Ярцева Евгения Сергеевна

Принцесса льда

Евгения Ярцева

Принцесса льда

…Она сидела в раздевалке на низкой скамеечке. Слезы бежали по щекам не переставая. Просто невероятно, сколько слез может скопиться в одном-единственном человеке… В зеркале отражалось ее мокрое лицо, чьи-то куртки, висевшие на крючках, чья-то обувь, выстроенная в ряд вдоль стены. Перед глазами все расплывалось, как в искривленной линзе, и Маша отчетливо различала только собственные ноги в коньках, стоявшие носками внутрь – пятками наружу, будто бы возвратился тот самый день, когда она впервые пришла на каток районной спортивной школы…

Глава 1 Все началось с Гоши

Точнее, со смешного случая в первом классе, после зимних каникул. С Гошей они жили на соседних улицах, дружили с детского сада, потом пошли в одну школу и сели за одну парту. Однажды в утренней толкотне у вешалок, когда Гоша, как обычно, вытряхнул из мешка сменку, вместо сменки на пол грохнулись коньки. Девчонки захихикали, мальчишки загоготали. Мишка посоветовал Гоше вместо уроков дуть на каток, Вадик торопливо разувался, чтобы прокатиться на коньках по скользкому полу вестибюля. Гоша на всю эту кутерьму внимания не обращал и сосредоточенно переводил взгляд с коньков на свои грязные, потемневшие от влаги ботинки, размышляя, в чем лучше заявиться в класс. Прикинул, что в коньках на перемене не побегаешь, а кататься по вестибюлю наверняка не позволят, и решил идти на уроки в ботинках. Оправдываясь перед учительницей, Гоша объяснил, что недавно начал «ходить на коньки» и случайно перепутал мешки.

«Ходить на коньки» звучало так заманчиво, что Маше тут же захотелось на каток. А когда она отвечала наизусть стихотворение Пушкина и слова «коньками звучно режет лед» перекатывались на языке, как разноцветные леденцы, захотелось еще сильней. Она не могла дождаться, пока закончатся уроки, чтобы упросить маму записать ее в Гошину спортивную школу.

– Еще чего, – отмахнулась мама, – дел у меня других нет, по спортивным школам с тобой мотаться. Да и к чему это? Пустая трата времени. И денег, между прочим!

– Не скажи, Риточка, – возразила Гошина мама, тетя Таня. – Знаешь, как для здоровья полезно! Говорят, фигурное катание прекрасно влияет на вестибулярный аппарат. Координация развивается, мышцы, легкие. Даже эстетический вкус! Каток у них только по средам и субботам, а в понедельник хореография под музыку и обычная гимнастика в зале. И подвигаться есть возможность, и на воздухе лишний раз побыть… Одни плюсы, уж поверь!

Мама как-то странно взглянула на тетю Таню, а та продолжала рекламировать спортивную школу:

– И ни к чему не обязывает, вот что мне нравится. Тренировками не перегружают; пропускаешь занятия – твое дело. Да и стоит вполне по-божески – тысячу пятьсот в месяц.

– Мам, ну пожалуйста! – умоляла Маша, ободренная поддержкой тети Тани.

– Если у тебя так туго со временем, – продолжала тетя Таня, – я могу ее вместе с Гошкой после уроков забирать. Завтра нам как раз на каток, пусть Маша с нами сходит, посмотрит, что там и как, а я заодно спрошу тренера, можно ли присоединиться к группе в середине года.

– Ладно, – нехотя сдалась мама. – Спасибо, Тань. В самом деле, хоть на воздухе побудет…

Тренер оказалась энергичной шумной женщиной в вязаной шапочке и свитере с красными оленями. Она неустанно сновала по льду: показывала одному, как держать свободную ногу, командовала другому «выше руки», кричала «По очереди! Не толкаться!» – тем, кто учился прыгать через снежный валик, устремлялась к противоположному бортику и мимоходом хлопала по спинам всех подряд, напоминая о правильной осанке. Казалось, она умудрялась находиться одновременно в нескольких местах, а уж звонкие команды и вовсе заполняли весь каток и наверняка разносились далеко за его пределами. Громогласно разговаривала она даже с теми, кто стоял у нее перед самым носом, как будто ее голос раз и навсегда включили на полную громкость.

– Ну, зайка, что ты можешь? – обратилась она к Маше. – Разгонись-ка и покажи, как ты тормозишь.

Маша проехала неполный круг и сильно затормозила, сдвинув коньки носками внутрь – пятками наружу. Едва не потеряла равновесие, отчаянно замахала руками и устояла.

– Как мишка косолапый, – заключила тренер. – Но на льду держишься, ничего. А подсечке тебя кто научил? «Змейку» делать умеешь? «Фонарики»?

Маша недоумевающе похлопала глазами, помотала головой. Она не знала, что такое подсечка, «змейка» и «фонарики». Просто когда-то бабушка по вечерам водила ее на каток за домом. В городе таких дворовых катков уже не осталось, а этот каждый год, как только наступали морозы, кто-то прилежно заливал из гигантского шланга, надетого на кран в собственной квартире. Кроме Маши и нескольких малышей, кое-как ковылявших по льду, на катке иногда появлялся взрослый дяденька, который катался красиво, по-настоящему. Глядя, как он стремительно и вместе с тем плавно скользит по периметру катка, Маша пыталась подражать его движениям.

Потом бабушки не стало, вечерние вылазки на каток прекратились. Но раздвижные коньки, которые бабушка купила с расчетом на несколько зим, все еще были впору.

На эти самые коньки и уставилась тренер, покусывая нижнюю губу и что-то обдумывая.

– Ну хорошо, пусть присоединяется, – кивнула она. – Правда, детки занимаются с начала года, так что даже не знаю, сумеет ли она догнать группу…

Но Маша догнала группу за две недели, а еще через две недели тренер позвонила маме.

– Маргарита Львовна? Добрый день. Тамара Витальевна беспокоит, тренер по фигурному катанию. Я по поводу Маши. Вы не думали о том, чтобы со следующего года отвести ее в спортивную спецшколу? У девочки очень неплохие данные.

– Машу я перевожу в английскую спецшколу, – ответила мама с упором на слове «английскую», – с сильной математикой. Это лучшая школа Москвы, – добавила она многозначительно. – И со следующего года Маша на каток ходить не будет.

– Жа-аль, – обескураженно протянула Тамара Витальевна. – Такие данные… Может быть, все-таки подумаете?

– Нет, – отрывисто сказала мама. – Спасибо.

Маша, однако, была не в курсе, что переходит в «лучшую школу Москвы», и беззаботно «ходила на коньки», жалея только, что нельзя заниматься на катке каждый день.

На первом занятии ей было велено стоять у бортика и «смотреть, что умеют ребятки». Она внимательно следила, как все делают «елочку» – отталкиваются и скользят то на одной, то на другой ноге, чуть согнутой в колене, и на льду остается рисунок в виде веточек. Когда Тамара Витальевна объявила конкурс, кто проедет «елочкой» от бортика до бортика и сделает меньше всего шагов, Маша вызвалась ехать вместе со всеми. С первого же толчка укатилась вперед с неожиданной для самой себя скоростью (лед был гладким, послушным, совсем не таким, как на щербатом дворовом катке), за несколько шагов доехала до противоположного бортика, а веточки получились длинными и ровными.

– Да-а, ребятки, – удивленно прокричала Тамара Витальевна… – посмотрите, что умеет новая девочка!

За полтора часа занятий Маша ни разу не упала, будто бы внутри у нее была спрятана волшебная точка равновесия. С первого раза почувствовала, насколько нужно наклониться, чтобы не кувыркнуться на спину, когда делаешь «саночки»: едешь в полном приседе, вытянув вперед руки. Дольше всех продержалась на льду «цапелькой»: одна нога поджата, руки в стороны. А когда Тамара Витальевна показала, как разогнаться «змейкой» и на полном ходу развернуться в обратную сторону, Маша после разворота несколько раз прокрутилась вокруг своей оси и не сразу поняла, что у нее получилось вращение, похожее на то, которое делают фигуристы по телевизору.

Больше всего ей нравились «фонарики». Коньки упруго разъезжались и съезжались, на льду оставался узор, похожий на новогоднюю гирлянду. Может быть, потому-то она и выбрала этого злополучного гнома с фонариком, когда отправилась в магазин покупать Гоше подарок на день рождения, хотя мама уверяла, что такая чепуховина годится только для трехлетки. Гном носил красный колпак и кудрявую бороду; глаза у него были мечтательными, а улыбка, честно говоря, немножко придурковатой. Склонив набок голову, он застенчиво протягивал вперед руку с фонариком, смахивавшим на мороженое-рожок, который загорался золотым светом, если сдвинуть рычажок выключателя.

На последней перемене Маша вытащила подарок из коробки под партой, протянула Гоше и неуверенно чмокнула его в щеку.

– Жених и невеста! – выкрикнул Вадик у нее над ухом.

Маша схватила учебник, чтобы треснуть Вадика по голове, тот отскочил и радостно заблеял:

– Жених и невеста, тили-тили-тесто!

Двое-трое мальчишек, которые торчали в классе, подхватили:

– Жених и невеста!

А Вадик вырвал у Гоши гнома и заверещал:

– Кому свадебный подарок! – и швырнул его мальчикам.

Гнома начали перекидывать по классу, как мяч, Гоша безуспешно пытался его перехватить, Маша надрывалась:

– Отдайте сейчас же!

Тут гном со звоном ударился об пол. Гоша кинулся к нему, поднял… Рука гнома была пуста, разбитый фонарик валялся под чьей-то партой. Маша закричала:

– Что вы наделали! – отвернулась к стенке и заплакала, а Гоша с кулаками набросился на Вадика…

Все чтение Маша просидела насупившись. Когда урок закончился, она первая сорвалась с места, живо оделась и, не дожидаясь Гоши, побежала домой.

На следующий день в школе Гоша виновато говорил:

– Ничего, Маш, он и так хороший, без фонарика…

– Нет, он дурацкий! Выброси его.

– Но…

– Обещай, что выбросишь! – Маша топнула ногой.

– Ладно, – буркнул Гоша. – Обещаю.

Но вспоминать про испорченный подарок и особенно про «жениха и невесту» все равно было неприятно. И дружба пошла на убыль. Маша попросила пересадить ее на первую парту, якобы поближе к доске, на занятия фигурным катанием ходила без прежнего удовольствия; а когда узнала, что с сентября пойдет в другую школу, даже обрадовалась.

К переменам Маша всегда привыкала легко. Сама не заметила, как привыкла каждое утро ездить с мамой на метро в час-пик и возвращаться домой самостоятельно. Уроков задавали раза в два больше, чем в прежней школе, появились новые подружки, Гоша был забыт, да и прошлогодние занятия фигурным катанием почти не вспоминались. К тому же зима не задалась: снег чавкал под ногами бурой кашей, разливался по тротуарам бесформенными лужами. Но в день, когда лужи затвердели и превратились в продолговатые дорожки, по которым с разбега прокатывались все, кому не лень, а с неба полетели частые снежинки, Маша, шагая от метро, заскучала по катку. И ноги сами собой понесли ее к спортивной школе.

Она попала на перерыв в середине занятия. Почти вся группа сидела на лавочке, кто-то перешнуровывал ботинки, кто-то потягивал минералку. Маша поискала глазами Гошу – его не было. Несколько девочек разминались на льду; одна отрабатывала вращение «пистолетиком». В прошлом году Маша только-только начала его осваивать, да и то по частям: отдельно подход, отдельно въезд. Но сейчас мысленно дублировала вслед за девочкой каждое движение, будто бы сама делала поворот-тройку и махом свободной ноги закручивала себя в волчок. Приоткрыв рот от усердия, она непроизвольно пригнула голову и прижала локти к корпусу для правильной группировки. И вздрогнула, когда сзади раздалось:

– Ну как, есть от чего рот открыть?

Тамара Витальевна со смехом потрепала ее по плечу. Она ничуть не изменилась: все тот же голос повышенной громкости, вязаная шапочка, свитер с оленями; и Маше показалось, что полугодового перерыва в занятиях вовсе не было. Тамара Витальевна спросила про новую школу, Маша разболталась. Выложила, что на математике решает задачи повышенной сложности, что к завтрашнему дню нужно написать сочинение по английскому на две, а лучше на три страницы и что до школы ехать больше часа. Тамара Витальевна кивала в такт Машиным словам, лицо ее выражало боязливое сочувствие: в ее представление о мире не укладывалось, что на дорогу в школу можно тратить столько времени.

– Это во сколько ж ты возвращаешься? – спросила она и, узнав, что Маша еще не заходила домой, констатировала: – Да уж, в дневную группу ты бы никак не успевала…

«А есть другая группа?» – хотела спросить Маша, но Тамара Витальевна ее опередила:

– …а в вечерней уже разрядники занимаются, там требования выше, тренировки дольше, но им-то ничего, они и живут по соседству, и вообще…

Она неопределенно повела рукой, очевидно имея в виду, что разрядники из вечерней группы – обычные земные люди, которым не приходится писать трехстраничные сочинения по английскому и решать задачи повышенной сложности. На Машин вопрос, можно ли ей ходить в вечернюю группу, недоверчиво подняла брови, но сказала:

– Конечно, можно.

Когда в замке повернулся ключ, Маша вприпрыжку выскочила в прихожую.

– Мама, я снова буду ходить на коньки! – выпалила она с воодушевлением.

Мама на миг остолбенела, словно вместо родной дочери увидела привидение.

– Никаких коньков, – проговорила она железобетонным голосом.

– Ну, мам! Там вечерняя группа есть!

– У тебя и так по английскому четверка в четверти, – тем же голосом отозвалась мама, отряхивая от снега пальто и вешая его на плечики. – Притом что преподаватель у вас – кандидат наук.

– А если в следующей четверти будет пятерка? Если у меня все-все пятерки будут? – Маша пообещала бы и сама стать кандидатом наук со следующей четверти, лишь бы выторговать себе право ходить на каток.

– Речи быть не может. Ты уроки уже начала делать?

Маша яростно засопела. Не глядя на нее, мама скинула сапоги и направилась в ванную комнату мыть руки. Маша ринулась наперерез, как камикадзе в лобовую атаку.

– Знаешь что, мама! Если ты не разрешишь мне ходить на коньки, я вообще никогда не буду делать уроки! И стану учиться на одни двойки!

– Ты меня не шантажируй! – прикрикнула мама. – Мала еще, чтобы другими командовать!

С непроницаемым, как танковая броня, лицом, которое ясней всяких слов показывало, что вопрос исчерпан, она прошла на кухню. И совсем другим тоном заговорила:

– Я тебе шоколадное молоко купила, твое любимое. Пельмени будешь со сметаной или как?

– Никак! – Маша отвернулась. – Не нужно мне шоколадного молока!

– Да пожалуйста, – фыркнула мама. – Хочешь голодать – твое дело.

Изо всех сил топая ногами и тем выражая крайнюю степень протеста, Маша ушла в свою комнату. Захлопнула дверь и уселась на кровати.

Воздух за окном посинел. Во дворе зажглись фонари. Мама гремела посудой на кухне, клацала компьютерными клавишами в своей комнате, долго разговаривала по телефону. Наконец заглянула к Маше.

– Почему в потемках сидишь?

Ответом послужила гробовая тишина.

– Ты что, и уроки не сделала?!

Молчание.

– Даже не обедала, хотя бы йогурт съешь!

Молчание.

Мама щелкнула выключателем, посмотрела на Машино отчаянное лицо. И устало опустилась на стул возле двери.

– Сумасшедшая. Сил моих больше нет. Ходи на свой каток. С условием: если начнешь хуже учиться, коньки сразу отменяются. Договорились?..

Два дня спустя Маша целеустремленно семенила по утопавшей в сугробах тропинке к крытому катку спортивной школы, а в рюкзачке за спиной подпрыгивали новые раздвижные коньки, которых должно было хватить минимум на три года.

Глава 2 Дело и забава

Маргарита, героиня романа Булгакова, как известно, оказалась прапраправнучкой французской королевы, жившей в шестнадцатом веке. А ее тезка, Машина мама, вполне могла бы сойти за близкую родственницу знаменитого мыслителя Иммануила Канта. Правда, Кант был малорослым, хилым и всю жизнь философствовал, а Маргарита Львовна отличалась прекрасным здоровьем, крепким телосложением, да и к философии не питала ни малейшей склонности. Но Кант прославился не только своими философскими сочинениями: его страсть к распорядку вошла в поговорку у современников. Свою жизнь он уподобил безупречному хронометру – все в ней было расписано по минутам. Когда он выходил на ежедневную послеобеденную прогулку, жители Кенигсберга проверяли по нему часы. Силой мысли он останавливал у себя насморк и простуду, полагал, что холостяки дольше живут и лучше сохраняются, что человек должен спать семь часов в сутки и всегда быть при деле. Точно так же Маргарита Львовна не выносила праздности, не считала возможным болеть и предпочитала холостяцкую жизнь с тех пор, как развелась с Машиным отцом, а в том, что касается сна, давала Канту приличную фору: чтобы выспаться, ей хватало и шести часов. Если Кант стремился сделать из себя безотказную машину для думанья, то Маргарита Львовна с не меньшим фанатизмом силилась превратиться в автомат для так называемого «продвижения по карьерной лестнице». План этого продвижения был расписан надолго вперед; и хотя карьерный рост, понятное дело, не застрахован от случайностей, Маргарита Львовна двигалась строго по расписанию, будто для перехода на следующую ступеньку использовала силу мысли – точь-в-точь как Кант. Она никогда не меняла стиля одежды (ее пальто смахивали на шинели, головные уборы – на военно-морские фуражки, а походка – на строевой шаг) и все на свете старалась делать по системе.

Ровно в шесть утра, в будни, в выходные и в любое время года, звонил будильник. Маргарита Львовна вскакивала с кровати мгновенно, как бывалый пожарный по сигналу тревоги, и сразу приступала к гимнастике собственного изобретения: гремучей смеси из шейпинга, аэробики, калланетики с элементами йоги, стрейчинга и даже атлетизма. Все это удовольствие занимало час пятнадцать минут. Еще пятнадцать минут, ни секундой больше или меньше, отводилось на контрастный душ и одевание. Следующим номером программы шел завтрак, оригинальный на вид и почти несъедобный на вкус – Маргарита Львовна питалась по правилам вегетарианского сыроедения. Ровно без пятнадцати восемь она уходила на работу. Ровно в полдень делала пятнадцатиминутный перерыв на гимнастику для глаз. Ровно в два извлекала из кейса пластиковый контейнер с обедом, таким же оригинально-несъедобным, как и завтрак.

Не менее безупречно и рационально распределялось время после работы. Час отводился на домашние дела, телефонные разговоры и ответы на электронные письма; час – на аутотренинг, еще час – на ванну и всякие косметические процедуры. Ровно в десять вечера Маргарита Львовна удалялась в свою комнату. Оставшиеся до полуночи два часа предназначались для чтения. Ни дамских романов, ни детективов-однодневок Маргарита Львовна не признавала и читала исключительно ради поддержания эрудиции: на полке выстроились книги последних нобелевских лауреатов, труды по психологии и элитарные журналы о новинках авторского кино, науки и техники.

В этой идеальной системе не было места только одному: воспитанию дочери. Единственное, что Маргарита Львовна пыталась привить ей, так это собственный рационализм. Но к Маше он почему-то не прививался, хоть тресни. Маргарита Львовна с раздражением замечала, как Маша в десятый, двадцатый, сотый раз перечитывает любимую книжку («Почитала бы что-нибудь нужное!»), часами, высунув от усердия кончик языка, лепит из пластилина мелких зверушек, деревца с крошечными листиками и микроскопическими ягодкам («Какое ерундовое занятие!») или перевешивает со стенки на стенку внушительную коллекцию маленьких рисуночков, прикрепляя их к обоям булавками («Бессмысленная трата времени! И обои портятся!»). Хотя Маргариту Львовну так и подмывало положить конец Машиному неразумному времяпрепровождению, она ограничивалась замечаниями. От военных действий ее удерживало чувство вины – за то, что слишком занята собой и своей карьерой; что общение с дочерью сводится к вопросу: «Уроки сделала?», а готовка – к тому, чтобы бросить в кипящую воду сосиски или пельмени; что ей недосуг, да и неохота, проверять эти самые уроки и уж тем более выслушивать Машины рассказы про одноклассников и учителей. Перед собой Маргарита Львовна оправдывалась, что пристроила дочь в элитную школу, где об ее образовании и воспитании авось да позаботятся, и выговорила себе право уходить с работы не позже шести, а по пятницам возвращалась домой даже раньше Маши.

Как раз в пятницу, три года спустя после того, как Маша впервые отправилась на каток в вечернюю группу, Маргарита Львовна размеренно шагала к дому с кейсом в одной руке и пакетиком из мини-маркета в другой. Она намеревалась порадовать Машу жареной картошкой. Вообще-то, она терпеть не могла мыть и чистить неровные клубни и отваживалась на такой подвиг не чаще одного раза в квартал.

В лифт вместе с ней вошла женщина в расстегнутой куртке и свитере под горло, лишенном всякого фасона, с нелепым рисунком – явная самовязка. Маргарита Львовна успела подумать, что одеваться так, будто на дворе середина прошлого века, смешно и что среди ее знакомых таких людей нет, и в тот же миг осознала, что эту женщину она как раз знает.

– Ой, здравствуйте! Вы ведь Машина мама? Я как раз к вам.

– Здравствуйте, э-э-э… – Маргарита Львовна напряженно вспоминала, как зовут громкоголосую тренершу из спортивной школы.

– Тамара Витальевна, – напомнила та, – можно просто Тамара.

– Вы к Маше, наверное? Но ее еще…

– Нет, я именно к вам, – веско произнесла Тамара Витальевна. – Очень хочу с вами побеседовать. Не слишком отвлеку?

Маргарита Львовна едва заметно помрачнела, будто по лицу ее пробежала тень от облака. Однако ответила вполне любезно «да-да, заходите», извинилась, что ей надо «быстренько приготовить обед», и попросила тренера подождать в комнате, чтобы сражаться с картошкой без свидетелей. Неуклюже ворочая ножом – из-за отсутствия сноровки и из-за маникюра, который старалась беречь, – она мысленно костерила глазки, которые не желали выковыриваться, и эту тренершу, по чьей милости вынуждена была торопиться. Но из-за спешки картофелины сделались еще более непослушными, и воевала она с ними дольше обычного – за это время можно было бы действительно соорудить что-нибудь соответствующее гордому наименованию «обед». Наконец, кружки неравномерной толщины были свалены на сковороду, Маргарита Львовна включила конфорку и направилась в комнату, где терпеливо сидела незваная гостья.

– Быстро вы с готовкой справились, – учтиво сказала Тамара Витальевна.

Маргарита Львовна независимо повела бровью (дескать, справляться быстро с чем угодно – для нее обыденное дело) и опустилась на вертящийся стул у компьютерного столика.

– Итак? Я вас слушаю.

Тамара Витальевна смущенно кашлянула в кулак. Перед этой ухоженной дамой с безупречными ногтями и строгой, как у политика, прической ей стало неловко за свои красноватые шершавые руки и видавшие виды тренировочные штаны, усеянные катушками. Тем не менее начала она уверенно:

– Помните, я когда-то вам про Машу говорила, что ей бы надо профессионально кататься? В специализированную школу идти? – По лицу Маргариты Львовны непонятно было, помнит она об этом или нет; тренер продолжала: – Так вот. Я-то с самого начала заметила, какая она способная. И теперь я вам с полным правом могу сказать: она талант. Настоящий талант! Золото, а не девочка! Как будто родилась в коньках, ей-богу. Тренируется любительски, а может чуть не с первого раза освоить такое, на что у других уходят недели, месяцы!

Тамара Витальевна ожидала какой-то реакции на свои слова, но Машина мама сидела как замороженная.

– Вы ведь в курсе, что она уже второй спортивный имеет? Разряд, в смысле? И на первый вот-вот сдаст?

Маргарита Львовна разомкнула губы с усилием, точно расщелкнула замочек:

– М-м-м, не в курсе. Я не вникаю в эти детали, – Она закинула ногу на ногу и скрестила руки на груди.

– А, ну я вам расскажу. В школе, где я преподаю, всего шесть человек до первого взрослого разряда дошли, Маша вот седьмая будет. Набор элементов у ней уже такой, с какого можно начинать чемпионский, так сказать, разбег. Самый трудный прыжок, аксель, без труда дается, бедуинский во вращение – чудный, не прыгает, а летает, и волчки, и винт – это вращение стоя – с такой скоростью крутит, что ахаешь, красота! А заклоны какие! Умопомрачительные! – Она поняла, что чересчур увлеклась эпитетами. – Ну и так дальше, как говорится, по алфа́виту… Вот-вот уже дойдет до трудных тройных, лутца и флипа. В каскадах – это когда прыжки один за другим – тулуп и сальхов тройные прыгает без сучка без задоринки, вспархивает, как невесомая, ей-богу! И главное, аксель! Прыжок коварный, а она два оборота крутит стабильно, – Тамара Витальевна жестикулировала, как актер пантомимы, чтобы донести до Машиной мамы красоту и коварство элементов и меру Машиных успехов, – хотя он на самом-то деле выполняется с хода вперед, поэтому двойной – это не два, а два с половиной обо…

– Я в этих оборотах ничего не смыслю, – прервала ее Маргарита Львовна и потрогала себя на мочку уха, будто поправляя сережку, которой не было.

– Да-да, извиняюсь, вы же далеки от специфики… Короче, у ней задатки мастера. Не от выучки, а от природы, вы понимаете?

Не похоже было, что Машина мама намерена что-либо понимать. Она сидела безучастная, словно облаченная в невидимый панцирь, о который билась тренер.

– В общем, Маше надо как можно скорее переходить в специальное, так сказать, заведение, лучше всего в школу олимпийского резерва, – Тамара Витальевна уже не надеялась дождаться отклика, потерла ладонями подлокотники, показывая, что заканчивает разговор. – Я за Машу похлопочу, – и встала с кресла.

– Одну минуточку, – проговорила Маргарита Львовна, не меняя позы. – А я против, чтобы вы за нее хлопотали.

– Что́ так? – отозвалась тренер почти с вызовом.

Маргарита Львовна смерила ее взглядом и решила-таки объясниться с этой особой в растянутых трениках, которая говорит «алфа́вит», «так дальше» вместо «так далее» и «у ней» вместо «у нее».

– Понимаете, есть забава, – она жестом пригласила Тамару Витальевну вернуться в кресло, – и есть дело. Об этом говорил кто-то из великих, не помню, кто именно. Фигурное катание – забава, не более того. Которая отвлекает от дела, то есть от учебы. Подменять дело забавой – значит бросать на ветер время, в которое закладываются основы образования, культуры, эрудиции, – словом, всего, без чего в жизни…

– Забава? – с недоумением перебила Тамара Витальевна. – Да что вы! Фигурное катание – самый техничный вид спорта! Чтобы элементы освоить, их через мозги надо пропустить, а это ой как непросто! Тут не только ногами-руками махать, тут и головой вовсю работать приходится! А у Маши голова варит, как…

– Вот и отлично, – подхватила Маргарита Львовна, – что голова варит. Пусть варит по делу, а не ради того, чтобы выписывать на льду кренделя.

Оскорбленная «кренделями», Тамара Витальевна снова встала с кресла.

– Нелишне бы и ее мнения спросить, – сказала она холодно. – Девочка вправе сама решать, кататься ей или не кататься.

Маргарита Львовна нахмурилась.

– Это как сказать, – произнесла она каким-то свистящим голосом и в свою очередь резко поднялась со стула. – Значит, надо спрашивать мнения ребенка, желает ли он ходить в школу или точить лясы? Или, может быть, ребенок вправе решать, питаться ли ему одними шоколадками?

– При чем тут шоколадки, господи боже ты мой, – испугалась Тамара Витальевна. – И потом, Маша не младенец…

– Но и не взрослая! И понятия не имеет, что такое специализированные школы! Что там ставят условие: либо учеба, либо спорт! Вынуждают отказываться от всего ради тренировок! Отбирают у детей не только детство, но и здоровье, и силы, душевные и физические!

«Надо же, какая осведомленная», – подумала тренер. Маргарита Львовна словно прочитала ее мысли и оговорилась:

– Я об этом не раз слышала, уж не помню когда и где… Общеизвестно, что школы олимпийского резерва помешаны на производстве чемпионов!

– А если это ее судьба – стать чемпионкой? Не зря же Бог дал ей талант! Вот и в Библии говорится, что грех зарывать талант в землю…

– Бог, судьба… Бросьте вы эту мистику, – фыркнула Маргарита Львовна. – Где гарантии, что она выбьется в звезды? Без связей, без влиятельных родственников? Это лотерея с мизерными шансами! Про травмы я уж и не говорю, они неизбежны. Но даже если ей удастся пробиться на пьедестал – если ей, как вы выразились, это суждено, – что с того? Ну, выиграет она какой-нибудь чемпионат, пусть десяток чемпионатов, а потом? Спортивный век короток! А время, когда можно получить образование, поступить в престижный вуз и приобрести достойную специальность, будет упущено! Добавьте сюда отсутствие социальной адаптации! – она так и сыпала аргументами, увесистыми, как пушечные ядра. – Они варятся в своем соку и оказываются неприспособленными к миру, где люди ходят по земле, а не катаются по льду! Вот сманите вы ее чемпионской славой, а берете ли на себя ответственность за то, что с ней станется, когда она вынырнет из этого омута?

Тамара Витальевна ощущала себя, как пехотинец, который полез с винтовкой против танка. И уже готова была согласиться, что тянет Машу в омут, а Бог и судьба не выдерживают конкуренции с престижным вузом и достойной специальностью. Маргарита Львовна почувствовала, что противник отступает.

– Тамара Витальевна… нет, просто Тамара, – она доверительно тронула тренера за локоть. – Я несу ответственность за дочь и прошу вас быть моей союзницей. Да, у Маши талант к фигурному катанию, но стоит ли ее об этом оповещать? Напротив, необходимо убедить ее, что никаких перспектив у нее нет! – Тренер хотела что-то сказать, но Маргарита Львовна не слушала: – Что ничего ей не светит! Ради ее блага! Вы умный и зрелый человек, вы все понимаете. Вы же видите, у Маши нет амбиций, ни о каких высотах она не мечтает… – Тренер снова попыталась открыть рот, – …так не будите спящего зверя! Не толкайте ее на путь, который может исковеркать ей жизнь! У нее есть способности к математике, к языкам! По английскому в школе требования просто аховые, зубрить не перезубрить! А одно неосторожное слово может…

– У вас что-то горит, – наконец вставила Тамара Витальевна.

Маргарита Львовна метнулась на кухню. На сковородке потрескивали черные угольки, под потолком плавали дымные волокна, похожие на перистые облака. «Пропади ты пропадом», – обругала горе-хозяйка картошку, которая и так пропала, спихнула сковороду на соседнюю конфорку, захлопнула кухонную дверь, а окно, наоборот, распахнула и принялась махать полотенцем. Дым выветривался неохотно, и когда она, запыхавшаяся, вышла в коридор, Тамара Витальевна стояла у входной двери, уже в куртке.

– Надеюсь, мы договорились, – Маргарита Львовна сдвинула собачку замка и выпустила тренера на лестничную площадку. – Я вижу, вы меня поняли. Пускай Маша учит английские глаголы, а не зубцовые прыжки. И вы ей в этом поможете – просто-напросто тем, что промолчите. О’кей?

«Манипуляторша, – думала Тамара Витальевна в лифте. – Перевербовала как миленькую, теперь и не пикнешь. «Не смыслю, не вникаю», а сама очень даже в теме. Небось специально про спортивные школы начиталась, чтобы знать врага в лицо… Что-то она такое странное сказала?.. А, о прыжках».

Хотя Тамара Витальевна и упомянула про лутц и флип, которые действительно прыгаются с зубца, она не могла припомнить, чтобы в разговоре называла их зубцовыми.

Глава 3 Стать олимпийской чемпионкой

Отчетное выступление учеников районных школ в этом году совпало с Машиным днем рождения. Да еще, как по заказу, проводилось на ее родном катке, а не в «Школе высшего спортивного мастерства» на другом конце города, как в прошлые годы. На таких выступлениях катаются и шестилетки, только-только сдавшие зачет на «юного фигуриста», и подростки, которым нужно обкатать программу для второго или первого спортивного разряда. Ни судей, ни оценок нет; зрители – мамы-папы, бабушки-дедушки, друзья-знакомые – приходят посмотреть на своего фигуриста, похлопать и покричать ему «браво».

Только у Маши не было «своей» публики. Школьные друзья жили в других районах; мама принципиально игнорировала все, связанное с коньками. Вдобавок музыка у Маши была как у белой вороны – «Море» французского композитора Дебюсси. «Уж откопала так откопала, – ворчала Тамара Витальевна. – Ни мелодии, ни ритма, какая-то окрошка!» Но Маша уперлась. Под эту музыку простые элементы делались волшебными. На перетяжках – когда катишься то на одном, то на другом ребре конька, рисуя на льду волнистую линию, – Маша превращалась в парус, и соленый ветер выгибал и мягко клонил ее вправо-влево. На дугах, скользя на одной ноге с раскинутыми в стороны руками, она становилась гордой птицей и торжественно парила над морем. На беговых шагах мчалась по гребню волны за пенным барашком. А то представляла себя повелительницей стихий, что взглядом останавливает океанские валы, насылает ветра и сдвигает горы.

…Она выехала на лед одной из последних. Публика подустала, на трибунах было довольно шумно. Но стоило Маше начать выступление, как зрители прекратили шушукаться и ерзать. Неотрывно следили за каждым ее движением, вместе с ней переводили дыхание. Во время вращений аплодировали так громко, что она не слышала музыку. А потом устроили настоящую овацию и продолжали хлопать, когда Маша уже зашла за бортик. Она еще раз выехала на поклон, удивляясь и радуясь, что незнакомые люди кричат ей «браво», и в тот же миг заметила на трибуне знакомое лицо. Это был Гоша.

Он уже сто лет не ходил на каток; столько же времени они не общались. Когда случайно встречались на улице – в последний раз прошлой зимой, – на ходу бросали друг другу «привет-привет» и шли каждый своей дорогой. Но Маша спиной ощущала, что он оборачивается и смотрит ей вслед.

Выступления закончились. Зрители вперемешку с участниками потянулись с катка. Маша дожидалась в сторонке, пока схлынет народ, и невольно высматривала в толпе Гошу. Пропустив всех, она вышла самой последней – и увидела, что Гоша стоит снаружи, возле крылечка. Он шагнул навстречу:

– Привет, Маш.

На уроке рукоделия, классе в третьем, делали оптическую игрушку – тауматроп. Вырезали из плотного картона кружок, прокалывали по бокам, в отверстия вдевали веревочки. На одной стороне рисовали птичку, на другой – клетку, или вазу – цветы, аквариум – рыбку. Веревочки крутили между пальцами, кружок вращался, и птичка оказывалась в клетке, а рыбка в аквариуме. Маша изобразила на сторонах картонки два одинаковых мальчишеских лица, одному пририсовала усы, бороду и шляпу. Раскручивала свой тауматроп и видела одновременно мальчика и взрослого.

Вот и теперь в глазах у нее точно так же двоилось. Вроде бы Гоша ничуть не изменился: те же серо-зеленые глаза, русые с рыжиной волосы, ямочка на подбородке. Но он стал на голову выше Маши и держался просто и спокойно, отчего казался года на два взрослее мальчишек из ее класса: от такого не жди подколов и дурацких шуточек.

– Ты виртуоз, – сказал он. – Это было гениально. Катаешься прям как знаменитости по телеку!

– Да ты что, какой я виртуоз, – Маша даже отпрянула. – Я так, для себя занимаюсь. Я совсем не то, что они…

– Угу, не то. Ты лучше! Они просто разъезжают от бортика к бортику, прыгают и крутятся. А ты… Ты настоящую магию творишь, честно! Надо у тебя уже сейчас автографы брать, – он улыбался, и Маша заулыбалась в ответ, – а то поздно будет. Прославишься на весь мир, к тебе и не подступишься!

– Ага, – со смехом подхватила Маша, – возьми сто автографов, а когда я прославлюсь на весь мир, ты их продашь и разбогатеешь!

– Не-а, лучше себе оставлю, – он полез рукой во внутренний карман куртки, как будто и вправду за листком и ручкой для автографа, но вместо этого извлек небольшую стеклянную фигурку танцовщицы. Она стояла на прозрачном основании, как на льду, с раскинутыми руками и отведенной в сторону свободной ногой, и смахивала на фигуристку, которая выезжает из фигуры «тройка назад-наружу».

– У тебя ведь сегодня день рождения?

– А ты помнишь?!

– Ну, я увидел ее – и вспомнил, просто она на тебя похожа… – Впервые за весь разговор Гоша смутился, сунул Маше танцовщицу и торопливо закончил: – В общем, поздравляю. И желаю, э-э-э… стать олимпийской чемпионкой.

…Маша лежала в кровати с книжкой. Дочитывала главу из четвертого тома «Войны и мира», в которой Николай Ростов приезжает с визитом к княжне Марье. Было далеко за полночь, но спать не хотелось. Она отложила книгу. Стеклянная танцовщица стояла на подоконнике, Маша то и дело смотрела на нее и вспоминала сегодняшнее выступление.

«Стать олимпийской чемпионкой»… Это же невозможно. Это все равно что сдвинуть гору – не воображаемую, настоящую… Чемпионами становятся, наверное, какие-то особенные люди. А она кто такая? Обычная школьница с заурядной внешностью и средними способностями. Но в ушах снова и снова звучало Гошино «желаю стать олимпийской чемпионкой». И сердце все настойчивей колотилось от мысли: а вдруг? Может быть, они тем и особенные, что не боятся ставить себе великую цель? Верят в себя и в награду за свою веру получают способность сдвигать горы?

Что, если и она осмелится поверить в невозможное? Пусть на это уйдут годы, пусть придется отдавать все силы, тренироваться на полную катушку… Ради настоящей цели она бы вкалывала как сумасшедшая! Ради этого стоит жить!

Она вскочила с кровати, стремительно прошлась по комнате. Хотелось сию секунду бежать на каток, всю ночь отрабатывать прыжки, спирали, дорожки шагов… Она вытянулась в «ласточку», сделала бедуинский во вращение, прыгнула полуаксель, представляя, будто бы он тройной и она исполняет его на мировом чемпионате. Коленом задела раскрытую «Войну и мир», та соскользнула на пол. Маша подняла книгу, и в глаза бросилась последняя фраза главы: «…далекое, невозможное вдруг стало близким, возможным и неизбежным».

Это было как ответ на ее вопрос. Как сигнал из будущего, которое говорило: «Я есть, я неизбежно, я тебя жду».

– Чем ты там громыхаешь? – послышался из-за двери недовольный мамин голос. – Почему не спишь до сих пор?

– Ложусь, – откликнулась Маша. Убрала книгу на полку, щелкнула выключателем. И в темноте нырнула под одеяло.

А танцовщица на подоконнике по-прежнему была хорошо видна и даже засветилась – на нее падал отсвет уличного фонаря. Ворот ее платья был позолочен, и казалось, что на груди у нее поблескивает золотая медаль.

Глава 4 Случайный шанс

Землетрясения, ураганы и цунами меняют очертания гор, русла рек и людские судьбы. Но и ничтожные случайности с тем же успехом способны пустить жизнь по новому пути. К примеру, такой пустяк, как чехлы от коньков, забытые в раздевалке.

До остановки Маша не дошла, а прямо-таки долетела. Радость переполняла ее, как газ, которым надувают воздушные шарики. С самого утра ее сопровождала удача, словно невидимый эскорт. На сдаче нормативов достался номер пять, ее любимое число, программу откатала без единой помарки, с лучшими баллами, торжественно получила первый спортивный разряд и памятную грамоту в придачу; даже троллейбуса ждать не пришлось – подоспел сразу же, как по заказу, да еще нашлось свободное местечко у окна. Снаружи колыхалось море машин, троллейбус медлительно плыл по широкому проспекту, как кит в косяке больших и малых рыб, а у Маши внутри, где-то под солнечным сплетением, играла музыка. Светофоры перемигивались разноцветными глазами, троллейбус жизнерадостно позванивал на выбоинах в асфальте, пешеходы шагали по тротуарам или перебегали дорогу в неположенных местах, не подозревая, что живут и движутся под эту тайную музыку. А на горизонте расцветали радужные перспективы.

