пожимать руку другому, — сказала ее светлость. Она одарила Джереми тонкогубой улыбкой. — Они иностранцы, — пояснила она.

Она узнала панику в их глазах, даже если они сами не узнали ее. Мы можем посчитать число и вид атомов в этой комнате, думали они. Как здесь может быть что-то, чего мы не в состоянии понять?

Джереми смог поймать одну из раскачивающихся рук.

— А вы мистер?…

Ревизор обеспокоено посмотрел на Леди ЛеГион.

— Мистер Черный, — сказала она.

— Я думал, что мистер Черный это мы, — сказал другой Ревизор мужского пола.

— Нет, вы мистер Зеленый.

— Все равно мы хотим быть мистером Черным. Мы главные, а черный наиболее значимый цвет. Мы не желаем быть мистером Зеленым.

— Значение ваших имен мне кажется неважным, — сказала Леди ЛеГион. Она вновь улыбнулась Джереми. — Они мои бухгалтеры, — добавила она, и, видимо, это, по ее мнению, извиняло большую часть странностей.

— Видишь, Игор? — сказал Джереми. — Они просто бухгалтеры.

Игор поморщился. Касательно его саквояжа, бухгалтеры, возможно, были еще худшим злом, чем адвокаты.

— Имя Серый будет приемлемым, — сказал мистер Зеленый.

— Так или иначе, вы мистер Зеленый. Вы мистер Черный. Таков ваш статус.

— Если на то пошло, — сказала мисс Белая. — Белый гораздо выше по статусу, чем черный. Черный — это отсутствие цвета.

— Мнение обосновано, — сказал мистер Черный. — Поэтому теперь мы мистер Белый. А вы мисс Красная.

— Вы только что указали, что вы мистер Черный.

— Новая информация послужила причиной изменения ситуации. Но это не доказывает неверность предыдущей.

«Вот опять, — подумала Леди ЛеГион. — Это тьма, которую не могут видеть глаза. Вселенная делиться на две части, и твоя та, что позади глаз. Если у тебя есть тело, у тебя есть «я».

Я видела, как умирают галактики. Я наблюдала, как кружатся атомы. Но пока у меня не появилось этой тьмы за глазами, я не знала, что можно танцевать до смерти. Мы ошибались. Когда наливаешь воду в кувшин, она приобретает его форму и это больше не та вода. Час назад они и не мечтали об имени, а сейчас спорят о нем…

И не могут слышать, о чем я думаю!»

Ей хотелось еще времени. Устои, сформировавшиеся за миллионы лет, еще не уступили ощущению хлеба во рту, и она продолжала считать, что такая ненормальная форма жизни, как человек не должна существовать. Да, действительно. Конечно. Безусловно.

Но ей хотелось еще времени.

Их должны изучать. Да, изучать.

Должны быть… доклады. Да. Доклады. Полные доклады. Длинные-длинные доклады.

Опасность. Вот то, что надо. Ревизоры любят это слово. Всегда откладывай на завтра то, что завтра ты можешь отложить, скажем, до следующего года.

Надо сказать, что сама Леди ЛеГион не придерживалась этой точки зрения. У нее для этого было недостаточно самости. Остальные шестеро Ревизоров… со временем, да, они начнут думать так же. Но времени не было. Если бы только ей удалось убедить их съесть что-нибудь. Это… это, да, это может пробудить их чувства. Но, похоже, еды здесь нет.

Она увидела огромный молоток на скамейке.

— Как успехи, мистер Джереми? — спросила она, обходя часы. Игор мгновенно оказался рядом со стеклянной подставкой, словно желая оградить их от нее.

Джереми торопливо продолжил.

— Мы тщательно отрегулировали все системы…

— Опять, — проворчал Игор.

— Да, опять…

— Нефколько раф, на фамом деле, — добавил Игор.

— А сейчас мы только ожидаем подходящих погодных условий.

— Но мне казалось, вы запасли молнию.

Ее светлость указала на гудящие и шипящие цилиндры зеленоватого стекла, расставленные вдоль стены мастерской. Ага, прямо рядом со скамейкой, на которой лежал молоток. И никто не может читать ее мысли! Власть!

— Их едва хватит, чтобы поддерживать работу механизма, но чтобы завести часы нужно то, что Игор называет скачком, — сказал Джереми.

— Верно, — сказал он. — Но тут едва ли будет правильный фторм. Я вфегда говорил, их фледовало фтроить в Убервальде.

— В этом причина задержки? — сказал, видимо, мистер Белый.

— Нам нужна гроза, сэр. Нужна молния, — сказал Джереми. Леди ЛеГион сделала шажок назад, чуть поближе к скамейке.

— Ну? Организуйте ее, — сказал мистер Белый.

— Ха, ну, ефли бы мы были в Убервальде…

— Все дело в давлении и потенциале, — сказал мистер Белый. — Вы можете просто сделать ее?

Игор посмотрел на него с выражением недоверия смешанного с уважением.

— Вы не иф Убервальда, нет? — сказал он. Он открыл рот и стукнул себя по виску.

— Эй, я чуфтвую ее, — сказал он. — Ухты! Как вы это фделали? Давление упало как камень.

Между его грязных пальцев засверкали молнии. Он улыбнулся.

— Я пойду и подниму громоотвод, — сказал он, спеша к шкиву на стене.

Леди ЛеГион обернулась к остальным. Сейчас она хотела, чтобы они смогли прочесть ее мысли. Она не знала, как произносить большинство человеческих ругательств.

— Это против правил, — прошипела она.

— Это целесообразно, — сказал мистер Белый. — Если вы не были… безынициативной, все бы уже давно закончилось!

— Я хотела продолжить изучение!

— Излишне!

— Какая-то проблема? — спросил Джереми голосом, который он использовал в разговорах, не касающихся часов.

— Часы рано заводить! — сказала Леди ЛеГион, не сводя глаз с остальных Ревизоров.

— Но вы просили меня…Вы… Они полностью подготовлены!

— Могут быть… проблемы! Я считаю, нужно отвести еще неделю на их проверку!

Но проблем не было, и она знала это. Джереми сделал их так, будто изготовил до этого дюжину стеклянных часов. Но Леди ЛеГион, пытающейся оттянуть момент под ястребиным взором Игора, удалось придумать только это.

— Как ваше «имя», молодое создание? — спросил мистер Белый у Джереми.

Часовщик попятился.

— Джереми, — сказал он. — И я не… понимаю. Мистер, э, Белый. Часы показывают время. Часы не опасны. Как часы могут стать проблемой? Это совершенные часы!

— Тогда заводите их!

— Но ее светлость…

В дверь забарабанили.

— Игор? — сказал Джереми.

— Да, фэр? — отозвался Игор уже из коридора.

— Как сюда попал слуга? — спросил мистер Белый, не отводя взгляда от ее светлости.

— Это только они умеют, умеют проделывать, — сказал Джереми. — Я уверен, это просто…

— Это доктор Хопкинф, фэр, — сказал Игор, возвращаясь. — Я фказал ему, что вы фаняты, но…

…но доктор Хопкинс хоть и казался податливым как перина, являл собой должностное лицо Гильдии и прослужил в этой роли много лет. Проскользнуть мимо Игора вовсе не было проблемой для человека, который умудрялся справляться собранием часовщиков, где не нашлось бы и двух человек, у которых шестеренок было столько же, как у остального человечества.

— Просто у меня дела в этой части города, — начал он, лучезарно улыбаясь. — И мне показалось вовсе не затруднительным забежать в аптеку и прикупить… О, у тебя гости?

Игор скорчил гримасу, но ему пришлось уступить Кодексу.

— Мне фделать немного чая, фэр? — спросил он, пока Ревизоры разглядывали доктора.

— Что такое чай? — поинтересовался мистер Белый.

— Это протокол, — огрызнулась Леди ЛеГион.

Мистер Белый заколебался. Протокол — дело важное.

— Э, э, э, да, — сказал Джереми. — Чаю, Игор, прошу. Пожалуйста.

— Боги, вижу, ты закончил часы! — сказал доктор Хопкинс, который очевидно не замечал, что в воздухе уже можно было вешать утюг. — Какое чудесное творение!

Ревизоры продолжали пялиться друг на друга, в то время как доктор легкой походкой прошел мимо них и посмотрел на стеклянный циферблат.

— В самом деле, Джереми, молодец! — сказал он, снимая очки и энергично протирая их.

— А что это за миленькое голубое сияние?

— Это кварцевое кольцо, — сказал Джереми. — Это…

— Оно скручивает свет, — сказала Леди ЛеГион. — А затем пробивает брешь во вселенной.

— Правда? — сказал доктор Хопкинс, водружая очки на нос. — Как оригинально! Оттуда выскакивает кукушка?

тик

Из худших слов, которые могут быть произнесены на лету, те, что известны как «о-оу», наверное, совмещают максимум леденящего нутро ужаса с минимумом трат на дыхание. И когда Лю-Цзы произнес их, Лобзангу не потребовалось объяснений. Он уже некоторое время наблюдал за облаками, которые становились все чернее, толще и страшнее.

— Рукоятка дрожит! — закричал Лю-Цзы.

— Это потому что прямо над нами буря! — проревел Лобзанг.

— Всего пару минут назад небо было голубым как колокольчик!

Анк-Морпорк приближался. Лобзанг мог разглядеть несколько самых высоких зданий и вьющуюся по равнине реку. И грозу, обложившую город со всех сторон.

— Мне придется посадить эту штуку, пока я еще в состоянии! — сказал Лю-Цзы. — Держись…

Метла снижалась до тех пор, пока их и капустные поля внизу не разделило всего несколько футов. Кочаны под сандалиями Лобзанга были похожи на мелькающие посадочные огоньки зеленого цвета.

Лобзанг услышал еще одно слово, которое не так страшно услышать в полете, но только не от того, кто за штурвалом.

— Э…

— Вы знаете, как остановить ее? — закричал Лобзанг.

— Не наверняка, — выкрикнул Лю-Цзы. — Держись крепче, я попробую…

Метла задрала нос, но продолжала двигаться в прежнем направлении. Прутья зачиркали по капусте. Чтобы остановиться, им понадобилось преодолеть все поле, оставляя за собой глубокую борозду и запах давленой капусты.

— Ты в состоянии сейчас нарезать? — спросил дворник, выбираясь из расквашенных кочанов.

— Думаю, могу… — начал Лобзанг.

— Тогда пошевеливайся!

Лю-Цзы на бегу растворился в голубом сиянии. Лобзанг догнал его через сотню ярдов, но дворник продолжал расплываться, нарезая время все тоньше и тоньше. Подмастерье стиснул зубы и поднажал, напрягая каждый мускул.

Может старик и мошенничал с драками, но здесь все было честно. Мир из голубого стал индиговым, а потом неестественно чернильно-черным, словно в затмение.

Это было глубокое время. Лобзанг знал, в нем нельзя оставаться долго. Даже если вы стерпите жуткий холод, в теле оставались неприспособленные для такой среды детали. Зайди слишком далеко, и ты умрешь, если начнешь выходить слишком быстро…

Он, как и любой другой подмастерье, конечно, не видел этого, но в классах было достаточно графиков. Жизнь может стать намного, намного мучительнее, если кровь начнет двигаться через время быстрее, чем кости. Она будет еще и намного короче.

— Я не могу… продолжать, — задыхаясь, крикнул он, следуя за Лю-Цзы сквозь фиолетовый мрак.

— Можешь, — выдохнул дворник. — Ты же быстр, так?

— Меня не… учили… этому!

Город приближался.

— Такому никого не учат! — прогремел Лю-Цзы. — Ты просто делаешь это, и видишь, что у тебя здорово получается!

— А что случается, если ты видишь, что у тебя не очень здорово получается? — спросил Лобзанг. Бег стал легче. У него больше не было чувства, будто с него пытаются стащить кожу.

— Мертвые ничего уже не могут увидеть, — ответил Лю-Цзы. Он обернулся к ученику, и его злая ухмылка желтозубо прочертила тьму. — Улавливаешь? — добавил он.

— Я… Я на пределе…

— Хорошо! Тогда мы прибавим хода…

К ужасу Лобзанга дворник принялся дальше растворятся в темноте.

Он призвал на помощь силы, которых, он знал, у него нет. Он молил свою печень остаться с ним, и, чувствуя, как скрипит его мозг, принялся нагонять дворника.

Фигура Лю-Цзы стала светлее, когда Лобзанг оказался на одном уровне с ним.

— Все еще здесь? Еще один рывок, парень!

— Не могу!

— Еще как можешь!

Лобзанг захлебнулся замерзшим воздухом и прошел…

… туда, где свет оказался спокойного бледно-голубого оттенка, а Лю-Цзы медленно бежал между замерших повозок и неподвижных людей у городских ворот.

— Видишь! Проще пареной репы, — сказал дворник. — Просто удерживай это, и все будет прекрасно.

Это походило на ходьбу по канату. Все отлично, пока ты об этом не думаешь.

— Но в скрижалях сказано, что ты проходишь через синий, затем фиолетовый, а потом ударяешься о Стену, — сказал Лобзанг.

— Ах, ну, скрижали, — произнес Лю-Цзы, и ничего не добавил, вместо него все сказал его тон. — Это Желоб Циммермана, парень. Тебе легче, когда знаешь, что он здесь. Аббат говорит, что это имеет какое-то отношение к… как же это? О, да, граничные условия. Нечто вроде… пены в приливе. Мы прямо на границе, мальчик!

— Но мне легко дышать!

— Ага. Надо же такому случиться! Продолжай двигаться или израсходуешь весь воздух около своего тела. Старый добрый Циммерман, да? Он был одним из лучших. И он считал, что прямо перед Стеной есть еще одна впадина.

— Он был там?

— Не думаю.

— Почему.

— То, как он взорвался, подсказывает мне это. Не беспокойся! Ты можешь продолжать легко нарезать здесь. Тебе не нужно волноваться об этом. У тебя уже есть о чем волноваться! Следи за этими облаками!

Лобзанг посмотрел вверх. Даже в этом голубовато-голубом пейзаже тучи над городом выглядели угрожающе.

— Так было и в Убервальде, — сказал Лю-Цзы. — Часам нужно много энергии. Грозу пригнало из ниоткуда.

— Но город огромен! Как мы найдем в нем часы?

— Для начала направимся в центр, — сказал Лю-Цзы.

— Почему?

— Потому что, если повезет, нам не придется бежать далеко, когда ударит молния.

— Дворник, никто не может перегнать молнию!

Лю-Цзы развернулся и, схватив Лобзанга за робу, подтащил к себе.

— Тогда, скажи мне, куда бежать, шустряк! — закричал он. — Или третий глаз для тебя вырастить слишком сложно! Ни один ученик не способен найти Желоб Циммермана! На это требуются сотни лет подготовки! И никто не может заставить Удлинители встать на цыпочки и плясать под свою дудку, после того как в первый раз увидит их! Думаешь, я сумасшедший, не правда ли? Сирота, странные возможности… кто ты, черт тебя дери, такой? Мандала знает тебя! Ну, я просто смертный, и все, что знаю, так это будь я проклят, если позволю еще раз уничтожить этот мир! Так помоги же мне! Чем бы ты ни обладал, мне нужно это сейчас! Используй это!

Он отпустил его и отступил назад. На его лысой голове пульсировала вена.

— Но я не знаю, что я могу…

— Так выясни это!

тик

Протокол. Правила. Прецедент. Способы вести дела. Вот, как мы всегда работали, думала Леди ЛеГион. Это и то должно соответствовать тому. Это всегда было нашей силой. И я не знаю, может ли это стать слабостью?

Если бы взгляды могли убивать, от доктора давно бы Хопкинса осталось пятно на стене. Ревизоры следили за каждым его движением, как кошка следит за новой породой мышки.

Леди ЛеГион была воплощена намного раньше остальных. Время может изменить тело, особенно, если вам не приходилось иметь его раньше. Она бы не стала глазеть на него и кипеть от злости. Она бы вбила бы его в землю. Что значит всего один человек?

Она осознала, с некоторым удивлением, что ее мысли были мыслями человека.

Но у остальных еще молоко на губах не обсохло. Они пока не знают о раздвоении, которое придется пережить в теле человека. Пока они только осознали, как тяжело думать, находясь внутри маленького темного мирка позади глаз. Ревизоры решают что-то в согласии с тысячами, миллионами других Ревизоров.

Рано или поздно им придется научиться думать самостоятельно. Это займет некоторое время, потому что сначала, они попытаются учиться друг у друга.

В настоящий момент они с величайшей подозрительностью разглядывали чайный поднос Игора.

— Распитие чая — это протокол, — сказала Леди ЛеГион. — Мне придется настоять.

— Это правда? — Рявкнул мистер Белый на доктора Хопкинса.

— О, да, — сказал доктор. — Обычно, с имбирным бисквитом, — с надеждой добавил он.

— Имбирный бисквит, — повторил мистер Белый. — То есть темно-красной окраски?

— Да, фэр, — сказал Игор. Он кивнул на тарелку на подносе.

— Я бы хотела попробовать имбирный бисквит, — вызвалась мисс Красная.

«О, да, — подумала Леди ЛеГион. — Пожалуйста, попробуй имбирный бисквит».

— Мы не едим и не пьем! — грубо одернул ее мистер Белый. Он с величайшим подозрением глянул на Леди ЛеГион. — Это может вызвать неадекватность мышления.

— Но это обычай, — сказала Леди ЛеГион. — Игнорировать протокол, значит, привлекать внимание.

Мистер Белый медлил. Но он умел быстро приспосабливаться.

— Это против нашей религии! — сказал он. — Точно!

Это был невероятный прорыв. Это была изобретательность. И он сам дошел до этого. Леди ЛеГион была впечатлена. Ревизоры пытались понять религию, потому что во имя нее было сделано так много бессмысленного. Плюс она может найти предлог любой причуде. Геноциду, например. По сравнению с этим невыпитая чашка чая была ничем.

— Да, действительно! — сказал мистер Белый, оборачиваясь к остальным Ревизорам. — Разве неправда?

— Да, неправда. Действительно! — в отчаянии произнесла мисс Зеленая.

— О? — сказал доктор Хопкинс. — Не знал, что существует религия, которая запрещает чай.

— Да! — сказал мистер Белый. Леди ЛеГион почти слышала, как в его мозгу крутятся шестеренки. — Это… да, это напиток… верно… напиток… очень плохих ужасно непочитаемых богов. Это… верно… эта заповедь нашей религии… да… предписывает остерегаться и имбирных бисквитов.

На его лбу выступил пот. Для Ревизора это была изобретательность на гране фантастики.

— И еще, — медленно продолжал он, словно читал с листа невидимого для всех остальных. — Наша религия… точно!.. наша религия требует, чтобы часы были заведены немедленно! Потому… кто может знать, когда пробьет их час?

Вопреки собственному желанию, Леди ЛеГион едва не захлопала в ладоши.

— Кто, в самом деле? — сказал доктор Хопкинс.

— Я, я абсолютно согласен, — сказал Джереми, который не сводил глаз с Леди ЛеГион. — Я не понимаю, кто вы… зачем весь этот спор… я не понимаю, почему… о, боги… у меня болит голова…

Доктор Хопкинс подскочил, пролив чай, и залез в карман своего пиджака.

— Таквышлочтояпроходилмимоаптекиподорогесюда… — на одном дыхании пробормотал он.

— Кажется, сейчас не время заводить часы, — сказала Леди ЛеГион, незаметно продвигаясь к скамейке. Там все еще заманчиво лежал молоток.

— Я вижу маленькие вспышки, доктор Хопкинс, — торопливо проговорил Джереми, глядя в пространство.

— Только не вспышки! Только не вспышки! — пробормотал доктор Хопкинс. Он схвати ложку с подноса, уставился на нее, выкинул, вылил чай из кружки, открыл бутыль с голубой микстурой, отбив ее горлышко о край скамейки, и налил полную чашку, немало пролив в спешке.

Молоток был всего в дюйме от руки Леди ЛеГион. Она не осмеливалась оглянуться, но она чувствовала, что он там. Пока Ревизоры глядели на трясущегося Джереми, она позволила руке скользнуть к нему. Ей даже не придется двигаться. Быстрый удар решит все дела.

Она смотрела, как доктор Хопкинс пытается приложить чашку к губам Джереми. Юноша закрыл лицо руками и оттолкнул чашку, пролив лекарство на пол.

В этот момент пальцы Леди ЛеГион сомкнулись на рукоятке. Она выбросила руку вперед и метнула молот прямо в часы.

тик

Война для слабой стороны шла из рук вон плохо. Их позиция была неверной, тактика ошибочной, стратегия безнадежной. Красная армия прорвала фронт по всей длине, рассеяв бегущие остатки побежденных Черных батальонов.

Здесь не было места им обоим, по крайней мере, на этой лужайке…

Смерть нашел Войну среди стеблей травы: он наслаждался мельчайшими подробностями боя. Всадник был, как обычно, полностью одет в доспехи, но человеческие головы, которые он раньше привязывал к своему седлу, были заменены муравьиными головами, усиками и тому подобным.

— КАК ТЫ ДУМАЕШЬ, ОНИ ЗАМЕЧАЮТ ТЕБЯ?

— Сомневаюсь, — сказал Война.

— ТЕМ НЕ МЕНЕЕ, ЕСЛИ ЭТО ТАК, УВЕРЕН, ОНИ ЭТО ЦЕНЯТ.

— Ха! Это единственный приличный театр военных действий за последние дни, — сказал Война. — Вот что я люблю в муравьях. Эти ублюдки не учатся.

— СОГЛАСЕН, В ПОСЛЕДНИЕ ДНИ БЫЛО ДОСТАТОЧНО МИРНО, — сказал Смерть.

— Мирно? — сказал Война. — Ха! Я уже могу менять имя на «Полицейское Преследование» или «Урегулирование путем переговоров»! Помнишь старые деньки? Войны с пеной у рта! Во все стороны летят руки и ноги! Чудесные времена, а? — Он наклонился и похлопал Смерть по спине. — Я пакую, а ты тащишь.

«Вроде есть надежда», — подумал Смерть.

— ТЫ ЗАГОВОРИЛ О СТАРЫХ ДНЯХ, — осторожно начал он. — ТОГДА, Я УВЕРЕН, ТЫ ПОМНИШЬ НАШУ ТРАДИЦИЮ ВЫЕЗЖАТЬ?

Война озадаченно посмотрел на него.

— Моя память о тех днях отсутствует, старина.

— Я ПОСЫЛАЛ ТЕБЕ ПОСЛАНИЕ.

— Не могу сказать, что мне это о чем-то говорит…

— АПОКАЛИПСИС? — подсказал Смерть. — КОНЕЦ СВЕТА?

Война продолжал глазеть на него.

— Как будто стучишь в дом, а никто не открывает. Кстати о доме… — Война оглядел подергивающиеся останки на месте недавней бойни. — Может, перекусим?

Травяной лес вокруг них стал уменьшаться, пока не стал тем, чем был на самом деле — травой на лужайке у дома.

Это был старинный длинный вигвам. Где еще станет жить Война? Но Смерть заметил разросшийся на крыше плющ и подумал, что Война раньше никогда бы не допустил такого. Его начал терзать червь сомнения.

Войдя внутрь, Война снял шлем, в то время как раньше остался бы в нем. А скамейки вокруг огня были бы заполнены войнами, и воздух душен от запаха пива и пота.

— Привел старого друга, дорогая, — сказал Война.

Миссис Война что-то готовила на модной черной плите, которая, как заметил Смерть, была установлена в яме для огня, и чьи сияющие трубы были протянуты вверх к дыре в крыше. Она кивнула Смерти, как жена кивает человеку, которого муж, не смотря на все предупреждения, ни с того ни с сего вновь приводит домой из бара.

— У нас будет кролик, — сказала она и добавила голосом обманутой супруги, которая потребует расплаты позже. — Я уверена, что смогу поделить его на троих.

Большое красное лицо Войны сморщилось.

— Я люблю кроликов?

— Да, дорогой.

— Я думал, я люблю говядину.

— Нет, дорогой. От говядины у тебя ветры.

— О, — Война вздохнул. — Может хоть лук будет?

— Ты не любишь лук, дорогой.

— Правда?

— Желудок, дорогой.

— О.

Война смущенно улыбнулся Смерти.

— У нас сегодня кролик, — сказал он. — Мм… дорогая, я выезжаю на Апокалипсис?

Миссис Война сняла крышку с кастрюли и злобно потыкала что-то внутри.

— Нет, дорогой, — твердо сказала она. — Ты всегда простываешь на сквозняке.

— Я думал, я вроде, э, люблю такого рода вещи?…

— Нет, дорогой. Не любишь.

Не смотря ни на что, Смерть был восхищен. Ему в череп никогда не приходила мысль держать свои воспоминания в чужой голове.

— Может, я люблю пиво? — рискнул Война.

— Ты не любишь пиво, дорогой.

— Нет?

— Оно вызывает у тебя проблемы.

— А. Уф, а что я думаю по-поводу бренди?

— Ты не любишь бренди, дорогой. Ты любишь овсяный напиток с витаминами.

— Ах, да, — уныло сказал Война. — Я забыл, что люблю его.

Он робко глянул на Смерть.

— Он ничего себе, — сказал он.

— Я МОГУ ПЕРЕГОВОРИТЬ С ТОБОЙ — сказал Смерть. — НАЕДИНЕ?

Война озадаченно посмотрел на него.

— Я люблю гово…

— НАЕДИНЕ, ПОЖАЛУЙСТА, — громко повторил Смерть.

Миссис Война обернулась и окинула Смерть презрительным взглядом.

— Я поняла, я все поняла, — надменно сказала она. — Но только попробуй сказать ему что-нибудь, что поднимет ему кислотность, ясно?

Миссис Война, вспомнил Смерть, когда-то была валькирией. Это было еще одной причиной быть осторожным на поле боя.

— Тебя никогда не прельщала перспектива женитьбы, старина? — спросил Война, когда она ушла.

— НЕТ. РЕШИТЕЛЬНО НЕТ. НИ ЗА ЧТО.

— Почему?

Смерть смешался. Это было все равно, что спросить кирпичную стену, что она думает о стоматологии. Как вопрос это не имело смысла.

— Я ВИДЕЛ ДВУХ ДРУГИХ, — сказал он, оставив его без ответа. — ГОЛОДУ ВСЕ РАВНО, А ЧУМА НАПУГАН.

— Только мы двое и Ревизоры? — спросил Война.

— ПРАВДА НА НАШЕЙ СТОРОНЕ.

— Если говорить, как Война, — сказал Война. — То не хотелось бы напоминать тебе, что случается с очень маленькими армиями, на чьей стороне Правда.

— Я ВИДЕЛ, КАК ТЫ СРАЖАЕШЬСЯ.

— Моя правая рука уже не та, что прежде… — пробормотал Война.

— ТЫ БЕССМЕРТНЫЙ, ТЫ НЕ ПОДВЕРЖЕН БОЛЕЗНЯМ, — сказал Смерть. Но он уже разглядел обеспокоенное, слегка затравленное выражение в глазах Войны и осознал чем все кончиться.

Быть человеком значит изменяться, понял Смерть. Всадники… были всадниками. Человек придал им определенный вид, определенный облик. И они, подобно богам, Зубной Фее и Санта-Хрякусу, были изменены им. Они никогда не станут людьми, но они подхватили некоторые качества человеческой натуры, как заразную болезнь.

Дело в том, что ни у чего, ни у чего нет одной стороны, и всего одной стороны ни у чего нет. Человек может представить себе существо под названием Голод, но если он дал ему руки и ноги, значит, он должен дать ему мозг. То есть он начнет думать. А мозг не может вечно думать о нашествии саранчи.

Опять новые формы поведения. Усложнение всегда проявит себя. Все изменилось.

— СЛАВА НЕБЕСАМ, — подумал Смерть. — ЧТО Я СОВСЕМ НЕ ИЗМЕНИЛСЯ И ВСЕ ТАКОЙ ЖЕ, КАК ПРЕЖДЕ.

Итак, теперь оставался только один.

тик

Молоток остановился посреди комнаты. Мистер Белый подошел и подобрал его из воздуха.

— Неужели, ваша светлость, — сказал он. — Вы думали, что мы не следим за вами? Игор, приготовьте часы!

Игор перевел взгляд с него на Леди ЛеГион и обратно.

— Я принимаю прикафы только от мифтера Джереми, благодарю, — сказал он.

— Наступит конец света, если ты заведешь их! — крикнула Леди ЛеГион.

— Какая глупая мысль, — сказал мистер Белый. — Мы смеемся над ней.

— Ха-ха-ха, — послушно произнесли остальные Ревизоры.

— Мне не нужно лекарство! — закричал Джереми, отпихивая доктора Хопкинса. — И мне не нужно приказывать. Заткнитесь!

В наступившей тишине пророкотал гром.

— Спасибо, — чуть успокоившись, сказал Джереми. — Я надеюсь, я человек разумный и поэтому подойду к этому с точки зрения разума. Часы — это прибор измерения времени. Я собрал идеальные часы, миледи. То есть леди. И джентльмены. Я переверну все хронометрирование.

Он подошел и поставил стрелку часов почти на час дня. Затем наклонился и раскачал маятник.

Мир не рухнул.

— Видите? Вселенная не остановилась из-за моих часов, — продолжал Джереми. Он скрестил руки на груди и сел.

— Глядите, — спокойно сказал он.

Часы тихо тикали, пока что-то внутри них не начало дребезжать, и не забулькали большие, наполненные кислотой трубки зеленого стекла.

— Ну, кажется, ничего не произошло, — сказал доктор Хопкинс. — Какое счастье.

Над громоотводом, установленным над часами, затрещали искры.

— Это всего лишь путь для молнии, — счастливо проговорил Джереми. — Мы посылаем маленькую молнию наверх, а возвращается большая…

Внутри часов крутились детали. Послышался звук, больше всего похожий на тихое шипение, и зеленовато-голубой свет осветил комнату.

— Каскад начался, — сказал Джереми. — В качестве эксперимента, ах, более традиционные маятниковые часы были подчинены Большим Часам, и вы сейчас увидите, как они каждую секунду перестраиваются под точное время.

Он улыбнулся, и его щека дернулась.

— Когда-нибудь все часы будут такими же, — сказал он и добавил. — И хотя при обычных обстоятельствах я терпеть не могу такую неточную фразу как «в любую секунду», я, однако…

тик

В сквере была драка. Странные цвета, которые отличали слой времени под названием Желоб Циммермана, оттеняли фигуры всей палитрой светло-голубого.

Судя по всему, двое стражей пытались одолеть целую банду. Один человек висел в воздухе, причем делал это безо всякой поддержки. Другой стрелял из арбалета прямо в стражника. Стрела была неподвижно вколочена в воздух.

Лобзанг с интересом рассмотрел ее.

— Ты ведь собираешься дотронуться до нее, не так ли? — сказал голос позади Лобзанга. — Ты собираешься протянуть руку и взять ее, не смотря на все то, что я тебе говорил. Следи за чертовым небом!

Лю-Цзы нервно курил. Дым, оказываясь в нескольких дюймах от его тела, застывал в воздухе.

— Ты уверен, что не чувствуешь, где они? — резко спросил он.

— Повсюду, Дворник. Мы слишком близко к ним… это все равно, что пытаться увидеть лес, стоя под деревьями!

— Ну, это Улица Умельцев, а вон там гильдия Часовщиков, — сказал Лю-Цзы. — Но я не рискну войти туда, пока мы не будем уверены.

— А что насчет Университета?

— Волшебники не настолько тронутые для этого!

— Вы собираетесь попытаться обогнать молнию?

— Это возможно, если мы начнем из Желоба. Молния не так скора, как думают люди.

— Мне надо увидеть верхушку молнии, выходящую из тучи?

— Ха! Молодежь, где вас только учат? Первый удар с земли в воздух, парень. Он проделывает хорошенькую брешь в воздухе, через которую пройдет главная молния. Следи за сиянием. К тому времени, когда оно достигнет облаков, мы должны будем нестись во весь отпор. Тебе не сложно поддерживать это состояние?

— Я могу делать это хоть целый день, — сказал Лобзанг.

— Даже не пытайся, — Лю-Цзы вновь осмотрел небеса. — Может, я не прав. Может это просто гроза. Рано или поздно ты…

Он замолчал. Одного взгляда на лицо Лобзанга было достаточно.

— Хорошо, — медленно сказал дворник. — Просто скажи где. Просто покажи, если не можешь говорить.

