Евгения Ярцева

Как нарисовать мечту?

Интересно, порадовался бы Ганс Христиан Андерсен, если бы узнал, что в начале третьего тысячелетия нашей эры его сказку «Дикие лебеди» чуть ли не каждый божий день станут разыгрывать в одном из спальных районов города Москвы, в малогабаритной двухкомнатной квартирке с отставшими обоями и подтекающим в ванной комнате краном? Разыгрывалась, правда, не вся сказка, а лишь тот момент, когда Элиза лунной ночью выходит из замка и по длинным аллеям и пустынным улицам идет на кладбище за крапивой, из которой нужно сплести рубашки для братьев-лебедей. Замком служила комната, длинными аллеями – куцый коридорчик, кладбищем – кухня, а роли ведьм, что сидели на могильных плитах и таращили на Элизу свои злые глаза, исполняли кастрюли и сковородки на кухонной электроплитке.

Элиза потихоньку открывала дверь замка, высунув кончик языка от старания не издать ни звука, кралась на кладбище, запасалась крапивой (то есть печеньем или яблоком) и с теми же предосторожностями пускалась в обратный путь. Иногда замирала возле вешалки, прячась за куртками и пальто от стражников с алебардами, или не решалась пройти мимо ванной комнаты, где сидел людоед: поскольку старый добрый Андерсен не потрудился снабдить вылазку на кладбище захватывающими подробностями, Элиза выдумывала собственные, которыми в сказке и не пахло.

Вообще-то Элизу звали Аленой, а игра в «диких лебедей» родилась благодаря занятию, которое избрал для себя Аленин папа. В пять лет Алена жутко гордилась папиной профессией. От его профессии просто дух захватывало! Он работал дальнобойщиком. Алена представляла себе, как папа подходит к здоровенной пушке, хорошенько поплевав на ладони, заряжает ее и – пах! ба-бах! – стреляет дальнобойными снарядами по каким-нибудь врагам, скрывающимся далеко-далеко, например, на других планетах. К сожалению, ей разъяснили, что дальнобойщик – водитель грузовика. Это занятие Алена считала менее удачным, чем пальба из пушки. К тому же папа отсутствовал по двое-трое суток. Домой он приходил, чтобы спать. А Алене, чтобы он мог спать, надлежало вести себя тише воды ниже травы – словом, играть в Элизу, – хотя папа спал так беспробудно, что можно было бы стрелять из любых орудий, в том числе дальнобойных. Лучше бы уж сам из них палил, чем кататься на грузовике за тридевять земель…

Мамина профессия в смысле неудачности не уступала папиной и даже, пожалуй, ее затмевала. Работала мама диспетчером пожарной службы. Когда она отбывала дежурство, ее не было дома весь день и всю ночь. С работы она возвращалась утром и тоже ложилась спать, а значит, ее опять как будто не было дома. Полбеды, если бы и вправду не было, потому что, когда в одной комнате спал папа, а в другой мама, Алене приходилось сидеть сиднем на кухне. Зимой смотреть в окно на гаражи и мусорный контейнер, а летом считать мух, которые влетают в городские квартиры, чтобы бесконечно кружить под лампой. От нечего делать Алена приносила на кухню бумагу, краски и кисточки и рисовала себя в окружении одиннадцати братьев-лебедей. И мечтала, чтобы они появились на самом деле. Пусть не одиннадцать, а хотя бы один. Пусть даже его не пришлось бы спасать (хотя она предпочла бы именно такой ход событий) – жизнь все равно здорово бы изменилась. Они бы вместе играли в «диких лебедей». Она бы набрасывала на него рубашку из крапивы, он превращался бы в человека. А когда мама и папа уходили бы на свои неудачные работы, в квартире царил бы замечательный бедлам: никакой тишины и сплошная беготня!

Мечты сбываются чаще, чем кажется, – в один прекрасный день у Алены появился брат Егор. И жизнь действительно изменилась. Перво-наперво пришлось забыть о тишине: он то и дело поднимал крик, чаще всего по ночам. Не обошлось и без беготни. Вместо того чтобы созерцать кружащих под лампой мух, Алена должна была сама кружиться вокруг брата, как планета вокруг Солнца. То запихивать в стиральную машину, то вытаскивать из нее младенческие шмотки, разогревать бутылочки с младенческой едой и трясти погремушками, чтобы утихомирить его хоть на пару минут. Алена с нетерпением ждала, когда он научится ходить. Того же ждала и мама. Наконец обе дождалась своего. Мама тут же заявила, что Алена «уже взрослая» и должна взять на себя часть забот о Егоре. И вышла на работу – правда, всего на пол– или даже на четверть ставки. Тем не менее Алене отныне приходилось бегать столько, сколько и не мечталось. Егор всюду лез, все ломал, пробовал на вкус грязные ботинки, стаскивал со столов скатерти и клеенки и с особенным азартом рвался исследовать электрические розетки.

Теперь Алена, пожалуй, помечтала бы о том, чтобы снова играть в Элизу из «Диких лебедей». Правда, это занятие ей уже наверняка не светило. Тогда Алена переключилась на другие мечты: поступить после четвертого класса в школу с художественным уклоном. Математике там учили спустя рукава – считали, что будущим художникам не обязательно владеть секретами точных наук; зато по предметам, посвященным изобразительному искусству, требования были заоблачными. Каждый, кто позволял себе легкомысленно отнестись к какой-нибудь из профильных дисциплин, вылетал из школы, как пробка из бутылки. Несмотря на такие строгости, художественная школа представлялась Алене сущим раем. Она бы с радостью училась точным наукам спустя рукава (по математике она балансировала между четверкой и тройкой), а рисовать готова была не покладая рук.

До конца учебного года оставалось три месяца, и Алена попросила маму записать ее в «подготовишку». Чтобы поступить в школу, полагалось принести несколько рисунков на заданные темы и хотя бы месяц-другой поучиться в подготовительном классе – своего рода чистилище, через которое проходил всякий, решивший во что бы то ни стало попасть в это райское местечко.

– Только через мой труп! – сказала мама.

Потому что, дескать, переводиться из школы в школу – нервотрепка и головная боль, после которой она, мама, вряд ли останется в живых. Лучшее, на что можно рассчитывать, пройдя все эти мытарства, – угодить в психушку.

– Зато я, когда вырасту, стану по профессии художником, – пообещала Алена.

На это мама сказала, что в мире уйма других, более подходящих профессий. Она, мол, и сама собиралась получить одну из них, но не окончила институт из-за рождения Алены. Правда, уйма сводилась к двум вариантам: по маминому убеждению, Алена должна стать либо юристом, либо экономистом. Мама, дескать, приняла это историческое решение в тот самый день, когда Алена появилась на свет.

– А художник – вообще не профессия. Ты витаешь в облаках!

Прогулявшись однажды по улице Арбат и насмотревшись на тамошних художников, мама раз и навсегда заключила, что все они слабоумные, никакая приличная работа им не светит, максимум, на что они могут рассчитывать, – раз в месяц нарисовать за пятьсот рублей портрет какого-нибудь расточительного прохожего. Поэтому они полные неудачники и всю жизнь сидят без штанов.

От обиды за себя и за художников губы у Алены раздулись, как река в половодье, глаза наполнились слезами.

– Не надо изображать страдания юного Вертера, – сердито сказала мама, не глядя на Алену, чтобы не поддаться на ее отчаянный вид. – Тебе известно, сколько ЭТО ВСЕ стоит?!

Под «этим всем» мама подразумевала профессиональные причиндалы. Дескать, в школе потребуют, чтобы каждый-каждый «причиндал», от карандаша до мольберта, был куплен в специализированном магазине, где цены взвинчивают выше облаков – наверное, тех самых, в которых витала Алена.

– Чтобы выучиться на художника, денег израсходуешь столько, сколько потом за всю жизнь не заработаешь. А мы должны экономить!

Мама была щуплой и остроносой, с узкими ладошками и близко посаженными бойкими глазами и просто обожала экономить, хотя папа очень неплохо зарабатывал. Но экономия был ее любимым спортом. Если бы этот вид спорта и вправду ввели, она побила бы все рекорды и стала олимпийской чемпионкой. Можно подумать, она ради удовольствия придумала для себя игру в выживание, заигралась и позабыла, что это всего лишь игра. И теперь выживала всерьез, заодно призывая так же выживать тех, кто находился рядом. На всех упаковках, которые можно было встретить в доме, будь то макароны или колбаса, печенье или зеленый горошек, красовались надписи «Дешевле только даром», «Самая низкая цена», «25 % в подарок», «Скидка 50 %». Алена не решалась приводить домой друзей: их пришлось бы чем-то угощать, и гости наверняка заподозрили бы, что их пригласили специально для того, чтобы скормить им самую дешевую еду.

Едой со скидками мама запасалась в магазине, который находился в двадцати минутах ходьбы от дома. Хотя продуктовый магазин был и в их собственном доме, с обратной стороны от подъездов.

– Кваску бы, – говорил, бывало, папа. – Пойду куплю.

– Нет! – пугалась мама. – Я сама!

– Так сходи.

Мама бросала взгляд на часы.

– Магазин уже закрыт.

– А ты в ближний сходи, он круглосуточный.

– Что я, с ума сошла – семью по миру пускать? В ближнем квас сорок три рубля стоит! А в дальнем – тридцать девять девяносто! Завтра сгоняю.

В таком ответственном деле, как покупка продуктов, мама доверяла только одному человеку – себе. Ведь остальные – что папа, что Алена – так и норовили пустить семью по миру: дай им волю, они без конца шастали бы в ближний магазин. Но дальний рано закрывался, и если мама до девяти вечера не успевала туда сгонять, семья вынуждена была коротать вечер без кваса. А иногда и без хлеба.

– Разница три рубля, – говорил папа с укоризной.

– Курочка по зернышку клюет, – строго отвечала мама. – Забыл, сколько приходится выкладывать за воду, тепло и свет? Миллионы!!!

Платежи за тепло и свет вызывали у мамы гнев. Они все время росли, и отвертеться от них не было никакой возможности. Если бы отыскалось местечко, где можно было бы платить со скидкой, она отправилась бы хоть на Северный полюс; но, увы, выкладывать деньги приходилось в сберкассе напротив дома, а там за совершение операции еще и сдирали проценты. Готовила мама сразу на полк, чтобы как можно реже включать электрические конфорки. Правда, экономия выходила боком: сваренный на неделю суп скисал, а вермишель плесневела. Приходилось спускать все это добро в канализацию, отчего мама страдала так отчаянно, как не снилось и юному Вертеру.

Еще мама очень любила сеять панику. Дескать, их дом, построенный при Брежневе в семидесятые годы прошлого века, скоро снесут, так как эти дома строились тяп-ляп, недаром на кухонном окне появилась трещина.

– Ты что-то путаешь, – успокаивал ее папа. – Хрущевки – да, сносят, а брежневские девятиэтажки не трогают.

Но мама готова была держать пари, что после хрущевок очередь дойдет до брежневских девятиэтажек. И всех жильцов выселят за сто первый километр.

– Ты же коренная москвичка, – говорил папа. – С какой радости тебя отправят за сто первый километр?

С такой, отвечала мама, что скоро вся Московская область превратится в Новую Москву. Не успеет папа и глазом моргнуть, как сто первый километр станет центром города. А поскольку в теперешней Москве они живут на окраине, их переселят в тмутаракань, откуда на работу маме придется добираться не меньше пяти часов. Школа там будет настолько слабая, что Алена с Егором после нее никуда не поступят и станут работать дворниками. Поэтому нужно срочно переезжать в другой дом, из которого не выселят хотя бы в ближайшие полвека.

Как следует напугав всех, а в первую очередь себя, грядущим переселением в тмутаракань, мама загоралась идеей немедленно продать или обменять квартиру. Запасалась газетами по недвижимости, которые бесплатно раздавали у метро, и обводила карандашом подходящие объявления, намереваясь обзвонить их все до единого. Но к тому моменту, когда объявления были обведены, остывала к идее переезда и откладывала газеты на потом. Вернее, на кухонный подоконник, где из них выросла внушительная стопка.

Случались у нее и другие бурные увлечения: то лечебная гимнастика, то гомеопатия, то траволечение. Начитавшись брошюр по нетрадиционной медицине, она принималась лечить семью от всех болезней: Егора заставляла глотать белые шарики, а папу с Аленой – пить травяные чаи, на вкус довольно странные, если не сказать больше. К счастью, чем более бурным было увлечение, тем стремительней оно сходило на нет. Зато над перевязыванием шерстяных вещей, хранившихся дома в угрожающем количестве, мама трудилась с редким постоянством. Извлекать их из закромов можно было бы до Второго пришествия, причем десяток-другой наверняка остался бы про запас. Мама брала их на работу, терпеливо распускала и вязала из шерсти неопределенных цветов (так как вылиняла она еще во времена царя Гороха) свитера без рисунка и фасона. И преподносила их Алене и Егору в качестве подарков на все праздники, от Нового года до дня рождения. Алена стеснялась показываться в них на люди и складывала мамины подарки на дно шкафа, где их без всякого стеснения ела моль.

В одни только свитера семью не оденешь: когда Алене и Егору, которые росли куда быстрее, нежели платежи за тепло и свет, нужно было покупать новые сапоги и куртки, мама страдала сильнее, чем из-за спущенных в канализацию супов. В ее глазах блуждала великая тоска. Но если до мамы доходил слух, что каким-нибудь знакомым – все равно близким, дальним или знакомым знакомых, о которых она слышала впервые в жизни, – требуются дорогие лекарства, операция или платное лечение, глаза ее разгорались. Она источала энергию, которой хватило бы, чтобы обеспечить теплом и светом половину спальных районов Москвы, и с фантастической оперативностью (этому она научилась на своей должности в пожарной части) переправляла нуждающимся в медицинской помощи все деньги, отложенные на нужды семьи. Коли денег оказывалось недостаточно, мама наседала на папу, чтобы тот немедленно одолжил их у кого угодно на своей работе.

– На какой работе? Я ж частник.

– Так у своих знакомых частников одолжи! У всех в чулках сбережения хранятся!

– У них семьи, свои проблемы…

Возмущаясь, что частники-дальнобойщики не желают расставаться с деньгами, припрятанными в чулках, мама бросалась к телефону. Открывала телефонную книжку и обзванивала всех подряд, включая бывших одноклассников. У половины из них сменился адрес и телефон – маме отвечали незнакомые люди или автомат, сообщавший, что номер не существует. А те одноклассники, до которых таки удавалось дозвониться, давно забыли о ее существовании. Но мама не обременяла себя сомнениями, удобно ли сваливаться им на головы с просьбой (больше походившей на требование) одолжить денег. Мама была убеждена: каждый, услышав, что двоюродной бабушке троюродной сестры друга семьи маминых знакомых требуются платные анализы, не мешкая вытрясет сбережения из всех чулок, которые отыщутся в доме, а если чулок нет, не сходя с места по маминому примеру обзвонит тех, чьи номера есть в его телефонной книжке, и у кого-нибудь обязательно да одолжит денег. И когда натыкалась на другую реакцию, очень удивлялась, а еще пуще негодовала: «Какие черствые люди!»

…Итак, мама подробно расписала Алене, что потратить кучу денег ради того, чтобы в результате стать неудачником без штанов, – глупость и даже преступление.

Папа не согласился:

– Почему глупость? Нужно учиться тому, к чему лежит душа.

Коренастый, с крупными руками, большой круглой головой и твердым именем Петр, папа олицетворял собой нечто несокрушимое и неподвластное времени. Его темно-русые курчавые волосы не седели и не редели, а из левой брови, сколько Алена себя помнила, торчала парочка чересчур длинных волосков, жестких, как проволока. Отоспавшись после междугороднего рейса, он приходил на кухню в неизменных тренировочных и клетчатой рубашке. Набирал воду в электрический чайник, усаживался на табуретку и ждал, опершись руками о колени и выставив в стороны локти, пока вода закипит. Переливал ее в кастрюлю, бросал туда две свеклы и ставил на плиту. Остатками кипятка заваривал чай в пол-литровой кружке с толстыми стенками и массивной ручкой. Дожидался, сидя на табуретке все в той же позе, пока чай настоится. Допив его, ложился на диван и в течение получаса читал какую-нибудь книжку, после чего направлялся в ванную, открывал технический шкаф и доставал ящик с инструментами. Раскладывал их на газетке и принимался что-нибудь чинить: обстоятельно перебирал кран, подкручивал гайки в сливном бачке или укреплял карнизы. Потом снова ставил чайник. Доливал воды в кастрюлю со свеклой, бросал туда же несколько картофелин и одну морковь. В другую кастрюлю засыпал гречку, заливал ее кипятком и прятал под подушку. Когда свекла и морковь с картошкой были готовы, неторопливо одевался и шел гулять с Аленой, или с Егором, или с ними обоими. По пути непременно заворачивал в магазин, чтобы купить соленые огурцы. Возвратившись с прогулки, ужинал гречкой, извлеченной из-под подушки, и винегретом, который также готовил собственноручно. После ужина ненадолго включал телевизор и всегда, что бы ни показывали, выключал его ровно в десять вечера.

Он не тревожился по поводу переселения в Новую Москву, не интересовался брошюрами по нетрадиционной медицине и брал в руки только знакомые и любимые книги. Мама язвительно припоминала («Кому сказать – не поверят!»), как в молодости, когда они только-только поженились, по многу раз читал детскую книжку «Волшебник Изумрудного города». Ныне его настольной книгой служил затрепанный томик рассказов Герберта Уэллса. Папа перечитывал «Новейший ускоритель», «Чудотворец» и «Замечательный случай с глазами Дэвидсона», всякий раз получая удовольствие, как если бы читал эти рассказы в первый раз.

На мамины причуды он смотрел, как на стихийные явления: мол, бороться с ними бессмысленно, их можно только переждать, а потом, если требуется, ликвидировать последствия. Он тоже, возможно, не был ярым приверженцем такой профессии, как художник, и не состоял в числе поклонников живописи, но относился к ней с уважением. Как бы говоря: я ее не понимаю, но признаю, что она имеет какую-то ценность.

…Словом, папа Алену поддержал:

– Ирина, ты все усложняешь. Запиши ее в подготовительный, а там видно будет.

– Об этом не может быть и речи, – сказала мама и направилась в кухню, взглядом давая понять, что вопрос закрыт.

Папа не спеша поднялся с дивана и пошел следом: переубеждать.

Надо сказать, маму можно было переубедить в чем угодно, но удавалось это одному человеку на всем белом свете – папе. Искусством переубеждения мамы он владел в совершенстве. Он открыл безотказный способ, простой, как все гениальное. Не пытаясь ее переспорить, не взывая к разуму или логике, он просто брался рукой за сердце, как бы прислушиваясь, не начинает ли оно болеть. И мама немедленно на все соглашалась, так как очень переживала, что папа из-за своего малоподвижного образа жизни склонен к инфаркту. Однако уступчивость ее бывала кратковременной, и действовать требовалось быстро, пока мама не вышла из переубежденного состояния.

Поэтому на следующий же день Алена вместе с мамой отправилась в художественную школу. Обеими руками Алена бережно прижимала к себе папку с рисунками, к которой самостоятельно приклеила красные завязочки. Но развязать их так и не довелось. В кабинете школьной администрации хмурый человек, едва взглянув на Алену, сказал, что записываться в подготовительный класс надо было, самое позднее, перед Новым годом и что прием в пятый класс уже закончен. И отослал Алену с мамой к списку зачисленных в школу счастливчиков, который висел на первом этаже. Список был окончательным и обжалованию не подлежал.

– Не судьба, – обрадовалась мама.

Егор к тому времени вырос и пошел в детский сад, а вместе с ним выросла и «часть забот», которую мама некогда перекинула на Алену. Именно Алена после уроков забирала его из сада, куда он ходил на полдня. Она же торчала с ним на детской площадке и следила, чтобы он не обсыпал песком других детей, не дрался с ними, не подбегал к качелям, которые могли сбить его с ног, не залезал на высокие горки и не шлепался в грязь. Еще она должна была кормить его супом, от которого он отворачивался, запихивать в него кашу и загонять по вечерам в кровать. Одним словом, за ней закрепились ВСЕ заботы. И Алене порой казалось, что она родилась на свет исключительно ради того, чтобы присматривать за Егором. Мама без устали повторяла, что Егор «еще маленький», а Алена «уже взрослая». Но почувствовать себя взрослой Алене как раз не удавалось. Другие девчонки из шестого класса бегали на дискотеку в Дом культуры неподалеку от школы, а Алена сидела дома, как пришитая.

Однажды, когда Егор уже ходил в первый класс, Алена решила во что бы то ни стало попасть на дискотеку. Заканчивалась дискотека в половине десятого, и к десяти Алена должна была быть дома.

– Исключено! – сказала мама. – Кто проконтролирует, чтобы он сделал уроки?! Как он с утра в школу пойдет?!

По-маминому выходило, что Егор, оставшись без присмотра, разучится читать, писать и считать, и на следующий день в школе ему нечего будет делать, кроме как получать двойки.

– У тебя же нерабочий день, – сказал папа. – Ты и проконтролируешь.

– Интересно! – воскликнула мама. – А когда мне фруктами затовариться? Я на рынок третью неделю мечтаю съездить!

Оказывается, у нее созрел грандиозный план: объехать фруктово-овощные рынки, которые раскинулись на окраинах Москвы, сравнить цены и основательно закупиться, чтобы на месяц вперед обеспечить семью апельсинами, а когда все апельсины будут съедены, наварить из апельсиновых корок варенья на три года вперед. Дескать, ходят тревожные слухи, что скоро рынки закроют, и халява закончится. Особенно мама напирала на апельсиновые корки, как будто без них семья погибнет голодной смертью.

– А ты выйди из дому с утра пораньше и вернись часам к шести, – предложил папа.

– Как бы не так, – парировала мама, – чтобы объехать все рынки, и целого дня мало!

– Ну, не все рынки объедешь, что с того, – пожал плечами папа.

– Об этом не может быть и речи, – отрезала мама, сверкая глазами. И с видом человека, который сказал свое последнее слово, вышла из кухни.

В общем, Алена отправилась на дискотеку незадолго до того, как мама должна была вернуться из рыночного рейда. Она обещала дождаться маму, но та задерживалась, а Алена боялась опоздать, так как условилась с одноклассницами встретиться на ступеньках Дома культуры. Поэтому она оставила Егора у включенного компьютера – верная гарантия, что до маминого возвращения он не сойдет с места, – и, как вскормленный в неволе молодой орел, перед которым наконец-то распахнули решетку сырой темницы, на всех парах помчалась к метро.

Подходя к условленному месту, она выискивала глазами одноклассниц и вдруг заметила, как кто-то с воодушевлением ей машет, и вовсе не со стороны ступенек. Это была мама. Как на грех ее маршрут с рынка пролегал мимо Дома культуры. Алена попыталась сделать вид, что ничего не заметила, и ускорила шаг. Не тут-то было, мама уже спешила ей навстречу, отрезая путь к заветному крыльцу.

Алена помрачнела. Она, конечно, любила маму, но сейчас отдала бы все, лишь бы та находилась как можно дальше от Дома культуры, из которого уже доносилась громкая музыка.

А мама, наоборот, сияла от счастья:

– Я так нагрузилась, так нагрузилась! Какая удача, что я тебя встретила! Поможешь донести сумки!

Она наткнулась на продуктовый рынок, где по бросовым ценам продавались подпорченные яблоки, помятые апельсины и почерневшие бананы, и с трудом волокла четыре разбухших пакета, грозивших взорваться от малейшего прикосновения.

– Но я же иду на дискотеку!

Мама наградила ее укоряющим взглядом, как будто они полгода назад договорились, что именно сегодня Алена маме поможет тащить все это добро, и теперь дочь трусливо и вероломно отступает от данного слова.

– Ты хочешь, чтобы я надорвалась? – спросила она оскорбленно.

Нет, этого Алена не хотела. С тяжким вздохом она взяла два из четырех пакетов и покорно засеменила вслед за мамой. Ручки пакетов больно врезались в пальцы, а на душе скребли кошки…

Поскольку Судьба в лице мамы помешала сходить на дискотеку, Алена задумала взять реванш: в кои-то веки отпраздновать свой день рождения. Не дома, конечно, а в кафе, куда за вполне приемлемые деньги можно было пригласить человек пять-шесть и где в честь дня рождения полагалась скидка. Начало вечеринки Алена запланировала на восемь вечера, чтобы успеть сделать с Егором уроки.