Вот она с блеском сдает на кандидата в мастера спорта. Отбирается на всероссийские соревнования. Некто самый главный в стране по фигурному катанию обращает на нее внимание. Ее приглашают в сборную. Она едет за границу. Выигрывает подряд все юниорские турниры, и…

Дальше Маша загадывать не смела. Зато верила, что это не просто мечты. Нет, она точно знала, что так и будет! Что невидимый покровитель – наверное, кто-то вроде ангела-хранителя, который отвечает за ее судьбу, – наблюдает за ней в этот самый момент. И непременно все устроит. Подбросит случайный шанс, между делом подтолкнет на тропинку, что рано или поздно выведет на путь, где исполняются мечты. Только когда это произойдет? Через год, два? А может, и через пять лет, кто знает? Маша не отрываясь смотрела поверх высотных крыш на позолоченное заходящим солнцем небо и заклинала неведомые силы: «Пожалуйста, сделайте так, чтобы все сбылось поскорей!»

И вдруг в голову ударило – чехлы! Укладывала ли она их в сумку после проката? Маша ощупала внешний карман сумки, заглянула внутрь… Так и есть! Оставила в раздевалке, вот беда! Радуга развалилась, серыми тучами поползли тревожные мысли. Своих денег нет, новые чехлы не купишь. Просить деньги у мамы – стресс. На такие просьбы она реагирует нервно, а если деньги нужны на снаряжение для фигурного катания – гневно. А фигурист без чехлов – как птица без ног. По льду порхай сколько вздумается, но за бортиком шагу не ступишь. Без чехлов там ходить не положено. И лезвия тупятся.

Троллейбус как раз затормозил у остановки, с лязганьем распахнул двери. Маша выскочила на тротуар, нырнула в подземный переход, впопыхах перебежала на противоположную сторону. Придется возвращаться, ничего не попишешь. Она беспокойно высматривала во встречном потоке троллейбус, который привезет ее назад к злосчастным чехлам. Приподнималась на цыпочки, кусала нижнюю губу, молила: «Ну давай же, езжай!» Но ехали только маршрутки и автобусы, а троллейбусные провода безучастно раскачивались на ветру, как бутафорские. Маша уже всерьез опасалась, что маршрут отменили – прямо сейчас, только что, – и никакого троллейбуса она не дождется. Спустя вечность он все же подъехал, под завязку набитый – вот-вот затрещит по швам. Зажатая между чьими-то спинами, локтями и собственной сумкой, Маша пыталась краем глаза следить за дорогой. Хорошо хоть водитель объявлял остановки. «Экспериментальная спортивная школа», – услышала Маша, высвободилась из толпы, как из тисков, и рысью припустила к монументальному зданию с неоновыми буквами.

Через стеклянные двери виден был пустой холл и голые вешалки гардероба. Маша подергала ручку – заперто. Обошла вокруг здания. Со стороны двора обнаружилось крылечко в три ступеньки и дверка «Служебный вход». Ура, открыто! Она очутилась в полутемном предбаннике. Пошла куда глаза глядят в поисках раздевалки, наугад поворачивая в боковые коридорчики. Плутала-плутала – никакой раздевалки не нашла. И спросить не у кого, ни единой живой души! Маша стучалась в двери, попадавшиеся на пути, нажимала на все ручки – ни одна дверь не подавалась. С горя толкнулась даже в дверь с плакатиком «Не влезай, убьет», которая, к счастью, тоже оказалась заперта. Но вот в конце очередного коридора, как свет в конце тоннеля, замаячила занавеска, отделяющая каток от внутренних помещений. Раздевалка для фигуристов была именно в этом коридоре!

Озираясь, как вор, Маша осторожно нажала дверную ручку. Увы, и эту дверь уже закрыли. Узнать бы – чехлы еще там? Или их выбросили, как бесхозные?

Не опускаясь на корточки, чтобы не мести пол новым, в первый раз надетым пальто, Маша наклонилась к замочной скважине. Перетаптываясь, приседая так и эдак, припадала к ней то одним, то другим глазом. Ничего толком не разглядела, зато услышала чьи-то шаги. Повернула голову – по коридору шла одна из сегодняшних судей. На носу тонкие очки, в руках синяя папка. Спина необыкновенно прямая, будто судья не сгибала ее с самого рождения. А глаза светлые и пристальные, как у грозной птицы, орла или беркута. И в глазах этих читался суровый вопрос: с какой радости кто-то топчется здесь в неурочное время?

Узнав, в чем дело, судья обернулась в сторону катка и звучно отчеканила: «Откройте, будьте любезны, раздевалку». Из-за занавески появился пожилой охранник. Пока он звенел громоздкой связкой, отыскивая нужный ключ, «несгибаемая» судья открыла свою папку, глянула в нее, опустила очки ниже переносицы и воззрилась на Машу поверх узких стеклышек немигающим взглядом, точно хотела пронзить ее насквозь.

– Вы у нас Климова? Мария?

– Д-да… – Маша слегка опешила, что к ней обращаются на «вы».

– Так-так, Мария. Вас рекомендовали на детское первенство Москвы. Почему же ваша тренер вас не заявила? Что, нет желания соревноваться? Тренируетесь недостаточно?

Маша только глазами хлопала: Тамара Витальевна не упоминала ни о каких первенствах.

– М-м-м… э-э-э… ну, я, это самое, – замямлила Маша, – тренируюсь, когда получается, и…

– Жаль, – отрезала судья. – Возможно, вам захотелось бы тренироваться не «когда получается», – она саркастически шевельнула бровью, – а как полагается, если бы вы потрудились посетить первенство и ознакомиться с уровнем фигуристов вашего возраста. Но вы, судя по всему, нисколько этим не интересуетесь и пробовать свои силы не намерены. – Она захлопнула папку, словно зачитала приговор, не подлежащий обжалованию.

– Нет! – испугалась Маша. – В смысле да! Ой, то есть… Я хочу на первенство! И тренироваться тоже!

– Хм. Другой разговор. – Судья вернула очки на место. – С вашей школой мы свяжемся. Документы подаются за месяц, так что поторопитесь. – Она милостиво кивнула и прошествовала своей дорогой.

– Спасибо, до свиданья, – пробормотала Маша ей в спину. Охранник выжидающе брякнул ключами. Маша заскочила в раздевалку: чехлы, целые и невредимые, лежали на лавочке. Засунув их в сумку, Маша было припустила по коридору – туда, откуда пришла.

– Куда, куда! – сипло пробасил охранник и прокашлялся. – Поскакала! Там закрыто все.

– Но я там заходила.

– Говорю же, закрыто, – не слушал охранник. – Идем, через центральный выпущу.

Маша не стала спорить. Безропотно потрусила за охранником и вскоре оказалась в главном вестибюле. Снова скороговоркой произнесла «спасибо, до свиданья». Вышла на воздух, подняла глаза к прозрачному, уже темнеющему небу. И раздельно выдохнула:

– Спа-си-бо…

Глава 5 Право на ошибку

– Не расстраивайся, ничего страшного. В конце-то концов, свет клином не сошелся… Это же не смертельно… Они силачи, с самого раннего детства одним фигурным катанием занимались… Оно и понятно… Вот потому-то я и не хотела тебя заявлять на первенство, а ты на меня обижалась… – растерянно говорила Тамара Витальевна. И с беспокойством поглядывала на Машу. Лицо ее было неподвижным и, как казалось Тамаре Витальевне, отчаянным – с таким лицом принимают бесповоротные решения, разочаровываются в жизни и ставят на себе крест. – Да уж, не зря говорится: лучше быть первым в деревне, чем вторым в городе, – пробормотала она с тяжким вздохом, обращаясь больше к себе самой.

Но Машино застывшее лицо не означало ничего смертельного. Она всего лишь составляла мысленный «реестр» элементов, которые как дважды два исполняли фигуристки, что оккупировали верхнюю часть турнирного табло. Она предъявит этот «реестр» Тамаре Витальевне и завтра же начнет учить каскады из трех прыжков, комбинации вращений в трех позициях и замысловатые дорожки шагов… Хотя то, что девчонки на два года младше имеют в активе элементы высшей сложности, о которых ей самой известно лишь вприглядку и понаслышке, Машу все-таки ошарашило.

…Когда объявили результаты, ей тоже пришла на ум поговорка «лучше быть первым в деревне». Увидев свою фамилию на пятнадцатой строке табло, она почувствовала себя самозванкой, которая непонятно зачем вылезла на лед, хотя показать ей нечего. Как если бы обыкновенная домашняя кошка вздумала потягаться в ловкости, силе и скорости с пантерами и гепардами. Может, было бы лучше никогда не узнать, что в городе она даже не вторая, а чуть ли не последняя? И преспокойно блистать в своей деревне? Вспомнилась басня Крылова про муравья, который был «силы непомерной», мог поднимать «больших ячменных два зерна», вошел в своем муравейнике в великую славу и решил покрасоваться в городе, где бедолагу, само собой, никто не заметил… Ни высоких баллов, ни поздравлений, ни аплодисментов: хлопали еле-еле, для проформы. Ей, которая на своем родном катке привыкла срывать бурные и продолжительные!

Правда, были и те, кто получил еще более низкие оценки. Из обрывков коридорных разговоров Маша уяснила, что одна из девочек с рождения страдала чем-то вроде ДЦП или полиомиелита и родители, вместо того чтобы водить по врачам и пичкать таблетками, отдали ее в «фигурку». И теперь признаки болезни почти не проявлялись: исправилась координация, распрямились конечности… Еще в первенстве участвовали две девочки с нарушениями слуха и зрения, из спортивно-адаптивной школы. Они и не претендовали на высокие баллы – сам по себе выход на лед уже был для них победой.

И все же, несмотря на свое почти последнее место, Маша откуда-то знала, что и сама из породы силачей. Вовсе не из-за самоуверенности, которой ей, наоборот, не хватало – Маша смиренно считала себя самой обыкновенной, ничем не примечательной и ни на что не претендующей ученицей средней школы. Но сейчас это необъяснимое знание вдруг заявило о себе громко и беспрекословно. Оно было в крови, в подкорке, в самом ее существе. Да, настойчиво повторяла ей каждая клеточка, стать первой в городе тебе по плечу, и не в заоблачной дали, а в осязаемом, на расстоянии вытянутой руки, будущем.

Уже без коньков, в сапогах, она спустилась в центральный вестибюль. Вызволила из переполненного жужжащего гардероба свое пальто, протолкнулась с ним к широкой скамье, заваленной верхней одеждой, кое-как пристроила его на свободный краешек, потянула из рукава шапку с шарфом. У нее над ухом щебетали две молоденькие мамаши. Одна пихнула другую локтем: «Смотри, смотри, Волков! Тот самый!» – «Где?» – «Вон, на лестнице, в коричневом пиджаке, говорит с кем-то…» Маша обернулась. Да, это был прославленный тренер Сергей Волков. Точно такой, каким она видела его по телевизору: неулыбающийся, невысокий, лысоватый. И вместе с тем неуловимо обаятельный. «Кажется, это называется харизма», – подумала Маша.

А говорил он… с Тамарой Витальевной! И оба смотрели в ее, Машину, сторону! Маша быстро опустила голову, дрожащими руками начала копаться в сумке, бесцельно перебирая ее содержимое и притворяясь, будто не замечает, как Волков показывает на нее Тамаре Витальевне. Сердце колотилось как подстреленное. Что, если он хочет пригласить ее в свою группу? Безумная, идиотская надежда… Но о чем они тогда разговаривают?

Когда она украдкой бросила взгляд на лестницу, Волкова уже не было, а Тамара Витальевна пробивалась к ней сквозь толпу.

Они вдвоем неторопливо шли к метро. Маша ждала, что Тамара Витальевна расскажет, с какой стати с ней заговорил знаменитый тренер. Но та как воды в рот набрала.

– Тамара Витальевна, а вы с кем сейчас на лестнице стояли? – осторожно спросила Маша. – Это Волков, да?

– Да, – коротко ответила Тамара Витальевна.

У Маши язык так и чесался расспросить, о чем шла речь. Казалось, Тамара Витальевна и сама хочет с ней поделиться. Она было набрала воздуху… однако ограничилась глубоким вздохом. Молча они дошли до метро. И тут Тамара Витальевна наконец заговорила:

– Вот какое дело… У мужа заканчивается контракт. Так что мы в начале лета уезжаем. Домой возвращаемся.

– А вы разве не из Москвы?

– Нет, мы из Самары. Мне очень не хочется со школой расставаться, а с тобой особенно, – она жалобно взглянула на Машу. – Но что ж поделаешь.

– Насовсем уезжаете? – дошло до Маши. – А как же я? – она остановилась как вкопанная. – К кому мне переходить?

– Хм, гм! Кха-кха! – зачем-то прокашлялась Тамара Витальевна и сделала глотательное движение, словно с трудом протолкнула в горло то, что вертелось на языке. – Понимаешь, твоя мама… То есть, я хочу сказать, вы с твоей мамой решите, продолжать ли тебе заниматься. У тебя ведь такая серьезная школа, сложная математика, эти английские сочинения, то да се… Конечно, вместо меня группу возьмет новый тренер, но я пока не знаю, кто это будет. В любом случае кататься для себя ты всегда сможешь – муниципальных катков в районе достаточно. Верно я говорю?

Мама по случаю субботы была дома. Когда Маша подсела к кухонному столу с чашкой горячего шоколада, мама встала в дверном проеме, заложив руки на спину, как охранник на посту, и спросила:

– Ну, какое место ты заняла на соревнованиях?

Это было так неожиданно, что Маша уставилась на нее, как на инопланетянина. Прежде мама никогда не интересовалась ее выступлениями.

– Так какое у тебя место? – переспросила мама, а сама обличительно заглядывала Маше в глаза.

– Пятнадцатое, – оторопело пробормотала Маша.

– Вот! – сказала мама с мрачным торжеством. – Надеюсь, ты сделала выводы.

– Какие выводы?

– Что перспектив у тебя нет. Что с фигурным катанием пора завязывать.

– Ну и что же, что пятнадцатое место! Просто я недостаточно тренируюсь…

– Недостаточно?! – возмутилась мама. – Эти коньки столько времени съедают, а она – «недостаточно». Это балласт! У тебя ГИА скоро!

– Ничего не скоро! – в свою очередь, возмутилась Маша. – Через три года!

– Ничего подобного – через два с половиной, даже меньше! И готовиться надо уже сейчас, – гнула свое мама. – Уходить из спортивной школы, и дело с концом.

– Никуда я не уйду. Почему мне нельзя заниматься, как раньше?

Мама усмехнулась:

– Заниматься, как раньше, точно не получится, поскольку твоя тренерша уезжает. Я, между прочим, в курсе.

– Ну и что, я к другому тренеру перейду!

– Не перейдешь ты ни к какому другому тренеру. Тебе нужен репетитор по английскому. Вот на что стоит тратить время и деньги.

– Ты же мне сама разрешила ходить на коньки!

– А с каким условием?

Маша уже не помнила. Зато помнила мама:

– Уговор был: если начнешь хуже учиться, коньки отменяются. Какие у тебя отметки во второй четверти? Может быть, ты и этого не помнишь? Две тройки! При твоих вполне приличных способностях! Я же не о себе забочусь – о тебе. Придет время, и ты мне скажешь «спасибо». А иначе сама же меня потом попрекнешь: «Что ж ты меня не отговорила!»

– Не скажу! Не попрекну!

– Я не могу позволить тебе совершить ошибку, – отрезала мама. – Как бы то ни было, за каток я больше платить не намерена.

Маша хотела сказать, что берет на себя ответственность за эту ошибку, если это в самом деле ошибка. Что это ее жизнь, а не чья-нибудь другая. Жизнь, в которой она имеет право принимать решения, выбирать и ошибаться… Но вместо слов разом полились слезы.

– Послушай меня, – мама присела рядом и накрыла ее ладонь своей. – Даже если забыть об этом пятнадцатом месте, даже если предположить, что ты действительно можешь стать чемпионкой, звездой фигурного катания и так далее… Ты не знаешь о подводных рифах, о которые разбиваются судьбы. А я скажу тебе, что будет. Как только ты начнешь делать успехи, тебя сразу же заставят уйти из школы. Бросить учебу. Совсем. Ты представляешь себе, что это такое – перестать учиться в школе! Не учиться вообще нигде?! Это означает лишиться неполного среднего образования! Не иметь аттестата даже за девять классов! Но это еще полбеды. Тебя вынудят оставить не только школу, но и дом родной. У меня отнимут тебя! А у тебя отнимут нормальную человеческую жизнь. До поры до времени тебя удочерит тренер, на пару со спортивной школой. Жить ты будешь на катке, в гостиницах, самолетах и поездах. Ты начнешь выигрывать соревнования и показывать все более достойные результаты. Может быть, даже выдающиеся, сообразно принесенным жертвам. Все вокруг только и будут говорить, что о твоих достижениях. И звать тебя к новым. Но скромно умолчат о том, что спортивная карьера кончается и что закончиться она может намного раньше, чем ты предполагаешь. И о том, что с тобой будет, когда она закончится. Что ты с трудом найдешь себе место в жизни, если вообще найдешь. Что у тебя неизбежно будет «синдром аквариума»: после того как год за годом жила в замкнутой среде тренировок, спортивных сборов и соревнований, ты будешь выброшена из нее, как из воды на сушу. Без образования, без друзей, без цели в жизни. Да, они помалкивают о том, что жизни многих звезд закончились в лучшем случае забвением, а в худшем – трагедией!

– Откуда ты все это знаешь? – спросила Маша удивленно.

– От одной моей знакомой, – ответила мама, отводя глаза.

– У тебя разве есть знакомая, которая занималась фигурным катанием?

– Да, есть… Была когда-то, – проговорила мама с запинкой. – Моя, м-м-м… одноклассница. Ей прочили большое будущее, продвигали на соревнования, обещали успех. Она поверила, бросила учиться, нырнула в этот омут… Оглянуться не успела, как перезанималась, переутомилась, заработала серьезную травму. И в один момент все закончилось. Продвигать начали других, а она оказалась отброшена на обочину. Только благодаря сильному характеру ей удалось вернуться в школу, наверстать упущенное, поступить в университет… Но заново встроиться в нормальную колею стоило ей большой крови.

– А где она сейчас? Что с ней?

– Не знаю, – быстро сказала мама. – Но я уверена, если бы у нее была дочь, она бы сделала все, чтобы уберечь ее от…

Зазвонил телефон, мама метнулась в свою комнату. А Маша осталась сидеть за столом, неподвижно глядя на чашку, в которой покрывался белесой пленкой остывающий шоколад.

Глава 6 Сверхсекретный план в действии

– Маш! Подожди!

Светка, Машина подружка и одноклассница, нагнала Машу у поста охранника на выходе и ухватила ее за ремень школьной сумки.

– Что? – обернулась Маша.

– Мы с девчонками в «Макдак» идем. Давай с нами, а? Никита и Андрюха тоже идут. И главное, Макс из восьмого!

Макс был школьным светилом и объектом поклонения чуть ли не половины старшеклассниц.

– Мы с Максом теперь друзья в «Контакте», кстати! Он тоже в фан-группу по «Шерлоку» вступил, – увлеченно болтала Светка. – А ты почему в нее не вошла? Я ж тебе приглашение посылала. И, кстати, ты посмотрела последнюю серию? Я тебе ссылку кинула.

– Нет еще, не успела…

– Вечно ты «не успела». Посмотри обязательно! Знаешь, Ватсон, в смысле Мартин Фримен, который его играл, будет в фильме «Хоббит», это приквел «Властелина колец». В следующий четверг «Хоббит» выходит на экраны, обязательно надо посмотреть. Давай вместе сходим! Ну что, сейчас идешь с нами? Мы через десять минут у калитки договорились.

– Извини, Свет, мне домой пора.

– Да почему тебе все время домой? Ты ж на фигурку свою больше не ходишь. Тебе что, домой по свистку надо приходить?

– Ну, в общем, в каком-то смысле да… Мне, это самое… собаку выгуливать.

– Разве у тебя есть собака? – удивилась Светка.

– Н-нет, это у соседки по площадке, это ее собака. Она поздно возвращается с работы…

– Кто, собака? – хихикнула Светка.

– Соседка. И просит, чтобы я днем погуляла с собакой.

– Подождет твоя соседка, фу ты, собака! Это же всего на часик-полтора.

– Но у меня нет с собой денег на «Макдак».

– Да подумаешь! У меня есть, поделюсь!

– Свет, спасибо тебе, но я сегодня никак не могу! Прости…

– Зануда ты какая-то стала. Ну, не хочешь, как хочешь.

И Светка ускакала. Маша виновато посмотрела ей вслед.

Она не обязана была приходить домой по свистку. У нее не было соседки с собакой. Было другое: колоссальный сверхсекретный план. Маша задумала самостоятельно поступить в школу олимпийского резерва.

Когда закончился прошлый учебный год, а с ним и занятия с Тамарой Витальевной, план уже созрел и хранился глубоко за пазухой. Летом, запершись в своей комнате, Маша тренировала все, что можно делать на полу: растяжки, позы вращений и пируэтов, захода и выезда из прыжков. Не абы как, а под музыку. Та самая соседка, которой Маша приписывала позднее возращение с работы, на самом деле была пенсионеркой и почти не выходила из дому. Никаких собак у нее не водилось, зато было радио, которое соседка держала включенным с утра до позднего вечера. Поэтому из-за стены все время доносилась классическая музыка (наверное, это было «Радио Классик»), будто бы нарочно для Маши – в подспорье.

На роликах (они пока были впору, хотя и впритык) Маша кое-как повторяла дорожки шагов, которым успела научиться, и с нетерпением дожидалась зимы. Морозы установились в ноябре, но дворовый каток стал муниципальным и, стало быть, платным. По счастью, завтраки в школе тоже были платными; деньги, которые мама выдавала на школьную еду, Маша без зазрения совести спускала на катке. Заниматься здесь оказалось не так-то просто. По сравнению с теми, кто катается на муниципальных катках, Маша выглядела неприлично профессионально. Посетители шушукались и показывали на нее пальцами, мамы и няни с малышами в колясках останавливались и глазели на нее, как на чудо-юдо. Маше стоило немалых усилий не обращать на них внимания и делать свое дело…

Одноклассники в Интернете чатились, обсуждали фандомы в фан-группах, строчили фанфики и смотрели нескончаемые сериалы, а в закладках Машиной домашней Интернет-страницы висели только сайты, с которых можно было скачивать видеоуроки и мастер-классы по фигурному катанию. Она без устали прочесывала Интернет в поисках бесплатной школы. Увы, бесплатными в городе были только считаные «катки для массового катания». Но накануне того самого дня, когда Светка пыталась затащить ее в «Макдоналдс», на каком-то форуме Маша выловила заветные полфразы: упоминалась спецшкола олимпийского резерва, где «одаренные занимаются бесплатно». На радостях Маша даже не взглянула, кто в этой школе преподает, только переписала адрес и перерисовала схему проезда. Решила, что отправится туда не откладывая – завтра. Пересмотрела несколько мастер-классов, чтобы предстать пред светлы очи тамошних тренеров как можно более одаренной. Репетировала пламенную речь. О том, что фигурное катание – это ее призвание, что лед для нее – как Родина. Что она готова работать, сколько понадобится. Что умоляет дать ей шанс… Само собой, вместо шанса ей могут дать от ворот поворот. Но лучше попробовать и узнать результат, чем потом мучаться вопросом: а вдруг это было возможно?

…Она впопыхах заскочила домой за коньками. Нужно было поторапливаться, чтобы успеть туда и обратно, прежде чем мама придет с работы. Уже подбегая к подземному переходу, Маша сообразила, что школьную сумку стоило оставить дома. Но решила не возвращаться.

Она проехала несколько остановок на метро, дальше нужно было пересаживаться на маршрутку. И здесь, в маршрутке, началось. В животе образовалась ледяная пустота. Голова, наоборот, наполнилась чем-то горячим и, казалось, разбухала с каждой минутой. Горло сделалось сухим, как наждак, а ноги мягкими, точно у набитой синтепоном куклы. Во всем теле что-то мелко затряслось – наверное, пресловутые поджилки.

Низкое, вытянутое, расцвеченное неоном здание школы олимпийского резерва стояло в ста метрах от остановки.

«Чего бояться? Абсолютно нечего, – уговаривала себе Маша. – Не умрешь же ты оттого, что задашь вопрос. Нет в этом ничего страшного!» Но ватные ноги уговорам не верили и предательски укорачивали шаг, словно их одолевал паралич.

На входе сидел охранник. К счастью, ничего у нее не спросил и вообще не обратил на нее внимания. Дверь напротив входа была раскрыта настежь, оттуда доносились удары лезвий о лед и мужской голос – видимо, тренера. Принужденно, как спутанная лошадь, Маша прошла по коридору и остановилась за занавеской, собираясь с силами. Собственно, собираться было не с чем – никаких сил не осталось.

«Балда трусливая. Перед смертью не надышишься», – она пыталась разозлиться, чтобы заставить себя сделать последний шаг.

Дрожащей рукой взялась за занавеску, отчаянно шагнула вперед… и столкнулась с кем-то, кто в этот самый момент собирался выйти в коридор. Маша подняла глаза…

Перед ней стоял Сергей Волков.

Глава 7 Экзамен на выносливость

– Здравствуйте, – пискнула Маша.

– Здрасте, – откликнулся Волков.

Маша попыталась припомнить проникновенные слова, которые придумала накануне. Но паралич с ног перекинулся на язык. А с языка на мозг. Она-то собиралась говорить с обычным человеком и никак не рассчитывала наскочить на мировое светило! И понесла нечто совершенно невразумительное:

– Я хотела… Понимаете, я сейчас нигде как бы, только сама, в общем, я хотела спросить, можно ли, то есть хотела узнать, как принимают в…

– Вот здесь, на лавочке, пока что посиди, – не дослушал Волков. – У меня занятие еще пятнадцать минут.

Маша сидела за занавеской на низкой скамеечке. Предавала себя анафеме за мегакосноязычие, дырявую память, из которой напрочь выдуло отрепетированную речь, и куриные мозги, что она безуспешно напрягала, силясь придумать новую.

– Это ведь ты на детском первенстве Москвы той зимой каталась? – Волков возник внезапно и бесшумно, окинул ее зорким взглядом. – Что ж ты сидела впустую? Почему на лед выйти не готова? Костюм для тренировки с собой? Раздевалка там.

Маша сконфуженно юркнула в раздевалку. Кто же знал, что под «сиди на лавочке» подразумевалось «готовься к выходу на лед». Из-за спешки и волнения ладони стали мокрыми, пальцы непослушными, волосы лезли в глаза, молнии застревали, как заколдованные, а шнурки не попадали в дырочки.

Когда она вышла из раздевалки в чехлах, Волков стоял у бортика с какой-то женщиной. Статной, эффектной, как кинозвезда.

– Тебя как зовут? – обратился он к Маше. – Мария, кажется?

– Да, Мария… Маша.

– Меня Сергей Васильевич. Это Ирина Владимировна, наш хореограф. Разминайся пока.

Маша покатилась по периметру катка. Скользила то простой подсечкой, то по дугам. Переходила на перетяжки или змейку, потом снова на подсечку. Волков тем временем шарил по карманам, разговаривал по телефону, если и следил за ней, то вполглаза. А скорей всего просто перестал ее замечать. Маша была в растерянности: катается себе и катается, и сколько ей так разъезжать вхолостую? Может быть, он ждет, что она сама покажет парочку элементов?.. Но проявить инициативу не решалась и методично нарезала круг за кругом. Волков договорил по телефону и повернулся в ее сторону:

– Размялась? Вот что я тебе скажу: скольжение у тебя никуда не годится. У тебя манера переходить с одного ребра на два. – Он поманил ее пальцем.

Маша подкатила к проему в бортике, Сергей Васильевич выставил на лед круглую трехногую табуретку, жестом показал: садись. Маша опустилась на сиденье, а он поднял ее ногу за лезвие, словно коня за копыто, перед тем как подковать.

– Видишь, вот ребро – и вот ребро. Скользить нужно либо на этом, либо на этом.

– Я знаю, – робко сказала Маша.

– «Знаю», а сама на двух ребрах разъезжаешь. Коньки эти тоже никуда не годятся, нужны новые… Ладно, пока дальше поехали. «Саночки» помнишь?

Маша разогналась и покатилась в полном приседе, как будто сегодня был ее первый день на катке. Волков шел за ней по пятам – точнее, по линиям, которые оставляли ее коньки.

– Каким должен быть след? – спросил он, когда Маша остановилась. И сам же ответил: – Тонким. И почти без стружки. А это что? – Он отбросил ботинком снежную пыль со следов от Машиных коньков. – Это строганина. Скоблишь лед, как напильником. И скользить ты должна бесшумно. Я хочу услышать лишь легкий хруст льда, а не скрежет, как в металлообрабатывающей мастерской. Еще раз!

Маша делала «саночки» снова и снова, сперва по прямой, потом по дугам, и всякий раз звучал приговор:

– Слышу!

После «саночек» Волков вцепился в перетяжки. Снова-здорово ходил за Машей, как заправский следопыт, и уличал ее в «неправильном следе».

– Как ты ребро меняешь? Э-э-эвона какой длиннющий двуреберный отпечаток остается. А на перетяжке двуреберность должна равняться длине твоего конька! Теперь дуги покажи.

Маша проехала по дуге на правой ноге, сменила ее на левую.

– Это, по-твоему, дуги? Это палки. Крутизны не хватает. Все тот же корень зла: двуреберное скольжение. И за руками совсем не следишь. Руки должны быть расслаблены!

Но гонять по дугам не стал и велел показать тройной прыжок. Любой.

Маша сделала идеально, по ее понятиям, заученный, а главное, самый несложный из прыжков, сальхов. Уверенно выехала и ждала одобрения. Вместо этого услышала:

– Вот как ты разбегаешься?

– Ну, как… стараюсь гладко, ровно скользить, чтобы…

– Так улитка скользит, – перебил Сергей Васильевич, – когда никуда не торопится. Нужно увеличивать скорость разбега перед прыжком. Тогда прыжки получаются выше и стабильней. А скорости у тебя почему нет? Потому что переходишь на два ребра. Корень зла! Спирали все делаешь? «Кораблик» покажи.

«Спирали» – когда подолгу скользишь в неизменной позе с высоко поднятой свободной ногой – Маша освоила давным-давно. Но как раз «кораблик» – «спираль» на двух ногах – давался ей тяжелее остальных. Тамара Витальевна относилась к нему спустя рукава: дескать, элемент скорее мужской, не больно-то он тебе нужен. В «кораблике» ноги должны были стоять на одной линии пятками друг к другу – носками наружу; вывернуть их так, чтобы они составляли ровную линию, у Маши получалось с великим трудом. После «кораблика» пришлось демонстрировать моухок – элемент, в котором меняется направление движения, и в этот самый момент ноги опять-таки надо расположить пятками друг к другу, в одну линию. После моухока Волков задал ей бауэр – тот же «кораблик», только усложненный: ноги ставятся не в одну линию, а на воображаемых параллельных… Во время бауэра Маша потеряла равновесие и чуть не упала.

– Все слышны, особенно бауэр, – заключил Волков. – А бесшумность скольжения – критерий мастерства. Тебе выворотности сильно не хватает. Перерыв.

Маша разочарованно зашла за бортик. Покаталась каких-то жалких двадцать пять – тридцать минут. И почти половина времени ушла на разминку. Куда же ей деваться на перерыв? И сколько он будет длиться?

Однако оказалось, что перерыв – понятие условное.

К ней подошла хореограф:

– Ты голодная?

– Нет пока, я в школе обедала.

– Тогда идем. Носки для зала с собой?

– Нет, я не знала, что…

– Плохо. Пол холодный. Ладно, что-нибудь придумаем.

Они прошли в зал. Хореограф вынесла из подсобки небольшой ковер, свернутый в трубку, одним движением раскатила его на полу перед зеркалом. Первым делом взялась за деми-плие – плавный полуприсед.

– Ноги чуть шире плеч и бедер. Ступни сильно не выворачивай, это ни к чему. Пресс напряжен. Пятки на расстоянии плеч. Медленно опускаешься, спину удерживаешь идеально ровной. Ай-ай-ай, вперед клонишься. А сейчас зачем спину выгибаешь? Контролируй себя в зеркале!.. Вот, уже лучше. Теперь полный присед, гранд-плие. Ноги вперед не толкать! – Она положила на пол перед Машей длиннющую, не меньше метра, линейку. – Вот тебе пограничная линия. Следи, чтобы колени ее не пересекали и смотрели точно в стороны.

Не тут-то было – колени смотреть куда надо отказывались и все время нарушали границу.

– Представляй, что перед тобой раскаленная стенка. Коснулась ее коленом – обожглась! Ай, теперь вперед валишься – лоб обожжешь! Мысленно командуй себе «отклониться назад», тогда спина останется совершенно ровной. Бедра держать напряженными! Встала – мышцы не отпускай!.. Хорошо. Теперь представь мне все балетные позиции. Начни с тандю.

Маша закусила губу, глаза забегали. В своей спортивной школе она беспардонно динамила хореографию; половину балетных фигур помнила смутно, другую половину не помнила вовсе. Попалась!.. И зачем она сюда сунулась! Чтобы в первый же день опозориться? Чтобы ее выставили с треском, как законченную невежу?

Но Ирина Владимировна, если и заметила Машину панику, виду не подала и безмятежно предложила:

– Может, будем повторять движения вместе? Вдвоем веселее.

И встала у станка напротив Маши.

– Тандю, – говорила она нараспев. – Ногу вперед, в сторону, назад. Движение скользящее. Следим за выворотностью. Жете. Невысокий взмах свободной ногой в сторону, возврат к опорной ноге. Фондю. Во время сгибания ноги приседаем неглубоко, мышцы ног не отпускаем! Ронд-де-жамб-англер – обводим по полу круг правой… теперь левой… Фраппе. Носок в пол, ногу разгибаем быстро, энергично, высоко не задирать! Пти батман – ногу отводим – приводим, спина ровная, голову прямо! Гран батман… Адажио…

В качестве «повторения» она продемонстрировала основные позиции «низа», якобы не догадываясь, что Маша не ахти какой специалист в батманах и тандю.

– Так, дальше повторяем «середину». Вспомним основные позиции рук. Подготовительная – руки опущены, округлены в локтях и кистях. Первая – поднимаем руки на уровень диафрагмы. Вторая – разводим в стороны на уровне плеч. Третья – поднимаем над головой…

Маша героически старалась угадывать следующую позицию и принимать нужное положение синхронно с хореографом. От напряжения голова взмокла, волосы прилипли к вискам.

– Устала? – спросила хореограф.

– Нет, – быстро сказала Маша.

– Нет так нет, – Ирина Владимировна плутовато прищурилась. – Но мышцы мы все-таки растянем и расслабим.

Она показала Маше несколько упражнений на растяжку. Из подсобки вынесла холодный чай с лимоном и нечто вроде бутерброда: на ржаной хлеб были штабелем наложены ломтики помидора и яблока, стебли сельдерея и горьковатые салатные листья. Маша безропотно сжевала странную конструкцию, а хореограф усадила ее на стул и промассировала шею и плечи. Жестко, даже больно. Маша кривилась и ойкала. Зато ощутила приток сил – то ли от варварского массажа, то ли от эксцентричного бутерброда. И была отправлена обратно на лед.

– Покажи подход и въезд во вращение, – распорядился Сергей Васильевич.

Через тройку вперед-наружу Маша сделала подход, въехала в винт – вращение стоя, – и тут же раздался хлопок:

– Стоп-стоп-стоп! Кто же выпрямляет опорную ногу до того, как возникло устойчивое вращение? Ну-ка, еще раз… Нет, рано! Еще раз… Вот сейчас! Нет, поздно. Еще раз!

Еще много-много раз Маше пришлось заходить на вращение, прежде чем она уловила, в какой момент нужно выпрямлять опорную ногу.

– Теперь сносно, – сказал Сергей Васильевич. – Но само вращение никуда не годится. Вращаться надо на передней трети конька, а не как бог на душу положит.

И снова началось: «Еще раз. На всем полозе вращаешься! Еще раз. Зачем на зубцы поднялась? Еще раз…»

Едва Маша почувствовала «переднюю треть конька», как Сергей Васильевич переключился на разгруппировку:

– Она должна заканчиваться легким сгибанием опорной ноги. Еще раз. Сгибание недостаточное. Еще раз. Теперь чрезмерное. Еще раз…

Маше мерещилось, что она снимается в фильме под названием «Самая бестолковая фигуристка в мире». Дубль 37, дубль 168, дубль 999…

От либелы – вращения в «ласточке» – Сергей Васильевич и вовсе не оставил камня на камне.

– Это не либела. Это коромысло. Здесь вращаться нужно на плоскости конька, не касаясь льда зубцами. У тебя зубцы скрежещут об лед, как жернова. Свободная нога мотается безобразно. Надо оттягивать ее назад, чтоб прямая была, как стрела! Особенно в самом начале вращения. И где должно находиться колено? Выше уровня бедра. А у тебя оно, спрашивается, где? Перерыв.

Хореограф принялась штудировать с ней позы спиралей, заклонов и вращений. Начали с бильмана – свободную ногу поднимаешь за спиной и двумя руками удерживаешь за лезвие конька над головой.

– Должен получиться нераскрытый тюльпан, – говорила Ирина Владимировна. – Голова – его сердцевина, руки и нога – три лепестка. У тебя один лепесток с дефектом – нога в колене норовит согнуться. Вон, видишь? – Она то и дело апеллировала к зеркалу, которое беспощадно отражало все дефекты.

После бильмана перешли к «колечку»: сильно прогнуться, откинув назад голову, и захватить лезвие. Потом к заклону без захвата конька, где спина должна быть параллельна полу. Потом к спирали Керриган, когда вытянутую назад и вверх ногу удерживаешь рукой за колено. В каждой позе Маше приходилось стоять по минуте и следить за собой в зеркале, чтобы ни чуточку не качнуться и ни на йоту не изменить положение.

– Клонишься, как Пизанская башня! – то и дело покрикивала Ирина Владимировна.

Дальше она принялась лепить из Маши «ласточку». Свободную Машину ногу тянула назад и немного вверх, железными пальцами поднимала голову за подбородок и расправляла плечи, точь-в-точь как скульптор, что придает глине нужную форму. И велела Маше качаться взад-вперед.

– Добивайся неизменной амплитуды. Представляй себе, что ты качалка. На детской площадке есть такие качалки с двумя сиденьями друг напротив друга. И тот, и другой конец качалки не может опуститься ниже земли, верно? Потому что он в нее упирается. В качающейся либеле должна быть такая же невидимая «земля», в которую ты упираешься то подбородком, то зубцом!

И для подстраховки в качестве «невидимой земли» использовала собственные руки, подставляя их под Машину ногу и подбородок.

Маша ждала, что «ласточку» и остальное нужно будет перенести на лед. Ждала с нетерпением: после мучительного стояния в этих позах исполнение их во вращениях и спиралях представлялось раем.

Вместо этого прозвучало:

– Бедуинский в «ласточку».

Иначе бедуинский называют «бабочкой». Тот, кто придумал для него столь воздушное название, явно погорячился. Ноги совершают в воздухе атлетический круговой мах, как будто рисуют солнышко, а туловище «лежит» на плоскости, параллельной льду.

Маша решила, что настал ее звездный час: за бедуинский Тамара Витальевна пела ей цветистые дифирамбы. Теперь же вместо дифирамбов услышала:

– Это не прыжок, а переступание с ноги на ногу. Что придает бедуинскому красоту? Высота! Мощный полет вперед и вверх. А за счет чего достигается высота? За счет правильного отталкивания. Еще раз!