Лобзанг упал на колени, обхватив руками голову.

— Я не знаю… не знаю…

Серебряный свет взметнулся над городом в нескольких улицах от них. Лю-Цзы схватил мальчика за локоть.

— Пошли, парень. Вставай на ноги. Быстрее чем молния, да? Хорошо?

— Да… да, хорошо…

— Ты можешь идти?

Лобзанг заморгал. Он вновь вдел стеклянные часы — уходящий в пространство бледный контур над городом.

— Часы, — слабо произнес он.

— Бежим, мальчик, бежим! — закричал Лю-Цзы. — И ни за что не останавливайся!

Лобзанг бросился вперед и почувствовал как это тяжело. Время поначалу весьма неохотно отступало перед бегущим человеком. С каждым шагом он все быстрее рвался вперед. Пейзаж вокруг вновь изменил цвет, в то время как мир замедлился еще сильнее.

Во времени есть еще одна лакуна, сказал дворник. Еще один желоб, который еще ближе к не-существованию. Пока Лобзанг думал так, он мог надеялся, что скоро достигнет ее. Он ощущал, будто его тело собирается развалиться на части, слышал, как трещат кости.

Сияние впереди было уже на полпути к свинцовым тучам. Когда он достиг перекрестка, он увидел, что оно поднимается из дома на расстоянии в полквартала от него.

Он оглянулся, чтобы посмотреть на дворника. Лю-Цзы был в нескольких ярдах позади: статуя, падающая на землю.

Лобзанг развернулся и сконцентрировался, позволив времени вновь набрать скорость.

Он подбежал к Лю-Цзы и поймал его прежде, чем он упал на землю. Из ушей старика шла кровь.

— Я не могу, парень, — пробормотал дворник. — Давай! Беги!

— Я же смог! Это легко, как бежать с холма!

— Только не для меня!

— Я не могу бросить вас здесь!

— Спаси нас бог от героев! Доберись до этих чертовых часов!

Лобзанг медлил. Ответный разряд уже появился из туч, летящая вниз сияющая игла.

Он побежал. Молния целила в магазин в нескольких зданиях от него. Он уже мог разглядеть часы, висящие над его окном.

Он все быстрее несся сквозь поток времени, и тот отступал. Но молния, опередив его, ударила в железный прут на крыше дома.

Окно было ближе двери. Он пригнул голову и прыгнул, осколки стекла брызнули в стороны и замерли в воздухе, часы скатились с прилавка и остановились, словно попали в невидимый янтарь.

Перед ним была еще одна дверь. Он схватился за дверную ручку и потянул, чувствуя чудовищное сопротивление куска дерева, который заставляют двигаться в ощутимой близости от скорости света. Едва она отворилась на пару дюймов, он увидел в щель молнию, медленно текущую по железному пруту в самое сердце часов.

Часы ударили час дня.

Время остановилось.

ти…

Молочник Соха мыл бутылки в раковине, когда воздух вокруг него потемнел, а вода застыла.

Он некоторое время задумчиво смотрел на нее, а затем с видом экспериментатора поднял одну из бутылей над полом и отпустил.

Она осталась висеть в воздухе.

— Черт, — сказал он. — Еще один идиот с часами?

Того, что он сделал потом, обычно не происходит на молочных фермах. Он прошел к центру комнаты и сделал несколько пасов руками.

Воздух посветлел. Вода вновь заплескалась. Бутыль вроде бы разбилась, но Ронни обернулся и, взмахнув рукой, заставил стеклянные осколки вновь срастись вместе.

Затем Ронни Соха вздохнул и прошел в сепараторную. Большие широкие бочки уходили вдаль, и, если бы Ронни когда-нибудь разрешил человеку заметить это, эта даль оказалась бы значительно дальше, чем бывает в распоряжении обычного здания.

— Покажи мне, — сказал он.

Поверхность ближайшего бочка с молоком превратилась в зеркало, и на нем замелькали изображения…

Ронни вернулся в маслодельню, взял с вешалки свою кепку и прошел через внутренний дворик к конюшне. Небо над головой было угрюмого, неподвижно-стального оттенка. Он вышел и вывел лошадь. Она была черной и сияла, только нечто странное было в этом сиянии, будто оно было отсветом алого пламени. Даже под серым небом красный блеск оставался на ее груди и боках. И даже когда она была впряжена в тележку, она не приобретала схожести с простой лошадью обремененной тягловой обязанностью, но люди не замечали этого, и Ронни следил, чтобы все так и оставалось.

Повозка сияла белой краской, украшенной кое-где свежей зеленью.

Слова на ее боку с гордостью провозглашали:

РОНАЛЬД СОХА, САНИТАРНЫЙ МОЛОЧНИК

ОБЩЕПРИЗНАННЫЙ

Наверное странно, что люди никогда не спрашивали: «Когда конкретно признанный?». Но если бы они это сделали, ответ оказался бы довольно сложным.

Ронни открыл ворота и под грохот молочных ящиков выехал в безвременный миг.

Это ужасно, думал он, все сговорились против маленького бизнесмена.

Лобзанга Лудда привел в себя тихий звук, как будто рядом с ним что-то крутилось и пощелкивало.

Его окружала темнота, неохотно отступающая под рукой. На ощупь она была как бархат, которым, впрочем, и являлась. Он лежал под одним из прилавков.

За его спиной ощущалась слабая вибрация. Он осторожно протянул руку и понял, что портативный Удлинитель начал крутится в своей раме.

Значит…

Что теперь делать? Он живет за счет одолженного времени. У него не больше часа, а может и намного меньше. Но он может нарезать, значит…

Нет. Что-то подсказывало ему, что это может стать роковым для времени сохраненном в изобретении Ку. Это простое размышление навело его на мысль, что всего дюйм пространства отделял вселенную полную бритвенных лезвий от его кожи.

Итак… всего час, может и меньше. Но волчок можно опять заставить крутиться, ведь так?

Нет. Рукоятка завода была на спине. Можно завести только чей-нибудь другой волчок. Спасибо, Ку, за твою экспериментальную модель.

Может можно ее снять? Нет. Лямки это часть прибора. Без них части тела начнут путешествовать с разной скоростью. Эффект, наверное, будет такой же, как если заморозить человеческое тело, а потом спустить с лестницы.

Открыть ящик ломом, который ты должен из него достать…

Сквозь дверную щель лилось зеленовато-голубое сияние. Он шагнул к ней и неожиданно услышал, что волчок набирает скорость. Это значило, что он высвобождает больше времени, а это плохо, когда у тебя в запасе лишь час, а может и меньше.

Он сделал шаг назад, и Удлинитель вновь принялся неспешно пощелкивать в своей раме.

Значит…

Лю-Цзы был на улице, и у него тоже был волчок, который, так же как и у него, должен был заработать автоматически. В этом безвременном мире Лю-Цзы оставался единственным, кто может крутить ручку завода.

Стекло, которое он разбил, прыгнув сквозь окно, окружало дыру подобно блестящему исполинскому цветку. Он потянулся, чтобы потрогать один из осколков. Осколок словно живой, рванулся вперед к полу, порезав его палец и остановившись только выйдя из радиуса действия вертушки. Не трогай людей, говорил Лю-Цзы. Не трогай стрел. Не трогай вещей, которые движутся, это правило. Но стекло…

… но стекло, в обычном времени, летело сквозь воздух. Оно все еще обладало энергией, ведь так?

Он осторожно обогнул его и открыл дверь на улицу.

Дверь двигалась очень медленно, сопротивляясь неимоверной скорости.

Лю-Цзы на улице не было. Но появилось нечто новое. Оно висело в воздухе в нескольких дюймах над землей, прямо там, где был старик. Этого не было здесь раньше.

Кто-то у кого было свое собственное портативное время, был здесь, бросил это и ушел прежде, чем оно достигло земли.

Это был маленький стеклянный кувшин, окрашенный временным эффектом в голубой.

Сколько может быть в нем энергии? Лобзанг сложил руки чашечкой и осторожно поднес их под кувшин, раздался звон и внезапное ощущение тяжести в руках, когда поле вертушки захватило его.

Сейчас же вернулся настоящий цвет. Кувшин был молочно-розовый или, вернее, казался таким из-за содержимого. На его бумажной крышке вместе с плохо пропечатанной картинкой неправдоподобно безукоризненных клубничин была надпись витиеватым почерком:

Рональд Соха, Санитарный Молочник

КЛУБНИЧНЫЙ ЙОГУРТ

«Свеж Как Утренняя Роса»

Соха? Он знает это имя! Этот человек доставлял молоко в Гильдию! Кстати хорошее свежее молоко, не эта водянистая, зеленоватая субстанция, которую предлагали остальные молочники. Все говорили, что он был весьма надежным. Но надежный или нет, он всего лишь молочник. Ладно-ладно, просто очень хороший молочник, но если время остановилось, тогда почему…

Лобзанг безнадежно огляделся. Люди и повозки, толпившиеся на улице, были на месте. Никто не двигался. Никто не мог двигаться.

Но вдоль сточного желоба что-то бежало. Оно походило на крысу в черной мантии, семенящую на задних лапках. Она глянула на Лобзанга, и тот увидел, что у нее не морда, а скорее череп. И как все черепа он выглядел довольно жизнерадостным.

Слово ПИСК всплыло в его мозгу, не потрудившись сначала посетить уши. Затем крыса спрыгнула на мостовую и резво заскочила в подворотню.

Лобзанг побежал следом.

И через секунду кто-то схватил его за шею. Он попытался вырваться из захвата, и осознал, как сильно раньше полагался на нарезку во время драки. Кроме того, у человека, который его держал, был неслабый захват.

— Я просто хотела убедиться, что ты не сделаешь какую-нибудь глупость, — сказал женский голос позади него. — Что это за штука у тебя за спиной?

— Кто?…

— По правилам, при подобных обстоятельствах, — сказал голос. — Вопросы задает тот, кто сжимает шею в смертельном захвате.

— Э, это Удлинитель. Э, он запасает время. Кто…

— О, боги, опять? Как тебя зовут?

— Лобзанг. Лобзанг Лудд. Послушайте, отпустите меня, пожалуйста. Я тороплюсь.

— Конечно, Лобзанг Лудд, ты беспечен и импульсивен и заслуживаешь глупой и бессмысленной смерти.

— Что?

— Еще и медленно соображаешь. Ты движешься благодаря этой штуке?

— Да. Я вне времени. А сейчас я могу узнать, как вас зовут?

— Мисс Сьюзен. Постой-ка.

Он услышал невероятно приятный звук завода часового механизма Удлинителя.

— Мисс Сьюзен? — позвал он.

— Насколько я знаю, большинство людей зовет меня так. Сейчас я отпущу тебя. И должна добавить, что попытка совершить глупость приведет к плачевным результатам. Кроме того, сейчас я единственный человек в мире, который может наклониться, чтобы завести этот Удлинитель.

Хватка исчезла. И Лобзанг медленно развернулся.

Мисс Сьюзен оказалась хрупкой молодой женщиной, одетой в строгую черную одежду. Белокурые волосы с одной-единственной черной прядью, подобно нимбу окружали ее голову. Но самым удивительным в ней было… все, подумал Лобзанг, все от выражения лица до манеры стоять. Некоторые люди теряются на заднем плане. Мисс Сьюзен терялась на переднем. Она выступала. Все, перед чем она стояла, становилось не более чем фоном…

— Все? — спросила она. — Хорошо рассмотрел?

— Простите. Вы не видели здесь старика? Одет почти как я? С такой же штукой на спине?

— Нет. Теперь моя очередь. У тебя есть с собой музыкальный инструмент?

— Что?

Сьюзен закатила глаза.

— Хорошо. У тебя есть музыка?

— Не с собой же!

— И у тебя, видимо, нет девушки, — сказала Сьюзен. — Я видела пару минут назад, как здесь прошел Старая Проблема Человечества. Будет лучше, если ты не попадешься ему на глаза.

— И он, наверное, забрал моего друга?

— Сомневаюсь. Старая Проблема Человечества скорее «оно», чем «он». В любом случае, то, что нас сейчас окружает, гораздо хуже. Даже страшилы затаились.

— Послушайте, время остановилось, так? — сказал Лобзанг.

— Да.

— Тогда как вам удается стоять здесь и беседовать со мной?

— Я не из тех, кого можно назвать временным явлением, — сказала Сьюзен. — Я в нем работаю, но не живу. Нас немного.

— Как Старая Проблема Человечества, о которой вы говорили?

— Верно. И еще Санта-Хрякус, Зубная Фея, Песочный человек и остальные.

— Я думал, они выдумка.

— И что? — Сьюзен выглянула из подворотни.

— А вы нет?

— Как я понимаю, часы ты не остановил, — сказала Мисс Сьюзен, оглядывая улицу.

— Нет. Было уже… слишком поздно. Возможно, мне не следовало возвращаться и помогать Лю-Цзы.

— Прости? Ты спешил спасть мир, но остановился, чтобы помочь какому-то старику? Ты… герой!

— О, я бы не сказал, что я… — Лобзанг замолчал. Она не сказала «Ты герой!», тем же тоном, каким говорят «Ты звезда!», это скорее прозвучало, как «Ты идиот!»

— Я видела немало тебе подобных, — продолжала Сьюзен. — У героев очень странное понимание элементарной математики. Если бы ты разбил часы перед тем, как они ударили, все было бы чудесно. А сейчас мир остановился, нас захватили, и, возможно, мы все умрем, просто потому что ты остановился, чтобы кому-то помочь. Я хочу сказать, весьма достойный поступок, но очень, очень… человеческий.

Она произнесла последнее слово, словно подразумевала «очень, очень глупый».

— Хотите сказать, что для спасения мира нужны холоднокровные придурки? — сказал Лобзанг.

— Холоднокровие не вредит, признай это, — сказала Сьюзен. — А сейчас, может, пойдем и посмотрим на часы?

— Зачем? Все уже случилось. Если мы разобьем их, то сделаем только хуже. Кроме того, уф, волчок начинает вращаться быстрее и я…

— Опасаешься, — сказала Сьюзен. — Хорошо. Осторожность разумное чувство. Но мне надо кое-что проверить.

Лобзанг постарался взять себя в руки. Странная женщина распространяла вокруг себя ауру человека, который точно знает, что он делает, и что делают все остальные, а, если начистоту, какой еще выбор у него оставался? И тут он вспомнил о кувшине с йогуртом.

— Это значит что-нибудь? — спросил он. — Я уверен, что его сбросили уже после того, как остановилось время.

Она взяла кувшин и оглядела его.

— О, — она сказала рассеяно. — Здесь был Ронни.

— Ронни?

— Ох, ну все знают Ронни.

— Что это значит?

— Скажем так, если он нашел твоего друга, то он будет в порядке. Наверное в порядке. В большем порядке, чем если бы его нашло нечто другое. Послушай, сейчас не время беспокоиться об одном человеке. Холоднокровие, помнишь?

Она вышла на улицу. Лобзанг последовал за ней. Она шла так, будто улица безраздельно принадлежала ей. Она осматривала каждую подворотню и дверь, но вовсе не с испуганным выражением жертвы, ожидающей нападения. Лобзангу даже показалось, что она была раздосадована не найдя ничего опасного среди теней.

Она приблизилась к магазину и вошла внутрь, чуть помедлив, чтобы рассмотреть цветок разбитого стекла. На ее лице читалось, что это достаточно заурядное явление, и что она видела много гораздо более интересного. Она прошла дальше и остановилась у двери в мастерскую. Из трещины все еще шел свет, правда, уже куда более тусклый.

— Стабилизируются, — сказала она. — Наверное, это не так плохо… здесь двое людей.

— Кто?

— Подожди, я открою дверь. Будь осторожен.

Дверь медленно отодвинулась. Лобзанг вошел в мастерскую вслед за девушкой. Волчок начал ускоряться.

Часы стояли в центре комнаты и светились так, что на них было больно смотреть.

Но он все равно смотрел.

— Они… такие же, как я себе представлял, — сказал он. — Точно как…

— Не подходи ближе, — сказала Сьюзен. — Это неверная смерть, поверь мне. Следи внимательно.

Лобзанг моргнул. Последняя пара мыслей, казалось, не принадлежала ему.

— Что вы сказали?

— Я сказала, что это неверная смерть.

— Это хуже, чем верная смерть?

— Намного. Гляди, — Сьюзен подобрала молот, который лежал на полу, и осторожно поднесла к часам. Он завибрировал и когда оказался совсем рядом с циферблатом, выскользнул из ее ладони и исчез. Она ругнулась себе под нос. Прямо перед этим вокруг часов на мгновение обозначился сжимающийся обруч, который, наверное, можно принять за молоток, если его очень тонко раскатать и согнуть в кольцо.

— У тебя есть какие-либо соображения? — спросила она.

— Нет.

— Как и у меня. Попробуй представить себя на месте молотка. Неверная смерть, понял?

Лобзанг посмотрел на двух застывших людей. Один из них был небольшого роста и с полным набором всех элементов, по которым его можно было классифицировать как представителя человеческой расы, так что, по-видимому, решение, все-таки, следовало принять в его пользу. Он смотрел на часы. Как и второй среднего возраста мужчина с застенчивым выражением на лице, по-прежнему сжимавший чашку чая, и насколько удалось разглядеть Лобзангу, бисквит.

— Тот, который не выиграет конкурс красоты, даже если будет единственным конкурсантом — Игор, — сказала Сьюзен. — Второй, доктор Хопкинс из Гильдии Часовщиков.

— Итак, мы наконец-то знаем, кто сделал часы, — сказал Лобзанг.

— Я так не думаю. Мастерская доктора Хопкинса в нескольких улицах отсюда. Он делает дешевые часы для малоразборчивых клиентов.

— Тогда… Игор построил их.

— Милостивые боги, нет! Игоры профессиональные слуги. Они никогда не работают на самих себя.

— Кажется, вы много знаете, — сказал Лобзанг, в то время как Сьюзен обходила часы, словно борец, выискивающий брешь в защите.

— Да, — ответила Сьюзен, не оборачиваясь. — Знаю. Первые часы сломались. Эти, держаться. Кто бы ни сделал их, он был гением.

— Злым гением?

— Сложно сказать. Не вижу надписей.

— Каких еще надписей?

— Ну, надпись «Ха-ха-ха!!!!!» намалеванная на боку была бы несомненным доказательством, как думаешь? — сказала она, закатывая глаза.

— Я вам мешаю? — сказал Лобзанг.

— Вовсе нет, — ответила Сьюзен, рассматривая скамью. — Ну, здесь ничего. Полагаю, он мог установить таймер. Знаешь, вроде будильника…

Она замолчала, подобрала кусок резиновой трубки, свернувшейся клубком рядом со стеклянной банкой, и тщательно рассмотрела. И тут же отбросила в угол комнаты, глядя на нее так, будто ничего подобного ей в жизни видеть не приходилось.

— Не говори ничего, — тихо сказала она. — У них здорово обострены некоторые чувства. Просто спокойно отойди за те стеклянные банки и не привлекай внимания. СЕЙЧАС!

Вибрации последнего слова были необычными, и Лобзанг ощутил, что его ноги повиновались практически без его напоминания.

Дверь слегка подвинулась, и в комнату вошел мужчина.

Его лицо, после вспоминал Лобзанг, было странно незапоминающимся. Ему никогда прежде не доводилось видеть лица, о которых нечего было сказать. На нем были нос, глаза и рот, вполне безупречного вида, но почему-то они не составляли лица. Они были просто частями, которые не были настоящим целым. Если его можно было с чем-то сравнить, так это с лицом статуи, хорошо выглядящим, но без чего бы то ни было, выглядывающего из него.

Медленно, словно ему приходилось обдумывать каждое движение, мужчина повернулся и посмотрел на Лобзанга. Лобзанг ощутил, что пытается нарезать. За его спиной предупреждающе взревел волчок.

— Я думаю, хватит, — сказала Сьюзен. Человек оглянулся. Ему в живот врезался локоть Сьюзен, а ее ладонь угодила в подбородок с такой силой, что мужчину подняло в воздух и отшвырнуло к стене.

Когда он рухнул на пол, Сьюзен ударила его по голове гаечным ключом.

— Думаю, мы можем идти, — сказала она так, словно просто выкинула кусок грязной бумаги. — Нам нечего здесь больше делать.

— Вы убили его!

— Естественно. Он не человек. У меня… чутье на такие вещи. Наследственное. И еще, пойди и захвати трубку. Давай.

Поскольку гаечный ключ все еще был у нее в руках, Лобзанг повиновался. Вернее попытался повиноваться. Трубка, которую она отшвырнула, была завязана и перекручена, как резиновое спагетти.

— Мой дедушка зовет их зловредностью, — сказала Сьюзен. — Частная враждебность вещей по отношению к невещам увеличиваются, когда рядом Ревизоры. Они с этим ничего не могут поделать. «Тест трубки» в таких случаях весьма надежен, так считает одна известная мне крыса.

«Крыса», — подумал Лобзанг, а вслух сказал:

— Кто такие Ревизоры?

— Они не различают цветов. Они их не понимают. Глянь, как он одет. Серый костюм, серая рубашка, серые туфли, серый галстук, все серое.

— Э…э… может, он просто старался казаться крутым?

— Думаешь? Тогда, ему это не удалось, — сказала Сьюзен. — Так или иначе, ты ошибаешься. Смотри.

Тело разлагалось. Это было быстрое и довольно бескровное зрелище, напоминающее испарение. Оно просто превратилось в летающую пыль, которая разметалась по комнате и исчезла. Но последние две ее пригоршни, на пару секунд образовали знакомый облик, а затем тоже исчезли, со слабым криком, похожим скорее на шепот.

— Это был дланг! — сказал он. — Злой дух! Крестьяне в долине носили амулеты против них! Но я думал, они просто предрассудок!

— Они оплощенный рассудок, — сказала Сьюзен. — Я хочу сказать, они существуют, но вряд ли кто-то верит в них. Большинство предпочитает верить в то, что не существует. Происходит что-то очень странное. Они здесь повсюду, и у них есть тела. Это неправильно. Нам надо найти того, кто построил часы…

— А, э, кто вы, мисс Сьюзен?

— Я? Я… школьная учительница.

Она проследила за его взглядом до гаечного ключа в ее руке и пожала плечами.

— Мне кажется, его несколько неделикатно применять в школе, — сказал Лобзанг.

Воздух наполнял всепобеждающий запах молока.

Лю-Цзы резко поднялся.

Он лежал на столе посреди большой комнаты. Стены ее, судя по виду, были оббиты металлическими листами. Вдоль них толпились маслобойки, а рядом с раковиной величиной с ванну, выстроились бочки.

Помимо запаха молока были другие — запах дезинфекции, свежего дерева и слабое амбре лошадей.

До его слуха донесся звук приближающихся шагов. Лю-Цзы поспешно лег и закрыл глаза.

Он услышал, как кто-то вошел в комнату. Этот кто-то посвистывал себе под нос и, по всей видимости, был мужчиной, потому что, насколько знал Лю-Цзы, ни одна женщина никогда не смогла бы так мелодично шипеть. Свист приблизился к столу, немного постоял и направился к раковине. Его сменил звук двигающейся ручки насоса.

Лю-Цзы открыл один глаз.

Человек у раковины был невысок, и белый передник с синими полосками на нем, доставал до самого пола. Человек был занят мытьем бутылок.

Лю-Цзы спустил ноги со стола, передвигаясь так тихо, что в сравнении с ним любой ниндзя показался бы духовым оркестром, и осторожно коснулся сандалиями пола.

— Уже лучше? — спросил мужчина, не поворачивая головы.

— О, э, да. Отлично, — сказал Лю-Цзы.

— Я подумал, что это за маленький бритый монах или вроде того, — сказал мужчина, поднимая бутылку, чтобы поверить ее на свет. — С крутящейся штукой за спиной и явно попавший в беду. Желаешь чашечку чая? Чайник на плите. У меня есть масло яка.

— Яка? Я все еще в Анк-Морпорке? — спросил Лю-Цзы, рассматривая подставку для ковшей. Мужчина продолжал стоять к нему спиной.

— Хмм. Любопытный вопрос, — сказал судомойщик. — Можешь считать, что ты почти в Анк-Морпорке. Не хочешь молока яка? Я могу достать коровьего, козлиного, овечьего, верблюжьего, молока ламы, лошади, кошки, собаки, дельфина, кита или аллигатора, если хочешь.

— Что? Аллигаторы не дают молока! — сказал Лю-Цзы, берясь за самый большой ковш и бесшумно снимая его с крюка.

— Я и не говорю, что это было просто.

Дворник перехватил ковш поудобнее.

— Дружище, что это за место? — спросил он.

— Ты в… молочном магазине.

Человек у раковины произнес последнее слово так зловеще, словно говорил «замок ужаса». После этого он поместил еще одну бутылку на подставку для сушки и, по-прежнему не оборачиваясь к Лю-Цзы, поднял руку. Все пять пальцев, кроме одного, были сжаты в кулак.

— Знаешь, что это, монах? — спросил он.

— Не дружеский жест, дружище, — ковш казался достаточно тяжелым. А Лю-Цзы приходилось пользоваться оружием и поплоше.

— О, весьма поверхностная интерпретация. Ты стар, монах. Я вижу за твоими плечами тысячелетия. Скажи мне что это, и узнаешь кто я.

Холодный воздух в молочной стал немного холоднее.

— Это средний палец, — сказал Лю-Цзы.

— Тьфу! — сказал мужчина.

— Тьфу?

— Да, тьфу! У тебя есть мозги, так используй их.

— Послушай, это было очень любезно с твоей…

— Тебе известна тайная мудрость, которой алкают все, монах, — судомойщик помедлил. — Нет, я подозреваю, что тебе известна даже явная мудрость, что кроется на видном месте, и которую практически никто не ищет. Кто я?

Лю-Цзы посмотрел на выставленный палец. Стены молочной побелели. Мороз усиливался. Его разум бросился вскачь, библиотекарь памяти принялся за свои обязанности.

Это было необычное место, это был необычный человек: Палец. Один палец. Один из пяти пальцев на… Один из пяти. Один из Пяти. Слабое эхо старой легенды отозвалось в его голове. Пять без одного будет четыре.

Один ушел.

Лю-Цзы осторожно повесил ковш обратно на крюк.

— Один из Пяти, — сказал он. — Пятый из Четверки.

— Вот. Вижу, ты неплохо образован.

— Ты… ты тот, кто ушел до того, как они стали знамениты?

— Да.

— Но… это молочная кухня, а ты моешь бутылки!

— И что с того? Мне надо чем-то занять свободное время.

— Но… ты Пятый Всадник Апокалипсиса! — произнес Лю-Цзы.

— И могу поспорить, ты не вспомнишь моего имени.

Лю-Цзы запнулся.

— Нет, — сказал он. — Не думаю, чтобы я его вообще слышал.

Пятый Всадник развернулся. Его глаза были черными. Абсолютно черными. Блестящими и черными, без намека на белок.

— Меня зовут, — сказал Пятый Всадник. — …

— Да?

— Меня зовут Ронни.

Безвременье росло как снежный ком. В море остановились волны. Птиц словно пришпилило к небу. Весь мир оцепенел.

Но не затих. В нем разносился звук, какой бывает, если вести пальцем по кромке очень большого бокала.

— Пошли, — сказала Сьюзен.

— Вы слышите? — сказал Лобзанг, останавливаясь.

— Но для нас это бесполезно…

Она втолкнула Лобзанга обратно в тень. Серая мантия Ревизора возникла на улице невдалеке от них и начала вращаться. Воздух вокруг наполнился пылью, превратив ее в маленький пыльный цилиндр, который в свою очередь стал чем-то очень похожим на человека, слегка нетвердо стоящего на ногах.

Он пару раз качнулся туда-сюда, медленно поднял руки и принялся разглядывать их, поворачивая так и сяк, а затем решительно зашагал прочь. Дальше по улице к нему присоединился еще один, вышедший из подворотни.

— Это совсем на них не похоже, — сказала Сьюзен, когда эта парочка завернула за угол. — Они что-то затевают. Пошли за ними.

— А что насчет Лю-Цзы?

— А что насчет него? Сколько ему, ты сказал?

— Он говорит, что ему восемьсот лет.

— Тогда его сложно убить. Ронни достаточно безопасен, если ты будешь осторожен и не станешь с ним спорить. Пошли.

Она зашагала по улице.

К Ревизорам присоединялись другие, идущие между замеревших карет и неподвижных людей, направляясь, как оказалось, на Площадь Сатор, самую большую площадь в городе.

Был ярмарочный день. Неподвижные, безмолвные люди толпились вокруг прилавков. А между ними сновали серые фигуры.

— Их здесь сотни, — сказала Сьюзен. — Все выглядят как люди, и, похоже, у них здесь собрание.

Мистер Белый начинал терять терпение. До сих пор он не знал, что у него оно вообще имеется, потому что, если хотите знать, раньше он был весь терпение. Однако сейчас он чувствовал, как оно испаряется. Это было странное горячее ощущение в голове. И как это мысль может быть горячей?

Толпа воплощенных Ревизоров в волнении наблюдала за ним.

— Я мистер Белый! — сказал он несчастному Ревизору, которого привели к нему, и содрогнулся от удивления — он использовал это единственное слово и выжил. — Ты не можешь быть еще одним мистером Белым. Это может вызвать беспорядок.

— Но у нас кончились цвета, — вмешался мистер Фиолетовый.

— Такого не может быть, — сказал мистер Белый. — Существует бесконечное количество цветов.

— Но они не имеют названия, — сказала мисс Серо-Коричневая

— Это невозможно. У цвета должно быть название.

— Мы нашли только сто три названия для зеленого до того, как оттенки синего и желтого стали неразличимы, — сказала мисс Малиновая.

— Но оттенки нескончаемы!

— А имена, тем не менее, конечны.

— Эту проблему следует решить. Добавьте это к списку, мисс Коричневая. Мы должны подыскать название всем возможным оттенкам.

Женщина-Ревизор выглядела удивленной.

— Я не могу запомнить все, — сказала она. — И я не понимаю, с какой стати вы отдаете приказы.

— Помимо предательницы, я был самым старшим из воплощенных.

— Только на несколько секунд, — сказала мисс Браун.

— Это несущественно. Старшинство есть старшинство. Это факт.

Это был факт. А Ревизоры уважали факты. Другим фактом было, и мистер Белый это знал, что по городу бродит больше семисот неуклюжих Ревизоров.

Он должен был остановить неиссякающий поток воплощений его коллег, взявших это место штурмом. Это было слишком опасно. Предательница доказала, думал он, что человеческая форма обращает мыслительный процесс в опасную сторону. Необходима величайшая осторожность. И это было фактом. Только тем, кто доказал способность пережить процесс, будет разрешено воплотиться и закончить работу. Это факт.

Ревизоры уважали факты. По крайней мере, до сегодняшнего дня.

Мисс Коричневая отступила.

— Тем не менее, — сказала она. — Пребывание здесь опасно. Я считаю, что мы должны развоплотиться.

Мистер Белый почувствовал, что его тело реагирует. Оно выдохнуло.

— И оставить все неразведанным? — спросил он. — Неизвестные вещи опасны. Мы многому научимся.

— То, чему мы учимся, не имеет смысла, — сказала мисс Коричневая.

— Чем больше мы будем знать, тем больше смысла оно приобретет. Нет ничего, что мы не в состоянии понять, — сказал мистер Белый.

— Не понимаю, почему у меня появилось желание ввести свою руку в резкий контакт с вашим лицом, — сказала мисс Коричневая.

— Вот об этом я и говорю, — сказал мистер Белый. — Вы не понимаете этого, и поэтому оно опасно. Сделайте это, и мы узнаем больше.

Она ударила его.

Мистер Белый поднял руку к щеке.

— У меня возникла непрошенная мысль об избежании повторения этого, — сказал он. — И жар. Любопытно, тело действительно реализует самостоятельный мыслительный процесс.

— С моей стороны, — сказала мисс Коричневая. — Непрошенное ощущение удовлетворения смешанного с опасением.

— Вот мы и узнали больше о людях, — сказал мистер Белый.

— С какой целью? — спросила миссис Коричневая, чье опасение, при взгляде на перекошенное лицо мистера Белого, серьезно возросло. — Для наших целей они больше не имеют значения. Время кончилось. Они атавизм. Кожа под вашим глазом дергается.

— Вы высказываете неуместные мысли, — сказал мистер Белый. — Они существуют. Поэтому мы должны детально изучить их. Я желаю провести еще один эксперимент. Мой глаз функционирует идеально.