– Ни в коем случае! – сказала мама.

Ведь она работает в ночную смену, а папа укатит в рейс, и что же, Егор просидит дома один до неизвестно какого позднего времени? Кто проконтролирует, чтобы он вовремя лег спать?

– Разок ляжет спать позже, – сказал папа. – Не случится из-за этого никакой катастрофы.

Но мама не сомневалась, что именно катастрофа и случится. Причем не одна. Потому что он как пить дать затопит квартиру, уронит на себя шкаф и впустит в дом воров, а то и киднепперов, рыщущих по подъездам в надежде наткнуться на оставленного в одиночестве маленького ребенка, такого наивного, как Егор, который немедленно откроет им дверь и примет их с распростертыми объятиями.

– Так отпросись с работы, – посоветовал папа.

– Отпроситься с работы? – переспросила мама, не веря своим ушам. – Пропустить рабочую смену?!

На ее лице отобразился ужас, который мог означать одно: если она пропустит смену, в Москве разразится самый опустошительный со времен Наполеона пожар.

– Ну да, – невозмутимо продолжал папа. – Попроси кого-нибудь тебя подменить. Это же пустяк.

– А что деньги из зарплаты вычтут, тоже пустяк?

– Сколько, – вздохнул папа, – пятьдесят рублей?

– Семьсот пятьдесят! – Мама сделала страшные глаза. – Об этом и речи быть не может!

Короче, мама отпросилась с работы, а Алена написала приглашения и украсила их замысловатыми орнаментами. Но и тут ее настигла Судьба, на сей раз в виде скарлатины, которой Алена заболела как раз накануне вечеринки.

После этих досадных неудач голубые мечты Алены сосредоточились на том золотом времени, когда Егор перейдет в разряд взрослых и она обретет право в любой момент отправиться хоть на вечеринку, хоть на дискотеку, хоть в кругосветное путешествие. Но Егор стал уже старше, чем была Алена в тот момент, когда он родился, а мама с маниакальным упорством продолжала твердить, что он «еще маленький». И Алена подозревала, что просидит рядом с ним в качестве «взрослой» до глубокой старости, так и не отметив ни разу свой день рождения. К тому же Егор прекрасно обжился в роли «маленького» и явно не собирался менять ее на другую. Нос его смахивал на круглую пуговичку, а вихры торчали во все стороны. Среди одноклассников он был самым мелким по росту, во втором классе его принимали за дошкольника, в четвертом – за второклашку. Он так и не научился правильно произносить «р» и «л». Когда у него поднималась температура, стреляло в ухе или шатался зуб, все в доме должны были оказывать ему королевские почести: очищать апельсины, покупать сладости и читать сказки. Этими почестями он пользовался бо́льшую часть времени, потому что гораздо чаще болел разными болезнями, от насморка до ветрянки, нежели ходил в школу. Всеобщее внимание он привлекал еще тем, что никогда не желал спать. Алена считала, что это тоже болезнь: чем сильней темнело за окном, тем резвей он становился, и к полуночи его просто распирало от бодрости. А больше всего внимания ему требовалось, если он был здоров. Чтобы заставить его нацарапать несколько строчек в тетрадке по русскому, нужно было нависать над ним и чуть ли не водить его рукой по бумаге. Стихотворения он учил вслух, на всю ивановскую и, выучив с грехом пополам две строчки, считал своим долгом пересказать их каждому, кто был дома. Еще упорней, чем стихами, он допекал домашних своими рисунками. Его дурацкие рисунки буквально наводняли квартиру. Они валялись на кроватях и под кроватями, на кухонном столе и на полу в ванной комнате. В них соединились впечатления от мультфильмов, которые Егор смотрел часами, пока сидел дома с насморком, и компьютерных игр, в которые играл, когда кто-нибудь забывал выключить компьютер. Вдобавок эти впечатления были сдобрены изрядной долей фантазии, неукротимой, как у писателя-фантаста. На рисунках красовались бесконечные монстры с птичьими ногами, квадратными глазами, зубастыми клювами, с палицами вместо хвостов и мечами вместо крыльев: эдакая помесь роботов-убийц, инопланетян и неизвестных животных. Казалось, эти существа вышли из лаборатории будущего, где в поте лица трудился съехавший с катушек ученый-злодей. Накалякав с десяток своих шедевров, Егор долго и непонятно разъяснял, кто из монстров кого победит и почему. И своими разъяснениями мешал Алене делать ее собственные уроки, за исключением тех моментов, когда мешал маме готовить или папе – чинить кран. Но поскольку мама с папой бывали дома значительно реже, чем Алена, львиная доля россказней предназначалась ей.

Справедливости ради надо заметить, что Алена и сама была неисправимой фантазеркой. Нафантазировать за пять минут целый роман с тем, с кем она виделась лишь мельком, для нее было таким же обычным делом, как выпить стакан воды. Она отдавала себе отчет, что ее фантазия, пожалуй, чересчур бурная, но ничего не могла с собой поделать. И влюблялась с завидным постоянством, хотя предметы ее любви сменяли друг друга чаще, чем времена года. Ее привлекали неординарные личности; а уж если за этой личностью водилось какое-нибудь оригинальное увлечение – его обладатель неминуемо становился средоточием Алениных дум.

Первым, в кого она влюбилась всерьез, был студент из соседнего подъезда. Весь в черном и кожаном, с волосами цвета воронова крыла, безукоризненно гладкими, волосок к волоску. На правой руке – серебряный перстень с изображением черепа, в глазах – меланхолия. Бледный как смерть, то ли от природы, то ли из-за каких-нибудь ухищрений, благодаря которым он казался ожившим мертвецом. В общем, стильный – закачаешься. Единственным его недостатком можно было бы считать маленький рост, однако в глазах Алены это являлось неоспоримым достоинством: она комплексовала рядом с высокими людьми, служившими живым укором ей, едва доросшей до метра пятидесяти четырех сантиметров.

Наверное, меланхоличный студент был готом. Алена имела несколько туманное представление о готах: полагала, что они все как один провозглашают себя «мертвецами из подземелья», презирают жизнь и ночами гуляют по кладбищам. По литературе очень кстати проходили «Евгения Онегина». Пушкинская строчка «Как Чайльд-Гарольд, угрюмый, томный…» обрела для Алены неземное очарование. Чтобы приобщиться к мировоззрению своего кумира, Алена стала одеваться исключительно в черное. Это было несложно, так как мама экономила стиральный порошок и покупала одежду темных оттенков, которую можно было стирать раз в год. А вот с цветом лица дела обстояли плачевно: на щеках у Алены в любую погоду и в любое время суток играл до неприличия здоровый румянец. Для борьбы с ним Алена купила абсолютно белую, как толченый мел, пудру. Старалась ходить по улице похоронным шагом и взирать на прохожих отрешенным взглядом – словом, чтобы по части угрюмости и томности не уступать самому Чайльд-Гарольду.

В сноске говорилось, что Чайльд-Гарольд – герой поэмы лорда Байрона. Алена отыскала в книжном шкафу на верхней полке томик байроновских стихов. Потом принялась открывать наугад другие томики: поэтов пушкинской эпохи, Лермонтова, Блока… И обнаружила, что все знаменитые стихотворцы были немножко готами: сетовали на пресыщение, усталость, разочарование и дружно презирали жизнь. Чтобы выработать у себя самой презрение к жизни и как следует в ней разочароваться, Алена взялась читать и перечитывать подходящие стихотворения. Выбирала те, в которых говорилось о жажде смерти, кладбищах и могилах. И так начиталась мрачных стихов, что они день и ночь вертелись в голове, словно бесконечная пластинка. Самые пессимистичные строчки затвердила, как «Отче наш» (которого, впрочем, не знала вовсе). Просыпаясь по утрам, увы, бодрая и полная сил, деловито запихивая в портфель учебники и тетрадки, одеваясь и заплетая косу, между делом бубнила:

Пора уснуть последним сном,

Довольно в мире пожил я;

Обманут жизнью был во всём

И ненавидя и любя.

Щурясь от солнца и ветра, пробегая мимо булочной-кондитерской и вдыхая одуряющий запах свежеиспеченной сдобы, бормотала:

Дохнула жизнь в лицо могилой…

Застревала в толпе, валом валившей к входу в метро, и мысленно повторяла:

Мы все уйдем за грань могил…

И с чувством превосходства озирала толпу, которая нисколько не задумывалась о грани могил и хотела всего-навсего побыстрей миновать турникеты. Когда Алене самой удавалось прорваться к эскалатору, она бегом припускала вниз, стуча сапогами, а в голове эхом отзывалось:

Вот он – ряд гробовых ступеней…

Потом она стояла в вагоне метро, зажатая со всех сторон, так что не могла шевельнуть пальцем, да еще поезд как вкопанный останавливался в тоннеле, на перегоне между станциями. За окном виднелись толстые запыленные провода и трубы; в ушах стучало:

О время! Все несется мимо,

Все мчится на крылах твоих,

Мелькают весны, медлят зимы,

Гоня к могиле всех живых.

Заходя в класс, Алена горько вздыхала:

В этой мрачной гробнице,

О, дайте мне отдохнуть!

Когда тянулись ее нелюбимые уроки, физика или химия, вполне искренне шептала:

Но этот мир душа поэта

не может больше выносить!

Забирала Егора из школы и, подходя через детскую площадку, где малышня шумела, съезжала с горок и качалась на качелях, вполголоса твердила:

Душа моя мрачна…

Мне тягостны веселья звуки…

Дома плюхалась на диван и, подсунув под голову диванную подушечку, уплетая пончик, обсыпанный сахарной пудрой, читала Бенедиктова:

Да будет же в мире мне грусть – изголовье,

Страдание – пища, терпенье – постель!

Но Блок нравился ей больше; его стихи Алена декламировала вслух, как трагическая актриса:

Устал я. Смерть близка. К порогу

Ползет и крадется, как зверь,

И растворяет понемногу

Мою незамкнутую дверь… —

Хотя ее дверь как раз была крепко заперта, чтобы кто-нибудь не застукал ее за чтением стихов.

Мама звонила с работы, давала указания, что приготовить Егору на ужин, и беспокоилась, пообедала ли сама Алена; та рассеянно отвечала «ага, угу», а в ушах звучало:

Никто не дорожит мной на земле,

И сам себе я в тягость, как другим;

Тоска блуждает на моем челе.

Я холоден и горд…

Перед сном Алена погружалась в самые депрессивные стихи Лермонтова, которые тот написал в семнадцать лет:

…И я влачу мучительные дни

Без цели, оклеветан, одинок;

…Немного долголетней человек

Цветка; в сравненьи с вечностью их век

Равно ничтожен…

Я предузнал мой жребий, мой конец,

И грусти ранняя на мне печать;

И как я мучусь, знает лишь творец;

Но равнодушный мир не должен знать.

…Отложив книжку, Алена представляла себе, как они со студентом-готом рука об руку идут по улицам. Холодные и гордые, с печатью грусти на челе, понятной лишь поэтам вроде Лермонтова и лорда Байрона. Одинокие в этом равнодушном мире, чей век ничтожен в сравнении с вечностью. И ждала случая, чтобы столкнуться с предметом своего обожания, якобы случайно, лицом к лицу и продемонстрировать на собственном лице мировую скорбь.

Ждать пришлось недолго – они в самом деле чуть не столкнулись, причем совершенно случайно. Алена возвращалась домой вместе с Егором, которого забрала с продленки. Тут Егору вздумалось сыграть в братца Иванушку из сказки: он превратился в козленочка и запрыгал через лужи, да еще выбирал те, что пошире. Сестрица Аленушка безуспешно пыталась его удерживать и время от времени переходила на бег, лавируя между лужами. Разогналась и слишком поздно заметила, что навстречу идет ее кумир с таким же бледным и одетым в черное спутником – наверное, товарищем по мировой скорби. Они шли вдоль железной ограды по кромке самой широкой из луж, что попались в тот день на Аленином пути. Затормозить она никак не успевала и, уворачиваясь от столкновения, совершила через лужу прыжок, которому позавидовал бы горный козел.

Студент-гот рассеянно взглянул на нее, потом на Егора и негромко сказал своему спутнику:

– Какие жизнерадостные дети.

За эти оскорбительные слова Алена немедленно разлюбила студента-гота, а заодно и стихи о смерти. Меловую пудру с негодованием зафутболила под кровать. И на следующий же день влюбилась – тоже всерьез, даже серьезней – в одного десятиклассника. Рыжий, кудрявый и веснушчатый, по части внешнего облика он, конечно, проигрывал студенту-готу; зато имел поистине стильное, а главное, оригинальное увлечение: коллекционировал открытки Зарубина. Пошарив по Интернету, Алена выяснила, что Зарубин был художником-мультипликатором и рисовал поздравительные открытки по сюжетам своих мультфильмов – старых-престарых, которые помнят только самые древние пенсионеры. Почему-то его открытки считались раритетами и ужасно дорого ценились. В чем их ценность, Алена постигнуть не могла; по этой причине увлечение десятиклассника казалось ей еще более солидным. Кроме того, он намеревался со временем сколотить коллекцию старинных денег: ассигнаций и монет. Он просто бредил всякими коллекциями. Оригиналы, которые тратят все свои сбережения и жизненные силы ради одной-единственной цели – заполонить свой дом как можно большим числом однотипных предметов, – вызывали у него неописуемый восторг. Он запросто осилил бы кандидатскую диссертацию на тему коллекционирования; а уж если бы запустить его во Дворец культуры, битком набитый любознательной публикой, он закатил бы лекцию часов на шесть. Как миссионер перед дикарями, проповедовал бы он о великих ценностях: марках, выпущенных в единственном экземпляре, «пробных» деньгах, не попавших в обращение, и золотой индийской монете в двести мохуров весом более двух килограммов. Попутно публика обогатилась бы сведениями о юбилейных значках, редких орденах и геральдических нагрудных знаках. Самые мужественные слушатели, которые досидели бы до конца лекции – конечно, если бы такие нашлись, – обратились бы в истинную веру и без промедления начали охоту за уникальными монетами, марками и значками, обязательно с винтовым креплением.

Задержавшись после уроков, Алена отважилась пообщаться с ним на школьном крыльце. Стоило ей робко поинтересоваться, есть ли в мире необычные коллекции, как десятиклассник страшно воодушевился. Похоже, он всю жизнь мечтал поведать кому-нибудь именно про необычные коллекции. Он тут же выложил, что в мире существуют коллекции из пяти тысяч игрушечных слонов, двух с половиной тысяч резиновых уток, восемнадцати тысяч игрушечных сов и шести тысяч кукол Санта-Клаусов. Поведал про бедолагу, которого наверняка трясет от слова «Макдоналдс», поскольку он объелся тамошней едой, чтобы собрать коллекцию из семи тысяч игрушек «хэппи-мил». И про сумасбродную английскую леди, которая тринадцать лет кряду только и делала, что скупала покемонов, собрала двенадцать тысяч сто тринадцать штук и теперь буквально купается в них, а кроме того, попала со своими покемонами в Книгу рекордов Гиннесса.

Алена и сама не прочь была зарыться хоть в покемонов, хоть в игрушечных слонов: на ней было легкое пальто, к тому же она забыла дома перчатки, а обулась в демисезонные сапоги на тонкой подошве. Мартовский ветер безжалостно дул в ее правое ухо, и оно совсем заледенело. Как и рука с ногой, оказавшиеся с подветренной стороны.

Что касается рыжего десятиклассника, то ему, наоборот, было жарко оттого, что он сел на любимого конька. Впрочем, о коллекциях игрушек он отзывался прохладно; казалось, он взирал на них свысока еще в ту пору, когда ходил пешком под стол. Также с некоторым осуждением он относился к собирателям винных бутылок, пивных кружек и пробок от шампанского. Стуча зубами от холода, Алена выслушала подробный рассказ о коллекциях утюгов, самоваров, военных касок и печатных машинок. Узнала о симпозиумах и конференциях, которые проводят собиратели банановых этикеток, а также о коллекции из трех тысяч семисот пятидесяти неиспользованных лейкопластырей и устаревшего медицинского оборудования: инструментов для кровопускания и пил для ампутации. И подумала, что одна из таких пил скоро пригодится ей самой, так как правая рука с ногой перестали чувствоваться, будто омертвели.

Тут судьба над ней сжалилась: из школы валом повалили первоклашки, которых должны были вести на экскурсию. Десятиклассник неодобрительно покосился на галдящую малышню и предложил Алене пройтись. Невольно ускоряя шаг, чтобы согреться, Алена слушала теперь про коллекции вездеходов, автографов и волос знаменитостей, а также про коллекции использованных автобусных билетов и реактивных истребителей.

– Но самое солидное – это антиквариат, – сказал он на прощание. – Еще картины и статуи. Или хотя бы фарфоровые статуэтки.

Алену преследовало легкое подозрение, что рыжему десятикласснику до лампочки, кто именно внимает его красноречию, и что с неменьшим воодушевлением он разглагольствовал бы перед огородным пугалом. Все же она невольно чувствовала себя польщенной таким вниманием. Чтобы приобрести общие с десятиклассником интересы, она решила пополнить ряды коллекционеров. Благодаря папе у нее всегда были карманные деньги, а так как тратила она их редко, время от времени набегала кругленькая сумма. Раз после школы Алена, проверив, на месте ли кошелек, отправилась в магазинчик сувениров и антиквариата. Ни марок, ни значков с каким бы то ни было креплением в магазинчике, само собой, не водилось; зато от симпатичной мелочевки просто глаза разбегались. Алена помнила, что в числе предметов коллекционирования, уважаемых в мире, десятиклассник упоминал фарфоровые статуэтки. Присмотрела самую маленькую статуэтку – молочно-белую кошечку. Минут десять вертела ее в руках – так, по мнению Алены, должен был бы вести себя истинный знаток, который раздумывает, достойна ли эта вещица претендовать на место в его коллекции.

– Берете? – спросил продавец.

– Пожалуй, да, – Алена кивнула.

Продавец завернул кошечку в мягкую бумагу и вложил ее в коробочку из плотного картона.

– Сколько? – спросила Алена.

Услышав, сколько стоит «мелочовка», Алена мгновенно постигла смысл выражения «отнялся язык». Он будто бы испарился оттуда, где ему надлежало присутствовать, поэтому вместо того, чтобы вежливо сказать «извините, я передумала», Алена безмолвно и потрясенно заплатила за фарфоровую кошечку. И поняла, что сперва необходимо коллекционировать деньги – не старинные, а самые что ни на есть современные, – и лишь когда наберется приличная коллекция, можно подумать о статуэтках, марках со значками и всем прочем.

Кошечка вместе с коробочкой была сослана под кровать вслед за меловой пудрой, чтобы не напоминать Алене про неудачную, а главное, чрезвычайно разорительную попытку влиться в ряды заправских коллекционеров.

Не прошло и недели, как Алена потеряла интерес к рыжему десятикласснику. И влюбилась, теперь уже точно всерьез, в старшего брата одноклассницы Вики, статного блондина с белозубой улыбкой и чемпионской осанкой. Он был спортсменом – занимался легкой атлетикой. Раз Алене посчастливилось вместе с Викой и ее братом прогуляться от школы до автобусной остановки. Он очень интересно рассказывал про спринт и рекордсменов в беге на сто метров: они срываются с места со скоростью сорок восемь километров в час и бегут почти так же быстро, как лошади или антилопы. Но гепарды, добавил он, дадут фору всем быстрым животным. Потом рассказал про кенийцев, которые всегда побеждают в беге на средние и длинные дистанции. Причем все эти бегуны принадлежат к какому-то малочисленному народу в составе Кении и приходятся друг другу близкими или дальними родственниками. А европейским спортсменам, если они намерены превзойти кенийцев или хотя бы с ними сравняться, нужно тренироваться в высокогорье, потому что там недостаточно кислорода, зато великолепных тренировочных центров – уйма.

Алена осторожно поинтересовалась, на что может рассчитывать человек, начавший заниматься легкой атлетикой, скажем, в ее возрасте.

– Ну, если есть талант… – протянул Викин брат. – Если упорно тренироваться…

По взгляду, которым он окинул Алену, можно было догадаться, что в ее случае даже самые безумные тренировки он считает бесполезными. И сильно сомневается, что она родилась на свет хоть с каплей таланта к бегу на любые дистанции.

Но Алена твердо решила испытать себя на спортивной стезе и заняться бегом. Перво-наперво купила потихоньку от мамы фирменный спортивный костюм. Не начинать же новую жизнь в старых тренировочных, в которых она ходит на физкультуру третий год!.. Она поставила будильник на полчаса раньше, вышла из подъезда затемно. Добежала до конца дома, завернула к пустырю, где стояли нелегальные гаражи, и к ней тут же с истошным лаем бросились собаки.

В то утро Алена на личном опыте узнала, что эти друзья человека в скорости не намного уступают гепардам и уж точно дадут фору антилопам. Заодно убедилась, что у нее самой спринтерские способности. Да что там способности – несомненный талант. Она и понятия не имела, что без всяких тренировок может так здорово бегать! Собаки гнались за ней по пятам; Алена поднажала, но они явно решили преследовать ее до победного конца. Алена одним духом обежала зону гаражей, стрелой промчалась мимо длинного здания автосервиса, пронеслась вдоль еще более длинного каменного забора и, не сбавляя темпа, свернула в проулок, через который можно было попасть во дворы жилых домов. Собаки поняли, что за ней не угнаться, и отстали. Алена, взбежав по ступенькам своего подъезда, в свою очередь, поняла, что заниматься легкой атлетикой ей решительно расхотелось.

К тому же Викин брат больше не появлялся на школьном дворе. Видно, отправился тренироваться в высокогорье. А новый спортивный костюм по традиции, отправился под кровать как еще одно неприятное напоминание – на сей раз о несостоявшейся спортивной карьере.

Итак, хотя Алена все время была в кого-нибудь влюблена, в контактах ее мобильника не было телефона ни одного мальчика. Кроме Сани Щелкунова.

Алена с Саней жили на параллельных улицах и состояли в запутанных полуродственных отношениях. А все из-за того, что Аленин прадедушка был женат дважды. Его первая жена, Санина прабабушка, тоже была замужем дважды. Когда на ней женился Аленин дедушка, у нее уже была дочь от первого брака, будущая Санина бабушка. Через год-другой после свадьбы Санина прабабушка, увы, умерла. Еще через два-три года Аленин прадедушка женился на Алениной прабабушке, которая удочерила Санину бабушку и родила Алениного дедушку. В результате Саню и Алену называли троюродными братом и сестрой, хотя, если разобраться, в кровном родстве они не состояли. Но их родители привыкли считать себя родственниками, вместе отмечали праздники вроде Восьмого марта или Двадцать третьего февраля, запихнули Саню с Аленой в одну школу и частенько их таскали друг к другу в гости, «чтобы дети общались». Так что те наобщались по горло и изрядно друг другу надоели. Влюбиться в Саню – нет, такое Алене и в голову не приходило.

Долговязый и сутуловатый, без малейшего намека на спортивную осанку, Саня имел прическу в стиле «взрыв на макаронной фабрике» и увлечение, к которому Алена даже при большом желании не смогла бы вызвать у себя интерес. Саня был завсегдатаем не то рок-, не то панк-клуба, не пропускал ни одного концерта, которые там проводились, и сам учился играть на электрогитаре. И уверял, что играет в настоящей рок-группе. Правда, Санина мама норовила развеять этот миф. Мол, такие же, как Саня, чудаковатые юнцы собираются в подвале, колотят в барабаны, наяривают на гитарах и синтезаторах не пойми что и воображают себя рок-группой. И жаловалась, что, когда он подключает гитару к комбику (так Саня именовал комбинированный усилитель), пол и стены вибрируют, а звук получается как у трубы архангела, который явится провозгласить начало Страшного суда. Поэтому рок-клуб, напичканный комбиками и чудаковатыми юнцами, представлялся Алене опасным местом. Она была уверена, что, переступив его порог, можно моментально и навсегда оглохнуть, а заодно нанести невосполнимый урон своему зрению, разок взглянув на мельтешение ослепительных ламп и прожекторов.