Не меньше получаса Маша угрохала на то, чтобы правильно оттолкнуться. И еще столько же – чтобы правильно приземлиться в «ласточку».

– Совершенно не обращаешь внимания на жесткость тела в полете! Итог – при приземлении свободная нога и туловище опускаются. Зрелищности ноль. Опять нога вниз ухнула. Так ты рискуешь потерять равновесие. Мечтаешь на льду растянуться?

Маша мечтала об одном: услышать слово «перерыв» и вернуться в зал. Теперь раем представлялось стояние в позах спиралей и заклонов.

– Прыжок в волчок сальховом на толчковую ногу. Э, нет, так не годится. В полете ты должна принять почти то самое положение, в котором будешь вращаться. Давай заново. Не то! Слишком плотно сгруппировалась, так трудней приземляться, а вращаться начинаешь чересчур быстро, это чревато падениями. Сальховом на маховую ногу. Ничего похожего! Когда нужно принять положение «пистолетик»? В верхней точке траектории, не раньше и не позже. Все заново. Ну и что это за приземление? Приземляться надо на зубцы! И только потом плавно переходить на переднюю треть полоза.

После прыжков во вращения Маше пришлось выполнять диковинное задание: вращаться в «ласточке», подскакивая на опорной ноге.

– Ну что ж, на сегодня хватит, – сказал наконец Волков и ушел за занавеску.

Маша подъехала к проему в бортике, без чехлов доковыляла до скамейки и упала на нее. Ей казалось, что от нее валит пар.

Волков показался в конце коридора, уже в дубленке.

Ирина Владимировна, тоже одетая для улицы, собиралась уходить. Издали махнула Маше на прощание. Тихо сказала Волкову:

– Вот это работоспособность.

Тот кивнул:

– Берем.

И направился к Маше:

– Завтра в пятнадцать тридцать будь здесь. Без опозданий. Документы принесешь: свидетельство о рождении, страховой полис, два фото, зачетную книжку и так далее, вот полный список, – он протянул ей сложенный вдвое листок. – На обороте я написал, какие коньки купить. Это название фирмы. Размер подбирай, чтобы плотно обхватывали голеностоп. Теперь заминку делай.

Маша зачарованно взяла у него листок. Даже не спросила, что такое заминка.

– До свидания, Сергей Васильевич, – сказала она.

– До завтра, – бросил Волков через плечо. И ушел.

Как в замедленном кино, Маша переоделась, уложила в спортивную сумку коньки, тренировочные брюки и куртку. Неужели сам Сергей Волков, тренер с мировым именем, взял ее в свою группу? Осознать масштаб этого события было ей не под силу. Нет, это произошло не с ней – с кем-то другим.

На улице было темно. Под фонарем тихо кружились снежинки. И Маше чудилось, что весь мир тихо кружится вокруг нее…

Стоп. Темно?! Сколько же времени?

Она выхватила из кармана мобильник. На экране высветились цифры «21:05». Одно за другим выплыли оповещения: «У вас два непринятых вызова» и «У вас одно новое сообщение».

Глава 8 В экстренном режиме

Маша помертвела. Ясно, звонила мама. И сообщение наверняка от нее. Что-нибудь гневное, типа «где тебя носит?». А она еще явится домой с коньками! Спрятать их в подъезде под лестницей? Не выйдет, проем замуровали, когда делали ремонт. Оставить на лестничной площадке и молиться, чтобы никто не украл, а потом потихоньку занести домой… И наврать, что ушла перед самым маминым приходом, чтобы прогуляться с подружками. Опять не выйдет – выдаст школьная сумка!

Цепенея от страха, Маша нажала на просмотр.

Сообщение действительно было от мамы. И гласило:

«Вернусь после 21.30. Вареники в морозильнике».

Уффф… Бегом! Вихрем!! Во что бы то ни стало успеть домой раньше мамы!

Маршрутка отъезжала от остановки. С невесть откуда взявшимся нахальством Маша бросилась наперерез, размахивая руками и выкрикивая: «Стойте! Стойте! Подождите!» Водитель круто затормозил, сделал ей большие глаза и покрутил у виска пальцем. Таксист-частник, дежуривший у остановки, высунулся из окна своей машины и крикнул: «Ты чего, девица, чокнулась?!» Водитель маршрутки сердито распахнул дверь, Маша вскочила в салон, а пассажиры, как по команде, уставились на «чокнутую девицу».

Задевая то школьной, то спортивной сумкой ни в чем не повинных пешеходов, Маша неслась к метро. Пулей слетела по эскалатору, ворвалась в закрывающиеся двери последнего вагона. Коньки защемило, машинист раздраженно объявил: «Не держите двери!» На остановках она перебегала из вагона в вагон, чтобы оказаться в первом. Потом мчалась по эскалатору вверх через две ступеньки. Бешено задыхалась, но темпа не сбавляла и бежала, бежала, бежала. Вот дом, вот подъезд, лифт, дверь квартиры…

Маша бесшумно вставила ключ в замочную скважину. Осторожно нажала дверную ручку. В прихожей, слава богу, было темно.

Срочно замести следы! Все обставить так, будто она давным-давно дома.

Голова работала в экстренном режиме. Сапоги обтереть досуха, чтобы под ними не натекла лужа! Холодное пальто завесить всем, что болтается на вешалке! Сумку с коньками зафутболить поглубже под кровать! Вместо школьной одежды напялить домашние джинсы и мятую футболку! Как быть с варениками? Мама, понятное дело, обнаружит, что она их не съела. Маша зубами рванула пленочную упаковку, вывалила содержимое в унитаз, нажала на спуск. Вместо того чтобы тихо-мирно утонуть, несчастные вареники закружились на поверхности воды. Под конец их все-таки утянуло в сливное отверстие, и Маша бросилась назад, на кухню. Сунула в раковину кастрюлю, открыла кран. Кастрюля якобы замочена – в ней ведь готовились вареники. Маша собиралась еще разок спустить воду, чтобы с гарантией утопить их в канализации. Не успела: в двери уже поворачивался ключ.

Мама рассеянно кивнула Маше, скинула пальто и сапоги и направилась в туалет. Маша кусала ногти и обмирала от мысли, что сейчас ее обман выплывет – в виде вареника, который вероломно вынырнет из недр унитаза.

Но мама как ни в чем не бывало вошла на кухню, опустилась на табуретку у стола. И тут Маша увидела, что ее школьная сумка стоит в коридоре на видном месте. И на ней поблескивают крупные капли от растаявших снежинок. А мама сидела как раз лицом к коридору. И в упор смотрела на эту самую сумку.

– У меня к тебе важный вопрос, – проговорила мама, не сводя с сумки глаз. – Я звонила домой, но ты не брала трубку. И на сотовый звонила. Я все знаю, – мама отвела взгляд от сумки и значительно посмотрела на Машу. У той перехватило дыхание. – Да, прекрасно знаю, что такая жизнь тебя не слишком устраивает. Не думай, что я этого не понимаю. Звонила я, чтобы узнать твое мнение о возможных, м-м-м… переменах.

– Каких переменах? – настороженно спросила Маша, медленно передвигаясь к дверному проему, чтобы загородить собой сумку.

– Мне предлагают новую должность. Очень ответственную. Практически зам генерального по продажам. Из-за этого я и задержалась. Согласия пока не дала. Дело в том, что уходить с работы придется не раньше полдевятого, а то и девяти. Получается, тебе придется каждый день готовить обед самостоятельно, как сегодня… Справишься?

– Конечно, справлюсь! – воскликнула Маша с невероятным облегчением.

– Но меня тревожит, что ты будешь предоставлена самой себе, – мама озабоченно вздохнула. – Может, лучше отказаться?

На самом деле она пребывала в легкой эйфории от очередного карьерного шага, но считала своим долгом скрывать это от Маши.

– Да ты что! Зачем из-за меня отказываться от такой замечательной должности! – испугалась Маша. – Конечно, соглашайся!

– Что ж, раз ты не против… Но получается, что мы почти не будем видеться. Тебе, наверное, будет тоскливо сидеть в пустой квартире в одиночестве до самого вечера…

– Ну да, – Маша притворилась, что сокрушается. – Но не волнуйся, я справлюсь. Ничего страшного!

– Хорошо, – сказала мама печально, втайне ликуя, что Маша так легко восприняла перемены.

– Ладно, – откликнулась Маша, в свою очередь стараясь придать голосу печаль. Тщетно: в нем слышалась самая настоящая радость. Какой подарок судьбы! Теперь она сможет беспрепятственно ездить на занятия к Волкову!

Но мама не заметила неумело скрываемой радости – ей и самой стоило немалых усилий сохранять строгую и печальную мину.

Глава 9 Перекрестный бильман

На другой день, ровно в пятнадцать тридцать, Маша заходила на каток школы олимпийского резерва.

Волкова за бортиком не было. На льду тренировались три девушки. Судя по всему, просто разминались. Одна постарше Маши, лет шестнадцати-семнадцати. Необыкновенно красивая, гибкая и грациозная. Невозможно было смотреть на нее без восхищения. Две другие, наверное, Машины ровесницы. Как же они катались, все трое! Как скользили, прыгали, вращались! Сказочно, безупречно, волшебно. «Полубоги», – подумала Маша. Казалось, она наблюдает разминку сильнейшей группы на чемпионате Европы или мира, где каждая участница претендует на первое место. Машу то и дело обдавало ветром, когда кто-нибудь из них проезжал мимо бортика.

Вторая девочка, невысокая блондиночка со встрепанными кудряшками, широколицая и коренастая, как гриб-боровик, непрестанно отрабатывала диагональную дорожку шагов и время от времени, словно для развлечения, прыгала тройной риттбергер. Третья, с собранными в хвост темными волосами, принялась делать по кругу прыжки в шпагат, высокие, как в мужском катании. Делалось это непринужденно, явно не в полную силу, с какой-то мастерской небрежностью, говорившей, что акробатический элемент служит ей всего лишь для разогрева.

– Коньки новые? – услышала Маша.

За спиной стоял Волков.

– Здравствуйте… Нет пока… Не успела купить.

Не могла же она вот так, с места в карьер, бухнуть, что мама отказалась давать деньги на занятия, что просить новые коньки у нее даже не бесполезно, а попросту невозможно, ведь она знать не знает, что Маша продолжает кататься!.. Никак нельзя было в первый же день выложить знаменитому тренеру, который непонятно почему согласился взять ее в группу, всю свою подноготную; Маша не осмеливалась даже заикнуться, что занимается тайно, контрабандой… Он же посмотрит на нее, как на сумасшедшую! Дескать, нет коньков – тогда что ты здесь, спрашивается, делаешь?

Как быть с этой проблемой – новыми коньками, – Маша пока не придумала и малодушно закрывала на нее глаза.

Сергей Васильевич осуждающе прищелкнул языком:

– Давай сюда старые, хотя бы переточу. Документы принесла? – Маша протянула ему файл.

В списке документов, помимо прочего, было «заявление от родителей с просьбой о зачислении в Специализированную детско-юношескую школу олимпийского резерва», и Маша измененным почерком накропала заявление от имени мамы, а в конце соорудила замысловатую подпись. И теперь ее терзали страхи, что почерк получился недостаточно взрослым, что ее заподозрят в подлоге и отправят в полицию на графологическую экспертизу.

– Девушки! – Сергей Васильевич хлопнул в ладоши. – У нас пополнение. Алена, Полина, Вероника, – показал он на каждую по очереди. – А это Мария. Занимается теперь с нами. Знакомьтесь.

И ушел куда-то с Машиным файлом и коньками.

Алена – та, что постарше, красавица, – доброжелательно обратилась к Маше:

– Приветик. Ты где тренировалась? От кого перешла?

Маша лихорадочно сглотнула. Что отвечать?..

– Я, это самое, в районной школе занималась. А потом моя тренер уехала, и…

– И передала тебя Васильичу? Ого! Повезло тебе! Он из районных школ обычно никого не берет.

– А фамилия ее? – спросила Вероника, та самая, которая разминалась на прыжках в шпагат. – Тренера твоего?

– Колесниченко.

– Никогда не слышала, – сказала Вероника. Она в упор смотрела на Машу продолговатыми, как фары японских машин, глубоко посаженными глазами. От этого пристального взгляда Маше сделалось не по себе. Ее будто сканировали. Или просвечивали рентгеном.

Третья девочка, Полина, ничего не сказала и снова взялась за свою диагональную дорожку.

Сергей Васильевич вернулся с Машиными коньками:

– Готово. Обувайся, начинай разминку… Полина, стоп! Вы что с Ириной Владимировной учили? Руками во время дорожки машешь, как алебардами, ать-два! Ты не на плацу маршируешь! Где плавность?

Кроме Сергея Васильевича, на катке появилась его помощница – младший тренер, которую все называли просто Ларисой, без отчества.

Маша переоделась и вышла на лед.

Что такое?.. Коньки не ехали, точно были натерты противоскользящим веществом. Маша прилагала нечеловеческие усилия, чтобы просто катиться вперед. Как же он их заточил? Наоборот, затупил! Может быть, что-нибудь перепутал?

Она вернулась к бортику. Сергей Васильевич, энергично жестикулируя, что-то втолковывал Полине. Маша остановилась поодаль, не решаясь вмешиваться в разговор.

Наконец Полина отъехала. Он мельком взглянул на Машу.

– Разминайся, разминайся.

– Сергей Васильевич, извините… У меня коньки почему-то не едут. Как будто ползут.

– И правильно, – кивнул он. – Канавка между лезвиями была слишком глубокой. Вот ты и приноровилась на двух ребрах разъезжать. После моей переточки скользить с нормальной скоростью ты сможешь только на одном ребре, то есть с правильным наклоном. Все понятно? Работай!

На переточенных коньках Маша чувствовала себя неуклюже, как будто училась ходить.

– Дуги отрабатывай. Разогналась – лови скорость. Поймала – держись на ребре как можно дольше!

Маша ловила скорость и мигом ее теряла. Сергей Васильевич не смотрел в ее сторону, но каким-то чудом все замечал:

– Опять на два ребра плюхнулась!

Маша каталась поближе к бортику, жалась по углам катка. И невыносимо страдала оттого, что в этой блестящей компании выглядела как гадкий утенок, раньше времени затесавшийся в стаю лебедей. Заниматься рядом с ними, которые, конечно, с недоумением должны взирать на такую неумеху, было куда трудней, чем держаться на ребре. Ездить по дугам, учиться правильному наклону – смех, да и только! А «полубоги» тем временем прыгают тройные лутцы и флипы, отрабатывают головокружительные комбинации вращений, заклоны и дорожки шагов. Правда, Алена и Полина на нее особо не смотрели. Но глаза Вероники нет-нет да обращались в ее сторону, и Маша невольно съеживалась, чувствуя на себе тяжелый пристальный взгляд.

– Полина и Мария отдыхают. Вероника, Алена! Работаем над вращениями в трех позициях.

Обе исполняли одну и ту же комбинацию вращений со сменой ноги: волчок на одной, потом на другой ноге, переход в либелу, а из нее в заклон. Сергей Васильевич хлопал в ладоши и считал:

– И-раз, и-два, и-три, переход! Вероника перекрутила, лишний оборот сделала! Алена скорость потеряла при смене ноги! И-раз, и-два, и-три…

Машу поразило, что они делали комбинацию одинаково легко и влево, и вправо.

– Теперь Полина на лед, – скомандовал Волков. – А ты, – сказал он Маше, – смотри внимательно. Вливайся. Полина, на бильман заходи! Мария, если можешь, повторяй.

Маша постаралась влиться сразу же и сделала вращение синхронно с Полиной. Украдкой покосилась на Алену с Вероникой. Алена выглядела сумрачно, Вероника смотрела на Машу с какой-то брезгливостью. Ясней ясного было, что фейсконтроль в их глазах она не прошла. Что ее бильман не лезет ни в какие ворота и стандартам полубогов не соответствует. Она и прежде делала его неуверенно. Теперь же, на переточенных коньках, получился не бильман, а сплошное напряжение и неловкость.

Тут Волков задал Полине перекрестный бильман. Что это такое, Маша забыла, а может, и не знала вовсе. Мельком глянув на Полину, она попыталась изобразить то же самое: отвела ногу назад и рукой схватилась за лезвие.

Алена недоуменно заморгала, а Вероника закатила глаза к потолку и перекосила лицо. Мол, такую ерунду мы видим впервые в жизни!

– Кто тебя учил так ногу захватывать? Рука с ногой должны быть разноименные, – поправил Машу Сергей Васильевич. Строго, но само собой разумеющимся тоном, словно ничего рокового не произошло.

– Да она вообще не знала, что такое перекрестный бильман, – процедила сквозь зубы Вероника. Сказано это было негромко, себе под нос, но слух у Сергея Васильевича по остроте не уступал зрению. Он живо обернулся в ее сторону:

– У нас в группе есть правило: уважительно относиться к коллегам. Странно, что ты, Вероника, иногда об этом забываешь. Все свободны, до завтра. Да, Мария! Ты, кроме первенства Москвы той зимой, в каких-нибудь соревнованиях участвовала?

– Участвовала, – проговорила Маша, проклиная себя за идиотское свойство неудержимо краснеть – в стеклянном ограждении отражалось ее лицо, цветом напоминавшее астраханский помидор. – Когда были отчетные выступления учеников районных школ, я всегда в них участвовала. И в показательных тоже…

Вероника снова, незаметно от Сергея Васильевича, закатила глаза и перекосила лицо. Полина сдавленно хихикнула.

– Ясно, соревновательный опыт стремится к нулю, – сказал Сергей Васильевич по-прежнему обыденным тоном. – На днях начинаем готовить программу для соревнований. В конце апреля поедешь на «Хрустальный конек».

Глава 10 Лицом к лицу, глаза в глаза

Однажды Маша услышала, как Алена говорит про Волкова: «Васильич хоть корову прыгать научит, он по этой части ас непревзойденный. У него пунктик: чтобы его ученики на голову превосходили соперников во всех прыжках. Только с акселем осторожничает». И Маша ждала, что вот-вот они приступят к тройным лутцу и флипу, а может – как знать! – и к акселю в три с половиной оборота, который она вот-вот начнет прыгать, как не снилось и олимпийским чемпионам…

Но это были всего лишь мечты.

– Два «фонарика», «цапелька», «саночки». Никуда не годится. У тебя не выработана привычка следить за качеством скольжения. Без этого навыка дальше идти нельзя. Еще раз! Слышно каждое движение. Скоблишь лед. Еще раз!

Упражнение «фонарики-цапелька-саночки», предназначенное для тех, кто только-только встал на лед, Маша делала в первый год занятий с Тамарой Витальевной. Тогда оно доставляло одно удовольствие. Теперь же Маша постоянно озиралась в страхе, что на катке появится кто-нибудь из группы Волкова и увидит, над чем бьется его новая ученица. Вот смеху-то будет!..

Каталась она теперь на «временных» коньках. Раз-другой Сергей Васильевич напоминал, что пора купить новые, а старые отправить в мусорный контейнер. Но тратить время на выяснения, почему она медлит с покупкой, не стал. Откомандировал ее с Ларисой в кладовку, где хранился резервный запас. Лариса подобрала самые удобные, по ее словам, коньки, в которых Маша не ощущала и тени удобства. Лариса уверяла, что новые коньки всегда кажутся неудобными – дескать, нужно время, чтобы «вкатать ботинки», – но Маша подозревала, что говорится это просто в утешение. И на всякий пожарный припрятала свои старые коньки дома, в самом низу шкафа. Ботинки не «вкатывались», хоть тресни, ноги были как чужие. И этим чужим ногами приходилось «выписывать на льду кренделя», как выразилась бы Машина мама.

– Работай, работай, добивайся бесшумности, все у тебя получится, – подбадривал ее Сергей Васильевич. – Иначе качества шагов не видать. Дорожки шагов нам нужны максимальной сложности, на четвертый уровень. Без них на международные, да и ни на какие старты не сунешься… А из чего складываются дорожки? Дуга, перетяжка, тройка, скобка, петля, крюк, выкрюк! Это наша школа, наши семь китов! На них ты демонстрируешь качество скольжения, за них получаешь оценки за компоненты, то есть за артистизм. К твоему сведению, артистизм – это не глаза выпучивать и руками взмахивать! Это взаимоотношения конька со льдом. Твои коньки со льдом пока что не в ладах. Скажи-ка мне, какое движение в фигурном катании основное?

– Дуги, – вздыхала Маша тоскливо. Она помнила, что ее дуги похожи на палки.

– Показатель мастерства фигуриста – крутизна дуг. Как ее достичь? Уверенным скольжением на ребре. Давай!

Маша, как заведенная, скользила по дугам. Вроде элементарная вещь: едешь себе и едешь на одной ноге. Кто бы знал, что такую ерунду придется переучивать… День за днем, тренировка за тренировкой!

Но куда больше времени ухнуло на другую ерундовую фигуру, «тройку назад-наружу»: катишься спиной на одном ребре, меняешь его и быстро поворачиваешься на сто восемьдесят градусов, лицом по ходу движения. А на льду остается след, похожий на цифру 3.

Когда они только-только приступили к «тройке» и Маша, оттолкнувшись, поехала назад, Сергей Васильевич молниеносно хлопнул в ладоши и скомандовал: «Стоп!» Подошел к ней вплотную с очень серьезным лицом и, как показалось Маше, каким-то особенным голосом проговорил:

– Фигурист не имеет права на вредные привычки. С ними надо бороться.

– Я не курю, – быстро сказала Маша.

– Здорово, что не куришь, – не меняя выражения, откликнулся Волков. – А вот что зубцом толкаешься, совсем нездорово!

Присев на корточки, он стал вертеть ее ногой, объясняя, как развернуть конек и оттолкнуться средней частью полоза. Попутно уличил Машу еще в одной «вредной привычке»:

– После стартового толчка клонишься вперед. Сутулишься, как старушенция. Спина сразу после толчка назад должна быть идеально прямой!

Маша изо всех сил старалась не походить на старушенцию. Тщетно.

– Это разве осанка? У тебя что, за спиной рюкзак с кирпичами? Почему руки напряженные? – Сергей Васильевич хватал Машу за средний палец и мотал ее рукой из стороны в сторону. – Отпусти мышцы! С такой осанкой не добьешься четкости поворотов! Плюс энергию впустую тратишь. Сама себя блокируешь. А нам нужно что? Непрерывность скольжения, покрытие следа!

Пресловутое «покрытие следа» было непосильной задачей. Попробуй повтори фигуру так, чтобы коньком, как карандашом, обвести свою предыдущую цифру 3!..

Маша горячо надеялась, что Сергею Васильевичу надоест возиться с треклятой «тройкой» и они займутся если не прыжками, то хотя бы спиралями. Не тут-то было!

– Ты должна оказаться со мной лицом к лицу и посмотреть мне прямо в глаза! Не сдвинусь с места, пока не выедешь точно передо мной!

И встал напротив нее, как монумент.

Это сработало. Можно подумать, его глаза обладали магнетизмом и задавали Машиному коньку нужную траекторию. После дюжины «троек» «глаза в глаза» осанка исправилась сама собой. Оглянувшись назад, Маша увидела, что покрытие следа стало почти идеальным.

– Сносно, – кивнул Сергей Васильевич. – Вот так и следует встречать любые трудности: лицом к лицу, глаза в глаза… Переходим к скобкам.

Так же, как и в «тройках», здесь нужно было сменить ребро в вершине поворота, в момент переходного толчка. Катишься на ребре, быстро поворачиваешь конек на сто восемьдесят градусов и обратно, причем туловище скручивается, а голова остается на месте, будто ведать не ведает, что в это время творит нога.

– Почему у тебя скорость к концу фигуры падает? Да все потому же! Нет качественного скольжения на ребре! – горячился Сергей Васильевич. – В поворотах скоблишь лед, ход набираешь не в полную силу! Полюбуйся, какие следы после тебя остаются: утолщения, скребки, углубления! Вот кривизна, волнистость. Все это нужно убирать! А когда совершаешь переходный толчок, представь себе, что отталкиваешься на самокате.

И придирчиво, руки в боки, рассматривал лед в месте переходного толчка.

– Какой след должны оставить ребра? В виде усиков. А у тебя – усища!

Дальше началась возня с фигурами, в которых ребро в вершине поворота не меняется.

Петли у Маши выходили неплохо. Она представляла себе, будто коньком закручивает нитку в клубок, и рисунок получался вполне приемлемый, в форме капли. Но Сергей Васильевич и тут нашел, к чему прицепиться. Как коршун накинулся на свободную ногу, которая на самом деле чувствовала себя не слишком свободно и поджималась, как парализованная. Маша пыталась ее расслабить, отчего нога начинала болтаться, как разваренная макаронина.

– И самое главное – свободная нога должна догнать опорную не раньше, чем та достигнет вершины петли. А не опережать ее на километр!

С крюками все было совсем никудышно. Сильно скрутить туловище перед поворотом не получалось. Рисунок, который оставлял Машин конек, оказывался настолько не похожим на тот, который Сергей Васильевич чертил на льду с помощью здоровенного циркуля, что Маша чуть не плакала.

– Фигура заковыристая, – утешал ее Сергей Васильевич. – Недаром у нее название такое зловещее, пиратское. Пираты при помощи крюков корабли на абордаж брали. И ты свое возьмешь, но не сразу, не вдруг. Приучиться рисовать крюки как следует – это тебе не стакан воды выпить. Хотя пить после них приходится много, – добавил он, усмехаясь. – Вспотеешь, пока над ними бьешься!

Маша потела, пила воду… и снова рисовала на льду крюки.

– Представь себе, – говорил Сергей Васильевич, когда они переключались на выкрюки – «крюки наоборот», – что свободная нога как бы тянет опорную за ниточку. И еще вот что. Когда ты на велосипеде едешь, смотришь прямо под колеса или вперед? Ясное дело – вперед. Тут то же самое. Применяй принцип слежения с опережением! Въезжаешь в поворот – мысленно представляй, как преодолеешь его вершину; а вершину проходишь – все внимание уже на выезде из поворота. Ладно, перерыв десять минут.

Во время одного из таких перерывов Сергей Васильевич подсел к Маше на скамеечку

– Кстати, – сказал он, – ты знаешь, что крюк изобрел Сальхов?

Маша непонимающе на него покосилась. О чем это он? Неужели из фигуры «крюк» получился прыжок «сальхов»? Или, наоборот, из прыжка родился крюк? Чепуха какая-то…

– Я имею в виду Ульриха Сальхова, шведского фигуриста, чьим именем назван прыжок, – пояснил Сергей Васильевич. – В его времена за наши с тобой фигуры можно было заработать олимпийское золото. Помнишь Панина?

– М-м-м… А, ну да, – убедительно закивала Маша, хотя фамилия «Панин» не говорила ей ровным счетом ничего.

Но еще не родился на свет человек, который ухитрился бы одурачить Сергея Васильевича убедительным киванием.

– Э-эх, Николая Панина-Коломенкина не знает, – сказал он с упреком. – Первого российского чемпиона Олимпийских игр! Автора первого русского учебника по фигурному катанию! Про его специальные фигуры тоже небось не слышала?

Маша жалобно шмыгнула носом.

– Ясно. Да здравствует ликбез. – Сергей Васильевич вздохнул и уселся поудобней. – Панин был пятикратным российским чемпионом по «искусству катания на коньках». Впервые – в тысяча девятьсот первом. Спустя, кажется, года два они столкнулись с Сальховым на чемпионате мира в Питере. Сальхов был уже, во-первых, сколько-то-кратным чемпионом, во-вторых, спесивцем, каких свет не видывал. А еще богатеем, с ноября по апрель прохлаждался в Швейцарии… Ну и тренировался вволю, само собой, – свободного времени у него было хоть отбавляй. А Панин служил клерком в конторе, с трудом выкраивал время для тренировок. К тому же был самоучкой. Ни в одной книге в те годы нельзя было отыскать четкую теорию катания, получить представление о механике движений. И Панин, катаясь сам и подглядывая за другими, по крупицам нарабатывал собственную теоретическую базу… Так вот, на чемпионате мира в тысяча девятьсот третьем году программа состояла из пятиминутного произвольного катания и «школы»: крюков и выкрюков, параграфов с петлями, «восьмерок» с «тройками» и скобками – словом, из всего вот этого, – Сергей Васильевич глазами показал на лед, исчерченный Машиными фигурами. – Сальхов делал модные в то время большие фигуры, Панин – фигуры помельче, которые оценивались выше. Но судьи отодвинули его на второе место. Немудрено: швед был непререкаемым авторитетом, держался надменно, безудержно восхвалял себя вслух после каждой исполненной фигуры. У Панина возникло неодолимое желание сбить с него спесь. Но ждать пришлось долго. Только через пять лет, на Олимпийских играх тысяча девятьсот восьмого года, они снова схлестнулись… Комитет ИСУ [1] постарался – подобрал для Сальхова расчудесное лобби. Из пятерых судей трое заведомо были его апологетами. Один – от Швеции, другой – от Англии, но швед по происхождению, третий, личный друг Сальхова, – от Швейцарии, не выставившей на Игры ни одного фигуриста. Соревнования начались со «школы». Ходили слухи, что перед стартом Сальхов прошипел: «Я выведу его из себя!» Когда Панин исполнял «восьмерку», гаркнул на весь каток: «Это разве фигура? Она совсем кривая!» В том же духе комментировал каждую фигуру, выкрикивал ругательства и даже угрозы, а главный судья будто воды в рот набрал и отважился сделать Сальхову замечание лишь после того, как Панин потребовал от него вмешаться… Несмотря на психическую атаку, все фигуры Панин выполнил идеально четко, на голову выше остальных.

– И победил? – спросила Маша.

– Победил бы, если бы судьи из Швеции и Швейцарии не опустили его на четвертое место. В итоге он оказался вторым. В знак протеста против судейского произвола отказался катать произвольную программу. Но, как говорится, конец – делу венец. А венцом соревнований были так называемые специальные фигуры.

– Тоже «школьные»?

– Нет, собственного изобретения. Каждый участник предоставлял судейской бригаде рисунки фигур, которые должен был перенести на лед. Они оценивались по новизне, трудности и исполнению. Увидев панинские чертежи, судьи дружно открыли рты и столь же дружно ломали головы, пытаясь уразуметь, каким образом возможно проложить эти фигуры по льду. Все четыре казались фантастическими, четвертая – невыполнимой. Слухи о панинской заявке разлетелись по катку. Взглянуть на чертежи мог любой фигурист или тренер. Сальхов с ними тоже познакомился. И тихо снялся с соревнований. А Панин получил рекордные за всю историю обязательных фигур оценки. Плюс золотую олимпийскую медаль. Плюс сбил с кого надо спесь. Перерыв окончен, – Сергей Васильевич легко поднялся на ноги. – Вернемся к нашим баранам.

Маша поднялась следом.

– Не больно приятно сталкиваться с заносчивыми соперниками… – он сделал короткую паузу, – …или коллегами. От их недоброжелательства никто не застрахован. Главное, помнить – придет время, когда «все напасти нам будут трын-трава».

Маша быстро взглянула ему в лицо. Ей почудилось или последние слова были с подтекстом?.. А Сергей Васильевич как ни в чем не бывало хлопнул в ладоши:

– Готова? Крюк назад-наружу!

Глава 11 Медаль высшей пробы

Все это было интересно, но не слишком утешительно. О том, чтобы в обозримом будущем сбить спесь с кого бы то ни было, казалось, нечего и мечтать. Шли дни, недели, а Маша все чертила на льду «восьмерки», круги и параграфы со скобками и «тройками», отрабатывала дуги и перетяжки. Порой Сергей Васильевич надевал на нее непрозрачные очки и велел исполнять фигуры вслепую. И как будто не помнил своего обещания – начать подготовку к соревнованиям «на днях»… Скобки, выкрюки, петли плавали перед глазами на уроках, снились по ночам. Маше казалось, что она просидит на «школе» до самой пенсии.

Не лучше дела обстояли и в зале. Вместо того чтобы разучивать с Машей движения рук, которые накладываются на хореографическую дорожку шагов в произвольной программе, Ирина Владимировна без конца заставляла ее качать спину. Хотя на занятиях по ОФП – общефизической подготовке – упражнения на укрепление спины Маша делала наравне с остальными фигуристами.

– Крепкая спина – твой главный и единственный стержень, – повторяла хореограф. – Без него ни туда и ни сюда. Ни прыжков, ни вращений!

И переключалась на работу над выворотностью, необходимой для «кораблика» и других элементов, где коньки ставятся пятками друг к другу. Подолгу мучила Машу станком и растяжками, учила садиться на «правильный» шпагат, при котором не травмируются связки. Или задавала ей позы спиралей и заклонов. Однажды они битый час отрабатывали спираль в арабеске – все ту же «ласточку». Маша должна была стоять в «ласточке» неподвижно, как статуя, и так долго, как сможет. Потом в той же позе с отягощениями – гирьками на веревочках, – которыми Ирина Владимировна обвешала ее, как новогоднюю елку. Потом без отягощений, качаясь взад-вперед. И снова с отягощениями. То на одной ноге, то на другой. Пот заливал глаза, гимнастический купальник лип к спине; вдобавок Машу начало подташнивать.

Спас ее корреспондент какой-то спортивной газеты. Он влетел в зал на всех парах, как к себе домой. В ответ на вопросительно-негодующий взгляд Ирины Владимировны корреспондент жизнерадостно сообщил, что еще на прошлой неделе договорился с ней об интервью.

– Ах да, из головы вылетело, извините… Что ж поделать, передохни пока, – сказала она Маше и жестом пригласила корреспондента пройти в противоположный угол зала, где стояли кожаный диванчик и пара кресел.

Маша сползла спиной по стене. Жутко хотелось пить, но еще больше – сидеть неподвижно, раскинув как попало руки-ноги. Ирина Владимировна увлеченно рассказывала что-то корреспонденту, ее голос гулко разлетался по залу, как оперные рулады. «Всегда стараюсь, чтобы ученики не ощущали однообразия, чтобы им не было скучно», – донеслось до Машиных ушей. «Насчет однообразия она загнула, – фыркнула про себя Маша. – Но что не скучно – факт. Часами потеть – это очень интересно!»

После такой муштровки, назвать которую «хореографией» можно было лишь со здоровенной натяжкой, сдача нормативов на стадионе (девушки должны были бегать со скоростью пять с половиной метров в секунду и прыгать с места в длину минимум на сто восемьдесят пять сантиметров) казалась отдыхом. А занятия ОФП – курортом. Хотя упражнения тоже были не из легких. Десятки приседаний на двух ногах и на одной, в «пистолетике»; долгое стояние в полуприседе, с прижатой к стене ровной спиной; накачка пресса дюжиной способов; качание спины с застыванием в «рыбке». Для рук и плечевого пояса – лазание по горизонтальной лестнице и даже несколько упражнений с гантелями. Серии подходов Маша выполняла без труда, на стадионе прибегала к финишу первой, а в длину прыгала почти на два метра. В подготовке фигуристов были и прыжки в длину с разбега, и тройной прыжок с места и с разбега, и прыжки в высоту – «перекидной» и «ножницами». С одной стороны, они считались контрольными нормативами, по которым можно было судить о том, каков уровень «специальной прыжковой подготовленности» фигуриста; с другой стороны, в легкоатлетических упражнениях не было движений, которые, как говорил Сергей Васильевич, «совершенствовали бы способность тела к вращательным движениям вокруг продольной оси». Все же Маша рвалась доказать, что на стадионе может прыгать высоко, далеко и многократно. Но учить ее прыжкам на льду, похоже, никто не намеревался. С чувством собственной неполноценности она смотрела, как Вероника или Полина отрабатывают риттбергер, лутц и флип, отдельно и в каскадах, как стабильно они крутят три оборота, как редко допускают помарки. Раз Маша возвращалась от Ирины Владимировны и, подходя к раздевалке, услышала, как Вероника говорит:

– Интересно, с какой стати Васильич собирается пихнуть ее на «Хрустальный конек», раз она не призер первенства России?

– Так ведь заслуженный тренер имеет право заявить своего ученика без отбора, – это был голос Алены. – Помнишь, он тебя ставил на юниорское первенство. А меня – на этапы Кубка.

– Ну да, помню. Потому что мы умели кататься. А она…

Маша низко опустила голову, торопливо, словно виноватая, прошмыгнула мимо раздевалки, чтобы нечаянно не встретиться с кем-нибудь из них взглядом.

На ее счастье, Алена с Вероникой отправились в хореографический зал (Полина торчала там с самого утра – Ирина Владимировна билась над ее хореографической дорожкой), и Маша вышла на лед в одиночестве. Волков чаще, чем с остальными, занимался с ней индивидуально: берег от чужих глаз, не выставлял на всеобщее обозрение ее возню со «школой».

И тут раздалось, как гром небесный:

– Давай тройной тулуп!

Маша разогналась, перешла на ход назад…

– Знаешь, как ты на прыжок заходишь? Подкрадываешься. Настороженно, исподволь. Как тать в ночи. А для прыжка что главное? Разбег. Широкий, энергичный!

Маша начала новый разбег. Сергей Васильевич ее подначивал: «Да-вай-да-вай-да-вай!» – и в этот момент смахивал на футбольного болельщика, который весь подался вперед и предвкушает, как его команда вот-вот забьет гол. Только что не распевал «Оле-оле-оле-оле, Россия, вперед!».

– Шире шаг! Как будто собираешься взлететь в стратосферу! Оттолкнулась – и в космос! К звездам!

Достать до звезд не удалось – Маша недокрутила пол-оборота.

– Стоп, – по своему обыкновению, он сухо хлопнул в ладоши. – Что в прыжке главное? Толчок! – хотя полминуты назад отдавал пальму первенства разбегу. – Точный толчок – это… – он стал загибать пальцы, – движение вверх – раз, вперед – два и вокруг своей оси – три. Почему мы прыгаем? Потому что делаем стопорящее движение коньком. Теряем горизонтальную скорость, чтобы получить вертикальную. А у тебя стопорящее движение какое? Вялое, как у сомнамбулы. Потому и амплитуда при повороте недостаточная. Голову, плечи, руки, всю верхнюю часть туловища надо поворачивать энергично, не абы как! Иначе вращение получаешь слабенькое, отсюда постоянные недокруты. Жалеешь себя. А ты не жалей! Чтобы впоследствии не пришлось пожалеть, что не приучила себя к эффективному приему!

Маше и в голову не приходило себя жалеть. Толкалась она с каждым разом все смелей. Перестаралась, взлетела чересчур высоко, в воздухе потеряла ориентацию и, чтобы не грохнуться мешком на лед, приземлилась на две ноги.

– Так, стоп! – Хлопок тренера в ладоши. – Что главное в приземлении? Сохранить равновесие. – Сергей Васильевич вышел из-за бортика. – Вот ты сейчас что сделала? Поле-е-е-е-тела куда глаза глядят! Лягушка-путешественница! – Он изобразил, как она «летит куда глаза глядят», открыв рот и хлопая ресницами, мелко помахал ладонями, точно крылышками, и прокудахтал: – «Лечу это я, лечу!»

Маша невольно рассмеялась.

– Да, летишь и думать не думаешь, чтобы следить за вертикальным положением. Вовремя согнуть опорную ногу, все тело сделать жестким, – он с силой сжал кулак, – вот таким, стальным! На всех суставах накрепко гайки закрутить! Чтобы ничего не вихлялось, как у Самоделкина! Помнишь, у него вместо ног пружинки были? Чтобы никаких пружинок! Жесткостью всех звеньев тела ты гасишь остаточную скорость вращения. Иначе плюхнешься на лед, как клоун, который всех смешит, потому что постоянно падает… Все поняла? Разбегайся на аксель!

– Какой, двойной или тройной? – задала Маша глупый вопрос. Тройного акселя в арсенале девчачьей группы Волкова не было.

– Никакой, – отрезал Сергей Васильевич. – Просто разбегайся.

Маша начала широкий разбег, перешла к скольжению назад-наружу, готовясь к толчку.