Он взял топор с прилавка. Мисс Коричневая сделала еще один шаг назад.

— Непрошенная мысль о резко возросшем опасении, — произнесла она.

— Хотя это всего лишь кусок металла и дерева, — сказал мистер Белый, поднимая топор. — Мы, кто видели ядра звезд. Мы, кто зрели сгоревшие миры. Мы, кто вкушали муки пространства. Откуда у нас может взяться беспокойство из-за топора?

Он размахнулся. Удар был неуклюжим, а человеческая шея гораздо жестче, чем полагают люди, но шея мисс Коричневой взорвалась цветистыми пылинками и женщина рассыпалась в прах.

Мистер Белый огляделся, и ближайшие к нему Ревизоры попятились

— Есть еще желающие провести эксперимент? — спросил он.

Раздался хор торопливых отказов.

— Хорошо, — сказал мистер Белый. — Мы уже немало узнали!

— Он отрубил ей голову!

— Не ори! И держи голову пониже! — зашипела Сьюзен.

— Но он…

— Думаю, она поняла! В любом случае, она не человек. Как и он.

— Что происходит?

Сьюзен отступила в тень.

— Я не… совсем уверена, — сказала она. — Но, думаю, они попытались сделать себе человеческие тела. Вернее, довольно неплохие копии. А сейчас… они ведут себя как люди.

— Вы называете это человеческим поведением?

Сьюзен грустно посмотрела на Лобзанга.

— Ты еще так мало знаешь. Мой дедушка говорит, что если разумное существо примет человеческий облик, оно начнет думать по-человечески. Форма определяет содержание.

— Это так себя ведут разумные существа? — спросил шокированный Лобзанг.

— Ты не только мало знаешь, ты еще и не читал историю, — хмуро произнесла Сьюзен. — Ты слышал о проклятии оборотней?

— Разве быть оборотнем само по себе не проклятье?

— Они так не считают. Но если они остаются в образе волка слишком долго, то остаются волками навечно, — сказала Сьюзен. — Волк — очень сильная… форма. Понимаешь? Не смотря на то, что разум человеческий, волк выдаст себя носом, ушами, лапами. Знаешь о ведьмах?

— Мы, э, украли метлу у одной из них по пути сюда, — сказал Лобзанг.

— Правда? Тогда тебе повезло, что настал конец света, — сказала Сьюзен. — Так вот, у хороших ведьм есть трюк, который они называют Одалживанием. Они могут проникать в разум животного. Весьма полезный навык. Но самое сложное здесь суметь выбраться. Пробудешь уткой слишком долго и останешься уткой. Умной уткой, наверное, даже с какими-то странными воспоминаниями, но все же уткой.

— Поэту Хоха однажды приснилось, что он бабочка, после чего он проснулся и сказал: «Я человек, которому приснилось, что он бабочка, или бабочка, которой сниться, что она человек?», — попытался внести свою лепту Лобзанг.

— Правда? — оживилась Сьюзен. — А кем он был?

— Что? Ну… кто знает?

— Как он писал стихи? — спросила Сьюзен.

— Пером, естественно.

— Он не парил в воздухе, выделывая многозначные узоры в воздухе и не откладывал яйца на капустных листьях?

— Об этом никто не упоминал.

— Тогда, вероятно, он был человеком, — сказала Сьюзен. — Интересно, но это никуда нас не приведет. И вообще можно договориться до того, что Ревизорам мечтается, что они люди, и их мечта стал явью. Хотя у них и нет воображения. Как и у моего дедушки, сказать по чести. Они могут делать только идеальные копии, а не создавать новое. Так что, как я думаю, сейчас они выясняют, чтo на самом деле значит быть человеком.

— И что это значит?

— То, что ты не так хорошо контролируешь обстановку, как тебе кажется, — она осторожно выглянула, чтобы оглядеть толпу на площади. — Ты знаешь что-нибудь о человеке, который соорудил часы?

— Я? Нет. Ну, не совсем…

— Тогда как ты нашел это место?

— Лю-Цзы считал, что их собирают здесь.

— Правда? Неплохая догадка. Вы даже выбрали нужный дом.

— Я, э, это я нашел дом. Я, э, знал, где я должен быть. Это звучит глупо?

— Еще как. Осталось только привязать бубенцы и намалевать голубых птичек. Но это может быть правдой. Я всегда знаю, где я должна быть. А где ты должен быть сейчас?

— Минуту, — сказал Лобзанг. — Кто вы? Время остановилось, миром завладели… сказочные чудища и сказки, а школьная учительница разгуливает по улицам?

— Самый лучший человек, из тех, кто мог быть, — сказала Сьюзен. — Мы не любим глупостей. Я ведь уже объясняла тебе, я унаследовала несколько талантов.

— Вроде независимости от времени?

— Это один из них.

— Странный талант для школьной учительницы!

— Мне подходит, — невозмутимо сказала Сьюзен.

— Вы вообще человек?

— Ха! Такой же как и ты. Хотя, не скажу, что у меня нет семейных скелетов в шкафу.

И что-то было в ее тоне, когда она произнесла это…

— Это не было фигурой речи? — откровенно спросил Лобзанг.

— Нет, не совсем, — ответила Сьюзен. — Эта штука на твоей спине, что произойдет, когда она перестанет вращаться?

— Естественно, мое время кончится.

— Ага. Значит, тот факт, что он стал замедляться и остановился, когда тот Ревизор играл в лесоруба, не играет никакой роли?

— Он не вращается? — запаниковав, Лобзанг попытался дотянуться до него и закрутился на месте.

— Похоже, у тебя тоже есть скрытый талант, — сказала Сьюзен, прислоняясь к стене и ухмыляясь.

— Пожалуйста! Заведите его!

— Хорошо. Ты…

— Это не смешно!

— Ничего, у меня вообще не слишком хорошо с чувством юмора.

Она схватила его за руки, когда он принялся бороться с лямками.

— Он тебе не нужен, понимаешь? — сказала она. — Это мертвый груз! Доверься мне! Не сдавайся! Ты создаешь свое собственное время. И не пытайся выяснить как.

Он в ужасе уставился на нее.

— Что происходит?

— Все хорошо, все хорошо, — произнесла Сьюзен, так терпеливо, как могла. — Такие вещи всегда пугают сначала. Когда это случилось со мной, рядом никого не было, так что можешь считать, тебе повезло.

— Что случилось с вами?

— Я узнала, кто мой дед. И не спрашивай. Лучше сконцентрируйся. Где тебе следует быть?

— Хм, уф… — Лобзанг огляделся. — Ну… мне кажется, нам туда.

— И не мечтаю узнать, как у тебя это получилось, — сказала Сьюзен. — И это в стороне от этой толпы.

Она улыбнулась и добавила:

— Смотри на это с положительной стороны. Мы молоды и в нашем распоряжении все время мира…

Она забросила гаечный ключ на плечо.

— Пошли, пройдемся кое по кому дубинкой.

Если бы еще оставалась такая вещь как время, то спустя пару минут после ухода Сьюзен и Лобзанга, в мастерскую с важным видом прошла маленькая фигурка около шести дюймов ростом, облаченная в черную мантию. За ней последовал ворон, который приземлился на дверь и с величайшим подозрением уставился на часы.

— Мне они кажутся опасными, — сказал он.

— ПИСК? — сказал Смерть Крыс, приближаясь к часам.

— Нет, и не пытайся стать героем, — сказал Вещун.

Крыса подошла к основанию часов и, осмотрев их с выражением «чем-они-выше-тем-ниже-им-падать», потыкала их косой.

Вернее, попробовала потыкать. Когда лезвие соприкоснулось с часами, последовала вспышка. На мгновение Смерть Крыс превратился в кольцо черно-белой раскраски вокруг часов и исчез.

— Говорил же, — сказал ворон, хохлясь. — Могу поспорить, чувствуешь себя последним дураком, правда?

— … И тогда я подумал: какая работа действительно может подойти кому-то с моими талантами? — сказал Ронни. — Для меня время просто еще одно направление. И я решил, все ведь любят свежее молоко, так? И все хотят, чтобы оно было доставлено рано утром.

— Наверное, это лучше, чем мойка окон, — сказал Лю-Цзы.

— Я занялся этим после того, как изобрели окна, — сказал Ронни. — До этого я подрабатывал садоводом. Еще прогоркло масла яка?

— Пожалуйста, — сказал Лю-Цзы, протягивая ему чашку.

Лю-Цзы было восемьсот лет, и поэтому сейчас он предпочел отдых. Герой подскочил бы, бросился в затихший город, а потом…

И вот оно. Герою пришлось бы долго думать, что делать дальше. Восемьсот лет научили Лю-Цзы, что свершившееся, останется свершенным. И будет таковым в остальных реальностях, если вас интересует техническая сторона вопроса, но вам ничего не изменить. Часы ударили, и время остановилось. Позже решение появится само. Тем временем, чашка чая и беседа со случайным спасителем, может приблизить этот момент. К тому же Ронни и не назовешь заурядным молочником.

Лю-Цзы всегда считал, что ничего не происходит случайно, кроме как, может быть, в футболе.

— У тебя масло что надо, Ронни, — сказал он, делая глоток. — То, что мы сейчас получаем, не годится даже смазывать повозки.

— Это особый сорт, — сказал Ронни. — Я беру его из горных стад шестьсот лет назад.

— Твое здоровье! — Сказал Лю-Цзы, поднимая кружку. — Хотя странно. Я хочу сказать, если рассказать людям, что изначально было пять Всадников Апокалипсиса, а потом из них ушел и избрал карьеру молочника, ну, они будут немного удивлены. Им было бы интересно, почему ты…

На мгновение в глазах Ронни сверкнул металл.

— Творческие разногласия, — рявкнул он. — Здесь все зависит от твоего самомнения. Некоторые могут говорить… Нет, я не люблю вспоминать об этом. Желаю им всей удачи мира. Конечно.

— Конечно, — лицо Лю-Цзы оставалось непроницаемым.

— И я следил за их карьерой с большим интересом.

— Не сомневаюсь.

— Знаешь, меня даже вычеркнули из официальной истории? — сказал Ронни. Он вытянул руку, и на ней возникла книга. На вид совершенно новая.

— Это самая первая, — кисло сказал он. — Книга Ома. Встречал его? Такой высокий, с бородой, постоянно над чем-то хихикает?

— Это было до того, как я родился, Ронни.

Ронни передал ему книгу.

— Первая публикация. Открой Главу 2, стих 7, - сказал он.

И Лю-Цзы прочел:

— «И Ангел, облаченный в одежды белые, раскроет Железную Книгу, и выйдет пятый всадник на колеснице изо льда горящего, и будет скрежет зубовный и треск костей и вопли многих: «О, Боже, у нас проблемы!»

— Это я, — сказал Ронни с гордостью.

Глаза Лю-Цзы двинулись к стиху 8:

— «И увидел я как бы кроликов, цветов многих, но больше в клетку, вроде кувыркающихся, и был звук, словно бы пролили сироп».

— Эту часть вырезали из второго издания, — сказал Ронни. — Старина Тобрун был склонен к видениям. Отцы Омнианства часто подбирали и смешивали, что хотели. Конечно, в те дни все было молодо. Смерть, конечно, был Смертью, но остальные были просто Местным Неурожаем, Дракой и Сыпью.

— А ты?… — рискнул Лю-Цзы.

— Общество больше не интересовалось мной, — сказал Ронни. — По крайней мере, мне так сказали. Тогда мы управляли очень маленькими толпами. Здесь нашествие саранчи, там у племени пересох колодец, тут извергся вулкан… Мы радовались каждой повозке. Но для пятерых не было места, — он фыркнул. — Так мне сказали.

Лю-Цзы отставил свою чашку.

— Ну, Ронни, с тобой было очень приятно поболтать, но время… время не идет, сам понимаешь.

— Ага. Слыхал. На улицах полно Закона, — глаза Ронни вновь сверкнули.

— Закона?

— Длангов. Ревизоров. Они вновь воссоздали стеклянные часы.

— Ты знаешь об этом?

— Послушай, я может быть не из Грозной Четверки, но я держу уши востро, а глаза открытыми, — сказал Ронни.

— Но это же конец света!

— Вовсе нет, — спокойно сказал Ронни. — Все еще на месте.

— Но оно никуда не движется!

— О, ну, это не моя проблема, так? — сказал Ронни. — Я делаю молоко и молочные продукты.

Лю-Цзы оглядел сияющую молочную, блестящие бутылки и сверкающие бидоны. Что за работа для бессмертного — не давать молоку скиснуть?

Он оглядел бутылки, и в его мозг закралась непрошенная мысль. Всадники имеют человеческий облик, а люди тщеславны. Знание того, как манипулировать человеческим тщеславием само по себе было боевым искусством, а Лю-Цзы практиковал его очень долго.

— Спорю, что смогу узнать, кто ты, — сказал он. — Спорю, что смогу узнать твое настоящее имя.

— Ха. Ни шанса, монах, — сказал Ронни.

— Не монах, просто дворник, — спокойно сказал Лю-Цзы. — Просто дворник. Ты зовешь их Законом, Ронни. Значит должен быть закон, верно? Они создают правила, Ронни. И у тебя должны быть свои правила, так?

— Я делаю молоко и молочные продукты, — сказал Ронни, но мускул под его глазом дрогнул. — Если попросят, могу доставить и яйца. Это хороший стабильный бизнес. Я уже раздумываю над тем, чтобы нанять рабочих.

— Зачем? — спросил Лю-Цзы. — Им здесь нечего будет делать.

— И расширить сыроварню, — добавил Ронни, не глядя на него. — Большой спрос на сыр. И еще я размышлял о том, чтобы завести c-mail адрес, люди смогут посылать по нему заказы. Это будет хороший бизнес.

— Правила победили, Ронни. Ничто больше не движется. Ничего неожиданного не произойдет, потому что ничего вообще не происходит.

Ронни уставился в пустоту.

— Вижу, ты нашел свое место в жизни, Ронни, — успокаивающе проговорил Лю-Цзы. — И здесь, благодаря тебе, нет ни пылинки, это несомненно. Думаю, остальные парни были бы очень рады, узнать что ты, ну, в полном порядке. Только одно, кхе… Почему ты спас меня?

— Что? Ну, это был мой гражданский долг…

— Ты Пятый Всадник, мистер Соха. Гражданский долг? — сказал Лю-Цзы, а сам подумал: «Ты слишком долго был похож на человека. Ты хочешь, чтобы я выяснил… Хочешь. Тысячи лет такой жизни. Они согнули тебя под себя. Ты сопротивляешься, но хочешь, чтобы я вытянул твое имя».

Глаза Ронни блеснули.

— Я слежу за собой, Дворник.

— Я один из ваших, так?

— У тебя есть некоторые… достойные качества.

Они посмотрели друг на друга.

— Я отвезу тебя обратно, откуда взял, — сказал Ронни Соха. — И все. Я больше не занимаюсь этими делами.

Ревизор лежал на спине, открыв рот. Изредка он издавал тихий звук похожий на писк комара.

— Попробуйте еще раз, мистер…

— Мистер Темно-Авокадовый, мистер Белый.

— Такой цвет существует?

— Да, мистер Белый! — сказал мистер Темно-Авокадовый, который вовсе не был в этом уверен.

— Тогда, попробуйте еще раз, мистер Темно-Авокадовый.

Мистер Темно-Авокадовый с огромной неохотой наклонился ко рту лежащей навзничь фигуры. Его пальцы были всего в нескольких дюймах от нее, когда, очевидно по собственной воле, рука лежащего метнулась вперед и схватила его. Раздался треск костей.

— Я чувствую невероятную боль, мистер Белый.

— Что у него рту, мистер Темно-Авокадовый?

— Похоже на продукт реакции брожения хлебных зерен, мистер Белый. Сильная боль не прекращается.

— Еда?

— Да, мистер Белый. Сейчас болевые ощущения чрезвычайно сильны.

— Разве я не давал приказа, что никто не должен есть, пить и проводить ненужные эксперименты с сенсорным аппаратом.

— Давали, мистер Белый. Чувство сильной боли, упомянутое мной раньше, невероятно остро. Что мне делать?

Понятие «приказа» было новым и непонятным для Ревизоров. Они привыкли к решениям сообща, принимаемым только в том случае, когда возможность ничего не делать истощалась. В чем бы решение ни заключалось, если оно принято всеми, значит, не принято никем лично, соответственно устраняя любые возможности обвинения.

Но тела понимали приказы. Это было из области того, что делает человека человеком, и Ревизоры согласились с этим из исследовательских соображений. В любом случае, выбора у них не было. Все телесные ощущения возрастали, когда им отдавал приказы человек с острым оружием. Удивительно, как плавно побуждение обсуждать и советоваться превращалось в неукротимое желание сделать то, что сказало оружие.

— Ты можешь убедить его отпустить твою руку?

— Кажется, он без сознания, мистер Белый. Его глаза налиты кровью. Он издает короткие вздохи. И еще тело, кажется, решило, что хлеб нельзя забирать. Могу ли я опять поднять вопрос о непереносимой боли?

Мистер Белый подозвал двух других Ревизоров. С немалыми трудностями им удалось извлечь пальцы мистера Темно-Авокадового из захвата.

— Нам надо узнать об этом побольше, — сказал мистер Белый. — Предательница упоминала о данном факте. Мистер Темно-Авокадовый?

— Да, мистер Белый?

— Чувство боли осталось?

— Моей руке одновременно и холодно и горячо, мистер Белый.

— Как странно, — сказал мистер Белый. — Вижу, нам придется исследовать боль глубже.

Мистер Темно-Авокадовый услышал, как маленький голос внутри его головы завопил при мысли об этом, а мистер Белый, тем временем, продолжал:

— Какая еще есть еда?

— Нам известно три тысячи семисот девятнадцать наименований, — сказал мистер Индигово-Фиолетовый, подходя к нему. Он стал экспертом в этом деле. Это была еще одна новинка для Ревизоров. Они никогда не были специалистами. Что знал один, знали все. Знание чего-то, что не было известно другим, отмечало Ревизора, хоть и не в большой степени, печатью индивидуальности. А индивидуальность может умереть. Но еще придать тебе ценности и власти, что означает, что ты не умрешь так легко. Это было непростой задачей, и он, подобно многим другим Ревизорам, уже обзавелся набором лицевых тиков и судорог, пока его разум пытался охватить информацию.

— Наименование первое, — сказал мистер Белый.

— Сыр, — живо отрапортовал мистер Индигово-Фиолетовый. — Это прокисшее коровье молоко.

— Нам нужно немного сыра, — сказал мистер Белый.

Мимо прошли трое Ревизоров.

Сьюзен выглянула из подворотни:

— Ты уверен, что мы идем правильно? — спросила она. — Мы уходим из центра города.

— Именно туда я должен идти, — сказал Лобзанг.

— Хорошо, но мне не нравятся эти узкие улочки. Не люблю прятаться. Я не из тех, кто прячется.

— Да, я заметил.

— Что это за здание впереди?

— Это задняя часть Королевского Музея Искусств. Брод Вей, на другой стороне, — сказал Лобзанг. — Туда нам и надо попасть.

— Ты неплохо знаешь это место для человека из гор.

— Я здесь вырос. Я знаю пять различных способов проникнуть в музей. Я был вором.

— А я могла ходить сквозь стены, — сказала Сьюзен. — А теперь, когда время остановилось, больше не могу. Эта способность почему-то пропала.

— Ты действительно можешь пройти сквозь твердую стену?

— Да. Семейный обычай, — коротко ответила Сьюзен. — Пошли, пройдем через музей. Там и в лучшие времена мало кто двигался.

В Анк-Морпорке вот уже много столетий не было короля, но дворцы всегда выживают. У города может не быть венценосного самодержца, но если под рукой имеется большая комната или стена, она будет переименована в Мемориал Славы Человеческому Духу, не смотря на то, что от монархии давно уже осталось одно воспоминание.

Хотя портретов последнего короля не сохранилось — особенно после того, как ему срубили голову (после этой процедуры слишком хорошо не выглядит даже самый низенький король) — все были согласны, что он собрал несколько весьма неплохих произведений искусства. Даже простые горожане знали толк в работах Каравати, вроде «Трех больших розовых женщин и одного куска газа» или картину Мовайза «Мужчина с большим фиговым листком», кроме ведь город с такой историей как Анк-Морпорк, накапливает кучу всякого артистического мусора и, во избежание захламления улиц, нуждается в своего рода культурном чердаке, где можно все это держать. Поэтому — небольшие издержки на несколько миль красных плюшевых веревок и старичков в униформе, чтобы показывали как пройти к «Трем большим розовым женщинам и одному куску газа» — и Королевский Музей Искусств появился на свет.

Лобзанг и Сьюзен торопливо шли через молчаливые залы. Как и в случае с клубом Фиджетта, было сложно сказать, движется ли здесь время. Но здешним коридорам, в любом случае, было все равно. Монахи в Ой Донге считали это место весьма ценным ресурсом.

Сьюзен остановилась, повернулась к большой картине в позолоченной раме, занимавшей целую стену длинного коридора, и выдохнула:

— Ох…

— Что такое?

— «Битва на Ар-Гаш» Блица, — сказала Сьюзен.

Лобзанг посмотрел на шелушащееся чумазое полотно, покрытое желтым лаком. Цвета на нем растворялись в дюжине оттенков грязи, но кое-где сквозь них все же проглядывало что-то злое и жестокое.

— Это вроде Ад? — спросил он.

— Нет, это древний город Клатча, тысячи лет назад, — сказала Сьюзен. — Но дедушка говорит, что люди превратили его в Ад. Блиц сошел с ума, когда рисовал его.

— Э, у него неплохо получились грозовые облака, — сглотнув, сказал Лобзанг. — Чудный, э, свет…

— Присмотрись, что появляется из них, — сказала Сьюзен.

Лобзанг вгляделся в древние облака и застывшие молнии.

— О, да. Четыре всадника. Вечно их вворачивают…

— Пересчитай еще раз, — сказала Сьюзен.

Лобзанг скосил глаза.

— Тут двое…

— Не глупи, их пя… — начала она и проследила за его взглядом. Он смотрел вовсе не на картину.

Двое Ревизоров бежали прочь по направлению к Фарворовой Комнате.

— Они удирают от нас! — сказал Лобзанг.

Сьюзен схватила его за руку.

— Не совсем, — сказала она. — Им нужно посоветоваться! И чтобы это сделать, им нужен третий! И они вернуться, пошли!

Она втащила его в соседнюю галерею.

На другом ее конце маячили серые фигуры. Убегавшие миновали два покрытых пылью гобелена и нырнули в следующую огромную старую залу.

— О, боги, это же картина с «тремя большими розовыми женщинами и одним… — начал Лобзанг, но его протащили мимо.

— Будь внимательней, ладно? Где-то здесь должна быть дверь! Тут целое море Ревизоров.

— Но это же просто старая картинная галерея! Им здесь нечего делать, ведь так?

Скользнув по мраморным плитам, они остановились. Широкая лестница вела на второй этаж.

— Там мы окажемся в ловушке, — сказал Лобзанг.

— Там есть балконы, — сказала Сьюзен. — Пошли!

Она втащила его по лестнице сквозь арку. И остановилась.

Галерея была разделена на несколько ярусов. Посетители на втором ярусе могли видеть, что происходит на первом. И в данный момент там суетились Ревизоры.

— Какого черта они затеяли на этот раз? — прошептал Лобзанг.

— Думаю, — мрачно сказала Сьюзен. — Они разбираются в Искусстве.

Мисс Оранжевая была раздражена. Ее тело продолжало требовать от нее непонятных вещей, а работа, которую ей вверили, шла из рук вон плохо.

Рама, некогда окружвшая картину Сэра Роберта Плевательницкого «Телега застрявшая в реке» стояла прислоненная к стене прямо перед ней. Полотно из нее вынули, а оставшийся от него чистый холст свернули. Перед рамой по размерам были разложены кучки пигмента.

Несколько дюжин Ревизоров разлагали их на молекулы.

— Все еще ничего? — спросила она, шагая вдоль линии.

— Нет, мисс Оранжевая. До сих пор только известные молекулы и атомы, — дрожащим голосом сказал один из Ревизоров.

— Ну, может дело в пропорциях? В соотношении молекул? Базовой геометрии?

— Мы продолжаем…

— Ну так давайте!

Остальные Ревизоры, толпившиеся перед тем, что когда-то было картиной и, по-сути, все еще оставалось ей, потому что все до единой молекулы до сих пор присутствовали в этой галерее, глянули на нее и вновь вернулись к своему делу.

Мисс Оранжевая становилась все свирепее, оттого что не могла понять, почему злиться. Одной из причин могло быть то, что, давая ей задание, мистер Белый странно поглядел на нее. Ощущение на себе чьего-то взгляда было незнакомо Ревизорам — ведь ни один из них не удосуживался раньше слишком часто смотреть на другого, поскольку все они выглядели одинаково. Так же как им был непривычен способ излагать мысли при помощи лица. Или хотя бы иметь лицо. Или иметь тело, которое странным способом реагирует на выражение другого лица, принадлежащего в ее случае, мистеру Белому. Когда он смотрел на нее так, она испытывала ужасное желание расцарапать ему лицо.

Что не имело никакого смысла. Ни один Ревизор не должен испытывать подобного к другому Ревизору. Ни один Ревизор не должен испытывать подобного ни к кому. Ни один Ревизор вообще не должен ничего испытывать.

Она была в ярости. Они все потеряли так много возможностей. Нелепо общаться шевелением двух кусков кожи, хлопающих друг о друга, что же до языка… Фууууу…

Насколько ей было известно, за всю историю вселенной, ни один Ревизор, никогда не испытывал ощущения фууууу. Это несчастное тело было полно этих фууууу. Она могла в любой момент покинуть его, хотя… хотя частичка ее не желала этого. Страшное желание продолжать усиливалось с каждой секундой.

И еще она чувствовала голод. Что тоже не мело смысла. Желудок был лишь мешком для растворения пищи. Ему не полагалось приказывать. Ревизоры могут прекрасно обходится молекулами из своего окружения и использовать любой локальный источник энергии. Это факт. А теперь объясни это желудку. Она чувствовала его. Он сидел на своем месте и рычал. Ее начинали волновать ее внутренние органы. Зачем… почему… для чего они копировали внутренние органы? Фууууу.

Это было слишком. Ей хотелось… ей хотелось… высказаться, выкрикнуть какие-нибудь ужасные слова…

— Противоречие! Беспорядок!

Остальные Ревизоры в ужасе уставились на нее.

Но слова не подействовали на мисс Оранжевую. Они больше не обладали той властью, что раньше. Должны быть слова похуже. Ах, да…

— Органы! — закричала она, обрадованная, что, наконец, нашла, то, что искала. — И чего вы… органы, уставились на меня? — добавила она. — Работайте!

— Они разбирают их! — прошептал Лобзанг.

— Таковы Ревизоры, — сказала Сьюзен. — Они считают, что только так можно что-то выяснить о предмете. Знаешь, я ненавижу их. Честно.

Лобзанг покосился на нее. Монастырь не был чисто мужским заведением. То есть, он конечно был им, но никогда таковым себя не считал, просто потому, что идея о женщинах, работающих в нем, не забредала в умы способные мыслить в шестнадцати измерениях. А вот, к примеру, Гильдия Воров отдавала себе отчет в том, что девочки в деле воровства ничуть не хуже мальчиков — Лобзанг сохранил теплые воспоминания о своей однокласснице Стеф, которая могла украсть мелочь из заднего кармана ваших брюк и лазала по стенам не хуже Убийцы. Среди девочек он чувствовал себя как рыба в воде. Но Сьюзен пугала его до дрожи. Словно бы глубоко в ее душе клокотала ненависть, и она готова была излить ее на Ревизоров.

Он вспомнил, как Сьюзен стукнула одного из них гаечным ключом. Тогда она просто хмурилась, словно концентрировалась на некоем задании, которое нужно сделать как следует.

— Может, пойдем? — рискнул он.

— Ты посмотри на них, — продолжала Сьюзен. — Только Ревизор станет разлагать картину на составляющие, чтобы посмотреть, что делает ее произведением искусства.

— Что это там за куча белой пыли? — спросил Лобзанг.

— «Мужчина с большим фиговым листом», — рассеянно сказала Сьюзен, продолжая пожирать глазами серые фигуры. — Они бы разобрали на части часы, чтобы найти «***».

— Как вы узнали, что это «Мужчина с большим фиговым листом»?

— Просто помню, где он висел.

— Вы, э, любите искусство? — решился предположить Лобзанг.

— Знаешь, чего мне хочется сейчас? — сказала Сьюзен, разглядывая занятых Ревизоров. — Мне хочется найти как можно больше оружия.

— Нам лучше идти…

— Эти ублюдки залезут тебе в голову, если ты им позволишь, — продолжала Сьюзен, не двигаясь с места. — Когда ты думаешь «Наверное, есть закон» или «Не я, в конце концов, выдумываю правила» или…

— Я действительно считаю, что нам пора, — осторожно сказал Лобзанг. — И я так считаю, потому что несколько из них поднимаются по лестнице.

Она резко развернулась.

— Тогда чего ты стоишь? — сказала она.

Они миновали еще одну арку и оказались в отделе керамики, которую, не оборачиваясь, пробежали до самого конца. Их преследовало трое Ревизоров. Они не спешили, но в их синхронном шаге звучал какой-то жуткий мы-все-равно-догоним тембр.

— Хорошо, сюда…

— Нет, сюда, — сказал Лобзанг.

— Это не туда, куда нам нужно! — рявкнула Сьюзен.

— Нет, но здесь надпись: «Доспехи и оружие»!

— И что? Ты умеешь обращаться с оружием?

— Нет! — гордо сказал Лобзанг, и только затем понял, что она сказала. — Понимаете, меня учили драться без…

— Может мне меч подойдет, — раздраженно сказала Сьюзен, заходя внутрь.

К тому времени, когда Ревизоры достигли галереи, их число сильно увеличилось. Серая толпа остановилась.

Сьюзен нашла меч среди выставленного Агатианского вооружения. Он затупился от бесцельного лежания, но злость продолжала неровным пламенем гореть вдоль лезвия.

— Может побежим? — Предложил Лобзанг.

— Нет. Они все равно поймают. Не знаю, сможем ли мы убить их, но мы сможем сделать так, чтобы они сами стали желать смерти. У тебя до сих пор нет оружия?

— Нет, понимаете, меня учили…

— Тогда, просто держись подальше, ладно?

Ревизоры осторожно приближались к ним, и это показалось Лобзангу странным.

— Мы не можем убить их? — спросил он.

— Это зависит от того, насколько живыми они стали.

— Но они выглядят напуганными, — сказал Лобзанг.

— Они в человеческих телах, — бросила Сьюзен через плечо. — Человеческие тела. Идеальные копии. А тела вот уже тысячи и тысячи лет не ждут, когда их порежут на куски. Это вроде утечки, ты так не думаешь?

Ревизоры, тем временем окружали их. Конечно, они нападут все сразу, но никто не хотел быть первым.

Трое схватили Лобзанга.

Ему нравилось драться там, в специальных залах. Все были защищены подушками, и никто не пытался убить тебя (а это как-никак обнадеживает). И у Лобзанга неплохо получалось, потому что он был силен в нарезке. Он всегда имел преимущество. А если у вас есть такое преимущество, вам не нужно много мастерства.

Но здесь у него не было преимущества. Не было времени для нарезки.

Он освоил смесь сна-фу и ойдокинь и остальное, что могло пригодиться, потому что ты мертвец, если будешь вести такой бой без подготовки. Хотя серые люди, в любом случае, бойцами не были. Они просто старались схватить и сжать. Даже старушка смогла бы дать им отпор.

Он нанес двоим удары и повернулся к третьему, пытающемуся схватить его за шею. Он скинул его руки, крутанулся, готовясь нанести удар, и остановился.

— Бог мой! — сказал голос.

Лезвие меча просвистело прямо перед его лицом.

И голова нападавшего отделилась от тела, окатив его потоком не горячей крови, но цветной летящей пыли. Испарившееся тело стало серой мантией, повисшей в воздухе, и исчезло.

Лобзанг услышал позади себя глухие удары, и тут же ощутил, как рука Сьюзен впилась ему в плечо.

— Тебе не следовало колебаться! — сказала она.

— Но это была женщина!

— Нет! Но она была последней. Пошли, пока остальные не добрались сюда, — она кивнула на вторую группу Ревизоров, которые с опаской глядели на них с другого конца зала.