В детстве Саня был дурашливым и несусветно хулиганистым, но к девятому классу внезапно изменился. Сделался замкнутым и ироничным, так что никогда не поймешь, говорит ли он серьезно или прикалывается. В школе держался особняком – наверное, потому, что эпицентр его интересов находился в рок-клубе, – и игнорировал все общепринятое. К примеру, обычай надевать шапку и перчатки, выходя на улицу в двадцатиградусный мороз. Из-за этого руки его были в цыпках, а нос становился красным, как стоп-сигнал у автомобиля. На уроки он приходил в заношенных джинсах с дырками на коленях и растянутом шарфе, черно-белом, как пиратский флаг. Классная неустанно пилила его за дырки и требовала, чтобы он постригся. Саня выслушивал ее молча, с учтивым выражением, однако его молчание отнюдь не являлось знаком согласия. Он никогда не расставался с гитарой, приносил ее в класс и ставил рядом с собой у стены. Притом сидел за первой партой, выставляя напоказ свои джинсы и прическу-взрыв.

Его манера здороваться и прощаться тоже отличалась от общепринятой: сперва что-нибудь вякнуть и только потом бросить «привет», а вымолвив «пока», задать незначащий вопрос и, не дожидаясь ответа, отправиться своей дорогой. Если с ним заговаривали девчонки, вид у него делался как у героя из песни группы «Кино»: «Эй, прохожий, проходи, эх, пока не получил!» А когда он в своем пиратском шарфе шагал по темной улице, косясь одним глазом из-под волос, закрывавших пол-лица, прохожие и впрямь старалась пошустрей пройти мимо, будто опасались услышать: «Кошелек или жизнь!»

Так что Саня был не в счет… А завязать хоть самую маленькую дружбу с кем-нибудь из парней никак не получалось. Алена безнадежно отстала от одноклассниц, которые хвастались, что с кем-то встречаются или, наоборот, с кем-то расстались – обычно ради того, чтобы начать встречаться с кем-нибудь новым. Да если бы и нашелся в мире парень, который хотя бы раз пригласил Алену на свидание, – кто сказал, что ей удалось бы попасть на это свидание? Когда по вечерам она делала с Егором уроки и выслушивала его россказни про монстров, жизнь представлялась ей одним большим невезеньем. Угораздило же ее родиться Аленой Соловьевой, а не Джулией Робертс или Анжелиной Джоли. Или еще какой-нибудь знаменитостью, чья жизнь состоит сплошь из славы, ярких событий и захватывающих встреч. Правда, из биографий голливудских звезд следовало, что и они порой чувствовали себя несчастными, да и невезенья, бывало, преследовали их буквально по пятам. Но Голливуд был далеко, а одноклассницы близко; сравнивая себя с ними, Алена приходила к выводу, что ей не повезло больше всех.

Им-то хорошо. И не только потому, что они все время с кем-нибудь встречаются или расстаются. У них и в помине нет младших братьев, что висели бы жерновами на их шеях. Только у Лили недавно появились сестры-близняшки. Зато семья у них богатенькая: каждый день приходит няня и нянчится с близняшками от зари до зари, а домработница два раза в неделю моет-убирает в квартире. И у Вики есть брат, но старший – тот самый спортсмен-блондин с американской улыбкой. Вике с братом повезло, тут и говорить нечего. А у Оксанки – вообще никого. Так что ей совсем повезло. Еще и потому, что она шикарная девчонка. Звезда класса, никак не меньше. Такая стройная, что зависть берет. Волосы до середины спины и струятся, точно золотой водопад, лицо как из журнала, где печатают фотографии самых что ни на есть раскрасавиц. И что бы она на себя ни надела – все ей обалденно идет. Всегда выглядит классно, будто пришла на первый урок не из дома, а прямиком от Пьера Кардена. Такой мечтала быть и Алена: выше среднего роста, стройной, с гладкими золотыми волосами. Но на деле, как она сама считала, смахивала на Оксанку не больше, чем тюлень на лебедя. Алена старалась есть как можно меньше, особенно по вечерам, так что частенько не могла заснуть от голода. И все равно казалась себе толстой, короткошеей и большеголовой – вылитый Винни-Пух. А если приплюсовать к мешковатой фигуре карликовый рост… Поистине душераздирающее зрелище, как говорил ослик Иа. Собственные волосы Алене тоже не нравились. Природа одарила ее волосами скучнейшего серо-коричневого (почему-то его называют «темно-русым») цвета, под стать тому, что предпочитала мама, покупая Алене одежду. Вдобавок они курчавились, точно у барана. И подрезать их, чтобы оканчивались безупречно ровной линией, как у Оксанки, не получалось.

Но главное, конечно, лицо. Круглое, как у матрешки. Не раз Алене доводилось слышать, как про нее с Егором говорят: «Одно лицо!» По сути, лицо это было папиным: и Алена и Егор были похожи на папу, как клоны. Хотя Алена любила папу, наверное, больше всех на свете, это сходство она кляла. Особенно ненавидела собственный нос – немного вздернутый, он казался ей похожим на башмак, – и злилась на свои чересчур широкие брови. Чтобы сделать их чуточку уже, Алена однажды вооружилась пинцетом и мужественно принялась их выщипывать. Но мужества хватило меньше чем на половину одной брови, очень уж было больно. Мама, заметив пострадавшую бровь, фыркнула: «Зачем ты себя изуродовала?» Как будто урода можно еще и изуродовать! Что и говорить, с такой внешностью глупо надеяться на яркую и интересную жизнь. И лавров Джулии Робертс или Анжелины Джоли тебе не видать. Лучшая роль, на которую ты вправе рассчитывать, – изображать Винни-Пуха, зазывая посетителей на ярмарку меда. Или записаться в сестры милосердия, стать кем-то вроде матери Терезы и прославиться добрыми делами. Обе эти перспективы Алену ничуть не прельщали.

О неудачной внешности и жернове на шее Алене удавалось забыть лишь в те моменты, когда она рисовала.

После того как ей дали от ворот поворот в школе с художественным уклоном, Алена выдворила рисование из своей жизни и захлопнула за ним дверь. Но спустя год-другой оно исподволь вернулось – само, без спросу, – будто просочилось в форточку, которую Алена приоткрывала по ночам. Желание рисовать неумолимо прибывало, как прибывает на морской берег вода в час прилива. Алена пристрастилась рисовать тушью: пальцы тянулись к перу, перо – к бумаге, точь-в-точь как писал Пушкин в одном стихотворении. Она бегло зарисовывала все, что попадалось на глаза, будь то цветочный горшок на подоконнике, синица на ветке за окном, метлы и лопаты, которые дворник на минутку оставил во дворе у ограды. А стоило ей увидеть необычный закат над крышами или желтоватую, в бурых пятнышках, антоновку на кухонном столе, как руки неудержимо тянулись к краскам. Даже услыхав с улицы сердитый окрик, Алена немедленно принималась писать портрет крикнувшей тетеньки – такой, какой она себе ее представила. Больше всего ей нравилось рисовать человеческие фигуры. Знаменитые художники, наверное, платили своим моделям немалые деньги; что касается Алены – модели позировали ей совершенно бесплатно и даже не подозревали о своей причастности к изобразительному искусству. В качестве моделей Алена избрала пассажиров метро: детей и взрослых, пенсионеров и студентов, приезжих с баулами и попрошаек, проходивших по вагону из конца в конец с просьбой подать «кто сколько может» на операцию какому-нибудь тяжелобольному. И так наловчилась, что за полминуты набрасывала в блокноте силуэт сидящего или стоящего пассажира, в наушниках, с айпадом или телефоном в руках, с газетой или букридером – их все чаще читали в метро вместо бумажных книг.

А вскоре начала ходить в художественную студию.

Об этой студии Алена услышала от девчонки из параллельного класса. Та ходила на рисование из-под палки: родители требовали, чтобы она «развивалась», и записывали ее во всевозможные кружки, от макраме и оригами до французского языка и настольного тенниса. Она красочно расписала Алене, как ее достало мотаться в «художку». Заодно поведала, что на занятиях ничему не научилась, в студии духота, а училка – несусветная зануда. Словом, не рисование, а тоска зеленющая. Несмотря на эту отпугивающую рекламу, Алена захотела на собственном опыте узнать, как проходят занятия в «художке» и вправду ли они такие неимоверно скучные.

Само собой, студия была платной.

– Блажь! – сказала мама.

И разразилась длинным монологом. Суть его сводилась примерно к следующему. Никто не мешает человеку, раз уж ему приспичило, рисовать у себя дома. Но швырять деньги на ветер ради того, чтобы делать это в студии, да еще и тратиться на проезд в метро, который без конца дорожает, – на такое способны только люди с изощренной формой психического расстройства. А здравомыслящему человечеству за версту видать, что художественные студии – сплошное надувательство. Расплодились как грибы после дождя. Даже у метро дежурят подозрительные типы с рекламными листовками. И высматривают тех самых людей с психическими расстройствами, которые готовы швырять деньги на ветер и ничего не смыслят в жизни. Зато типы, которые подкарауливают психов, соображают как нельзя лучше. И тут же суют им свои листовки, на которых написано: «Научим рисовать».

– Думаете, их кто-нибудь чему-нибудь научит? – мама рассмеялась зловещим смехом. – Как бы не так, у них всего-навсего выманят правдами и неправдами как можно больше денег. А самые простодушные психи, что верят всем листовкам без разбора, рискуют разориться дотла и на этой почве окончательно лишиться рассудка.

Папа безмятежно возразил:

– Ирина, ты, как бы сказать… немного преувеличиваешь. Ты обо всем судишь со своей колокольни. Дочь уже не маленькая. Ей надо попробовать одно, другое, третье… На это не грех деньги потратить.

Мама сердито грохнула в раковину кастрюлю.

– Речи не может быть!

И с гордо поднятой головой ушла из кухни.

Прежде чем направиться, как обычно, следом за мамой, папа сказал Алене:

– Давай, дочь, ходи на свое рисование. Пообщаешься, на людей посмотришь, себя покажешь. Двух тысяч в месяц хватит?

И пообещал Алене каждый месяц выдавать две тысячи на художественную студию.

Не откладывая де́ла в долгий ящик, Алена на другой же день отыскала в школе девчонку из параллельного класса и расспросила, где эта студия, по каким дням занятия, сколько они стоят и как на них записаться.

– Не нужно никуда записываться, – сказала та. – Приходишь к училке и говоришь, что хочешь заниматься. Это между «Кропоткинский» и «Парком культуры». – Она назвала адрес. – Стоит шесть тысяч в месяц. Занятия три раза в неделю: вторник, пятница и суббота. С полчетвертого до полшестого или с полшестого до полвосьмого.

– И обязательно ходить три раза? – испугалась Алена.

– Не-а, не обязательно. Можешь приходить дважды в неделю.

– А если я могу только раз в неделю? За две тысячи в месяц?

– Как хочешь. Некоторые так и делают. Например, я. Предки думают, что я туда три дня в неделю езжу. А я там бываю только по пятницам, отдаю за месяц две штуки, а остальные четыре себе оставляю!

Трехразовое посещение Алене не светило отнюдь не из-за денег – папа, скорей всего, не отказался бы выдавать ей и шесть тысяч в месяц. Но мама, переубежденная папой, согласилась всего на один день – вторник. И пообещала выторговать у своего пожарного руководства такой график, при котором вторник для нее всегда будет свободным. А значит, свободной будет и Алена.

Дождавшись вторника, Алена отправилась знакомиться с «училкой».

Дом, где проходили занятия, стоял во дворах известной московской улицы неподалеку от Бульварного кольца – иными словами, в историческом центре, который на глазах менял облик, превращаясь из «исторического» в просто центр. Фундаментальный, массивный, но сильно обветшавший снаружи, дом был обречен, как и его соседи, такие же внушительные здания начала прошлого века. Близилось время, когда все они неминуемо должны были исчезнуть с лица земли. По слухам, какой-то инвестор уже купил дом, в котором была студия, чтобы его сломать. И возвести на его месте новомодные корпуса из стекла и бетона, где будут продаваться квартиры по заоблачным ценам или сдаваться рекордно дорогие офисные помещения.

Жильцов из дома выселили года два тому назад. Он считался необитаемым, однако несколько комнат на первом этаже до сих пор служили офисами: их контрабандой арендовали туристические агентства, фармацевтическая фирма и небольшая типография. Остается загадкой, каким образом подпольным арендаторам удалось задержаться в доме, ведь власти давным-давно запретили находиться в нем кому бы то ни было. Однако, по-видимому, существовали и другие власти, которые через голову первых сдавали помещения в домах, обреченных на слом.

Самым подпольным арендатором была учительница рисования, так как ее студия располагалась в полуподвале. Подходя к дому, она всякий раз пила валерьянку, прежде чем бросить на него взгляд. Потому что до ужаса боялась, что за ночь его обтянули зеленой сеткой, а вход в полуподвал крест-накрест заколотили досками. Но у инвестора то ли поменялись планы, то ли закончились деньги, и дом завис в шаге от небытия, как тяжелобольной в коме: «скорее мертв, чем жив» или «скорее жив, чем мертв», как говорили про Буратино доктор Сова и фельдшерица Жаба. Не меньше, чем зеленой сетки и заколоченного входа, учительница страшилась «шпионов из Госкомимущества» или какой-нибудь другой организации, призванной следить, чтобы дом, который считается необитаемым, был таковым на самом деле и чтобы ничья нога – ни бомжа, ни подпольного арендатора – не ступила в его пределы. Выходя после занятий из своего полуподвала на свет божий, она опять-таки пила валерьянку, особенно если возле дома кто-нибудь ошивался. Она подозревала, что это один из «шпионов», и по дороге к метро все время оглядывалась, проверяя, нет ли за ней хвоста.

Звали ее Виктория Викторовна. Ее близко посаженные зеленовато-карие глаза, круглые и навыкате, с тяжелыми сонными веками, слегка косили, из-за чего взгляд казался неподвижным и чересчур пристальным. Нижняя часть лица была несоразмерно большой, точно она держала во рту увесистый камень. Она и вся была какой-то несоразмерной: баскетбольного роста, с крупными руками и длинными узловатыми пальцами. Можно подумать, природа намеревалась создать ее мужчиной, но в последний момент передумала и перекрестила в слабый пол, оставив по-мужски рослой и широкоплечей. Она ходила метровыми шагами и разговаривала низким голосом. Даже взрослые ученики (в студии занимались не только школьники, но и студенты) рядом с ней выглядели детьми. Она своей рукой поправляла картины и школьников, и студентов, благодаря чему все работы приобретали единый стиль.

Глядя на нее, Алена вспоминала рассказ Герберта Уэллса «Новейший ускоритель», который так любил перечитывать папа. В рассказе некий профессор химии мечтал изобрести тонизирующий препарат, что «помогал бы апатичным людям поспевать за нашим беспокойным веком» и увеличивал бы темп, в котором человек действует и мыслит, в несколько раз. Но профессор малость перехимичил – от его препарата организм начинал работать в сотни или даже тысячи раз быстрее. Отведав профессорского зелья, герои рассказа за долю секунды прожили не менее получаса, а мир вокруг них как будто остановился. Сам же профессор, окрыленный успехом, останавливаться не собирался и надумал в противовес «Ускорителю» изобрести «Замедлитель». Тот, кто отхлебнул бы «Замедлителя», прожил бы за час всего секунду, а мир вокруг него понесся бы с такой безумной скоростью, что у бедолаги зарябило бы в глазах.

На такую-то жертву «Замедлителя» и походила Виктория Викторовна. Изъяснялась она неторопливо, «с чувством, с толком, с расстановкой», добросовестно проговаривая безударные слоги. Особенно это было заметно, когда она знакомилась с новым учеником. «Ви-кэ-то-ри-я-Ви-кэ-тэ-рэв-на», – произносила она, как логопедическое упражнение, неспешно перекатывая во рту букву «р». Ведя с кем-нибудь диалог, она медлительно моргала своими тяжелыми веками, и собеседник боялся, что она того и гляди задремлет, не закончив фразу. Мимика ее ограничивалась вынужденными движениями губ и челюстей, без которых не вымолвишь ни слова, если, конечно, ты не чревовещатель. А жестикуляция отсутствовала напрочь. Разговаривая, она держала руки по швам или скрещенными на груди. Итальянцы, которые во время беседы размахивают руками, как глухонемые, наверняка представлялись ей загадочными созданиями, вроде инопланетян. Одинаковым тоном она вычитывала за опоздание одного и хвалила за удачную работу другого. И никогда не выражала ни радости, ни огорчения, ни недовольства, точно все ее эмоции были на ручнике. Даже тот, кто примчался на занятия в мыле или просто был на взводе, волей-неволей прекращал тараторить и суетиться, минут пять подышав здешним воздухом, в котором, казалось, витали пары «Замедлителя».

Невозможно было представить себе Викторию Викторовну на кухне среди кастрюль, гуляющей во дворе с собакой или ведущей ребенка в поликлинику. Никто и не знал, есть ли у нее собака, ребенок и кухня с кастрюлями. Она будто бы появилась на свет как неотъемлемый атрибут художественной студии – вместе со стенами, на которых висели работы учеников, с композициями для натюрмортов, деревянными мольбертами, испещренными по периметру разноцветными мазками, и столами, уставленными банками с кистями, – и, чудилось, останется здесь навсегда. Пройдут годы и десятилетия, всюду, куда ни глянь, вырастут новоделы из стекла и бетона, люди станут иначе жить, одеваться и разговаривать, сменится несколько поколений, в мире закончится нефть, машины начнут летать по воздуху… Лишь старого дома, где приютилась студия, не коснутся перемены. И Виктория Викторовна по-прежнему будет поправлять собственной рукой ученические картины, придавая им общий стиль.

Всем входящим Виктория Викторовна с одной и той же интонацией говорила: «Вытирайте ноги», – хотя пол в студии, дощатый, как в загородном доме, был неимоверно замусорен и заляпан пятнами всевозможного происхождения. Так что уместней было бы советовать «вытирайте ноги» в тот момент, когда посетители выходили из студии на улицу. Они наверняка оставляли следы, по которым мало-мальски сведущий в своем деле шпион легко вычислил бы их передвижения по городу.

Свой вклад в пачканье пола внесла и Алена: на первых занятиях Виктория Викторовна задавала ей грунтовать холсты и разводить в должной пропорции масляные краски. Жидкая желтовато-серая грунтовка впитывалась неохотно и капала с холста, а растворителем Алена облила не только пол, но и свои джинсы, в результате чего с них исчезло пятно, с которым до тех пор не сладил ни один пятновыводитель.

После канители с грунтом и растворителями Алена начала осваивать работу маслом. Рисовала мраморное пресс-папье и стеклянный конус на фоне тряпки, небрежно наброшенной на высокую подставку для книг, яблоки и груши, гипсовые головы, цветы в банках и вазах. Очень скоро она перешла в разряд считаных учеников, которым Виктория Викторовна никогда не поправляла работы собственной рукой, ограничиваясь словесными комментариями, по большей части одобрительными.

Мир для Алены упорядочился и обрел размеренность: каждую неделю она ждала вторника, чтобы отправиться на занятия, где ее, в свою очередь, поджидала очередная композиция для натюрморта. Подходя к старому дому, Алена невольно ускоряла шаг, словно земное притяжение в полуподвале было сильнее, чем где бы то ни было. Но вот запахло весной, и мир сошел с ума. Воробьи оглушительно чирикали по утрам, оконные стекла слепили отраженными лучами. Еще не набухли почки, еще высились тут и там почерневшие сугробы, но первая бабочка-крапивница выпорхнула из зимнего укрытия, совершила круг почета над тротуаром и мостовой, по которой шумно проезжали машины, разбрызгивая талый снег, опустилась на кленовый ствол и расправила крылья, впитывая мартовское солнце. А Виктория Викторовна нахлобучила на затылок диковинный блин – не то шляпу, не то кепи, – надела невероятно длинное пальто, которое волочилось бы по земле на ком угодно, кроме нее, и подала завсегдатаям студии знак следовать за ней. Все сложили свои мольберты, засунули их в чехлы вместе с холстами, красками и кистями и, возглавляемые Викторией Викторовной, гуськом затрусили к метро. Проехали несколько остановок и вышли на «Воробьевых горах».

Рисование на свежем воздухе (а здесь, на набережной, он действительно был свежим) Виктория Викторовна называла «работой на пленэре». Попутно рассказывала об архитектуре Москвы, о классицизме, барокко и модерне и о современных архитектурных стилях. С апреля, когда весна уверенно вступила в свои права, занятия из полуподвала окончательно переместились на один из семи московских холмов – высокий берег Москвы-реки напротив Лужников.

Отсюда, с Воробьевых гор, открывался такой простор, что дух захватывало. Разворачивай мольберт в любую сторону и рисуй, что душе угодно. Москва-река изгибается, как подкова, справа у самой набережной Андреевский монастырь, над ним высится здание Российской Академии наук, увенчанное двумя прямоугольными конструкциями золотисто-медного цвета с геометрическим орнаментом. Виктория Викторовна поведала, что в народе эти конструкции прозвали «золотыми мозгами», а соорудили их вроде бы для аккумуляции энергии: они должны были служить солнечными батареями и снабжать электричеством всю Академию наук. Но «мозги» не то отказались работать, не то работали слабовато, так что их энергии академии никак не хватало. На противоположном берегу виднеется круглый массив стадиона «Лужники», похожий на панцирь гигантской черепахи, на горизонте утыкаются в небо несколько высоток: одна похожа на костяшку домино, поставленную вертикально, другая на узкий цилиндр, третья на нефтяную вышку, оплетенную чем-то вроде строительных лесов. Алена было решила, что здание либо только строится, либо реконструируется; но время шло, вышка ничуть не менялась, и Алена поняла, что это не леса, а современный архитектурный стиль.

Сама она разворачивала мольберт всегда в одну и ту же сторону. «В кадр» не попадали ни «золотые мозги», ни эксцентричные небоскребы. Перед глазами был поворот Москвы-реки, крутой холм, густо поросший деревьями, кое-где между ними – крыши домов. И небо. То белесое, то ярко-голубое, то застланное лиловыми и белыми облаками. То прозрачно-синее, бездонное – вечернее. Тысячи древесных рук, красноватых и оливково-серых, к концу апреля подернулись зеленоватым туманом, в мае скрылись под новой листвой. На воде покачивались утки; завидев прохожего, облокотившегося о парапет, они устремлялись в его сторону, и за каждой по воде расходился шлейф в виде равностороннего треугольника. А вечером по реке плыли золотые бусы – отражения бесчисленных городских огней. Каждый вторник Алена рисовала один и тот же пейзаж; всякий раз он получался иным. Одна картина особенно удалась. Солнце перебирало речную воду бесчисленными пальцами, угадывалось на верхушках древесных крон, было разлито в воздухе. Картина будто испускала сияние. Алена недоумевала, как удалось ей достичь такого эффекта. Глядя на свою работу, она испытывала непонятное счастье, как будто родилась на свет ради того, чтобы ее нарисовать.

– Ты прямо как Моне, – сказала Виктория Викторовна. – Чувствуешь воздух и свет!

И рассказала Алене, а заодно и всем остальным, про его «Руанские соборы». Вообще-то собор был всего один. В городе Руане, рядом с этим самым собором, Клод Моне снял две квартирки. Одну из них переделал в студию. И ухлопал почти три года, чтобы раз тридцать написать Руанский собор. Моне рисовал его в одном и том же ракурсе, чуть сбоку. Рисовал зимой и летом. Рисовал ранним утром и на ночь глядя. Собственно, он рисовал не столько сам собор, сколько разное освещение: при полуденном и вечернем солнце, в тумане или во время дождя. Когда три десятка «Руанских соборов» были готовы и Моне представил их на суд знатоков, каждую картину тут же оценили в пятнадцать тысяч франков. Сегодня, сказала Виктория Викторовна, больше половины «Соборов» находятся в частных коллекциях. Пять штук висят в музее д’Орсэ в Париже, один в Руане, два в Национальной галерее в Вашингтоне, один в Белграде. Парочка есть и в Москве – в Пушкинском музее.

Перед следующим занятием Алена нарочно заскочила в музей, чтобы взглянуть на эту парочку. Один «Собор», охристого оттенка, был вечерним, другой, голубовато-красный, – полуденным.