– Так и едь! Пока не дам команду «толкайся». Каждую секунду будь готова!

Маша ехала, ехала, ехала… но команды не дождалась. Она катилась по периметру катка все медленней – вот-вот остановится.

– Кончилась советская власть, – прокомментировал Сергей Васильевич. – Что и требовалось доказать. Недолго музыка играла! Скорость тю-тю! Выдохлась, не успела и глазом моргнуть. С такой скоростью заходить на аксель не-до-пус-ти-мо. Еще разбег.

Разбегов Маша сделала не меньше десятка, пока не почувствовала, какой скорости нужно достичь в тот момент, когда поворачиваешься спиной по ходу движения. И вдруг услышала:

– Толкайся!

С перепугу она притормозила, поворачиваясь на ход вперед, сжала плечи и прыгнула двойной аксель осторожно и неуверенно, опять-таки недокрутив пол-оборота.

– Ну и ради чего стоило разбегаться? Чтобы такой пшик выдать, и разбегаться-то не нужно. А нужно что? Перед толчком держаться прямо, голову не опускать, не сутулиться! Этим ты только задачу себе усложняешь. – Сергей Васильевич опять выскочил из-за бортика, ткнул пальцем в след: – Во как зубцом-то лед проскоблила! Как бензопилой!

Маша только вздыхала.

– В разбеге самое главное что? Последний шаг. Он не тормозить тебя должен, а наоборот – увеличивать скорость! А еще что главное? Быстрота группировки. Чем плотней сгруппируешься, тем больше оборотов сможешь прокрутить в воздухе. Такая арифметика. Тебе ясно?

Маше было ясно одно: в прыжке главное – ВСЕ.

– И-ррраз – сгруппировалась, – и-два – разгруппировалась! – раздавалось на катке. – И-ррраз – и-два! И-ррраз – и-два!..

Маша, не показывая утомления, группировалась и разгруппировывалась, стоя на месте.

– Теперь поработаем с приземлением. – Сергей Васильевич выволок из-за бортика причудливое устройство на полозьях, что-то вроде раскладной лестницы с одной-единственной ступенькой. – Становишься на сиденье, держишься за спинку. Я сдвигаю подставку на себя, ты спрыгиваешь и выезжаешь назад-наружу. Пробуем! Ровно спину, осанка гордая! – Он выдернул из-под Маши приспособление.

За занавеской послышался неразборчивый разговор: Вероника и Алена шли по коридору в сторону катка, наверное, за оставленными здесь вещами. А Маша катилась назад-наружу по крутой дуге. Катилась долго, не теряя скорости. Конек со льдом будто нашли общий язык. Лед с готовностью нес ее дальше и дальше и, казалось, готов был позволить скользить по себе бесконечно.

– Молодец, – громко и отчетливо проговорил Сергей Васильевич в тот момент, когда Вероника с Аленой вышли из-за занавески. Сложил подставку и убрал за бортик. – На сегодня все, заминайся.

На похвалы он был скуп. Слова «прекрасно» и «замечательно» употреблял, только когда гневался, а в качестве одобрения от него можно было услышать «сносно», максимум «прилично». «Молодец» в его устах равнялось медали высшей пробы. Маша зашла за бортик, присела на лавочку. Ноги гудели. Не от усталости – от счастья. Они пели! И внутри у Маши все пело. И потому, что лед подружился с коньком, и из-за этой особенной, такой драгоценной похвалы… А еще потому, что Вероника с Аленой слышали сказанное ей «молодец».

Они уже ушли, прихватив сумки. А Сергей Васильевич неожиданно вернулся. В обнимку с увесистой стопкой дисков.

– Это что? – Он остолбенел, уставившись на Машу. – ЧТО ЭТО?!

Маша боязливо оглянулась. Может, он увидел у нее за спиной что-то ужасное?..

– Расселась! – Сергей Васильевич воинственно надвинулся на Машу. – А заминаться кто должен? Пушкин Александр Сергеевич? Тем более после такой адовой работы! Да вообще всегда! – Он сразмаху грохнул диски на скамеечку. – Знаешь, что грозит тем, кто пренебрегает заминкой? Постоянное мышечное утомление! Которое, если накопится, сломает тебя, и дело с концом!

– Да я не так уж и устала, – защищалась Маша.

– Неважно! Во время работы на льду в мышцах копятся продукты распада, их надо выводить сразу после тренировки, пока мышцы горячие! Растяжку делать пятнадцать-двадцать минут, не меньше… Да-а, за тобой глаз да глаз. Чтоб не смела покидать каток без заминки!

Он было развернулся, чтобы уйти.

– А кстати! Упражнения на гибкость два раза в день делаешь? Утром и перед сном? Смотри у меня!

Снова шагнул к выходу – и снова возвратился.

– С собой заберешь, – он показал на диски. – Записи прошлых сезонов. Все это нужно просмотреть по нескольку раз. Анализируй чужие ошибки, выделяй оригинальные элементы, особенно во вращениях и дорожках шагов. Можешь и свои придумывать, не возбраняется. Даже приветствуется!

Глава 12 Жасмин с лимоном

В первые за последний месяц Маша ощутила почву под ногами, внутренне приосанилась. Мысли перестали крутиться вокруг ее самозванства в кругу полубогов и приняли другое направление. Почему бы не познакомиться с ними поближе? Наладить контакт, подружиться. Вечно она держится замкнуто, особняком – ничего удивительного, что с ней не общаются… А что, если все наоборот – им самим кажется, что она не хочет с ними общаться? Наверняка так и есть!

И Маша без колебаний зашагала к небольшому кафе напротив школы, на другой стороне улицы, где Вероника с Аленой, иногда и с Полиной коротали время после тренировок.

Они втроем сидели за столиком на четверых. Не испытывая привычной скованности и чувства вины, Маша направилась прямиком к ним. Они разговаривали, но при виде Маши замолчали. «Что ж, замолчали и замолчали, их дело, но место за столиком – не их собственность, и любой человек имеет право его занять», – сказала себе Маша, повесила сумку на спинку свободного стула и небрежно осведомилась, что здесь лучше брать, чай или кофе.

– Глинтвейн, – брякнула Полина.

Маша настороженно на нее посмотрела. Ничего себе. Они тут, что же, пьют втихаря?

– Он безалкогольный, – пояснила Алена. Похоже, она здорово удивилась, что Маша решила к ним присоединиться. – Я всегда чай беру. Какой у них кофе, без понятия.

Вероника медленно водила ложкой в чашке. У нее была манера неподвижно глядеть сквозь близстоящих, не фокусируя на них взгляда. Из-за чего этим близстоящим делалось не по себе. Но Маша и бровью не повела. Независимо опустилась на стул, повертела головой в поисках официанта.

– Тут официантов нет, – подсказала Алена. – Все сами себе заказывают, у стойки.

Маша равнодушно произнесла: «а, понятно», без суеты пробралась между столиков. Ну подумаешь – не знала, какие в этом кафе порядки… Почему, собственно, она должна быть в курсе? Она собиралась взять глинтвейн, как у Полины, но, увидав цену – четыреста с чем-то, – попросила зеленый чай с жасмином и лимоном, который, по правде, терпеть не могла. Расплатилась, удивляясь, что чашка чая стоит дороже школьного обеда. И стояла возле стойки – дожидалась своего заказа.

– Садитесь, садитесь, – усмехнулась девушка за стойкой. – Как будет готово, скажем.

Маша снова сказала: «а, понятно» – и стала пробираться обратно.

Эти трое молча на нее смотрели. Маша опустилась на стул. Алена повернулась к Веронике:

– Да, слушай, я нашла костюм для тренировок, о котором ты говорила. Вчера купила. Прикольный!

– Эта фирма самая крутая, – отозвалась Вероника. – За четыре-пять тыщ костюмы – фигня полная. Нормальный не меньше восьми должен стоить.

– У меня раньше за пять тыщ был, – подхватила Полина, – растянулся, как тряпка!

Они принялись обсуждать цены на костюмы, материалы, из которых их шьют, и магазины, где продается хоть что-то «нормальное».

– Жасмин с лимоном! – объявила девушка за стойкой. Маша в очередной раз протиснулась между столиками и вернулась со своим чаем.

Полина трещала:

– Мне за прошлый год три костюма купили. А завтра мы с предками едем на «Савеловскую», там тоже продаются фирменные костюмы, и самые дорогие платья для выступлений, и вообще все причиндалы…

Маша вынужденно помалкивала. Помаленьку отхлебывала чай.

Вероника уставилась на нее в упор.

– Ты Марию с собой возьми, – сказала она Полине. В голосе была издевка. – Она вообще без термокостюма.

– Ага, скажи родителям, – подхватила Алена, – пусть с тобой съездят!

– Кстати, почему тебе до сих пор костюм для тренировок не купили? – поинтересовалась Вероника.

– Просто не успели пока, – краснея, ответила Маша. – У нас сейчас денег… мало.

Она пыталась держаться по-прежнему уверенно, но ничего не могла с собой поделать и испытывала стыд за то, что не может потратить уйму денег на фирменные причиндалы.

– А кем твой отец работает? – спросила Вероника. Вопрос был вроде самым обычным, но прозвучал нагло. Как если бы она без стука вошла в чужую комнату.

– Он был переводчиком… то есть он и сейчас переводчик, наверное, – сказала Маша, понимая, что почва из-под ног ушла и больше не вернется. – Они с мамой развелись.

– Когда? – бесцеремонно осведомилась Вероника.

– Давно, я с ним ни разу не виделась… Он теперь в другом городе живет.

– А, тогда понятно, почему вы такие бедные, – сказала Вероника, глядя сквозь Машу. Слово «бедные» она произнесла, будто выплюнула.

– Не понимаю, зачем люди становятся переводчиками, – Полина встряхнула кудряшками. – Им так мало платят!

Алена на нее покосилась – как показалось Маше, с укоризной. И попыталась сменить тему:

– Люди, а знаете анекдот? К тренеру сборной по фигурному катанию приходит девочка и говорит: «Вы должны взять меня в сборную!» – «Ну и что ты умеешь делать?» – «Я могу на большой скорости написать на льду восьмерку!» – «Это все могут». – «Я римскими цифрами пишу!»

Полина прыснула, Вероника даже не улыбнулась. Снова воззрилась на Машу и продолжила допрос:

– А во сколько лет ты начала в своей спортивной школе заниматься?

– В семь, – соврала Маша. На самом деле она пришла к Тамаре Витальевне в восемь.

– Ого, как поздно, – пробасила Полина.

– Я слышала, в Америке некоторые начинают кататься в десять, а в семнадцать уже на чемпионаты мировые ездят, – заметила Алена.

– Мой отец говорит, что у нас в чемпионы реально выбиться, только если с трех лет занимаешься, – сказала Вероника. – Позже начинаешь – шансов уже никаких. Так что надо тебе в Америку уезжать. – Она припечатала Машу взглядом, говорившим: такой, как ты, ничего не светит ни в Америке, ни в Антарктиде, ни на Северном полюсе. И встала. – Девчонки, сеанс через сорок минут, пора выдвигаться.

Полина тоже засобиралась, не обращая на Машу никакого внимания. Только Алена на нее взглянула:

– Мы в кино намылились. Ты шантильи закажи, оно здесь обалденно вкусное. Похоже на «Наполеон», только нежнее. Ты ведь собираешься тут еще сидеть?

– Да, посижу еще, – ответила Маша, хотя никакого желания торчать в этом кафе не испытывала.

– Не люблю подолгу в кафешках сидеть. Пока сидишь, столько бабок спустишь! – бросила Полина и следом за Вероникой пошла к выходу.

– Ну пока, – Алена натянуто улыбнулась. Ей единственной было неудобно, что они оставляют Машу одну.

«Пообщалась, – с горечью твердила себе Маша, плетясь к остановке. – Наладила контакт. Подружилась!..» Она недоумевала, чего ради растратила в окаянном кафе свою уверенность, как, впрочем, и деньги: на чашку нелюбимого зеленого чая ушло все, что было в кошельке.

Но пока Маша ехала в метро, горечь ослабла. «Молодец» Сергея Васильевича и сегодняшняя тренировка прыжков снова грели душу, как качественная батарейка, которая, даже побывав в воде, продолжает исправно работать.

Глава 13 Талисман

Вести двойную жизнь – не сахар. Точнее, сущий ад.

В первой жизни ты рядовая школьница. Все у тебя как у всех. Утром выходишь из дома с набитой учебниками и тетрадками сумкой. Сдаешь домашние задания и отвечаешь у доски. Подглядываешь в шпаргалку во время контрольной, рисуешь на парте, пока учитель объясняет новый материал. Отсиживаешь шесть уроков. Одеваешься и уходишь домой. И ни одна живая душа из первой жизни не знает, что в дом ты забегаешь лишь для того, чтобы сменить школьную сумку на спортивную, потом несешься, задыхаясь, к метро, на остановках перебегаешь из вагона в вагон, на цыпочках высматриваешь автобус или маршрутку и терзаешься, что не поспеешь вовремя в свою вторую, главную, жизнь.

Но ни в одной из этих жизней у тебя нет надежного места под солнцем и твердой земли под ногами.

Пожалуй, в первой жизни от Маши остались только имя и фамилия в классном журнале. Если ее тянули куда-нибудь после уроков, отговаривалась; приглашали в группу по интересам, – регистрировалась для вида и тут же забывала логин-пароль. Раздружилась со Светкой. Не отвечала на сообщения в «Контакте». Мало-помалу одноклассники попросту перестали ее замечать, словно она превратилась в невидимку. А на катке ее замечать не хотели. Она занималась вроде бы на равных правах с остальными, но чувствовала, что права эти – птичьи. Права белой вороны. От которой птицы высокого полета держатся на дистанции.

У Волкова учились и двое юношей, Митя и Стас. Тренировались они в другое время и с девчачьей группой пересекались не каждый день. Девчонки с ними флиртовали, ходили в то самое кафе напротив школы, а Маша даже не пыталась познакомиться… Проще, чем с другими, было с Аленой. Каталась она как суперзвезда, но ничуть не важничала, улыбалась открыто и приветливо. И все же, несмотря на смешливость и разговорчивость, никогда не подсаживалась к Маше на скамеечку во время перерыва, чтобы пересказать анекдот или поболтать. Еще более разговорчивой была Полина: дай ей волю – сутки напролет тараторила бы о шмотках. Прыгала, как автомат («Последнее чудо техники», – шутила Алена), хотя на суперзвезду не тянула. Впихнуть в нее мало-мальский артистизм удавалось с трудом; стоило Ирине Владимировне на шаг отойти – и Полина сызнова принималась «махать руками, как алебардами». Казалось, кудряшки у нее растрепаны от ветра, который влетает в одно ухо и вылетает из другого. Частенько во время перерыва уши эти затыкались наушниками, из которых доносилась примитивная попса. Но и недалекая, не блещущая талантами Полина Машу игнорировала. Что уж говорить о Веронике! Ее негласно признавали королевой группы. Она носила звание мастера спорта международного класса, к своим четырнадцати годам успела выиграть пять или шесть международных турниров, а ее отец, в прошлом известный фигурист, был влиятельным чиновником в Федерации фигурного катания. Всякий раз, глядя сквозь Машу, она давала понять, что вода и масло нипочем не смешаются, сколько ни перетряхивай их в одном флаконе, и что белой вороне не место в «элитном подразделении».

Но хуже было другое. Рано или поздно настанет момент, когда Маша отправится на соревнования за границу, и понадобится мамино нотариальное согласие на выезд. Даже если не за границу, а просто в другой город на два-три дня – как вырваться из дома? И сколько еще удастся кормить Волкова обещаниями «вот-вот, на днях» купить новые коньки и термокостюм?

Если бы Маша логически оценила неразрешимость всех этих вопросов, она бы наверняка отступила, сдалась и отказалась от своей второй, главной, жизни. Так человек, стоя над обрывом и глядя себе под ноги, испытывает страх высоты и головокружение и непременно срывается в пропасть. Но Маша запретила себе смотреть вниз. И в обеих жизнях выглядела вполне обычно. Только присмотревшись, можно было бы заметить в ее взгляде странную напряженность. Но никто к ней не приглядывался. Ни мама, увлеченная своей карьерой, ни учителя, привыкшие, что Маша держится в незаметных середняках и не проявляет к учебе ни особого рвения, ни явной небрежности. Правда, Сергей Васильевич порой бросал на нее проницательный взгляд, и ей казалось, что вот сейчас, сию секунду он обо всем догадается и выведет ее на чистую воду…

…Маша шла по тротуару, глядя себе под ноги, и лицо ее было таким тревожным и озабоченным, что прохожие оборачивались, гадая, что случилось у этой девочки, почти девушки, с длинной светлой косой и серыми глазами. Один из них остановился:

– Маш, привет!

Маша вздрогнула, подняла голову:

– Ой, привет. Ты меня прямо напугал!

Гоша не стал спрашивать, «что случилось», только посмотрел на нее внимательно. И заговорил, как ни в чем не бывало:

– Ты к метро?

– Ага.

– Я с тобой дойду.

Они зашагали рядом.

– Варя говорит, что ты бросила фигурку, потому что тренер ушла. Правда бросила?

Варя была Гошиной одноклассницей и бывшей Машиной одногруппницей: они вместе занимались у Тамары Витальевны.

– Правда, – сказала Маша. Искоса взглянула на Гошу. Ни с того ни с сего ей неудержимо захотелось поделиться с ним своей тайной. – Вообще-то, неправда.

И Маша начала рассказывать. Что ее тайне скоро год. Что она тренировалась сама летом и осенью, а с зимы учится у Волкова и каждый день по секрету от мамы ездит на каток. Они давно подошли к метро и стояли у какого-то магазинчика, а она все говорила. Теперь уже о том, что в конце апреля выступает на «Хрустальном коньке» с программой на музыку песни Эдит Пиаф. И что ей сказочно повезло.

– Представляешь, раньше вместо короткой программы в регламенте стояло соревнование по фигурам. А в этом году его бац – и отменили! Осталась одна произвольная программа. Поэтому я должна ехать туда всего на день! А если бы соревнование проводилось с фигурами, надо было бы ехать в Одинцово на два дня и жить в гостинице, и что бы я делала? Мне бы пришлось срочно заболеть! Я же не могу не ночевать дома. И тогда – прости-прощай, конечек хрустальный!

Маша обыкновенно выражалась через пень-колоду, а стоило ей капельку разволноваться или потеряться, не могла связать двух слов. Но рядом с Гошей у нее откуда ни возьмись прорезался риторический дар.

Дальше она рассказала, что для выступления нужно платье, что она копила деньги, которые мама выдавала на школьные завтраки и обеды, и теперь у нее есть почти шесть тысяч. Что разыскала в Интернете магазин спортивной одежды, где продаются недорогие платья, и сейчас как раз туда едет.

– Ну ты гигант! – сказал Гоша с неподдельным уважением.

– Да ну, я себя чувствую какой-то авантюристкой. Всех за нос вожу, везде вру.

– Забей. Это поступок с большой буквы, понимаешь? А где этот магазин?

– На «Марксистской».

Гоша потеребил себя за нос:

– Может, и мне туда съездить? Мне нужен спортивный костюм для физры. Вдруг там найдется подходящий?

Платья в магазине были одно лучше другого – глаза так и разбегались. Взять красное с серым? Черное с золотом? Нет, лучше бирюзовое! Маша перевернула бирку. «10.000» – было выведено на ценнике. Она принялась шарить по всем вешалками, уже не обращая внимания на цвета и фасоны – смотрела только бирки. Но ничего дешевле, чем за восемь тысяч, не нашарила. Реальные платья оказались куда дороже виртуальных…

Тут Гоша замахал из соседнего зала:

– Сюда!

И с торжеством ткнул в серебристо-синее платье, которое непонятно как затесалось на вешалку с теннисными шортами. На ценнике значилось «5.500».

Маша обратилась к девушке, у которой на блузке болтался бейджик «продавец-консультант»:

– Какие есть размеры?

– Оно единственное, – равнодушно ответила девушка. – Последнее осталось.

Маша зашла в примерочную. Платье было впору. Может быть, чуть-чуть маловато, зато однозначно ей шло.

Ей ни с того ни с сего захотелось выйти из примерочной и показаться Гоше. Она мигом себя одернула: это слишком смахивало бы на «жениха и невесту», как их дразнили в первом классе. Жених водит невесту по магазинам, чтобы она выбирала себе приданое…

– Годится? – спросил он, когда Маша, уже в обычной одежде, показалась из-за шторки.

– Ага! Как родное! А ты себе форму нашел?

– Тут ничего такого нет, – сказал Гоша.

– О-о-ой, как жаль, зря проехался.

– Ну, вообще-то, у меня все равно денег с собой не было, а форма нужна только к маю или к концу апреля, когда физра будет на улице… – Он в шутку принял оскорбленный вид: – Значит, говоришь, я зря проехался? – и показал головой на платье.

– Не зря, – признала Маша с улыбкой. – Спасибо тебе!

Дома еще раз примерила платье, полюбовалась на себя в зеркале. Потом распахнула шкаф, выудила из самого низа припрятанный под джинсами и свитерами старый школьный рюкзак. В него Маша заранее собрала все, что надо брать с собой на соревнования, по списку, выданному Волковым: запасные шнурки и косметический набор, нитку с иголкой и диск с музыкой для программы, заколки и лак для волос. Не хватало только платья. Она бережно уложила серебристо-синий сверток поверх мелочовки. Сняла с полки над письменным столом стеклянную танцовщицу – Гошин подарок. «Будет моим талисманом», – решила Маша и сунула фигурку в рюкзак.

Глава 14 Как загрунтовать холст

К концу третьей и началу четвертой четверти Маша с головой окунулась в подготовку к «Хрустальному коньку».

Сергей Васильевич учил с ней программу, в которой стояли всего два тройных прыжка: тулуп и сальхов. Комбинации вращений средней трудности. Заурядные спирали без усложнений. Дорожки шагов, мало чем отличавшиеся от тех, что разучивались для сдачи первого спортивного разряда. Словом, программа состояла из старья, которое Маша прошла давным-давно, еще с Тамарой Витальевной. Ничем новым в ней и не пахло. И в то же время новым было все. Сергей Васильевич разобрал освоенные Машей элементы на песчинки и каждую из них методично раздраконил.

– В тебя въелись приемы, которые сослужили бы тебе плохую службу: через год-другой уперлась бы в технический потолок – и привет, остановка роста! Их надо сровнять с землей, заново распахать поле, пройтись по нему бороной, удобрить и только после этого сеять что-то новое, – толковал он. – Будем танцевать от печки!

Маша согласно кивала, но ее ноги и руки таким «танцам» решительно противились и даже объявляли бойкот. Не так-то просто было втолковать им про «технический потолок»: они цепко держались въевшихся приемов, и привычные элементы вытанцовывались по-новому со скрипом. Маша стискивала зубы, чтобы не впасть в отчаяние. Шутка ли – столько лет учебы, считай, прошли впустую, ухнули в никуда…

Программу для «Хрустального конька» гоняли на каждой тренировке, и с музыкой и без музыки, однако львиную долю времени Сергей Васильевич теперь транжирил на прыжки и вращения. Вернее, на подготовительные упражнения, которыми он тиранил Машу изо дня в день и которые сам величал «грунтовкой».

– Предположим, ты художник. Берешь ты холст и думаешь: «Нарисую-ка я чудесную картину маслом». Но поверхность у холста рыхлая, краску она принимает плохо, для работы неудобна. Плюс ко всему холст впитывает краски, которые его разрушают, а потом разрушаются сами. Поэтому, перед тем как писать картину, художник грунтует холст. Знаешь, каким должен быть грунт? Идеальным! Тонким, прочным и эластичным. Надежным фундаментом для краски. Если художник с грунтом схалтурит – беда. Краска начнет отслаиваться, осыпаться, линять и плесневеть. И вот берет наш художник белила, гипс или мел, добавляет масло или клеевой раствор, смешивает с медом или глицерином в строжайших пропорциях. И кропотливо покрывает грунтом холст. Эту работу никто никогда не увидит и не оценит, но без нее картине не бывать. Так и тебе, прежде чем приступать к картине, нужно загрунтовать холст, чтобы убрать его недостатки!

Недостатков был пышный букет. Группировалась Маша медленно и неплотно, разгруппировывалась то слишком рано, то слишком поздно. Начальная скорость вращения была недостаточной, а в полете, во время прыжка, Машу заносило, как грузовик на крутом повороте, – смещалась «ось вращения», которой полагалось быть строго вертикальной.

Над «грунтовкой» Маша корпела по большей части в зале. На специальном тренажере – крутящейся круглой платформе – шлифовала позиции для «троек», крюков, скобок и прочих фигур. Чтобы овладеть быстрой и плотной группировкой, подолгу воевала с амортизаторами. Разноцветные резиновые жгуты прикреплялись к стоячим опорам, походившим на рамки металлоискателя, и к обеим рукам. Желтые были легкорастяжимыми, красные и зеленые – потуже, синие – самыми неподатливыми. Стоя между рамками, Маша совершала группировку и разгруппировку, то стягивая, то отпуская амортизаторы. То же проделывала с надетыми на кисти рук утяжелителями, которые Ирина Владимировна мило именовала «браслетами», хотя смахивали они на кандалы, а упражнения с ними – на каторжные работы.

– Терпи, казак! Скоро ты приучишься создавать «вращательный удар», – подбадривал Машу Сергей Васильевич, – то есть мощный импульс, который придаешь себе в тот момент, когда группируешься для вращения или прыжка!

Не обошлось без кандалов и на льду. Нацепив их на руки и щиколотки, Маша спрыгивала с той самой подставки, которую Сергей Васильевич хранил за бортиком и которая предназначалась для тренировки выезда из прыжков. От Маши требовалось пять, десять, двадцать раз подряд приземлиться в правильной позе, сохранить равновесие и осанку.

Случалось, Сергей Васильевич отменял тренировку – выделял ей свободное время; но Машу оно только тяготило. Привычка проводить время «просто так» осталась в прошлой жизни. Маше давно уже не приходилось отбиваться от походов в «Макдоналдс», выдумывать истории про соседок и собак. На переменах она чувствовала себя как отрезанный ломоть. Пересидеть в классе, пройтись туда-сюда по коридору – вот и вся перемена. Маша привыкла быть добровольным изгоем и все же иногда ощущала уколы одиночества. Особенно когда смотрела в спины одноклассникам, которые шумливой компанией высыпали из школы и отправлялись на тусовки сериальных фанатов. Краем уха Маша слышала разговоры про «Доктора Кто» и «Супернатуралов», как между собой именовали сериал «Сверхъестественное», но не прислушивалась – названия ей ни о чем не говорили. Смотрела она в основном диски с выступлениями фигуристов, а в своих кинематографических предпочтениях была отпетым ретроградом и консерватором. Как когда-то она без конца перечитывала «Волшебника Изумрудного города» и «Карлсона, который живет на крыше», вызывая мамино раздражение, так теперь регулярно пересматривала с десяток фильмов. Добрую их половину Машины одноклассники знали только по названиям, а о второй половине скорей всего и слыхом не слыхивали. Наборчик, надо сказать, был разношерстным. Маша любила «Квартиру» с Моникой Белуччи и Венсеном Касселем – за сюжет с «сюрпризами», который раскручивается то с одного конца, то с другого, а то и с середины, и последовательность событий начинаешь понимать только к концу фильма. «Дежа вю» с Дензелом Вашингтоном – тоже за навороченный сюжет, в котором герой перемещается в прошлое, всего на несколько дней назад, чтобы предотвратить теракт и спасти девушку Клэр, но обнаруживает, что там, в прошлом, он уже побывал и теперь повторяет свои же действия… Ценила «Адвоката дьявола» с Аль Пачино; уважала «Маску» и «Пятый элемент»: уж больно ей нравилось, что под комедийной оболочкой прячется глубокий смысл, а серьезные идеи подаются в шутку, как случайные оговорки. Но самым любимым был «Пролетая над гнездом кукушки». Своим умом Маша дошла, что в фильме изображена не психиатрическая больница, а общество – система, которой противостоит Личность. Система побеждает, но выход все равно есть. Финальный эпизод, когда Вождь отрывает от пола неподъемную душевую установку, вышибает ею окно и бежит по траве к лесу, всякий раз смотрела затаив дыхание. И гордилась, что постигла философский смысл фильма.

Любила Маша и фильмы с Энтони Хопкинсом. Хотя ни один из них не значился в заветном списке, сам Хопкинс ее завораживал. Ей казалось, что в нем есть какая-то высшая мудрость и что он понимает о жизни нечто очень важное.

…Под конец третьей четверти зачастили контрольные. Маша через пень-колоду пыталась к ним готовиться, но не могла усадить себя даже за шпаргалки: мозги намертво заклинило на «Хрустальном коньке», который, как огромный магнит, притягивал все без остатка душевные силы. И Маша начала избегать контрольных. Сперва осторожно: если контрольная была на первом уроке, намного опаздывала и выдумывала всякие форс-мажоры, начиная с будильника, который почему-то не прозвонил, и заканчивая поездом, постоявшим двадцать минут в тоннеле. Потом стала «заболевать» – проще говоря, прогуливать. С утра вместе с мамой выходила из дома и доезжала с ней до кольцевой, где должна была пересесть на другую линию. Но вместо этого переходила на противоположную сторону платформы и ехала обратно. Забрасывала домой школьную сумку, брала коньки и тренировалась на катке возле дома, уже не замечая непрошеных зрителей, тыкавших в нее пальцами. Правда, каток в конце марта растаял, а для роликов было пока рано, но Маша не угомонилась – продолжала заниматься дома, на полу. В последнюю неделю перед «Хрустальным коньком» она интуитивно почуяла какую-то опасность. Слишком уж часто она пропускала по одному дню – не заработать бы себе на голову лишние неприятности. И Маша дала себе слово больше не рисковать и не пропустить ни единого урока. Ей казалось – если всю неделю она с виду дисциплинированно будет ходить в школу, то и на соревнованиях выступит удачно.

Глава 15 «Тройка назад-наружу»

После уроков в пятницу, накануне «Хрустального конька», Маша торопливо одевалась, чтобы вовремя поспеть на последнюю репетицию. И вздрогнула, услыхав:

– Климова! Поднимись-ка в мой кабинет.

Это была завуч.

– Сейчас? Извините, но я очень спешу…

– Уж не знаю, куда ты спешишь, на свидание с кавалером или еще с кем, – язвительно сказала завуч. – Но сегодня тебе придется задержаться. У меня к тебе серьезный разговор.

Они зашли в кабинет. Завуч заперла дверь, молча указала Маше на стул. Сама уселась в кресло напротив, нога на ногу. Вся эта прелюдия говорила, что разговор будет действительно серьезным.

– Что происходит? – отчеканила завуч. – Почему ты перестала учиться?

– Я не перестала, – сказала Маша. Кровь мгновенно прилила к лицу, забилась в висках, горячо запульсировала под веками.

– Почему у тебя столько пропусков? Ольга Николаевна (так звали Машину классную) составила список. С конца третьей четверти ты пропустила десять дней. Ты болела?

– Д-да, у меня был насморк… А в прошлый четверг я, наверное, отравилась, живот с утра заболел…

– Так, насморк, отравилась, а остальные дни? – завуч сверлила ее безжалостным взглядом. – Где справки от врача?

– Я, это самое, не вызывала врача…

– Вот как? Тебе известно, что нашей школе без справки можно болеть один-два дня, не больше? А без записки – вообще нисколько? Если пропускаешь день, нужна записка от родителей. Тебя не было… – она глянула в листок, лежавший на столе, – двадцать второго и двадцать шестого февраля, четвертого, десятого, пятнадцатого и двадцать второго марта, пятого, восьмого, четырнадцатого, девятнадцатого апреля. В понедельник принесешь записку, и чтобы твоя мама объяснила каждый, – она подняла указательный палец, – КАЖДЫЙ твой пропуск! – И протянула Маше листок.

Помертвевшей рукой Маша опустила листок в карман.

– Теперь следующее. Учителя на тебя жалуются. Все без исключения, – продолжала завуч ровным голосом. – Нет докладов по истории России и по биологии, нет сочинений по литературе. Домашние задания сдаешь с опозданием или не сдаешь вообще. По английскому долги не закрыты с прошлой четверти. Игорь Борисович (это был преподаватель английского) говорит, что не допустит тебя на следующий урок без всех, – она снова подчеркнула: – ВСЕХ сданных долгов. На малом педсовете о тебе был очень неприятный разговор. Почему ты полагаешь, что к школе можно относиться так… по-хамски? – Ноздри ее раздулись, хотя говорила она по-прежнему негромко и бесстрастно. – Напрасно ты так думаешь. С таким отношением к учебе это твой последний год в нашей школе. Решением большого педсовета тебя просто исключат.

Она поднялась с кресла, открыла дверь, выпуская Машу в коридор.

– Без записки в понедельник не приходи.

Оглушенная, как после бомбежки, на деревянных ногах Маша побрела к метро. В ушах грохотало, вокруг все дробилось и сплывалось, как фотография, снятая не в фокусе.

Она опоздала на сорок пять минут: Вероника с Полиной уже вовсю тренировались. Сергей Васильевич поймал ее в коридорчике у раздевалки:

– К тебе есть серьезный разговор. Когда я тебе сказал новые коньки купить? Сколько месяцев прошло? Ни коньков собственных, ни костюма для тренировок! Без термобелья занимаешься, охлаждаешься после того, как разгорячишься, как еще простуд не нахватала, непонятно. Так нельзя относиться к занятиям! – повторял он слова завуча, будто они сговорились. – Что стоишь, быстро переодевайся! У тебя соревнование на носу, а ты на тренировки опаздываешь.

…Маша занесла было ногу на лед, Сергей Васильевич задержал ее у бортика:

– Да, самое главное: в августе ты едешь на спортивные сборы в Финляндию с группой из школ олимпийского резерва. Деньги надо сдать заранее, до десятого мая. Тысячу восемьсот девяносто евро. Плюс справки, это на диспансеризации будет. Загранпаспорт у тебя есть?

– Нет, – ошарашенно проговорила Маша. В глазах снова все завертелось и поплыло, солнечное сплетение сжалось, вокруг него начал вращаться полый цилиндр, стремительно набирающий обороты.

Вероника громко фыркнула.

– Нет загранпаспорта?! – изумился Сергей Васильевич. – Срочно делай! Узнавай, где твой ОВИР, завтра же фотографируйся и пиши заявление! У меня список документов с собой, – он похлопал по карманам. – Нет, в другом пиджаке. Неважно, в Интернете найдешь, там все есть. Ну, за работу!

Каталась Маша заторможенно, как заводная кукла, руки-ноги сами по себе совершали заученные движения. Цилиндр вращался все быстрей, все неистовей. «Шшух, шшух, шшух», – отдавалось в ушах, будто из нее огромным насосом выкачивали жизненные силы. К горлу подступала дурнота, вспухая, как закипающее молоко. Сергей Васильевич что-то объяснял, Маша не понимала и не слышала его слов. Порывалась признаться, что ни на коньки с костюмом, ни тем более на Финляндию денег у нее нет и не будет. Уже подъехала к бортику, за которым он сидел, открыла рот, собираясь заговорить, Сергей Васильевич поднял на нее глаза… и Маша сделала вид, что зевает.

– Что-то ты сегодня сонная, – сказал он. – Ступай-ка домой пораньше. Перед соревнованием важно чувствовать себя отдохнувшей.

На улице шел сильный дождь. Он беспрепятственно лил в сумку с коньками: когда Маша укладывала вещи, на сумке разошлась молния. Не замечая холодных капель, которые стекали по лбу и струились за шиворот, Маша думала об одном: добраться до дому, сесть на кровать в темной комнате и унять наконец это бешеное вращение…

Она отперла дверь. Не успела удивиться тому, что в квартире горит свет, как из комнаты в коридор резко шагнула мама.

– Кажется, нам надо серьезно поговорить, – произнесла она роковую фразу сегодняшнего дня. Лицо ее пылало, а голос был ледяным.

И тут ее взгляд упал на спортивную сумку, из которой торчали лезвия коньков.

Маша уже с каким-то равнодушием уронила сумку на пол и прислонилась плечом к стене. Не было сил ни оправдываться, ни удивляться тому, что именно сегодня мама неожиданно пришла с работы раньше.

– Так вот оно что… – заговорила мама тихо-тихо. – Я-то думаю, в чем дело. Почему мне звонят из школы и, не жалея красок, расписывают ее подвиги. Прогулы, долги по всем предметам. Так расписывают, что меня чуть инфаркт не хватил. Отпрашиваюсь с работы, бегу домой, а ее – ни слуху ни духу… А дело-то вот в чем… – Ее голос сорвался в крик, точно вулкан вырвался наружу: – Она с коньками куда-то шастает! Втихую! Да как ты смеешь! Тратить! Время! На какие-то коньки! Учиться бросила! Из школы ее вот-вот исключат! Живет во вранье, и хоть бы глазом моргнула!

Никогда прежде мама так не кричала. Маша видела и слышала ее как будто издалека. И собственный голос тоже показался далеким и чужим.

– Потому что ты мне не разрешила. – Она говорила без интонации и ничего не чувствовала – ни волнения, ни страха, ни стыда от разоблачения. – А я не могу не кататься. Я не могу без коньков.

– А учебу бросить она может! Лучшая школа Москвы! И все коту под хвост!

– Я пропускала, потому что к соревнованиям готовилась.

– К соревнованиям?! Ты кем себя возомнила, великой фигуристкой? Таких, которые научились прыгать и крутиться на льду, тысячи! Или ты воображаешь, что станешь разъезжать по миру? Деньги лопатой грести?

Невозможно было сейчас объяснять, что она стала прогульщицей и вруньей не ради поездок, денег и званий.

– Я буду учиться, только коньки не могу бросить. Я у Сергея Волкова занимаюсь.

– Да хоть у президента, хоть у Господа Бога! Ты что, не понимаешь, что можешь из школы вылететь? Уже почти вылетела!

– Понимаю, – прошептала Маша, глядя в пол.

– С понедельника придется брать отпуск за свой счет. И контролировать каждый твой шаг! – И мама захлопнула за собой дверь комнаты.

Дождь громко колотил по подоконнику.

Маша лежала на кровати и остановившимся взглядом смотрела в темноту.

Прежний мир, который обещал желанное будущее, повернулся к ней спиной. Значит, она пожелала того, на что не имела права. Не было смысла бороться. Тонна непреодолимых препятствий громоздилась на чаше весов со словом «нет». На противоположной, со словом «да», не было ничего. «Шшух, шшух, шшух», – монотонно бухало в ушах. Цилиндр продолжал вращаться по инерции. Маше казалось, что отныне он будет вращаться всегда, как бесполезный вечный двигатель – выкачивать из нее было уже нечего. Даже неприкосновенный запас, который помогал ей жить над пропастью, был израсходован до последней капли. Внутри стало пусто, голо и сухо, как в пустыне, где тысячу лет не выпадали дожди, где никогда не было и не будет жизни. Слова «не могу без коньков» превратились в бессмысленный звук. Маша больше не понимала, ради чего вела двойную жизнь, зачем ей фигурное катание и завтрашний «Хрустальный конек».

Она рывком встала с кровати, включила свет. Распахнула шкаф, выдернула из-под джинсов и свитеров старый школьный рюкзак и перевернула его вверх дном. Содержимое шлепнулось на пол. Звонко стукнулась о паркет и отскочила в сторону стеклянная танцовщица.

Маша подняла фигурку бесчувственными пальцами. Странно, танцовщица не разбилась. Она оказалась неожиданно прочной, несмотря на внешнюю хрупкость, и по-прежнему выезжала из «тройки», раскинув руки и вдохновенно приподняв голову.

Маша безучастно смотрела на танцовщицу. И тут до ее ушей донеслась знакомая музыка. Радио соседки за стеной играло «Море» Дебюсси, под которое Маша танцевала в тот день, когда получила танцовщицу в подарок. Когда ей кричали «браво» незнакомые люди, а Гоша пожелал стать олимпийской чемпионкой. Когда она читала «Войну и мир», восторженно ходила по комнате и осмелилась поверить в невозможное. И получила в ответ отчетливое, несомненное «да».