— Они все равно плохо дрались, — сказал Лобзанг, пытаясь отдышаться. — Что они делают?

— Учатся. Ты можешь драться лучше?

— Конечно!

— Хорошо, потому что следующие будут так же хороши, как ты был только что. Куда сейчас?

— Э, сюда!

В следующей галерее оказались чучела животных. На них была мода пару веков назад. Это были не печальные убитые охотниками престарелые медведи и тигры, чьи когти противостояли человеку, вооруженному всего лишь пятью арбалетами, двадцатью заряжающими и сотней загонщиков. Некоторые из этих животных были составлены в группы. В довольно маленькие группы из маленьких животных.

Здесь были лягушки, сидящие за маленьким обеденным столом. Собаки, одетые в охотничьи наряды и преследующие лису в шляпке с пером. Обезьянка, играющая на банджо.

— О, нет, здесь целый оркестр, — произнесла шокированная Сьюзен. — Только посмотри, танцующие котята…

— Ужасно!

— Хотела бы я знать, что случилось, когда человек, который это сделал, встретился с моим дедушкой.

— А он с ним встретился?

— О, да, — сказала Сьюзен. — О, да. А мой дедушка любит котов.

Лобзанг остановился у основания лестницы, полускрытой неудачливым слоном. Красная веревка, сейчас твердая как деревяшка, означала, что вход публике туда запрещен. Здесь была и подсказка в виде объявления: «Вход Категорически Воспрещен».

— Это там, — сказал он.

— Тогда не будем мешкать, — ответила Сьюзен, перепрыгивая через веревку.

Узкие ступени вели на большую лестничную площадку, лишенную каких бы то ни было ковров. Там и сям теснились коробки.

— Чердак, — сказала Сьюзен. — Погоди… Для чего эта надпись?

— «Налево», — прочел Лобзанг. — Ну, если им приходится таскать тяжести…

— Посмотри на надпись, — сказала Сьюзен. — Не смотри на то, что ожидаешь увидеть, смотри на то, что перед тобой.

Лобзанг посмотрел.

— Какая глупая надпись, — сказал он.

— Хмм. Интересно, весьма, — сказала Сьюзен. — Куда же, по-твоему, нам идти?

НАЛЕВО =>

Не думаю, что им понадобиться много времени, чтобы решиться на продолжение погони.

— Мы так близко! За любым поворотом! — произнес Лобзанг.

— Тогда, за любой поворот, — сказала Сьюзен, направляясь к узкой щели между ящиками.

Лобзанг последовал за ней.

— Что вы имели в виду, когда сказали «решиться на продолжение погони»? — спросил он, когда они нырнули в полумрак.

— Табличка на лестнице говорит, что вход запрещен.

— То есть они ей не подчиняться? — он замолчал.

— В конечном счете, да. Но у них сохранится жуткое чувство, что им не следовало этого делать. Они подчиняются правилам. Они сами, в каком-то смысле, правила.

— Но ты не можешь подчиниться надписи «Налево/Направо», что бы ты не делал… о, ясно…

— Разве обучение не может быть веселым? О, вот еще одна.

НЕ КОРМИТЕ СЛОНА

— Вот теперь, — сказала Сьюзен. — Неплохо. Этому не подчиниться трудно…

— …потому что здесь нет слона, — сказал Лобзанг. — Думаю, я начинаю улавливать суть…

— Ловушка для Ревизоров, — сказала Сьюзен, глядя на один из ящиков.

— Вот еще одна любопытная, — сказал Лобзанг.

ИГНОРИРУЙТЕ ЭТУ НАДПИСЬ

Это приказ

— Любопытный прием, — согласилась Сьюзен. — Интересно… кто их оставил?

Где-то вдалеке послышались голоса. Они звучали тихо, но один неожиданно громко произнес:

— … писать «Налево», а указывать направо! В этом нет смысла!

— Это твоя вина! Мы не подчинились первой надписи! Горе ступившему на путь неповиновения!

— Не ты ли предложил это! Я голосовал за тебя, ты…

Раздался приглушенный звук, хрип и крик, растворившийся в небытие.

— Они дерутся друг с другом? — спросил Лобзанг.

— Мы можем только надеяться. Давай двигаться, — сказала Сьюзен. И они пошли вперед, пробираясь по лабиринту коробок, мимо надписи:

УТКА

— Ах, теперь метафизика, — сказала Сьюзен.

— Почему утка? — спросил Лобзанг.

— Действительно, почему?

Где-то среди ящиков голос, достигший крещендо, вопил:

— Что за органический чертов слон? Где слон?

— Здесь нет слона!

— Откуда тогда надпись?

— Это…

…и еще один хрип и затихающий крик. А потом… быстрые шаги.

Сьюзен и Лобзанг отступили в тень. Сьюзен пробормотала: «Я во что-то наступила», наклонилась и ощупала что-то мягкое и липкое. Когда же она выпрямилась, прямо на них из-за угла выбежал Ревизор.

Его глаза горели яростью. Он долго фокусировался на них, словно пытаясь вспомнить, кто или что они такое. Но в руке у него был меч, и держал он его правильно.

В тот момент позади него выросла чья-то фигура. Одной рукой она схватила его за волосы и рванула на себя, а второй сунула ему что-то в разинутый рот.

Мгновение Ревизор сопротивлялся, а потом затих. И распался, на маленькие кусочки, которые закружились в воздухе и растворились в темноте.

Какую-то секунду пара горстей пыли попыталась сформировать в воздухе маленькую сутану, но потом и она рассеялась, сопровождаемая тихим криком, который был ощутим только для волос на затылке.

Сьюзен посмотрела на фигуру.

— Ты… ты не… кто ты? — спросила она.

Фигура хранила молчание. И, скорее всего, потому что толстая ткань закрывала ей нос и рот. А на руках были толстые перчатки. Это было странно, потому как остальная ее часть была облачена в вечерний наряд с блестками, меховую накидку, рюкзак и огромную живописную шляпу с таким количеством перьев, ради которого, наверное, вымерло три редких вида птиц.

Фигура полезла в свой рюкзак и протянула им кусок темно-коричневой бумаги, причем так, словно подносила священный свиток. Лобзанг почтительно принял ее.

— Здесь написано: «Хигс&Микинс Лучшее Ассорти», — сказал он. — Хрустящая карамель, фундук внутри… Это шоколад?

Сьюзен глянула на раздавленный «Клубничный Восторг», который подобрала минуту назад, и подозрительно осмотрела стоящего перед ними.

— Откуда вы узнали, что это сработает? — сказала она.

— Прошу! Вам незачем бояться меня, — произнес приглушенный голос из-под повязок. — Я израсходовала все конфеты с орехами, а они тают не слишком быстро.

— Простите? — сказал Лобзанг. — Вы только что убили Ревизора конфетой?

— Да, последним «Апельсиновым Кремом». Мы располагаемся здесь. Пошлите.

— Ревизор… — выдохнула Сьюзен. — Ты тоже Ревизор. Так? Почему я должна верить тебе?

— Здесь больше никого нет.

— Но ты одна из них, — сказала Сьюзен. — Я вижу это, даже подо всем… этим!

— Я была одной из них, — сказала Леди ЛеГион. — Теперь я склонна думать, что я одна из меня.

На чердаке жили люди. Целая семья. И Сьюзен гадала, было ли их проживание здесь законным или незаконным или на одной из тех промежуточных стадий, типичных для сегодняшнего Анк-Морпорка, где всегда наблюдается хронический недостаток жилья. Немалая часть городской жизни проходила на улице, потому что под крышей ей просто не находилось места. Целые семьи жили посменно, так что кровать можно было использовать круглые сутки. Судя по всему, уборщики и те, кто знал, как пройти к «Трем большим розовым женщинам и одному куску газа» Каравати, пристроили свои семьи на захламленный чердак.

Их спасительница подошла к ним. Семья или, по крайней мере, одна ее смена, сидела на скамейке за столом, замерев в безвременье. Леди ЛеГион сняла шляпу, повесила ее на мать и встряхнула волосами. Затем она убрала толстые повязки с лица.

— Здесь мы в относительной безопасности, — сказала она. — Они по большей части собираются на главной улице. Добрый… день. Меня зовут Мира ЛеГион. Я знаю кто вы, Сьюзен Сто Гелит. Но мне неизвестен молодой человек, который меня удивляет. Вы здесь, как я понимаю, чтобы уничтожить часы?

— Чтобы остановить их, — ответил Лобзанг.

— Погоди, погоди, — сказала Сьюзен. — В этом нет смысла. Ревизоры ненавидят все, что связано с жизнью. А ты ведь Ревизор?

— Понятия не имею, кто я, — вздохнула Леди ЛеГион. — Но сейчас я точно знаю, что я все то, чем Ревизор быть не должен. Нас… их… нас нужно остановить!

— Шоколадом? — спросила Сьюзен.

— Чувство вкуса ново для нас. Чуждо. У нас нет защиты против него.

— Но… шоколад?

— Сухое печенье чуть было не убило меня, — сказала ее светлость. — Сьюзен, ты можешь себе представить, что значит испытать вкус в первый раз? Мы хорошо создали наши тела. О, да. Со множеством вкусовых рецепторов. Вода пьянит словно вино. Но шоколад… Даже мысли замирают. Не остается ничего кроме вкуса.

Она вздохнула.

— Представляю, какая это прекрасная смерть.

— На тебя, кажется, не повлияло, — подозрительно произнесла Сьюзен.

— Перчатки и повязки, — сказала Леди ЛеГион. — И даже так я едва сдерживаюсь. О, где же мои манеры? Присаживайтесь. На этого ребенка.

Лобзанг и Сьюзен переглянулись. Леди ЛеГион заметила это.

— Я сказала что-то не то? — спросила она.

— Мы не используем людей в качестве мебели, — сказала Сьюзен.

— Но они ведь об этом знать не будут? — сказала ее светлость.

— Мы будем, — сказал Лобзанг. — В этом все дело.

— Ах. Сколькому мне еще нужно научиться. Это… Боюсь, в человеческом существовании столько всяческих нюансов. Вы, сэр, сможете остановить часы?

— Я не знаю как, — сказал Лобзанг. — Но я… мне кажется, я должен знать. Я попытаюсь.

— Может часовщик знает? Он здесь.

— Где? — спросила Сьюзен.

— В конце коридора, — ответила Леди ЛеГион.

— Ты сюда его притащила?

— Он едва мог идти. Его сильно ранили в драке.

— Что? — спросил Лобзанг. — Как он вообще мог идти? Мы вне времени!

Сьюзен глубоко вздохнула.

— Он умеет сам создавать его, так же как ты, — сказала она. — Он твой брат.

Это была ложь. Но он еще не был готов к правде. И при взгляде на его лицо становилось ясно, что ко лжи он тоже не готов.

— Близнецы, — сказала миссис Ягг. Она взяла стакан с коньяком, посмотрела на него и поставила на место. — Не один. Близнецы. Два мальчика, но…

Она кинула на Сьюзен взгляд, обжигающий как тепловое копье.

— Ты думаешь, что это старая сплетня повитухи, — сказала она. — Ты думаешь, что она может знать?

Сьюзен отплатила ей откровенностью за откровенность.

— Какая-то часть меня, — призналась она.

— Хороший ответ! Какая-то часть нас много чего считает, — сказала миссис Ягг. — Какая-то часть меня думает, кто эта заносчивая маленькая мисс, которая разговаривает со мной, словно мне пять лет отроду? Но большая часть меня размышляет о том, что на ней гора забот и что она видит многое из того, чего человеку видеть не след. Скажу вам, что часть меня говорит то же самое про меня. Ну, мисс… если у вас есть хоть капля здравого смысла, часть вас думает, вот передо мной ведьма, которая много раз видала моего деда, сидя рядом с постелью больного, которая внезапно становилась смертным одром, и она готова плюнуть в него, когда придет ее час, тогда, если она так думает, пожалуй, следует опасаться ее гораздо больше. Ясно? Давай будем держать наши части при себе, — она внезапно подмигнула Сьюзен. — Как сказал Верховный Священник актрисе.

— Согласна, — ответила Сьюзен. — Абсолютно.

— Хорошо, — сказала миссис Ягг. — Итак… близнецы… ну, это был первый раз и человеческое тело для нее не совсем привычно, то есть, ты не можешь сделать это естественным путем, когда ты сама не совсем естественная… и «близнецы» не совсем то слово…

— Брат, — сказал Лобзанг. — Часовщик?

— Да, — сказала Сьюзен.

— Но я ведь подкидыш!

— Как и он.

— Я хочу увидеть его!

— Это не слишком удачная идея, — сказала Сьюзен.

— Меня не интересует ваше мнение, благодарю, — Лобзанг повернулся к Леди ЛеГион. — Прямо по коридору?

— Да. Но он спит. Мне кажется, часы расстроили его разум, и еще его ранили. Он говорит во сне.

— Говорит что?

— Последнее, что я слышала, прежде чем ушла и нашла вас, было: «Мы так близко. За любым поворотом», — сказала ее светлость. Он переводила взгляд с одного на другого. — Я опять сказал что-то не то?

Сьюзен закрыла глаза ладонью. О, боги…

— Я сказал это, — сказал Лобзанг. — Сразу после того, как мы поднялись по лестнице.

Он глянул на Сьюзен.

— Близнецы, да? Я слышал о таком! Что думает один, думает и другой?

Сьюзен вздохнула. Иногда, думала она, я настоящая трусиха.

— Вроде того, — сказала она.

— Тогда я собираюсь увидеть его, даже если он не сможет увидеть меня!

«Черт», — подумала Сьюзен и поспешила за ним вдоль по коридору. Ревизор увязалась за ними, явно озадаченная.

Джереми лежал на кровати, правда, не более мягкой, чем все остальное во вневременном мире.

Лобзанг остановился и посмотрел на него.

— Он… довольно сильно похож на меня, — сказал он.

— О, да, — сказала Сьюзен.

— Более худой, наверно.

— Может быть.

— На его лице морщинки…

— Вы жили разными жизнями, — сказала Сьюзен.

— Как вы узнали обо мне и о нем?

— Мой дедушка, э, интересуется такими вещами. И я сама кое-что выяснила, — сказала она.

— Почему мы должны кого-то интересовать? Мы вовсе не особенные.

— Это будет сложно объяснить, — Сьюзен оглянулась на Леди ЛеГион. — Насколько здесь безопасно?

— Надписи собьют их с толку, — сказала ее светлость. — Они станут держаться подальше от них. Я… можно нам так сказать?… позаботилась о тех, кто преследовал вас.

— Тогда вам лучше присесть, мистер Лобзанг, — сказала Сьюзен. — Может тебе поможет, если я расскажу сначала о себе.

— Ну?

— Мой дедушка — Смерть

— Странные вещи вы тут рассказываете. Смерть — это просто конец жизни. Это не… человек…

— СЛУШАЙ МЕНЯ, КОГДА Я С ТОБОЙ РАЗГОВАРИВАЮ!

В комнате засвистел ветер, изменился свет. На лицо Сьюзен легла тень, а фигуру очертил бледный голубой свет.

Лобзанг сглотнул.

Свет померк. Растворились тени.

— Есть процесс, называемый смертью, а есть существо, называемое Смертью, — объяснила Сьюзен. — Вот о чем я. И я его внучка. Я не слишком быстро рассказываю?

— Э, нет, хотя до сих пор ты выглядела вполне по-человечески, — сказал Лобзанг.

— Мои родители были людьми. Существует не один вид генов, — Сьюзен помолчала. — Ты тоже похож на человека. Человеческий облик весьма популярен у них. И ты удивишься насколько.

— Если не считать того, что я и есть человек.

Сьюзен коротко усмехнулась, и если бы на ее месте был кто-то менее сдержанный, могло показаться, что она нервничает.

— Да, — сказала она. — И в то же время нет.

— Нет?

— Возьмем Войну, — сказала Сьюзен, на время отходя от темы. — Здоровяк, смех у него самый сердечный, а после еды пускается газы. Он такой же человек, как и другой. А другой — это Смерть. Он тоже человекоподобен. Это потому что когда люди изобрели идею… идеи, они мыслили человеческими образами…

— Давайте вернемся к «и в то же время нет», хорошо?

— Твоя мать — Время.

— Никто не знает, кто моя мать!

— Я могу привести тебя к повитухе, — сказала Сьюзен. — Твой отец нашел лучшую из когда-либо живших. Она приняла тебя. Твоя мать — Время.

Лобзанг открыл рот.

— Мне было легче, — сказала Сьюзен. — Когда я была очень маленькой, мои родители привозили меня погостить у дедушки. Я думала, все дедушки носят длинную черную мантию и ездят на бледном коне. А потом они решили, что для ребенка это не самое подходящее окружение. Они волновались из-за того, кем я вырасту!

Она грустно рассмеялась.

— Мне дали очень странное образование. Математика, логика и все такое. А потом, когда я была немного младше тебя, в моей комнате появилась крыса, и все, что я знала, оказалось неправдой.

— Я человек! Я делаю то же, что и все люди! Я бы знал, если…

— Тебе пришлось жить в мире людей. Иначе, как бы ты научился быть человеком? — спросила Сьюзен, так мягко как могла.

— А мой брат, что насчет него?

Вот оно, подумала Сьюзен.

— Он тебе не брат, — сказал она. — Я соврала. Прости меня.

— Но вы только что сказали…

— Мне надо было подвести тебя к этому, — сказала Сьюзен. — Это то, с чем не следует торопится. Он не твой брат. Он это ты.

— Тогда кто я?

Сьюзен вздохнула.

— Ты. Вы оба… ты.

— Вот я, а вот она, — сказал миссис Ягг. — Рождается младенец, и проблем нет, хотя для мамы это всегда тяжелый момент, но тут… — сказала она, вглядываясь в окошко воспоминаний. — Словно… такое чувство, будто мир запнулся, и вот я держу младенца, и вижу, как я принимаю младенца, гляжу на себя, и я гляжу на меня, и помню, я сказала: «Хорошенькая заварушка, миссис Ягг», и потом произошло что-то совсем странное, и осталась только одна из нас с двумя младенцами.

— Близнецы, — сказала Сьюзен.

— Можешь звать их близнецами, думаю, да, — сказала миссис Ягг. — Но я всегда считала, что близнецы это двое малюток рожденных одновременно, а не один, рожденный дважды.

Сьюзен ждала. Миссис Ягг была настроена высказаться.

— Я так и сказала мужчине, я говорю ему: «Что теперь?», а он сказал «Это уже не ваша забота», и я сказала, что это может быть очень даже моя забота, и пусть он посмотрит мне в глаза, и я скажу ему все, что думаю. Но я подумала, ты в беде миссис Ягг, все становиться очень уж миффтическим.

— Мифическим? — уточнила учительница.

— Ага. Только с еще одной «ф». А ты окажешься в большой беде, если свяжешься с миффами. Но мужчина просто улыбнулся и сказал, что ребенка до возраста будут растить как человека, и я подумала, ага, мифф идет как надо. Я поняла, что он даже не подозревает, что делать дальше, и что теперь все зависит от меня.

Миссис Ягг затянулась трубкой, глядя на Сьюзен сквозь дым блестящими глазами.

— Не знаю, насколько много опыта у тебя в этих вещах, моя девочка, но иногда, когда сила и мощь строят планы, они не всегда уделяют внимание маленьким деталям, так?

«Да. Я та самая маленькая деталь, — подумала Сьюзен. — Однажды Смерть вбил себе в череп идею удочерить сироту, а я стала маленькой деталью».

Она кивнула.

— Я думала, как это бывает, в миффах? — продолжала миссис Ягг. — Я имею в виду техническую сторону. Я понимаю, это где принц растет свинопасом, пока не встретит, наконец, свою судьбу, но для свинопасов в наши дни не так много вакансий, а погонять свиней палкой вовсе не так здорово, как принято считать, поверь мне. Итак, я говорю, ну, я слышала, что Гильдии в больших городах принимают сирот, о которых некому побеспокоиться, и неплохо их опекают. Немало обустроенных женщин и мужчин, которые начинали жизнь подобным образом. В этом нет ничего постыдного, плюс, если судьба не прибудет по расписанию, он сможет попробовать себя в хорошем ремесле, которое станет ему утешением. В то время как свинопас просто свинопас. Ты зло посматриваешь на меня, мисс.

— Ну, да. Это было довольно холоднокровное решение, не так ли?

— Кто-то должен их принимать, — отрезала миссис Ягг. — Кроме того, я прожила уже не мало лет и заметила, что тем, кому уготовлено сиять, будут сиять и через шесть слоев грязи, в то время тот, кто не светится, сиять не будет, как ты его не полируй. Ты можешь думать по другому, но это мое мнение.

Она исследовала чашку своей трубки спичкой.

В конце концов, она вновь заговорила:

— И все. Я бы осталась, конечно, потому что у них даже люльки не было, но мужчина отвел меня в сторону, сказал: «Спасибо, вам пора идти». А зачем мне спорить? Там жила любовь. Она витала в воздухе. Но, не скажу, что я не гадаю иногда, как все это обернулось. Честно.

Сьюзен вынуждена была признать, разница между ними была. Две разные жизни выжгли индивидуальный след на лицах. Эти самости родились с разницей в секунду или около того, а за это время может измениться большая часть вселенной.

Думай о них как о близнецах, повторила она себе. Но близнецы — это две разные самости, занимающие тела, которые начинали одинаково. Никак не две идентичные самости.

— Он довольно сильно похож на меня, — сказал Лобзанг, Сьюзен моргнула. Она наклонилась ближе к бессознательному телу Джереми.

— Повтори, — сказала она.

— Я сказал, что он довольно сильно похож на меня, — сказал Лобзанг.

Сьюзен посмотрела на Леди ЛеГион, которая подтвердила:

— Я тоже это видела, Сьюзен.

— Кто что видел? — сказала Лобзанг. — Что вы от меня скрываете?

— Его губы движутся, когда ты говоришь, — сказала Сьюзен. — Они пытаются сформировать те же фразы.

— Он улавливает мои мысли?

— Думаю, все гораздо сложнее, — Сьюзен подняла безвольную руку и осторожно сжала кожу между большим и указательным пальцами.

Лобзанг поморщился и посмотрел на свою руку. Кусочек бледной кожи уже начал краснеть.

— Не одни только мысли, — произнесла Сьюзен. — На таком расстоянии ты чувствуешь и его боль. Твоя речь контролирует его губы.

Лобзанг уставился на Джереми.

— Тогда что произойдет, — медленно сказал он. — Когда он придет в себя?

— Я думаю о том же, — сказала Сьюзен. — Возможно, в этот момент тебе не стоит быть здесь.

— Но я должен быть здесь!

— Но мы, по крайней мере, этого не должны, — сказала Леди ЛеГион. — Я знаю свою братию. Они будут обсуждать что делать. Надписи не будут сдерживать их вечно. А у меня вышел запас доставляющей удовольствие субстанции.

— Что ты должен делать, когда ты там, где должен быть? — сказала Сьюзен.

Лобзанг склонился и дотронулся до руки Джереми кончиком пальца.

Мир выцвел.

После Сьюзен думала, что именно так и бывает, когда оказываешься в ядре звезды. Ничего желтого, это ведь не огонь, это просто обжигающая белизна, и вопят перегруженные чувства.

Постепенно все померкло, рассеявшись туманом. Появились стены, но они были прозрачными. За ними были другие стены, и другие комнаты, прозрачные как лед. О том, что они там можно было догадаться только по видимым углам и пойманным поверхностью бликам света. В каждой отражалось по Сьюзен.

Комнаты уходили в бесконечность.

Сьюзен была человеком здравомыслящим. И это, насколько она знала, был ее главный недостаток. Он не делал вас популярным, или веселым и — что казалось самым несправедливым — он не делал вас объективным. Правда, благодаря ему у вас появлялось четкость мышления, и сейчас она четко отдавала себе отчет в нереальности происходящего, в общепринятом смысле.

Само по себе это не было проблемой. Большинство вещей, которые занимали людей, тоже не были реальностью. Но иногда разум даже самого здравомыслящего человека сталкивается с чем-то настолько сложным, неохватным и чужеродным любому пониманию, что вместо этого начинает рассказывать самому себе истории. И когда ему кажется, что он понимает их, ему кажется, что он понимает всю непостижимую задачу. И сейчас, поняла Сьюзен, ее разум рассказывает ей историю.

Послышался звук, как будто одна за другой хлопают тяжелые металлические двери, все ближе и громче…

Вселенная приняла решение.

Остальные стеклянные комнаты исчезли. Стены затуманились. Появился цвет, сначала тусклый, но густевший, по мере того как возвращались реальность и безвременье.

Кровать была пуста. Лобзанг исчез. Но воздух заполняли ленты, сотканные из голубого сияния, кружащегося и извивающегося как флаг в штормовую погоду.

Сьюзен вспомнила, что надо дышать.

— О, — сказала она. — Судьба.

Она оглянулась. Чумазая Леди ЛеГион продолжала стоять у пустой постели.

— Отсюда есть другой выход?

— Есть лифт в конце коридора, Сьюзен, но что случилось с…?

— Не Сьюзен, — резко сказала Сьюзен. — Мисс Сьюзен. Я Сьюзен только для друзей, а ты не одна из них. Я тебе не на грош не верю.

— Я сама себе не верю, — кротко сказала Леди ЛеГион. — Это поможет?

— Ты покажешь мне этот лифт?

Лифт оказался просто большой коробкой размером с маленькую комнату, висящей на паутине из веревок на шкиве под потолком. Судя по всему, его поставили недавно, чтобы поднимать крупные произведения искусства. Раздвижная дверь полностью занимала одну из четырех стен.

— Чтобы его поднимать, в подвале установлены лебедки, — сказала Леди ЛеГион. — Спуск замедлен до безопасного уровня благодаря особому механизму: вес опускающегося лифта заставляет воду закачиваться в цистерну на крыше, которая в свою очередь выливается в пустой противовес, который является в лифте грузом, который…

— Благодарю, — быстро сказала Сьюзен. — Но что нам действительно нужно, чтобы спуститься так это время, — и прошептала. — Ты мне поможешь?

Ленты голубого света окружили ее, как щенки, жаждущие поиграть, а затем поплыли к лифту.

— Однако, — добавила она. — Видимо, Время на нашей стороне.

Мисс Оранжевая была поражена тем, как быстро учится ее тело.

До этого Ревизоры учились путем подсчетов. Рано или поздно, все сводилось к цифрам. Если вы знаете все цифры, вы знаете все. Часто «поздно» наступало уж очень поздно, но это не имело значения, потому что для Ревизоров время было просто еще одной числовой характеристикой. Но мозг, несколько фунтов влажной ткани, считал цифры так быстро, что они вовсе переставали быть цифрами. Она изумлялась тому, как просто приказать руке поймать мяч в воздухе, вычисляя будущие траектории руки и мяча и даже не осознавая этого. Казалось, чувства действовали и представляли решение до того, как она успевала об этом подумать.

В данный момент она пыталась объяснить другим Ревизорам, что не кормить слона, когда здесь нет слона, которого нельзя покормить, не было, по сути, невозможным. Мисс Оранжевая была из быстрообучающихся Ревизоров и уже сформировала набор понятий, событий и ситуаций, которые определила для себя как «чертовски глупые». А «чертовски глупым» можно пренебречь. Но у некоторых других с этим обнаружились проблемы.

Услышав грохот лифта, она осеклась посередине речи.

— Кто-то из наших есть наверху? — спросила она.

Ревизоры вокруг нее покачали головами. «ИГНОРИРУЙТЕ ЭТУ НАДПИСЬ» совсем сбила их с толку.

— Тогда, кто-то спускается вниз! — сказала мисс Оранжевая. — Они не нужны! Их надо остановить!

— Нам надо обсудить… — начал один.

— Делайте, что говорю, вы, органические органы!

— Дело в индивидуальности, — сказала Леди ЛеГион, в то время как Сьюзен открыла люк и влезла на крышу.

— Да? — сказала Сьюзен, оглядывая затихший город. — Я думала, у тебя ее нет.

— Теперь и у них она появиться, — сказала Леди ЛеГион, карабкаясь вслед за ней. — А личность определяет себя в характеристиках других личностей.

Сьюзен прошла вдоль парапета, обдумывая это странное утверждение.

— Ты хочешь сказать, будут вспыхивать ссоры? — сказала она.

— Да. Прежде у нас не было эго.

— Ну, ты, кажется, с этим справляешься.

— Только став окончательно и бесповоротно сумасшедшей, — сказала ее светлость.

Сьюзен обернулась. Шляпа и платье Леди ЛеГион совсем истрепались, и блестки сыпались с нее при каждом шаге. Что до ее лица. Изысканная маска, как будто слепленная клоуном из тончайшего фарфора и натянутая поверх черепа. Слепым клоуном. Тем, что носит безразмерные перчатки. В тумане. Леди ЛеГион смотрела ни мир глазами панды, а помада на ее губы завернула лишь по чистой случайности.

— Ты не выглядишь сумасшедшей, — солгала Сьюзен. — Как таковой.

— Спасибо. Но, боюсь, нормальность определяется по большинству. Знаешь ли ты высказывание: «Целое больше, чем сумма его частей»?

— Конечно, — Сьюзен искала крыши, по которым можно было бы спуститься вниз. Ей это не было интересно. Но… оно, кажется, хочет поговорить. Или, вернее, бесцельно поболтать.

— Это неверное утверждение. Это бессмыслица. Но теперь я верю, что это правда.

— Хорошо. Лифт уже должен был спуститься.

Полосы голубого света, словно форель, проскальзывающая в ручей, запрыгали вокруг дверей лифта. Ревизоры сбились в кучу. Они учились. Многие где-то раздобыли оружие. Остальным, по вполне понятным причинам, самым естественным казалось не пытаться заговаривать с теми, кто держит в руках что-либо угрожающее. Это апеллировало прямо к чему-то, обосновавшемуся в затылке.

И тем более неуместным оказалось то, что когда двое из них окрыли двери, за ними обнаружился медленно тающий полу шоколад с вишневым ликером.

Повеяло ароматом.

Выжил только один, а когда поела шоколада мисс Оранжевая, не осталось никого.

— Маленькое жизненное наблюдение, — сказала Сьюзен, стоя на краю музейного парапета. — Обычно, последний кусочек шоколада спрятан в ворохе пустых оберток.

Она нагнулась и взялась за верхушку водосточной трубы.

Она не была уверена в том, как это делается. Если она упадет… а упадет ли она? Для этого нет времени. У нее свое собственное время. Теоретически, если рациональным теориям вообще есть место в таком мире, это значит, что она просто плавно спуститься на пол. Но время проверять подобные концепции наступает только тогда, когда у вас нет другого выбора. Теория была просто идеей, а водосточная труба фактом.

Вокруг ее ладоней замерцало голубое свечение.

— Лобзанг? — тихо произнесла она. — Это ты, ведь так?

Это имя подходит нам, как и любое другое, — донесся до нее тихий вздох.

— Может это и глупый вопрос, но где ты?

Мы просто воспоминание. Сейчас я слаб.

— О, — Сьюзен скользнула чуть ниже.

Но я стану сильнее. Доберитесь до часов.

— Дело в этом? Но мы ничего не сможем сделать!

Времена изменились.

Сьюзен достигла земли. Леди ЛеГион неуклюже опустилась рядом. На ее вечернем платье появилось несколько новых дыр.

— Можно я дам несколько советов насчет стиля? — сказала Сьюзен.

— Я буду рада, — вежливо сказала ее светлость.

— Вишневые панталоны с таким платьем? Не лучшая идея.

— Нет? Они такие яркие и довольно теплые. Что мне следовало выбрать вместо них?

— С таким разрезом? Вообще-то ничего.

— Это приемлемо?

— Э… — Сьюзен некоторое время балансировала на гране открытия сложных тайн дамского белья кому-то, кто и кем-то то не был. — Наверное, пока этого кто-нибудь не обнаружит, да, — сказала она. — Это слишком долго объяснять.

Леди ЛеГион вздохнула.

— Все долго объяснять, — сказала она. — Даже про одежду. Заменители кожи, необходимые чтобы сохранить тепло тела? Так просто. Так просто на словах. Но так много правил и исключений, их просто невозможно понять.

Сьюзен оглядела Брод Вей. Он был битком набит остановившимся транспортом, но нигде не было ни следа Ревизоров.

— Мы встретимся с ними, — громко сказала она.

— Да. Их здесь несколько сотен, — сказала Леди ЛеГион.

— Почему?