Но в тот вторник студия на пленэр не выезжала. Всем ученикам было дано задание написать портрет, все равно чей – женщины или мужчины, друга или незнакомца – и принести его в студию для обсуждения.

Алена извлекла из папки портрет папы.

– Это не портрет, – сказала Виктория Викторовна.

Алена миролюбиво кивнула. Рисовала она в спешке, что называется, одной левой, даже холст загрунтовала тяп-ляп и сама считала эту вещицу халтурой.

– Да, не портрет, – продолжала Виктория Викторовна, – а целый роман! Он многое рассказывает нам об этом человеке. Мы видим, какой у него характер, мысли, какое настроение. А главное – что этот человек очень красивый.

Алена изумленно подняла брови. Человек папа, спору нет, хороший, но назвать его красивым?.. Уж чего-чего, а красоты ему явно недостает!

– Твоя кисть передала внутреннюю красоту, – пояснила Виктория Викторовна. – Она гораздо важней, чем внешняя. Видеть внутреннюю красоту – самое важное качество для художника.

Алена озадаченно уставилась на свою «халтуру», пытаясь разглядеть внутреннюю красоту, что с такой полнотой якобы передала ее кисть. Которую, кстати, пора было выбрасывать – она давным-давно отслужила свое.

– Истинная красота – это когда ты находишь гармонию внутри себя, и люди это видят. Это не мои слова. Знаешь, кто это сказал? – Виктория Викторовна значительно посмотрела на Алену. – Анжелина Джоли!

И с необычайным для себя оживлением пустилась в рассуждения о том, насколько внутренняя красота прекраснее и одухотвореннее внешней. Дескать, есть много людей с красивой внешностью, которым нечем похвастать внутри. Настоящая красота находится в сердце, а люди, в чьих сердцах пусто, стараются эффектно запаковать эту пустоту. Хоть бы мы объездили весь мир в поисках красоты, мы не найдем ее, если не взяли с собой.

Она цитировала Бальзака, Бэкона и Эмерсона, чьи имена были знакомы Алене понаслышке, Джеймса Купера и Джонатана Эдвардса, о которых Алена слышала впервые в жизни. Можно подумать, каждый второй писатель и философ счел своим долгом оставить изречение о внутренней красоте, не в последнюю очередь ради того, чтобы убедить Алену, что у ее папы (а заодно и у нее самой) этой красоты в избытке; а Виктория Викторовна годами штудировала многотомные собрания сочинений в поисках подходящих цитат, чтобы сегодня наконец выложить их Алене все до единой.

– Вот и Гюго писал, что внешняя красота не может быть полной, если не оживлена красотой внутренней, – горячилась Виктория Викторовна, перекатывая во рту «р» вдвое быстрее, чем всегда. – Коэльо читала? Его слова: «Если ты способен видеть прекрасное, то лишь потому, что носишь прекрасное внутри себя». Пруст говорил: «Оставим красивых женщин людям без воображения». А как тебе такое высказывание: «Внешняя красота драгоценней, когда прикрывает внутреннюю»? Шекспир! «Без внутреннего нет внешнего», – утверждали китайские мудрецы… – Она перевела дух и неожиданно заключила: – Тебе нужно профессионально учиться на художника. Это ясно как божий день.

На это Алена сказала, что мама с рождения определила ее в юристы или экономисты. И третьего, как говорится, не дано. Тогда Виктория Викторовна принялась рассказывать про Моне. Алена узнала, что отец Моне еще до его рождения определил сына в бакалейщики. Что в школе будущему художнику необыкновенно удавались портреты (прямо как Алене!), что на уроках он не терял зря времени и набивал руку, рисуя карикатуры на учителей. Что художник Эжен Буден убеждал его (как сейчас она, Виктория Викторовна, убеждает Алену) учиться живописи и что Моне ни в какую не хотел его слушать. Но Буден его все-таки уломал, и на пленэре Моне, точь-в-точь как Алена, «почувствовал воздух и свет». Юристов и экономистов, добавила Виктория Викторовна, пруд пруди, даже больше, чем бакалейщиков. А людей с настоящим талантом к живописи – единицы. И как же хорошо, что Моне стал не бакалейщиком, а одним из родоначальников импрессионизма. И, кстати, был признан великим еще при жизни. А недавно один из его «Руанских соборов» перепродали за двадцать четыре миллиона долларов.

– Куда мне до Моне, – усмехнулась Алена.

На лице Виктории Викторовны, обычно лишенном эмоций, внезапно проступило нечто вроде негодования, словно Алена ляпнула несусветную глупость, от которой Моне перевернулся бы в гробу. Брови ее изогнулись, глаза, и без того круглые, еще больше округлились. А вслед за тем мстительно прищурились, как если бы она взяла Алену на мушку.

– Человек должен иметь цель! – выпалила она.

И поведала Алене, что человек, у которого есть цель в жизни, даже внешне отличается от человека, у которого цели нет. Глаза его сверкают. Он держит спину прямо, а голову гордо. Он неустрашим. Ему нипочем холод, голод и прочие мелкие неприятности. Он посвящает себя избранному делу, ставит перед собой трудные задачи, решает их одну за другой и достигает головокружительных высот. Одним словом, он прекрасен.

Алена слушала Викторию Викторовну с выражением, которое яснее всяких слов говорило: она не считает себя таким человеком. Потому что, сколько целей себе ни ставь, выше головы не прыгнешь.

Аленина унылая гримаса Викторию Викторовну нисколько не смущала. Она продолжала распевать дифирамбы человеку с целью в жизни. Он, дескать, раз за разом поднимает планку на новый уровень, прямо как прыгун с шестом, который, кстати, прыгает намного выше собственной головы. Столь высокий прыжок, понятное дело, удается не сразу, но «если долго мучиться, что-нибудь получится». А из Алены (и Виктория Викторовна в этом ничуть не сомневается) получится не «что-нибудь», а настоящий художник-профессионал.

На это Алена, отравленная маминым скептицизмом, ответила, что художник, каким бы он ни был профессионалом, вряд ли найдет себе работу. Ему придется сидеть на Арбате и рисовать портреты взбалмошных прохожих, которым вздумается выбросить деньги на ветер. Кем еще он может работать?

– Мультипликатором! Оформителем! Каждая книга оформляется художником! Педагогом, наконец! Художники требуются в кино! А какой сегодня спрос на театральных художников?! Огромный! Художник – такая же работа, как любая другая. Для нее так же требуются профессионалы, как в области экономики и юриспруденции!

Алена сказала, что она и вправду хотела учиться на художника, когда была в четвертом классе, но сейчас на носу девятый. Скоро ГИА, потом, не успеешь оглянуться, ЕГЭ. Короче, близится студенческий возраст. А стало быть, метаться уже поздно.

Но Виктория Викторовна заявила, что метаться не поздно и в пенсионном возрасте. Что и у пенсионера, если он не до конца впал в старческий маразм, порой захватывает дух от мысли: а не перевернуть ли свою жизнь, не броситься ли очертя голову против течения?! И привела в пример американских пенсионеров, которые не стесняются учиться катанию на роликах или игре на фортепиано, даже если им стукнуло восемьдесят. На вопрос «Понимаете ли вы, сколько вам будет лет, когда вы научитесь играть хотя бы «Собачий вальс?» доблестные американские старички и старушки отвечают: «Ровно столько же, сколько мне будет, если я этому НЕ научусь!»

– Безумие – это прекрасно! – подытожила Виктория Викторовна. – Тем, кто на него отваживается, нужно ставить памятники!

Алена точно знала, что вместо памятника ей поставят неутешительный диагноз. По крайней мере, мама. Которая вовсе не сочтет ее безумие прекрасным и объявит Алену обыкновенной сумасшедшей. И даже папа не сумеет ее переубедить… Предположим, она махнет рукой на мамин диагноз. Запишется на будущий год в подготовительный класс школы, куда не поступила четыре года назад. Накупит «причиндалов», дороговизной которых ее запугивала мама. И все ради чего? Чтобы на экзаменах ей дали от ворот поворот? Хотя Виктория Викторовна заверила Алену, что похлопочет за нее, ведь в этой школе преподает ее знакомый профессор, Алена не сомневалась, что безнадежно отстала от тех, кто учился там с младых ногтей.

Мамины слова «не судьба» до сих пор звучали у нее в ушах. В тот нерадостный день, когда она возвращалась домой с рисунками в папке, которую так и не пришлось открыть, в душе что-то оборвалось. Алена отказалась от мысли стать художником. Отказалась раз и навсегда. Наотрез. Стопроцентно. Теперь она считала рисование не более чем своим хобби. А хобби – штука легкомысленная. И в профессию его не перекроишь…

Весна подошла к концу, а вместе с ней четвертая четверть и занятия в студии. Одноклассники и знакомые разъехались кто за границу, кто к морю, кто куда. Алену с Егором мама каждое лето отсылала к своей тетушке в Ивановскую область – на дачу. Правда, именовать домишко в поселке городского типа дачей мог лишь человек с богатым воображением. Рядом не было ни леса, ни речки. Домишко стоял у проселочной дороги, по которой проносились автомобили. В сухую погоду в окна летела пыль, похожая на вулканический пепел, а в дождливую – брызги грязи из-под колес. В самом доме было две комнатушки и терраса, служившая кухней и пристанищем для больших зеленых мух, которые по-хозяйски ползали, летали и жужжали здесь с утра до ночи. И точно так же с утра до ночи на террасе стоял чад, потому что любимым занятием тетушки было готовить еду в большом количестве, которое отнюдь не переходило в качество. С каждый годом тетушкина еда казалась Алене все более невкусной, особенно потому, что тетушка заставляла есть по пять раз в сутки.

В этот раз Алена уперлась и ни в какую не соглашалась ехать в Ивановскую область. Сколько ни возмущалась мама, что Алена проведет лето «без дачи», пришлось ей отослать туда одного Егора.

На последнем перед каникулами занятии Алена спросила у Виктории Викторовны, нельзя ли одолжить на лето один из складных мольбертов, и та сказала: «Забирай насовсем». А заодно одарила Алену целым штабелем конопляных холстов на подрамниках и бутылкой растворителя для масляных красок.

Лето выдалось сухое и не слишком жаркое. Почти каждый день Алена ездила то на родные Воробьевы горы, то в Лосиный остров, то на набережные Яузы и Москвы-реки. Словом, выбирала места, где туристы, высыпав из экскурсионного автобуса, восхищенно цокают языками и щелкают фотоаппаратами и даже прохожие-москвичи замедляют шаг, засмотревшись на панораму города.

За три месяца Алена, как ей самой казалось, нарисовала столько же, сколько за все время с того момента, когда впервые обмакнула кисточку в краску. Собственные работы стали нравиться ей больше, то ли под влиянием разговора с Викторией Викторовной, то ли потому, что в них действительно проступило мастерство. Даже изредка думалось: до сверстников из художественной школы ей, возможно, не так уж и далеко… Но эта мысль, вспыхнув в голове, тут же угасала и улетучивалась, как дымок от спички.

* * *

Первое сентября выпало на вторник. Город запестрел афишами «Поздравляем с Днем знаний», машины встали в безнадежных пробках. В тот же вторник начинались и занятия в художественной студии, поэтому Алена шла в школу с объемной, метр на метр, папкой, которую носила на ремне через плечо. В папку были уложены акварельные и гуашевые рисунки и несколько больших работ маслом, написанных за лето. Расписание с сентября изменилось, о чем Виктория Викторовна известила Алену по телефону. Теперь между окончанием уроков и занятиями в студии был двухчасовой перерыв. Но тратить время на дорогу домой только ради того, чтобы взять папку, и лишние деньги на проезд в метро, который в очередной раз подорожал (наверное, в честь Дня знаний), Алене не хотелось. Она решила переждать в городе: прогуляться и, может быть, где-то перекусить.

Минут сорок пять тянулась торжественная линейка на школьном дворе; россыпь первоклашек сияла бантами, новыми ранцами и цветами, директор, завучи и учителя говорили в микрофон приветствия и напутствия. Потом старшеклассники отсидели на собрании в зале, где им поведали об успехах выпускников, и разошлись по классам.

Первым уроком у девятиклассников была алгебра.

– А у нас новый препод, – сказала Алене Лиля. – Заменяет Елку. Ее в больницу положили.

Елка, которую на самом деле звали Еленой Константиновной, преподавала математику с пятого класса.

– Он из математической школы, – продолжала Лиля. – Из самой крутой, прикинь. Из нее в МГУ автоматом поступают.

Сама Лиля не отличала синус от косинуса и имела весьма туманное представление о том, как перемножать дроби. Сочинения по литературе вызывали у нее нервную дрожь, зато ее устная речь, в отличие от письменной, была на высоте. Если бы она писала так же бойко, как болтала, в мире появился бы рекордно плодовитый сценарист мыльных опер. Она была буквально начинена сюжетами для сериалов: кто в кого влюбился да кто с кем расстался. А уж для новостных агентств стала бы бесценной находкой: ее фантастической осведомленности позавидовали бы акулы желтой прессы. Ей были известны подробности частной жизни учителей, завучей, директора и даже преподавателей Дома культуры, где одноклассницы занимались бальными танцами и художественной гимнастикой. На уроках она скучала, а на переменах вдохновенно делилась своими непонятно откуда почерпнутыми сведениями.

Сейчас Лиля торопливо пересказывала Алене, что у Елки нашли какую-то опухоль и проверяют, не злокачественная ли она. Что новый препод согласился заменить Елку, потому что сам учился здесь в младших классах, а потом поступил в крутую математическую школу, где теперь преподает, и окончил ее с золотой медалью. Что родители у него тоже математики и что он не женат. Она не успела пересказать всего, что знала, до звонка, и перешла на шепот, потому что новый математик уже вошел в класс.

На первый взгляд Алене показалось, что он совсем молодой, как студент. Приглядевшись, она поняла, что ему, наверное, лет под тридцать. Он был подвижным, ладным и стройным, с безупречной стрижкой, какая бывает у красавчиков, что рекламируют бальзамы после бритья и дорогие машины.

– Давайте знакомиться, – сказал он. – Константин Евгеньевич. Я буду называть фамилию и имя в журнале, а вы представляйтесь.

Пожалуй, его можно было назвать харизматичным. Обычные слова в его устах приобретали некую значительность; он начинал говорить – его внимательно слушали. Держался очень прямо и вместе с тем непринужденно, с каким-то естественным достоинством. Он явно не боялся новых учеников, в отличие от других учителей, которые впервые входили в незнакомый класс, особенно старший. Он носил очки в тончайшей оправе и этим единственным отличался от красавчиков из рекламных роликов. Впрочем, очки придавали ему стильности.

Алена так на него загляделась, что не услышала, как он назвал ее фамилию. Лиля подтолкнула ее локтем.

– Ой, да, это я Соловьева… – Алена резко вскочила со стула, тот грохнулся на пол, и все дружно заржали. Математик тоже мимолетно улыбнулся – ей, Алене. И продолжал читать фамилии по журналу.

…Алена не торопясь шла к метро и раздумывала, как растянуть время: пройти пешком пару остановок или купить банку колы и шоколадный батончик и пересидеть на скамейке в скверике.

Ее нагнал Саня. Как всегда, с гитарой за спиной.

– Куда топаешь?

– В художку.

– Что-то не торопишься.

– У меня окно. Занятия только через два часа.

– И у меня окно, – Саня, понятно, направлялся в свой рок-клуб. – Зайдем в блинную? Жрать охота.

Блинная притулилась между аптекой и оптикой и носила сказочное название «Чудо-меленка». Над входом были прилажены вертящиеся мельничные крылья, а сбоку на них взирал красный петушок. Наверное, он был родом из сказки, в которой хотел смолоть горошину, но половинка застряла между жерновами, и петушок потребовал от мельника, чтобы тот сломал мельницу и достал его горошину. Время от времени мельничные крылья, за которыми наблюдал петушок, начинали вертеться медленней или вовсе останавливались, будто внутри «чудо-меленки» и впрямь застряло полгорошины. Тогда являлся пожилой усатый монтер, ставил стремянку прямо перед входом, поднимался по ступенькам и, разложив на верхней свои инструменты, чинил крылья, дабы заставить их вертеться с прежней скоростью. И посетители блинной бочком протискивались внутрь, чтобы не задеть стремянку и не свалить монтера вместе с инструментами.

Помещение было светлым и просторным, а цены, что называется, смешными. Кроме блинов, в «Чудо-меленке» можно было взять вполне съедобные пельмени, пирожки или сборную мясную солянку.

Саня и Алена, не сговариваясь, взяли пельмени. От них валил такой чудовищный пар, будто в «Чудо-меленке» изобрели чудо-технологию, как довести воду, в которой они варятся, минимум до ста пятидесяти, а то и до двухсот градусов.

– Что это у тебя за штука? – Саня показал на папку. – Мольберт?

– Нет, просто папка с работами.

– А что ты рисуешь там, в своей художке? – небрежно поинтересовался Саня.

– Что зададут, то и рисую. Или что сама захочу.

– Покажешь?

Алена заколебалась. Саня ведь над всем насмехается. Все же она вытащила из папки лучшую, на ее взгляд, работу из тех, что нарисовала летом и теперь несла на суд Виктории Викторовны. Это был небольшой натюрморт, написанный гуашью: букет дымчато-синих с серебристым отливом цветов в литровой банке с водой.

– Это что?

– Гиацинты. Мои любимые цветы.

– А-а, – равнодушно протянул Саня. – Какие-то они у тебя нечеткие. Не дорисовала, что ли?

– Это стиль, вроде импрессионистского. Мы всякие стили проходим.

– Ну, если стиль, тогда ладно, – иронично сказал Саня. Очевидно, подразумевая, что любую мазню можно оправдать, если именовать ее стилем.

Алена невозмутимо вложила работу обратно в папку. Ничего другого от Сани она и не ожидала.

Пельмени немного остыли, и оба взялись за вилки.

– Я вообще почти не ем, – сказала Алена. – Только завтракаю. А днем перекусываю чем-нибудь маленьким, булочкой, там, или пончиком…

– Пельменями тоже не брезгуешь, – ехидно заметил Саня.

– Но до тебя мне далеко, – Алена пыталась ехидничать в ответ и кивнула на его тарелку: Саня взял двойную порцию.

– Ничего, – пробубнил Саня с набитым ртом. – Догонишь и перегонишь.

– Куда мне тебя догнать, – Алена глазами смерила его рост.

– Будем соревноваться, кто первый установит рекорд: я вверх, ты вширь!

Саня, конечно, не в счет, но Алене все равно досадно было слышать его подколы. Не больно-то приятно, когда этот вредный тип оттачивает на тебе свое остроумие.

– По-твоему, я такая толстая?

– Не-а, совсем не толстая, – сказал Саня с глумливой гримасой. – Не более метра в диаметре. Слышала песню братьев Крестовских? – и Саня сипло напел: – «Срочно требуется муза, примерно таких параметров: не более двух метров роста, не более метра в диаметре».

– Вокал у тебя так себе, – процедила Алена сквозь зубы. – На певца не тянешь.

– А ты – на модель, – откликнулся Саня.

– Надо же, а я как раз собралась податься в модели, – сказала Алена, с виду шутя, но на самом деле сильно задетая. – Так что в один прекрасный день ты меня не узнаешь.

– Ты мне с детства глаза намозолила. Чтоб я тебя не узнал? Этого так же не дождешься, как конца света. Сколько раз его обещали, и все никак.

– А уж как ты мне глаза намозолил, – буркнула Алена и сердито отодвинула тарелку с недоеденными пельменями. – Все, мне пора.

– Обиделась, что ли?

– Просто не хочу опоздать.

Бережно придерживая папку, чтобы не зацепить ею стремянку с монтером, Алена вышла из блинной и направилась к метро.

На самом деле времени до занятий было еще навалом. Алена шагала как можно медленней, прохожие то и дело ее обгоняли. Какие-то перелетные птицы с пронзительными голосами пролетали над городом. Некоторые садились на провода и оконные козырьки и, беспокойно повертевшись, снова срывались в небо. Засмотревшись на них, Алена оступилась и чуть не упала. Кто-то сзади поддержал ее за локоть:

– Помочь?

Алена обернулась.

Это был новый математик, Константин Евгеньевич.

– Ты занимаешься живописью? Это мольберт для рисования? – Он протянул руку, чтобы снять папку с Алениного плеча.

– Нет, просто папка с работами. Она совсем не тяжелая!

– Но габаритная.

– Да что вы, я привыкла ее носить. Нет-нет, не надо…

– Девушке не стоит отказываться, когда ей предлагают что-нибудь донести, все равно тяжелое или легкое, – с шутливым назиданием сказал Константин Евгеньевич. – Особенно симпатичной.

– Спасибо, – смущенно пробормотала Алена.

– И «спасибо» говорить не обязательно, – подхватил Константин Евгеньевич. – Нужно воспринимать это как должное!

Он стал расспрашивать Алену про занятия живописью: давно ли она учится, дают ли в студии домашние задания и сколько времени приходится на них тратить.

Они дошли до метро.

– Я сам в живописи не разбираюсь, – сказал Константин Евгеньевич, – но восхищаюсь теми, кто может изобразить что-нибудь красками на холсте… Мне этого, увы, не дано. – Он отдал Алене папку. – Всего хорошего. Успехов.

И легким шагом направился к автобусной остановке.

– Конкурс юных художников! – этим восклицанием Виктория Викторовна встретила Алену, когда та переступила порог студии. – Дедлайн в декабре! Три номинации: карандашный рисунок, живопись – гуашь или акварель – и композиция в любой технике! Это твой шанс! Реальный шанс!

Виктория Викторовна горячилась даже сильней, чем в тот раз, когда сыпала цитатами о внутренней красоте. Она была как закипающий чайник, который вот-вот засвистит. Сам Бог велел Алене участвовать в этом конкурсе, утверждала она с такой уверенностью, словно Господь Бог лично прислал ей срочную телеграмму по поводу Алениного участия.

– Знаешь, кто председатель жюри? – сказала она заговорщически. – Мэтр!

Мэтром она величала знакомого профессора из художественной школы, перед которым намеревалась хлопотать за Алену. Мол, если Аленины работы ему понравятся, Виктория Викторовна уж как пить дать его уломает, чтобы он дал Алене несколько уроков и «добро» на поступление в школу.

– Немедленно за работу, кисть в руки и вперед! – она легонько стукнула пальцем по Алениной руке, и Алену дернуло током: похоже, Виктория Викторовна была так взбудоражена, что генерировала электрические разряды. – Немедленно подавать документы!

– А какие документы? – промямлила Алена. – Куда их подавать?

– Ничего сложного! Раз плюнуть! Элементарно!

Сегодня речь Виктории Викторовны нисколько не напоминала логопедическое упражнение. Если она в чем и упражнялась, то лишь в скороговорках и тараторила почти как Лиля. Самое позднее завтра Алена должна отправить заявку по электронной почте, скачать бланк заявления, заполнить его, сделать копию паспорта, лично подойти и зарегистрироваться в организационном комитете… да, и обязательно взять справку в школе о том, что она там учится, и тоже отнести ее в организационный комитет.

У Алены от этих перечислений заболел живот. Она с детства робела в незнакомой обстановке и до сих пор стеснялась спрашивать дорогу у прохожих. Вместо того чтобы «вести до Киева», как говорится в пословице, язык ее костенел и отказывался поворачиваться. А уж как он окостенеет, когда она окажется в пресловутом организационном комитете, среди мэтров и знающих себе цену учеников художественных школ, где все свои и только она чужая, где на ее работы, верно, будут смотреть как на беспросветное дилетантство…

– Я не смогу, – простонала она. – Я никогда этого раньше не делала…

– Сам Бог велел, – обиделась Виктория Викторовна. – Пора привыкать к мысли, что ты взрослеешь и должна совершать самостоятельные шаги! – Она с упреком глядела на Алену. – Надо же когда-то начинать!

Алена промолчала. Работала она сегодня рассеянно, без обычного удовольствия. Даже чуть раньше ушла с занятий.

Возвращаясь домой, она все время вспоминала нового математика. Назвал ее симпатичной… Наверное, пошутил… Или говорил всерьез? Может, Алена сама не заметила, как достигла внутренней гармонии, которую называет истинной красотой не кто-нибудь, а сама Анжелина Джоли? А он из тех редких людей, что умеют видеть внутреннюю красоту, хоть и не разбираются в живописи?..