Цилиндр вокруг солнечного сплетения замедлял и замедлял обороты и наконец остановился. Закончилась и музыка – соседка выключила радио. Пальцы вдруг обрели чувствительность, ощутили вес и тепло нагретой в ладони танцовщицы. Весы дрогнули, и невесомая стеклянная фигурка медленно перевесила тонну на чаше со словом «нет»… А прежний мир развернулся на сто восемьдесят градусов, будто сделал «тройку назад-наружу», и оказался с Машей лицом к лицу, глаза в глаза. «Да, я все еще здесь, – сказало ей будущее. – И никуда не денусь».

Маша не спеша подобрала с пола вещи, уложила их обратно в рюкзак. Бережно застегнула молнию. Поставила будильник на полвосьмого, легла и почти сразу заснула.

Глава 16 Боевое крещение

Рано утром Маша, одетая для улицы, с рюкзаком на плече, прокралась к входной двери. Маму не предупреждала, что уходит. Та, конечно, сочтет это новым враньем. Но вранью было оправдание: мама с ней не разговаривала. Маша осторожно отворила дверь, та все же малость скрипнула. Мама выглянула из своей комнаты, нарушила обет молчания:

– Куда это ты?

Маша молниеносно выскочила на площадку, захлопнув за собой дверь, сбежала по лестнице и припустила к метро в спринтерском темпе – на случай, если мама вздумает за ней погнаться.

Ехать нужно было в Одинцово. Маршрут у Маши был записан: от метро «Парк Победы» на автобусе до остановки «Улица маршала Жукова». По схеме, которую Сергей Васильевич нарисовал от руки, она быстро нашла «Центр хоккея и фигурного катания» – массивное сине-белое здание с отделкой горчичного цвета.

Она приехала за час до ледовой разминки. Сергей Васильевич уже был здесь. В новом темно-синем костюме он и сам показался Маше каким-то новым – непривычно торжественным и импозантным. Он проводил Машу в раздевалку для участников.

– Помнишь, как настраиваться? Переодевайся, готовься. На чужие выступления не смотри. Главное, приказывай себе: «Спокойствие, только спокойствие!» Вспоминай, что много раз катала программу целиком на тренировках.

И ушел по каким-то своим делам.

Около получаса Маша разминалась в вестибюле, как учил Сергей Васильевич. Растянула мышцы. Побегала семенящим шагом, попрыгала, высоко подскакивая. Сделала упражнения на равновесие: повращала головой и туловищем с открытыми, потом с закрытыми глазами и замерла вертикально, открыв глаза и глядя прямо перед собой. Несколько раз подпрыгнула закрыв глаза, приземляясь и выпрямляясь так, чтобы нисколечко не качнуться. Равновесие удерживалось, в отличие от спокойствия, которое потихоньку улетучивалось. Чтобы отвлечься, Маша пропевала про себя музыку и представляла, что катает программу. Имитировала движения ног руками, головой и туловищем работала в полную силу. Спокойствия не прибавлялось. Сердце беспомощно билось где-то под горлом. Маша повторила программу еще раз. «Спокойно! Без паники! Ну-ка!» – мысленно приказывала она себе голосом Сергея Васильевича.

Он как раз заглянул в вестибюль:

– Вот ты где. Пора на лед, скоро твоя разминка.

В раздевалке Маша переоделась в серебристо-синее платье, тщательно разгладила перед зеркалом складки. Скрутила косу в пучок, заколола выбившиеся прядки и закрепила их лаком для волос. Слегка накрасилась. Зашнуровала коньки, нацепила чехлы. Накинула на плечи тренировочную куртку и направилась к катку.

С ней вместе разминались еще пятеро. Маша покаталась на перетяжках, повторила комбинации шагов, прыгнула одинарный тулуп. Уверяла себя, что через десять-пятнадцать минут все сделает четко, без ошибок. Прежде, на отчетных прокатах, она никогда не волновалась. Теперь над ней тяготела ответственность: не подвести знаменитого тренера. К тому же, если она откатает неудачно, он наверняка пожалеет, что взял ее в группу.

– Пока ждешь своей очереди, коньки сними, – сказал Сергей Васильевич, – пусть ноги отдыхают.

Маша вернулась в раздевалку, села на лавочку. До нее долетали обрывки музыки, аплодисменты, голос, объявляющий участниц. Она старалась отключиться, но невольно вслушивалась в эти звуки. Вот кто-то закончил выступление… Вот объявили оценки… Вот начала кататься очередная участница…

Сергей Васильевич легонько стукнул в дверь:

– Шнуруйся, ты следующая.

Пока предыдущей фигуристке выставляли оценки, Маша каталась вдоль бортика, пытаясь унять дрожь в коленях. Бросала мимолетные взгляды на трибуны, заполненные наполовину, и на судейскую бригаду за стеклянной загородкой.

Ее объявили. Она выехала в центр льда, заняла исходную позицию. Включилась музыка, и Маша начала выступление…

Движения получались куцыми, замороженными. Во время вращения в заклоне свободную ногу била крупная дрожь, наверняка заметная и для судей, и для зрителей. Во рту стало сухо-сухо. Дышалось с трудом. Склеились губы, язык прилипал к небу. Кое-как Маша прокатала первую половину программы, а во второй ноги сделались тяжелыми, как будто на них повесили пудовые гири. Маша запаниковала: «Не хватит сил. Не дотяну». На каждый элемент бросалась с отчаянием самоубийцы, после вращения выехала не в ту сторону и остаток программы докатала в зеркальном отражении: катилась вправо там, где нужно было двигаться влево, и наоборот. Она готова была себя убить: не смогла показать ничего из того, чему ее научил Волков! Но помнила его наказ: «Только в раздевалке можно дать волю чувствам!» Зафиксировала финальную остановку в течение пяти секунд, с улыбкой уехала со льда, демонстрируя уверенность и спокойствие, а в голове стучало: «Позор. Провалила на все сто».

– Струсила, – Сергей Васильевич протянул ей чехлы. – Ничего страшного. Опыта выступлений у тебя нет, для первого раза откатала вполне прилично. Все еще впереди.

Они ждали оценок. Как ни странно, оценки оказались не такими уж позорными.

– Ну, с боевым крещением. У тебя еще все впереди, – повторил Сергей Васильевич. И добавил с несвойственной ему теплотой: – Машенька.

Прежде он никогда ее так не называл. Маша подняла на него глаза. Сейчас он был для нее единственным родным человеком в целом мире. Она ткнулась носом в отворот его нового синего пиджака и безудержно разрыдалась.

Из нее разом вылилось все, что копилось месяц за месяцем. Что мама запретила ей заниматься фигурным катанием, что никаких евро на Финляндию у нее нет, что ее исключают из школы, что она обманщица, что в понедельник должна принести завучу записку, а новые коньки не сможет купить никогда в жизни… Почти невозможно было не то чтобы понять – толком расслышать хоть что-нибудь в этой мешанине из завывающих всхлипов и судорожного бормотания. Но Сергей Васильевич все услышал и все понял.

– И молчала столько времени! Чего боялась? Я думал, ты боец. А ты, оказывается, беглец! Страус, который прячет голову в песок! Ну, переодевайся.

Он сказал это бодро, по-деловому. Таким тоном говорят, когда все хорошо и будет еще лучше.

…Объявили результаты, Маша удивилась своему седьмому месту – она ждала, что окажется на последнем. Началась церемония награждения. Сергей Васильевич, уже в легком светло-сером пальто, подошел к ней:

– Поехали.

– Куда?

– Мама дома?

– Должна быть дома.

– Вот к ней и поехали.

Темно-синяя, в цвет пиджака, «Ауди» быстро домчала их до МКАДа – машин в субботу было немного. Маша назвала адрес. Сергей Васильевич уверенно лавировал по городу, и скоро «Ауди» остановилась за Машиным домом.

– Что как в воду опущенная? – спросил Сергей Васильевич.

– Мне все равно ничего не светит, – Маша безнадежным взглядом уставилась на приборную панель. – Чтобы выбиться в люди, надо кататься с трех лет. Я заниматься начала только в восемь.

– А я – в пятнадцать, – сказал Сергей Васильевич и заглушил мотор. – Как зовут маму?

Глава 17 «Без шума и пыли»

– Здравствуйте, Маргарита Львовна.

Он первым шагнул за порог. Маша несмело вошла следом.

– Сергей Васильевич Волков, – представился он.

– Я вас узнала, – сказала мама. Голос был принужденный и холодный.

– Ваша дочь занимается в моей группе. Я считаю ее перспективной ученицей. Я знаю, что вы не одобряете ее занятия. И готов выслушать ваши аргументы. Давайте вместе взвесим, так сказать, все «про» и «контра» [2] .

– Проходите, пожалуйста, – все так же принужденно произнесла мама. – Но, думаю, Маше не следует слышать этот разговор.

– Не могу с вами согласиться, – спокойно возразил Сергей Васильевич. – Речь пойдет о ее судьбе, ее будущем. Она должна присутствовать при нашем разговоре.

Мама метнула на Машу испепеляющий взгляд (мол, «какое коварство, привела защитничка и прикрываешься им, как щитом») и жестом пригласила Волкова в комнату.

– Итак, – сказал он и уселся на стул.

Мама поджала губы, собираясь с мыслями.

– Я, в принципе, против любой спортивной карьеры, – начала она. – Интенсивные занятия спортом, погоня за результатами, – все это помехи для нормальной человеческой жизни. Вы, наверное, лучше меня знаете, что у многих известных спортсменов трагические судьбы. Взять хотя бы… – она назвала фигуристку, чье имя стало нарицательным. – После нескольких лет всемирной славы осталась без работы, без денег, и личная жизнь – одни колдобины… Они выжимают из себя все до капли ради мимолетных достижений, а что потом? Опустошение, душевная усталость, невозможность адаптироваться в социуме. Лучшее, на что они могут рассчитывать, – Институт физкультуры, да и то если хватит сил доучиться и получить диплом. Согласитесь, не самая завидная судьба – преподавать физкультуру в средней школе. – И не удержалась от своей любимой цитаты: – Понимаете, есть дело, и есть забава. Об этом говорил кто-то из великих, не помню, кто именно…

– Бородин, – вежливо подсказал Сергей Васильевич. – Великий русский композитор Александр Порфирьевич Бородин, химик по образованию и музыкант по призванию. Он действительно любил повторять, что химия для него – дело, а музыка – забава. Тем не менее Бородин-химик никому не известен, а без Бородина-композитора мировая история музыки немыслима.

Маргарита Львовна слегка растерялась. Она никак не ожидала, что автор любимой цитаты настолько ее подведет – окажется «кем-то из великих» благодаря тому, что сам считал «забавой». Но мигом взяла себя в руки.

– Спорт и образование несовместимы. Дети, на которых делают ставку, должны бросать учебу. Их вынуждают жить только тренировками и соревнованиями…

– А вы живете позавчерашним днем, – мягко перебил Сергей Васильевич. – Вы, я вижу, не в курсе, что к закону «Об образовании» приняты важнейшие поправки. Сегодня дети, которые делают ставку на спорт, продолжают получать образование. Многие из выдающихся фигуристов учатся в университетах, собираются стать юристами, врачами, учеными, дипломатами. И «трагическими» их судьбы уж точно не назовешь. А домашнее обучение – вообще обычное дело.

– Да разве реально дома дать то, что дает школа? Это миф! Учеба пойдет прахом! Нормально учиться возможно только в классе, в коллективе!

– А вы знаете, что до того, как Ян Коменский в семнадцатом веке открыл первую школу, образование получали дома? При помощи родителей или гувернеров? Школа, в которой учитель преподает не одному, а сразу нескольким ученикам, была придумана исключительно для бедных. И завоевала, так сказать, мир как самый дешевый способ обучения. Ваша уверенность, что дети могут учиться только в классе, где стоят парты и висит доска, – вот это действительно миф! Суеверие. И что учиться возможно только в коллективе – тоже миф.

– Но чтобы выбить право учиться самотеком, придется бороться, противостоять государственной машине, собирать бесконечные документы…

– Никому противостоять не потребуется. Государственная, частная и семейная форма обучения уравнены в правах. Раз – пишете заявление на имя директора школы, в котором указываете причину перевода на семейное обучение. Два – составляете договор между вами и школой, где оговариваются сроки, порядок и объем аттестации, ежегодной или по четвертям. Регистрируете этот договор в управлении образования, в своем округе. Нужно три оригинала и одна копия.

– Откуда я знаю, как составлять договор? – отбивалась Маргарита Львовна.

– Тут и знать нечего. Набираете в поисковике… – Он достал из внутреннего кармана ручку и блокнотик, вырвал листок и, записал: – «Об организации освоения общеобразовательных программ в форме семейного образования…» – Он протянул ей листок: – И форма выскочит!.. Вы не видите плюсов ситуации. Не тратится время на хождение в школу – из школы, всякие одевания-переодевания, перемены, школьные завтраки-обеды и прочее. Индивидуальные занятия в разы эффективней, чем работа в классе. Года два таких занятий – и она получит навыки самостоятельной работы с учебным материалом, которых никогда не приобрела бы в школе. Да и с выбором будущей профессии такие дети определяются раньше.

– А ГИА? ЕГЭ?

– Она сдает их в установленные сроки и получает аттестаты гособразца. Одна моя ученица (он назвал фамилию известной одиночницы) в позапрошлом году завоевала золото на европейском чемпионате, а через пару месяцев сдала ЕГЭ на двести девяносто шесть баллов. Поймите, при переходе на семейное обучение она сохраняет все права: остается записанной в конкретную государственную школу, переводится в следующий класс, может даже получить золотую медаль… и в любой момент вернуться!

– А если в школе не согласятся на домашнее обучение?

– Не имеют права. Никто не вправе запретить родителям взять на себя ответственность за обучение ребенка.

– Но я-то как раз и не могу взять на себя такую ответственность. Нет ни времени, ни сил… Ни достаточных средств, если понадобятся репетиторы по всем предметам…

– Я успел понаблюдать за вашей дочерью и не сомневаюсь, что она справится сама, без репетиторов. Я, со своей стороны, сделаю все, чтобы учеба, как вы выразились, не пошла прахом.

– С Машиной школой договориться вряд ли получится, – с сомнением протянула Маргарита Львовна. – Туда со всей Москвы рвутся. Вы про нее наверняка слышали, это… – она назвала номер школы. – Зачем им номинальные ученики? Я заранее знаю, что скажет дирекция: «Переходите в любую другую школу и обучайтесь на здоровье каким угодно способом». Нет, они на это не пойдут.

– М-да? – с легкой иронией произнес Сергей Васильевич. – Посмотрим.

– А деньги? – схватилась Маргарита Львовна за последнюю соломинку. – На все это нужна прорва денег! Взносы за соревнования, билеты на самолеты, гостиницы… Это же миллионы!

– Ну, это не проблема, – Сергей Васильевич беспечно откинулся на спинку стула. – Федерация спонсирует юные дарования. Первым делом она поедет на спортивные сборы в Финляндию за государственный счет – ей будет выделен грант. Единственная трата – нужны новые коньки. И желательно термокостюм для тренировок. – Он помолчал. – И вот еще что. Вы говорили про «нормальную жизнь», которой якобы лишены те, кто полностью посвятил себя какому-нибудь делу, будь то фигурное катание или что угодно другое. А что вы понимаете под «нормальной жизнью»? Норма – понятие растяжимое. Пренебрегая комфортом, сном, даже хлебом насущным, художник пишет по ночам картину, и он счастлив. Для него норма – отдавать себя любимому делу, которое его настойчиво призывает. Использовать себя по назначению – вот норма! Люди, которые на это осмеливаются, – счастливые люди! Это соль Земли. Без них наш мир укатился бы в тартарары. Но это так, лирическое отступление… У вас еще вопросы есть?

Маргарита Львовна безмолвствовала, ошеломленная, что все ее железные аргументы меньше чем за десять минут вежливо и аккуратно, даже изящно, расколотили в пух и прах.

– Так, полагаю, мы все выяснили и расставили точки на «i». – Сергей Васильевич повернулся к Маше: – Я тут думал, какое музыкальное сопровождение тебе брать для следующего сезона. И надумал. Будем делать программу на музыку Бородина! «Улетай на крыльях ветра» из оперы «Князь Игорь».

Он учтиво попрощался с Маргаритой Львовной. И уже в дверях, оказавшись на миг у нее за спиной, вдруг залихватски подмигнул Маше.

Мама закрыла за ним дверь. Тяжко вздохнула и удалилась в свою комнату. Маша слышала, как она выдвинула ящик стола. На цыпочках, боясь спугнуть нежданное счастье, Маша шмыгнула к себе. Оставила дверь открытой, положила перед собой учебник английского, попыталась сосредоточиться. Пусть мама видит, что она не бросила учиться.

Но сосредоточиться не получалось. Она смотрела в учебник и не замечала букв, только напряженно прислушивалась. Вот скрипнула половица. Мама появилась в дверном проеме. В руках у нее была широкоформатная черно-белая фотография с обломанными краями.

– Верно говорят, от судьбы не уйдешь. – Она снова тяжело вздохнула. – У тебя это, видно, в крови. Помнишь, я рассказывала про свою знакомую? В общем, короче, я… Ладно, объясняться не буду. Сама все поймешь.

Она положила фотографию на стол перед Машей и тихо вышла из комнаты.

На фотографии был пьедестал почета. Три фигуристки махали букетами снимавшему их фотографу. В той, что стояла на верхней ступеньке, Маша узнала… себя. И лишь спустя секунду-другую осознала, что это ее мама. На фото ей было лет четырнадцать. Она придерживала за ленточку висевшую на шее медаль и улыбалась Маше счастливой улыбкой.

Глава 18 Новая страница

Первая, кого Маша встретила в понедельник в школьном коридоре, была завуч. Записка!.. Маша про нее начисто забыла. Сердце юркнуло в пятки. Маша невольно сжала плечи… а завуч приветливо кивнула и как ни в чем не бывало прошла мимо. Можно подумать, ей стерли память и создали новые воспоминания, как в фильме «Люди в черном»!

Не успела Маша как следует изумиться, как наткнулась на учителя английского.

– Ой, Игорь Борисович, здрасте, извините, я половину долгов уже сделала, – она суетливо полезла в портфель за тетрадкой, – а вторую половину в среду принесу, честное слово…

– Да ничего, ничего, – добродушно махнул рукой Игорь Борисович. – Сдашь, когда успеешь. До конца учебного года время есть. Не волнуйся!

От таких чудес Маша только рот открыла. Так, с открытым ртом, и зашла в свой класс.

– А вот и наша Маша, – ласково встретила ее Ольга Николаевна и поднялась навстречу. – На минуточку, – она потянула Машу за локоть в простенок между окном и учительским столом. – Я тебя вот о чем хотела попросить. Когда тебе нужно пропустить день-другой, предупреждай меня, хорошо? Или если, скажем, надо пораньше уйти с уроков – говори заранее, я это улажу. И потом, нам с тобой нужно будет составить индивидуальную программу. Ты когда решила переходить на домашнее обучение? Мой тебе совет: этот год доучись, получи свои четвертные и годовые, а со следующего мы тебе и программу распишем, и расписание составим, когда какие предметы сдавать!

До Маши стало что-то доходить. Конечно, эти чудеса – дело рук Сергея Васильевича. Авторитет знаменитости сделал свое дело…

На первом уроке она сидела слегка оторопевшая – не верилось, что вот так, одним махом, решилось столько проблем. А на перемене оказалась в центре всеобщего внимания, как единственная свечка в серединке именинного пирога.

– Ты, оказывается, настоящая фигуристка?

– Тебя по телику показывали?

– На чемпионат Европы готовишься? А на чемпионат мира?

– Ты в паре с кем-то катаешься или одна?

– А ты правда у крутого тренера занимаешься?

– А ты знакома с… – они перебирали имена прославленных фигуристов.

Даже школьное светило Макс стоял в окружившей Машу кучке старшеклассников и посматривал на нее с нескрываемым интересом.

Уроки закончились, Маша вышла на школьное крыльцо, и в который раз за день ей довелось удивиться. Напротив входа стоял… Гоша. С красной розой на длинном стебле.

– Привет, Маш, – сказал он, как обычно просто и невозмутимо. – Это тебе. Поздравляю.

– С чем?

– С выступлением на «Хрустальном коньке», с чем же еще.

– Откуда ты знаешь? – изумилась Маша.

– Да здравствует склероз, – усмехнулся Гоша. – Ты ж мне сама про него рассказала! Мы ж с тобой платье выбирали.

– А, ну да, точно… Я просто не думала, что ты число запомнишь… Но поздравлять меня не с чем. Я ужасно выступила.

– Почему ужасно? Ты отлично смотрелась. И платье тоже!

– Ты что, видел, как я каталась? Ты там был, что ли?

– Не был, но видел.

– Где?!

– Ха, места надо знать. Нашлись добрые люди – выложили в «Контакте» видеозапись «Хрустального конька»! Дашь свой мейл – ссылку сброшу.

– Бр-р, не хочу я на себя смотреть… Я тряслась, как мышь!

– Может, и тряслась, но я не заметил.

Они не спеша направились к метро.

– Между прочим, у Вари сегодня днюха, – сообщил Гоша. – Она и тебя приглашает. Будешь почетным гостем! У тебя как сегодня со временем?

…Еще перед «Хрустальным коньком» Сергей Васильевич предупредил Машу, что в понедельник она имеет право на выходной. «Но если приспичит, – добавил он, – так и быть, приходи». И Маше приспичило: уж больно ей хотелось разузнать, как Сергей Васильевич разобрался со школой, с кем говорил, что ему ответили и все такое.

– Во сколько?

– В шесть.

Маша призадумалась.

– Хорошо, – она кивнула. – Я заскочу на каток ненадолго и к шести, наверное, буду. Еще ведь подарок нужно сообразить… Какой у нее номер дома, не помню? И квартира?

– Лучше я тебя у метро встречу, – с готовностью откликнулся Гоша, – вместе и придем. Давай без десяти шесть у выхода?

– Ну, давай… Если не буду успевать, позвоню. Какой твой телефон?

Гоша продиктовал номер, она забила его в контакты, заодно сказала ему свой.

– До вечера!

– Пока!

На льду сегодня занимался новенький. Высокий брюнет. Если Вероника и Алена катались, как полубоги, то этот – как бог. Он свободно делал четверной тулуп, а каскад, который отрабатывал с ним Сергей Васильевич, был и вовсе заоблачным: четверной сальхов (который новенький, правда, недокручивал) плюс тройной риттбергер.

К Маше подошла Полина. Она тоже во все глаза смотрела на новенького.

– Илья Лозовой, – сказала она Маше. – Он к Васильичу недавно перешел. Мастер спорта международного класса аж с тринадцати лет, прикинь. Чемпион мира среди юниоров, призер Европы. Красавчик, скажи?

Да, Илья Лозовой был настоящим красавцем. Похож на Тома Круза, только в сто раз лучше.

– Вероника с ним еще на юниорском Гран-при познакомилась, – трещала Полина. – И в Финляндию он с нами едет. Клево будет в Финляндии!

«На такую, как я, и не взглянет», – подумала Маша. Но уходить с катка расхотелось. Она отправила Гоше эсэмэску, что не успевает на Варин день рождения. Вернулась к бортику и украдкой любовалась, как Илья Лозовой повторяет бедуинский в волчок и вращается с космической скоростью.

Когда она переоделась и выехала на лед, Ильи уже не было. Видно, отошел на перерыв или отправился в зал.

Сергей Васильевич ни словом не обмолвился о том, каким образом перевербовал «лучшую школу Москвы», не удивился, что Маша явилась на тренировку, которую он советовал пропустить, и сразу после разминки взялся за прыжки. Точнее, за один прыжок – лутц.

– Давай-ка одинарный, – сказал он, хотя Маша умела делать двойной. – Сначала только заход.

Маша разгонялась вперед и, развернувшись, скользила по дуге назад-наружу.

– Свободную ногу не задирай, не тяни слишком вперед! Пусть чувствует себя по-человечески. Еще раз с начала. Одноименную руку назад! Э, нет, ты ее чересчур отводишь, тоже пусть чувствует себя естественно! Еще раз заходи. Куда смотришь? Назад не коситься! Взгляд направлен вперед, голова поднята, следи за осанкой! Еще раз…

Маша уже смирилась, что до самого прыжка они сегодня не доберутся. Так бывало не раз: начинали учить элемент и застревали на второстепенных деталях.

– Теперь подготовка к толчку. Вопрос: как ты отводишь назад свободную ногу? Ответ: неправильно. Ее надо приближать к опорной. Плечи сильней разворачивай! Шире амплитуда, шире! Чтобы овладеть лутцем, надо энергичней поворачивать плечи и всю верхнюю часть! Еще раз. Еще раз. Еще раз…

«Точно, не дойдет до прыжка», – думала Маша.

– Соединяем исходное положение и подготовку к толчку. Поехала!

Маша катилась назад, готовая и к толчку, и к тому, что команда «толкайся» может не прозвучать. Но Сергей Васильевич сразу крикнул «толкайся».

– Следующий момент. Толчковую ногу ты ставишь слишком близко. Ее надо отвести на расстояние двух-трех длин конька. Первой отрывается ото льда опорная, за ней толчковая. Дальше. Как создается вращательное движение? Разворотом плеч и зубцом, который отвечает за стопорящее движение, верно? Ты с вращением верхней части туловища запаздываешь. Сперва плечи развернула – и только после этого начинай стопорящее движение. А ты делаешь это одновременно. Что в результате? Не успеваешь придать достаточную скорость верхней части туловища.

Маша сделала вторую попытку.

– Теперь обратная ошибка: стопорящее движение начала слишком поздно, и поворот туловища получился чрезмерным. Так гораздо трудней отталкиваться. И высоту прыжка снижаешь.

После третьей попытки замечаний она – удивительное дело! – не услышала. Прозвучало другое:

– Сносно. Давай двойной.

Склонив голову набок, Сергей Васильевич молча наблюдал за ней.

– Вполне сносно. Повтори-ка еще раз так же.

Маша будто попала на секретную радиоволну: чей-то голос безошибочно подсказывал, когда развернуть плечи, насколько отвести ногу и в какой момент оттолкнуться. Она прокрутила подряд пять или шесть чистых двойных лутцев, неотличимых друг от друга, как близнецы.

– Хм… – Сергей Васильевич недоверчиво погладил себе подбородок. – Ну-ка, тройной попробуй.

Наконец-то! Маша глубоко вздохнула, будто ей предстояло нырнуть на большую глубину…

Толчок, группировка, полные три оборота в воздухе, безукоризненное приземление и выезд – получилось все. Во время выезда Маша краем глаза заметила, что Илья Лозовой стоит за бортиком и наблюдает за ней.

– Прилично, – вынес вердикт Сергей Васильевич. – Отдыхай.

И сделал жест Илье.

Маша доехала до проема в бортике, а Илья в этот самый момент шагнул на лед. Маша проскочила мимо, опустив глаза и нечаянно задев его рукавом, и устремилась к раздевалке. И в тот момент, когда она на ходу подобрала со скамеечки свои чехлы, Илья негромко, но так, чтобы Маша слышала, произнес:

– Какие красивые девушки здесь занимаются.

Нужно было обернуться, улыбнуться в ответ, но Маша от смущения только ниже опустила голову и ускорила шаг. Ее назвали «красивой девушкой»! И кто! Тот, на которого она и глаз поднять не смела!

…Легкой походкой Маша шла к метро и дышала не воздухом, а счастьем. Пуд соли, который причитался в прежней жизни, был съеден до крупинки. Та жизнь закончилась: последняя страница была прочитана, перевернута, а книга закрыта. Теперь Маша открывала новую книгу. И на первой странице ей, кажется, суждено было влюбиться.

Снова и снова, как излюбленный диск, который в сотый раз запускаешь с начала, она прокручивала в памяти, как он приостановился, как проводил ее взглядом… И Маше казалось, что предыдущая жизнь с ее мытарствами, отчаянием и пудом соли была прожита ради того, чтобы услышать: «Какие красивые девушки здесь занимаются…»

Глава 19 Три с половиной евро

Спортивные сборы проходили в маленьком финском городке, родине прославленного писателя-детективщика и еще более прославленного лыжника, как поведал группе Сергей Васильевич. Сам он, впрочем, на сборы не поехал; группу сопровождали Лариса и Ирина Владимировна.

Четырехзвездочный отель высился на берегу озера. Жили в двухместных номерах. Машиной соседкой оказалась Таня – девушка из пар. Утром фигуристы отправлялись на спортивную базу и полтора часа тренировались на искусственном льду, потом всем скопом занимались хореографией и ОФП, многие ходили в джаз-класс. Ледовый дворец стоял в пятистах метрах от гостиницы, спортзал для ОФП и хореографии – и того ближе. Было рядышком и футбольное поле, и беговые дорожки, по которым Лариса гоняла группу каждый божий день, и теннисный корт, где и парни, и девчонки тусовались по вечерам.

А за теннисным кортом начинался сосновый лес.

Здесь водилась особая порода сосен. Монолитные стволы, без сучков, без отмерших веток и отслоенной коры, ровными колоннами уходили в небо и упирались верхушками в облака. Днем солнце ленивыми пятнами ложилось на землю, а вечером придавало стволам необыкновенный цвет: казалось, они светятся сами по себе. И запах тут стоял необыкновенный – как после грозы. Наверное, пахло озоном. Учительница по химии однажды рассказала, что слово «озон» произошло от древнегреческого «одзо» и означает «пахнущий» и что Менделеев считал, будто озон пахнет раками. Маша не имела понятия, как пахнут раки. Усевшись наземь, спиной к стволу, она пыталась уловить, чем же все-таки пахнет озон. Пожалуй, запах чуть-чуть металлический. То ли сладковатый, то ли солоноватый, с привкусом моря и водорослей. У самой земли пахло смолой, маслятами и мхом. Доносился стук теннисного мяча, возгласы игравших. Маша издали узнавала голос Ильи. Он каждый вечер дежурил на теннисном корте: либо играл сам, либо выступал в роли судьи.

Впервые он пригласил Машу прогуляться по лесу через неделю после приезда. Ради прогулок все чаще пропускал теннисные дежурства, пока не забросил их совсем.

Маша вела себя скованно, переживала, что комплексует, старалась быть уверенной и непринужденной, но получалось только помалкивать да поддакивать. Ей, спору нет, льстило, что Илья приглашает ее прогуляться, но и не терпелось доказать, что она не стеснительная молчунья, пусть и симпатичная – на его вкус, может быть, даже красивая, – а взрослый человек с богатым внутренним миром.

И когда они в очередной раз отправились гулять, на сей раз в сторону города, Маша попыталась завести интересный разговор:

– Какой у тебя любимый фильм?

– Я фильмы почти не смотрю, – ответил Илья. – Некогда следить, что там каждый четверг выходит.

– Новые я тоже не смотрю, не успеваю, – кивнула Маша. – Я старые люблю пересматривать.

– Какой смысл их пересматривать, – пожал плечами Илья. – Один раз посмотрел – уже знаешь, о чем фильм.

Маша осеклась. Вот и маме это кажется бессмысленным… Она решила зайти с другого конца:

– А ты смотрел «Пролетая над гнездом кукушки»?

– М-м-м, что-то знакомое… Не-а, не помню. Наверное, не смотрел.

– Обязательно посмотри! Это такой фильм… прямо гениальный! Там сюжет – не просто сюжет, а, как бы сказать… метафора, вот. И персонажи классные. Там есть медсестра, как бы тюремщик, она устанавливает порядки, в которых не может существовать неординарная личность, а главный герой, Джек Николсон, пытается с ней бороться, и…

– А, ну да, с Николсоном, про сумасшедший дом, – вспомнил Илья. – Видел я его. Скучища.

Маша снова прикусила язык. «Богатый внутренний мир» в мгновение ока обесценился, она почувствовала себя маленькой и глупой, как кролик.

Они уже дошли до города и зашагали по узкой мощеной улице с опрятными двухэтажными домиками. На одном из них красовалась вывеска с вилкой и ножиком. Илья оживился:

– Зайдем в кафе?

– Конечно, – торопливо согласилась Маша. Ей хотелось поскорей забыть неудавшийся разговор.

Они уселись за столик. Илья объявил, что он голодный, как стая волков, и первым схватился за меню. Подошел официант, Илья свободно заговорил с ним по-английски. Заказал и навороченный салат, и вегетарианский пирог, и молочный коктейль, и какой-то особый чай – самый дорогой из чайной карты. Протянул меню Маше:

– Давай выбирай.

Маша тоже здорово проголодалась, но не хотела выглядеть вертихвосткой, которая не прочь поживиться за чужой счет. В свою очередь продемонстрировав знание английского и радуясь, что хотя бы здесь не ударила лицом в грязь, попросила себе рогалик и чай.

– Так мало берешь? – удивился Илья.

– Мне сейчас не хочется. Да и ужин будет в гостинице.

– Не-е-е, я без гостиничного ужина обойдусь. Кормят однообразно, экономят на нас… А я люблю поесть основательно!

Маша помаленьку кусала рогалик, по глоточку отпивала чай, пока Илья уписывал свой ужин. Наконец он разделался со всем заказанным.

– Хорошо посидели, – сказал он с довольным видом.

Принесли счет. Илья скрупулезно его изучил, вынул из кармана айфон, что-то подсчитал на калькуляторе.

– Интересно, сколько тут полагается давать на чай? Десятки, думаю, хватит.

И показал Маше экран айфона:

– Вот сколько твой чай с рогаликом стоил. Чаевых можешь не оставлять, обойдутся.

Маша не сразу поняла, о чем он говорит. Потом до нее дошло, что платить за ее чай с рогаликом он не собирается. Она обескураженно расстегнула расшитую бисером сумочку-кошелек, которую носила с собой просто для красоты – денег у нее почти не осталось. Мама дала «на всякий пожарный» пятьдесят евро, львиную долю которых Маша потратила на сувениры, заколки, бижутерию и эту самую бисерную сумочку. Оставалось три с половиной евро мелочью. Какое счастье, что она не заказала что-нибудь «основательное»!..

Официант подошел забрать счет, и пока Маша засовывала в кармашек свою мелочь, смотрел на нее осуждающе и насмешливо.

…Поразмыслив, Маша решила не обижаться. Илья вовсе не обязан был за нее платить, он за ней даже не ухаживает, просто проявляет внимание, к тому же не знал, что у нее нет денег, рассудила Маша и успокоилась. Но вспоминать насмешливый взгляд официанта все равно было неприятно.

Глава 20 «Классный вечерок»

День накануне отъезда был облегченный: ледовая тренировка и урезанное занятие хореографией. А с пяти вечера – свобода.

Всей группой они шли от хореографического зала к гостинице.

– У меня идея, – сказала Вероника.

– Что за идея? – спросила Алена.

Вероника многозначительно скосилась на Машу:

– Потом скажу.

Маша усмехнулась, ускорила шаг и оторвалась от группы. Дескать, делись на здоровье своими идеями с кем хочешь, мне твои идеи – до лампочки.

Вероника придержала Алену за рукав:

– Идея – отметить финиш. Айда в город, там дискотека по субботам бывает. А потом в ресторанчик!

– О, я «за», – обрадовался Илья.

– Климову с собой не берем, – безапелляционно заявила Вероника.

Илья вопросительно поднял брови. Алена возразила:

– Мы же одна группа, с какой стати ее оттирать? Если она тебе не нравится, это не значит, что…

– При чем тут «нравится – не нравится», – фыркнула Вероника. – У нее денег нет. Ты за нее платить будешь?

– Ну… у меня, вообще-то, денег тоже мало осталось, – сказала Алена и посмотрела на Илью. Тот промолчал.

– А у нее их вообще нет. И не было. Она как бедная родственница сюда поехала, Васильич ей грант выбил. Она к Васильичу из районного отстойника пришла, – продолжала Вероника, обращаясь преимущественно к Илье. – Ничего не умела, кроме сальхова и тулупа, и не знала, что такое перекрестный бильман. У нее даже загранпаспорта не было. И потом, раз это моя идея, я решаю, кого приглашать, а кого нет. Эй, народ! – она обернулась к тем, кто шел позади. – Есть предложение: смотаться в город! Дискотека и ресторан! Кто «за»?

…Маша поднялась в номер, чтобы оставить сумку для хореографии и взять купальник. Группа только показалась из-за поворота, а она уже шла к озеру.

В здании спортивной базы размещался просторный бассейн, Илья с первого дня стал его завсегдатаем, но Маше туда доступа не было: в бассейн ходили за свой счет. Впрочем, она ничуть не жалела: озеро было в тысячу раз лучше. Маша заплывала на середину, ложилась на спину и подолгу смотрела на облачка в высоком и светлом, чуть белесоватом небе. Или переплывала на другой берег и забиралась на исполинский камень, весь заросший пружинящим плюшевым мхом. Отсюда за береговым изгибом можно было видеть жилище ондатры – круглое черное отверстие неглубоко под водой. Маша пару раз подглядела, как ондатра плюхается с берега в воду и заплывает в это отверстие. Ближе к ночи квакали лягушки, одолевали комары, над водой зависали расплывчатые перья тумана.

На обратном пути она не встретила ни души. Никто из группы не попался навстречу в гостиничном коридоре. Тани на месте тоже не оказалось. Бывало, вечером все кучковались в соседнем номере, где жили Алена с Полиной. Маша стукнула в дверь, нажала ручку. Заперто. Куда же они подевались?.. Наверное, ушли на джаз-класс, догадалась Маша. Его было отменили, потом вернули. А ее, Машу, поискали, не нашли и отчалили без нее. Маша прихватила сумку с хореографическими принадлежностями и побежала к спортзалу. Не обнаружив там признаков жизни, бросилась к ледовому дворцу. Да, на катке занимались, но не ее группа, а малыши из Питера. Пусто было и на теннисном корте.

Может быть, они ушли в лес? Или в город? Без нее, потому что она была на озере… А что, если от нее сбежали нарочно? Но чем она могла им помешать? И почему Илья ее не дождался?

Маша вернулась в номер, прилегла на кровать с книжкой и попыталась читать. Когда снаружи раздавались шаги, вскакивала и выглядывала в окно. Стемнело, Маша зажгла настольную лампу. Мало-помалу погрузилась в чтение и не сразу услышала приближающиеся оживленные голоса. Она осторожно выглянула из-за шторы. Группа в полном составе подходила к гостинице, Вероника вышагивала под руку с Ильей. Маша проследила, как они вошли в холл, потушила свет и нырнула в постель. Когда Таня открыла дверь номера, Маша притворилась спящей.

Утром она спустилась в столовую последней. Сказала «всем привет», ни на кого не глядя, и села завтракать. Вероника без устали трепалась:

– Не, ну здорово оттянулись, да? Илюх, помнишь, как ты брейк отколол и финны все заахали и захлопали? Светомузыка там прикольная, скажи, Илюх? Классный получился вечерок!

Все наперебой вспоминали, как на дискотеке, когда они решили «отмочить реально крутой танец», на них вылупились открыв рты, а одна девица попросила у Ильи автограф, какое в ресторане было крем-брюле, как они сдвинули половину столиков, чтобы сесть всем вместе, и официант минут пятнадцать двигался по кругу, принимая заказы. Илья помалкивал. Маша допила чай, первой встала из-за стола, по-прежнему никого не замечая, и поднялась в номер за купальником, чтобы напоследок поплавать.

Когда она возвращалась, Илья стоял перед входом в отель.

– Маш, – позвал он.

– Что? – сухо спросила Маша, не останавливаясь.

Илья удержал ее за локоть.

– Ты обиделась? – Маша молчала. – Понимаешь, Вероника всех пригласила на дискотеку, а тебя в гостинице не было.

– Ты мог догадаться, что я на озере.

– Но все уже уходили, некогда было тебя искать… На что ты обижаешься?

– Вы меня бросили одну!

– Да ладно, ты ничего не потеряла. Дискотека скучная, за вход дерут черт знает сколько. Ресторан – ничего особенного и тоже ужасно дорогой.