— Потому что мы всегда хотели узнать, что значит жить.

— Тогда пойдем на Зефирную Улицу, — сказала Сьюзен.

— А что там?

— Винрич и Бутчер.

— Кто они?

— Думаю, настоящие Гер Винрич и Фрау Бутчер давно умерли. Но магазин по-прежнему процветает, — сказала Сьюзен и бросилась через улицу. — Нам нужна амуниция.

Леди ЛеГион побежала за ней.

— О, они делают шоколад? — сказала она.

— Медведи пукают в лесу? — сказала Сьюзен, и тут же осознала свою ошибку.[16]

Но поздно. Леди ЛеГион на мгновение задумалась.

— Да, — наконец сказала она. — Да, полагаю, что большинство видов производят извержение образом, о котором ты упомянула, по крайней мере, в зоне умеренного климата, но некоторые из здешних…

— Я хочу сказать, что да, они делают шоколад, — сказала Сьюзен.

Тщеславие, тщеславие, думал Лю-Цзы, пока молочный фургон катил по затихшему городу. Ронни, положим, бог, а люди такого типа не любят скрываться. Не совсем скрываться. Им нравится оставлять маленькие улики, некие изумрудные таблички, клинопись в могиле под пустыней — подсказки умному исследователю: я был здесь, и я был велик.

Чего могли бояться первые люди? Ночи, может быть. Холода. Медведей. Зимы. Звезд. Бесконечных небес. Пауков. Змей. Друг друга. Люди боялись очень многого.

Он залез в свой мешок и, вытащив из него потертый «Путь», наугад открыл его.

«Коан 97: «Паступай с другими так как хочеш штобы паступали с тобой». Хмм. Не поможет. Кроме того, он был не совсем уверен, что все точно записал, хотя это правило, безусловно, срабатывает. Он никогда не трогал морских млекопитающих, и они платили ему тем же.

— Что это за книжка, монах? — спросил Ронни.

— Это просто… маленькая книжка, — сказал Лю-Цзы. Он огляделся.

Фургон только что миновал бюро похоронных принадлежностей. Его хозяин приобрел большую стеклянную витрину, хотя профессиональному владельцу такого бюро, по сути, нечего продавать из того, что хорошо в ней смотрится; они обычно имеют дело с темными, мрачными драпировками и, возможно, с изящными урнами.

Имя Пятого Всадника.

— Ха! — тихо сказал Лю-Цзы.

— Что-то нашел смешное, монах?

— Если поразмыслить, это очевидно, — сказал Лю-Цзы, скорее самому себе, нежели Ронни. Он развернулся на своем сиденье и протянул ему руку.

— Приятно познакомиться, — сказал он. — Хочешь, я угадаю, как тебя зовут?

И он назвал его имя.

Сьюзен проявила нетипичную для нее неточность. Назвать Винрича и Бутчера «производителями шоколада», все равно, что назвать Леонардо Квирмского «неплохим художником, который на скорую руку мастерит поделки», или Смерть «не тем парнем, которого хотел бы встречать каждый день». Это было верно, но не совсем.

Во-первых, они не производили, они творили. И это существенная разница.[17] А пока их элитный магазин продавал результаты, они не делали глупостей, заполняя ими витрины. Это было бы немного… ну, чересчур. Обычно, В&Б драпировали ее шелком и бархатом, ставили маленькую подставку с может быть одним из своих особых сортов пралине или не более чем тремя прославленными сортами глазированной карамели. Ценников не было. Если вы спрашивали о цене сладостей В&Б, вы не могли их себе позволить. А если вы попробовали одну, но все равно не могли себе их позволить, вы начинали откладывать, экономить, грабить и продавать своих престарелых родителей, только чтобы еще раз набить рот сладостями, в которые влюбился ваш язык, и которые превратили вашу душу во взбитые сливки.

Перед магазином была предусмотрительно прорыта канава для тех, кто не сможет контролировать процесс слюноотделения.

Винрич и Бутчер на самом деле были иностранцами, и как считала Гильдия Кондитеров Анк-Морпорка, не понимали специфичности городских вкусовых рецепторов.

По словам Гильдии, люди в Анк-Морпорке были энергичными и неглупыми, и им вовсе не хотелось чтобы шоколад набивали какао ликером, и уж точно они не были похожи на изнеженных и манерных аристократов, которые желали видеть во всех сладостях взбитые сливки. На самом деле они предпочитали шоколад сделанный в основном из молока, сахара, жира, копыт, губ, разнообразных экстрактов, крысиного помета, штукатурки, мух, смазки, древесных щепок, волос, льна, пауков и перемолотой кожуры какао бобов. Это значило, что по продовольственным нормам основных шоколадных производителей, таких как Борогравия и Квирм, анк-морпоркский шоколад был формально классифицирован как «рвотная масса» и избежал наименования «кафельный клей» исключительно благодаря тому, что был не того цвета.

Сьюзен раз в месяц покупала самую дешевую их коробочку. И могла легко остановиться на половине этой коробки, если хотела.

— Тебе не нужно заходить, — сказала она, открывая дверь в магазин.

Вдоль прилавка выстроились застывшие посетители.

— Пожалуйста, зови меня Мира.

— Не думаю, что мне…

— Пожалуйста, — кротко попросила Леди ЛеГион. — Имя — это важно.

Внезапно Сьюзен. вопреки всему, ощутила прилив сострадания к этому существу.

— Ох, ну хорошо. Мира, тебе не нужно входить.

— Я смогу выдержать.

— Но я думала, шоколад слишком сильное искушение для тебя, — сказала Сьюзен, не на секунду не усомнившись в самой себе.

— Да.

Они посмотрели на полки позади прилавка.

— Мира… Мира, — сказала Сьюзен, и озвучила некоторые из своих мыслей. — Это от эфебского слова «myrios», что значит «неисчислимый». А ЛеГион — каламбур от «легион»… О, боги.

— Мы думали, что имя должно выражать суть, — сказала ее светлость. — Спасение в числе. Прости.

— Ну, вот их основной ассортимент, — сказала Сьюзен, обводя рукой вокруг. — Давай поищем в задних комнатах… Ты в порядке?

— Нормально… все хорошо, — пробормотала Леди ЛеГион, покачиваясь.

— Ты ведь не собираешься обожраться, так?

— Мы… я… слышала о слабости. Тело жаждет шоколада, а разум сопротивляется. По крайней мере, так я говорю себе. И это правда! Разум может победить тело! Или для чего он тогда нужен?

— Мне тоже всегда было это интересно, — сказала Сьюзен, толкая другую дверь. — А. Волшебная пещера…

— Волшебная? Они здесь колдуют?

— Почти что.

Когда Леди ЛеГион увидела столы, она прислонилась к дверному косяку чтобы не упасть.

— Ох, — сказала она. — Уф… я могу определить… сахар, молоко, масло, сливки, ваниль, фундук, миндаль, грецкий орех, изюм, апельсиновую цедру, разнообразные ликеры, цитрусовые пектины, клубнику, малину, эссенцию фиалки, вишни, ананаса, фисташек, мандаринов, лаймов, кофе, какао…

— Здесь ведь нечего бояться, так? — сказала Сьюзен, осматривая мастерскую в поисках вооружения. — Какао, в конце концов, просто горькая ягода.

— Да, но… — Леди ЛеГион сжала кулаки, зажмурилась и стиснула зубы. — Но если сложить это все вместе…

— Спокойно, спокойно…

— Воля победит эмоции, воля победит инстинкты… — нараспев произнесла Ревизор.

— Хорошо, хорошо, а теперь сходи к шкафу с надписью «шоколад», ладно?

— Это самое трудное!

Идя мимо прилавков с кастрюлями, Сьюзен размышляла о том, что, представая перед тобой в таком виде, шоколад теряет часть своей привлекательности. Разница была такой же, как между маленькими кучками пигмента и готовой картиной. Она наша шприц, который, казалось, был создан с целью проведения каких-то сугубо интимных процедур у слонихи, хотя здесь, скорее всего, его использовали для выкладки завитков на конфетах.

Рядом нашелся маленький чан с шоколадным ликером.

Она оглядела подносы с помадкой, марципанами и карамелью. О, а здесь целый стол с яйцами Пряничной Утки. Но они не были лишь пустой скорлупой, подарком для детей, вкусом похожие на картон, о, нет, эти были замысловатым кондитерским эквивалентом дивных драгоценностей.

Краем глаза она заметила движение. Одна из статуй рабочего, склонившаяся над подносом с «Мечты Пралине», медленно двинулась дальше.

В комнату втекало время. Бледно-голубой свет озарял ее.

Она обернулась и увидела висящую рядом с собой фигуру, смутно напоминающую человеческую. Она была безликой и прозрачной как туман, в голове зазвучали ее слова:

Я стал сильнее. Ты мой якорь, моя связь с миром. Знаешь ли ты, как трудно вновь найти это в людях? Приведи меня к часам…

Сьюзен развернулась и сунула шприц в руки исстрадавшейся Миры.

— Держи. И сделай что-нибудь вроде… рогатки. Я хочу, чтобы ты забрала столько шоколадных яиц, сколько сможешь. И крем. И ликер. Ясно? Ты сможешь?

О, боги, выбора у нее не было. Бедняге была необходима хоть какая-то моральная поддержка.

— Пожалуйста, Мира? Какое глупое имя! Тебя ведь не много. Только… ты. Так? Просто будь… собой. Гармония… это хорошее имя.

Обновленная Гармония с перемазанным косметикой лицом подняла на нее глаза.

— Да, это, это хорошее имя…

Сьюзен сгребла столько товара, сколько смогла унести, и, обернувшись на шелест позади, увидела, что Гармония стоит, опираясь рукой на, судя по-всему, прилавок, и держит в руке полный разнообразных сладостей…

…большой малиновый мешок.

— О, хорошо. Разумное использование подручного материала, — слабо сказала Сьюзен. Но тут ее внутренний учитель прервал ее. — Надеюсь, ты взяла достаточно и хватит на всех.

— Ты был первым, — сказал Лю-Цзы. — По существу, ты создал все это. Ты был новатором.

— Это было тогда, — сказал Ронни Соха. — Теперь все изменилось.

— Все не так как раньше, — согласился Лю-Цзы.

— Возьми Смерть, — сказал Ронни Соха. — Впечатляет и, доложу тебе, кто не смотрится хорошо в черном? Но Смерть, так или иначе… Что есть смерть?

— Просто долгий сон, — сказал Лю-Цзы.

— Просто долгий сон, — повторил Ронни Соха. — Что до остальных… Война? Если война это так ужасно, почему люди продолжают этим заниматься?

— Это хобби, — сказал Лю-Цзы. Он принялся скручивать сигарету.

— Хобби, — сказал Ронни Соха. — Ну, а Голод и Чума, ну…

— О них достаточно сказано, — подхватил Лю-Цзы.

— Точно. То есть, голод, это страшно, наверно…

— …для аграрной общины, но ему приходиться мириться с прогрессом, — сказал Лю-Цзы, засовывая самокрутку в рот.

— Верно, — сказал Ронни. — Ему приходиться мириться с прогрессом. Боится ли обычный горожанин голода?

— Нет, он думает, что еда растет в магазинах, — сказал Лю-Цзы. Ему начинало это нравиться. У него был багаж восемьсотлетнего опыта направления мысли властьпридержащих в нужное русло, а ведь почти все они были умными людьми. Он решил немного нажать.

— Огонь, его горожане действительно бояться, — сказал он. — Но это сейчас. Примитивные собиратели считали огонь классной штукой, так? Отгоняет волков. Но если сгорит хижина, ну, дрова и дерн недороги. Но сейчас они живут в перенаселенных деревянных домах, и все готовят у себя на кухнях…

Ронни вспыхнул.

— Огонь? Огонь? Это просто полубожок! Несколько чайных листьев бросили в огонь и вот он бессмертный? И ты считаешь, что обучен и опытен? — искра выпрыгнула из пальцев Ронни и зажгла кончик сигареты. — Что до богов…

— Выскочки, все они, — быстро сказал Лю-Цзы.

— Точно! Люди начали обожествлять их, потому что боялись меня, — сказал Ронни. — Ты знал об этом?

— Нет, правда? — с самым невинным видом поинтересовался Лю-Цзы.

Но Ронни внезапно сдался.

— Конечно, это было давно, — сказал он. — Теперь все по-другому. Я не тот, кем был раньше.

— Нет, нет, конечно же нет, — успокоил его Лю-Цзы. — Это как посмотреть, ведь так? Теперь, положим человек, как это сказать…

— Антропоморфная персонификация, — сказал Ронни Соха. — Но я всегда предпочитал термин «аватар» (т. е. «олицетворение» — прим. пер.).

Лю-Цзы нахмурился.

— Ты много летаешь? — спросил он.

— Я сказал не авиатор.

— Прости. Ну, предположим аватар, благодарю, который спустя некоторое время, скажем тысячу лет, ну, предположим, он хорошенько оглядится и, может, обнаружит, что мир вновь готов к его появлению.

Лю-Цзы подождал.

— Мой аббат говорит, что ты пчелиное колено, — сказал он, чтобы немного усилить эффект.

— Да? — подозрительно спросил Ронни Соха.

— Пчелиное колено, кошачья пижама, собачьи… брови, — закончил Лю-Цзы. — Он написал целые тома свитков о тебе. Говорил, что ты очень важен для понимания того, как работает вселенная.

— Да, но… он только один, — сказал Ронни Соха, с угрюмым отвращением кого-то, кто обнимает жизненные горести людей, как любимую игрушку.

— Технически, да, — сказал Лю-Цзы. — Но он аббат. И мозговитый. Он обдумывает такие большие мысли, что ему обычно требуется еще одна жизнь, чтобы додумать их до конца! Пусть многие крестьяне боятся голода, скажу тебе, но кто-то вроде тебя должен стремится к качеству. Взгляни на город. В старые деньки вместо них были только кучи грязи с названиями вроде Ур, Ух или Угг. Сейчас миллионы людей живут в городах. В очень-очень сложных городах. Только подумай о том, чего они на самом деле боятся. А страх… Ну, страх это вера. Так?

Последовала еще одна длинная пауза.

— Ну, это так, но… — начал Ронни.

— Конечно, они не будут жить в них слишком долго, потому что к тому времени, когда серые люди закончат разрезать их на куски, чтобы посмотреть, как они работают, не останется больше никакой веры.

— Мои клиенты рассчитывают на меня… — пробормотал Ронни Соха.

— Какие клиенты? Это говорит Соха, — сказал Лю-Цзы. — Это не голос Хаоса.

— Ха! — резко сказал Хаос. — Ты не сказал мне, как ты узнал это.

«Просто у меня немного больше, чем три клетки вместо мозгов, а ты тщеславен и исписал своим именем всю тележку, осознавал ты это или нет, а темное кривое окно помогло мне обнаружить маленькую перестановку букв» — подумал Лю-Цзы. Но продолжать в таком духе не следовало.

— Это было очевидно, — сказал он. — Ты из тех, кого видно насквозь. Это как закрывать слона простыней. Может его и не видно, но ты можешь быть уверен, что слон на месте.

На Хаос было жалко смотреть.

— Я не знал, — сказал он. — Прошло много времени…

— О? А мне казалось, что ты назвал себя номером один, — сказал Лю-Цзы, решив зайти с другой стороны. — Прости! Хотя, я понимаю, что это не твоя вина, в том, что ты потерял сноровку за прошедшие века, это раз и…

— Потерял сноровку? — заревел Хаос, размахивая руками прямо перед носом дворника. — Да я могу тебя до мыла разложить, мелкий опарыш!

— Чем? Едким йогуртом? — спросил Лю-Цзы, спрыгивая с повозки.

Хаос спустился следом.

— Знаешь, до чего тебя доведут подобные разговоры? — вопросил он.

Лю-Цзы посмотрел на него снизу вверх.

— До угла улицы купцов и Брод Вея, — сказал он. — И что?

Хаос заревел. Он сорвал с себя полосатый фартук и белую шапочку. Он вырос, и тьма, подобная черному дыму, зазмеилась вокруг него.

Лю-Цзы сложил руки на груди и улыбнулся.

— Помни Правило Первое, — сказал он.

— Правила? Правила? Я Хаос!

— Кто был в начале? — сказал Лю-Цзы.

— Да!

— Созидатель и Разрушитель?

— Черт тебя дери, да!

— Значит сложное, неопределенное проведение имеет простое и детерминированное объяснение, и является ключом к новым уровням понимания множественной вселенной.

— Тебе лучше поверить в это… Что?

— Живет во времени, мистер, придерживается правил! — восторженно воскликнул Лю-Цзы, перепрыгивая с ноги на ногу. — Ты тот, каким тебя придумали люди! И они изменили тебя! Я надеюсь, ты умеешь мыслить логически!

— Не тебе говорить, что мне уметь, — гремел Хаос. — Я Хаос!

— Раньше ты так не думал. Ну, может большое возвращение придется как раз кстати сейчас, когда Ревизоры берут верх! Правила, мистер! Вот, кто они! Они мертвые, холодные правила!

Серебряные молнии замерцали в облаке, что когда-то было Ронни. И в тот же миг оно, повозка и лошадь исчезли.

— Ну, думаю, могло быть и хуже, — пробормотал Лю-Цзы себе под нос. — На самом деле не слишком-то он умен. И, наверно, немного старомоден.

Он обернулся и увидел толпу Ревизоров, наблюдающую за ним. Их было несколько дюжин.

Он вздохнул и улыбнулся им своей скромной короткой улыбкой. На сегодня с него хватит.

— Ну, я надеюсь вы слышали о Правиле Первом, так? — сказал он.

Они замялись. Один сказал:

— Мы знаем миллионы правил, человек.

— Биллионы и триллионы, — сказал другой.

— Ну, на меня вы напасть не можете, потому что это Первое Правило.

Ближайший к нему Ревизор принялся совещаться с другими.

— Должно быть, это как-то связано с гравитацией.

— Нет, с квантовым эффектом. Это ясно.

— Логически, Правила Первого быть не может, потому что при этом отрицается идея их множественности.

— Но если нет Правила Первого, значит нет и остальных правил? Если нет Правила первого, то нет и Второго.

— Существуют миллионы правил! У них не может не быть номеров!

Чудесно, думал Лю-Цзы. Остается просто ждать, когда у них расплавятся головы.

Но вдруг один из них выступил вперед. Его взгляд был более исступленным, чем у остальных, а волосы более всклокоченными. В руках у него был топор.

— Нам не нужно обсуждать это! — оборвал он их. — Мы должны думать: это нонсенс, мы не станем обсуждать его!

— Но что такое Правило… — начал один из Ревизоров.

— Ты должен звать меня мистер Белый!

— Мистер Белый, что такое Правило Первое?

— Я не рад, что ты задал этот вопрос! — завопил Мистер Белый и взмахнул топором. Тело другого Ревизора осыпалось вокруг лезвия и, превратившись в облако летающих пылинок, рассеялось.

— У кого-нибудь еще есть вопросы? — спросил мистер Белый, вновь поднимая топор.

Один или два Ревизора, бывшие явно еще не в курсе текущих событий, открыли рты, чтобы что-то сказать. И вновь закрыли их.

Лю-Цзы сделал несколько шажков назад. Он гордился своей отточенной способностью выбраться при помощи смекалки из любой ситуации, но это в значительной мере зависело от вменяемости второй стороны вовлеченной в диалог.

Мистер Белый повернулся к Лю-Цзы.

— Почему ты находишься не на своем месте, органический?

И в тот же момент до Лю-Цзы донесся шепот с другой стороны. Он шел из-за ближайшей стены и содержал примерно следующее:

— Кого интересует эта чертова инструкция!

— Аккуратность важна, Сьюзен. На маленьком плане с внутренней стороны крышки есть подробное описание. Посмотри.

— И ты думаешь, это кого-то сразит?

— Прошу. Все нужно делать как следует.

— О, тогда дай это мне!

Мистер Белый приближался к Лю-Цзы, подняв топор.

— Здесь запрещается… — начал он.

— Жрите… О, боги… Жрите… «изысканейшую сладкую помадку, наполненную необыкновенной сливочной начинкой с ароматной клубникой и покрытой загадочным темным шоколадом»… серые вы ублюдки!

Целый дождь каких-то мелких предметов пролился на улицу. Некоторые из них треснули от удара.

Лю-Цзы услышал хныканье, или, скорее тишину, вызванную отсутствием хныканья, которое обычно слышал.

— О, нет, я исчеза…

Струя дыма, более ли менее вернувшая себе облик молочника, как будто только что выбравшегося из горящего дома, ворвалась в молочную.

— Что он о себе думает? — пробормотал он, сжимая чистейший уголок своего прилавка с такой силой, что согнул твердый металл. — Ха, о, да, они выкидывают меня прочь, но когда ты хочешь вернуться…

Металл под его рукой раскалился добела и закапал на пол.

— У меня есть клиенты. У меня есть клиенты. Люди на меня рассчитывают. Может моя работа сама по себе не слишком эффектная, но людям всегда нужно будет молоко…

Он хлопнул рукой по лбу. Растопленный металл испарился, коснувшись его кожи.

Головная боль это ужасно.

Он помнил времена, когда он был абсолютно один. Это сложно вспоминать, потому что… не было ничего, ни цвета, ни звуков, ни давления, ни времени, ни вращения, ни света, ни жизни…

Только Хаос.

И появилась мысль: Хочу ли я повторения этому? Вечно неизменный порядок? За этой мыслью, похожие на серебристых угрей, скользнули другие. Так или иначе, он был Всадником, и был им с тех самых пор как люди в городах из грязи на иссушенных равнинах дошли до некоей туманной идеи существования Чего-то, предшествовавшего всему остальному. И Всадник уловил шум мира. Люди в городах из грязи и люди в палатках из кожи, они инстинктивно ощущали, что мир кружит во множественной и равнодушной вселенной, и жизнь лишь тонюсенькая пленка между холодом космоса и бездной ночи. Они знали, что все, что они зовут реальностью, эта паутина случайностей, делающая их жизнь возможной — лишь пузырек в приливной волне.

Они страшились древнего Хаоса. Но сейчас…

Он открыл глаза и посмотрел на свои черные, дымящиеся руки. И сказал миру:

— Кто я сейчас?

Лю-Цзы услышал, как его голос вновь набрал скорость:

— ум…

— Нет, я подвела твой волчок, — сказала молодая женщина, стоящая прямо пред ним. Она отступила назад и окинула его критическим взором. Впервые за восемьсот лет Лю-Цзы почувствовал, что-то делает не так. Это из-за выражения на ее лице. Будто она рыскала и копалась внутри его головы.

— Значит, ты Лю-Цзы, — сказала Сьюзен. — Я Сьюзен Сто Гелит. На детали нет времени. Ты был вне в течение… ну, не очень долго. Нам нужно отвести Лобзанга к стеклянным часам. Ты будешь себя вести хорошо? Лобзанг говорит, что ты склонен плутовать.

— Только склонен? Удивлен, — Лю-Цзы огляделся. — Что здесь произошло?

Улица была пуста, если не считать застывших статуй. Но повсюду валялись сверкающие обертки и яркие фантики, а через всю стену протянулось пятно чего-то смахивающего на шоколадную глазурь.

— Некоторые из них убежали, — произнесла Сьюзен, подбирая с земли что-то, что, как он мог только надеяться, было гигантским шприцом для глазировки. — Почти все остальные передрались. Ты станешь отрывать что-нибудь кому-нибудь ради кофейного крема?

Лю-Цзы посмотрел ей в глаза. За восемьсот лет он научился читать людей. А Сьюзен была историей, которая велась с глубокой древности. Она, наверное даже знала о Первом Правиле, но ей было наплевать. Она была тем, с кем говорят уважительно. Но даже таким как она нельзя позволять делать все по-своему.

— Который с кофейным зерном наверху, или обычный? — спросил он.

— Думаю, из-за того, что без зерна, — сказала Сьюзен, не отводя взгляда.

— Ннет. Нет. Нет. Думаю, не стал бы, — сказал Лю-Цзы.

— Но они учатся, — сказал женский голос за спиной дворника. — Некоторые справились. Мы можем учиться. Вот как люди становятся людьми.

Лю-Цзы повернулся к говорившей. Она походила на светскую даму, у которой выдался по-настоящему неудачный день в молотилке.

— Можно я кое-что проясню? — сказал он, переводя взгляд с одной женщины на другую. — Вы сражались с серыми людьми при помощи шоколада?

— Да, — сказала Сьюзен, заглядывая за угол. — Это сенсорный взрыв. Они теряют контроль над своим морфическим полем. Понимаешь меня? Хорошо. Гармония, дай ему столько шоколадных яиц, сколько он сможет нести. Секрет в том, чтобы они при падении разбивались в шрапнель…

— И где Лобзанг? — спросил Лю-Цзы.

— Он? Можно сказать, что душой он с нами.

В воздухе замелькали голубые искры.

— И, кажется, волнуется все больше, — добавила Сьюзен.

Вековой опыт вновь пришел на помощь Лю-Цзы.

— Он всегда был похож на парня, которому надо было найти себя, — сказал он.

— Да, — сказала Сьюзен. — И это стало для него почти ударом. Пошли.

Смерть окинул мир взглядом. Безвременье уже достигло Края и теперь со скоростью света распространялось по вселенной. Плоский Мир стал хрустальной скульптурой.

Не апокалипсис. Их всегда было много — маленьких апокалипсисов, копеечных, фальшивых апокалипсисов: апокрифических апокалипсисов. Большинство из них случилось в те давние времена, когда всемирный «конец света» охватывал не больше нескольких деревень и пашен среди лесов.

И те маленькие миры умирали. Но где-то всегда оставалось что-то еще. За горизонтом. Спасшиеся беглецы обнаруживали, что мир гораздо больше, чем они думали. Пара деревень да пашня? Ха, как они могли быть так глупы! Теперь они знают, что это целый остров! Конечно, горизонт все еще был на месте…

И мир лежал за ним.

Смерть смотрел, как на своей орбите остановилось солнце, как потускнел и покраснел свет.

Он вздохнул и пришпорил Бинки. Конь поскакал по направлению к месту, которое не отыскать ни на одной карте.

Небеса заполнили серые фигуры. По их рядам, при виде Бледного Коня, прошло волнение.

Один выплыл вперед и завис в нескольких футах от Смерти.

Он сказал, — Разве тебе не надо выехать?

— ТЫ ГОВОРИШЬ ЗА ВСЕХ?

— Ты знаешь порядок, — сказал голос в голове Смерти. — У нас один говорит за всех.

— ТО, ЧТО СВЕРШИЛОСЬ, НЕПРАВИЛЬНО.

— Это не твое дело.

— ОДНАКО ОТВЕТСТВЕННОСТЬ ЛЕЖИТ НА ВСЕХ НАС.

— Вселенной не будет конца, — сказал голос. — Все сохранено, упорядоченно, понято, законно, зарегистрировано… и неизменно. Идеальный мир. Завершенный.

— НЕТ.

— Все закончится сегодня, так или иначе.

— СЛИШКОМ РАНО. ЕСТЬ НЕЗАКОНЧЕННЫЕ ДЕЛА.

— И какие…

— ВСЕ.

В тот же миг во вспышке света возникла фигура в белых одеждах с книгой в руках.

Она посмотрела на Смерть, потом на бесконечные ряды Ревизоров и произнесла:

— Извините? Я туда попал?

Двое Ревизоров считали количество атомов в тротуарной плитке.

Почувствовав движение, они подняли головы.

— Добрый день, — сказал Лю-Цзы. — Могу я обратить ваше внимание на то, что держит в руках моя ассистентка?

Сьюзен подняла вверх табличку с надписью: «Рот Должен Быть Открыт. Это Приказ».

В тот же момент Лю-Цзы разжал кулаки. В каждом оказалось по карамельке, а он был хорошим стрелком.

Рты закрылись. Лица приняли бесстрастное выражение. Раздался звук, что-то среднее между мяуканьем и криком, и затих на уровне слышимости. А затем… Ревизоры исчезли, постепенно размывшись по краям, а когда процесс ускорился, рассеялись в воздухе.

— Нечего по сторонам зевать, — сказал Лю-Цзы. — Почему этого не происходит с людьми?

— Почти происходит, — сказала Сьюзен, и когда на нее обратились все взгляды, пояснила:

— С глупыми и несдержанными точно.

— Вам не надо концентрироваться, чтобы сохранять форму, — сказала Гармония. — И, кстати, у нас кончилась карамель.

— Нет, в Золотом Ассорти В&Б есть еще шесть, — сказала Сьюзен. — Три из крема с белым шоколадом, покрытые с черным, и три со взбитыми сливками в молочном шоколаде. Они в серебристой обер… Послушайте, я просто знаю, ясно? Может пойдем, а? Только без разговоров о шоколаде.

— Нет над нами твоей власти, — сказал Ревизор. — Мы не из живущих.

— НО ВЫ ПРОЯВИЛИ ВЫСОКОМЕРИЕ, ГОРДЫНЮ И ГЛУПОСТЬ. ЭТО ЭМОЦИИ. Я БЫ ДАЖЕ СКАЗАЛ ПРИЗНАКИ ЖИЗНИ.

— Простите? — позвала сияющая фигура в белом.

— Но ты один вышел против нас!

— Простите?

— ДА? — сказал Смерть. — ЧТО ВАМ?

— Это Апокалипсис, так? — раздраженно уточнила сияющая фигура.

— МЫ БЕСЕДУЕМ.

— Да, но это ведь Апокалипсис? Вообще-то конец вообще-то света?

— Нет, — сказал Ревизор.

— ДА, — сказал Смерть. — ЭТО ТАК.

— Здорово! — сказала фигура.

— Что? — сказал Ревизор.

— ЧТО? — сказал Смерть.

Фигура смутилась.

— Ну, конечно, не здорово. Совсем даже нездорово. Но ведь я здесь для этого. Я вообще для этого, — она подняла книгу. — Э, у меня в записях появилось место с пометкой «готово». Уау! Так давно уже ничего не происходило, ну понимаете…

Смерть посмотрел на книгу. Обложка и все страницы в ней были сделаны из железа. На него снизошло озарение.

— ТЫ АНГЕЛ, ОДЕТЫЙ В ОДЕЖДЫ БЕЛЫЕ С ЖЕЛЕЗНОЙ КНИГОЙ ИЗ ПРОРОЧЕСТВА ТОБРУНА? Я ПРАВ?

— Точно! — ангел поспешно пролистал бряцающие страницы. — И с вашего позволения, там сказано «облачен». Обла-ченнн. Мелочь, я знаю. Но люблю, когда это произносят правильно.

— Что здесь происходит? — заревел Ревизор.

— НЕ ЗНАЮ, КАК ТЕБЕ СКАЗАТЬ, — сказал Смерть, игнорируя его. — НО ТЫ ЗДЕСЬ НЕЗАКОННО.

Страницы перестали клацать.

— Что вы имеете в виду? — подозрительно осведомился ангел.

— КНИГА ТОБРУНА НЕ СЧИТАЕТСЯ ОФИЦИАЛЬНЫМ ЦЕРКОВНЫМ ДОГМАТОМ В ТЕЧЕНИИ ВОТ УЖЕ СТА ЛЕТ. ПРОРОК БРУТА ОБЪЯСНИЛ, ЧТО ВСЯ ГЛАВА БЫЛА МЕТАФОРОЙ, ОПИСЫВАЮЩЕЙ СРАЖЕНИЕ БОГОВ СО СТАРОЙ ЦЕРКОВЬЮ. ОНА НЕ ВОШЛА В ИСПРАВЛЕННУЮ ВЕРСИЮ КНИГИ ОМА, ТАК БЫЛО РЕШЕНО СБОРОМ ДУХОВЕНСТВА.

— Что?

— ПРОСТИ.

— Меня вышвырнули? Как чертовых кроликов и сироп?

— ДА.

— И тот кусок, где я трублю в трубу?

— ОХ, ДА.

— Вы уверены?

— Я ВСЕГДА УВЕРЕН.

— Но ты Смерть, а это Апокалипсис? — сказал Ангел в отчаянье. — Значит…

— К СОЖАЛЕНИЮ, ТЫ БОЛЬШЕ НЕ ЯВЛЯЕШЬСЯ ОФИЦИАЛЬНОЙ ЧАСТЬЮ ПРОЦЕССА.

Уголком сознания Смерть следил за Ревизором. Ревизоры всегда слушают, что говорят люди. Чем больше говорят люди, тем более единодушным становиться решение, и тем меньше несет ответственности каждый в отдельности. Но этот Ревизор начал выказывать признаки нетерпения и раздражения…

Эмоции. Эмоции делают тебя живым. А Смерть знал, как поступать с живыми.