Стоило Алене переступить порог, как Егор со всех ног бросился навстречу, чтобы пересказать две строчки, которые он только что выучил. Что это было за стихотворение и какого автора, Алена не уразумела: она слышала лишь звук голоса, слова до сознания не доходили. Сбросив верхнюю одежду, она ушла в свою комнату – девятиметровую клетушку, казавшуюся особенно тесной из-за того, что Егор тоже считал ее своей. К счастью, разучивая стихи, он не мог усидеть на месте и блуждал по квартире или вертелся на кухне, если там, в свою очередь, вертелась мама. Алена прикрыла за собой дверь, встала у окна и не отрываясь смотрела во двор, на гаражи и мусорный контейнер…

Влюбляться в учителя?.. Бред. Клиника. Диагноз. С таким диагнозом впору вызывать неотложную психиатрическую помощь. И в срочном порядке требовать, просить и умолять, чтобы тебе впрыснули вакцину против умопомрачения. А если ее еще не изобрели, принять лошадиную дозу «Новейшего замедлителя» и ждать светлого будущего, когда такая вакцина появится. Впрочем, «Замедлитель» тоже пока не изобрели. Да и рассчитывать, что какая бы то ни было вакцина сладит с фантазией, которую жалкое подобие комплимента побуждает создавать воздушные замки, один другого величественней, вряд ли стоит… К тому же Аленин разум светлеть не хотел. Он предпочитал оставаться помраченным.

Собственно говоря, этот новый математик сам виноват – зачем он назвал ее симпатичной? И вообще, безумие – это прекрасно, как говорила Виктория Викторовна. С другой стороны, если хорошенько разобраться – не такое уж это и безумие. Что с того, что он учитель, а она ученица? Оглянуться не успеешь, как она окончит школу и перейдет в ряды полноправного совершеннолетнего человечества. А пока…

Она становится лучшей в классе по математике. И тем привлекает на первых порах его внимание. Он задерживается в классе после уроков, чтобы обсудить с ней какую-нибудь задачу. Они беседуют об уравнениях и формулах как равные. Его доброжелательное равнодушие постепенно сменяется чем-то большим. Он уже смотрит на нее как на личность, щедро одаренную внутренней красотой, и открывает в ней взрослого человека с богатым внутренним миром. Они понимают друг друга без слов. Наконец ей исполняется восемнадцать. Одиннадцатый класс подходит к концу. И тогда она, может быть, сама признается ему в любви… Нет, пусть лучше он сделает это первым. Пусть втайне страдает, дожидаясь момента, когда она достигнет совершеннолетия, чтобы предложить ей руку и сердце…

Лицо математика так и стояло перед глазами. Из верхнего ящика письменного стола Алена достала небольшое круглое зеркало и придирчиво рассматривала собственное лицо. Может, со временем на нем и проступит внутренняя красота, но пока оно, по мнению Алены, было недостаточно симпатичным и, несомненно, слишком детским.

Тут Егор ворвался в комнату, чтобы прочитать Алене две свежевыученные строчки.

– «Что это зло еще не так большой руки, лишь стоит завести очки», – выпалил он и убежал учить следующую порцию.

Вот и у Константина Евгеньевича есть очки… Алена снова бросила взгляд в зеркало. Интересно, насколько очки изменили бы ее внешний вид? Может, нос перестал бы смахивать на башмак, а лицо не казалось бы таким детским? Может, очки хоть чуточку его облагородят и придадут ему взрослости? Кстати, мелкие буквы и цифры на доске со своей предпоследней парты она различает не совсем четко. А добросовестному ученику совершенно необходимо видеть все, что пишется на доске. Сам Бог велел завести очки!

Вечером, когда уже папа спал, а мама перебирала старые вещи, чтобы прихватить с собой на завтрашнее дежурство очередной шерстяной предмет для распускания и перевязывания, Алена включила компьютер, стоявший на кухне. Зашла на портал госуслуг, выбрала «Запись к врачу» и попыталась записаться в районную поликлинику. Она никак не ожидала, что окулист окажется настолько популярным: часы приема оказались забитыми под завязку на неделю вперед. Попасть к нему можно было лишь в следующий вторник во второй половине дня, иными словами, в то самое время, когда шли занятия в художественной студии.

Прошла неделя, и Алена вместо студии отправилась в поликлинику.

Терминал считал штрих-код медицинского полиса, из светящейся щели с жужжанием вылез квадратный талон. Алена вложила его в медицинскую карту и поднялась на второй этаж. У окулиста был аншлаг: хотя Алена записалась на конкретное время, ждать своей очереди пришлось минут сорок.

Зайдя в кабинет, Алена поняла, почему на прием к врачу так трудно пробиться. Врач по совместительству работает переписчиком, кем-то вроде коллежского регистратора, эдакого Хлестакова из комедии Гоголя «Ревизор». А с пациентами умудряется пообщаться в перерывах между письменными упражнениями, рискуя не успеть написать все, что требуется. И к концу рабочего дня у него, наверное, страшно устает правая рука. Если, конечно, она не левша.

Алена поздоровалась, врач промычала что-то неопределенное. Не переставая шуршать ручкой по бумаге и не глядя на Алену, спросила:

– Жалобы?

– Плохое зрение.

– Сильно плохое?

Она отшвырнула ручку и быстренько посветила Алене в глаза какими-то приборами. Потом жестом отправила ее на стул, напротив которого висела таблица с буквами. Взяла указку и в темпе стала тыкать ею сперва в нижнюю строчку, потом во вторую и третью снизу. Алена нарочно сделала вид, что не видит буковки даже на третьей снизу строчке – чтобы гарантированно заполучить очки.

Но врач сказала:

– Странно. Наверное, спазм.

– Это опасно? – с надеждой спросила Алена.

– Это от утомления, когда постоянно смотришь на расстояние не более тридцати-сорока сантиметров. Непохоже, чтобы у тебя была близорукость. Делай гимнастику для глаз. И попей вот эти таблетки. Через месяц снова ко мне.

Она кинула Алене через стол листок со списком упражнений для глаз и рецепт. И с новыми силами принялась шуршать ручкой о бумагу, как писатель-маньяк, который не в силах оторваться от писанины больше чем на пять минут.

Алена разочарованно проговорила: «Спасибо, до свидания».

Ей нужны были очки, а не таблетки. Таблетками внешний облик не облагородишь…

Она вышла из поликлиники, скомкала рецепт и бросила его в цилиндрическую урну на крылечке. Желание четче видеть все, что пишется на доске, пропало.

А вот почаще выходить к доске Алене как раз хотелось. Конечно, не на всех уроках. Только на двух.

Прежде Алена терпеть не могла алгебру с геометрией. Теперь ждала каждого урока как манны небесной. Когда математик объяснял новую тему, слушала затаив дыхание, словно от его объяснений зависела чья-то жизнь. Дома зубрила правила наизусть, чтобы у доски не ударить в грязь лицом и блеснуть знаниями. Но Константин Евгеньевич не вызывал Алену к доске. Как, впрочем, и остальных. Знания он проверял исключительно в письменной форме: в виде тестов и небольших контрольных. Наверное, так было принято в суперматематической школе, из которой он пришел. И в тестах Алена отнюдь не блистала: получала одни четверки. Математических способностей у нее, увы, было в обрез. Чтобы привлечь внимание Константина Евгеньевича, их явно не хватало. Поэтому Алена решила сыграть на их дефиците. После алгебры поймала математика в дверях (он никогда не задерживался в классе после звонка, чтобы заполнить журнал) и сказала, что не совсем поняла последнюю задачу. Вместо того чтобы сесть с Аленой за парту и объяснить задачу еще раз, Константин Евгеньевич бросил на ходу через плечо, чтобы она перечитала правила на таких-то страницах учебника (он перечислил эти страницы наизусть). Тогда, дескать, она наверняка все поймет.

Алена очень надеялась еще раз встретиться с математиком по дороге к метро. Подгадывала, чтобы выйти из школы незадолго до него. И шагала еле-еле. Однажды он действительно ее нагнал… но прошел мимо, не заметив. Наверное, потому, что в этот раз на плече у нее не висела габаритная папка с рисунками.

Красочные мечты о том, что он увидит в ней взрослого человека, одаренного внутренней красотой, здорово полиняли. Она и сама, смотрясь в зеркало, не могла разглядеть в себе этого пресловутого человека – неудивительно, что и математику он не спешил открываться. Сколько еще она будет выглядеть на тринадцать лет, хотя ей вот-вот стукнет шестнадцать? Внутренняя красота – это, конечно, хорошо. Но не прикрыть ли ее красотой внешней, по совету Шекспира? Да и Гюго говорил что-то вроде: «Внешняя красота не будет полной, если не оживлена красотой внутренней». Почему бы не приобрести немного внешней красоты, дабы внутренней было что оживлять?

Одним словом, пора взрослеть. Совершать самостоятельные шаги. Например, сходить в салон! Сделать себе потрясающую прическу. Или даже крутой макияж. Сам Бог велел, как сказала бы Виктория Викторовна, ничего сложного, элементарно, раз плюнуть! Идешь по улицам – в глазах так и мельтешит от неоновых вывесок с названиями салонов, в которых можно с гарантией, а главное, быстро усовершенствовать свой облик. Серая мышка с внешностью в стиле «ни рыба ни мясо» заходит в такое заведение… и час спустя выпархивает на свет божий прекрасным лебедем.

Решено! Следующий вторник она посвятит походу в салон красоты. Виктория Викторовна абсолютно права: надо же когда-то начинать!

Конечно, Алена побаивалась маминой реакции. Мама не оценит ее новый облик, сколь бы прекрасным он ни был. Придется проскользнуть по коридору бочком и сразу запереться в ванной комнате. И поскорей смыть с себя салонную красоту. Но такова уж судьба косметики: ее наносят на лицо, сколько-то в ней красуются, а потом неизбежно смывают. Это «сколько-то» Алена решила провести вне дома: погулять по городу, привыкая к тому, что прохожие оборачиваются ей вслед. Отличный способ изживать комплексы и чувствовать себя взрослым человеком!

Еще Алену слегка тревожило, что мастерам по наведению красоты придется несладко. Может, с таким носом, как у нее, рассчитывать не на что? Как бы не выяснилось, что сделать из нее прекрасного лебедя – непосильная задача!

Ничего, пусть попотеют. Раз им платишь – никуда не денутся. Как говорится, любой каприз за ваши деньги. Хоть бегемота приводи и требуй, чтобы ему сделали макияж.

Неподалеку от дома в соседних дворах Алена присмотрела неприметный, богом забытый салон красоты, чья вывеска выглядела более чем скромно. В эдаком захолустье наверняка не станут привередничать. Наоборот, будут рады любому клиенту.

Существовала и третья причина для беспокойства. Что, если посещать салоны красоты дозволено только совершеннолетним? И у нее потребуют паспорт, как на кассе в магазине?..

По пути в салон Алена завернула в подворотню. Вытянула из-под пальто шарф, обернула разок вокруг шеи, чтобы длинный конец свисал до земли, а второй конец закинула за спину. Распустила волосы и зачесала их на одну сторону. Словом, придала себе взрослый и несколько развязный вид. Чтобы с первого взгляда было ясно: ходить по салонам красоты для нее такая же привычка, как мыть руки перед едой и чистить зубы перед сном.

На крылечке перед дверью ей вмиг стало жарко, вслед за тем она покрылась холодным потом. «Надо же когда-то начинать», – сказала себе Алена и толкнула дверь. На двери тихо звякнул колокольчик. Справа от входа перед зеркалом полулежала женщина, окутанная простыней и с волосами, намазанными чем-то темно-желтым. Напротив располагалась стойка, за которой сидела девица в боевой раскраске и неотрывно глазела в монитор. Рядом на стойке высился прозрачный ящик с призывом, написанным красным фломастером, пожертвовать деньги для бедного ребенка, которому срочно требуется дорогостоящая операция.

Алена несмело приблизилась к стойке и спросила, можно ли сделать прическу, таким детским голоском, как будто еще не достигла возраста, в котором выдают паспорт. Но девица за стойкой даже не взглянула, кто перед ней стоит, человек или бегемот, и застрекотала:

– Что вас интересует? Окраска? Мелирование? Стрижка? Могу записать вас на послезавтра в любое время. Мастер сейчас занята.

Она имела в виду полную даму, которая удивительно легко для своей комплекции порхала вокруг женщины с намазанными волосами.

– Не надо на послезавтра, – торопливо проговорила Алена. – Я послезавтра не смогу, я только сегодня… – Она, как зачарованная, рассматривала раскраску на лице девицы. И отважилась спросить: – А макияж сделать можно?

– Можно, косметолог-визажист как раз свободна.

Не отводя глаз от монитора, девица поднесла к уху телефон и скороговоркой произнесла несколько неразборчивых слов. Полминуты спустя из недр салона выплыла высокая черноволосая дама, в чье распоряжение девица жестом предоставила Алену.

Дама-косметолог провела Алену по коридорчику в маленькую комнатку, где помещался стол со стулом, раковина и узкая койка, вроде больничной.

– Какими кремами и лосьонами пользуетесь? Косметику какой марки предпочитаете?

– Эээ… – Алена напряженно вспоминала, какие косметические марки ей известны. И не вспомнила ни единой. – Я забыла название.

– Полный уход делаем? – осведомилась косметолог.

Алена вообразила, что косметолог имеет в виду стопроцентное усовершенствование внешности при помощи косметики.

– Да, давайте полный, – сказала она небрежно, как человек, который за свою жизнь сделал столько «полных уходов», что и не сосчитаешь.

– Тогда ложимся на кушеточку. – Косметолог протянула Алене полиэтиленовый пакетик на резинке. – Надеваем шапочку.

Алена забеспокоилась. Шапочка, как и «кушеточка», напоминала о больнице. Мало ли что представляет собой «полный уход»… Вдруг это что-то вроде пластической операции?

– Что у вас включено в полный уход? – спросила она с опаской.

– То же, что и у всех, – пожала плечами косметолог. – Очищение, пилинг, маска, массаж…

– А сколько это по времени?

– Не больше двух часов, – заверила косметолог.

Ухлопать два часа на загадочный пилинг и прочее, не имеющее, судя по всему, отношения к наведению красоты, Алене совершенно не улыбалось. Эдак у нее не останется времени, чтобы гулять по городу, притягивая восхищенные взгляды прохожих.

Давать задний ход было ужас как неловко.

– Лучше в следующий раз… – безудержно краснея, пробормотала Алена. – Сейчас только макияж.

– Не желаете маску для улучшения цвета лица?

Алена опешила. В отличие от самого лица, цвет его Алену вполне устраивал. Неужели и тут проблемы? Может, она от смущения так разрумянилась, словно у нее хроническая аллергия или повышенное давление, из-за которого цвет лица делается нездорово красным?.. Вот косметолог и предлагает его исправить.

– Лучше в следующий раз… – снова пробормотала Алена. – А вообще… что его улучшает?

Нездоровый цвет лица, объяснила косметолог, может быть связан с неправильным питанием, а улучшают его продукты, не проходящие тепловую обработку. К примеру, зелень.

– Ешьте больше зеленого салата, – посоветовала она.

И усадила Алену на стул перед зеркалом.

– День рождения? – поинтересовалась она. – Какой-нибудь торжественный случай?

– Важное мероприятие, – неопределенно ответила Алена. – У близких знакомых.

– Значит, делаем вечерний макияж.

Проклиная свое невежество, Алена спросила:

– А какие еще есть?

– Дневной, свадебный, для фотосессии…

– А чем вечерний отличается от дневного?

– Он ярче, заметнее.

«Тратить деньги, так с музыкой», – подумала Алена, а вслух сказала:

– Да, давайте вечерний.

Косметолог расставила на столе баночки и тюбики и взялась на работу. Протирала и промокала Аленино лицо, намазывала его чем-то бесцветным и шпаклевала тональным кремом.

– Глазки увеличим? – спросила она.

– Ага, – закивала Алена. Ей всегда хотелось иметь большие глаза, но природа наделила ее глазами совершенно стандартного размера.

– Тогда глазки закрываем, – сказала косметолог.

Алена послушно закрыла глаза. Ощущая, как по векам гуляет туда-сюда мягкая кисточка, она предвкушала, какой неузнаваемо красивой вот-вот станет. Ладно, пусть хотя бы просто симпатичной. И не благодаря внутренней красоте, которую мало кто разглядит в увеличительное стекло, а по-настоящему…

– Глазки можем открывать, – разрешила косметолог, обводя помадой Аленины губы.

То, что Алена мельком увидела в зеркале, ее как-то насторожило, но всмотреться в отражение не удалось, так как косметолог скомандовала поднять глаза кверху и принялась усердно мазать тушью Аленины ресницы.

– Вот и готово! – заявила она.

Верхние веки блистали, как «дождь» на новогодней елке: их толстым слоем покрывали серебристые тени с металлическим отливом. Пространство между веками и бровями было заштукатурено тенями устрашающего коричневого цвета. Губы стали такими красными, что просто ослепляли. Да, она сделалась неузнаваемой, с этим не поспоришь: сама и то с трудом узнавала себя в зеркале. «Просто я не привыкла выглядеть красиво, – убеждала себя Алена. – Ко всему нужно привыкнуть. Надо же когда-то начинать!» Но радовалась, что никакого важного мероприятия у нее нет и в помине. Она не рискнула бы в таком виде показаться на глаза ни близким, ни дальним знакомым.

Под конвоем косметолога Алена вернулась к ресепшену. Собственный усовершенствованный облик настолько ее ошарашил, что она ничуть не удивилась сумме, которую назвала девица за стойкой (макияж стоил дороже, чем месяц занятий в студии Виктории Викторовны), а на вопрос: «Будете записываться к мастеру?» – ответила как заведенная: «Лучше в следующий раз», – твердо зная, что никакого «следующего раза» не будет.

Алену преследовало странное ощущение: чудилось, что к лицу приросла маска, точь-в-точь как в фильме с тем же названием, где играет Джим Керри. Там колдовская маска врастала в лицо, отчего Джим Керри превращался во всесильного супермена и буйно веселился. Но Алене было не до веселья. Куда там! Она не рискнула бы улыбнуться даже самую малость! Казалось, шевельни она лицевыми мышцами – и штукатурка на лице покроется трещинами. А если ей вздумается заговорить или рассмеяться, здоровенный кусок штукатурки непременно отвалится и с шумом обрушится под ноги. Она и понятия не имела, какие неудобства доставляет салонный макияж. Его обладателю приходится как можно реже моргать, не поднимать и не опускать глаз и молчать с каменным лицом, а чтобы ненароком не улыбнуться, думать исключительно о чем-нибудь грустном, вроде бедных детей, которым срочно требуется операция за миллион долларов.

Алена подбадривала себя, повторяя: «Нужно изживать комплексы, пора взрослеть!» – но стоило ей выйти на улицу, как бодрость улетучилась. Притягивать взгляды прохожих решительно не хотелось. Алена жутко стеснялась своего блистательного макияжа и воровато озиралась, будто обчистила банк и объявлена в розыск. И ее портреты висят в людных местах под заголовком «Разыскивается…», а под портретами – призыв ко всем, кто знает о ее местонахождении, немедленно сообщить в полицию. Если кто-то шел навстречу, Алена низко опускала голову и норовила побыстрей проскочить мимо, а когда впереди показались двое в полицейской форме, и вовсе перешла на другую сторону улицы. «Хочу домой», – с тоской думала она. Но и домой сунуться боялась, ведь мама, как обычно по вторникам, была дома. От одной мысли о том вопле, который издаст мама, когда узрит Аленин новый облик, по спине бегали мурашки.

Нет, нужно все-таки извлечь пользу из посещения салона и изжить хотя бы часть комплексов! Побыть в людном месте хоть несколько минут! Алене казалось, что над ней будут смеяться и тыкать в нее пальцами… Как герой, бросающийся грудью на амбразуру, она заставила себя зайти в супермаркет.

Люди деловито сновали вдоль полок с продуктами; ничьи взгляды Алена не притягивала, чему была несказанно рада. Она взяла экзотический салат в горшочке – чтобы не выходить из супермаркета с пустыми руками, а заодно как средство для улучшения цвета лица – и встала в очередь в кассу.

Какое-то нахальное дитя лет четырех спросило у своей мамаши:

– Что это у тети?

– Тетя купила салат, – пояснила мамаша.

Ладно, ребенок – это еще куда ни шло, но его мамаша? Она же старше Алены лет на пятнадцать! Алена украдкой на нее покосилась. Она, что ли, слепая, как крот, или рассеянная до невозможности, раз величает Алену «тетей»?

Тут кассирша нетерпеливо сказала:

– Женщина, кладите товар на ленту, не задерживайте очередь!

Алена обернулась, чтобы взглянуть на женщину, которая беспардонно задерживает очередь. И поняла, что эти слова предназначались ей самой.

«Женщина?!» Так обращаются к замотанным домохозяйкам за пятьдесят, навьюченным кошелками с картошкой и зеленым луком! Спору нет, Алена надеялась, что макияж сделает ее чуточку взрослее. Но чтобы вот так сразу обозвали «женщиной»?! Это, знаете ли, чересчур!

– Я передумала, – процедила Алена сквозь зубы. Протиснулась сквозь очередь в обратную сторону от кассы, вернула горшочек с салатом туда, где его взяла. Вышла из супермаркета и быстрым шагом направилась к дому.

Войдя в квартиру, не раздеваясь и, к счастью, не попавшись маме на глаза, Алена шмыгнула в ванную комнату. Косметика смывалась с трудом, как если бы и вправду приросла к лицу. Особенно к верхним векам. Они серебрились как ни в чем не бывало, и ватные диски, смоченные водой, не наносили теням никакого ущерба. Но Алена не отступала и раз за разом намыливала веки, крепко зажмурив глаза.

Она посмотрела на себя в зеркало – убедиться, что никаких следов салонной красоты на лице не осталось. М-да, со «следующим разом» стоит подождать, пока она не доживет до такого возраста, в котором ее не состарит даже макияж из самого что ни на есть модного салона. А до поры до времени придется ограничиться внутренней красотой.

* * *

– Ален, можно я с тобой сяду?

На английском Алена сидела одна – класс разбивался на подгруппы. С чего это Оксанке вздумалось сесть с ней за одну парту? Списывать, что ли, хочет? Сегодня контрольной нет, к тому же Алена не ахти какой профи в английском – учится на четверки.

Вообще-то Оксанка не то чтобы заносилась, но прекрасно отдавала себе отчет, что на фоне львиной доли старшеклассниц выглядит как звезда и что всем остальным до нее далеко. Это было постоянно написано у нее на лице. Серых мышек вроде Алены она попросту не замечала. А сегодня ни с того ни с сего заюлила вокруг Алены, как лиса под елью, на которой сидит ворона с сыром. У Алены перестала писать ручка – отдала ей свою, не обыкновенную шариковую или гелевую, как у простых смертных, а чуть ли не позолоченную; может, не «Паркер», но все равно крутую. Заметила, что у Алены обветрены руки, и пообещала завтра же принести ей какой-то необыкновенный крем, а заодно отдать свой набор для маникюра, который ей привезли из Франции. На перемене навязала ей почти полную коробку «Рафаэлло». На все лады расхваливала ее волосы: мол, как ей повезло, что они вьются сами собой.

Необъяснимое явление природы вызвало бы у Алены меньшее изумление. Она не знала, что и думать: то ли уверовать в чудеса, то ли подыскать рациональное объяснение. Но сколько она ни напрягала мозги, появилась всего одна версия, да и та фантастическая. Оксанка записалась в секту благотворителей, которым предписывается отдавать ближнему последнюю рубашку и повышать его самооценку: расхваливать на все лады, чтобы он вообразил себя самым умным, самым красивым и вообще уникальным. И избрала Алену в качестве подопытного кролика, чтобы хорошенько попрактиковаться.

– Слушай, Ален, – начала она на перемене перед последним уроком, – ты день рождения будешь справлять?

– Вряд ли, – с недоумением сказала Алена.

– Не будешь справлять день рождения?! – ужаснулась Оксанка. Можно подумать, Аленин день рождения был вековой традицией, чем-то вроде Нового года, который отмечается всегда и при любых обстоятельствах. – Да ты что! Шестнадцать лет – такая дата… Праздник жизни! Шестнадцать лет отмечают ВСЕ!! Я свой день рождения три раза праздновала! С родственниками, потом с другими родственниками, потом с друзьями!