– В дорогой ресторан я бы не пошла, – вздохнула Маша. – Но ты бы мог остаться со мной. Или хотя бы меня дождаться.

– Ну а что такого, что я с ними пошел? Не я же их приглашал. Не они же за меня платили – я сам за себя платил. В Америке, между прочим, считается дискриминацией, когда женщину в дверях пропускают вперед, таскают ей сумки или платят за нее в ресторане… И я с этим стопроцентно согласен, это разумно и современно! Нужно быть свободным и жить своей жизнью, это мой принцип. Я имею право идти куда хочу и возвращаться когда хочу…

– Под ручку с Вероникой, – вставила Маша.

– Маш, ну не дуйся. Мне Вероника не нравится. Ты гораздо симпатичней.

Его слова Машу не то насторожили, не то уязвили; на нее словно повеяло холодом. Выходит, Илья приглашал ее прогуляться только потому, что она тут симпатичней остальных? Но в мире наверняка найдутся и те, кто симпатичней ее…

Но тут Илья взял ее руку.

– Ты мне правда очень нравишься, – прошептал он, наклонился, продолжая смотреть ей в глаза, и легонько притронулся губами к кончикам ее пальцев.

Захрустел гравий – кто-то шел по дорожке к гостинице. Маша отстранилась. Но этот шепот и прикосновение губ заставили ее все забыть. Обида улетучилась. Пусть живет своей жизнью. Зато он выбрал не кого-нибудь, а ее.

Ирина Владимировна выглянула из холла:

– Девочки-мальчики, вещи все запаковали? Автобус через час!

Глава 21 Перспективный резерв

Сезон выступлений начался в конце августа. Почти все из группы, побывавшей в Финляндии, отобрались на этапы Гран-при во Франции, Люксембурге и Германии и готовились на взрослый российский чемпионат. Маша пока никуда не ехала, зато в начале сентября, после предсезонных контрольных прокатов, выступила на одном из первенств Москвы. Поднялась на вторую ступень пьедестала и получила разряд КМС – кандидат в мастера спорта.

– Поздравляем Марию, – объявил Сергей Васильевич на тренировке, на другой день после первенства. – Она зачислена в перспективный резерв сборной!

Все остальные из группы Волкова были в основном составе сборной, но Маша уже не чувствовала ущербности. Она знала, что догнать группу – дело времени, причем недолгого. Понимали это и Алена, и Полина и больше не сторонились ее, как чужака. Наверняка понимала это и Вероника: к неистребимой антипатии, которую она питала к Маше, прибавилась то ли ревность, то ли зависть. «Выскочка, из грязи в князи лезет», – говорил ее недобрый взгляд. И когда после тренировки они всей компанией направились к выходу, напевала себе под нос песенку «Ундервуда»: «Что за радость быть в резерве? Успевает только первый!»

Алена поспешила вперед, обернувшись, крикнула: «Всем пока!» Недавно у нее появился парень, «солидный, просто отпад», как оценила его Полина. Каждый вечер он дежурил у выхода, сразу отбирал у нее спортивную сумку, которую укладывал в багажник белого кабриолета, потом распахивал перед Аленой дверцу, и та гордо усаживалась на переднее сиденье.

Илья и Маша проводили взглядом отъезжавшую машину и пошли к остановке. Маша ждала, что Илья тоже возьмет у нее спортивную сумку. Но ему это и в голову не пришло. «А, ну да, его американские принципы», – вспомнила она.

– Я так рада, – сказала Маша, когда они сели в автобус. – В ноябре участвую в этапах Кубка России. Если пройду в финал, то получу мастера спорта!

– Только если займешь место не ниже десятого, – уточнил Илья. – Как же давно я все это проходил… Я тоже получил кандидата в мастера за первенство Москвы – выиграл его, но не особо радовался. Соревнование слабенькое, местечковое. Здорово было, когда я выиграл юниорский чемпионат. Хотя все эти юниорские турниры, Кубок России, всякие Гран-при – тоже ерунда. Вот чемпионат мира – это да.

Маше досадно было слышать, что ее успехи, нынешние и ожидаемые в скором будущем, – ерунда. Но Илья не хотел ее задеть – просто говорил что думал.

– Я надеюсь чемпионат мира в этом году выиграть. Тогда я смогу купить себе машину. За первое место дают сорок пять тыщ баксов. Жаль, права можно получить не раньше восемнадцати. У отца «Лендровер», а я хочу собственную «Ауди», не ту, что у Васильича, у него устаревшая модель. Та, которую я хочу, гораздо дороже…

Они уже ехали в метро, а Илья все рассказывал о ценах на новые модели и о том, как мечтает выиграть чемпионат мира, будто всю жизнь занимался фигурным катанием только ради того, чтобы купить себе новейшую модель «Ауди». И в этот момент смахивал на Полину.

– Тогда я тоже буду катать свою девушку, – он взял Машу за руку. – Ты ведь моя девушка, правда?

Поезд замедлил ход, подъезжая к станции. Илья отпустил Машину руку:

– Мне выходить.

Маша рассчитывала, что он проводит ее до дома, и надулась, но Илья этого не заметил.

– Пока! – бросил он и выскочил на платформу.

Двери закрылись, и тут у Маши в кармане завибрировал телефон.

– Да?

– Маш, привет, это я, Гоша.

– Да, привет!

– Я хотел пригласить… – поезд тронулся, загудел по нарастающей, и Маша не разобрала, куда и кого он собирается приглашать.

– Я в метро, ничего не слышу! – кричала Маша в трубку и сама себя не слышала. – Я выйду на улицу через двадцать минут, перезвони!

Когда она поднялась из метро, Гоша стоял наверху у выхода.

– Так и думал, что ты домой едешь. – Он снял с ее плеча сумку и перевесил на свое. – Ну, хау ду ю ду? Как в Финляндию съездила?

– Откуда ты знаешь?

– Твоя мама моей рассказала.

– Там было здорово! – Маша взахлеб принялась болтать о спортивных сборах, озере и сосновом лесе. Заодно похвасталась серебром на первенстве Москвы и разрядом КМС. Гоша, в свою очередь, рассказал, что выиграл Олимпиаду по физике, которая проводилась в МГУ, и теперь ходит в физико-математический кружок.

Они дошли до ее подъезда. В голове промелькнуло, что Гоша, пожалуй, ее единственный настоящий друг, хотя встречаются они редко, и что стоило бы общаться с ним почаще. Она даже собиралась проговорить это вслух, и тут Гоша сказал:

– Я тебе в метро вот что звонил… Ты в четверг вечером занята?

– А что?

– Я хотел… – он смущенно потер нос, – в кино тебя пригласить.

Первым движением было согласиться. Но ведь она девушка Ильи. Разве может она пойти в кино с кем-то еще, даже с настоящим другом? И пусть Илья сколько угодно повторяет, что каждый человек свободен и имеет право проводить время как вздумается, – ей, Маше, такие принципы не по вкусу.

– Н-не смогу, – с запинкой выдавила она. – Тренировки каждый день, и вечером тоже, соревнования скоро, я в ноябре должна выступать на этапах Кубка, то есть на одном этапе, а потом на другом… – говорила она сбивчиво. Ее мучила совесть, потому что в четверг тренировки не было: и Сергей Васильевич, и Лариса уезжали, а Ирина Владимировна сидела на больничном до конца недели.

– Ясно, – коротко сказал Гоша. – Ну, пока, Маш, – прибавил он без тени обиды. Отдал ей сумку и, махнув на прощание, зашагал к своему дому.

Глава 22 Сколько сто́ит аксель

Полгода назад Маша воображала, что открывает новую книгу. Но теперь понимала, что события прошлой весны были всего лишь предисловием. Первенство Москвы и разряд КМС – эпиграфом. А к первой главе она приступила с октября.

В школу она не ходила и поначалу ощущала непривычную пустоту. В порыве прилежания дала себе слово три часа ежедневно отводить на учебу: час до ухода на каток, час в перерыве между льдом и хореографией и час перед сном. От утреннего часа скоро отказалась: слишком рано приходилось вставать. Потом скостила дневной час и решила ограничиться вечерним. Одна беда: переступив вечером порог своей комнаты, Маша, как подкошенная, валилась в кровать. Прилежание свелось к тому, чтобы открыть учебник, прочитать название параграфа и отложить учебу до завтра, до послезавтра или до следующей недели.

Но со следующей недели начались усиленные тренировки. Учебники пылились на полке, дожидаясь лучших времен. И Маша незаметно для себя привыкла утром, днем, вечером и даже ночью – словом, двадцать четыре часа в сутки – думать только о грядущих соревнованиях.

Не было речи о «школе» и на катке: Волков больше не изводил ее фигурами и переключился на разучивание новых программ, короткой и произвольной. По правилам ИСУ, короткая программа была одинаковой для всех: три прыжковых элемента, три вращения и одна дорожка шагов. Никакого раздолья. Маша надеялась хотя бы в произвольной выдать все, чему успела научиться, – не тут-то было. За четыре минуты разрешалось сделать все те же три вращения и не более семи прыжков. Одно название, что произвольная, на деле произвола – кот наплакал!

– Само собой, каждый фигурист мечтает выполнить максимально разрешенный наборчик, – говорила Лариса – они с Машей составляли перечень элементов для новой программы. – Все за баллами гоняются. Когда мы собираем программу, то сразу оцениваем ее стоимость и знаем заранее, на что можем претендовать… если, конечно, судейские бригады оценят элементы по максимуму, а такого почти никогда не бывает. Каждый элемент они судят отдельно, эта новая система – ужасно сложная, Сергей Васильевич, например, ее не одобряет.

– А почему она сложная?

– Ну, смотри. У каждого элемента есть пять уровней оценки: базовый – и с первого по четвертый. Технический специалист определяет название элемента и его базовую стоимость. В зависимости от того, как исполнен элемент, к базовой стоимости прибавляются очки или, наоборот, отнимаются. Судьи определяют ГОЭ…

– Что такое ГОЭ?

– Это от английского Grade of Execution – «уровень исполнения», – объяснила Лариса. – Все судейские ГОЭ складываются, и получаются очки за элементы – короче, за технику. Еще судьи выставляют оценки за компоненты – говоря человеческим языком, за артистизм. Это владение коньком, то есть уверенное исполнение элементов с разных позиций и во всех направлениях; разнообразие связующих элементов, ну ты понимаешь – шаги, циркули, вариации «кораблика» и вообще все спирали. Потом артистизм как таковой – красота исполнения. Еще хореография, интересное построение программы и передача музыки – соответствие, так сказать, своему музыкальному сопровождению. Из всего этого и получается вторая оценка – за впечатление. Еще есть дидакшены: штрафы. За падения, превышение по времени и другие формальные нарушения правил снимают по целому баллу. А чтобы фигурист мог заработать больше баллов, придумали вот что: прыжки, которые исполняешь во второй части программы, дорожают в одну целую и одну десятую раза. Лутц тройной сколько стоит? Шесть очков. А в конце программы шесть целых и шесть десятых. Тем, кто прыгает тройной аксель, очень выгодно ставить его во второй половине. Так-то тройной стоит восемь с половиной очков, а под занавес – девять целых тридцать пять сотых. Во второй части программы выполнять элементы труднее, и прежде самые сложные прыжки фигуристы делали в начале выступления. А теперь их пытаются стимулировать, чтобы усложняли программу. Для прогресса в технике, для зрелищности… ну, ты понимаешь.

– А какой из прыжков дешевле, тулуп или сальхов?

– Тулуп. Тройной стоит четыре целых одну десятую, но сальхов недалеко ушел – четыре целых две десятых. Риттбергер – пять и один, флип – пять и три… В общем, лутц и аксель самые дорогие. Если во второй части программы исполняешь сложный каскад, можно здорово подзаработать на очках. Но если прыжок хотя бы на четверть недокручивашь, получаешь семьдесят процентов его стоимости. Если наполовину недокрутишь тройной, за него ставят оценку как за двойной. А одинарный просто не оценивается… С вращениями тоже своя петрушка. Если не сделаешь нужное число оборотов в одной позе, оно не засчитывается. Например, бильман засчитывают как усложнение только после восьми оборотов.

– А какой была прежняя система? – спросила Маша.

– Простой, как пять… нет, как шесть копеек, – усмехнулась Лариса. – Шестибалльной. Сто лет, между прочим, преспокойно просуществовала, и никто на нее не покушался. Каждый судья выставлял две оценки: за сложность программы и за ее представление. Еще когда проходили соревнования по обязательным фигурам, «тройкам», петлям, «восьмеркам», «параграфам» и так далее – всего нужно было начертить сорок одну фигуру, – судьи сидели у бортика на льду или на краю поляны вдоль сугробов. Потом выходили на лед и чуть ли не на коленках ползали, чтобы скрупулезно изучить геометрию фигуры, место смены ребра, чистоту поворотов, покрытие следа… Существовали даже специальные коньки для обязательных фигур, почти без зубца и с уплощенной канавкой. Оценки у судей были с собой: таблички с цифрами на палках. Наползавшись по льду, они выстраивались в ряд и дружно поднимали таблички. За каждую свою оценку судья нес ответственность: после соревнований проходил обязательный разбор полетов, на котором судья должен был объяснить, за что снизил оценку, за что поставил какого-то участника выше или ниже того места, на котором тот в конце концов оказался. У нас в стране придумали отличную вещь: опросили лучших тренеров, что́ они считают самым трудным в фигурах и элементах, за что и на сколько, по их мнению, нужно снижать оценки. И после этого опроса составили «шкалу снижений», которую ИСУ с удовольствием принял за основу для судейства короткой программы. Тренеры проводили для судей просветительские семинары, Сергей Васильевич, кстати, тоже в них участвовал! На своих учениках демонстрировал, какое исполнение элемента идеальное, какое – так себе, за что стоит снимать десятую долю балла, а за что – целый балл. Тренерские уроки существенно облегчали судьям жизнь: теперь они без труда могли разъяснить, за что и на сколько снизили оценку.

– Так зачем же поменяли старую систему?

– Про скандал не слышала?

– Не-а. – Ларисе, в отличие от Сергея Васильевича, Маша не стеснялась признаваться в своем невежестве.

– Скандалище был о-го-го! Он случился на Олимпийских играх в две тысячи втором году. Там катались две самые сильные пары: наши и канадцы. Наши после короткой программы были первыми, но в произвольной партнер после лутца сделал степ-аут…

– Это что?

– Шаг вместо выезда. А в остальном откатали идеально. Канадцы выступали после них, ошибок не сделали, но у них было падение в короткой. В сумме получилось, что пятеро судей отдали первое место нашим, четверо – канадцам. Прошло награждение. А на следующий день началось. Газеты такой гул подняли, мама дорогая! Но газеты – это цветочки, дальше пошли ягодки. Председателем технического комитета была одна англичанка, Салли-Энн Степлфорд. Она судействовала очень долго, лет тридцать, кажется. К нашим фигуристам питала особые чувства – ставила им рекордно низкие оценки. Так вот, когда одна французская судья, которая дала нашим первое место, возвращалась в гостиницу, Степлфорд на нее напала. Буквально, представляешь? Чуть ли не с кулаками накинулась и потребовала объяснений за «необъективное судейство» в таких выражениях, ммм… Ну, как бы мы сейчас сказали, с использованием ненормативной лексики. Дальше там какая-то темная история… Вроде французская судья признала свою необъективность на судейском совещании; а с другой стороны, говорят, написала заявление, в котором открещивалась от этого признания… Ее адвокат потом рассказывал, что ей пригрозили физической расправой, если не откажется от своих оценок. В итоге главный рефери подал жалобу на судейские оценки, ее рассмотрели на заседании ИСУ и аннулировали голос французской судьи. И вручили канадцам золотые медали.

– А у наших отняли? – ужаснулась Маша.

– Нет, и нашим медали оставили. Но устроили повторную церемонию награждения. Такого в истории никогда не было и наверняка не будет. После этого скандала ИСУ решил применять тайное голосование: сейчас оценки выдаются по мере возрастания, чтобы было непонятно, кто из судей кому что поставил.

– А почему эта система более объективная? – спросила Маша.

– Да нипочему. Точно так же судья может оказаться предвзятым, только теперь труднее его вычислить и уличить. Для судей новая система по сравнению с прежней – курорт. Теперь они очень редко получают замечания и почти никогда – дисквалификацию. Работать им стало гораздо проще, потому что их мало что касается. Все определяет техническая бригада: названия элементов, недокруты, уровни сложности, составляющие дорожек шагов. Практически судьбу фигуриста на соревновании решает технический специалист. Ему и карты в руки – он имеет возможность посмотреть каждый элемент в замедленном повторе. Но если он вдруг ошибается – не может определить уровень сложности, неверное ребро в прыжке, отсутствие нужного поворота в дорожке – дело плохо. Получается, система преподносит фигуристам сюрпризы: кому-то взлет, кому-то провал… Новую систему утвердили, чтобы избавиться от субъективности, что невозможно в принципе, ведь система оценок все равно основывается на человеческом мнении. Технический специалист – тоже человек, со своими симпатиями и антипатиями, кому-то недокрут зачтет, кому-то – нет. Считается, что система предписывает судьям не сравнивать фигуристов между собой; они должны сравнивать исполнение элемента с его эталоном, идеалом. Но все это так субъективно! Ох, Маша, желаю тебе никогда не столкнуться с субъективным судейством…

Аксель был обязательным в обеих программах, короткой и произвольной, Волков учил с ней двойной, освоенный еще при Тамаре Витальевне. Маша было открыла рот – спросить, когда они перейдут к тройному, Сергей Васильевич прочитал ее мысли и отрубил:

– Даже не заикайся!

Поскольку номер с акселем не прошел, Маша изыскивала другие средства, чтобы поднять стоимость своей программы. Насмотревшись дисков, которые когда-то всучил ей Сергей Васильевич, она воображала себя суперспециалистом по составлению программ. Больше всего на дисках ей приглянулись фигуристы, которые начинали произвольную с прыжкового каскада: только выехал на лед – и сразу же сорвал овацию!

– Каскад мы ставим на второе место, – категорично говорил Сергей Васильевич. – Сперва будет прыжок в два оборота. Ты как бы разминаешься и снимаешь нервное напряжение, значит, больше вероятности, что каскад исполнишь стабильно. А под занавес ставим то, что тебе лучше удается: комбинацию вращений.

Маша хмурилась, дулась и обижалась. Всеми силами отбивалась от «дешевых» тулупа и сальхова и уговаривала Сергея Васильевича позволить ей на последней минуте прыгнуть тройной флип.

– Прекрасно! Замечательно! Ты бы еще тройной аксель клянчила на последней секунде! – Он мгновенно побагровел, как всегда, когда гневался. – Спустись на грешную землю! Ты кто? Де-бю-тант-ка!! Когда дебютантку перегружают сложностью, она – что? Срывает программу! Жадность может влететь в копеечку! Погонишься прежде времени за бо́льшим – не достигнешь и малого! Знаешь, сколько сейчас в России сильнейших фигуристок? Даже если стабильно набираешь сто тридцать – сто сорок баллов на всех соревнованиях, можешь запросто пролететь мимо сборной! С тобой рядом буду кататься мастера спорта международного класса! Монстры! У них опыта, и тренировочного, и соревновательного, столько, что тебе и не снилось! – он перевел дыхание. – Тебе нужно адаптироваться к стартовому адреналину, а не выдавать полный прыжковый набор. Кстати, флип с программы вообще снимаем!

– Почему? – возмутилась Маша.

– Потому что он прыгается с внутреннего ребра, а ты переходишь на наружное!

И точно, на последних тренировках Маша пару раз прокололась с этим ребром. Она занималась на льду не одна и была уверена, что Волков ничего не заметил. Как всегда, недооценила его зоркость…

– Я всего два раза ребро перепутала! Я случайно!

Но Сергей Васильевич был неумолим:

– Вот начнешь прыгать стабильно с нужного ребра, доведешь прыжок до автоматизма – тогда и будем разговаривать!

Глава 23 Конец пельменям

Тем временем с мамой творилось нечто странное. Раньше она предпочитала в одежде стиль милитари и вдруг в течение недели купила себе два гламурных платья. Проколола уши, хотя всегда была противницей сережек. Все чаще пропускала свою варварскую утреннюю гимнастику. Раз-другой проспала на работу. Стала отращивать волосы. Иногда задумывалась, улыбалась непонятно чему, разговаривала сама с собой. А самое невероятное – купила здоровенную, чуть ли не метр на метр, книгу кулинарных рецептов и попыталась испечь пирог со сливами. Поминутно заглядывая в книгу и обсыпая страницы, столешницу и пол мукой, битый час воевала с тестом. Пирог снизу не пропекся, а сверху подгорел, но сам факт его приготовления свидетельствовал, что сквозь прежнюю жизнь исподволь прорастает новая, в которой есть место платьям, пирогам и беспричинной задумчивости.

Все объяснилось в конце октября. Выйдя из метро, Маша увидела, как мама разговаривает с кем-то возле газетного киоска. Собеседник, худощавый широкоплечий шатен, в кожанке, с волосами, собранными в хвост, горбоносый и голубоглазый, похожий на француза, держал ее руки в своих, а она смотрела на него с какой-то детской улыбкой. Тут она встретилась глазами с Машей и испуганно от него отпрянула. Маша притворилась, что не заметила ее испуга, и принялась с интересом рассматривать зеленый мусорный контейнер возле мини-маркета. Мама ее нагнала:

– Надо же, как мы с тобой одновременно вернулись… Зайдем в магазин, дома пельмени закончились.

– С кем это ты сейчас стояла? – спросила Маша, когда они заняли очередь в кассу.

– Коллега по работе, – ответила мама как ни в чем не бывало, но как будто запыхавшимся голосом.

– Очень симпатичный, – заметила Маша.

– Да? Не думала об этом, – равнодушно сказала мама.

– Он твой начальник или подчиненный?

– Не то и не другое, мы из разных отделов.

– А как его зовут?

– Александр.

– Он на одного рок-музыканта похож.

– Представь себе, он на электрогитаре умеет играть! И в шахматы. Недавно на корпоратив пришел гроссмейстер, родственник кого-то из дирекции, и Са… э-э-э… Александр – бабах! – поставил ему мат, тот и глазом не успел моргнуть. – Мама с воодушевлением начала пересказывать, как гроссмейстер рассматривал расположение фигур на доске, не в силах поверить, что продул партию, а потом «нервно курил в углу». Одернула себя: – Что-то меня понесло. Тебе это неинтересно…

– Почему же, очень интересно, – заверила Маша с лукавой улыбкой. Она чувствовала себя взрослее мамы, как будто они поменялись ролями. – Ты так здорово рассказываешь.

– Спасибо, – сказала мама, краснея, чего за ней раньше не водилось.

Они уже вышли из мини-маркета, и мама ни с того ни с сего развеселилась:

– Машк, а знаешь что? Давай в кино рванем! Сегодня четверг, новый фильм вышел, я хотела бы его посмотреть. Потом где-нибудь поужинаем. А?

– Давай, – удивилась и обрадовалась Маша.

– Тогда бегом! Домой заходить некогда, не то явимся к шапочному разбору – билетов не останется.

– А пельмени как? Они же растают…

Мама с досадой крутанула пакетом с пельменями.

– А ну их! – Она широко размахнулась и забросила упаковку в мусорный контейнер. – Надоели мне эти пельмени!

Глава 24 Первое интервью

Наступил ноябрь, и Маша отправилась в Нижний Новгород на этап Кубка России.

Группа московских фигуристов ехала на «Сапсане». В Нижний они прибыли под вечер и прямо с поезда пересели в специально заказанный автобус: городская администрация организовала для них небольшую автобусную экскурсию. Маша впервые в жизни была в другом городе, если не считать подмосковного Одинцова и Финляндии. Глядя в окно автобуса, она поражалась обилию двухэтажных деревянных домишек. Электрический свет за тесными окошками в резных наличниках выглядел чем-то чужеродным – таким домам больше подошли бы свечи, а то и лучины. Маша гадала, есть ли в домишках водопровод или жители ходят за водой к реке с ведрами на коромыслах.

Сыпал мелкий острый снег, дул ледяной ветер, и экскурсовод, добрая душа, всего дважды вытащила группу из автобуса. В первый раз предложила полюбоваться с парапета на бескрайнюю Волгу, которая здесь сливалась с Окой. Именно на этих берегах, поведала она, родилась песня «Эх, дубинушка, ухнем!» – ее распевали грузчики на бесчисленных пристанях. Во второй раз провела их мимо стен кремля, перечислив мимоходом их толщину, высоту и общую протяженность. Упомянула, что из тринадцати башен до наших дней сохранилось двенадцать и что во время Великой Отечественной войны на них стояли зенитки. Подвела группу к башне под именем Коромыслова и пересказала легенду о том, как возникло ее диковинное название. В шестнадцатом веке астраханские татары затемно подкрались к стенам города, намереваясь взять его в осаду. Первой их заметила нижегородская девушка – ранним утром она отправилась по воду. Недолго думая, она набросилась на татар с коромыслом и прикончила десятерых. Оставшиеся в живых призадумались, каковы же тут воины, если даже девицы так отважны, и потихоньку убрались восвояси.

Очередную легенду они выслушали уже в автобусе, который колесил по прибрежным улицам, нырял в низины и взбирался на «горы». Это были Дятловы холмы – на них и зародился город. У «птичьего» названия, сказала экскурсовод, есть несколько версий – выбирай любую. Раз – глина на речных обрывах красно-белая, с черными прожилками, под стать дятловой раскраске. Два – основателем Нижнего Новгорода, по преданию, был некий мордвин, у которого было восемнадцать жен и семьдесят детей; чтобы расселить всю эту ораву, он строил хижину за хижиной и с утра до ночи стучал топором, за что и заработал прозвище Дятел. По другому преданию, Дятел был чародеем и жил в горном ущелье возле устья Оки, а восемнадцать жен и семьдесят детей имел мордвин по имени Скворец; после смерти Дятла Скворец похоронил его на вершине одного из холмов и окрестил их Дятловыми. И, наконец, три: леса на берегу Оки в давние времена так и кишели дятлами. Сейчас ни дятлов, ни прибрежных лесов уже нет, зато по всей округе развелись лоси; а на гербе города красуется олень, хотя оленей в нижегородских лесах отродясь не водилось. Завершая «птичью и звериную» тему, экскурсовод заметила, что слово «чебурашка» родом из Нижнего Новгорода – так называли здесь куклу-неваляшку.

Экскурсовод попалась славная: не слишком напирала на детали архитектурных сооружений и исторические даты, про каждый закоулок знала что-то особенное и потчевала слушателей забавными фактами, как изюминками. Улица Ошарская когда-то была местом воровского промысла: на ней стояла куча трактиров, возле которых дежурили воры-карманники и «ошаривали» выходящих из дверей подвыпивших посетителей. Район Канавино получил название не из-за канав, а из-за фразы «Кума, вино!», которую выкрикивали, вваливаясь в трактир, любители выпить. А район Сормово – от слова «сором», то есть «срам»: пятьсот лет назад он служил резервацией для «соромных людей» – босяков, «таких бедных, что просто срам»!

Автобус проехал мимо памятника Минину и Пожарскому: уменьшенной копии того, что стоит на Красной площади. Оказалось, Козьма Минин, прежде чем стать народным героем, побывал в роли террориста. Он просил денег у нижегородской знати, чтобы вооружить ополчение – то самое, что спасло Москву, да и всю страну, от польской интервенции. Но нижегородцы оказались жадными и денег дать не пожелали. Тогда Минин велел «взять в залог» их жен и детей; тут уж купцам и боярам пришлось раскошелиться. А Афанасий Никитин на пути в Индию задержался в Нижнем Новгороде и прикупил здесь кое-каких товаров; именно они приглянулись индусам больше всех других.

Потом экскурсовод перешла к более «утонченным материям» и принялась рассказывать про чудесный город Китеж, как будто нарочно для Маши: короткую программу Маша катала под музыку Римского-Корсакова из оперы «Сказание о невидимом граде Китеже». Стоял Китеж на берегу озера Светлояр, татаро-монгольский хан Батый собрался захватить город, проведал тайные тропы к Светлояру и вместе со своей ордой явился к стенам Китежа. Никаких военных укреплений вокруг города не было, жители не пытались отбиваться и только молились. Батый с войском ринулся в Китеж, и тут же из-под земли выступила вода. Татаро-монголы повернули обратно, а город погрузился в озеро, и вскоре на его месте остались только волны. Говорят, Китеж до сих пор цел и невредим и тот, кто чист сердцем и душой, может увидеть в глубине Светлояра купола церквей и огоньки крестных ходов, услышать пение и колокольный звон.

На закуску экскурсовод заговорщически поведала про клады, зарытые вокруг Нижнего Новгорода. Самый знаменитый из них – библиотека Ивана Грозного; всего кладов – не меньше пятидесяти, и добрый десяток их припрятал в здешних местах сам Стенька Разин. Кладоискатели каждое лето неустанно роют нижегородскую землю и непременно наведываются к «Разинскому камню», под которым зарыт самый крупный клад. Находят его запросто, но на обратном пути непонятно почему плутают и теряются в лесу. Да и подкопаться под камень еще никому не удавалось.

По дороге в гостиницу автобус намертво застрял в пробке, которая вполне могла бы посоперничать с московской. Экскурсовод объяснила, что мостов, соединяющих право– и левобережную части города, всего три, а сам город – пятый в России по численности населения. «И наверняка второй по численности машин», – думала Маша. Теперь вдоль улиц светились названия магазинов, тех же, что и в Москве, и Маше казалось, что она никуда не уезжала, а деревянные домишки, Коромыслова башня и Волга с Окой ей просто приснились.

Обе программы, короткую и произвольную, Маша откатала без ошибок, получила максимум технических оценок – не за что было списать и сотую балла – и снова поднялась на вторую ступень пьедестала.

После показательных выступлений дама-распорядительница подошла к Маше:

– Дай, пожалуйста, интервью нашему корреспонденту.

…Еще в Москве, на одной из последних тренировок перед Машиным отъездом, зашел разговор про интервью.

– Если выступишь удачно, у тебя его обязательно возьмут, – говорила Алена, когда они втроем с Полиной сидели на скамеечке во время десятиминутного перерыва. Вероники на тренировке не было, да в Москве тоже: улетела на международный турнир. – Ты ведь интервью ни разу не давала?

– Не-а.

– Привыкай. Это часть нашей работы.

– Ага, – встряла Полина, – если отказываешься от пресс-конференций и показательных выступлений, деньги зажимают. – Она обладала уникальной способностью – любой разговор свести к деньгам. – А так на этапах юниорского Гран-при должны платить две тысячи евро за победу в этапе, а за финал вроде шесть тысяч.

– О чем обычно спрашивают? – поинтересовалась Маша.

– Когда вы начали заниматься фигурным катанием, – сказала Полина.

– Я на это отвечаю, – засмеялась Алена, – что меня мама в три года на каток привела, с тех пор и мучаюсь!

– Меня тоже предки доканывали, – добавила Полина. – Талдычили: будешь плохо заниматься, пойдешь в пары!

– Еще любят спрашивать, трудно ли совмещать спорт с учебой, – вспомнила Алена. – И какая у тебя цель. Я всегда говорю, что учеба – это главное и что я собираюсь сдать ЕГЭ на триста баллов.

– А цель – побеждать на всех стартах, – хихикнула Полина. – Потому что за первое место дают кучу бабок.

– Вечно ты про бабки талдычешь, Полинка.

– Деньги нужны всем и всегда! – изрекла Полина с философским видом.

– Капитан Очевидность. – Алена подбросила пальцем ее кудряшки. – Еще часто спрашивают: «Что вы чувствовали во время выступления?» Скажешь, что волновалась.

– А я всегда говорю, что извлекла урок из своих ошибок, – сказала Полина. – Умная фраза!

Маша тогда подумала: нет уж, мое интервью будет поинтересней… Она расскажет, как во время катания представляет себя парусом, волной и ветром. Как попадает на секретную радиоволну и прыжки получаются сами собой. И что заниматься тем, к чему лежит душа, – счастье, с которым не сравнится ничто в мире. Она мысленно проговаривала свое интервью и восхищалась, как прекрасно и одухотворенно оно звучит.

…Бойкая худенькая журналистка повела ее в небольшую комнатку позади раздевалки. Маша решила, что к заготовленной речи непременно прибавит проникновенные слова благодарности Нижнему Новгороду, в котором чувствует себя как дома. Она ждала, что журналистка достанет из кармана блокнот или диктофон. Но тут оператор втащил в комнатушку телекамеру, установил ее на штатив и нацелил на Машу круглое дуло объектива. И в это дуло, как в черную дыру, разом засосало все, что было в голове.

Журналистка с микрофоном в руке встала перед Машей.

– Во время интервью смотри на меня, – сказала она и дала оператору отмашку: – Поехали!

Маша с перепугу вперилась в нее немигающим взглядом, как будто «смотри на меня» означало «не моргай».

– Мария, поздравляю тебя с успешным выступлением, – заговорила журналистка. – И начну со стандартного вопроса: кто тебя привел на каток, мама или папа?

Такой вопрос поставил бы Машу в тупик, даже если бы язык не отнялся от страха. Она открывала и закрывала рот как рыба на берегу, а глаза, которыми она таращилась на журналистку, казалось, скоро вылезут из орбит. Та смотрела озадаченно: наверное, заподозрила, что у Маши базедова болезнь. Не дождавшись ответа, переформулировала вопрос:

– Когда ты вообще начала заниматься фигурным катанием?

– Все начинают заниматься в три года, а я, это самое, мучаюсь с восьми, – Маша как запрограммированная перефразировала то, что наговорили ей Алена с Полиной.

– Вот как, даже мучаешься? – улыбнулась журналистка. – Наверное, очень много приходится работать?

– Да, надо много работать, чтобы не попасть в пары, – сказала Маша, хотя никто никогда в жизни не предлагал ей перейти в «пары».

– Ты выглядела на льду уверенно, казалось, что ты нисколько не волнуешься. А на самом деле как? Волновалась?

– Нет. То есть, это самое, да.

– Что для тебя значило это выступление?

– Я извлекла урок из своих ошибок, – брякнула Маша «умную» Полинину фразу и задним числом сообразила, что во время проката не допустила ни единой помарки.

– У тебя впереди наверняка выступления на международной арене, на чемпионате мира среди юниоров, на этапах Гран-при. Чего ты ждешь от этих соревнований?

– За победу в финале Гран-при дают шесть тысяч евро, – выскочило из Маши. – Надо, это самое, побеждать на всех стартах.

Журналистка посмотрела на нее с опаской.

– Ты так настроена на победу, но ведь ты еще и школьница. Трудно ли совмещать спорт с учебой?

– Я не хожу в школу, но считаю, что учеба – это главное, – выдала Маша очередной глупый парадокс, поражаясь тому, что несет.

– И последний вопрос. У тебя есть мечта?

«Пойти на курсы разговорной речи», – подумала Маша, а вслух сказала:

– Сдать ЕГЭ на триста баллов!

– Спасибо, – вздохнула журналистка и опустила микрофон.

Маша развернулась и бросилась прочь от телекамеры, как от чумы. Хоть бы это кошмарное интервью показали глубокой ночью! А лучше бы его вообще не пропустили на телевидение! Если кто его увидит – как выйти на улицу?! Придется делать пластическую операцию. Или навсегда уходить в отшельники!

Глава 25 Гостеприимство

Мама каждый вечер названивала в Нижний Новгород и с маниакальным упрямством повторяла, что обязательно встретит Машу на вокзале, что чемодан тяжелый и она, мама, не позволит Маше тащить его в одиночку. Чемодан был на колесиках, так что его можно было катить, если бы он действительно был тяжелым, но на деле весил он ненамного больше спортивной сумки, с которой фигуристы ежедневно мотаются на тренировки. И Маша в каждом разговоре отнекивалась: дескать, с чемоданом она справится на раз плюнуть и встречать ее, как младенца, совершенно ни к чему. Утром, перед отъездом в Москву, смирилась: раз уж мама так рвется о ней позаботиться, пусть встречает. И позвонила ей – сказать, что согласна. Но мама ее опередила:

– Значит, встречать тебя необязательно? Раз ты говоришь, что чемодан нетяжелый… Ну ладно, так и быть, приезжай сама, если уверена, что справишься.

Маша подивилась столь внезапной смене вектора.

Еще сильней она удивилась, когда выкатила чемодан из лифта на своей лестничной площадке. Из-за двери тянуло жареным мясом, луком и какими-то специями. Ничем похожим из их квартиры никогда прежде не пахло.

Мама встретила ее в фартуке и с ножом-резаком, похожим на топор. И с места в карьер бросилась оправдываться:

– Видишь ли, тут один знакомый должен зайти… Он предложил починить нам кран.

Кухонный кран хронически подтекал. Мама вызвала сантехника, тот провозился с краном кучу времени и содрал за это кучу денег. Но на следующий день кран потек с новой силой, а в квартире как раз установили счетчик на воду.

– Понимаешь, он такой любезный человек, несколько раз меня с работы на машине подвозил… он вообще всех коллег подвозит… и всегда готов отремонтировать любую технику, прямо подвижник, руки золотые… Когда на работе забарахлил кондиционер, он его по косточкам разобрал и за десять минут вернул к жизни и компьютеры несколько раз реанимировал, а когда принтер начал жевать бумагу, он…

Мама многословно и патетично, будто подвиги Геракла, расписывала его победы над техническими устройствами – по ее словам выходило, что этот подвижник с золотыми руками денно и нощно рыщет в поисках сломанных компьютеров, принтеров и кондиционеров. Хлебом его не корми, только дай что-нибудь починить.

– А главное, он сам захотел кран отладить, напросился, можно сказать… Не откажешься же, правда? Это было бы просто невежливо! Видишь, я уже подготовилась, инструменты разыскала…

На кухонном столе и впрямь лежали разводной ключ и отвертка. А еще – кулинарная книга, раскрытая на рецепте мяса по-французски. Оставшееся место занимали тарелки, вилки, ложки, ножи, бокалы, стаканы, рюмки, салфетки и старинные кофейные чашки, которые всю жизнь пылились в серванте и никогда не использовались по назначению. В духовке готовилось то самое мясо по-французски, чей запах встретил Машу на лестничной площадке. В холодильнике, обычно голом, как ливийская пустыня, появилось блюдо с нарезкой из ветчины, карбоната, бекона и салат оливье – правда, купленный в супермаркете, зато переложенный в красивую салатницу и утыканный перышками петрушки. Кухню, одним словом, было не узнать.

Собственно, подготовка к починке крана охватила всю квартиру. В коридоре Маша споткнулась о шланг пылесоса, в комнатах не осталось ни соринки, ни пылинки, на кроватях красовались новые покрывала, на окнах – новые шторы, на подоконниках – цветы в горшках. Не узнать было и маму. То и дело заглядывая в духовку – проведать, как поживает мясо, – она умудрялась в то же время мыть и сушить волосы, потом собрала их наверху, заколола великанскими шпильками и наложила на лицо маску из белой глины. И в халате, напоминавшем кимоно, стала вылитая актриса японского театра кабуки.

В таком живописном обличье и застал ее звонок в дверь.

Мама ойкнула, заметалась на месте, захлопнула кулинарную книгу и затолкала ее в ящик под плитой. Выпихнула Машу в прихожую:

– Открой ему, встреть вежливо, ладно? Я быстро!

И исчезла в ванной комнате.

Маша отперла дверь и оказалась лицом к лицу с тем самым «коллегой по работе», с которым застукала маму у газетного киоска. В руках у коллеги был экзотического вида букет, из кармана кожанки торчало бутылочное горлышко. Он, похоже, чуть-чуть растерялся.

– Э-э-э… это вам, – он сунул Маше букет. – Здравствуйте, вы, наверное, Маша? Поздравляю с успехом, ваша мама рассказала, что вы оказались среди победителей. А она сама?..

– В ванной, сейчас выйдет, здравствуйте, спасибо, очень приятно, – ответила Маша как можно вежливей. – Пожалуйста, проходите. – Она налила воду в вазу и поставила цветы на стол, втиснув их между бокалами и кофейными чашками. – Большое спасибо, – повторила она, хотя и сомневалась, что букет предназначался ей.