Ангел оглядел вселенную.

— Что же мне тогда делать? — взвыл он. — Это то, чего я ждал! Тысячи лет! — он уставился на железную книгу. — Тысячи скучных, утомительных, зря потраченных лет… — бормотал он.

— Ты уже закончил? — Сказал Ревизор.

— Одно большое явление. Вот и все что мне надо. Это мое предназначение. Ждешь, тренируешься — а потом тебя просто вычеркивают, потому что сера больше не в моде? — Ангел добавил горечи в свой ангельский голос. — И никто не сказал мне, конечно…

Он посмотрел на заржавевшие страницы.

— Следующим должен быть Чума, — пробормотал он.

— Значит, я опоздал? — донесся голос из ночи.

И появилась лошадь. Он расцвел болезненной улыбкой, похожей на гангренозную рану прямо перед тем, как придет цирюльник-хирург с ножовкой.

— Я ДУМАЛ, ТЫ НЕ ПРИДЕШЬ, — сказал Смерть.

— Я не хотел, — источил Чума. — Но у людей появились такие интересные болезни. И я был не против поглядеть, как появятся хворьки, — он подмигнул Смерти покрытым коростой глазом.

— Хочешь сказать хвори? — Подсказал ангел

— Боюсь, что именно хворьки, — сказал Чума. — Люди неплохо продвинулись в био-конструировании. Уже появились нарывы, которые кусаются.

Вас двоих все равно недостаточно! — рявкнул Ревизор в их сознании.

Из тьмы появился конь. На некоторых вешалках бывает больше плоти.

— Я тут подумал, — сказал голос. — Может и есть вещи, ради которых стоит подраться?

— И они?… — сказал Чума, оглядываясь.

— Салатные бутерброды с маслом. Против этого не попрешь. Этот вкус разрешенной смеси. Чудесно!

— Ха! Ты Голод? — сказал ангел с Железной Книгой. И вновь загремел тяжелыми листами.

— Это, это, это нонсенс — салатные бутерброды?[18] — закричал Ревизор.

— Злость, — подумал Смерть. — Сильное чувство.

— Я люблю бутерброды? — сказал голос в темноте.

И другой, женский ответил:

— Нет, дорогой, у тебя от них появляется крапивница.

Лошадь Войны была гигантской и красной. С луки седла свисали головы мертвых воинов. А на Войне повисла мрачная миссис Война.

— Все четверо. Бинго! — сказал Ангел Железной Книги. — Многовато для Совета духовенства!

Вокруг шеи Войны был повязан шарф. Он смущенно посмотрел на остальных Всадников.

— Он не будет надрываться сам, — резко сказала миссис Война. — А вы не посмеете втянуть его во что-то опасное. Он не так силен, как думает. Он сам не знает, чего хочет.

— Значит вся шарашка в сборе, — сказал Ревизор.

— Бахвалится, — подумал Смерть. — И самодоволен, к тому же.

Звенели металлические страницы. Ангел Железной Книги выглядел озадаченным.

— Вообще-то, мне кажется, это не совсем верно, — сказал он.

Но никто не обратил на него внимания.

— Начинайте свой фарс, — сказал Ревизор.

— Вот ирония и сарказм, — отметил Смерть. — Наверное, они нахватались этого от тех, что сейчас на Диске. Все это понемногу в сумме составляет… личность.

Он оглядел ряд Всадников. Они посмотрели на него. Голод и Чума едва заметно кивнули головами.

Война повернулся в седле и сказал своей жене:

— Прямо сейчас, дорогая, я точно знаю, чего хочу. Не могла бы ты слезть?

— Вспомни, что случилось, когда…

— Быстро, моя дорогая, — сказал Война, и хоть в этот раз в его голос оставался спокойным, в нем зазвенело эхо оружейной стали и бронзы.

— Э… о, — миссис Война казалась напуганной. — Говоришь прямо как тогда…

Она замолчала, на миг залилась счастливым румянцем и соскользнула с лошади.

Война кивнул Смерти.

— И теперь вы должны нести ужас и разрушение и так далее и тому подобное, — сказал Ревизор. — Верно?

Смерть кивнул. Парящий перед ним Ангел Железной Книги перелистывал гремящие страницы туда и обратно в попытках что-то отыскать.

— ВЕРНО. ЭТО ТАК, МЫ ДОЛЖНЫ ВЫЕХАТЬ, — добавил Смерть, вынимая меч. — НО НИГДЕ НЕ НАПИСАНО ПРОТИВ КОГО.

— Что ты хочешь этим сказать? — прошипел Ревизор, и Смерть услышал его страх. Он не мог понять происходящее.

Смерть ухмыльнулся. Чтобы испугаться, нужно иметь свое я. Пусть все будет хорошо со мной. Это песнь страха.

— Он хочет сказать, — произнес Война. — Что просит нас решить, на чьей мы стороне.

Четыре меча были обнажены, их лезвия горели как огонь. Четыре лошади ринулись в атаку.

Ангел Железной Книги обратился к миссис Войне.

— Простите, — сказал он. — У вас не найдется карандаша?

Сьюзен заглянула за угол Улицы Ремесленников и проворчала:

— Она забита ими… и мне кажется, они сходят с ума.

Гармония тоже глянула за угол.

— Нет. Они не сходят с ума. Они Ревизоры. Они снимают мерки, оценивают и, где нужно, наводят порядок.

— Они выковыривают тротуарные плиты!

— Да. Думаю, это потому что они не того размера. Мы не любим нарушений нормы.

— Какого черта не так с размером тротуарных плит?

— Размер должен быть средним. Простите.

Воздух вокруг Сьюзен наполнился голубым искрами. На мгновение ей показалось, что она заметила человеческую фигуру, прозрачную и медленно вращающуюся, которая затем вновь исчезла.

Но голос у нее в ушах произнес: — Я чувствую, что почти восстановил силы. Ты можешь добраться до того конца улицы?

— Да. А ты уверен? До этого мы не могли ничего сделать с часами!

— До этого я не был мной.

Движение заставило Сьюзен отвлечься. Разряд молнии, что застыл над мертвым городом, исчез. Облака заклубились как чернила, вылитые в воду. В них кишели зеленовато-желтые и алые молнии.

— Четыре Всадника сражаются с Ревизорами, — добавил Лобзанг.

— Они выигрывают?

Лобзанг не ответил.

— Я сказала…

— Мне трудно сказать. Я вижу… все. Все возможности…

Хаос прислушался к истории.

В ней появились новые слова. Волшебники и философы решили, что Хаос — это Хаос с прилизанными волосами и в галстуке, и нашли в этом миниатюрном беспорядке неожиданный порядок. Есть разные правила. Из простых следуют сложные, а из сложных появляется новый уровень простоты. Хаос — порядок под маской…

Хаос. Не темный, древний Хаос, оставленный развивающейся вселенной далеко позади, а новый, сияющий Хаос, пульсирующий в сердце мироздания. Идея казалась странно манящей. Это был повод продолжать жить.

Ронни Соха надел свою кепку. Ах, да… и последнее.

Молоко было всегда вкусным и свежим. Все это замечали. Конечно, быть сразу у всех дверей в семь утра не было для него проблемой. Если даже Санта-Хрякус может побывать во всех трубах мира за одну ночь, разнести молоко всему городу за одну секунду вряд ли можно считать большим достижением.

Но охлаждать его действительно было сложно. Правда здесь ему повезло. Мистер Соха вошел в морозильную комнату, где его дыхание тут же обернулось туманом в ледяном воздухе. Блестящие бидоны с молоком стояли вдоль стен. Чаны с маслом выстроились по льдисто сверкающим полкам. А подставки для яиц, водруженные одна на другую, едва угадывались сквозь иней. Он собирался заняться мороженным этим летом. Это был логичный шаг. Ведь холод надо на что-то тратить.

Посреди комнаты горела печь. Мистер Соха покупал хороший уголь у гномов, железные конфорки раскалились докрасна. Комната должна была превратиться в духовку, но над плитой только раздавалось тихое шипение, когда мороз вступал в бой с жаром. С ревущей печью комната была просто морозильником. Без печи…

Ронни открыл дверцу выбеленного холодом шкафа, кулаком разбил лед и залез внутрь.

И достал меч, окруженный потрескивающим белым пламенем.

Этот меч был произведением искусства. Скорость его была невообразима, он излучал отрицательную энергию и абсолютный холод. Холод такой ледяной, что, сталкиваясь с жаром, идущим от плиты, он брал что-то и у нее. Обжигающий холод.

После начала вселенной уже не оставалось ничего столь же холодного. На самом деле, Хаосу казалось, что все с тех пор было просто тепленьким.

— Итак, я вернулся, — сказал он.

Выехал Пятый Всадник, и слабый запах сыра следовал за ним.

Гармония посмотрела на своих спутников и голубое сияние, которое все еще окружало их. В данный момент вся их ватага разместилась за тележкой со сладостями.

— Если мне позволено будет сказать, — произнесла она. — Это… у Ревизоров туго с сюрпризами. Любой импульс надо обсудить. Мой план строится на этой предпосылке.

— Ну, и? — сказала Сьюзен.

— Я предлагаю безумную выходку. Ты и… молодой человек побежите к магазину, а я отвлеку внимание Ревизоров. Думаю, этот пожилой человек должен мне помочь, потому что в любом случае скоро умрет.

Последовала тишина.

— Верно, но необязательно, — сказал Лю-Цзы.

— Это было неэтично? — спросила она.

— Могло быть и лучше. Хотя, не сказано ли: «Надо — значит надо»? — сказал Лю-Цзы. — И еще: «Тебе всегда следует одевать чистое белье, потому что никогда не угадаешь, когда тебя собьет повозка»?

— А это поможет? — озадаченно спросила Гармония.

— Это одна из величайших таен Пути, — качая головой, глубокомысленно изрек Лю-Цзы. — Какие конфеты у нас остались?

— Только нуга, — сказала Гармония. — Самая ужасная начинка для шоколадных конфет, она там обнаруживается без предупреждения. Сьюзен?

Сьюзен смотрела на улицу.

— Ммм?

— У тебя остался шоколад?

Сьюзен покачала головой.

— Ммм-ммм.

— Мне казалось, что у тебя был вишневый крем.

— Ммм?

Сьюзен сглотнула и откашлялась, выражая самым немногословным из возможных способов сразу смущение и раздражение.

— Я съела только одну! — рявкнула она. — Мне нужен сахар.

— Уверена, что никто не предполагал, что ты съела больше, — кротко сказала Гармония.

— Мы вообще не считали, — сказал Лю-Цзы.

— Если у тебя есть платок, — как можно дипломатичней сказала Гармония. — Ты можешь вытереть им шоколад вокруг рта, который должно быть случайно попал туда во время последней схватки.

Сьюзен посмотрела на нее и утерлась тыльной стороной ладони.

— Это просто сахар, — сказала она. — И все. Это топливо. И хватит об этом! Послушай, мы не можем позволить тебе умереть, просто ради того…

Да, можем, сказал Лобзанг.

— Почему? — произнесла шокированная Сьюзен.

Потому что я видел все.

— Может, будешь так любезен и поделишься с кем-нибудь? — сказала Сьюзен, обращаясь к Школьному Сарказму. — Нам всем хотелось бы узнать, чем все это кончиться.

Ты не правильно поняла смыслслова «все».

Лю-Цзы залез в свой мешок с боеприпасами и извлек два шоколадных яйца и бумажный пакет.

При виде пакета Гармония побледнела.

— Не знала, что мы взяли и это! — сказала она.

— Неплохо, а?

— Кофейные зерна в шоколаде, — выдохнула Сьюзен. — Их следует объявить вне закона!

В ужасе обе женщины наблюдали, как Лю-Цзы засунул конфету в рот. Он удивленно посмотрел на них.

— Мило, но я предпочитаю лакричные, — сказал он.

— Хочешь сказать, что не хочешь съесть еще одну? — спросила Сьюзен.

— Нет, спасибо.

— Ты уверен?

— Да, мне гораздо больше нравятся лакричные, хотя, если у вас…

— У тебя не было никакого особого монашеского обучения?

— Ну, не шоколадному бою, — сказал Лю-Цзы. — Но не сказано ли: «Если съешь еще одну, перебьешь себе аппетит перед обедом».

— То есть ты действительно не хочешь еще одну конфету с кофейным зерном?

— Нет, спасибо.

Сьюзен покосилась на Гармонию. Она дрожала.

— У тебя ведь есть вкусовые рецепторы, так? — сказала она, и в ту же секунду ощутила, как чья-то рука потащила ее прочь.

— Вы двое, прячьтесь за той каретой и бегите, когда я подам сигнал, — сказал Лю-Цзы. — Быстро!

— Какой сигнал?

— Узнаем, — сказал голос Лобзанга.

Лю-Цзы смотрел, как они убежали. Он подобрал свою метлу и ступил на мостовую в поле зрения серых фигур.

— Простите? — сказал он. — Могу я отвлечь вас?

— Что он делает? — сказала Сьюзен, прячась за каретой.

— Они все идут к нему, — сказал Лобзанг. — У некоторых есть оружие.

— Эти и будут отдавать приказы, — сказала Сьюзен.

— Ты уверена?

— Да. Они научились этому у людей. Ревизоры не привыкли получать приказы. Их необходимо принуждать к этому.

— Он говорит им о Первом Правиле, значит, у него есть план. Думаю, получается. Да!

— Что он сделал? Что он сделал?

— Пошли! Он будет в порядке!

Сьюзен распрямилась.

— Хорошо!

— Да, они уже отрубили ему голову…

Страх, злоба, зависть… Эмоции дарят тебе жизнь, которая сама лишь краткий миг перед смертью. Серые фигуры испарялись под клинками мечей.

Но их были биллионы. И у них был собственный способ борьбы. Пассивный коварный способ.

— Это глупо! — закричал Чума. — На них даже обычная простуда не действует!

— Небеса и черти, у них и задниц нет, чтобы их надрать! — крикнул Война, рубя мечем серые мантии, которые рассеивались как только лезвие рассекало их.

— У них есть эквивалент голода, — сказал Голод. — Я только не могу понять какой!

Всадники придержали лошадей. Серая стена некоторое время колыхалась в отдалении, а затем вновь начала приближаться.

— ОНИ СОБИРАЮТСЯ ДАТЬ ОТПОР, — сказал Смерть. — РАЗВЕ ВЫ НЕ ВИДИТЕ?

— Я вижу, что мы чертовски сглупили, — сказал Война.

— И ОТКУДА У ТЕБЯ ЭТО ЧУВСТВО?

— Считаешь, они влияют на наше сознание? — сказал Чума. — Мы Всадники! Как они могут проделывать это с нами?

— МЫ СТАЛИ СЛИШКОМ ЧЕЛОВЕЧНЫМИ.

— Мы? Человечными? Не смеши меня…

— ПОСМОТРИ НА МЕЧ В СВОЕЙ РУКЕ, — сказал Смерть. — НИЧЕГО НЕ ЗАМЕЧАЕШЬ?

— Это меч. В виде меча. Ну и?

— ПОСМОТРИ НА РУКУ. ЧЕТЫРЕ ПРОТИВОПОСТАВЛЕННЫХ ПАЛЬЦА И ОДИН БОЛЬШОЙ. ЭТО ЧЕЛОВЕЧЕСКАЯ РУКА. ЛЮДИ ДАЛИ ТЕБЕ ТВОЙ ОБЛИК. ДЕЛО В ЭТОМ. СЛУШАЙТЕ! ВЫ НЕ ЧУВСТВУЕТЕ СЕБЯ МАЛЕНЬКИМИ ПЕРЕД ЛИЦОМ ВСЕЛЕННОЙ? ОБ ЭТОМ ПОЮТ. ОНА ВЕЛИКА, А ТЫ МАЛ. И ВОКРУГ — НИЧЕГО, КРОМЕ ЛЕДЯНОГО ПРОСТРАНСТВА И ТЫ СОВСЕМ ОДИН.

Три Всадника почувствовали себя неуютно.

— Это исходит от них? — спросил Война.

— ДА. ЭТО СТРАХ И НЕНАВИСТЬ — СОСТАВЛЯЮЩИЕ ЖИЗНИ, А ОНИ НОСИТЕЛИ НЕНАВИСТИ.

— Что же нам делать? — произнес Чума. — Их слишком много!

— ЭТО БЫЛА ТВОЯ МЫСЛЬ, ИЛИ ИХ? — Рявкнул Смерть.

— Они опять приближаются, — сказал Война.

— ТОГДА СДЕЛАЕМ ВСЕ, ЧТО СМОЖЕМ.

— Четыре меча против целой армии? Это провал!

— НЕСКОЛЬКО МИНУТ НАЗАД ТЫ ДУМАЛ, ЧТО ЭТО ВОЗМОЖНО. КТО ГОВОРИТ ЗА ТЕБЯ СЕЙЧАС? ЛЮДИ ВСЕГДА ПРОТИВОСТОЯЛИ НАМ И НЕ СДАЛИСЬ.

— Ну, да, — сказал Чума. — Но от нас они всегда могли ждать снисхождения.

— Или временного перемирия, — ввернул Война.

— Или… — начал Голод, но замялся и наконец добавил. — Дождя из рыбы?

Он увидел выражения их лиц.

— Это действительно было один раз, — вызывающе сказал он.

— ЧТОБЫ УДАЧА ПРИШЛА К НАМ В ПОСЛЕДНЮЮ МИНУТУ, МЫ ДОЛЖНЫ ПРИБЕРЕЧЬ ЕЕ НА ЭТУ ПОСЛЕДНЮЮ МИНУТУ, — сказал Смерть. — МЫ ДОЛЖНЫ СДЕЛАТЬ ВСЕ, ЧТО ОТ НАС ЗАВИСИТ.

— А если не поможет? — сказал Чума.

Смерть натянул поводья Бинки. Ревизоры были совсем близко. Он мог различить их индивидуально-идентичные робы. Убьешь одного, и на его место встанет дюжина других.

— ТОГДА МЫ ДЕЛАЛИ, ЧТО МОГЛИ, — сказал он. — ПОКА МОГЛИ.

На облаке, Ангел Облаченный В Одежды Белые сражался с Железной Книгой.

— О чем они говорят? — спросила миссис Война.

— Не знаю, я не слышу! Тут две страницы слиплись! — сказал ангел. Он несколько минут безрезультатно царапал их.

— Это все потому, что он не надел жилетку, — убежденно проговорила миссис Война. — Такие вещи я…

Она замолчала, потому что ангел сорвал нимб с головы и принялся вколачивать его между сплавившимися страницами. Все действо сопровождали искры и звук, какой бывает, если кот пытается соскользнуть по школьной доске.

Страницы звякнули и поддались.

— Так, посмотрим… — он просмотрел вновь вскрытый текст. — Это сделано… это сделано…о… — он замолчал и повернул бледное лицо к миссис Войне.

— О, Боже, — сказал он. — У нас проблемы.

От Диска внизу отделилась комета, и, пока ангел говорил, здорово увеличилась в размерах. Прочертив огненную линию на небе, она раскололась, и разлетевшиеся в стороны обломки открыли взорам Всадников горящую колесницу.

Но пламя ее было голубым. Хаос горит льдом.

Лицо фигуры, правившей колесницей, скрывал шлем, на котором выделялись прорези для глаз немного похожие на крылья бабочки и одновременно сильно похожие на глаза какого-нибудь инопланетянина. Горящая лошадь, которая даже не вспотела, перешла на рысь и остановилась; другие кони, не дожидаясь понукания, отодвинулись, чтобы освободить ей место.

— О, нет, — сказал Голод, с досадой взмахивая рукой. — Только не он. Я говорил, что случиться, если он вернется, так? Помните, как он выбросил менестреля из окна отеля в «Зоке»? Я разве не говорил…

— ЗАТКНИСЬ, — сказал Смерть и кивнул. — ПРИВЕТ, РОННИ. РАД ТЕБЯ ВИДЕТЬ. Я НЕ ЗНАЛ, ПОЯВИШЬСЯ ЛИ ТЫ.

Рука, источающая ледяной дымок, сняла шлем.

— Привет, мальчики, — радостно отозвался Хаос.

— Уф… давно не виделись, — сказал Чума.

Война кашлянул.

— Слыхал, твои дела наладились, — сказал он.

— Да, действительно, — осторожно ответил Ронни. — Будущее за розничной продажей молока и молокопродуктов.

Смерть посмотрел на Ревизоров. Они перестали приближаться и принялись осторожно окружать их.

— Ну, миру всегда будет нужен сыр, — отчаянно проговорил Война. — Ха-ха.

— Похоже, у вас небольшие проблемы, — сказал Ронни.

— Мы сами можем справиться с… — начал Голод.

— НЕТ, НЕ МОЖЕМ, — сказал Смерть. — ВИДИШЬ, РОННИ, КАК СЛОЖИЛИСЬ ОБСТОЯТЕЛЬСТВА. ВРЕМЕНА ИЗМЕНИЛИСЬ. ПРИМЕШЬ ЛИ ТЫ УЧАСТИЕ В ЭТОМ?

— Эй, мы не обсуждали… — заговорил Голод, но, перехватив взгляд Войны, замолчал.

Ронни Соха надел свой шлем, и Хаос обнажил меч. Он сверкал и, подобно стеклянным часам, выглядел чем-то чуждым этому миру, чем-то много более сложным.

— Один старик сказал мне — век живи, век учись, — сказал он. — Ну, я пожил, и понял, что лезвие меча бесконечно длинно. Я научился делать чертовски хороший йогурт, хотя это не то умение, которое я собираюсь применить сейчас. Ну, что, мальчики, покажем им?

Далеко внизу по улице шло несколько Ревизоров.

— Что это за Правило Первое? — спросил один из них.

— Не важно. Я Правило Первое! — Ревизор с большим молотком замахнулся на них. — Важна только покорность!

Ревизоры в нерешительности наблюдали за молотом. Они уже знали, что такое боль. В течение биллионов лет им не приходилось испытывать ее. Те же, кому пришлось, совсем не жаждали повторения.

— Очень хорошо, — сказал мистер Белый. — Теперь отойдите к…

Из ниоткуда вылетело шоколадное яйцо и разбилось о камни. Толпа Ревизоров подалась вперед, но мистер Белый несколько раз полоснул в воздухе топором.

— Назад! Назад! — закричал он. — Вы, трое! Выясните, кто это сделал! Оно вылетело из-за той кареты! Никому не прикасаться к коричневой субстанции!

Он осторожно приблизился и подобрал большой кусок шоколада, в котором с трудом можно было узнать фигурку улыбающейся утки, покрытой желтой глазурью. Его руки тряслись, а лоб покрылся бисеринками пота, но он отбросил ее в сторону и торжествующе взмахнул топором. Толпа издала коллективный вздох.

— Видите? — закричал он. — Тело может быть преодолено! Видите? Мы можем найти способ жить! Если вы послушны, вы получаете коричневую субстанцию! Если нет, вместо нее вас ждет острое лезвие! А…

Он опустил руки, увидев, что к нему тащат сопротивляющуюся Гармонию.

— Первопроходец, — сказал он. — Отступница…

Он подошел к пленнице.

— Что же выбрать? — сказал он. — Топор или коричневую субстанцию?

— Это называется шоколад, — резко бросила Гармония. — Я его не ем.

— Посмотрим, — сказал мистер Белый. — Твой компаньон, кажется, предпочел топор!

Он указал на тело Лю-Цзы.

То есть на опустевший участок мостовой, где он был.

Кто-то похлопал его по плечу.

— Почему, — сказал голос у него под ухом. — Никто никогда не верит в Первое Правило?

Небо над ними начало тлеть голубым пламенем.

Сьюзен бежала по улице к магазину часов.

Она глянула в сторону и увидела, что Лобзанг здесь, бежит рядом с ней. Он был похож на… человека, если не считать, что не многие люди источают голубое сияние.

— Вокруг часов будут серые люди! — крикнул он.

— Пытаются понять, почему они тикают?

— Ха! Да!

— Что ты собираешься делать?

— Разбить их!

— Это разрушит историю!

— И что?

Он протянулся и взял ее за руку. Она почувствовала, как разряд пробежал по ее руке.

— Тебе не нужно открывать дверь! Тебе не надо останавливаться! Просто беги к часам! — сказал он.

— Но…

— Не разговаривай со мной! Мне надо вспомнить!

— Что вспомнить!

— Все!

Мистер Белый развернулся и поднял топор. Но телу нельзя доверять. Оно думает само по себе и когда удивлено, начинает действовать прежде, чем известит об этом мозг. Например, оно может открыть рот.

— А, хорошо, — сказал Лю-Цзы, поднимая сложенную пригоршней ладонь. — Съешь это!

Дверь оказалась не тверже тумана. В мастерской были Ревизоры, но Сьюзен, словно призрак, прошла сквозь них.

Часы сияли. И пока она бежала к ним, они отступали. Пол разворачивался под ее ногами, отодвигая ее назад. Часы мчались к какому-то далекому горизонту. И в то же время делались все больше и прозрачнее, словно то же самое количество часовости старалось захватить как можно больше пространства.

Происходило и еще кое-что. Она моргала, но перед ее глазами не мелькала темнота.

— А, — сказала она самой себе. — Значит, я смотрю не глазами. А чем же еще? Что со мной происходит? Мои руки… выглядят как обычно, но так ли это? Я расту или уменьшаюсь? Я…

— Ты всегда такая? — произнес голос Лобзанга.

— Какая? Я чувствую твою руку и слышу твой голос,… по крайней мере, мне кажется, я слышу его, но может это просто в моей голове,… но я чувствую, что бегу…

— Так… так рассудительная?

— Конечно. Каких еще мыслей ты ждал от меня? «О, мои усы и лапы»? Это, по крайней мере, просто. Это метафора. Мои чувства, начинают говорить неправду, потому что мой разум не справляется с реальностью…

— Не отпускай мою руку.

— Хорошо, не отпущу.

— Я хочу сказать, не отпускай ее, потому что в противном случае каждая частичка твоего тела будет сжата в пространстве много, много меньшем, чем занимает атом.

— О.

— И даже не пытайся представить, что за вид на самом деле открывается отсюда. Вот и чааасссыыыыыыы…

Мистер Белый закрыл рот. Выражение удивления на его лице сменилось ужасом, потом потрясением, а затем жутким, удивительным блаженством.

И он начал распадаться. Он разделился на маленькие кусочки, как огромная и сложная мозаика, и медленно разрушился, растворяясь в воздухе. Последними исчезли губы, но потом и они пропали.

Полупережеванное кофейное зерно в шоколаде упало на мостовую. Лю-Цзы быстро наклонился, подобрал топор и триумфаторски потряс им перед оставшимися Ревизорами. Они отступили с его пути, загипнотизированные авторитетом.

— Кому сейчас это принадлежит? — сказал он. — Говорите, чье это?

— Мое! Я мисс Темно-Коричневая! — закричала женщина в сером.

— Я мисс Апельсиновая и это принадлежит мне! Неизвестно, есть ли вообще Темно-Коричневый цвет! — завопила мисс Апельсиновая.

Ревизор в толпе задумчиво произнес:

— В этом случае, вопрос иерархии должен быть оговорен?

— Нет, конечно! — мисс Апельсиновая начала подпрыгивать на месте.

— Вам нужно решить это между собой, — сказал Лю-Цзы и подбросил топор в воздух. Сотня пар глаз следила за его падением.

Мисс Апельсиновая была у него первой, но мисс Темно-Коричневая наступила ей на ногу. Затем они некоторое время суетливо и беспорядочно толкались, причем, судя по звукам потасовки, весьма и весьма болезненно.

Лю-Цзы взял пораженную Гармонию за руку.

— Может, пойдем? — сказал он. — О, и не беспокойся обо мне. Ситуация была достаточно безнадежной, чтобы я смог опробовать кое-что. Я научился этому у снежного человека. Хотя и немного больно…

Из толпы послышался крик.

— Демократия в действии, — довольно произнес Лю-Цзы.

Он посмотрел наверх. Огонь над миром угасал, и Лю-Цзы очень хотелось бы знать, кто победил.

Прямо перед ними был ярко-голубой свет, а за сразу за ним — темно-красный. И Сьюзен не могла понять, как она может видеть оба, не открывая глаз и не поворачивая головы. Открыты или закрыты глаза, себя она не видела. Но то, что она нечто большее, чем просто угол зрения, подсказывало ей легкое давление на то, что она помнила, было ее пальцами. И еще чей-то смех, совсем рядом с ней.

Голос сказал:

— Дворник говорил, что каждый должен найти учителя, и обрести свой Путь.

— И? — сказала Сьюзен.

— Вот мой Путь. Путь домой.

И тут, со звуком знакомым любому похожему на Джейсона ученику, звуком, который бывает, если приложить деревянную линейку к парте, а затем отпустить, путешествие закончилось.

Оно, может, и не начиналось даже. Перед ней, сверкая, стояли стеклянные часы обычного размера. Внутри них не сиял голубой свет. Это были просто прозрачные тикающие часы.

Сьюзен посмотрела на свою руку, руку Лобзанга, а затем на него самого. Он отпустил ее.

— Мы на месте, — сказал он.

— С часами? — сказала Сьюзен. Она ощутила, что сражается за каждый вздох.

— Это только часть часов, — сказал Лобзанг. — Другая часть.

— Та, что за пределами вселенной?

— Да. У часов много измерений. Не бойся.

— И не подумаю. Я ничего не боялась в своей жизни, — сказала Сьюзен, все еще хватая воздух ртом. — Не испытывала страха как такового. Я злилась. И я сержусь сейчас. Ты Лобзанг или Джереми?

— Да.

— Да. Этого я и ожидала. Ты Лобзанг и ты Джереми?

— Уже теплее. Да. Я всегда буду помнить их обоих. Но предпочту, чтобы ты называла меня Лобзангом. У Лобзанга лучшие воспоминания. И мне никогда не нравилось имя Джереми, даже когда я был Джереми.

— Ты на самом деле и тот и другой?

— Я… я та их часть, что заслуживает жить, я надеюсь. Они были очень разными, и оба они — я, рожденный с разницей в секунду, но ни один из них не был очень доволен собой. Поневоле задумаешься, доверять ли теперь астрологии.

— О, это просто, — сказала Сьюзен. — Иллюзия, выдача желаемого за действительное, рассчитанное на легковерных людей.

— Ты никогда не фантазировала?

— Еще нет.

— Почему?

— Наверное,… потому что в этом мире, когда все паникуют, всегда должен найтись кто-то, кто вытряхнет пчелу из туфли.

Часы тикали. Раскачивался маятник. Но стрелки не двигались.

— Интересно, — сказал Лобзанг. — Ты случайно не последовательница Пути Миссис Космополит?

— Я даже не знаю что это? — сказала Сьюзен.

— Ты уже восстановила дыхание?

— Да.

— Тогда обернись.

Индивидуальное время вновь пошло, и голос за их спинами произнес:

— Это ваше?

Послышалось стеклянное эхо шагов. На лестнице стоял безволосый мужчина, одетый как Монах Истории. Но в его глазах можно было прочесть гораздо больше. Этот молодой человек был молодым уже очень много лет, как абсолютно точно выразилась миссис Ягг.

Он держал за клобук вырывающегося Смерть Крыс.

— Э, он свой собственный, — сказала Сьюзен, а Лобзанг поклонился.

— Тогда, пожалуйста, заберите его с собой. Мы не можем оставить его здесь. Здравствуй, сын.

Лобзанг подошел к нему, и они обнялись, быстро и формально.

— Отец, — сказал Лобзанг выпрямляясь. — Это Сьюзен. Она была… очень полезна.

— Конечно, — сказал монах, улыбаясь Сьюзен. — Она воплощенная полезность.

Он поставил Смерть Крыс на пол и ногой подтолкнул вперед.

— Да, я вообще весьма постоянна, — сказала Сьюзен.

— И занимательно саркастична, — добавил монах. — Я Мгновен. Спасибо, что пришли сюда. И помогли нашему сыну найти себя.

Сьюзен перевела взгляд с отца на сына. Их слова и движения были напыщенными и сдержанными, но между ними шел разговор, частью которого она не была, и разговор этот был намного быстрее речи.

— Разве нам не полагается спасать мир? — спросила она. — Хотя, я, конечно, не хочу вас торопить.