Оксанка так убедительно хлопала ресницами, что Алена готова была согласиться: отмечать свое шестнадцатилетие обязан каждый. И только она с ослиным упрямством пытается лишить себя праздника жизни.

– Понимаешь, у нас негде… Квартира маленькая и четыре человека народу… А в кафе собираться – дорого, не знаю, потяну ли я…

– У меня отметишь! – с готовностью откликнулась Оксанка. – У нас четыре комнаты! И домашний кинотеатр есть, и, главное, полно места, чтобы потанцевать!

– Оксан, спасибо тебе, конечно… Но, понимаешь, мне как-то неудобно…

– Ничего неудобного! Предки уйдут, я их куда-нибудь сплавлю, в гости или в театр, они обожают ходить по театрам. Будет классно! Ну что, договорились? А?

Вконец обезоруженная, Алена безропотно кивнула. Кажется, пришло время уверовать в чудеса.

– А кого пригласишь? – тут же осведомилась Оксанка. – Я имею в виду, из парней.

Алена лишь плечами пожала. Кого она может пригласить, если в контактах ее мобильника нет телефона ни одного мальчика, кроме…

– Щелкунова пригласишь? – продолжала Оксанка.

– Саню?! – изумилась Алена. – Не пойдет он ни на какой день рождения.

– А может, пойдет! Вы же с ним дружите. Он с тобой общается.

– Да не дружим мы с ним!

– Но вы ведь родственники? Он вроде твой двоюродный брат.

– Никакие не родственники, у меня вообще нет двоюродных братьев…

– Ну, в общем, ваши родаки дружат, – не слушала Оксанка, – и вы с ним, типа, друзья детства. Пригласи его, а?

– Не хочу я его приглашать, он и сам не пойдет, и еще пошлет меня куда подальше!

– А ты вот как ему скажи. – Оксанка взяла Алену под руку, потянула к оконной нише и доверительно понизила голос: – Намекни ему, что я интересовалась, придет ли он на твой день рождения. Посмотрим, что он тогда скажет. – Оксанка выразительно повела глазами, как фотомодель перед камерой. Очевидно, такой способ заманивания Сани на Аленин день рождения она считала беспроигрышным.

– Ой, даже не знаю… – Алене было не по себе; хотелось замять разговор, но Оксанка крепко держала ее за локоть, и чувствовалось, что так просто она не отцепится. – Ну, хорошо… Я попробую…

Теперь стало понятно, чего ради Оксанка набивалась со своей благотворительностью… Непонятно было другое. Неужели она запала на Саню?! Выходит, запала. На что там западать, Алена взять в толк не могла. Оставалось опять-таки отнести это к необъяснимым явлениям природы.

После уроков Оксанка снова ухватила Алену под руку и вызвалась проводить ее до метро. Словом, вела себя так, точно дружба у них завязалась в незапамятные времена и продлится до гроба.

– Девчонки, подождите!

Их рысью догоняла Лиля. Видать, узнала очередную новость, которой не терпелось с кем-нибудь поделиться.

– Елка возвращается, – сообщила Лиля. – Ее выписывают послезавтра. Выяснилось, что у нее никакая не опухоль, а только…

– Зачем возвращается?.. – перебила Алена. – В смысле, когда?

– После Нового года, в третьей четверти. А Костик (так в классе величали нового математика) отчалит обратно в свою школу… Ты чего, Ален?

Алена остановилась как вкопанная.

– Я… я вспомнила, что у меня срочное дело, – пробормотала она.

И даже не сказав «пока», почти бегом пустилась к метро.

* * *

Мама подергала за дверную ручку, нетерпеливо побарабанила по косяку:

– Алена, а Алена! К телефону подойди! Почему ты закрываешься?

И пошла обратно на кухню, приговаривая:

– И так плюнуть негде, а она в отдельной комнате запирается.

Егор торчал на кухне – учил «Однажды в студеную зимнюю пору», так что Алене представилась возможность уединиться. Притворив дверь в свою комнату, Алена подошла к телефону.

Это была Виктория Викторовна.

– Что случилось, Алена? – спросила она, по обыкновению растягивая слова и проговаривая безударные слоги. – Почему ты не приходишь на занятия?

– Очень много уроков, – ответила Алена вполголоса и украдкой оглянулась: не слушает ли мама разговор. Кухню и комнату, где стоял телефон, разделяла маленькая прихожая.

– Уроки уроками, но бросать живопись тебе никак нельзя, пойми это, – монотонно, но очень настойчиво говорила Виктория Викторовна.

– ГИА скоро, – полушепотом сказала Алена.

– Это не повод бросать живопись. Это совершенно неразумно. Ты собираешься приступать к работам для конкурса? Время поджимает. Пора определяться. Если тебе некогда работать над новым, можно выбрать что-то из твоих прошлогодних работ. Так и сделаем? В любом случае, жду тебя во вторник.

Алена односложно отвечала: «Да», «Не знаю», «Хорошо». Положила трубку и направилась было в свою комнату. Егор преградил путь – выскочил из кухни и продекламировал:

– «В больших сапогах, в полушубке овчинном, в больших рукавицах, а сам – с ноготок».

Мама с засученными до локтя рукавами, вытирая полотенцем мокрые руки, тоже выглянула из кухни. Сути разговора она не уловила.

– Что эта мадам звонила? Небось больше денег хочет? Им в этих студиях все равно, кто к ним ходит, лишь бы деньги носил. На чем попало зарабатывают.

Маме в жизни не довелось заработать «на чем попало», вот она и раздражалась на тех, кому, по ее мнению, это удалось.

– Мам, она ж за аренду платит. И потом, это ее работа…

– Пффф, не смеши меня. Какая работа – рисование?

Алена не стала спорить. Ушла к себе и снова заперлась.

Мама напрасно ломала копья. Папка для рисунков пополнила коллекцию нежелательных напоминаний – с начала учебного года пылилась под кроватью. Дома никто не знал, что Алена перестала ходить в студию, и доводить это до сведения папы и особенно мамы Алена не спешила. Объяви она, что бросила занятия, – и плакали ее свободные вторники. Да и деньги, которые папа исправно выдавал ей каждый месяц. За это надувательство Алене было совестно; но не слишком. Ведь папа, конечно, не отказался бы давать ей те же самые деньги в качестве карманных.

Запиралась она для того, чтобы никто не видел, что творится на ее письменном столе.

Стол был завален черновиками с цифрами и формулами.

Алена занималась алгеброй.

Она решила поступить в математическую школу. Ту самую, из которой пришел новый математик и куда он вот-вот должен был «отчалить».

Спору нет, она никогда не блистала по математике. Но что с того? Разве это мешает избрать математику делом своей жизни и стать тем самым человеком, о котором говорила Виктория Викторовна? Человеком, который имеет цель, ставит перед собой трудные задачи и решает их одну за другой! Он раз за разом поднимает планку и достигает головокружительных высот. Перевернуть свою жизнь, броситься очертя голову против течения – от этого действительно захватывает дух!

Для начала Алена выбрала из середины учебника уравнение повышенной сложности, до которого в классе еще не дошли – чтобы поднять планку чуть выше того уровня, на котором она находится. Перечитывая правила и сверяясь с тетрадкой, в которой были похожие уравнения, битых полчаса корпела над черновиком. Вроде справилась. Заглянула в конец учебника. Ответ не сходился.

Что ж, сразу высоту взять не удалось. Ничего страшного. Как говорила Виктория Викторовна, если долго мучиться, что-нибудь получится!

Алена по второму разу засела за черновики. Тут в комнату вторгся Егор: мама погнала его спать. Пришлось погасить верхний свет и включить маленькую настольную лампу. Наверное, из-за того, что Егор отвлек Алену от уравнения, ответ, хотя и получился другим, опять не сошелся с ответом в учебнике.

Алена заварила себе крепкий чай. Съела кусочек шоколадки. Переставила настольную лампу. И в третий раз вступила в бой с уравнением…

Когда ответ снова получился другим, но так и не совпал с ответом в конце учебника, Алена подумала, что, наверное, чересчур задрала планку. И что течение, против которого она бросилась очертя голову, пожалуй, слишком сильное. Понимая, что ночью ей приснятся кошмары в обличье бесконечных иксов и игреков, она героически продолжала мучиться. Никакие высоты достигнуты не были, но голова уже кружилась. Нет, она не отступит! Во что бы то ни стало разберется, в чем ее ошибка! Разгадает этот проклятый ребус!

Разгадка оказалась простой. После нескольких часов борьбы с заколдованным уравнением Алена нечаянно обнаружила, что неправильно переписала одну цифру в условиях.

Вот только решать уравнение с правильными условиями было поздновато. Часы показывали половину второго. Алена захлопнула учебник, погасила свет, плюхнулась на кровать и тотчас уснула. Крепко, без снов.

* * *

Был вторник. До Алениного дня рождения оставалась неделя с хвостиком.

Алене никогда не приходило в голову слетать в космос. Точно так же у нее не возникало крамольного желания сходить в магазин одежды. Вещи ей выбирала мама, руководствуясь собственным вкусом. Но мамин выбор был обусловлен исключительно ценами. По вкусу ей были только вещи с распродаж. Самостоятельно купить себе любую шмотку означало вывести маму из себя. А когда мама заводилась – даже если поводом служило что-нибудь абстрактное, – всем приходилось несладко. Она терроризировала домашних теориями, имевшими мало общего с реальностью, но оттого не менее агрессивными. Внушала, что семье, кроме переселения в тмутаракань, грозит опасность пойти по миру, причем в буквальном смысле, ведь скоро коммунальные платежи настолько возрастут, что семья лишится жилья и станет просить милостыню в подземных переходах. Или что сдать ЕГЭ возможно, только наняв с десяток репетиторов, а если рассчитываешь поступить в престижный вуз, без миллионных взяток не обойтись. Когда на маму находил такой стих, Алена втягивала голову в плечи, кусала ногти и чувствовала себя виноватой, что коммунальные платежи растут, а для ЕГЭ нужны репетиторы. И до ужаса боялась, что мамин террор обратится на нее, если она нечаянно даст повод.

В этот вторник после школы Алена намеревалась идти прямым ходом домой, чтобы опять вгрызться в алгебру, а если дома спросят, почему она не в студии, соврать, что сегодня занятия отменили. Но, проходя мимо четырехэтажного торгового центра, приостановилась. Так и подмывало зайти внутрь, будто в недрах был запрятан гигантский магнит, который притягивал ее с неодолимой силой. «Просто посмотрю, – сказала себе Алена. – Пошляюсь по этажам».

…А этажи были наводнены магазинчиками, ломившимися от одежды и обуви всех мастей и фасонов. Чем дольше Алена смотрела на это изобилие, тем сильней жгли карман деньги, накопленные за несколько месяцев. Того и гляди прожгут в нем дыру, если Алена не потратит хотя бы их часть и не сделает себе ко дню рождения подарок. Пусть совсем маленький! И пусть надевать это придется украдкой… От мамы много чего приходится утаивать. Так что не привыкать.

Алена ощупывала блузки, перебирала вешалки с юбками, прикладывала к себе топы и не могла взять в толк, к лицу ли ей эта вещь, качественная она или, как говорили девчонки в классе, китайская подделка, модная или полный отстой… Может быть, потому, что к своим почти шестнадцати годам не приобрела ни малейшего опыта в выборе одежды. А может, потому, что одежды этой было слишком много, и выбрать из такого разнообразия и разностилья – нелегкая задача и для матерой модницы. Что лучше – лен или трикотаж? Однотонное или полосатое? Свободное или облегающее? Шут его разберет. Купишь вещь наобум – и тебя засмеют даже куры.

Алена обошла магазинчики на первом этаже, так и не отважившись что-нибудь выбрать, и поднялась на второй. В глаза бросилась вывеска «Необычная одежда», от которой Алена шарахнулась, как черт от ладана. «Необычное» – это наверняка нечто диковинное и эксцентричное. Короче, вызывающее. Уж если из обычной одежды так сложно что-нибудь выбрать, то от необычной и вовсе ум за разум зайдет.

Но тут внимание Алены приковало пальто на манекене за стеклянной витриной. Полудлинное, ярко-горчичного цвета, с пуговицами наискосок.

Потоптавшись перед витриной, Алена зашла в «Необычную одежду».

Здесь глаза не разбегались от сбивающего с толку изобилия: все содержимое магазинчика можно было обозреть за полминуты. У торцевой стены высился стеллаж с обувью. Алена нерешительно приблизилась к манекену. Одним пальцем погладила плотную шероховатую материю, потрогала пуговицы оригинальной формы – прямоугольные со скругленными углами. Чем еще «необычным», кроме пуговиц, отличается это пальто, Алене было невдомек. Она просто-напросто влюбилась в него с первого взгляда. Но к лицу ли ей такая вещь? Манекену-то пальто идет, а на ней, может, вообще не будет смотреться…

Симпатичная женщина с бейджем «Продавец-консультант» на блузке и лучезарной улыбкой на лице направилась к Алене. Видно было, что она всех искренне любит. Особенно посетителей «Необычной одежды».

– Желаете примерить? Вот ваш размер, – она сняла с вешалки такое же пальто, только поменьше. – Вещь очень интересная, из новой коллекции. У вас безупречный вкус! Сюда, пожалуйста. – Она жестом пригласила Алену к зеркалу, от пола до потолка. Алене ничего не оставалось, как снять пуховик; продавец-консультант помогла ей надеть пальто.

Алена изумленно глядела на себя в зеркало. Пальто сделало ее как будто выше и стройней. И смотрелось на ней ничуть не хуже, чем на манекене. Даже лучше.

– Сидит идеально! Ваша вещь! – сказала продавец-консультант. – Подчеркивает ваше очарование!

Алена, конечно, понимала, что эту вещь ей «впаривают». Но продавец-консультант была такой славной и доброжелательной… Честное слово, стоило купить пальто хотя бы ради того, чтобы отблагодарить ее за комплименты Алениному очарованию и безупречному вкусу! К тому же пальто, спору нет, удивительно шло к цвету Алениных волос и глаз. Вот только к обуви… Алена жалостно скосилась на свои ношеные бесформенные сапоги.

– Да, к такому пальто и обувь нужна другая, – с готовностью подсказала продавец-консультант и бойко засеменила к стеллажу с обувью – прямой наводкой к сапожкам, цветом похожим на пальто. – Размер у вас, наверное, тридцать пятый? Последняя пара осталась!

Теперь, в сапожках на каблучках, Алена не могла отвести от себя глаз. Поворачивалась перед зеркалом то вправо, то влево, выгибала спину – полюбоваться, как волосы вьются по горчичной материи. В этом пальто и сапожках она чувствовала себя новым человеком. Взрослым, независимым… и, пожалуй, в самом деле не лишенным очарования. Человеком, которому море по колено! С высоты каблучков страх перед маминым террором выглядел по-детски нелепым. Вместо того чтобы втягивать голову в плечи, она их свободно расправит и смело глянет маме в глаза. Мама ведь без конца твердит: «Ты уже взрослая». А взрослый человек сам решает, что на себя надевать. И вправе сделать себе подарок ко дню рождения. Даже такой, который никак не назовешь маленьким. И носить эти вещи украдкой Алена не станет! Она и не подумает скрывать их от мамы. Если мама вздумает кричать, Алена и глазом не моргнет. Она хладнокровно объяснит, что накопила кое-какую сумму, потому что ни разу в жизни не тратила карманные деньги (это, конечно, не совсем правда, ну да ладно). Мама так и опешит от ее уверенного тона. И возразить ничегошеньки не сможет!

– Беру и то и другое, – сказала Алена, а про себя добавила: «Если денег хватит».

Денег хватило. Впритык.

Продавец-консультант, сияя улыбкой, свернула пальто в аккуратный валик и уложила в пакет, а в другой пакет запихнула коробку с сапожками.

– Спасибо вам за покупку. Приходите к нам еще!

– Обязательно! – сказала Алена с ответной улыбкой. – Вам спасибо! Всего вам доброго!

Как на крыльях, она выпорхнула из торгового центра и устремилась к метро, размахивая пакетами. Покупки подействовали на нее словно «Новейший ускоритель»: она почти бежала и чуть ли не подпрыгивала от воодушевления, предвкушая, как огорошит маму своей несокрушимой уверенностью.

В метро Алена призадумалась. Маме завтра рано с утра на работу. Стоит ли нервировать ее перед круглосуточной сменой?.. Это попросту негуманно! Ничто не мешает Алене немного отложить свой военный демарш. И перенести его, скажем, на послезавтра, когда мама вернется с дежурства.

Алена вышла из метро и уже не столь стремительно зашагала по улице. За крышами соседних домов показался краешек Алениной девятиэтажки. Ноги снова замедлили ход, а в голову полезли мысли, что покой маме куда нужнее после суточного дежурства, чем до него. Что, вымотавшись на работе, мама еще пуще разнервничается. Поэтому разумней будет огорошить ее послепослезавтра.

На горизонте замаячил Аленин подъезд. Шаги стали куцыми, трусливыми. В лифте Алену прошиб пот.

Оказавшись на своей площадке, Алена на цыпочках подкралась к двери и прильнула к ней ухом. Пакеты поставила в угол у стены, как можно тише вставила ключ в замочную скважину, осторожно его повернула, бочком, с колотящимся сердцем проскользнула в полуоткрытую дверь и заглянула на кухню. Егор сидел за кухонным столом и рисовал монстров; в комнате напротив мама разговаривала по телефону. Алена сняла пуховик, бесшумно скинула сапоги. Стараясь, чтобы дверь не скрипнула, подхватила оба пакета и, как контрабандист мимо таможни, проскочила в свою комнату. И немедленно заперлась. Успеть бы спрятать контрабанду, пока кто-нибудь не вздумал сюда вломиться.

Но к ней никто не ломился. Мама все болтала по телефону; интонации подсказывали, что разговор еще не заканчивается. Алена извлекла пальто из пакета. Разложила на кровати, любовно разгладила складки. Перед тем как водрузить его на плечики (и, разумеется, завесить старой одеждой), решила еще раз его примерить, чтобы полюбоваться своим отражением в дверце полированного шкафа. Заодно достала из ящика стола круглое зеркало. И тут послышались мамины шаги. Она закончила говорить по телефону. Хотя прошла она, судя по шагам, на кухню, голова у Алены сама собой втянулась в плечи…

Алена затравленно смотрела на свое отражение в полированной дверце и в зеркальце и все ясней понимала, что дала маху. То ли в магазине поставили хитроумное зеркало, способное приукрашивать отражение, то ли продавец-консультант по совместительству работала гипнотизером, вот Алене и померещилось, что пальто ей к лицу… А к тому жалкому лицу, что сейчас отражалось в зеркальце, оно нисколько не шло. В этом шикарном пальто она как ворона в павлиньих перьях. Куры умрут со смеху…

Алена обреченно уложила пальто обратно в пакет и вместе с обувной коробкой задвинула под кровать – в резервацию для неприятных напоминаний. Поглубже, к самой стенке.

* * *

После уроков Алена, вместо того чтобы двинуть в раздевалку, свернула в боковой коридорчик, который вел к школьной библиотеке. И все время оглядывалась, не идет ли кто следом, как злоумышленник, задумавший эту библиотеку ограбить или заминировать. Хотя намеревалась всего-то навсего спросить учебник по высшей математике. Но в каком-то смысле ее намерение и впрямь было криминальным: никто никогда не ходил в библиотеку за учебниками по высшей математике.

Каждому, кто переступал порог библиотеки, бросалась в глаза картонная табличка, стоявшая на столе напротив входа. На табличке крупными печатными буквами было написано:

Уважаемые посетители библиотеки!

Чтобы вам выдали книгу, необходимо не только вспомнить ее цвет и размер, но и назвать автора.

Эту табличку школьная библиотекарь смастерила потому, что ее здорово допекали просьбами выдать книгу по описанию обложки. При помощи таблички библиотекарь мечтала пристыдить тех, кто не знает ни одной фамилии писателя, кроме Пушкина. Вскоре после появления таблички один восьмиклассник вбежал в библиотеку и жизнерадостно сообщил, что на урок срочно требуется книга и что учительница по литературе сама, видать, забыла автора, потому что сказала только название: «Два капитана Каверина». «Ладно, – вздохнула библиотекарь, – потом расскажешь мне, кто эти капитаны Каверины, братья или однофамильцы…» Словом, табличка не больно-то помогала. Через неделю библиотекарь собрала старшие классы в актовом зале и выступила с «Докладом о людях будущего». Сочными красками расписала, как горемыки, которых угораздит родиться в будущем (по ее утверждению, не таком уж и далеком), перво-наперво разучатся держать в пальцах ручку. Потом забудут, как пишутся буквы. Следом, что логично, забудут, как читать. И в состоянии будут воспринимать только мелькание на компьютерном мониторе, после чего быстро разучатся говорить. И в лучшем случае вернутся в первобытное состояние. Но на столь оптимистичный финал, зловеще подчеркнула библиотекарь, рассчитывать не приходится. Скорее всего, разучившиеся писать, читать и говорить люди будущего превратятся в зомби. Этих самых зомби она описывала так подробно, будто на денек смоталась в будущее на машине времени и свела с ними близкое знакомство. Было очень интересно. Даже отпетые двоечники слушали «Доклад», открыв рты. Если бы библиотекарь взялась сочинять антиутопии, они как пить дать стали бы бестселлерами, а сама она сказочно разбогатела бы и бросила работу в школьной библиотеке, где никто не знает названий книг и их авторов.

Заикаясь от смущения, Алена попросила «что-нибудь из высшей математики». Библиотекарь остолбенела. Не потребовала у Алены ни названия, ни автора. Лишь молча вытянула руку в направлении стеллажа, на котором можно было найти «что-нибудь из высшей математики».

Наверное, библиотека не обновлялась с прошлого тысячелетия, а уж спрос на пособия по математике и вовсе был равен нулю. Даже удивительно, что Алене удалось откопать истрепанную синюю книжицу под названием «Краткий курс высшей математики». Радуясь, что хоть такая книжица отыскалась, Алена выбежала в коридор… и налетела на Оксанку.

– Куда это ты несешься, – отпрянула та. – Как торпеда… А это что такое?.. Ой. С чего тебя на математику потянуло? Ты что, МАТЕМАТИКУ любишь?!

М-да, так вот и работает закон подлости. Своими опасениями будто притягиваешь то, чего стараешься во что бы то ни стало избежать.

– Эт-то… н-не… мне, это моему двоюродному брату понадобилось…

– Ты ж говорила, у тебя нет двоюродных братьев.

– Н-ну да, в Москве нет… А в других городах полным-полно! Целых два. Один в Саратове, другой в Таганроге.

– Ты ему по почте, что ли, эту рухлядь пошлешь?

– Н-нет, он сам в Москву приедет…

Но Оксанка уже потеряла интерес и к «рухляди», и к мифическому двоюродному брату.

– Ну как, с Санькой поговорила? – спросила она нетерпеливо. – Что он сказал?

– Ммм… пока не поговорила. Не успела…

– «Не успела»! Что тут успевать? Лучше прямо скажи, что не хочешь мне помочь!

– Оксан, извини, я забыла… Я с ним завтра поговорю. Честное слово!

Учебник по высшей математике сделал Алену невероятно сговорчивой. Чтобы отделаться от Оксанки, она бы согласилась на любой ее каприз. Даже если бы Оксанка потребовала, чтобы Алена от ее имени предложила Сане руку и сердце.

– Точно поговоришь?

– Точно! Железно!

Сегодня Оксанка не навязалась идти вместе домой, чему Алена была несказанно рада, потому что боялась продолжения разговора про двоюродных братьев, интересующихся высшей математикой, которых у нее отродясь не было. Но еще больше боялась, что Оксанка просечет, с чего Алена так полюбила математику.

Назавтра, собираясь в школу, Алена ругала себя на чем свет стоит, выискивая выражения поизощренней. Вот кто, скажите на милость, принуждал ее соглашаться на этот идиотский «праздник жизни»? Только безмозглая кретинка могла пойти у Оксанки на поводу! От одной лишь мысли о том, как она будет зазывать Саню на свой день рождения, у Алены делалось кисло во рту.