– Саша, – представился коллега.

– Маша, – сказала Маша.

– Очень приятно, – сказал он.

– Взаимно, – сказала Маша. – Давайте я повешу вашу куртку.

– Ничего-ничего, я сам, большое спасибо.

– Проходите, пожалуйста…

– Спасибо…

Обмен вежливыми фразами здорово затянулся, оба это понимали и с нетерпением ждали, чтобы мама вышла из ванной и наконец его прекратила, но она, видно, решила проторчать там до второго пришествия.

Чтобы не стоять столбом, Маша принялась расставлять тарелки и раскладывать приборы.

– Вам помочь?

– Нет-нет, я сама, спасибо… Присаживайтесь, пожалуйста!

– Спасибо большое…

Саша опустился на табуретку, и тут появилась мама – в новом платье и новых сережках, такая красивая, что Маша от удивления села, а Саша встал.

– Ну как, уже познакомились? – спросила она с солнечной улыбкой. – Кран еще не починили?

– А, ну да, кран, – Саша огляделся. – Этот?

Он попросил фартук («Чтобы не изгваздать джинсы, которые сегодня надел в первый раз»), засучил рукава, развинтил кран на части, перебрал их с проворством фокусника и заново все скрутил.

– Порядок, – сказал он. – Вот и все дела.

– Поужинаем? – предложила мама.

– Угу, – кивнул Саша. – Я вам кое-что принес… – Он шагнул в прихожую и вытащил из кармана кожанки бутылку. – Это знаете что? «Портвейн красный Массандра» урожая тысяча восемьсот девяносто третьего года! Коллекционное вино. Сам такое впервые буду пробовать. Я его берег для какого-нибудь, ну… особого случая. Эту коллекцию в девяностых годах занесли в Книгу рекордов Гиннесса, как самую многочисленную и уникальную, – рассказывал он увлеченно, держа бутылку обеими руками. – Ее начали собирать граф Воронцов и князь Голицын в конце девятнадцатого и начале двадцатого века. Оттого что вино так долго хранится, на стенках бутылки должна быть «рубашка» – осадок от веществ, которые придают вину цвет. Еще из-за долгого хранения, говорят, вкус становится необыкновенно тонким. У этого вина даже удостоверение есть, как у человека – паспорт. Так что перед вами настоящий эксклюзив!

Мама не стала уточнять, что ее жареное мясо – тоже эксклюзив, который она приготовила впервые в жизни. Извлекла из холодильника салат, блюдо с нарезкой и бутылку минералки.

Саша бережно, как хрупкое сокровище, поставил бутылку на стол, попросил у мамы штопор и, прицелившись, стал вкручивать витую железку в самую середину пробки. Потихоньку, не дыша, словно от точности его движений зависела чья-то жизнь.

«Священнодействует, как древнеегипетский жрец», – подумала Маша. От Саши не укрылось, как она закусила улыбку.

– Вы не подумайте, Маша, я не какой-нибудь алкоголик, «не пью и не курю до наступленья темноты» [3] , – сказал он с лукавинкой, и Маша поглядела на него уважительно – она очень ценила «Сплин». – И после наступленья темноты – тоже. Но эта штука для меня, как бы сказать… произведение искусства, что ли. – Он зажал бутылку коленями и аккуратно вытянул из горлышка пробку. – А откупориваю я его заранее, потому что вино должно подышать. Минут десять-пятнадцать.

– Чудесно, мясо как раз доготовится, – сказала мама.

У нее был заведен будильник, чтобы мясо пробыло в духовке ровно столько, сколько предписывала кулинарная книга.

Саша начал расспрашивать, как проходят соревнования по фигурному катанию, и поинтересовался, на что фигуристы тратят в другом городе свободное время.

– Иногда нас водят на экскурсии или на автобусе возят… А вечером в гостинице мы обычно в чьем-нибудь номере собираемся. Играем в «крокодила». Кто умеет, те в шахматы играют.

– А вы, Маша, играете в шахматы?

– Плохо. Только ходы знаю.

Алена повсюду таскала с собой магнитные минишахматы и всех обыгрывала – и девчонок, и парней. Маша ни разу не решилась с ней сыграть.

– Давайте я вам покажу парочку приемов, – предложил Саша и вопросительно обернулся к маме: – У нас ведь есть еще время? А шахматы?..

Мама сбегала в свою комнату и вернулась с массивной шахматной коробкой. Тарелкам и бокалам пришлось потесниться – доска едва поместилась на столе.

В двух словах Саша пересказал, какие существуют известные дебюты, изобразил их на доске, стукая по клеткам фигурами, как шашками. Показал Маше сицилианскую защиту, когда слон выдвигается из-за пешки и встает на самую длинную диагональ, на пальцах разъяснил, как лучше ходить другими фигурами, чтобы от этого слона была польза. Потом разобрал с Машей «детский мат», который можно поставить в начале игры. Мама, кажется, страшно радовалась, что Маша общается с ним охотно и запросто, и ходила чуть ли не на цыпочках, будто вместо «детского мата» они анализировали стратегический план, от которого зависят судьбы мира.

Заверещал будильник, мама кинулась к духовке. И сразу же, перекликаясь с будильником, раздался телефонный звонок. Она выставила мясо на плиту и отбежала к телефону.

Саша сосредоточенно налил в один из бокалов вино и глубокомысленно поводил им у себя под носом, чтобы в полной мере прочувствовать аромат. Ему, понятное дело, не терпелось узнать, какова окажется коллекционная «Массандра» на вкус. Чтобы не терять времени и заодно проявить гостеприимство, она взяла прихваткой чугунную сковороду и, с трудом удерживая ее перед собой, принялась вилкой перетаскивать куски мяса на Сашину тарелку. После возни с краном рукава у него так и остались засученными, а сковорода была тяжеленная, точно нагруженная кирпичами. Рука у Маши дрогнула, и пышущая жаром сковорода на миг прислонилась к Сашиной руке. Всем дном. Он айкнул и отдернул руку.

– Ой, извините! – Маша резко отвела сковороду и опрокинула ею вазу с цветами. Которая, в свою очередь, сбила два бокала, предназначавшиеся Саше и маме. Бокалы разлетелись вдребезги. Маша от испуга умудрилась заехать Саше локтем в глаз. Саша опять айкнул.

– Ой, извините! – снова взвизгнула Маша.

– Ничего-ничего, бывает… – Саша дул на обожженную руку, а здоровой тер пострадавший глаз. – Переживем, один глаз из строя вышел, второй остался.

Маша грохнула сковороду на плиту и в панике схватилась за тряпку – нужно было опередить воду, которая извилистыми рукавами растекалась между тарелками и бокалами и вот-вот могла залить Саше его новые джинсы. Саша предупредительно поднял свою тарелку и салатницу, чтобы тряпка свободно гуляла по столу, вода тем временем побежала ручейком на пол, Маша торопливо наклонилась, чтобы собрать ее и с пола, энергично разогнулась, головой вдарила Саше под руку, которой он держал салатницу, а спиной наподдала край шахматной доски, выступавший над столешницей. Львиная доля оливье шлепнулась Саше на грудь, а оттуда на пол, доска подпрыгнула, шахматные фигуры полетели и повалились во все стороны. Пешки осыпали Сашу, как конфетти, ферзь прокувыркался в воздухе и приземлился точнехонько в бокал, отчего его содержимое выплеснулось Саше в лицо. А бутылка опрокинулась, и вино щедрым потоком хлынуло ему на джинсы. Он вскочил, подхватил бутылку… но та уже опустела. Половина вина вылилась на Сашу, половина – на пол.

– А-а-а!.. – Маша отчаянно схватилась за голову.

«Кап, кап, кап», – падали со стола последние капли. В этот самый момент мама беззаботно впорхнула на кухню… и увидела Сашу, которого минуту назад оставила целым и невредимым. Брюки сплошь залиты, рубашка в майонезе с вкраплениями морковки и зеленого горошка, лицо забрызгано вином, точно кровью. Ни дать ни взять раненый полицейский после штурма супермаркета, захваченного террористами.

Эта картина маму настолько поразила, что она начала заикаться:

– Чт-то т-тут п-произошло?

– В гости заходил полтергейст, – проговорил Саша. Теперь он тер оба глаза: во второй, видно, попало вино. – Но ты опоздала. Он уже ушел. – Саша дотер глаза, проморгался и окинул взглядом стол, по которому, казалось, прогулялся слон. – Ничего такого страшного, посуды немного побилось, это к счастью. Салата, правда, осталось мало, но и то хлеб… Все, в общем, в порядке. Только вот вино…

– Боже мой! Неужели пропало?! – Мама обхватила ладонями лицо и уставилась на рубиновую лужу с таким ужасом, словно на ее глазах разворачивалась глобальная катастрофа. Маша готова была заплакать.

Саша смертельно перепугался, что они обе, чего доброго, примутся рыдать – такая перспектива потрясла его куда больше, чем пролитое коллекционное вино.

– Эй, эй, вы чего?.. Прекратите! Бросьте! Нашли о чем переживать! Раз уж мы его не выпили, давайте рассуждать трезво! Вот, скажем, есть в бутылке вино, потом его разливают по бокалам, выпивают, и его как не бывало. У нас оно тоже было, теперь его нет, верно? Только одно звено в цепочке пропущено, а на выходе – то же самое. Логично?

Он говорил так горячо и чистосердечно, что Маша волей-неволей улыбнулась. Мама покорно опустила руки.

– Уффф… Слава те господи… – с облегчением пробормотал Саша. – Все, забыли про это несчастное вино и продолжаем радоваться жизни. Как говорил Винни-Пух, «мед если есть, то его сразу нет». Кстати, у меня осталось кое-что получше! «Мускат белый Массандра» урожая тысяча восемьсот девяносто шестого года, но он дома. В следующий раз попробуем! Мне бы только ожог чем-нибудь помазать…

– А ожог-то откуда? – ахнула мама.

– Это все я виновата! – Маша, чтобы как-то загладить свою вину, поспешно распахнула кухонный шкафчик, схватила бальзам от ожогов и хотела выдавить его Саше на руку.

– Не-надо-не-надо-не-надо! – в страхе закричал Саша и отобрал у нее мазь. – Я лучше сам.

Он сдавил тюбик, но бальзам подсох и не выдавливался: засохший слой, как плотина, сдерживал остатки (в тюбике оставалось всего ничего). Саша сжал его посильней, бальзам прорвал плотину, выстрелил из тюбика и длинным темно-желтым червяком шлепнулся на то единственное, что еще не пострадало на столе, – блюдо с нарезкой. В самую середину, на аккуратные ломтики бекона.

– Полтергейст не ушел, – констатировал Саша упавшим голосом. – Он еще здесь. Мы как герои фильма «Невезучие». Хотя нет, «Невезучие» отдыхают. Мы гораздо круче.

Он безнадежно повертел в руках опустевший тюбик… и вдруг начал смеяться. Машу тоже почему-то разбирал смех. Даже мама не удержалась и хихикнула. Но все-таки старалась выглядеть озабоченной. Сняла с блюда ломтики бекона, на которых разлегся желтый червяк, и прямо этим беконом вымазала Саше обожженную руку. Сбегала в ванную комнату за роликовым пятновыводителем и под предлогом, что Саша травмирован с головы до ног, взялась за его джинсы сама. Усердно водила роликом вверх-вниз и наискосок, точь-в-точь как герой рассказа Виктора Драгунского, который красил из шланга дверь, простыни и управдома. Винные пятна полиняли и превратились в расплывчатые сине-фиолетовые разводы.

– Вот и славно, – приговаривал Саша. – Джинсы были не юзаные и получили достойное боевое крещение – коллекционной «Массандрой»! Заодно превратились в «варенку». Это когда-то было модно – вареные джинсы, – пояснил он Маше. – В юности я их и сам пытался варить, но у меня плохо получалось. По-моему, они стали даже лучше, как вам кажется?

Мама не согласилась, что джинсы стали лучше. По ее мнению, в таких джинсах выходить на улицу можно только глубокой ночью и при виде случайных прохожих прятаться в подворотню.

– Если бы я был на машине, меня бы и случайный прохожий не увидел, – сказал Саша.

– А ты не на машине? – ужаснулась мама.

– Не-а, на метро. Я ж думал, вино буду пить… Значит, полагаешь, они не тянут на «варенку»?

Мама полагала, что такие джинсы тянут минимум на пятнадцать суток: дескать, только Саша сунется в метро, полиция мигом его заметет. Как антисоциальный элемент.

– Ничего, притворюсь строительным рабочим, который возвращается после трудовой вахты, весь в красках, в цементе и так далее. У вас дома каска случайно не завалялась? Нет? Жаль…

Маша в это время собирала шахматные фигуры, подметала осколки, вытирала табуретки, пол и забрызганную вином стену. Подогрела мясо, расставила на столе остатки еды и объявила, что ужин какой-никакой, но готов.

– «Какой-никакой»?! Да это самый оригинальный и незабываемый ужин, на котором мне доводилось присутствовать! – провозгласил Саша, поднял бокал с минералкой и обернулся к Маше: – В честь этого события предлагаю перейти на «ты»!

Глава 26 Головокружение

Маша удачно выступила и в Казани, на втором этапе Кубка, и по сумме баллов прошла в финал. Но до финала ее ждало юниорское первенство России.

…На третью ступень пьедестала она поднялась, как на седьмое небо: бронза на российском первенстве означала, что в конце зимы Маша поедет на чемпионат мира среди юниоров. Окрыленная, она неугомонно прыгала на тренировках тройные и упивалась своим уверенным четким приземлением. Сергей Васильевич останавливал ее, как коня на полном скаку, и гнал на скамейку, точно в стойло:

– Если переусердствовать с прыжками, можно заработать ранний остеохондроз. И коленный бурсит – воспаление суставов. Мышцам нужна передышка. Имей терпение!

Терпение Маша, может быть, и имела, но, оказавшись на скамейке, мигом его теряла и крутилась, как на горячей сковороде. А Сергей Васильевич преувеличенно неторопливо усаживался рядом, расправлял полы пиджака, якобы не замечая, как Маша хмурится и ерзает, и заводил обстоятельный разговор, чтобы подольше удержать ее «в стойле». Темы, правда, подбирал со вкусом, будто забрасывал крючок с соблазнительной наживкой; на такую хочешь не хочешь, а клюнешь.

– Вот, скажем, прыжки, – начал он очередную беседу. – Откуда они взялись? Кого, спрашивается, нам благодарить за то, что мы тут вытворяем? Про Ульриха Сальхова, который придумал сальхов, ты помнишь. С нашим Паниным на Олимпийских играх он бодался в девятьсот восьмом, а прыжок свой изобрел на год позже. Одинарный, само собой. Так что в историю фигурного катания он вошел по праву, несмотря на задиристый норов. Десять выигранных чемпионатов мира – не шутка. А в последний раз он участвовал в Олимпийских играх, когда ему стукнуло сорок два, – о как!

– И опять получил золотую медаль?

– Только оловянную – четвертое место. Все равно рекорд!

– А двойной сальхов Сальхов делал? – спросила Маша и усмехнулась: представила, как кто-нибудь непосвященный слышит эту фразу и ломает голову, что она может означать.

– Нет, двойного сальхова Сальхов не делал, – усмехнулся и Сергей Васильевич. – Но мужчины двойной освоили быстро, уже в двадцатых годах. А женщины – в тридцатых. Тройной и те и другие оседлали в пятидесятых. В конце девяностых в финале юниорской серии американский фигурист Гейбл выдал четверной сальхов, судьи не поверили глазам и поставили недокрут; через месяц, после нудных разбирательств, все-таки утвердили рекорд. Всего Гейбл за свою карьеру приземлил семьдесят шесть четверных прыжков.

– Ого… Гений!

– И тем не менее в его активе только олимпийская бронза и дважды серебро мирового чемпионата. А Мики Андо дважды отхватила мировое золото, хотя прыгнула четверной сальхов один-единственный раз, где-то в начале двухтысячных, кажется, в финале юниорского Гран-при. На сегодня это единственный четверной, который прыгнула женщина.

– Интересно, будет ли пятерной, – сказала Маша.

– Ну, если между одинарным и двойным сальховом прошло десять лет, между двойным и тройным – тридцать, между тройным и четверным – сорок с лишним, можешь подсчитать, когда ждать пятерного. Шутка. С акселем история еще интересней. Если бы прыжки соревновались между собой в трудности, ему бы досталось золото, – а появился он самым первым, еще в восьмидесятых годах девятнадцатого века, опередил и сальхов, и риттбергер чуть ли не на тридцать лет. Автор прыжка, Аксель Паульсен, норвежец, исполнил его не на фигурных коньках – на обычных конькобежных! И не в качестве прыжка, а как специальную фигуру на соревнованиях в Вене. Изобрел самый сложный в истории прыжок, но победителем соревнований не стал. Словом, одни парадоксы.

– А когда его начали прыгать женщины?

– Первой на него замахнулась Соня Хени, слышала о такой? Она, как и Сальхов, десять раз выигрывала мировой чемпионат. Подряд! И на трех Олимпийских играх, тоже подряд, получала золото. Потом стала голливудской актрисой. Умерла в самолете, который летел из Парижа на родину, в Норвегию… Но аксель у нее был скорей не прыжком, а вращением, она слишком рано и слишком сильно поворачивалась перед толчком. В конце сороковых мужчины начали прыгать двойной аксель, женщины отстали всего на пять лет. На грани семидесятых-восьмидесятых аксели пошли уже тройные. И все. На четверной никто пока не покушался. Среди женщин можно по пальцам одной руки пересчитать тех, которые покорили тройной аксель. Все они выдающиеся фигуристки. Как знать, быть может, скоро их ряды пополнятся… – Сергей Васильевич сказал это, не глядя на Машу. Но в его голосе угадывался едва заметный намек.

– А какому из прыжков досталось бы серебро, – спросила Маша с показной безмятежностью, хотя сердце дрогнуло и забилось, как колокол, – лутцу или флипу?

– Считается, что лутцу.

– А придумал лутц Лутц?

Сергей Васильевич кивнул:

– Алоиз Лутц. Австриец. В тысяча девятьсот тринадцатом. Двойной прыгнули в двадцатых годах, ну а тройной – через сорок лет, только в шестидесятых! Джексон исполнил его на чемпионате мира, получил от судей семь шестерок и, естественно, выиграл. А первой из женщин тройной лутц прыгнула Дениз Бильман и тоже заработала шестерку. До нее женщины ни разу не получали оценок «шесть-ноль».

– Но четверного лутца пока нет?

– Почему же, есть. Раз-два и обчелся. И оба раза на американских турнирах в две тысячи одиннадцатом году.

– А риттбергер четверной есть? Он тоже назван в честь Риттбергера?

– Назван – да, в честь; четверного – нет, и попыток не припомню. У нас он риттбергер, а англичане чаще называют его «луп».

– То есть «петля», – смекнула Маша.

– Молодчина, что с английским дружишь. Он тебе пригодится, когда будешь прыгать за границей лупы и тулупы.

Маша как раз собиралась спросить, изобрел ли тулуп Тулуп, но тут ее осенило:

– Получается, что «ту-луп» значит «носок-петля»?

– Во-во! Заходом похож на риттбергер, то есть на петлю, но зубцовый, то есть прыгается с «носка». Четверной тулуп мужчины уже больше двадцати лет крутят.

– А женщины?

– Только на тренировках. Были попытки и на соревнованиях, но ИСУ пока ни одной не засчитала.

– А флип почему так называется? В честь или не в честь?

– Сама мне об этом скажи. Что значит «флип»?

– «Щелчок», – припомнила Маша.

Сергей Васильевич удовлетворенно кивнул.

– Второе название «тусальхов». Ошибочное, кстати. Они только заходом самую малость похожи. Часто у фигуристов, особенно юных, выходит гибрид – «флутц». То есть лутц не с наружного, а с внутреннего ребра, как у флипа. А то, что ты делаешь заместо флипа, на профессиональном жаргоне зовется «лип». Так что с этим прыжком пока погодим. И не смей расстраиваться. Не нужен тебе «липовый» флип!

…Каждый вечер Маша засыпала с мыслью «скорей бы утро» – обидно было тратить время на сон. Ей казалось, что она может не спать вовсе и питаться воздухом. Когда сводило желудок, наспех перекусывала половинкой сэндвича из фастфуда или шоколадным батончиком. От стремительных успехов голова шла кругом. Но однажды закружилась во время вращения в заклоне. В глазах потемнело, будто голову изнутри мгновенно затопило чернилами. Когда чернила схлынули и перед глазами прояснилось, Маша поняла, что лежит на льду, и в следующую секунду ощутила сильную боль в левой руке. Как сомнамбула, поднялась на ноги. Левая щиколотка тоже побаливала.

– С чего бы это? С тобой такого никогда не бывало, – Сергей Васильевич, оказывается, стоял рядом и заботливо поддерживал ее под правый локоть. – Сильно болит? Пальцами пошевели, согни руку, разогни… Не сломана, слава богу. Немедленно к врачу! Полина, быстренько сбегай взгляни, врач на месте?

Да, спортивный врач сидела у себя в кабинете.

– Растяжение, – сказала она.

– Заниматься с ним можно?

– И думать забудь.

– На сколько? – опешила Маша.

– Пока не знаю, как рука себя будет чувствовать. Минимум на две недели. – Врач принялась объяснять, чем мазать и как бинтовать руку, выписала и протянула Маше рецепт. – Больше ничем не ударилась?

– Ничем, – солгала Маша. Ее убило, что из-за какого-то несчастного растяжения придется пропускать тренировки. Если обмолвиться про ногу – еще, чего доброго, снимут с юниорского чемпионата. «Авось само пройдет», – понадеялась Маша.

И точно, спустя два дня нога болеть перестала.

Глава 27 Идеомоторная тренировка

Только теперь Маша поняла, о чем поется в песне «Машины времени», которую она не раз слышала краем уха, не вдумываясь в слова:

Напрасно нас бури пугали.

Вам скажет любой моряк,

Что бури бояться вам стоит едва ли,

В сущности, буря – пустяк.

В буре лишь крепче руки,

И парус поможет, и киль.

Гораздо трудней не свихнуться со скуки

И выдержать полный штиль.

Не раз и не два на ее долю выпадал фунт лиха: жить над пропастью в постоянном страхе разоблачения, переучиваться с чистого листа, мучительно выстаивать в позах спиралей и заклонов, чувствовать себя изгоем и терзаться сознанием собственной неполноценности… Но она никак не ожидала, что самым муторным испытанием в этом длинном списке окажется лишение тренировок.

Она изводила себя мыслями, что угроблены как минимум две недели. Чтобы угробить их хотя бы с пользой, пыталась читать то один, то другой учебник. Но голова повиноваться отказывалась, в ней царил сумбур и хаос. Ко всему этому примешивалась чисто физическая тоска: руки-ноги маялись без привычной нагрузки. «Как с иглы соскочила», – думала Маша, не знала, куда себя деть, не находила себе места и ничем не могла отвлечься.

…Вечером в гости должен был прийти Саша – уже без всякого предлога (кухонный кран после его визита течь перестал) и со второй бутылкой коллекционного вина. Торчать в четырех стенах было невмоготу, и Маша надумала прогуляться, чтобы скоротать время до вечера. Стоило ей выйти из подъезда, как разбушевалась беспощадная метель. Ледяные снежинки вонзались в лицо, ветер свистел, как Соловей-разбойник. Маша стоически дошагала до перекрестка, хотела было повернуть назад, но тут к остановке подкатил автобус. Недолго думая, Маша запрыгнула в переднюю дверь. Почему бы не проехать парочку остановок туда и обратно? Хоть в окно посмотреть. Все лучше, чем болтаться без дела дома.

Усевшись у окна, она припомнила, чем советовал занять мозги Сергей Васильевич:

– Пока не катаешься, – говорил он, – попробуй позаниматься идеомоторной тренировкой. Знаешь, что это за штука? Планомерно повторяемое представление о навыке. Очень полезная вещь! Фигурист применяет ее, когда лишен возможности тренироваться в реальных условиях. Не только из-за травмы – если, к примеру, заболел или не имеет доступа ко льду, всякое бывает… Еще – когда ему необходимо исправить технические погрешности. Например, не получается какой-то элемент, хоть тресни, ты прокручиваешь его в голове раз за разом – глядишь, и получилось. Так Менделеев придумал свою периодическую таблицу. Мысленно исполняй всю программу и каждый элемент в отдельности. Чем лучше этому научишься, тем меньше времени тебе понадобится, чтобы войти в форму после перерыва.

И Маша решила попробовать. Представила себе, как выполняет тройные лутц и риттбергер. Несколько раз повторила в голове флип, заходя на него то с дуги, то с моухока, то с «тройки вперед-наружу». И быстро втянулась, даже непроизвольно разворачивала левую ногу, чтобы не перемахнуть на наружное ребро и удержаться на внутреннем. Закрыла глаза, чтобы не отвлекаться на мельтешение за окном, и отрабатывала въезд в винт. Потом бедуинский в «ласточку». Потом прыжки в волчок…

Очнулась она оттого, что водитель автобуса настойчиво тряс ее за плечо:

– Просыпаемся! На выход! Приехали!

Маша вышла из автобуса, огляделась. Она очутилась на небольшой автобусной стоянке. Метель почти утихомирилась, ветер стих. Начинало смеркаться. Через дорогу Маша заметила крытую остановку, на которой, правда, не было ни единого человека. Стоянка тоже выглядела безлюдной и как будто заброшенной: пять или шесть автобусов стояли с пустыми темными кабинами, с выключенными фарами, с заметенными снегом колесами. Только один автобус готовился отъезжать, в него как раз садились последние пассажиры – пожилая пара. Маша поспешила к автобусу и заскочила следом. Номера под лобовым стеклом она не заметила и понадеялась доехать до какого-нибудь метро. Сойдет любое, рассудила она. Как покажется за окном красная буква М, так она и выйдет. А там уж сориентируется. На метро куда хочешь доедешь, не потеряешься.

В автобусе почему-то не было турникета. Маша ждала, что подойдет билетерша, приготовила кошелек. Но автобус тронулся, а билетерша так и не появилась.

«Все-таки неплохо бы выяснить, мимо какого метро он проезжает», – сказала себе Маша и поискала среди пассажиров приветливое лицо.

Пассажиров было человек десять, все пожилые. Некоторые сидели к ней спиной. Напротив Маши расположился седовласый старец с выцветшими, почти прозрачными голубыми глазами. Он и сам казался полупрозрачным: худой, с желтовато-бледным, как воск, лицом и заостренным носом. На коленях у него лежал лист бумаги, который старец придерживал обеими руками. Он смотрел на Машу в упор и вместе с тем сквозь нее, как Вероника, – но не тяжелым, а скорей отсутствующим взглядом, словно бы витал мыслями в неких эмпиреях, отрешившись от бренного мира. За старцем наискосок сидела дама в платке и в массивных очках и не отрываясь читала журнал. По другую сторону прохода, сбоку от Маши, прикорнул косматый дедушка в ушанке – откинул голову на спинку сиденья и ритмично похрапывал. Еще один дедушка, совершенно лысый (шапку он снял и положил с собой рядом), приставил руки козырьком ко лбу и старательно всматривался за оконное стекло. Мерно покачиваясь, автобус бежал по узкому шоссе. Как и автобусная стоянка, оно казалось захолустным: ни светофоров, ни пешеходных переходов, ни остановок. С одной стороны проносились унылые промышленные здания, с другой – заснеженные деревья. Очевидно было, что автобус едет по уединенной окраине и до жилого района, где есть метро, за пять минут не доедет.

Маша не отважилась беспокоить храпящих, читающих и витающих в облаках пассажиров. И снова принялась мысленно выполнять тройные прыжки. Теперь уже аксель. Усмехнулась про себя чуть-чуть злорадно: тренировать тройной аксель в голове ей уж точно никто не запретит, даже Сергей Васильевич. Глаза не закрывала, чтобы не проворонить букву М, но мало-помалу перестала замечать мелькавшие за окнами деревья и смотрела перед собой таким же невидящим взглядом, как сидевший напротив старец. Сконцентрировалась на отталкивании и снова непроизвольно поводила ногой, теперь уже правой, разворачивая лезвие поперек хода, юзом, чтобы не прыгнуть с зубца.

В автобусе вспыхнул свет и вернул ее к действительности.

За окнами стемнело; ни деревьев, ни домов видно не было – только желтые, как топленое масло, фонари изредка выбегали навстречу. Старец с бумагой все так же неподвижно и отрешенно созерцал пустоту. Дама, читавшая журнал, время от времени поднимала голову и сквозь очки всматривалась в Машу – с каждым разом все пристальней и, как чудилось Маше, все подозрительней. Стекла ее очков были невероятно толстыми, из-за этого глаза выглядели гигантскими, они как будто не помещались на лице и жили отдельной жизнью. Косматый дедушка, успевший проснуться, крепко зажмуривал один глаз, а другим тоже косился на Машу – прямо-таки буравил ее, точно прицеливался. «Подмигивает мне, что ли, – недоумевала Маша. – Странный какой-то… Может, нетрезвый?» Еще более странно вел себя второй дедушка – лысый. Он раскрыл на коленях книгу и вроде как поглаживал пальцами страницы, а сам по-прежнему неотрывно глядел в окно.

«Очень странные люди», – думала Маша. Ей становилось не по себе. Даже посетила дурацкая фантазия, что они вообще не люди. В голову тут же услужливо полезли кадры из «Пиратов Карибского моря», фильмов про всяких призраков, зомби и тому подобную нечисть. Восковой старец станет полностью прозрачным и растворится в воздухе… У дамы с журналом глаза перерастут очки и заполнят весь салон… А лысый с книжкой – наверняка колдун-чернокнижник. Водит пальцами по страницам и бубнит заклинания. А автобус через дырку в пространстве попадет в другое измерение. Или в прошлое. В Средневековье, прямо в лапы инквизиции…

Автобус перевалил через какие-то колдобины, свернул на тряскую дорогу, и пассажиры вполне по-человечески засобирались. Надевали шапки, заматывались шарфами, вытаскивали из-под сидений сумки и пакеты; у кого-то с собой оказался чемодан. Может быть, автобус пришел на вокзал? Маша припала к оконному стеклу, но ничего похожего на вокзал не разглядела. Там вообще ничего не было видно – тьма, хоть глаз выколи.

Она достала мобильник, чтобы узнать время. Было начало девятого. Маша увидела, что на телефоне нет сигнала сети; на экране сиротливо светилось «только экстренный».

– Извините, а какая это остановка? – спросила Маша у старца с бумагой.

Тот посмотрел на нее чудно́, как будто она задала нелепый вопрос.

– Конечная, – ответил он скрипучим голосом.

– А-а-а-а… где она находится?

– На тридцать седьмом километре.

Маша, озадаченная, вышла из автобуса вместе со всеми. Пассажиры гуськом потянулись к двухэтажному зданию с широкими окнами. Кругом стеной стоял темно-синий зимний лес. На крылечке здания появился охранник в военной форме, и старец протянул ему бумагу со словами:

– От Всероссийского общества слепых.

Под крышей подъезда висела доска с надписью. Маша прочитала: «Реабилитационный центр для слепых и слабовидящих людей Министерства обороны Российской Федерации».

До нее мало-помалу доходило, что она оказалась где-то за городом, в темноте, зимой, на ночь глядя, с незнакомыми людьми, без связи… Она снова взяла в руки мобильник. Сигнал сети появился, совсем слабенький. Но телефон жалобно пикнул, и на нем выскочила надпись «батарея разряжена». Успеть бы позвонить маме, прежде чем он разрядится окончательно!

И вдруг мобильник зазвонил сам.

– Куда ты пропала? – осведомилась мама недовольным голосом. – Звоню тебе, звоню, а ты все время недоступна. Где ты вообще?

– Не знаю!

– Что значит «не знаю»? Ты что, шутишь?!

– Я у слепых!

– Где?! Говори громче, ничего не понимаю!

– У слепых, их тут лечат! – в отчаянии кричала Маша.

– Кто лечит???

– Не знаю! Военные, наверное! Я с ними на автобусе уехала!

– С военными?!

– Нет! Со слепыми!

– Зачем ты с ними поехала? – завопила мама.

– Низачем! Я случайно к ним в автобус села, а он за город уехал! Потом расскажу! У меня сейчас телефон сдохнет!

– Да где ты, объясни, наконец! Как называется это место? Какая там станция?

Маша стала кричать косматому дедушке в ушанке, как будто он был не слепым, а глухим:

– Какая тут станция? Какая станция?

– А мне почем знать, – обиделся дедушка.

– Нет тут станции, – встрял старец с бумагой. – Тридцать седьмой километр это.

Маша снова закричала в трубку:

– Тут нет станции! Тридцать седьмой километр! Тут какой-то реабилитационный центр для слабовидящих!

– По какой дороге?

– По какой дороге? – закричала Маша дедушке с бумагой.

– По асфальтированной, – сурово сказал тот и зашел в холл.

Связь с мамой прервалась – пропал сигнал сети. Маша ходила туда-сюда по двору перед зданием, чтобы поймать сеть, вытягивала руку с телефоном вверх и высоко подпрыгивала. Антенна – всего одно деление – появилась, и тут же пришла эсэмэска. Маша успела прочитать: «Жди, за тобой при…» – и телефон умер. Разрядился подчистую.

Что означало «при»?.. «Пришлю такси»? «Приеду за тобой»? Но куда и на чем она приедет? Мало ли вокруг Москвы тридцать седьмых километров…

Она зашла в холл и несмело приблизилась к охраннику.

– А ты, девушка, с кем? – удивился охранник. – Провожала кого-то?

– Понимаете, я случайно в автобус села, не знала, куда он едет, и теперь не знаю, как быть… Подскажите, пожалуйста, как отсюда добраться до электрички?

– Это когда следующий автобус до автобусной станции пойдет, – ответил охранник. – Так-то до нее десять километров пешком через лес. А от нее, может, и ходит автобус до какой-нибудь электрички.

– А когда будет следующий автобус?

– Послезавтра вроде, – охранник почесал в голове. – Сейчас, погоди, расписание посмотрю… – Он вынул из ящика картонную папку. – А, нет, не послезавтра. Через три дня.

Маша бессильно упала в одно из кресел, что стояли в ряд вдоль стены холла. Размотала шарф, расстегнулась. Как быть? С утра отправляться пешком через лес? Разрешили бы где-нибудь переночевать…

– В одиннадцать тут все закрывается на сигнализацию, – предупредил охранник, – посторонним нельзя находиться на территории. Антитеррористические меры, все дела… – Он с сомнением осмотрел Машу с головы до ног, прикидывая, тянет ли она на террористку. – Если что, в сторожке можешь ночь пересидеть. Там сегодня никого нет. Раскладушки тоже нет, только табуретка.

Маша повертела в руках бесполезный телефон, откинулась на спинку кресла. Проклинала свою феноменальную невезучесть и рассеянность, тридцать седьмой километр и сторожку без раскладушки, а заодно идеомоторную тренировку. «Очень полезная вещь, – думала она ядовито, – дотренировалась, допрыгалась тройной аксель… Теперь ночь напролет сидеть на табуретке… потом через лес переться… Интересно, в нем волки водятся?»

Она мрачно ждала одиннадцати. Но прошло каких-то полчаса, и по стеклянным дверям заскользили переливы света, потом в них вперились ослепительные круглые фары, раздался продолжительный автомобильный гудок.

– Это еще кого принесло? – закряхтел охранник и поднялся с кресла. Бряцая ключами, отпер стеклянную дверь и вышел на крыльцо. Через полминуты вернулся.

– Девушка, это вроде как за тобой! – с удивлением сказал он. – Говорит, твой родственник.

Маша, пуще охранника дивясь, что у нее нарисовался некий родственник и он приехал за ней в такое место, о котором никто ничего не знает и не может толком разъяснить, где оно находится, выглянула на крыльцо.

Напротив крыльца стоял синий «Форд-пикап» в наклейках, а за рулем сидел… Саша!

Не чуя ног от радости, Маша поспешила к машине.

– Ну ты смотри, как хорошо-то. Быстро тебя родственник разыскал, – сказал охранник. – Видно, местный? Здесь все плутают. Счастливо доехать!

– Как вы… то есть ты меня нашел? – спросила Маша, забравшись на переднее сиденье.

– Да элементарно, – улыбнулся Саша. – Пристегивайся… – Он дал задний ход, развернулся, и «Форд» покатил по уже знакомой Маше тряской дороге. – Посмотрел в инете, где под Москвой санатории для инвалидов по зрению, один, вижу, на тридцать седьмом километре, а магистрали вечером свободны.

– Но как вы… ты эту дорогу выискал? Тут ведь лес, глушь… И никаких указателей, наверное, нет.

– А навигатор на что? Задал нужную точку – и погнал. Штрафов за превышение скорости придет целый короб, – подчеркнул он с некоторым самодовольством. – По числу камер, мимо которых я проехал! Мы с твоей мамой только-только открыли бутылку – ну, то самое, второе коллекционное, «Мускат» урожая тысяча восемьсот девяносто шестого года, – и как раз она тебе дозвонилась… Повезло мне, что я его пригубить не успел.

«Мне тоже», – подумала Маша.

– Прямо не судьба мне его попробовать… Смешно! Слушай, но ты-то как сюда попала?

Маша рассказала про идеомоторную тренировку, про захолустную автобусную стоянку и автобус без турникета. Про чернокнижника, даму с гигантскими глазами и косматого подмигивающего дедушку. И про то, как собралась ночевать в сторожке на табуретке. Саша очень веселился и местами покатывался со смеху:

– С тобой не соскучишься! Еще один незабываемый вечер! Это круче, чем коллекционное вино!

Глава 28 Байкеры, хиппи и Кен Кизи

Трясучка закончилась, пикап вынырнул на цивилизованную дорогу. Фонарей по сторонам, правда, не было; единственными признаками цивилизации служили дорожные знаки, которые лучезарно вспыхивали в свете фар, да редкие встречные машины.

– Я тоже однажды ночевал на табуретке, – сказал Саша. – В отделении милиции!

– Когда? – перепугалась Маша. Вспомнила, как мама предрекала Саше неминуемый арест, если он в джинсах, залитых «Массандрой», сунется в метро.

– Давно, – ответил Саша. – На первом курсе института. Я тогда хотел стать байкером. Знаешь байкеров?

– Это мотоциклисты?

– Это поклонники байков, – кивнул Саша, – то бишь мотоциклов. История моего байкерства – это песня! Готовиться к нему я начал в девятом классе. Первым делом стал отращивать волосы. Чем длинней они становились, тем сильней меня пилили в школе. Тогда длинные волосы у парней считались криминалом. Но школа у нас была ничего, нормальная, попилили-попилили и махнули рукой. Еще нужна была специфическая одежда. Для байкера прикид – это почти так же важно, как сам байк. Как говорится, байкер одевается дольше, чем прогревается его мотоцикл. Короче, пока волосы росли, я собирал гардероб!

– Деньги копил, – кивнула Маша понимающе. Она отлично помнила, как сама сколотила капитал, когда нужно было купить платье для выступления.