— Есть кое-что, что я должен сделать прежде, — сказал Лобзанг. — Мне надо встретиться с матерью.

— У нас нет вре… — начала Сьюзен, но вместо этого добавила. — Нет, есть, разве не так? Все время мира.

— О, нет. Гораздо больше, — сказал Мгновен. — Кроме того, момент спасения мира никуда не уйдет.

Появилась Время. Создалось такое впечатление, будто фигура перед ними, рассеянная на крохотные частички вещества, вновь собиралась вместе, поначалу медленно, а потом… перед ними была она.

Это была высокая женщина, довольно молодая, темноволосая, одетая в длинное красно-черное платье. Судя по ее лицу, отметила Сьюзен, она только что плакала, но сейчас она улыбалась.

Мгновен взял Сьюзен за руку и тактично увлек в сторону.

— Им надо поговорить, — сказал он. — Может, прогуляемся?

Комната исчезла. Вместо нее возник сад с павлинами, фонтанами и каменными креслами, устеленными мхом.

Лужайки простирались отсюда до самого леса, который имел такой наманикюенный вид, какой мог приобрести только после сотен лет тщательного ухода, в результате которого ничего неугодного и не на своем месте уже не решалось расти. Длиннохвостые птицы, в своем оперении напоминающие живые драгоценные камни, мелькали между деревьями. В чаще их голосам вторили другие.

Пока Сьюзен любовалась видом, на бортик фонтана сел зимородок. Он посмотрел на нее и упорхнул прочь, хлопая крыльями как крошечный вентилятор.

— Послушайте, — сказала Сьюзен. — Я не хочу… я не буду… Послушайте, я разбираюсь в таких вещах. Правда. Я не идиотка. У моего деда есть абсолютно черный сад. Но Лобзанг создал часы! Ну, вернее часть его. Так что он и спасает и разрушает мир одновременно?

— Семейная черта, — сказал Мгновен. — Так каждое мгновение поступает Время.

Он посмотрел на Сьюзен как учитель, столкнувшийся с шустрым, но глупым учеником.

— Думайте об этом так, — наконец произнес он. — Думайте обо всем. О будничном мире. Но «все» есть… все. Это слово охватывает много больше, чем слово «вселенная». Все охватывает все возможные явления, которые могут произойти во все возможные времена и в любом из возможных миров. Не ищите полного решения в отдельном мире. Рано или поздно, все приводит ко всему остальному.

— Вы хотите сказать, что в таком случае один маленький мир не имеет значения? — спросила Сьюзен.

Мгновен взмахнул рукой, и на камне возникли два стакана вина.

— Все важно, как и все на этом свете, — сказал он.

Сьюзен поморщилась.

— Знаете, именно поэтому я никогда не любила философов, — сказала она. — Они говорят, что все просто и важно, но когда ты оказываешься в реальном мире, оказывается, что он полон сложностей. Я хочу сказать, оглянитесь вокруг. Могу поспорить, этот сад нуждается в постоянной прополке, фонтаны нужно прочищать, павлины сбрасывают перья и роют лужайки, а, если они этого не делают, значит, они лишь фикция.

— Нет, все настоящее, — сказал Мгновен. — По крайней мере, настолько, насколько реален остальной мир. Но это идеальный момент, — он вновь улыбнулся Сьюзен. — Идеальное мгновение дороже целого столетия.

— Я предпочитаю более точную философию, — сказала Сьюзен. Она попробовала вино. Оно было идеальным.

— Конечно. Я так и думал. Ты цепляешься за логику, как ракушка цепляется за камень в шторм. Дай-ка подумать… Защищать каждый клочок пространства, не бегать с ножницами, и помнить, что всегда найдется шоколад, — сказал Мгновен. Он улыбнулся. — И никогда не противься идеальному моменту.

Ветерок плеснул водой через край из фонтана. Это продолжалось всего секунду. Мгновен встал.

— Ну, я полагаю, моя жена и сын окончили свою встречу, — сказал он.

Исчез сад. Каменные кресла истаяли как туман, как только Сьюзен поднялась с них, хотя до этого были прочны как, ну, камень. Стакан с вином исчез из ее ладони, оставив только воспоминание о легкой тяжести в пальцах да долгоиграющий вкус вина во рту. Лобзанг стоял перед часами. Время была невидимой, но песня, что ткалась в этих комнатах, изменилась.

— Она стала счастливее, — сказал Лобзанг. — Теперь она свободна.

Сьюзен обернулась. Мгновен исчез вместе с садом. Вокруг не было ничего кроме бесконечных стеклянных комнат.

— Не хочешь поговорить со своим отцом? — спросила она.

— Позже. У нас еще будет время, — сказал Лобзанг. — Я позабочусь об этом.

То, как он произнес эти слова, осторожно размещая их по местам, заставило Сьюзен насторожиться.

— Ты собираешься наследовать дело? — сказала она. — Теперь ты Время?

— Да.

— Но, ты почти человек!

— И что? — Лобзанг унаследовал улыбку отца. Она была мягкой и, как показалось Сьюзен, раздражающей улыбкой бога.

— Что во всех этих комнатах? — спросила она. — Ты знаешь?

— Один идеальный момент. В каждой. Мультимножества мультимножеств.

— Я не уверена, что существует такая штука, как абсолютно идеальный момент, — сказала Сьюзен. — Может, пойдем домой?

Лобзанг обмотал полу своей робы вокруг кулака и ударил им по передней панели часов. Она треснула и просыпалась на пол.

— Когда попадем на ту сторону, — сказал он. — Не оглядывайся и не останавливайся. Там будет много стекла.

— Я постараюсь спрятаться под одну из скамеек, — сказала Сьюзен.

— Возможно, их там не будет.

— ПИСК?

Смерть Крыс взобрался на часы и счастливо глазел на них сверху.

— Что нам делать с этим? — сказал Лобзанг.

— Оно само о себе позаботиться, — сказала Сьюзен. — Я бы за него не волновалась.

Лобзанг кивнул.

— Возьми меня за руку, — сказал он.

Она взяла его за руку.

Свободной рукой Лобзанг схватил маятник и остановил часы.

Во вселенной разверзлась зелено-голубая дыра.

Обратный путь был гораздо быстрее, но, когда мир возник вновь, оказалось, что она барахтается в воде. В коричневой, грязной и воняющей гнилыми водорослями. Сьюзен всплыла на поверхность, сопротивляясь тяжести собственной юбки, хлопая руками по воде и пытаясь найти точку опоры.

Солнце было приколочено высоко над головой, а воздух был тяжелым и влажным. Пара ноздрей в нескольких футах от Сьюзен внимательно наблюдала за ней.

Ее растили практичным человеком, что, естественно, подразумевало уроки плаванья. Квирмский Колледж Благородных Девиц в этом смысле вполне отвечал современным требованиям, его преподаватели придерживались мнения, что девушка, которая не сможет в одежде дважды переплыть бассейн, совсем не старается. Благодаря им она знала четыре вида плавания и несколько способов спасения утопающих, чувствуя себя в воде как дома. Она даже знала, как поступать, если в одном водоеме с вами окажется гиппопотам — надо было срочно найти другой водоем. Гиппопотамы только издалека кажутся большими и симпатичными. При ближайшем рассмотрении они кажутся просто большими.

Сьюзен, воззвав к своему унаследованному смертельному голосу и страшному авторитету учительницы, закричала:

— УБИРАЙСЯ!

Существо отчаянно забарахталось, силясь развернуться, в то время как Сьюзен принялась подгребать к берегу. Это был странный берег, вода плавно переходила месиво из песка, какой-то черной вязкой дряни, трухлявых древесных корней и болота. Над нею вились насекомые…

… под ногами грязная мостовая и топот коней в тумане…

…и лед, сковавший мертвые деревья…

…и Лобзанг, берущий ее за руку.

— Нашел, — сказал он.

— Ты разрушил историю, — сказала Сьюзен. — Разрушил!

Внезапно появился гиппопотам. Она даже не догадывалась, что один рот может быть таким огромным, глубоким и производить столько дурного дыхания.

— Я знаю. Но мне пришлось. У меня не было выбора. Ты можешь найти Лю-Цзы? Я знаю, что Смерть может найти любое живое существо, а поскольку ты…

— Хорошо, ладно, знаю, — мрачно перебила Сьюзен. Она протянула руку и сосредоточилась. Возник невероятно тяжелый жизнеизмеритель Лю-Цзы, который продолжал набирать вес.

— Он всего в паре сотен ярдов там, — сказала она, указывая в сторону замерзшей реки.

— Я знаю, когда он, — сказал Лобзанг. — Всего в шести десяти тысячах лет. Значит…

Когда они нашли Лю-Цзы, он спокойно разглядывал гигантского мамонта. Глаза животного под огромными мохнатыми бровями перекосились от усилий рассмотреть монаха и одновременно выстроить все три клетки своего мозга так, чтобы решить что делать: растоптать его или вышибить со скованного морозом ландшафта. Одна клетка говорила «вышибить», другая «растоптать», а третья скиталась где-то далеко и думала о том, как бы позаниматься сексом.

Лю-Цзы говорил ему в хобот:

— Значит, ты никогда не слыхал о Правиле Первом?

Лобзанг вышел из воздуха прямо рядом с ним.

— Мы должны идти, Дворник!

Появление Лобзанга, казалось, совсем не удивило Лю-Цзы, хотя его, кажется, разозлило, что его прервали.

— Незачем торопиться, чудо-ребенок, — сказал он. — У меня все под контролем…

— Где Леди? — спросила Сьюзен.

— За тем сугробом, — сказал Лю-Цзы, указывая на него большим пальцем, и в то же время пытаясь переглядеть пару глаз, расставленных на пять футов друг от друга. — Когда появилось это, она завопила и унеслась. Глядите, я заставляю его нервничать…

Сьюзен залезла в сугроб и вытащила оттуда Гармонию.

— Пошли, мы уходим, — резко произнесла она.

— Я видела, как ему отрубили голову! — бормотала Гармония. — А потом мы внезапно оказались здесь!

— Да, такие вещи случаются, — сказала Сьюзен.

Гармония широко распахнув глаза, уставилась на нее.

— Жизнь полна неожиданностей, — сказала Сьюзен, но вид несчастного существа внезапно поколебал ее. Ладно, оно было одним из них, оно просто носит… Ну, по крайней мере начинало носить человеческое тело как какую-то куртку, но сейчас…В конце-концов, можно то же самое сказать о каждом, разве нет?

Сьюзен гадала, умирает ли, в конце концов, человеческая душа, лишившись якоря тела, как тот же Ревизор. По чести, это означало, что Гармония, которая с каждой минутой все плотнее куталась в плоть, была чем-то подобным человеку. То же можно было сказать и о Лобзанге, и если уж быть совсем честным, о Сьюзен тоже. Кто знает, где начинается человечность и где она кончается?

— Пошли, — сказала она. — Нам нужно держаться вместе, ясно?

Подобные осколкам стекла, куски истории плыли в воздухе, вращаясь, сталкиваясь и скрываясь в темноте.

Но во тьме был маяк. Долина Ой Донга жила вечно повторяющимся днем. В зале замерли почти все большие цилиндры, кончилось время. Кое-какие из них разрушились. Некоторые расплавились. Некоторые взорвались. Другие просто исчезли. Но один все еще вращался.

Большой Танда, самый старый и крупный, медленно поворачивался на своей базальтовой основе, ручающийся за слова Мгновена, о том, что этот идеальный день будет длиться вечно.

Один Рамбут Косорукий еще оставался в зале. Он сидел рядом с вращающимся камнем при свете масляной лампы и изредка подкидывал пригоршню смазки на его постамент.

Он услышал звяканье камня и вгляделся в темноту, тяжелую от дыма жареной скалы.

Вновь послышался звон, а затем скрип и шарканье спички.

— Лю-Цзы? — сказал он. — Это ты?

— Надеюсь, Рамбут, но кто сейчас разберет? — Лю-Цзы вышел на свет и сел. — Вижу, ты все еще при деле.

Косорукий подскочил на ноги.

— Это было ужасно, Дворник! Все в Зале Мандалы! Это хуже Большого Крушения! Повсюду куски истории, и мы потеряли половину волчков! Мы никогда не сможем нала…

— Ну, ну, похоже, у тебя выдался тяжелый день, — сердечно сказал Лю-Цзы. — Мало спал? Скажу тебе вот что, я позабочусь об этом. Иди и вздремни немного, ладно?

— Мы думали, ты потерялся в мире и… — бормотал монах.

— Но сейчас я здесь, — улыбнулся Лю-Цзы, похлопывая его по плечу. — Ведь та маленькая ниша, где ты ремонтируешь маленькие волчки на месте? И там есть пара неофициальных коек, на случай ночной смены, когда нужна всего пара ребят, чтобы приглядывать за этими штуками?

Косорукий кивнул и виновато посмотрел на Лю-Цзы. Дворнику не полагалась знать про койки.

— Иди, — сказал Лю-Цзы. Он проводил его глазами и тихо добавил:

— А когда ты проснешься, ты можешь оказаться счастливейшим из когда-либо живших здесь идиотов. Ну, чудо-ребенок? Что дальше?

— Мы все вернем на свои места, — сказал Лобзанг, возникая из теней.

— Знаешь, сколько времени это заняло в прошлый раз?

— Да, — сказал Лобзанг, оглядывая пещеру и направляясь прямиком к помосту. — Я знаю. Но не думаю, что мне понадобиться столько же.

— Хотелось бы мне услышать больше уверенности в твоем голосе, — сказала Сьюзен.

— Я… почти уверен, — ответил Лобзанг, пробегая пальцами по катушкам на доске.

Лю-Цзы предостерегающе махнул Сьюзен. Разум Лобзанга был уже на пути куда-то, и ей было интересно, насколько большое пространство он сейчас охватывал. Его глаза были закрыты.

— Цилиндры слева… Вы можете передвинуть соединители? — сказал он.

— Я могу показать дамам, как это сделать, — сказал Лю-Цзы.

— Разве здесь нет монахов, которые знают, как это делать? — спросила Гармония.

— Это займет слишком много времени. Я подмастерье дворника. Они будут только бегать вокруг и задавать вопросы, — сказал Лобзанг. — А вы нет.

— Он точно уловил суть, — сказал Лю-Цзы. — Люди начнут говорить: «А зачем это?» и «Печеня!» и мы никогда ничего не сделаем.

Лобзанг посмотрел вниз на катушки, а потом на Сьюзен.

— Представь… это мозаика. Но… я хорошо вижу границы и образы. Очень хорошо. И все кусочки двигаются. Но поскольку, однажды они были связаны вместе, они сохранили в своей природе память об этой связи. Их форма и есть эта память. Когда сложим несколько, с остальными будет легче. О, я представляю себе все эти кусочки, разбросанные по вероятности, беспорядочно перемешанные с кусочками других историй. Улавливаешь, о чем я?

— Да. Думаю, да.

— Хорошо. Все, что я только что сказал — ерунда. Оно ни коим образом не отражает истинного положения вещей. Но эту ложь ты можешь… понять, мне кажется. И позже…

— Ты собираешься действовать, не так ли, — сказала Сьюзен. И это не было вопросом.

— У меня нет сил остаться, — сказал Лобзанг.

— Сил, чтобы остаться человеком? — сказала Сьюзен. Зажегшаяся в ней было надежда начала гаснуть.

— Да. Даже попытка мыслить в четырех измерениях мучительна. Прости. Трудно удерживать в уме концепцию того, что называют «сейчас». Ты думаешь, что я практически человек. Но практически это не так. — Он вздохнул. — Если бы я мог рассказать, каким мне видится все это… это так прекрасно.

Лобзанг поглядел в пространство над маленькими деревянными катушками. Предметы мерцали. Они покрывались сложными завитками и спиралями, сверкающими на фоне темноты.

Это было как с разобранными часами, когда каждое колесико и каждая спираль аккуратно выложены перед ним в темноте. Разобранные, контролируемые, каждая деталь видна…но несколько маленьких и необходимых деталей разлетелось по углам очень большой комнаты. И если ты действительно хорош, ты сможешь определить, где они приземлились.

— У тебя есть только треть вертушек, — раздался голос Лю-Цзы. — Остальные — уничтожены.

Лобзанг не мог его видеть. Перед его глазами теперь было только огненное шоу.

— Это… правда, но однажды они были целыми, — сказал он.

Он поднял руки и опустил их на катушки.

Услышав внезапный скрежет Сьюзен обернулась и увидела, как ряд за рядом из пыли и руин поднимаются колонны.

— Хороший трюк! — крикнул Лю-Цзы в ухо Сьюзен, пытаясь перекричать грохот. — Подает время самим вертушкам! Теоретически возможно, но нам никогда не удавалось сделать это!

— Ты знаешь, что именно он собирается делать? — закричала Сьюзен в ответ.

— Ага! Выкрасть дополнительное время из остатков далекой истории будущего и впихнуть в кусочки, что образовались в прошлом!

— Звучит просто!

— Только есть одна проблема!

— Какая?

— Это невозможно! Провал! — Лю-Цзы щелкнул пальцами, пытаясь объяснить непосвященному динамику времени. — Трение! Расхождение! Самые разные вещи! С помощью вертушек нельзя создавать время, можно только перемещать его…

Вокруг Лобзанга вспыхнул яркий голубой ореол. Он некоторое время осенял панель управления, а затем, прочертив в воздухе арки света, соединился с каждым Удлинителем. Он пролег между вырезанными на колоннах символами и обвил их, как хлопковая нитка обвивает веретено. Лю-Цзы посмотрел на вихрь света и тени на стенах, затерянный среди сияния.

…ну, — добавил он. — Так было раньше.

Цилиндры завертелись со своей рабочей скоростью, а затем принялись ускоряться, под плетью света, который разливался по пещере нескончаемым широким потоком.

Языки пламени лизали подошву ближайшей колонны. Ее основание сияло, и постепенно вместе с шумом, издаваемым опорами, пещеру заполнил крик страдающего камня.

Лю-Цзы мотнул головой.

— Сьюзен, носи воду из колодца! Вы, мисс Гармония, носите ведра со смазкой!

— А вы что собираетесь делать? — спросила Сьюзен, берясь за ведра.

— Я буду страшно волноваться, а это не самая простая работенка, поверь!

К потолку взметнулся столб пара, а за ним запах горящего масла. Ни на что, кроме как на беготню от колодцев к шипящим опорам и обратно, не оставалось времени, но даже на это его не хватало.

Вертушки крутились туда и обратно. В соединителях не было нужды. Кристальные плети, уцелевшие при крушении, бесполезно болтались на своих крюках, пока время, изгибаясь под потолком, лилось из одного Удлинителя в другой, изредка вспыхивая красным или голубым светом. Лю-Цзы подумалось, что от такого зрелища кнопта уйдет в пятки у самого тренированного катушечника. Это походило на безостановочную лавину, над которой, однако, чувствовался контроль, как будто кто-то ткал огромный узор.

Опоры визжали. Масло булькало. Основания некоторых удлинителей дымились. Но колонны держались.

Их держат, подумал Лю-Цзы. Он посмотрел на заслонки. Ставни то закрывались, то открывались, и вдоль стоек постоянно сияли ряды то голубых, то красных, то просто деревянных линий. Их окружала завеса белого дыма — их собственные опоры начали плавиться.

Будущее и прошлое текло сквозь воздух. И дворник чувствовал это.

Лобзанг на помосте был полностью окутан голубым сиянием. Он больше не двигал катушки. То, что сейчас происходило, происходило совсем на другом уровне, на уровне где не требовалось вмешательства примитивных машин.

Укротитель львов, думал Лю-Цзы. Сначала ему нужен кнут и стул, но однажды, если он действительно хорош, он сможет войти в клетку и провести шоу, не пользуясь ни чем, кроме голоса и глаз. Только, если он действительно хорош, а вы поймете это, если он сможет выйти из этой клетки…

Лю-Цзы остановился. Грохот колонн стал другим. Один из самых больших цилиндров начал замедляться. И пока Лю-Цзы наблюдал за ним, он полностью остановился, явно не собираясь начинать вращаться заново.

Лю-Цзы побежал к Сьюзен и Гармонии. Пока он их искал, остановились еще три вертушки.

— У него получается! У него получается! — кричал он.

Пол содрогнулся, и еще один столб замер.

Все трое бросились к концу пещеры, где все еще продолжали вертеться маленькие Удлинители. По рядам катилась волна остановок. Вертушка за вертушкой с шумом останавливались, словно эффект домино бежал впереди людей. Когда они достигли маленьких известковых вертушек, последняя из них остановилась у них на глазах.

И не было звуков, кроме шипения масла и щелчков остывающего камня.

— Все кончено? — спросила Гармония, вытирая платьем пот с лица и оставляя на нем след из блесток.

Лю-Цзы и Сьюзен посмотрели на сияние на другом конце зала, а затем друг на друга.

— Я…так…не… думаю, — сказала Сьюзен.

Лю-Цзы кивнул.

— Думаю, он просто… — начал он.

Полосы зеленого света прыснули от вертушки к вертушке и застыли в воздухе, твердые как сталь. Они метались от колонны к колоне, наполняя воздух ударами грома. Узор перемещался по пещере.

Темп нарастал. Удары грома превратились в длинный ряд всепоглощающего грохота. Линии загорелись ярче и принялись расширяться, пока не заняли все пространство своим слепящим сиянием.

Которое исчезло. А звуки внезапно сменились звенящей тишиной.

Все трое медленно поднялись на ноги.

— Что это было? — произнесла Гармония.

— Думаю, он внес несколько изменений, — сказал Лю-Цзы.

Вертушки не двигались. Воздух обжигал. Дым и пар клубились под потолком пещеры.

И тут, в ответ на вечную, рутинную борьбу человека со временем, колонны вновь начали подбирать груз.

Это началось медленно, как легкий ветерок. Вертушки подбирали груз, возобновив свои медленные тяжеловесные пируэты.

— Идеально, — сказал Лю-Цзы. — Могу поспорить, почти так же хорошо, как было.

— Почти? — сказала Сьюзен, стирая масло с лица.

— Ну, он ведь частично человек, — сказал дворник.

Они обернулись к помосту, но он был пуст. Сьюзен не удивилась. Он конечно ослаб. Конечно, подобное может вымотать кого угодно. Конечно, ему нужен отдых. Конечно.

— Он ушел, — спокойно сказала она.

— Кто знает? — сказал Лю-Цзы. — Разве не сказано: «Никогда не знаешь, чем все кончится»?

Успокаивающий грохот Удлинителей заполнял пещеру. Лю-Цзы ощущал время вокруг себя. Оно дарило силы, как аромат моря. Мне следует проводить здесь больше времени, подумал он.

— Он разрушил и восстановил историю, — сказала Сьюзен. — Болезнь и исцеление. В этом нет смысла!

— Не в четырех измерениях, — сказала Гармония. — А в восемнадцати, это вообще абсолютно ясно.

— А сейчас, могу ли я предложить вам, дамы, удалиться через черный вход? — сказал Лю-Цзы. — Люди вот-вот объявятся здесь, и будет очень шумно. И, возможно, лучше чтобы вас здесь не было.

— Что вы будете делать? — сказала Сьюзен.

— Врать, — сообщил счастливый Лю-Цзы. — Поразительно, как часто это помогает.

тик

Сьюзен и Гармония вышли из дверей, вырубленных в скале. Тропика вела сквозь заросли рододендрона к выходу из долины. Солнце касалось горизонта, а воздух, не смотря на то, что довольно близко стелились снежные поля, был теплым.

На краю долины ручьи водопадом скатывалась с обрыва, и летели так долго, что по приземлении больше напоминали дождь. Сьюзен забралась на скалу и уселась на ней, поджидая спутницу.

— До Анк-Морпорка далеко, — сказала Гармония.

— Нас подбросят, — сказала Сьюзен. Первые звезды начли появляться на небе.

— Звезды очень милые, — сказала Гармония.

— Ты на самом деле так считаешь?

— Я научилась так думать. Так думают люди.

— Таков порядок вещей, я хочу сказать, бывают моменты, когда ты смотришь на вселенную и думаешь: «А как насчет меня?», и слышишь, как вселенная отвечает: «Ну, и что насчет тебя?»

Гармония обдумала это.

— Ну, и что насчет тебя? — сказала она.

Сьюзен вздохнула.

— Вот именно, — она вздохнула вновь. — Ты не можешь думать только об одном человеке, когда спасаешь мир. Ты должен быть холоднокровным, расчетливым ублюдком.

— Звучит так, будто ты цитируешь кого-то, — сказала Гармония. — Кто сказал это?

— Один полный идиот, — ответила Сьюзен. Она попыталась переключиться на что-нибудь другое и добавила. — Мы не расправились со всеми. Там еще остались Ревизоры.

— Это не важно, — спокойно сказала Гармония. — Посмотри на солнце.

— Ну?

— Оно садиться.

— И…?

— Это означает, что время в мире движется. Тело берет свое, Сьюзен. Скоро мои… мои бывшие коллеги, сбитые с толку и скрывающиеся, устанут. Им захочется спать.

— Я слежу за ходом твоих мыслей, но…

— Я безумна. Я знаю. Но когда это случилось со мной в первый раз, я ощутила такой ужас, что не могу передать. Можешь себе представить, на что это похоже? Интеллект, которому биллионы лет, в теле обезьяны, произошедшей от крысы, что когда-то была ящерицей? Можешь вообразить себе нечто, не поддающееся никакому контролю, выходящее из темных углов сознания?

— О чем ты?

— Они умрут во сне.

Сьюзен обдумала это. Миллионы и миллионы лет совершенного мышления, логики — и тут темное прошлое человечества в одно мгновение изливает на тебя весь свой ужас. Она почти жалела их. Почти.

— Но ты ведь не умерла, — сказала она.

— Нет. Я думаю, я… другая. Ужасно быть другой, Сьюзен. У тебя не было романтических мыслей, связанных с этим мальчиком?

Вопрос появился из ниоткуда и от него не было спасения. На лице Гармонии не было написано ничего, кроме нервического беспокойства.

— Нет, — сказала Сьюзен. К несчастью, Гармония еще не постигла смысла некоторых тонкостей человеческого общения, вроде тона голоса, звучащего как «Перестань вести этот допрос сейчас же, или огромные крысы будут глодать тебя день и ночь».

— Я сознаю, что испытывала к нему странное чувство относительно него… той части, что была часовщиком. Иногда, когда он улыбался, он был нормальным. Я хотела помочь ему, он казался таким замкнутым и одиноким.

— Тебе не следует сознаваться в таких вещах, — резко сказала Сьюзен. — Откуда, кстати, ты узнала слово «романтика»? — спросила она.

— Я нашла несколько поэтических книг, — Гармония выглядела смущенной.

— Правда? Никогда не доверяла этому, — сказала Сьюзен. Огромные, гигантские, голодные крысы.

— Я считаю поэзию самым любопытным явлением. Как слова на бумаге могут обладать такой силой? Нет сомнений, что быть человеком невероятно трудно и этого не постигнуть за одну жизнь, — печально сказала Гармония.

Сьюзен почувствовала укол вины. В конце концов, это не вина Гармонии. Люди, пока растут, учатся всему тому, что не написано в книгах. А Гармонии не пришлось расти.

— Чем собираешься заняться теперь? — спросила она.

— У меня довольно человеческие стремления, — сказала Гармония.

— Ну, если я чем-то могу помочь…

Позже она поняла, что это была одна из тех фраз, вроде: «Как дела?», которые не принято понимать буквально, как настоящий вопрос. Но Гармония еще не научилась этому.

— Спасибо. Ты действительно можешь помочь.

— Ух, хорошо, если…

— Я хочу умереть.

Из заката галопом вылетели несколько всадников и понеслись к ним.

тик

Освещая ночь, на развалинах зажглись маленькие огоньки. Хотя большинство домов было разрушено, Сото считал, что на этот раз мир «сшили» гораздо лучше.

Он сидел на обочине перед своей миской для подаяния и внимательно наблюдал. Конечно, для Монаха Истории существовало множество более интересных и сложных путей оставаться незамеченным, но он взял на вооружение метод «миски подаяния» с тех пор как Лю-Цзы показал ему, что люди никогда не замечают тех, кто просит у них денег.

Он смотрел, как спасатели вытаскивают тела из домов. Сначала они решили, что одно было ужасно изуродовано взрывом, пока оно не село и не объяснило, что его зовут Игор и что, к тому же, он совсем не плохо для Игора выглядит. Другое было опознано им как доктор Хопкинс из Гильдии Часовщиков, который чудесным образом оказался цел.

Однако Сото не верил в чудеса. К тому же у него были некоторые подозрения насчет апельсинов, усыпавших руины дома, насчет доктора Хопкинса бормотавшего что-то насчет добычи из них солнечного света, и насчет своих маленьких сверкающих счет, которые подсказывали ему, что здесь произошло нечто чудовищное.

Он решил составить доклад и посмотреть, что скажут парни из Ой Донга.

Сото подобрал свою миску и направился по сети городских улиц обратно к своему опорному пункту. Он не слишком беспокоился о безопасности: время, проведенное здесь Лю-Цзы, стало быстрым ликбезом для горожан подкрадывающегося типа. Эти люди Анк-Морпорка уже знали о Первом Правиле.

По крайней мере, до сих пор знали. Три фигуры вынырнули из тени, и одна из них взмахнула тяжелым топором, который мог прийти в соприкосновение с головой Сото, если бы он не уклонился.

Он, конечно, привык к таким вещам. Это были случайные, плохо обучаемые индивиды, но они не представляли угрозы, с которой не могло бы справиться аккуратное нарезание.

Он распрямился, готовясь проложить себе дорогу отсюда, когда толстый локон черных волос упал на его плечо, скользнул по робе и шлепнулся на мостовую. Все произошло беззвучно, но выражение появившееся на лице Сото, когда он перевел свой взгляд от срезанных волос на напавших на него людей, заставил их отшатнуться. Даже сквозь кровавую пелену ярости он увидел, что они были одеты в перепачканные серые мантии и выглядели даже более сумасшедшими, чем обычные люди из подворотни; они были похожи на сбрендивших бухгалтеров.

Один из них потянулся к его миске.

У всех в жизни есть условное выражение, некое маленькое невысказанное добавление к правилу, вроде: «пока я по-настоящему не буду вынужден» или «пока никто не видит» или «если первая не окажется с нугой». Веками Сото жил с убеждением святости любой жизни полной бесполезности насилия, но его личное условное выражение звучало как: «Только не волосы. Никто не трогает волосы, ясно?»

Но даже так, у всех должен быть шанс.

Нападавшие попятились от миски, которую он бросил в стену. Потайные лезвия вонзились в дерево.

Миска начала тикать.

Сото побежал прочь по улице, скользнул за угол и оттуда закричал: «Ложись!»

К несчастью для Ревизоров, он опоздал на короткую, очень короткую долю секунды, увы…

тик

Когда Лю-Цзы находился в Саду Пяти Сюрпризов, воздух перед ним внезапно заискрился, разбился на куски и превратился в человека.

Дворник оторвался от прислуживания йодельной мушке, у которой кончилась еда.

На тропинку ступил Лобзанг. Он был одет в черную мантию, испещренную звездами, которая веяла и колыхалась в безветренном утре, словно юноша находился в центре урагана.

Которым, как полагал Лю-Цзы, он сам и был. Более ли менее.

— Вернулся, чудо-мальчик? — сказал Дворник.

— В каком-то смысле, я никогда не уходил, — сказал Лобзанг. — Твои дела идут хорошо?

— А ты не знаешь?

— Я знаю. Но часть меня должна поступать традиционным путем.

— Ну, аббат невероятно мнителен, а по этому месту сейчас бродят удивительные слухи. Много я не рассказал. Что я могу знать? Я просто дворник.

И Лю-Цзы вновь обернулся к тощему насекомому. Он успел досчитать до четырех, когда Лобзанг сказал:

— Пожалуйста. Я должен знать. Я думаю, что Пятый Сюрприз — это ты. Я прав?

Лю-Цзы поднял голову. Низкий звук, который он слышал так долго, что перестал осознавать его присутствие, сменил тон.

— Вертушки ускоряются, — сказал он. — Они знают, что ты здесь, парень.

— Я не пробуду здесь долго, Дворник. Прошу.

— Ты просто хочешь знать о моем маленьком сюрпризе?

— Да. Я знаю почти все, — ответил Лобзанг.

— Но ты — Время. То, что я скажу тебе в будущем, ты будешь знать сейчас, так?

— Но я почти человек. И я хочу оставаться таким. Значит, все будет сделано как надо. Прошу.