Выходя из подъезда, она увидела во дворе Саню. А рядом с ним, как ни странно, своего папу – тот ушел из дому с утра пораньше, чтобы получить от курьера сопроводительные документы для очередного рейса. Оба смеялись и оживленно болтали. «О чем они могут говорить?» – подумала Алена и направилась к ним. Папа как раз прощался; они с Саней обменялись рукопожатием, и папа, помахав Алене, зашагал к троллейбусной остановке. А Алена с Саней волей-неволей вместе пошли к метро. Алена решила, что судьба, будь она неладна, подсунула подходящий момент, чтобы выполнить Оксанкино задание.

– У меня скоро день рождения, – начала она и тяжко вздохнула, точно ей исполнялось не шестнадцать, а девяносто шесть.

– Ы? – Саня покосился недоумевающе.

– И Оксана… она, понимаешь… предлагает, чтобы я его отметила. У нее дома.

– Ну да, ты же скоропостижно спелась с этой фифой расфуфыренной, – фыркнул Саня. – Поздравляю с новенькой подружкой.

– И еще она просит, то есть хочет, чтобы я пригласила… ну, одноклассников, – продолжала Алена. – Ты придешь?

– К девчонке на день рождения?.. – Саня чуть не поперхнулся и посмотрел на Алену дикими глазами.

– Понимаешь… – у Алены не поворачивался язык говорить то, что ей предписывала Оксанка. Она снова вздохнула, не в силах преодолеть врожденную правдивость. – Оксана просит, чтобы я тебя пригла…

– Вот за это я не терплю девчонок, – перебил Саня. – Они хитрые, но глупые. Скажи своей Оксанке, чтобы шла… на любые дни рождения, где нет меня.

– Она тебе совсем не нравится? – Алена спросила с любопытством. – Она, по-моему, красивая.

– Красивая?! У тебя какой процент зрения? Да она кукла. Эта, как ее… Барби. Ты еще скажи, что Барби красивая. Ну у тебя и понятия. Она ж манекен для шмоток!

– Что ж я ей скажу? – пробормотала Алена, обращаясь скорей к себе самой.

– Скажешь, что я отказываюсь идти на твой день рождения, потому что жутко стесняюсь, что не похож на манекен. И комплексую, когда вижу какую-нибудь Барби. Нет, я не понял – с какой радости ты мне ее сватаешь?

Саня все больше раздражался. Он не сделал Алене ни единой пакости. Не посягал на ее жизнь и кошелек. Какого черта она хочет навесить ему на шею Оксанку? За что мстит ему так бесчеловечно?!

– А ты ей, кажется, нравишься… – сказала Алена, дослушав до конца его пламенную тираду.

– Я, конечно, польщен, – прошипел Саня с искренней злостью. – Но на фиг мне манекен? Это ж кошмар, поддаться какой-нибудь девчонке! – Саня почти кричал, настолько его возмутило это покушение. – Таскаться с ней постоянно! – Тут его как громом поразила ужасная мысль: – Ей же цветы придется дарить!

Алена попыталась представить картину: Саня, с его прической и в дырявых джинсах, преподносит цветы какой-нибудь девушке. При всем богатстве своей фантазии она не смогла этого вообразить…

Саня тоже, видимо, представил себе что-то подобное. И твердо сказал:

– Лучше умереть!

Алена и сама не прочь была умереть. Ну хотя бы впасть в кому или в летаргический сон. Лишь бы не объясняться с Оксанкой. Она страстно мечтала, чтобы случился ураган, потоп или любой другой форс-мажор. Как назло, день был безветренным, небо – безоблачным, и даже поезд ни разу не остановился в тоннеле.

Она старательно избегала Оксанки. На уроках не смотрела в ее сторону, на переменах пряталась в туалете. Когда уроки закончились, первой выскочила из класса и пулей помчалась в раздевалку. Но из школы слинять не успела: Оксанка настигла ее в закутке между раздевалкой и лестницей на второй этаж.

– Ну?! – спросила она грозно. – Поговорила?

Как не поворачивался язык вещать Сане то, на чем настаивала Оксанка, так и теперь отказывался передавать утренний разговор. Алена попыталась сделать честные глаза, но они предательски бегали по сторонам, пока она на ходу сочиняла, что Саня, дескать, пока не знает, сможет ли прийти, что сама она тоже не знает, получится ли отметить день рождения… И, скорей всего, не получится.

– Понимаешь, у меня брат заболел, – врала она напропалую, – и мне придется с ним сидеть. И еще везти его в больницу на обследование, как раз в день моего рождения, потому что родителей не будет дома… Извини, я спешу… Меня ждут… – И юркнула в раздевалку.

Когда она вышла из школы, Оксанка ошивалась на крыльце. Следом за Аленой по ступенькам сбежал Саня.

– Сань, куда торопишься? – задорно спросила Оксанка.

Вместо ответа Саня достал из кармана прямоугольную бумажку – похоже, билет – и помахал ею в воздухе.

– На концерт идешь?

– Ну, предположим.

– А почему у тебя только один билет? Почему девчонок с собой не приглашаешь?

– Потому что еще не познакомился с девчонкой, которую мне захотелось бы пригласить на концерт, – ответил Саня ей в тон.

– А может, ты просто плохо смотришь по сторонам? Может, есть такая девчонка?.. Кстати, почему ты никогда не ходишь с девушкой под руку? Настоящие рок-гитаристы всегда ходят с девушками! – Оксанка явно вознамерилась ухватить Саню под руку, не задаваясь вопросом, хочет он того или нет.

Саня оглянулся.

– Почему не хожу? – Он схватил Аленину руку и просунул под свою, согнутую в локте. – Очень даже хожу.

И потащил за собой Алену, у которой от удивления заплетались ноги.

– Уффф… – сказал Саня, когда они завернули за угол, и отпустил Аленину руку. – Избавился. Ну все, пока. Что-то ты давно с мольбертом не ходишь. Бросила, что ли? – И, не дожидаясь ответа, нырнул в боковой переулок.

Накануне дня своего рождения Алена решилась.

Ни алгебры, ни геометрии у девятиклассников в тот день по расписанию не было. Зато у десятого класса было и то и другое.

Уроки у Алены закончились. С колотящимся сердцем она подошла к двери с цифрой «10», приложила ухо к створке, и почти сразу дверь распахнулась (Алена едва успела отпрянуть), из класса огромными прыжками, как гигантские кенгуру, выскочили самые рослые и громкоголосые десятиклассники. За ними, переговариваясь, потянулись остальные. Алена осторожно заглянула в опустевший класс. Константин Евгеньевич только что открыл окно и возвращался к учительскому столу. Взял журнал и направился к выходу. Алена переступила порог класса.

– Здравствуйте, Константин Евгеньевич.

Он остановился на полпути к двери, кивнул Алене и теперь глядел на нее с вопросом.

– Извините, я просто… я хотела с вами посоветоваться. Я собираюсь сейчас, то есть на будущий год, ну, если получится, поступить в математическую школу, – говорила она сбивчиво, то и дело запинаясь. – По каким учебникам мне готовиться?

Математик сильно удивился.

– В математическую школу? – переспросил он.

– Д-да, я хотела бы… Я взяла в библиотеке учебник, вот… – она показала синюю книжечку, – но не знаю, что еще нужно и как вообще готовиться, ну, в общем, все такое…

– Хм, по-моему, математика – это не твое. А этот курс вообще для студентов. Но коли есть охота попробовать… – Он достал из внутреннего кармашка пиджака что-то вроде визитной карточки: – Вот адрес сайта, на котором размещены примеры задач для вступительных испытаний.

И протянул карточку Алене.

Алена смотрела не на карточку, а на руку. На безымянном пальце появилось обручальное кольцо.

Все осталось на месте: класс, протянутая ей карточка, «Курс высшей математики» во вспотевшей руке. Но мир беззвучно обрушился. И звуки умерли, только слышался шум в ушах.

Мертвыми бесчувственными пальцами Алена взяла карточку. Чужим голосом проговорила «спасибо», развернулась и вышла из класса.

Что-то случилось со зрением: Алена видела все маленьким и четким, точно смотрела в перевернутый бинокль. По инерции вложила в школьную сумку учебник по высшей математике и карточку. Спустилась в раздевалку. Машинально оделась. На одеревеневших ногах вышла из школы.

На крыльце стояла Оксанка в обнимку с парнем из десятого «В». Изображать дружбу с Аленой она прекратила так же внезапно, как и начала, и смотрела на Алену вызывающе. А на Саню – тот как раз направился к школьным воротам – с глупым торжеством. «Умри от раскаяния», – читалось на ее лице.

Нечаянно задев Оксанку сумкой, Алена сошла по ступенькам, оступилась и едва не упала; сумка соскользнула с плеча, ее содержимое веером рассыпалось по испещренному грязными следами снегу.

– Вон как за Щелкуновым бегает, всех готова растолкать, – небрежно прокомментировала Оксанка. – Беги-беги, а то он под ручку тебя не возьмет.

Саня с недоумением обернулся.

– Некоторые за кем попало бегают, – презрительно добавила Оксанка и демонстративно прислонилась к плечу своего свежеиспеченного кавалера.

Алена торопливо собрала учебники и тетрадки, ни на кого не глядя. Запихнула их в сумку и скорым шагом пошла к воротам.

– Ой, глядите-ка, мимо проскочила! Наверное, ослепла…

Алена этих слов не слышала: она уже вышла на улицу.

– Закрой свой рот, – вдруг гаркнул Саня.

– Говорю, что хочу, – ощетинилась Оксанка. – И про кого хочу!

– Говоришь только про себя, чтоб тебя во всей красе было видно. – И Саня, с размаху перебросив конец шарфа через плечо, потопал восвояси.

Когда Алена плела Оксанке «брат заболел», это было чуть-чуть правдой: Егор сидел дома с очередным насморком. Как только Алена переступила порог, он бросился к ней, размахивая новым рисунком, и взахлеб принялся объяснять, что умеет нарисованный монстр.

– Да заткнись ты, – процедила Алена сквозь зубы.

Но Егор ее не слышал:

– У него силы пятьдесят процентов, ума восемьдесят, скорости сто, а здоровья у него знаешь сколько? Тысяча! Он может победить…

В этот момент Алена его возненавидела.

– Пропади ты пропадом со своим здоровьем! – выпалила она.

Не раздеваясь, как буря, ворвалась в свою комнату и с грохотом захлопнула дверь. Яростно выдернула из сумки ни в чем не повинный «Краткий курс высшей математики», швырнула его на пол, пнула, как смертельного врага. И бросилась на кровать лицом вниз…

…Стемнело. Алена все лежала на кровати ничком, в сапогах и пуховике.

Она не сразу осознала, что слышит странные звуки. «Откуда здесь собака?» – подумала она в первый момент. Звуки напоминали лай. Кроме как Егору, издавать их было некому. «Нарочно, чтобы меня позлить, гавкает, – думала Алена. – Полает и перестанет. Надоест. Он ничего подолгу делать не умеет…»

Но лай не прекращался. Наоборот, усиливался. Теперь он походил на карканье.

Алена села на кровати. Кажется, это кашель. Раньше Егор никогда так не кашлял. Она высунулась в коридор, прислушалась. Подошла к двери в другую комнату и заглянула внутрь.

Егор сидел на диване ссутулившись, низко опустив голову, и прижимал кулачки к груди. Лающий кашель вырывался из него неравномерными толчками. Алена подбежала к дивану и, опустившись на корточки, заглянула Егору в лицо.

– Что случилось? Что с тобой? – растерянно повторяла она.

Казалось, что-то намертво застряло у него в гортани, и он отчаянно пытается выкашлять из себя непонятную помеху.

– Ты что, подавился?

Егор отрицательно мотнул головой. Он смотрел в одну точку, в горле свистело и сипело; он пытался набрать в грудь воздуху, но непрекращающиеся приступы кашля не давали ему толком ни вдохнуть, ни выдохнуть.

Ничего не соображая, позабыв о том, что она до сих пор в уличной одежде, Алена бросилась на кухню, вскочила на табуретку и распахнула дверцу прикрученной к стене висячей аптечки, до которой едва дотягивалась. Балансируя на цыпочках, принялась вслепую шарить в недрах аптечки. Чуть не полетела с табуретки, но нашарила бутылочку – сироп от кашля. Схватила ложку и побежала к Егору. Руки не просто дрожали – они прыгали. Наливая в ложку сироп, Алена расплескала его по дивану и по полу.

– Пей! – Она чуть ли не насильно засунула ложку ему в рот. – Глотай, – кричала она в панике, – глотай быстро, кому говорю!

Егор проглотил микстуру, после чего кашель вырвался с новой силой. Лицо от напряжения стало темно-красным, почти фиолетовым. Казалось, кашель вот-вот разорвет ему горло.

– Что с тобой?! – завопила Алена. Егору вообще не удавалось вдохнуть; она обмирала от мысли, что он задохнется у нее на глазах. Выдернула из кармана мобильник и нажала «Маму». «Аппарат абонента выключен или находится вне зоны действия сети», – равнодушно сказал автоматический голос. Мама на работе переводит телефон в беззвучный режим, но никогда не выключает – наверняка он у нее разрядился… Алена дрожащей рукой ткнула в кнопку «Папа». Долго слушала длинные гудки. Посмотрела на экран – вот балда, вместо папиного нечаянно нажала Санин номер. Поскорей сбросила вызов и уже внимательней выбрала в контактах «Папу». В ухе однообразно запищало. Значит, папа в такой дальней дали, где не действует даже автоматический голос…

Новый приступ кашля заставил Алену испуганно вздрогнуть. Она судорожно набрала «103», не подумав, что «Скорую» можно вызвать с городского телефона.

– У меня брат задыхается! У него какой-то странный кашель! – кричала она в трубку и сама задыхалась.

– Возраст, – бесстрастно отчеканила диспетчер на том конце провода. – Адрес. Телефон, домашний и мобильный. Ждите.

От отчаяния Алена названивала то маме, то папе в безумной надежде, что кто-нибудь из них чудом окажется в «зоне действия сети».

– Постарайся не кашлять! – умоляла она Егора. – Пожалуйста, дыши! Сейчас врач приедет!

И точно, долго ждать «Скорую» не пришлось: спустя каких-то пять минут раздался звонок в дверь.

Двое в серо-синей униформе – женщина с сумкой через плечо и мужчина с сундуком, наподобие того, в котором папа хранил инструменты, – прошли в комнату, оставляя на ламинате мокрые следы.

– Так, что у нас стряслось? – женщина подсела к Егору на диван.

Егор ответил захлебывающимся карканьем.

– Ого, – сказал мужчина-врач. – Когда это началось? – спросил он у Алены.

– Недавно, только что… Двадцать минут назад, или меньше, или, может, больше, – сбивчиво говорила Алена.

Женщина сунула Егору под мышку термометр. Мужчина что-то записывал в массивный блокнот.

– Раньше такое бывало?

– Не бывало, то есть я не помню, чтобы такое было.

– Чем болел?

– В два года ветрянкой, еще у него была…

– Сейчас чем болел? – перебил врач. – Аденовирусная инфекция была, грипп? Врача вызывали?

– Нет, просто насморком, вызывали участкового, наверное… Не знаю, меня не было, я в школе была…

Женщина вытянула у Егора из-под мышки термометр:

– Тридцать шесть и девять.

– Аллергия на лекарства есть? – спросил мужчина.

– У него аллергия на всякую еду, на лекарства – не знаю…

– Родители где, кто-нибудь из старших? Позвони им, уточни, есть ли у него аллергия на лекарства.

– Звонила уже, никому не смогла дозвониться. – Алена жутко переживала, что врачи как ни в чем не бывало ведут разговоры, а Егор тем временем чуть не посинел от кашля и дышит с душераздирающим свистом.

– Ну, лечили его от простуды, гриппа? Лекарства какие-нибудь принимал? Что в аптечке есть?

– Все есть! Все принимал! И от насморка, и от кашля, аспирин, арбидол, нурофен…

– Хорошо. Давай эуфиллин, – повернулся мужчина-врач к женщине.

Та извлекла из сундука ампулу со шприцом, в который вобрала ее содержимое; пощелкала по шприцу ногтем и фонтанчиком выпрыснула вверх чуток прозрачной жидкости. Протерла Егору руку на локтевом сгибе, распрямила ее до упора, как если бы хотела перегнуть в обратную сторону, и аккуратно ввела в вену иголку.

– Госпитализация нужна. Поехали, – сказал мужчина Алене. – Уже одета, готова, значит. Документы с собой?

Решив, что под документами имеется в виду ее паспорт, Алена торопливо кивнула.

– Одежду его приготовь.

Алена метнулась в прихожую, схватила ботинки и бросилась натягивать их Егору на ноги.

– Не возись, просто с собой возьми, – сказала женщина, – только шапку и пальто на него накинь, машина у подъезда.

А врач-мужчина подхватил Егора на руки, прошлепал по коридору, распахнул входную дверь и вызвал лифт.

– Ключи не забудь, – напомнила женщина Алене – та с ботинками в руках выскочила на лестничную площадку вслед за врачом. – Квартиру-то открытой не оставляй.

Алена похлопала по карманам, но ключей не обнаружила. О том, чтобы задержаться и обстоятельно их поискать, не могло быть и речи. Алена не задумываясь оставила бы квартиру нараспашку – все было ничтожным в сравнении с этим ужасающим и наверняка смертельно опасным кашлем! – если бы в ключнице возле вешалки не висела папина связка. Ключи в рейс он с собой не брал, поскольку возвращался поздно вечером или ночью, когда большегрузным фурам разрешался въезд в пределы МКАД. А в такое время кто-нибудь обязательно был дома.

Выйдя из лифта, Алена опустила ключи в почтовый ящик (был уговор – если кто-то без ключей, а дома никого, на всякий пожарный оставлять их в ящике), запрыгнула в «Скорую». Водитель выехал из дворов, врубил сирену, и машина беспрепятственно помчалась по нейтральной полосе, разделяющей два встречных потока.

…Егора сразу куда-то увели.

«Я сволочь, – проклинала себя Алена. – Я преступница, я хуже всех на свете…» Она вспоминала, как врала Оксанке, что Егор заболел и в день ее рождения придется везти его в больницу, как кричала: «Пропади ты пропадом со своим здоровьем…» Накликала! Она не осмеливалась разузнать, какой у Егора диагноз. Вдруг это что-то непоправимое?! Когда кто-нибудь появлялся в холле, ее окатывало ледяной волной – она ждала, что подойдут и скажут: все, кранты… Но подошла лишь больничная администратор в белой цилиндрической шапочке. И принялась мурыжить Алену рутинными вопросами про Егора: фамилия, имя, год рождения, перенесенные заболевания…

Стеклянная дверь, отделявшая холл от больничного коридора, отворилась, и врач, небритый и нечесаный, взял курс на Алену. Халат был ему явно не с плеча – слишком короткий и наверняка резавший под мышками, – а лицо выражало страдание. Казалось, он смертельно устал еще в незапамятном детстве, а то и появился на свет с чувством врожденной усталости. Ему стоило неимоверных усилий произносить слова и созерцать тех, кому эти слова предназначались.

– Страховой полис нужен, – сказал он Алене тоскливо. – С собой?

– Нет…

– Надо привезти. – Врач сморщился, будто у него заболел зуб. – Кто-нибудь может его привезти?

– Нет…

– Тогда сама езжай. Сразу надо было брать. – Он мученически закатил глаза. – Без полиса не имеем права госпитализировать.

И ушел, оставив Алену в полном остолбенении. Она вообразила, что врачи столпились вокруг Егора и смотрят, как он задыхается, потому что не имеют права ему помочь без полиса. А вдруг, пока она будет ездить, Егор умрет?!. Все равно надо ехать…

Но в кармане был лишь билет на одну поездку в метро, который она использовала несколько дней назад. И ни копейки денег. Как быть? Звонить кому-нибудь, просить о помощи? Кому?!

Она отчаянно стиснула в руках мобильник. Сигнал сети был совсем чахлым – всего одно деление.

И тут телефон разразился звоном прямо ей в лицо.

– Что это ты мне названивала? – спросил Саня по обыкновению насмешливо. И как всегда, с опозданием поздоровался: – Привет.

– Да я нечаянно… У меня Егор… – Слезы застлали глаза и мгновенно залили лицо. – Случилось ужасное! Это просто катастрофа! С ним непонятно что! – вскрикивала Алена сквозь всхлипывания. – Какая-то неизвестная болезнь! Ужас! Его в больницу забрали!

– Что-то случилось? – Всякий намек на насмешку исчез из Саниного голоса, хотя Аленины вскрики доходили до него, судя по всему, в сильно урезанном виде: связь то и дело прерывалась.

– Случилось, с Егором! Неизвестная болезнь! Страшный вирус!

– Я об этом ничего не слышал. – Голос у Сани стал озадаченным.

– Как ты мог об этом слышать?! Это только что случилось! Мой брат в больнице! Брат мой, брат!

– Кто брат? – уже совсем озадаченно переспросил Саня.

– Егор! Мой брат Егор! – Алена криком пыталась компенсировать провалы в связи. – Егор! Мой брат Егор!

– Понял, понял, твоего брата зовут Егор, потрясающая новость, но это я и без тебя… – Санин голос пропал, а когда снова появился, Алена услышала: —…поближе к делу?

– Он в больницу попал! Слышно меня? – Ответом послужила пустота. – Ты что, ничего не слышишь? Оглох? Совсем глухой, ничего не слышит, – горестно сказала она себе самой.

В трубке раздался удивленный возглас, сменившийся очередной пустотой, после чего Алена услышала:

– …сам тебе про это сказал?

– Да какая разница, «сказал», «не сказал»! – с новыми силами завопила Алена. – Он так кашляет, что его за километр слышно!

– За километр, может, и слышно, но я ничего не…

– Ему полис нужен! – Тут Алене в голову пришла неожиданная мысль. – Саня, привези мне полис! Мама на работе, ей не дозвониться, папа в рейсе! Нужен полис!

– А, так это твоему отцу нужен полис, – проговорил Саня растерянно. – Полис ОСАГО, что ли? Он в аварию попал?

– Не о нем речь! Он за тыщу километров!

– Полис за тыщу километров?! Что-то далековато!

– Да не полис, папа! – Алена выбежала из холла на крыльцо в надежде, что связь снаружи будет лучше. – Он тут вообще ни при чем!

– Значит, он не виноват в аварии? ДПС хоть вызвали?

– Никакая не ДПС! Никакая не авария! Это Егору, Егору нужен полис! Медицинский! Саня, на тебя вся надежда! Спаси меня!

– О, теперь не пропадаешь, – сказал Саня. – Стой на месте, и я тебя, возможно, спасу… Про полис я понял. Медицинский. Он нужен Егору, так? Дальше что?

– Привези его мне! Он в комоде! Ключ от квартиры в нашем почтовом ящике! Ящик открывается просто, подденешь его снизу любой железкой, и он откроется! А полис в правой комнате, в смысле, входишь в коридор – и направо, там комод стоит у стены… Или, может, он в другой комнате, это налево после кухни, там письменный стол, в выдвижном ящике посмотри или в боковом, где дверца…

– М-да, – сказал Саня. – Не факт, что его можно найти. Предположим, я его нашел. Дальше что?

– Привези его в больницу! Я тут, в больнице сижу!

– В какой больнице-то?

– Сейчас…

Алена бросилась в холл, к окошечку администратора:

– Скажите, пожалуйста, какой номер больницы? Какое метро? Какой у вас адрес?

Администратор назвала адрес; непрерывно шепча название улицы и номер дома, чтобы не забыть их и не перепутать, Алена выскочила обратно на улицу.

– Слушаешь? Слышно меня? – она продиктовала адрес Сане.

– Понял, – сказал Саня.

– Перезвони, если найдешь полис!! И если не найдешь, тоже перезвони!!

– Ага. Пока. Ты так орешь, что у меня ухо отвалилось. – И Саня отключился.

Как дикий зверь в клетке, Алена сновала по холлу взад-вперед, то сжимала телефон в руках с такой силой, словно хотела его расплющить, то взглядывала на экран, ожидая звонка. Вместо этого Саня прислал лаконичную эсэмэску: «Еду».

Алена уселась на скамью напротив окошечка администратора. Но поминутно вскакивала, как на пружине, и выбегала на крыльцо. Или подходила к стеклянной двери и всматривалась в пустой, слабо освещенный коридор. И все душевные силы напрягала в мольбе: «Скорей бы он приехал! Скорей бы!..»