Лю-Цзы вздохнул, и некоторое время созерцал аллею, засаженную вишневыми деревьями.

— Когда ученик сможет побить учителя, учителю нечего больше будет сказать ему, — сказал он. — Помнишь?

— Да.

— Хорошо. Железный Доджо должен быть свободен.

Лобзанг выглядел изумленным.

— Уф, Железный Доджо… Это не тот, где из стен торчат острые пики?

— И из потолка тоже. В нем чувствуешь себя так, будто находишься внутри вывернутого наизнанку гигантского дикобраза.

Лобзанг испуганно посмотрел на него.

— Но он не для практики! В правилах сказано…

— Это то, что надо, — сказал Лю-Цзы. — И я говорю, что мы будем использовать его.

— О.

— Хорошо. Возражений нет, — сказал Лю-Цзы. — Сюда, парень.

Они миновали вишневые деревья, сопровождаемые вихрем лепестков, вошли в монастырь, и отправились тем же путем, каким ходили до этого. Он вел в Зал Мандалы. Песок поднялся как пес, приветствующий хозяина, и образовал маленький торнадо в воздухе далеко внизу под сандалиями Лобзанга. Лю-Цзы слышал за спиной крики обслуживающих Мандалу слуг.

Новости, подобные этой, распространяются в монастыре аналогично чернилам попавшим в воду. Эскорт из сотен монахов, учеников и дворников, подобно хвосту кометы, следовал за ними, пока они пересекали внутренний двор. А над их головами летели похожие на снег лепестки.

Наконец Лю-Цзы достиг высоких и круглых металлических дверей Железного Доджо. Дверной засов находился на высоте пятнадцати футов над землей. Никто из чужаков не смог бы открыть дверь в него.

Дворник кивнул бывшему подмастерью.

— Ты сделаешь это, — сказал он. — Я не могу.

Лобзанг посмотрел на него, перевел взгляд на высокий дверной засов и положил руку на железо.

Из под его ладони на металл поползла ржавчина. Красные пятна проступили на древней двери. Она начала трескаться и, наконец, осыпалась. Лю-Цзы ради эксперимента поддел ее ногой, и кусок металла, с консистенцией как у бисквита, свалился на пол и развалился, ударившись о плиты пола.

— Весьма впечатляет… — начал он. И получил по голове писклявым резиновым слоником.

— Печеня!

Толпа расступилась, пропуская бегущего Главного Помощника с аббатом на руках.

— Что все это хотю печеня ПЕЧЕНЯ значит? Кто чё за смисной циловек этот юноша, Дворник? Вертушки в зале уже начали подпрыгивать!

Лю-Цзы поклонился.

— Он — Время, ваше преподобие, как вы и полагали, — сказал он. Продолжая сгибаться в поклоне, он скосил глаза на Лобзанга.

— Поклонись! — прошипел он.

Лобзанг выглядел озадаченным.

— Я даже сейчас должен кланяться? — спросил он.

— Кланяйся, маленький стонга, или я поучу тебя дисциплине! Показывай заслуженное уважение! Ты все еще мой ученик, пока я не отпустил тебя!

Шокированный Лобзанг поклонился.

— И зачем ты посетил нас в нашей вечной долине? — спросил аббат.

— Скажи аббату! — рявкнул Лю-Цзы.

— Я… я хотел узнать о Пятом Сюрпризе, — сказал Лобзанг.

— …ваше преподобие… — сказал Лю-Цзы.

— …ваше преподобие… — закончил Лобзанг.

— Вы посетили нас просто затем, чтобы узнать, в чем заключается причуда нашего хитрого дворника? — сказал аббат.

— Да, э, ваше преподобие.

— Из всего того, что подвластно Времени, ты предпочитаешь посмотреть на забаву старика? Печеня!

— Да, ваше преподобие.

Монахи глазели на Лобзанга. Его мантия продолжала мотаться туда сюда в зубах неосязаемого шторма, а звезды переливались, когда на них падал свет.

Аббат подарил ему ангельскую улыбку.

— Как и все мы, — сказал он. — Ни один из нас не видел его, мне кажется. Ни одному из нас не удалось выудить этого из него. Но… это Железный Доджо. Для него существует правило! Туда могут войти двое, но только один может выйти! Этот Доджо не для тренировок! Хотю лоника! Понимаешь?

— Но я не хочу… — начал Лобзанг, но дворник пихнул его локтем под ребра.

— Говори, «да, ваше преподобие», — прорычал он.

— Но я вовсе не собирался…

И в то же мгновение получил подзатыльник.

— Сейчас не время отступать! — сказал Лю-Цзы. — Ты опоздал, чудо-малыш!

Он кивнул аббату.

— Мой ученик понимает, ваше преподобие,

— Твой ученик, Дворник?

— О, да, ваше преподобие, — сказал Лю-Цзы. — Мой ученик. Пока я не скажу обратного.

— Правда? Печеня! Тогда он может войти. Ты тоже, Лю-Цзы.

— Но я только хотел… — запротестовал Лобзанг.

— Внутрь! — гаркнул Лю-Цзы. — Ты собираешься опозорить меня? Пусть люди подумают, что я ничему тебя не научил?

Нутро Железного Доджо было темным и, в самом деле, полностью покрытым железными иглами. Это были тонкие шипы, десятки тысяч шипов покрывающих стены из ночного кошмара.

— Кто мог построить подобное? — сказал Лобзанг, глядя вверх на мерцающие точки, распространяющиеся даже на потолок.

— Это учит добродетелям хитрости и дисциплины, — сказал Лю-Цзы, хрустя суставами. — Торопливость и горячность могут быть опасны не только для атакуемого, но и для атакующего, что ты, может быть, поймешь и сам. Но одно условие: мы здесь все люди? Согласен?

— Конечно, Дворник. Мы здесь все люди.

— И согласимся: никаких фокусов?

— Никаких фокусов, — сказал Лобзанг. — Но…

— Так мы будем драться или болтать?

— Но, послушайте, если отсюда может выйти только один, это означает, что мне придется убить вас… — заговорил Лобзанг.

— Или vice versa (лат. «наоборот» — прим. пер), конечно, — сказал Лю-Цзы. — Таковы правила, да. Начнем?

— Но я не понимаю что!

— В жизни, как в коробке с мюсли, лучше сразу почесть инструкцию на коробке, — сказал Лю-Цзы. — Это Железный Доджо, чудо-ребенок! — он отступил назад и поклонился.

Лобзанг пожал плечами и поклонился в ответ.

Лю-Цзы сделал несколько шагов назад. Он на мгновение закрыл глаза и в качестве разминки проделал серию простых движений. Лобзанг поморщился, услышав треск суставов.

Вокруг Лобзанга раздалась серия хлопков, на какую-то секунду он решил, что слышит хруст старых костей дворника, но это открывались маленькие люки вдоль полукруглых стен. Он слышал шепот людей, проталкивающихся поближе. И судя по звуку, их было очень много.

Он расставил руки и медленно поднялся в воздух.

— Мне казалось, мы договорились никаких фокусов? — сказал Лю-Цзы.

— Да, Дворник, — сказал Лобзанг, зависнув в воздухе. — А потом я подумал: никогда не забывай Правило Первое.

— Ага! Молодец. Кое-чему ты научился!

Лобзанг подплыл ближе.

— Ты не поверишь, что я видел с тех пор, как мы виделись в последний раз, — сказал он. — Словами это не описать. Я видел миры внутри миров, как те деревянные куклы, что вырезают в Убервальде. Я слышал музыку времен. Я знаю больше, чем смогу когда-либо осознать. Но я не знаю о Пятом Сюрпризе. Это хитрость, головоломка… проверка.

— Все есть проверка, — сказал Лю-Цзы.

— Тогда покажи мне Пятый Сюрприз, и обещаю, я не причиню тебе вреда.

— Ты обещаешь не причинять мне вреда?

— Я обещаю, что не причиню тебе вреда, — торжественно повторил Лобзанг.

— Отлично. Тебе нужно было только попросить, — сказал Лю-Цзы, широко улыбаясь.

— Что? Я просил до этого, но ты отказался!

— Тебе нужно было просить в нужный момент, вундеркинд.

— И нужный момент настал?

— Как было сказано: «Нет времени, кроме настоящего», — сказал Лю-Цзы. — Смотри, Пятый Сюрприз!

Он залез внутрь своей робы.

Лобзанг подлетел поближе.

Дворник достал дешевенькую карнавальную маску. Одну из тех, что состоят из пары поддельных очков, на которые налеплен большой розовый нос с пышными черными усами.

Он надел ее и пошевелил ушами.

— Буу, — сказал он.

— Что? — сказал сбитый с толку Лобзанг.

— Буу, — повторил Лю-Цзы. — Я не говорил, что это в наивысшей степени образный сюрприз, а?

Он вновь пошевелил ушами, а затем бровями.

— Неплохо, да? — сказал он и улыбнулся.

Лобзанг расхохотался. Улыбка Лю-Цзы стала шире. Лобзанг рассмеялся еще громче и опустился на циновку.

И тут, словно из ниоткуда, на него обрушились удары. Они угодили ему в живот, затылок, поясницу и сбили с ног. Он упал на живот, пригвожденный к полу Захватом Рыбы. Освободиться от него можно было единственным способом — вывернуть себе плечи.

Незримые наблюдатели издали что-то вроде коллективного вздоха.

— Дежа-фу!

— Что? — спросил Лобзанг в циновку. — Ты сказал, что никто из монахов не знает дежа-фу!

— Это потому что я никогда не учил их ему! — сказал Лю-Цзы. — Обещал, что не тронешь меня, помнишь? Благодарю покорно! Сдаешься?

— Вы никогда не говорили, что знаете его! — колени Лю-Цзы, уткнувшись в особые точки давления, превращали руки Лобзанга в бессильные плети из плоти.

— Может я и стар, но из ума не выжил! — закричал Лю-Цзы. — Не думал, что я выкину такие коленца, так?

— Это не честно…

Лю-Цзы наклонился, и его рот оказался в дюйме от уха Лобзанга.

— Я не говорил драться «честно», парень. Но, знаешь, ты можешь победить. Ты можешь обратить меня в пыль или вроде того. Как я могу остановить Время?

— Я не могу это сделать!

— Хочешь сказать не станешь, и мы оба это знаем. Сдаешься?

Лобзанг чувствовал, что его тело вот-вот потеряет сознание. Его плечи горели. «Я могу развоплотиться, — подумал он. — Да, могу, я одной мыслью могу обратить его в пыль. И проиграть. Я выйду, он будет мертв, и я проиграю».

— Не о чем беспокоиться, парень, — уже спокойнее произнес Лю-Цзы. — Ты просто забыл Правило Девятнадцатое. Сдаешься?

— Правило Девятнадцатое? — сказал Лобзанг уже практически поднявшись с пола, когда ужасная боль вновь вернула его обратно. — Что за черт еще Правило Девятнадцатое? Да, да, сдаюсь, сдаюсь!

— «Никогда не забывать Правило Первое», — сказал Лю-Цзы и отпустил его. — И всегда спрашивай себя: как получилось так, что оно было создано первым.

Лю-Цзы поднялся на ноги и продолжил:

— Но ты действовал хорошо, и, учитывая все, я как твой учитель, не колеблясь, приставлю тебя к желтой мантии. Кроме того, — он понизил голос до шепота. — Все, кто сейчас за нами наблюдают, видели, как я поборол Время, а такая строчка неплохо смотрится в резюме, если понимаешь о чем я. Определенно, это прибавит Правилу Первому веса. Позволь предложить тебе руку.

Он наклонился.

Лобзанг уже собирался протянуть ему ладонь, но заколебался. Лю-Цзы вновь улыбнулся и осторожно поднял его.

— Но только один из нас может выйти, Дворник, — сказал Лобзанг, потирая плечи.

— Правда? — сказал Лю-Цзы. — Благородство поступка меняет правило. Черт с ним.

Остатки двери были сметены монахами. Послышался звук, как будто кого-то колошматили резиновым яком.

— Печеня!

— … и аббат, я уверен, готов дать тебе мантию, — сказал Лю-Цзы. — И не говори ничего, если он начнет пускать слюни, пожалуйста.

Они покинули доджо и направились к террасе. Каждый человек из Ой Донга следовал за ними. Позже, когда Лю-Цзы предавался воспоминаниям, он говорил, что это была необычная церемония. Аббат вовсе не казался внушающим благоговейный трепет, потому что дети никогда такими не кажутся, они скорее просто срыгнут. Кроме того, Лобзанг был повелителем пучины времени, а аббат повелителем долины, и поэтому уважение здесь двигалось по обоим направлениям.

Правда сама передача мантии вызвала некоторые сложности.

Лобзанг отказался от нее. У Главного Помощника попросили узнать почему, в то время как прибой удивленного шепота омывал толпу.

— Я недостоин, сэр.

— Лю-Цзы объявил, что ты закончил свое ученичество, ваше просвеще… Лобзанг Лудд.

Лобзанг поклонился.

— Тогда я возьму метлу и робу дворника, сэр.

На этот раз прибой напоминал цунами. Он обрушился на толпу. Все головы повернулись. Раздался вздох изумления и пара нервных смешков. А со стороны рядов дворников, которым позволили прервать свою работу, чтобы наблюдать это событие, последовало напряженное, настороженное молчание.

Главный Помощник облизнул внезапно пересохшие губы.

— Но… но… ты олицетворение Времени…

— В этой долине, — твердо сказал Лобзанг. — Я всего лишь дворник.

Главный Помощник обернулся, но подмоги не ожидалось. Остальные главные монахи не желали ввязываться в разросшееся розовое облако этой дилеммы. Аббат просто пускал пузыри и улыбался попечителю знающей улыбкой детей всего мира.

— У нас есть какие-то… уф… мы подносим дворникам… может случайно…? — промямлил Помощник.

Лю-Цзы вышел из-за его спины.

— Может я смогу помочь вам, ваше помощничество? — сказал с выражением пылкого подобострастия на лице, которое было чуждо ему при обычных обстоятельствах.

— Лю-Цзы? А… э… да… э…

— Я могу предоставить практически новенькую робу, сэр, и парень может взять мою старую метлу, если вы подпишите для меня просьбочку взять новую из кладовой, — каждая пора Лю-Цзы источала услужливость.

Главный Помощник, крепко завязнувший в этой топи, ухватился за фразу как за спасательный круг.

— Не будешь ли ты так добр, Лю-Цзы? Так мило с твоей стороны…

Лю-Цзы ринулся выполнять поручение с такой скоростью, что вновь изумил тех, кому казалось, что они хорошо его знают.

Он появился вновь со своей метлой и мантией, сделавшейся тонкой и белой от частых полосканий на речных камнях. Он почтительно передал их Главному Помощнику.

— Э, ух, спасибо, э, это особая церемония для, для, э, для… э… — забормотал он.

— Очень простая, сэр, — сказал Лю-Цзы, продолжая излучать рвение. — Формулировка свободная, сэр, но обычно говориться как: «Вот твоя роба, следи за ней, это собственность монастыря», сэр, а потом с метлой: «Вот тебе метла, обращайся с ней хорошо, она твой друг и ты будешь оштрафован, если потеряешь ее, запомни, они на деревьях не растут», сэр.

— Э, хм, уф, — пробурчал Главный Помощник. — А аббат…?

— О, нет, аббат ничего не вручает дворнику, — сказал Лобзанг быстро.

— Лю-Цзы, кто это, хм, делает, уф,…

— Обычно, это делает главный дворник, ваше помощничество.

— О? И, э, если такой счастливый случай представился, э, может ты…?

Лю-Цзы отвесил поклон.

— О, да, сэр.

Для Главного Помощника эти слова были так же приятны, как вид приближающейся суши для барахтающегося в приливной волне. Он маниакально заулыбался.

— Я рад, я рад, я рад, тогда, может, если ты будешь так добр, э, тогда, э,…

— Рад стараться, сэр, — Лю-Цзы развернулся. — Прямо сейчас, сэр?

— О, пожалуйста, да!

— Хорошо. Подойди, Лобзанг Лудд!

— Да, Дворник!

Лю-Цзы протянул ему изношенную робу и пожилую метлу.

— Метла! Роба! Не потеряй, мы деньги не печатаем! — провозгласил он.

— Благодарю вас, — сказал Лобзанг. — Это большая честь для меня.

Лобзанг поклонился. Лю-Цзы поклонился. И когда их головы оказались на одной высоте, Лю-Цзы прошипел:

— Очень удивлен.

— Благодарю.

— Довольно загадочно все это, особенно место со скрижалями, и граничит с самодовольством. Не пытайся повторить это!

— Не буду.

Оба выпрямились.

— И, э, что теперь? — сказал Главный Помощник. Он понимал, что для него все кончено. Ничего уже не будет таким как раньше.

— Ничего, — сказал Лю-Цзы. — Дворники начинают мести. Парень, я буду мести с этой стороны, а ты — с той.

— Но он — Время! — сказал Главный Помощник. — Сын Мгновена! Есть много такого, что нам надо спросить!

— Есть много такого, на что я не отвечу, — улыбнулся Лобзанг. Аббат наклонился и послюнявил ухо помощника.

Тот сдался.

— Конечно, не нам расспрашивать тебя, — сказал он, пятясь.

— Да, — сказал Лобзанг. — Это так. Я думаю, вам всем следует вернуться к своей важной работе, потому что мне придется уделить этой площади все мое внимание.

Главные монахи неистово замахали руками и весь служебный состав Ой Донга постепенно и с большой неохотой потянулся прочь.

— Они продолжат следить за нами отовсюду, где смогут спрятаться, — пробормотал Лю-Цзы, когда дворники остались одни.

— О, да, — сказал Лобзанг.

— Ну, как ты?

— Хорошо. Моя мать счастлива, она ушла вместе с моим отцом.

— Что? В загородный дом или типа того?

— Не совсем. Хотя, похоже.

Некоторое время не слышалось ничего, кроме шарканья двух метел. Затем Лобзанг сказал:

— Я знаю, Лю-Цзы, что ученик обычно дарит маленький подарок своему учителю, когда заканчивается пора ученичества.

— Возможно, — сказал Лю-Цзы, выпрямляясь. — Но мне ничего не нужно. У меня есть моя циновка, моя чашка и мой Путь.

— У каждого человека есть желания, — сказал Лобзанг.

— Ха! Промахнулся, чудо-мальчик. Мне восемьсот лет. Я давно уже перерос свои желания.

— О, боги. Какой стыд. Мне казалось, я могу найти кое-что, — Лобзанг тоже распрямился и закинул метлу на плечо.

— Так или иначе, мне надо идти, — сказал он. — У меня все еще много дел.

— Уверен, так и есть, — сказал Лю-Цзы. — Уверен, так и есть. Под деревьями совсем не метено, кстати. И раз уж мы этого коснулись, чудо-малыш, отдал ли ты метлу той ведьме?

Лобзанг кивнул.

— Скажем так… Я вернул все вспять. Она, кстати, стала намного новее, чем была.

— Ха! — сказал Лю-Цзы, смахивая еще несколько лепестков. — Вот так. Вот так. Так просто вор времени платит по счетам!

Лобзанг должно быть уловил упрек в его голосе. Он посмотрел на свои ноги.

— Ну, признаю, возможно, не по всем, — сказал он.

— О? — сказал Лю-Цзы, увлеченно созерцающий черенок своей метлы.

— Но когда тебе надо спасать мир, ты не можешь думать об одном человеке, понимаешь, потому что один — это часть мира, — продолжал Лобзанг.

— Правда? — сказал Дворник. — Ты так думаешь? Ты говорил с какими-то очень странными людьми, мой мальчик.

— Но сейчас у меня есть время, — убедительно произнес Лобзанг. — И я надеюсь, она поймет.

— Удивительно, чего только леди не сможет понять, если ты сможешь правильно все изложить, — сказал Лю-Цзы. — Желаю удачи, парень. В целом, у тебя получается не так плохо. И как было сказано: «Нет времени, кроме настоящего».

Лобзанг улыбнулся ему и пропал.

Лю-Цзы вернулся к своей работе. Спустя некоторое время он улыбнулся своим воспоминаниям. Ученик дает подарок учителю, да? Если Лю-Цзы и хотел что-то, что могло дать ему Время…

Он остановился, посмотрел наверх и громко рассмеялся. Над его головой прямо на глазах наливались и зрели вишни.

тик

В неком месте, что не существовало прежде и было создано с единственной целью, стоял большой сияющий бак.

— Десять тысяч галлонов нежнейшего сахарного крема с добавлением эссенции фиалки и темного шоколада, — сказал Хаос. — Плюс прослойка из орехового пралине во взбитом масле с нежнейшей карамелью для истинного наслаждения.

— ЗНАЧИТ… ТЫ ГОВОРИШЬ, ЧТО ЭТОТ ЧАН МОЖЕТ СУЩЕСТВОВАТЬ ГДЕ УГОДНО ВО МНОЖЕСТВЕННОЙ ВСЕЛЕННОЙ И ПОЭТОМУ МОЖЕТ СУЩЕСТВОВАТЬ ЗДЕСЬ? — Сказал Смерть.

— Точно, — сказал Хаос.

— НО ОН БОЛЬШЕ НЕ СУЩЕСТВУЕТ В ТОМ МЕСТЕ, ГДЕ ДОЛЖЕН БЫЛ БЫТЬ.

— Нет. Он должен сейчас существовать здесь. Простая арифметика, — сказал Хаос.

— ДА? НУ, АРИФМЕТИКА, — с облегчением произнес Смерть. — ЧЕСТНО ГОВОРЯ, Я ТАК И НЕ ПРОДВИНУЛСЯ ДАЛЬШЕ ВЫЧИТАНИЯ.

— Так или иначе, шоколад не такой уж и редкий продукт, — сказал Хаос. — Есть планеты покрытые им.

— ПРАВДА?

— Правда.

— БУДЕТ ЛУЧШЕ, — сказал Смерть. — ЕСЛИ СЛУХИ ОБ ЭТОМ НЕ БУДУТ РАСПРОСТРАНЯТЬСЯ.

Он вернулся к Гармонии, которая ждала в темноте.

— ТЫ НЕ ОБЯЗАНА ДЕЛАТЬ ЭТОГО, — сказал он.

— А что еще мне остается? — сказала Гармония. — Я предала свой род. Я совершенно безумна. Я нигде не смогу найти себе места. Оставаться означает лишь продлить агонию.

Она посмотрела в шоколадную бездну. Сахарная пудра сверкала на ее поверхности.

Затем она сбросила с себя платье. К своему изумлению Гармония почувствовала смущение, но из гордости заставила себя держаться прямо.

— Ложку, — приказала она и повелительно вытянула руку. Хаос дал ей серебряный ковш, начищенный до совершенного, бутафорского блеска.

— Прощайте, — сказала Гармония. — Передайте мои наилучшие пожелания своей внучке.

Она сделала несколько шагов назад, развернулась и, разбежавшись, совершила идеальный прыжок ласточкой.

Шоколад беззвучно сомкнулся над ней. Двое ждали пока жирная, медленная рябь не утихнет.

— Вот у этой дамы был стиль, — сказал Хаос. — Какая утрата.

— ДА. Я ПОДУМАЛ О ТОМ ЖЕ.

— Ну, было весело… до этого момента, конечно. А сейчас мне пора, — сказал Хаос.

— ПРОДОЛЖИШЬ РАЗНОСИТЬ МОЛОКО?

— Люди надеются на меня.

Смерть был впечатлен.

— БЫЛО… ИНТЕРЕСНО ВНОВЬ ПОВИДАТЬ ТЕБЯ, — сказал он.

— Ага. Точно, — сказал Хаос. — Ты идешь?

— Я ПОДОЖДУ ЗДЕСЬ НЕМНОГО.

— Зачем?

— НА ВСЯКИЙ СЛУЧАЙ.

— А.

— ДА.

Спустя несколько минут Смерть залез внутрь своей мантии и вытащил жизнеизмеритель, такой маленький и легкий будто был создан для куклы. Он обернулся.

— Но… я умерла, — сказала тень Гармонии.

— ДА, — сказал Смерть. — ЭТО ДРУГАЯ ЧАСТЬ…

тик

Хмуря брови и жуя карандаш, Эмма Робертсон села за свою парту. Затем, довольно медленно, но с видом человека, посвященного в величайшую тайну, она принялась за работу.

Мы пошли в Ланкр где добрые ведьмы выращивают трафы. Мы встретили ведьму она была виселая и спела нам песню о йожике и там были сложные слава. Джейсон попытался пнуть ее ката, и прятался от него на дериве. Я знаю типерь много о ведьмах, у нех нет барадавок и они не седят тебя, они прямо как бабушки, только бабушки не знают столько сложных слов.

Сьюзен могла расслабиться. Нет ничего, что может сравниться с классом склоненных голов. Хороший учитель использует любую возможность, которая ему представиться, а побывать в гостях у Миссис Ягг само по себе образование. Два образования.

Классная комната имела свой собственный аромат: нотка запаха карандашных очисток, гуаши, длинных мертвых насекомых, клея и, конечно, слабого аромата Билли.

У нее состоялся непростой разговор с дедушкой. Она отчитала его за то, что он не сказал ей всего. А он сказал, что вовсе не должен был этого делать. Если скажешь людям, что скрывает будущее, этого не произойдет. В этом был смысл. Конечно был. Это была хорошая логика. Проблема в том, что Сьюзен была слишком логична. Но сейчас все вернулось к своим непростым, прохладным отношениям, которые сохранялись большую часть времени в этой маленькой семье, существовавшей вопреки всякой биологии.

Может, думала она, это и есть нормальное семейное состояние. Когда наступает время для решительного броска — спасибо, миссис Ягг, благодаря вам я навсегда запомню эту фразу — они могут, не задумываясь, положиться друг на друга. Но, не считая этих случаев, они старались держаться друг от друга подальше.

Она давно не видела Смерти Крыс. Не стоило надеяться, что он умер. Но, так или иначе, он до сих пор не показывался здесь. Она с тоской подумала о том, что лежит у нее в столе. Сьюзен была очень строга насчет еды в классе и считала, что если правила есть, они касаются всех, даже ее. В противном случае это тирания. Но, может быть, правила существуют для того, чтобы заставить тебя подумать, прежде чем нарушать их.

Между книгами и бумагами лежала наполовину опустошенная коробка дешевенького ассорти «Хиггса&Микинса».

Осторожно открыть крышку и скользнуть рукой внутрь было легко, как и сохранять в течение всего процесса соответствующее учительское выражение. Ищущие пальцы нащупали шоколад в углублении среди пустых бумажных гнезд, и сообщили ей, что это была чертова нуга. Но Сьюзен была полна решимости. Жизнь трудна. Иногда приходиться есть и нугу.

Она быстро взяла ключи и прошла к Канцелярскому Шкафу, как она надеялась, твердым шагом человека, решившего проверить запасы карандашей. В конце концов, насчет них никогда нельзя быть уверенным. Они нуждаются в постоянном присмотре.

Позади нее скрипнула дверь, и на пол легла бледная полоска света. Она положила шоколад в рот и закрыла глаза.

Но тут же слабый звук заставил ее открыть их. Крышка коробки со звездами медленно поднималась. Звезды вырвались на свободу и брызнули в тень шкафа, бриллианты в темноте, миниатюрная галактика, медленно обращающаяся вокруг своей оси.

Сьюзен несколько мгновений смотрела на нее, а потом произнесла:

— Хорошо, ты привлек мое внимание, кто бы ты ни был.

По крайней мере, должна была сказать. Но из-за упругой нуги во рту у нее получилось примерно следующее:

— Хо’шо, ты пифлек мое фнимние фто бы ты ни был. — «Черт!»

Звезды образовали хоровод вокруг ее головы, в то время как темнота внутри шкафа сгустилась до космической тьмы.

— Эфо ты, Фмерть Крыф… — начала она.

— Это я, — сказал Лобзанг.

тик

Даже с нугой во рту можно ощутить идеальный момент.

Примечания

1

Исключая только очень маленькие вселенные.

2

Особенно включающий большие, большие пляжные шары.

3

Довольно переоцененное занятие.

4

Пограничная ведьма это ведьма, которая живет на границе в тот момент, когда появляются пограничные условия — между жизнью и смертью, светом и тьмой, добром и злом, и самое опасное — между сегодня и завтра.

5

Но они все еще используют вилки или, по крайней мере, идею вилки. Как говорят эти мудрецы, может не быть ложек, но вопрос существования идеи супа считается решенным.

6

А продолжение таково: послушник, который заявлял, что это была всего лишь гора дворника, сбежал из храма, а ученик, что не сказал ничего оставался дворником всю свою жизнь. Тот же, кто предугадал оборот, что принимали события, после длительных мучений и нескольких месяцев методичного подметания, пришел к Лю-Цзы и, приклонив колени, попросил показать ему Правильный Путь. После чего Дворник отвел его к доджо Десятого Дзиня с жуткой многолезвенной боевой машиной и ужасающим зазубренным оружием клонг-клонг и упси. История заканчивается тем, что Дворник открыл шкаф в конце зала, достал метлу и молвил так: «Одну руку так, а другую так, понял? Вечно все держат неправильно. Проводи тщательно каждый мах и позволь метле делать большую часть работы. Никогда не пытайся вымести большую кучу, придется все дважды переметать. Используй совок для мусора мудро и помни: маленькая щеточка для углов».

7

Одной из причин этого была клубная еда. В таком клубе, джентльмен мог поесть то, к чему привык в школе, вроде пятнистых сосисок, джема джоли-поли и всего остального давно любимого, жирного и заварного. Витамины пусть остаются женам.

8

Что гораздо труднее, чем видеть вещи, которые не существуют. Это, как раз, удается всем.

9

И это так. Шоколад, который вы не хотите есть, шоколадом не считается. Это открытие из той же области кулинарной физики, как и определение того, что пища, съеденная на ходу, не содержит калорий.

10

Не «Делай» что-нибудь, а просто «Делай». Некоторые вещи Делаются, а некоторые Не Делаются. И те вещи, что Делаются, Делал Игор.

11

Игоры верные, но не глупые. Работа — это работа. Если работодатель больше не нуждается в твоих услугах, например, потому что толпа злых крестьян всадила ему кол в сердце, пора уходить, прежде чем они решат, что следующий кол предназначен тебе. Игор находил секретный выход из любого замка, где мог припрятать сумку с вещами. Как сказал один из основателей дома Игоров: «Мы мертвые? Профтите меня? Где это фказано… «мы»?

12

Нужно сказать, что в Игорах, по существу, не было ничего злого. Они просто никогда не осуждали других. Ясно, что если вы, работая на оборотней, вампиров и людей, которые относятся к хирургии как к современному искусству, нежели как к науке, будете осуждать их, у вас никогда не будет времени сделать что-то еще.

13

Любому обществу необходим подобный выкрик, но очень редко они выходят в полной неотредактированной версии: «Помните-Какие-Зверства-Учинялись-Против-Нас-Тогда-Это-Проститт-Те-Зверства-Что-Мы-Вот-Вот-Учиним-Сегодня! И Так Далее! Урра!

14

Снежные люди Овцепиков, где магическое поле Плоского Мира настолько интенсивно, что уже стало частью самого ландшафта, одни из немногих созданий использующих контроль личного времени в качестве эволюционного преимущества. Результат — нечто вроде физического предчувствия — вы узнаете, что случиться, позволив этому случиться. Встретившись с опасностью или любым препятствием, которое предполагает смертельный риск, снежный человек сохраняет свою жизнь в этой точке и затем продолжает действовать из нее со всеми необходимыми предосторожностями, хотя и с успокаивающим осознанием того, что даже если все покатится в тартарары, он сможет очнуться в том моменте, когда сохранился, и что самое важное, останутся воспоминания о событиях, которые только что имели место, но которые не произойдут, потому что он не собирается быть таким идиотом в следующий раз. Это не так уж парадоксально, как кажется, потому что когда это произошло, это уже не случилось. Все это представляет собой воспоминания снежного человека, которые просто оказываются весьма точным предчувствием. Вызванные этим маленькие воронки во времени обычно теряются во всех изгибах, ямах и узлах во времени, создаваемых прочими живыми существами.

15

Но безвкусен.

16

Работа с маленькими детьми в течение любого периода времени может сотворить с лексиконом и не такое.

17

Обычно в десять долларов за фунт.

18

Если вы живете в стране, где традиции предусматривают майонез, тогда не спрашивайте. Не надо.

Content

Терри Пратчетт
Вор Времени

Примечания