В полутьме коридора открылась боковая дверца, показался страдающий врач. И в тот же самый момент заскрипела массивная дверь с улицы, и Саня, топая ногами, чтобы стряхнуть налипший на ботинки снег, зашел в холл. Алена кинулась к нему:

– Привез?!

Саня сунул руку за пазуху и протянул Алене бело-зеленую карточку.

Алена с карточкой метнулась к врачу, который, в свою очередь, появился в холле:

– Вот полис! Вот полис! – Врач тяжело вздохнул и взял у Алены полис. – Что с ним? – решилась наконец спросить Алена. – Он жи… жи… жив?..

Врач посмотрел на Алену, как на отсталое существо, не затронутое цивилизацией.

– Стеноз, – простонал он.

– Это… очень опасно? Что это?

– Ложный круп. У младенцев бывает сплошь и рядом, – ответил врач, страдая. – У десятилетних редко. Ничего опасного. Антигистаминные препараты нужно принимать.

– «Анти…» что?

Врач снова закатил глаза.

– Против аллергии. Выпишем завтра, сейчас уже не получится. Звонить с утра, после девяти.

Когда врач-страдалец покинул холл, Алена спохватилась, что даже не поблагодарила Саню. Он стоял возле входа и издали наблюдал за разговором.

– Сань, ты так меня выручил, – начала Алена, подходя к нему. – Ты просто… Спасибо тебе… Я никогда не забуду, как…

– Я тоже, – иронично перебил Саня, – никогда этого не забуду. Даже когда меня скрутит старческий маразм. Такой экстрим!

Они вышли из главного входа и направились к калитке.

– Ты мне одолжишь денег на метро? – спросила Алена с виноватым видом. – У меня ничего с собой нет.

Вместо денег Саня достал из кармана телефон:

– Ноль один восемнадцать. Метро не актуально.

Алена в замешательстве остановилась. Ну и куда они в таком случае идут? Нужно остаться в больнице до утра – авось разрешат пересидеть в холле до половины шестого, пока не откроется метро… Но, выходит, Сане тоже придется ночевать в холле?

– Что же делать? – проговорила она беспомощно.

– Ноги в руки и вперед, – усмехнулся Саня. – Только надо определить направление… – Он поднял голову к небу, будто умел ориентироваться по звездам. Но звезд видно не было: их скрывали темные ночные облака. – Не подскажете, где юг? – обратился Саня к запоздалому прохожему – единственному на пустой улице.

Прохожий открыл рот, похлопал глазами, но, как ни странно, вытянул руку в том направлении, откуда шел:

– Там.

– Значит, нам туда, – констатировал Саня. – Спасибо.

Прохожий бочком скользнул мимо Сани, поднял повыше воротник и ускорил шаг, время от времени беспокойно оглядываясь.

А Алена с Саней не спеша двинулись в противоположную сторону. Желтые, как топленое масло, фонари вереницей тянулись вдоль неширокой улицы, в конце которой маячила красная буква «М».

– Да-а, я этого никогда не забуду… – сказал Саня, возвращаясь к начатому разговору. – У тебя был такой голос, что я сразу догадался: конец света все-таки наступил! Недаром его столько раз обещали! Выглянул в окно – вроде все спокойно. А ты все вопишь, теперь про страшный вирус, да еще призываешь: «Брат мой, брат!» Ну, думаю, раз уж она меня братом называет – дело труба. Разразилась глобальная эпидемия, типа чумы или азиатской холеры, которая угрожает смести человечество с лица Земли. И перед лицом катастрофы все люди вроде как братья и сестры.

Алена захихикала.

– Потом оказывается, что это еще не все: вдобавок к эпидемии и концу света твой отец попал в аварию! Но хотя бы в ней не виноват – единственное, так сказать, светлое пятно на фоне остальных неприятностей…

Алена смеялась все громче. От смеха даже идти не могла и с трудом выговорила:

– Прямо «испорченный телефон»…

– Ну что, с твоим Егором все в порядке? – поинтересовался Саня. – Он уже слышит?

– То есть? – Алена перестала смеяться.

– Ты же сказала, что он оглох и совсем ничего не слышит, – пояснил Саня.

– Ааах!.. – Алена сложилась пополам. – Это ты, ты глухой! Глухая тетеря! – От хохота на глазах выступили слезы. – Это я про тебя говорила! А у него кашель был!

– Так это из-за кашля весь сыр-бор? – изумился Саня. И добавил убежденно: – Женщины глупые создания. Устраивают панику по пустякам!

– Нет, Сань, не по пустякам, – Алена вытерла слезы. – Он задыхался, не зря же его в больницу забрали.

Они дошли до буквы «М». Улица вывела на большой перекресток. Здесь, на просторе, свободно гулял ледяной ветер. Алена зябко съежилась; Саня потер уши и спрятал руки в карманы. Волосы сбились на одну сторону и закрывали глаз наподобие пиратской повязки, черно-белый шарф развевался на ветру, точно «Веселый Роджер».

– А как я почтовый ящик вскрывал, это отдельная песня, – продолжал Саня. – Чем его только не поддевал – не поддевается. Добротный, зараза. Ничего себе, думаю, как же они его открывают любой железкой? Наверное, годами тренировались. Тут какой-то дядька в подъезд заходит, я от ящика шарахаюсь, а дядька – прямиком к нему, открывает его ключом и достает счет из ЕИРЦа.

– Ой! – Алена снова захохотала.

– А что, я должен помнить номер вашей квартиры? – фыркнул Саня. – У меня математический кретинизм, я цифры вообще не запоминаю. Я ваш ящик по виду определил. Он у вас самый раздолбанный… Кстати, на, – он отдал Алене связку ключей.

Перекресток остался позади; ветер мало-помалу утихомирился.

– Так аварии не было? – уточнил Саня, когда Алена отсмеялась.

Саня свято уверовал в мифическую аварию и никак не желал расстаться с мыслью, что в отличие от конца света и глобальной эпидемии она все же случилась. Алена уже и сама побаивалась, что папа угодил в какое-нибудь мелкое ДТП, в котором, к счастью, не виноват.

– Отец у тебя крутой чувак, – сказал Саня.

– Почему? – удивленно спросила Алена.

– Он фишку рубит. И вообще, если бы не он, не было бы у меня гитары.

– Почему? – Алена еще пуще удивилась.

– Это он мне помог через знакомых гитару за полцены купить. Он же сам в группе играл. На ударных. Давно, лет двадцать назад. Ты что, не знала? Он в старших классах в музыкалке занимался. Тайком от родителей.

Нет, Алена не знала ни про гитару, ни про группу, ни про музыкалку.

– Классный ударник. Таких, как он, еще поискать. У нас однажды ударник заболел, и он его заменил. Так зажег! Просто супер. И вообще, я его реально уважаю. Даже не знаю, кого еще настолько уважаю… – сказал Саня с несвойственной ему серьезностью, и Алена испытала гордость за своего папу. – Между прочим, со следующего года наша рок-группа будет давать концерты в клубе.

– А я со следующего года перехожу в художественную школу, – сказала Алена, хотя секунду назад ни о чем подобном не думала.

Саня вопросительно поднял брови.

– Я это давно решила, – продолжала Алена. – Когда один пейзаж писала… – И почему-то подробно, не боясь Саниных подколов, рассказала, как рисовала солнечный вид с Воробьевых гор и почувствовала, что ради одной этой картины стоило родиться на свет.

– Понятно… Хорошо ты это сказала. – Саня внимательно, без тени иронии посмотрел на Алену.

За спиной осталась еще одна красная буква «М». Случайные заблудившиеся снежинки парили под фонарями, задумчиво летали над тротуарами, словно сомневаясь, стоит ли опускаться на землю. Но их становилось все больше и больше, все уверенней сыпались они из невидимого ночного неба, пока не превратились в крупные хлопья и не занавесили частой сеткой фонарные столбы, деревья и дома с единичными светящимися окнами. Алена уже не чувствовала холода; казалось, в городе внезапно потеплело. Наверное, так оно и было: снег укрывал землю своим одеялом, и земле становилось теплее… Он смягчал звук шагов по тротуару, и дальний рев мусоровозов, которые делают свое дело по ночам, и шум проезжавших машин – их было не так уж и мало, несмотря на ночное время. На перекрестках, просторных, будто бы настежь распахнутых, светофоры ритмично мигали желтым светом. Некоторые попутные машины сбавляли скорость – водители ждали, что Саня с Аленой станут голосовать.

…Они прошли мимо вереницы троллейбусных и автобусных остановок и разношерстных магазинчиков, на одном из которых сияла неоном вывеска: «Нам исполнилось 16 лет! Каждому покупателю скидка 16 %!»

– Мне завтра… то есть уже сегодня тоже исполняется шестнадцать, – вспомнила Алена.

Саня приостановился.

– Может, по такому случаю машину тормознем? – Он принялся рыться в карманах. – Вдруг у меня денег хватит.

Алена не ответила. Она надеялась, что денег не хватит. Ей хотелось бесконечно идти по ночному городу, по тихой мягкой земле, через распахнутые настежь перекрестки. Слушать, как Саня рассказывает про почтовый ящик, про папу и про конец света. Или просто молчать, шагая с ним рядом.

И Саня, искоса глянув на нее, передумал.

Лишь сейчас Алена заметила, что вместо привычных рекламных перетяжек над дорогами развешены гирлянды разноцветных лампочек. Красные циферки на круглосуточных обменниках убегали с экранов и снова выпрыгивали, как ваньки-встаньки, в такт морганию желтых светофоров. Люди спали, а город бодрствовал: он заговорщически перемигивался ночными огнями, ничуть не смущаясь, что случайный свидетель наблюдает за его тайной жизнью. Он подмигивал Алене и улыбался ей украдкой, как бы говоря: «А у меня есть секрет! Какой – не скажу. Только знай: все к лучшему. Все будет хорошо! Просто замечательно!»

И Алена улыбалась в ответ. И думала о том, что завтра… то есть уже сегодня непременно напишет по памяти портрет ночного города.

…Чем ближе подходили они к окраине, тем меньше становилось огней. Вот начался знакомый район; Алена издалека различила троллейбусную остановку и краешек своей девятиэтажки.

– Ну, поздравляю с днем рождения, – сказал Саня, когда они подошли к Алениному подъезду. – И с концом света.

– И с глобальной эпидемией, – добавила Алена и, вспомнив про «испорченный телефон», расхохоталась так, что привалилась к перилам.

– Пока, – сказал Саня. – Смех тебе, кстати, идет.

Настенные часы в прихожей показывали четверть пятого. Спать совершенно не хотелось. На душе было легко и радостно. Разве произошло что-то необыкновенное?.. Да, конечно, с Егором все в порядке, никакой страшной болезни, и завтра его выпишут… Но случилось что-то еще. Что-то очень хорошее. Даже чудесное. То, на что украдкой намекал ночной город…

Алена смотрела в зеркало и не узнавала себя. В ушах звучали слова Виктории Викторовны о неустрашимом человеке со сверкающими глазами и гордо поднятой головой, которому нипочем холод, голод и прочие мелкие неприятности. Да, Алена ничуть не замерзла, несмотря на то что два с лишним часа шла по морозу. Не чувствовала голода, хотя не ела с самого утра. Осанка стала горделивой, а глаза прямо-таки сияли. Пожалуй, самое время проверить себя на неустрашимость!

Что-что, а залежи под кроватью Алену действительно страшили. Она старалась не вспоминать о брошенных в пустоту начинаниях, чтобы не портить себе настроение. Но сейчас решительно бухнулась на коленки и запустила руку под кровать.

И вытащила на свет папку с рисунками. Любовно погладила ее, стирая тонкий слой пыли. Затем выгребла коробочку с фарфоровой статуэткой, меловую пудру, сверток со спортивным костюмом. Пакет с пальто из «Необычной одежды» и коробку с сапожками. Напоследок нащупала «Краткий курс высшей математики», который всего несколько часов назад запульнула под кровать.

Все неприятные напоминания лежали на виду, посреди комнаты. И настроение нисколечки не испортилось! Наоборот, Алену ни с того ни с сего охватило буйное веселье. Она словно начинала новую жизнь на новом месте: в комнате царил разгром, как после переезда на другую квартиру. Вместо того чтобы навести порядок, она затанцевала. Она выделывала странные па, все стремительней кружась вокруг коллекции неприятных воспоминаний, в одночасье потерявших силу, все чаще перескакивая через них – так язычники прыгают через костер, празднуя приход весны. Дикари и те испугались бы ее ликующего танца. Она топала как слон, и вскоре в стены с двух сторон застучали, а снизу несколько раз угрожающе грохнули по батарее. Что и говорить, полпятого утра – не лучшее время, чтобы устраивать дискотеку. Алена остановилась. На цыпочках подошла к выключателю, погасила свет, нырнула в кровать. С тихим счастливым смехом зарылась в одеяло. Но сразу уснуть не смогла. И долго еще смотрела в окно на вереницу дальних огоньков, которые отражались в ее блестящих глазах.

Человек, задремавший под утро, имеет полное право проснуться после полудня и прогулять школу, сказала себе Алена и отключила будильник. Однако глаза открыла уже в начале десятого. Она чувствовала себя выспавшейся и полной сил. И силы эти требовали немедленного приложения. Хотелось всего и сразу: учинить в квартире генеральную уборку, разобрать рисунки из папки, написать портрет ночного города… хотя первым делом, пожалуй, позавтракать: шутка ли, она ничего не ела со вчерашнего утра! Только прежде позвонить маме.

Но мама ее опередила. Видно, спохватилась, что телефон умер, и поставила его на зарядку, после чего ей пришло сообщение: «Этот абонент (в смысле, Алена) звонил вам 13 раз». При виде цифры «13» маму наверняка обуял суеверный ужас.

Услыхав, что Егор попал в больницу, она разразилась истерическими воплями. Впервые в жизни Алена, вместо того чтобы психовать и кусать ногти, невозмутимо парировала:

– Мам, ты устраиваешь панику по пустякам. Недаром некоторые говорят, что женщины глупые создания. Его сегодня выписывают. У маленьких детей такое бывает сплошь и рядом, – добавила она авторитетно. – Ничего опасного! Просто нужно давать анти… анти… как их… в общем, таблетки против аллергии. И все!

Мама, похоже, опешила от ее уверенного тона. И уже вполне смиренно сказала, что сама заберет Егора из больницы после дежурства, которое как раз подошло к концу.

Опустошив холодильник, Алена приготовила себе монументальный завтрак. Генеральную уборку решила начать с собственной комнаты. Вооружилась шваброй и тряпками, но для начала распаковала фарфоровую статуэтку и пристроила ее на полочку над письменным столом, туда же поставила пудру; коробки с обновками и спортивный костюм уложила в шкаф, а «Краткий курс высшей математики» – в школьную сумку, чтобы сдать его в библиотеку. И удивлялась вдвойне. Тому, что выдумала этот бред с поступлением в математическую школу, и тому, что вспоминала о нем без неприятного чувства. А уж про то, как мир казался разрушенным, вспоминать и вовсе было смешно. Впрочем, придуманная любовь к математику почти испарилась из памяти. Все это было давным-давно, в прошлой жизни, в позапрошлом веке… Зато помнился в подробностях ночной город. Отложив тряпки, Алена присела к столу. Достала мягкий карандаш, и тот заскользил, запрыгал, зашуршал по бумаге, на которой мало-помалу проступил портрет… нет, не ночного города. Это было лицо. Знакомое с детства. Оказалось, Алена помнит его мельчайшие черточки: левая бровь чуть выше правой, глубоко посаженные глаза со смешинкой и такие же неуловимые смешинки в уголках рта… «Смех тебе идет», – сказал он на прощание. Неужели она готова в очередной раз втюриться?! И в кого? В этого вредину, в надоевшего хуже горькой редьки «друга детства»? «Докатилась», – сердито твердила себе Алена, а сама невольно улыбалась лицу, лукаво прищурившемуся с листа бумаги…

* * *

Как, скажите на милость, называется человек, который воротит нос, когда ему преподносят на блюдечке счастливый билет? Как-как – дурак. Это если мягко выразиться. А тот, кто усердно пихал блюдечко под нос этому дураку, вправе вычеркнуть его из списка людей, с которыми стоит здороваться. Наверняка Виктория Викторовна так и поступит. На Алену и смотреть не пожелает. И все же в эту пятницу Алена шла в школу с папкой на плече. Хотя и опасалась, что не осмелится переступить порог полуподвала после того, как продинамила конкурс юных художников и несколько месяцев не появлялась в студии.

Когда Алена уселась на свое место, к ней подошла Оксанка.

– Привет, – буркнула она. – Я на тебя позавчера наехала… зря. Я ж не знала, что у вас с Санькой… ну, дружба.

«Нет у нас никакой дружбы», – хотела сказать Алена, а вслух почему-то произнесла:

– Я и сама об этом не знала. Честное слово, Оксан!

– Тебе-то хорошо, – вздохнула Оксанка. – А со мной ни один нормальный парень дружить не хочет… В общем, извини. Я понимаю, ты не виновата, что он выбрал тебя.

«Ничего он меня не выбрал», – снова хотела возразить Алена, но дыхание перехватило: вдруг Оксанка права?..

Саня вошел в класс со звонком. Прислонил к стене гитару, плюхнулся на стул. И на первом, и на последующих уроках вел себя как всегда. На Алену ни разу не взглянул. Пожалуй, Оксанка ошиблась. А Алена просто-напросто расфантазировалась по своей дурацкой привычке. Стоит ей услышать нечто напоминающее комплимент, и фантазии расцветают пышным цветом, как неприхотливые сорняки на тощем клочке земли. Пора с этим завязывать!

Алена не торопясь шла к метро и придумывала, как будет оправдываться перед Викторией Викторовной.

– Помочь? – раздалось сзади.

Она обернулась… Саня! Сердце у Алены заколотилось.

– Давай, что ли, понесу твой мольберт, или как его там, – сказал Саня со своей обычной усмешкой.

«Нужно принимать это как должное», – вспомнила Алена и, удержавшись от «спасибо», отдала ему папку.

Некоторое время они шагали молча.

– В художку топаешь? – нарушил молчание Саня.

– Ага.

– А я сегодня иду на концерт братьев Крестовских, – сообщил Саня. – Вообще-то у меня два билета.

Сердце заколотилось сильней.

– Два? – переспросила Алена.

Саня кивнул.

– Просто я познакомился с девчонкой, которую мне захотелось пригласить в рок-клуб, – пояснил он.

– И кто же это? – спросила Алена как можно равнодушней.

– Ты, – сказал Саня.

Алена чуть не задохнулась от счастья. Оно горячей волной поднялось откуда-то изнутри и затопило ее всю без остатка. Кто бы мог подумать, что короткое слово «ты» может сделать человека таким счастливым!

Стараясь сохранить равнодушную мину, она независимо повела плечом:

– Ну, не знаю… А во сколько начало?

– В восемь.

– Не факт, что я успею, – Алена притворилась, что раздумывает. – Ладно, постараюсь успеть.

– Короче, встречаемся у твоего подъезда в полвосьмого, – сказал Саня. Отдал Алене папку – они как раз дошли до метро – и почесал своей дорогой.

…Сердце ширилось и росло, словно воздушный шар, накачанный горячим воздухом. Алена не шла, а летела, почти не касаясь земли, и не сомневалась, что при желании может взлететь по-настоящему. И сдерживает себя только ради того, чтобы не сеять панику среди рядовых прохожих, которым невдомек, что в жизни бывает такое огромное счастье. Она не замечала, что разговаривает сама с собой. Никаких лживых оправданий перед Викторией Викторовной! «Я свинья! – выпалит она с порога. – Вы можете выгнать меня взашей!» Но и ошалевший от счастья человек способен ощущать уколы совести. Именно они вынудили Алену замедлить шаг на подходе к старому дому.

Все та же щербатая лесенка вела в полумрак, а на последней ступеньке лежал все тот же ветхий коврик, о который предписывалось вытирать ноги всем входящим. Алена осторожно нажала дверную ручку…

Виктория Викторовна стояла в торце длинного помещения напротив входа, подправляя чью-то работу, и обернулась на звук открывающейся двери. Заготовленные слова застряли у Алены в горле. А Виктория Викторовна направилась к ней метровыми шагами.

– Я очень тебе рада, – сказала она, наклонилась и обняла Алену.

У той на глаза навернулись слезы. Она молчала, как истукан. Попытайся она заговорить – и голос бы предательски задрожал, а сама она разревелась бы при всем честном народе…

– Ты вовремя, – продолжала Виктория Викторовна как ни в чем не бывало. – Мэтр ждет.

И доложила Алене, что на днях показала «мэтру» – профессору из художественной школы – ее работы, после чего он пригласил Алену на собеседование.

– Это означает одно: ты пройдешь по конкурсу, – добавила Виктория Викторовна. – Мэтр просто так на собеседования не зовет. Может быть, даже зачислит тебя в свою подгруппу.

Алена проглотила комок в горле и наконец выговорила:

– Спасибо, Виктория Викторовна. Спасибо вам… за все.

Домой она пришла в семь вечера. Через полчаса была назначена встреча с Саней.

Алена сменила школьную форму на серебристую тунику – лучшую вещь в своем гардеробе, папин подарок на прошлый день рождения. Поколебавшись, достала из шкафа пальто и сапожки, купленные в «Необычной одежде». Оделась в прихожей перед большим зеркалом. Встряхнула волосами, и они рассыпались по плечам и спине. Да, пальто ей идет! Чудо как идет! «А я, оказывается, ничего, – радостно думала Алена. – Очень даже!» Она нарочно не спешила: пусть Саня понервничает, дожидаясь ее.

Надо сказать, мамы с Егором дома не было: как ушли в поликлинику, так там и застряли. А папа вернулся из рейса под утро и весь день отсыпался. Он вышел из комнаты, как раз когда Алена вертелась перед зеркалом. Да так и остолбенел. Часто поморгал, будто проверяя, действительно ли проснулся или смотрит фантастический сон.

– Ну, дочь, ты даешь, – проговорил он медленно. – Откуда?!.

– Пап, я тебе потом все объясню, – смущенно пробормотала Алена. Тут ее посетила спасительная мысль. – Пап, а ты не мог бы сказать маме, что вот это – она провела рукой по пальто, кивнула на сапожки, – ну, в общем, что это ты…

– …подарил тебе на день рождения, – закончил за нее папа. – Он ошарашенно качал головой, разглядывая Алену. – Кавалер, что ли, появился?.. Ну, вот тебе еще подарочек. – Он сунул руку в карман меховой куртки, висевшей на вешалке, и протянул Алене темно-зеленую бархатную коробочку. – С днем рождения. Да, дочь, ну ты даешь… – Он никак не мог опомниться от изумления.

Алена открыла коробочку. Внутри лежало колечко. Серебряное, с камешком чайного цвета – наверное, янтарем. Под стать пальто!

– Пап, спасибо тебе! – Алена бросилась папе на шею и повисла на ней, поджав ноги. – Ты лучше всех! – Она спрыгнула на пол, надела на палец колечко и вытянула руку, любуясь им. – Да! Кавалер! – и добавила лукаво: – Обязательно тебя с ним познакомлю!

Когда Алена вышла из подъезда, Саня стоял напротив: руки в карманах, за спиной гитара. Он мельком глянул на Алену и равнодушно отвел глаза.

«Не узнал», – поняла Алена.

Но мгновение спустя Саня резко обернулся. И, открыв рот, уставился на Алену, спускавшуюся по ступенькам.

– Ну ты даешь… – проговорил он медленно, точь-в-точь как папа.

– А чего ты ожидал после конца света? – хихикнула Алена.

Саня спохватился, что слишком долго хлопает глазами. Закрыл рот. И полез за пазуху.

– Это, вот… тебе, – буркнул он и протянул Алене мягкий продолговатый сверток. Та развернула желтоватую бумагу. Внутри был один-единственный цветок. Гиацинт. Дымчато-синий, с серебристым отливом.

Алена, в свою очередь, открыла рот:

– Ничего себе…

– А чего ты ожидала после конца света, – ухмыльнулся Саня. – Между прочим, мы опаздываем! Вон как раз троллейбус едет!

Он схватил Алену за руку, и они со всех ног помчались к троллейбусной остановке.

Content

Евгения Ярцева
Как нарисовать мечту?