Саша помотал головой:

– Деньги копить было бессмысленно, потому что тогда днем с огнем было не сыскать того, что требуется для байкера. Например, косуху. В магазинах они не продавались, только если кто-нибудь из-за границы привозил. А так косух в стране не было. Зато у меня был дед! Он у нас крутой: служил в саперных войсках и в конце войны, в сорок пятом году, участвовал во встрече на Эльбе. Тогда наши войска встретились с союзниками-американцами, и остатки немецких войск раскололись надвое. Дед с американскими солдатами подружился, побратался, и кто-то ему подарил на память летную куртку. Рукава длиннющие: закрывали кисти, даже если садишься и вытягиваешь руки вперед. Такой специальный покрой – чтобы рукава не задирались, потому что летчик в кабине всегда сидит. И главное, у куртки была косая молния! Так что на дедову косуху я сильно рассчитывал. Сверху на нее полагалось надевать жилетку. Ее я собственными руками сварганил из старых джинсов. Два месяца шил! И еще два месяца украшал ее нашивками: разными символами. Это целая философия – байкерские символы, но я тогда понятия не имел, что они означают, и нашивал их просто для понтов. Например, три разноцветные полоски на спине – это «калорз», цвета мотоклуба, к которому принадлежит байкер. Но в стране никаких мотоклубов не было, первый появился года через два-три. Еще есть такая нашивка: «1 %». У нее своя история. Однажды в Америке президент Мотоциклетной ассоциации заявил, что все байкеры – законопослушные граждане, и только один процент из них «аутло» – которые нарушают закон, типа отверженные. Это многим не понравилось, потому что скоростной режим байкеры уж точно нарушают, иначе они вообще не байкеры. С тех пор многие стали нацеплять на себя этот «один процент». Мы, дескать, нонконформисты, живем по законам мотоклуба и соблюдаем неформальные традиции… Другая нашивка – череп. Символизирует бесстрашие перед лицом смерти. Или защиту от смерти. Существует поверье: когда приходит Смерть, она оставляет на умершем свой знак – череп. Но если на человеке есть этот знак, Смерть думает, что она здесь уже была, и человека не трогает. Еще я накалякал фломастерами на жилетке флаг Конфедерации, красный, перечеркнутый крест-накрест синими полосками со звездочками. Это один из флагов Гражданской войны в Америке, что он означает – до сих пор не знаю. Огромной проблемой были байкерские штаны. Но и тут мне подфартило, и опять по родственной линии. У моей троюродной сестры черт знает откуда были черные кожаные шаровары. Она в них на картошку ездила, пока училась в институте, – это называлось «практика». Сестра старше меня на пять лет, и как раз когда я заканчивал школу, она заканчивала институт. Штаны ей стали ни к чему, и я их себе выпросил. Потрескавшиеся, потертые, на коленях пузыри… Вот счастье-то! У байкера штаны не должны быть новыми, сейчас их даже специально делают с «эффектом старения». Бандана тоже была проблемой. Настоящая байкерская бандана – кожаная. Если повязал ее на голову – значит, принадлежишь к братству байкеров. Привяжешь к ручке сцепления – значит, тебе нужна помощь, особенно если стоишь на обочине. Если привяжешь ее на руль справа или на тормозную ручку – ищешь компанию для путешествия. Ну, и так далее… У меня кожи никакой не было, пришлось долго и мучительно шить бандану, как лоскутное одеяло, из остатков джинсы, которую я раскроил для жилетки. Кожаных сапог тоже не было, и я купил в обувном магазине самые тяжелые ботинки из тех, что были. Ходить в них было здорово – громыхали, как каменные.

– Ну а мотоцикл у тебя был? – спросила Маша.

– Зришь в корень, – усмехнулся Саша. – Мотоцикла не было. И не пахло! И я решил, что пока побуду байкером без мотоцикла. Но мне привалило счастье. У двоюродного дяди – отца той троюродной сестры, у которой я отхватил кожаные штаны, – сломался мотоцикл «Днепр». Капитально сломался, чинить его оказалось дороже, чем покупать новый. Дядя хотел сдать его в металлолом, я еле успел его перехватить. Целый год ремонтировал и переделывал в чоппер.

– А что такое чоппер?

– Мотоциклетный стиль. Удлиненная рама и передняя вилка – то есть высокий руль, а на переднем колесе нет крыла. Вообще мотоциклы, собранные вручную, – самые уважаемые. Такие же были у двоих моих друзей, они тоже готовились в байкеры. Мы назубок выучили, каким должен быть настоящий байкер. Когда он объясняет, как и куда проехать, расстояние измеряет светофорами. Разгон до сотни километров в час за шесть секунд вызывает у него издевательский смех, сто в час – это скорость на первой передаче, при которой можно переключаться на вторую. Ехать по городу со скоростью шестьдесят километров в час для байкера называется «тошнить», объехать МКАД он может на сорок минут… Ну и тому подобные премудрости.

«Форд» уже мчался по просторному шоссе с фонарями по обе стороны, встречные машины зачастили, и чувствовалось, что до той самой МКАД, которую байкер объезжает за сорок минут, рукой подать.

– Теперь слушай самое интересное! – сказал Саша торжественным голосом. – Волосы отросли, чоппер был готов, косуху я у деда выклянчил. И мы с друзьями впервые выехали в свет! Разогнались на бульваре, свернули к Боровицкой площади. Тут нас и повязали. Патруль ДПС. А у меня прав не было. И шлема. И скорость, естественно, превысил. Меня задержали на ночь, переночевал в какой-то комнатушке на табуретке. На другой день отпустили, но накатали телегу в институт, я тогда уже на первом курсе учился. Из института меня мигом вышибли, и я загремел в армию… Нет, ты только представь: готовился два года, а пробыл байкером пять минут. Жесть, да?

– Жесть, – согласилась Маша.

– Пока я был в армии, родственники мой байк куда-то сбагрили, чтоб я не покалечился. Зато все причиндалы у меня сохранились. И пригодились! Мой племянник, сын той самой троюродной сестры с кожаными штанами и внук двоюродного дяди с мотоциклом, стал увлекаться то ли тяжелым роком, то ли металлом. Классной руководительнице не понравилось, что он такую музыку слушает и других на нее подсаживает, а главное, ходит в школу в одежде металлиста. В куртке с заклепками, обвешанный цепями. Она подняла шухер, привлекла директора, чтобы вызвал в школу родителей. Сестра мне звонит и говорит: «Это наверняка твои пагубные гены, ты и расхлебывай. Сходи от лица родителей к директору, а то мы боимся. А тебя самого люди испугаются». Я облачился в косуху, жилетку, в эти жуткие кожаные штаны, повязал бандану, нацепил круглые черные очки. Волосы распустил. Для устрашения прихватил брелок с черепом. И во время большой перемены вошел в школу в громыхающих ботинках. Там все бегали, кричали, но когда я в байкерском виде появился в вестибюле, настала идеальная тишина. Я как ни в чем не бывало протопал в кабинет директора. А директор оказалась такой милой пожилой женщиной, прямо совестно стало ее устрашать. Она и вправду испугалась. «Вы кто?» – спрашивает. «Родственник Вани Потапова, – говорю. – Очень близкий. Вызывали?» И начал с ней задушевный разговор: «Современные дети – это ужас, правда? Какую музыку слушают, как одеваются – уму непостижимо. Им надо запрещать такое вытворять!» А сам брелок на руке подбрасываю. «Но с другой стороны, – говорю, – это не самое страшное, что может случиться, правда? Может, лучше уж позволить им хеви-метал слушать и цепи носить, чтобы не увлеклись чем-нибудь похуже?» И брелком с черепом кручу. «Вы правы, – говорит директор. – Пусть слушает… Это не самое худшее». И с опаской смотрит на брелок. На все готова согласиться, лишь бы я исчез… Но после этого племянника оставили в покое!

– Прямо анекдот, – смеялась Маша.

– Вот тебе еще анекдот. Архиерей и байкер стоят у ворот в рай, апостол Петр им говорит: заходите, мол. И первым приглашает байкера. Архиерей возмутился: «Я всю жизнь Господу служил, проповеди читал, а какой-то байкер вперед меня в рай заходит?» Петр ему отвечает: «Пока ты проповеди читал, все спали, а когда он на дорогу выезжал – все молились!»

МКАД осталась позади, «Форд» затормозил на первом городском светофоре.

– А пока я готовился в байкеры, успел поиграть в хиппи. Про хиппи знаешь?

– Ну, приблизительно… Знаю, что они тоже с длинными волосами.

– Во-во, и я так подумал! Когда волосы уже отросли, а мотоцикла еще не было, я решил, что вполне гожусь на роль хиппи. Это тоже своя философия. Хиппи появились в Америке в шестидесятых годах, название произошло от жаргонного словечка «хип», оно означает «врубаться», «рубить фишку». Хиппи протестовали против пуританской церковной морали: типа, человек должен быть свободным, а достичь свободы можно, только изменив свой внутренний мир. В Дании есть даже самопровозглашенная «страна хиппи» – независимый квартал в Копенгагене. Где-то в начале семидесятых кучка хиппи захватила брошенные военные казармы, назвала это место «Свободный город Христиания». И теперь это государство в государстве, с населением тысяча человек и с собственными законами: там запрещены автомобили, воровство и оружие… Еще хиппи – ярые пацифисты. Слышала песню «Нойз Эм Си»? «Я надену клеш, и в руки взяв с пацификом знамя…» Это про них. Они отказывались воевать, сжигали повестки во Вьетнам и свои паспорта, путешествовали автостопом. Мы-то, конечно, ничего похожего не делали. Наше хипповство сводилось к тому, что мы иногда устраивали небольшой пикничок на газоне в Александровском саду. Пили «Тархун» и заговаривали с иностранцами, которые прогуливались вдоль Кремля.

Какими-то закоулками Саша вырулил на широкий проспект, и Маша узнала свой район, до дома оставалось два перекрестка.

– Считается, что движение хиппи подтолкнул роман Кена Кизи. Из книг шестидесятых годов эта чуть ли не единственная, которую до сих пор читают.

– А про что там?

– Про психбольницу. Называется «Над кукушкиным гнездом».

– Что?! – изумилась Маша. – Это же фильм!

– Ну да, он снят по роману Кизи. Но от романа довольно сильно отличается. Во-первых, главный герой – Вождь, и повествование идет от его лица. Во-вторых, в книге масса реалий, которые в фильм не вошли. Кизи написал свой роман в двадцать семь лет как упражнение: это было домашнее задание на писательских курсах университета. Он работал тогда санитаром в госпитале, общался с пациентами, которых признали душевнобольными, и считал, что они по-своему нормальны и просто не вписались в общепринятые представления о том, как положено себя вести. Принести тебе почитать?

Глава 29 Гром и молния

После поездки в санаторий для слепых Саша стал захаживать в гости чуть ли не каждый вечер. Маша и не заметила, как с ним сдружилась. Он проигрывал ей в шахматы, смешил до слез рассказами о своей хипповской юности и анекдотами про байкеров, принес, как и обещал, роман Кена Кизи «Над кукушкиным гнездом», подсказал прочитать «Вино из одуванчиков» и «Над пропастью во ржи». А однажды дал ей послушать «Майндлесс Селф Индалдженс», группу альтернативного рока, и Маша зафанатела. Обвешала стены своей комнаты фотографиями Джеймса Юринджера и Стива Монтано, переводила тексты песен, скачивала треки и безуспешно искала альбомы на дисках. Разузнала, что группа скоро приедет с концертом в Москву, и хотела заказать себе билет он-лайн, но концерт, к ее досаде, то ли отменили, то ли перенесли. Зато выздоровела рука, и врач разрешила Маше вернуться к тренировкам.

Надвигалась очередная диспансеризация и предсоревновательные тесты. Маше уже доводилось сдавать тесты на скольжение во время контрольных прокатов в начале сезона и тесты по общефизической подготовке. Но в этом году Сергей Васильевич натравил на нее психолога, который призван был оценить Машину психологическую подготовленность и составить на нее что-то вроде досье. Пришлось вытворять разные фокусы: падать ничком на мат в светонепроницаемых мотоциклетных очках, после чего врач измеряла пульс; или, глядя на стрелку секундомера, запоминать временной интервал, а потом вслепую останавливать стрелку в тот момент, когда покажется, что заданное время истекло.

Через день-другой после диспансеризации Маша сидела в раздевалке и жевала шоколадный батончик, рядом на скамеечке стояла банка колы. Вдруг дверь распахнулась настежь, и Сергей Васильевич с медицинской картой в руках ворвался в раздевалку как торнадо.

– Чудесно! Замечательно! – загремел он, вырвал у Маши батончик и свирепо швырнул его в мусорную корзину. – Шоколадками питаемся? Вот результат!! – он треснул картой по скамейке.

Маша резко моргнула – пузырьки от колы ударили в нос.

– Да, теперь хлопай глазами! У тебя гемоглобин низкий! Анемия! Как ты смеешь так относиться к своему здоровью?! Не терпится растратить себя за несколько лет? Инвалидом стать?! Интенсивные тренировки, соревнования – это стресс! Тебе сколько раз твердили, что при стрессах нужно увеличивать количество витаминов и микроэлементов в десятки и сотни раз?

– Я витамины пью, – защищалась Маша.

– Витамины она пьет… От них толку с гулькин нос! Рыбу два раза в неделю, зеленую фасоль!

– Я их терпеть не могу, – жалобно проговорила Маша.

– Ничего, стерпится-слюбится. Не меньше двух стаканов молока в день! Ржаной хлеб! Зелень! Свежие овощи и фрукты – пять раз в день! Будильник себе ставь, если забываешь! И чтобы каши ела, гречку и овсянку!

– Но у меня мама готовить не любит…

– Вы только подумайте – мама! Сама что, без рук? Гречка – вещь удобоваримая, залил кипятком, сунул под подушку, и вся недолга. Рыбу сварить – с этим и младенец справится… А это еще что? Кока-кола?! Отставить! Эта дрянь вымывает из костей кальций. И пожалуйста, травмы! Связки рвутся, руки-ноги ломаются! Ты в выходные в бассейн ходишь? Кросс бегаешь?

– Иногда, – пробормотала Маша.

– Никаких «иногда», иначе заставлю тебя каждую неделю сдавать кровь на биохимию. Из вены! – Он снова тряхнул Машиной картой: – И еще сюрприз! У тебя зрение подсело. Начало близорукости, приехали. Будешь на каждой разминке и заминке делать упражнения для глаз, завтра покажу какие. И не задерживай дыхание на вращениях, это по глазам бьет…

Он свернул карту в трубку, устало вздохнул. На сегодня запас негодования у него иссяк.

– Посмотри, какая ты худая, – он ткнул Машу трубкой в бок. – Просто мощи. Пропусти завтра денек. Поспи подольше, поваляйся с книжкой. И знаешь что? Сходи-ка ты в кино! Тебе ведь есть с кем в кино пойти? Небось от кавалеров отбою нет…

Илья раз-другой водил ее в кино на фильмы в формате «Три Дэ» – других он не признавал. Машу они здорово утомляли. Не только из-за стереоочков – сами фильмы оказывались пустыми и нудными и благополучно испарялись из памяти, стоило Маше выйти из кинотеатра. Они ни разу не намекнула Илье, что фильмы, которые ему нравятся, вызывают у нее лишь недоумение, но снова высиживать с ним в кино не жаждала. И ни с того ни с сего вспомнила Гошино приглашение. Интересно, на какой фильм повел бы ее Гоша?

Глава 30 Вечеринка

Позабыв о своих «сносно» и «прилично», Сергей Васильевич охарактеризовал Машино четвертое место на юниорском чемпионате мира как «блестящий дебют» и предрекал ей победу в финале Кубка России. Почти не ошибся: до первого места Маше не хватило нескольких сотых балла. Он по-прежнему контролировал ее, как малолетку, и в то же время общался на равных. А вот Илья изменился.

Как-то раз после тренировки, на которой обсуждались программы будущего сезона, он предложил Маше зайти в ресторан.

– Я сейчас не хочу деньги на рестораны тратить, – сказала Маша. – Мне столько всего к следующему сезону покупать…

– Так у меня с собой есть деньги. Я приглашаю!

«А как же твои принципы?» – хотела спросить Маша, но решила, что это прозвучит язвительно, и сказала другое:

– Мне в этих выпендрежных ресторанах не по себе. Я бы лучше в простую кофейню зашла.

– Ну, если тебе так хочется… – кисло согласился Илья. Сам он предпочитал именно «выпендрежные» места.

Всякий раз теперь он предлагал понести ее сумку. Без повода дарил цветы. Провожал до самого подъезда. Маша удивлялась и радовалась переменам. Правда, нет-нет да шевелилось подозрение, что Илья проявляет внимание не к ней, а к ее новому статусу: мало того что получила мастера спорта, – Волков открыто говорил, что считает ее главной надеждой сборной, на ближайшие сезоны прочил ей чемпионаты Европы и мира и даже Олимпийские игры. Но от подозрений Маша отмахивалась и предпочитала приписывать перемены своему положительному влиянию.

…Они завернули в симпатичную кофейню неподалеку от метро, сели у окна.

– Пойдешь со мной на вечеринку? – спросил Илья.

– Что за вечеринка?

– Крутая! Знаешь, у кого? – он назвал фамилию фигуриста-одиночника, который лет десять подряд считался лидером сборной и превратился почти в легенду.

– А ты с ним знаком?

– Само собой, – небрежно сказал Илья. – Это мой старший приятель. На чемпионатах не раз пересекались. Кстати, в прошлом году в короткой я его обыграл. С тех пор он меня и оценил.

– Разве он не из Питера?

– Ну да. Но он в Москве квартиру купил, на Кутузовском. Хата – отпад, во-от такая студия. Вечеринка в следующую пятницу. Оденься как-нибудь, э-э-э… оригинально. И кстати – ты не хочешь сделать себе какую-нибудь прическу? Хотя бы каре…

Волосы у Маши были длинные, ниже пояса. Резать их ради того, чтобы появиться на вечеринке с каре, она не решилась. Но соорудить из них «прическу» все-таки попыталась: собрала волосы кверху, сколола шпильками и заколками и на совесть, в три слоя, залила лаком. Вышло нечто смахивающее на расплющенную корзину, а голова стала казаться огромной, как тыква. Маша с трудом вызволила из отвердевших прядей шпильки и заколки и, сунув голову под кран, долго и мучительно отмывала лак. Высушила волосы феном и придумала завить их в колечки. У мамы с прошлого тысячелетия хранились термобигуди. Маша терпеливо кипятила их в мисочке, чтобы нагрелись как следует, с гарантией; обжигаясь, накрутила на них волосы и поминутно щупала бигуди: по ее понятиям, их следовало снять, как только остынут. Хотя бигуди булькали в кипятке с четверть часа, остыли они довольно быстро. Маша торопливо их раскрутила. Да, получилось что-то похожее на локоны; правда, когда Маша расчесалась, локоны распушились и превратились в устрашающую копну, совсем как у ведьмы, летящей на шабаш верхом на метле. Маша снова сунула голову под кран и снова высушила ее феном. Попробовала хотя бы собрать волосы в необычный хвост – не на затылке, а на макушке. С надеждой взглянула на себя в зеркало. Вылитая Редиска из «Приключений Чиполлино»! На четвертую попытку времени не оставалось: через сорок минут пора было выходить, и Маша переключилась на одежду. Разложила на кровати модные джинсы с дырками и заплатками, топы с рок-группами. Примеряла то узкую юбку с блузкой навыпуск, то короткое платье с ажурным кардиганом. Одно было слишком строгим, другое старомодным, пятое бесцветным, десятое чересчур кричащим… Все какое-то неподходящее для крутой вечеринки, а главное, удручающе обычное. И тут Маша вспомнила про индейскую жилетку – длинную, сшитую из разнокалиберных кусков замши, с необычным вышитым орнаментом, купленную в Казани. Вот оно, спасение! Со светлой складчатой юбкой и блузкой с рукавом до локтя жилетка смотрелась колоритно и, вне всяких сомнений, оригинально.

Когда они встретились в метро. Илья скривился на жилетку:

– Сама, что ли, сшила?

Маша удивленно раскрыла глаза.

– Ничего не «сама», это настоящая индейская вышивка!

– Ладно, не обижайся… Просто мать в такой телогрейке дома ходит.

«Надо было надевать джинсы с дырявыми коленками и топ с «Токио Хотэл», – подумала Маша. – Наверное, ни в чем в таком его мама дома не ходит…»

На вечеринке музыка орала в полную силу, народу была тьма, и ни одного знакомого лица. Как ни странно, за весь вечер Маша так и не увидела знаменитого фигуриста, хозяина квартиры-студии.

Зато Илья был знаком с половиной гостей. Издали кому-то махал, к кому-то протискивался, жал чьи-то руки, останавливался поболтать то с теми, то с этими, оставив Машу далеко позади. Наконец вернулся за ней:

– Пошли, познакомишься с моими друзьями.

И подвел ее к экстравагантной паре: девушка была бритой наголо и на голову выше парня, заросшего косматыми, как у гориллы, волосами. Но знакомить их с Машей не стал, просто заговорил:

– Салют! Ну как, купил тачку?

– Ага, купил.

– Какую?

– «Мицубиши».

Разговор завертелся вокруг японских машин, автосервисов и цен на обслуживание. Маша незаметно отошла, просочилась сквозь ватагу не то панков, не то готов и выскользнула на балкон. Музыка здесь гремела так же оглушительно, как в самой квартире, но хотя бы не клубились, пихаясь локтями, бесчисленные гости.

– Куда ты подевалась? – Илья выглянул на балкон. – Пошли, там напитки, фуршет!

После фуршета кто-то вырубил музыку и объявил:

– Дискотека!

Музыка тут же включилась вновь, не менее громкая, но уже медленная.

Все мгновенно разбились на пары, Илья притянул к себе Машу.

Ей было неловко и неуютно. И потому, что Илья прижимал ее к себе слишком плотно, и потому, что на этой вечеринке она чувствовала себя нескладной, неуместной, будто обманула чьи-то ожидания.

– Мы с тобой еще не целовались по-настоящему, – шепнул Илья и приблизил к ней лицо. Его глаза показались Маше пустыми и бессмысленными.

…Если в поисковике набрать слово «как», одной из первых выпадет строка «как правильно целоваться». Маша обнаружила это, когда искала что-то в Интернете, но так и не выяснила, как все-таки правильно целоваться. Она будто прикасалась губами к картону и не испытывала ничего, кроме тревоги за свою неумелость. Целовались они весь танец. «Что это, любовь?» – спрашивала себя Маша. И отвечала: «Наверное, да…»

Но необъяснимое чувство вины не давало ей покоя, и все тот же мучительный вопрос вставал перед ней снова и снова.

Назревал и другой непростой вопрос. Как паровоз на всех парах, приближался конец учебного года.

Об этом Маше напомнил Сергей Васильевич:

– К экзаменам готова? Не сдашь хоть один предмет, на лед не пущу!

Экзамены Маша сдала. Почти все – на «пять». За последний год выработалась привычка через «не хочу» и «не могу» делать то, что должно. Маша методично проштудировала учебники, не задаваясь вопросом, пригодятся ли в жизни химические формулы и задачи по геометрии. Только физика была плоха – ее Маша никогда не понимала. Физик сжалился, и хотя отвечала она на хиленькую тройку, поставил «четыре».

– У тебя есть способности к физике, – убеждал он ее, а скорей самого себя: в душе он явно сомневался, что природа наградила Машу хоть толикой способностей к его предмету. – Оценку ставлю авансом. С условием, что в следующем году наверстаешь материал. Впереди каникулы, целое лето… Занимайся хотя бы иногда!

Глава 31 Горе-фигуристка

Но каникул длиной в целое лето у фигуристов не бывает. Две-три свободные недели выдались в июне, потом группу свозили во французский курорт Куршавель, на спортивные сборы, а с конца июля началась подготовка к новому сезону.

После диспансеризации, на которой у Маши обнаружился низкий гемоглобин и зачатки близорукости, Сергей Васильевич превратился в недреманное око и преследовал ее, как охотник дичь. Стоило Маше показаться на катке, как он бросался к ней, вооруженный секундомером, хватал за руку и мерил пульс.

– Шестьдесят! – он звонко защелкивал крышку секундомера. – А положено сколько? Пятьдесят! Вывод? Не восстанавливаешься, как полагается! Ты должна спать днем.

– Но врач сказал, что я в нормальной форме.

– Тогда почему круги синие под глазами? В сборной врач всего один, а фигуристов – сто сорок человек. Каждому в глаза не заглянешь!

– Я не умею днем спать. Не хочется…

– А кто тебя спрашивает?! Это приказ, который не обсуждается! Как в армии, как в отряде космонавтов! По графику положено спать – и космонавт спит как миленький. Нечего мне тут демократию разводить! Ей, видите ли, «не хочется», а здоровье как сквозь пальцы утекает…

Маша выходила на лед – он снова выскакивал из засады:

– Размялась?

– Да.

– Я не видел, чтобы ты разминалась!

– Но я только что с хореографии. Мы там растяжки делали, позы учили…

– И что с того? Ледовая разминка – это особая статья. Она необходима, как воздух! На льду мы проделываем такие штуки, которые противоречат нормальной человеческой физиологии! Несовместимы с ней! Гимнастику для глаз сделала?

– Д-да… То есть нет пока, но после тренировки я каждый раз ее делаю, честное слово!

– И после тренировки, и перед ней! При мне!!

С виду безропотно, а втихомолку скрипя зубами (сколько ж можно нависать над человеком, как дамоклов меч!), Маша приступала к глазной гимнастике. Нужно было с силой зажмуриться, сосчитать до шести, потом открыть глаза и посмотреть вдаль, тоже считая до шести. Часто и легко моргать в течение минуты. Многократно смотреть то на кончик носа, то вдаль, потом вращать глазами по кругу в обе стороны с максимальной амплитудой, не поворачивая головы. Последние два упражнения, казалось Маше, специально придумали для того, чтобы развивать у людей косоглазие; она украдкой рассматривала свое отражение в стеклянном ограждении катка – проверяла, не окосела ли. После глазовращений Сергей Васильевич отпускал ее на ледовую разминку. Но и тут не оставлял в покое.

– Чего ради ты задаешь себе такую физическую нагрузку? Сотня приседаний в «пистолетике» не поможет сделать многооборотный прыжок. Ты не в марафонцы готовишься, не в тяжелоатлеты! Ты должна уметь сохранять энергию четыре минуты с копейками, иначе первую половину произвольной катаешь, а вторую – ползаешь… И учиться взрывному усилию – вырабатывать механизм, который включается на короткое время. Для этого нужно делать паузы и накапливать энергию. А после паузы – раз! – и взрываться!.. Чтобы показать все, на что ты способна!.. Кстати, ты над показательным номером думаешь?

Использовать короткую или произвольную программу в качестве показательного номера не разрешалось; в прошлом сезоне Маша с Ларисой придумали «Танец Чарли Чаплина» и поставили его с помощью Ирины Владимировны. Маша выезжала на лед в цилиндре и с тросточкой, загримированная, с нарисованными над верхней губой усиками. Но коронной фишкой были не грим с костюмом, а жестикуляция и мимика Чарли Чаплина, которые Маше, бесспорно, удавались. Им с Ларисой прожужжали уши, что вместе они способны изобретать гениальные комические номера. Теперь от них снова ждали чего-нибудь комического. И, само собой, гениального.

Они часами самоотверженно ломали головы в поисках новой идеи. Но идея никак не приходила, а время поджимало.

– Мы не будем впадать в отчаяние, – твердо сказала Лариса, повторяя слова персонажа из «Особенностей национальной охоты». – Мы поставим себе задачу: вспомнить какого-нибудь знаменитого комика, которого можно перенести на лед. И не сойдем с места, пока ее не решим. Это должно сработать. Думай, кто самый смешной!

– Джим Керри смешной, – сказала Маша. – Что, если сделать танец по мотивам фильма «Маска»?

– М-м-м… Можно помозговать, – протянула Лариса. – Но там вся соль в сюжете. Его танцы сами по себе не такие уж смешные… Еще мысли?

– Смешной Семен Семеныч из «Бриллиантовой руки», герои «Джентльменов удачи»…

– Не везде в мире знают Юрия Никулина или Евгения Леонова, а нам нужен кто-то безусловно узнаваемый. Погоди-погоди, Юрий Никулин, кажется, создавал свой цирковой образ, ориентируясь на Бастера Китона. Это был известный комик! Правда, я мало о нем знаю.

– Сейчас узнаем побольше. – Маша взяла в руки мобильник. – У меня Интернет подключен. Так, что нам пишут про Бастера Китона? «Человек с каменным лицом», «комик без улыбки»… «В шесть месяцев упал с лестницы…» «Несколько раз чуть не погиб в пожарах и железнодорожных катастрофах…» «За один день размозжил себе указательный палец, сунув руку в машину для отжима белья, получил кирпичом по голове, был вынесен смерчем из окна верхнего этажа…» Ой, какой ужас.

– Ладно, Бог с ним, с Бастером Китоном, – Лариса махнула рукой. – Посмотри, какие еще есть популярные комики.

– Джеки Чан, – сказала Маша. – Пишут, что из-за сложнейших трюков, которые он выполняет во время съемок, на нем живого места нет, весь в синяках и шишках… Стив Мартин. Он, по-моему, не очень смешной. Бенни Хилл, Роуэн Аткинсон… Ой, у них слишком специфический юмор. Луи де Фюнес, Пьер Ришар…

Они перебрали кучу комиков, популярных и не очень. Никто из них не подходил для «переноса на лед».

– А почему, собственно, мы в этих комиков уперлись рогами? – сказала Лариса. – Как будто, кроме них, в мире нет никого смешного!

– Есть еще клоуны, – подсказала Маша.

– Точно! Но просто клоуна изображать – это как-то плоско, банально. Известными клоунами были Карандаш, Олег Попов…

– А их везде в мире знают?

– Вряд ли, – вздохнула Лариса. – Карандаш к тому же Чарли Чаплина напоминает. Получится повтор. Как будто мы не в состоянии придумать ничего нового и эксплуатируем один и тот же образ. Ты сама-то знаешь какого-нибудь знаменитого клоуна?

Маша кивнула:

– Рональда Макдональда.

– Ага, и танец будет называться «Реклама Макдоналдса», – усмехнулась Лариса. – С этим и без нас справятся!

– Я еще знаю Джокера, – вспомнила Маша. – Он тоже клоун. Это суперзлодей из фильмов про Бэтмена. Еще был фильм ужасов «Клоуны-убийцы из космоса», а еще…

– Все-все, хватит, – перебила Лариса. – Свет на клоунах клином не сошелся. О, прекрасная идея! Давай искать не среди артистов, а среди персонажей! Героев нашего времени, так сказать. Кто сейчас известные персонажи? Тебе видней, это твоя епархия.

– Ну, например, доктор Хаус, – сказала Маша.

– Не подходит. Дальше.

– Бэтмен, Человек-Паук, Железный человек.

– Так, – грустно сказала Лариса. – Кто еще?

– Вампиры, оборотни, зомби, – бодро перечислила Маша.

– Ага, ты еще до кучи Фредди Крюгера вспомни. И Халка. И Кинг-Конга. М-да, идея с персонажами не такая уж прекрасная… Может, мы зря зациклились на персонажах и вообще на людях? Что, если изобразить кого-то из животных, а? Давай перебирать всяких зверей. И пока не найдем подходящего…

– …с места не сойдем, – тоскливо закончила Маша.

– Вот именно. Вспоминай, кого видела по телевизору, в цирке, в зоопарке!

– В цирке медведя видела, он на велосипеде катался. В зоопарке слона видела, он сено себе в рот хоботом засовывал. В Театре зверей енот-полоскун стирал носовой платочек, дикобраз возил тележку, бегемот ел морковки и яблочки, ворона листала книжку… – безнадежно бубнила Маша. – Может, лучше птичку изобразить? Умную какую-нибудь…

– Вороны считаются самыми умными птицами, – устало проговорила Лариса.

– Тогда вместо музыки надо записать воронье карканье, – откликнулась Маша ей в тон. – Будет очень весело…

– Птички, мышки, змейки… Пожалуй, пора впасть в отчаяние, – заключила Лариса. – Хватит дурью маяться. Будем делать оригинальный номер без всяких персонажей, и дело с концом. Попробуем танцевать от элементов – внесем в них новшества. Для начала над вращениями поработаем. Попробуй, к примеру, делать необычные движения руками. Авось из этого удастся сделать что-нибудь смешное.

Маша зашла на «винт» и, вращаясь, беспорядочно двигала руками над головой, сгибая их и разгибая, вытягивая то вверх, то в стороны.

– А что, смотрится, – сказала Лариса. – Кажется, что у тебя не две руки, а незнамо сколько и что они из головы растут. На Медузу горгону похоже. Помнишь древнегреческие мифы? У нее вместо волос были змеи, а от ее взгляда люди превращались в камни.

– Суперсмешной персонаж, – вздохнула Маша. – Обхохочешься. Может, сделаем устрашающий, леденящий кровь танец? Сначала у зрителей волосы встанут дыбом, а когда музыка закончится, они окаменеют!

Она попыталась и на вращении в волчке подвигать руками, но в позе «пистолетик» без плотной группировки можно запросто потерять равновесие, что с ней и случилось. Маша повалилась назад и продолжала крутиться, сидя на льду.

– Я идиотка, – сказала она, когда наконец остановилась. – Нельзя в волчке руками пользоваться.

И, сидя на льду, глупо раскрыла рот и похлопала глазами.

Лариса на мгновение застыла.

– Эврика! – вскричала она и на радостях подпрыгнула, как девчонка. – Горе-фигуристкой, ленивой и бездарной! Которая никогда не работала и не тренировалась всерьез и почти ничего не умеет! Зато у нее есть деньги для вступительного взноса, и она приезжает на мировые соревнования, чтобы вылезти на публику и выпендриться!

На волне вдохновения были мгновенно придуманы детали: во рту жвачка, которую фигуристка развязно пережевывает, чрезмерная косметика, вульгарная прическа и кричащий костюм. Вращается она с черепашьей скоростью, спирали исполняет на согнутой в колене ноге и балансирует руками, чтобы не потерять равновесие. Бессмысленно разъезжает по периметру катка и однообразно взмахивает руками – демонстрирует «артистизм». Они прикинули одну за другой составляющие танца и хохотали до слез, даже сочинили истории про родственников горе-фигуристки: ее папаша разбогател на продаже жвачек, а мамаша нацепляет на себя столько золотых украшений, что они составляют половину ее веса.

– Осталось родить коронную фишку, – подытожила Лариса.

В памяти чрезвычайно кстати всплыл Сашин рассказ: как он готовился к байкерству два года, впервые выехал на улицу на своем чоппере и сразу загремел в милицию. «Коронная фишка» мгновенно родилась в голове. Фигуристка жестами показывает трибунам – дескать, поддерживайте меня как следует, не жалейте ладошек, сейчас я покажу вам высший класс! И начинает длинный-предлинный заход на прыжок. Катится на одной ноге на ход назад, потом меняет ее на другую и, когда наконец собирается оттолкнуться, грохается на ровном месте.

Когда Сергею Васильевичу доложили, что показательный танец на мази, и пересказали его содержание, он заметил: – Идея неплоха, но предъявляет к тебе серьезные требования. Чтобы иметь право изображать неумеху, нужно выступать безупречно в основных видах программы… Впрочем, я уверен, что так оно и будет.

Глава 32 Дидакшены и компоненты

На следующей диспансеризации Маша разглядела все буковки на нижней строчке. Приучилась спать днем, если не было тренировки, и уже не испытывала утомления по вечерам. От анемии тоже не осталось следа. Только левая нога изредка побаливала.

В программе нынешнего сезона стоял и тройной флип, и каскад из тройного лутца, двойного тулупа и тройного и риттбергера, и дорожки шагов на четвертый уровень. Кроме того, Машу зачислили в основной состав сборной. Сергей Васильевич «прогонял» ее произвольную программу от начала до конца по пять, семь, десять раз за тренировку; однажды Маша заметила, как Вероника следит за ней из-за бортика и шевелит губами – подсчитывает стоимость элементов. У самой Вероники программа была крайне сложная, но и Машина произвольная ей не уступала. Мало того – в рейтинге ИСУ они оказались на соседних строчках: Маша шла сразу за Вероникой, и разрыв по баллам был совсем ничтожным. В любой момент они могли поменяться местами…

В самом начале сезона им обеим предстояло участие в этапах Гран-при. Главной задачей было пройти в финал. Выступить разрешалось на одном или двух из семи этапов; Машу, как и Веронику, поставили на два. В зависимости от того, какое место фигурист занимал на этапе, ИСУ начисляла ему очки: за первое место – пятнадцать, за второе – тринадцать, за третье – одиннадцать. Потом заработанные на обоих этапах очки складывались, и в финал отбирались восемь фигуристов с самым большим количеством очков. Когда фигурист недобирал очки, у него оставалась надежда попасть в тройку запасных; если кто-то из финалистов сборной заболевал или получал травму, запасной заменял его в финале.

За выступления в серии Гран-при полагались и баллы в рейтинге ИСУ. За первое место на этапе фигурист получал двести пятьдесят баллов, а за выигрыш финала – целых шестьсот.

– Чем выше вскарабкаешься в рейтинге, тем в более сильную разминочную группу попадаешь на всех международных стартах, на европейском и мировом чемпионатах, – объяснял Сергей Васильевич. – А это уже само по себе дорогого стоит. Судьи смотрят на тебя с заведомым уважением, с полезной для тебя предвзятостью. Если попала в сильнейшую группу – значит, в мире фигурного катания ты чего-нибудь да стоишь!

Он уверял Машу, что насквозь видит ее иностранных соперниц, которые хоть чего-то стоят, знает их возможности, слабые места и технический потолок, и что на обоих этапах она, несомненно, должна занять высокие места, может быть, даже победить. И Маша принималась подсчитывать баллы, которые заработает за эти победы. Одергивала себя, что делит шкуру неубитого медведя, но ничего не могла с собой поделать, как скупой рыцарь, который перебирает и пересчитывает богатства в заветном сундуке. Получалось, что за победу в финале она окажется в рейтинге выше всех российских фигуристок…

Этап Гран-при в австрийском Линце для Маши был первым заграничным стартом. Правда, в прошлом году она съездила на юниорский чемпионат мира, но проводился он почти дома, в Белоруссии. Другое дело – Австрия. Больше никто из группы не ехал в Линц, и Маша запсиховала. Чужой язык, чужой воздух, чужие люди. На европейском катке, более узком по сравнению с теми, на которых ей доводилось кататься, она как пить дать врежется в бортик. Ее поселят в одном номере с главной соперницей, а та окажется врединой похлеще Вероники. Лед будет недостаточно скользким, освещение – чересчур ярким. И кто знает, как отнесутся к единственной российской фигуристке на всем этапе… Словом, Маша боялась чего-нибудь непредвиденного.

– Ты тут сильнее всех, – убеждал ее Сергей Васильевич. – Тебе грех не получить первое место. У тебя все стабильно вдоль и поперек. Ни на чем не можешь срезаться!

Но непредвиденное все-таки случилось.

После короткой программы одиночников и танцоров отправили на экскурсию по городу. Под предводительством женщины-экскурсовода они обошли главную площадь Линца, Хауптплац, – колоссальную, просто необозримую, с двадцатиметровой мраморной колонной Святой Троицы посередине. Экскурсовод на ходу рассказывала (на чеканном, почти без акцента, английском), что когда-то Линц назывался Ленцией, что построили его древние римляне в каком-то году до нашей эры на месте еще более древнего поселения кельтов, крепости Лентос. Что в семнадцатом веке Линц некоторое время был главным городом, что столицей его провозгласил Фридрих Третий, император Священной Римской империи, последний император Средневековья. Девушка-итальянка из танцевальных пар, смешно коверкая английские слова, поинтересовалась: разве Римская империя не перестала существовать в начале нашей эры? На это экскурсовод оскорбленно раздула ноздри и ответила, что Священная Римская империя существовала до начала девятнадцатого века, и Маша испугалась своему невежеству: она тоже считала, что Римская империя – это нечто доисторическое. Но, поглядев на растерянные лица остальных, поняла, что она тут не единственная невежа, и успокоилась.

Тем временем экскурсовод завела их в Старую Ратушу – в музей, название которого она перевела как «Происхождение Линца». На лестничной площадке они поглазели на внушительных размеров часовой механизм, открытый для обозрения – это были колеса и шестеренки часов, которые украшали Ратушу снаружи. А когда спустились обратно на площадь, откуда-то сверху раздался музыкальный перезвон. Все было подумали, что бьют часы, но экскурсовод пояснила, что это «оркестр колоколов», который исполняет популярные австрийские мелодии несколько раз в день. И повела группу к Старому Собору, который когда-то был церковью мужского монашеского ордена иезуитов. Снаружи собор выглядел довольно невзрачно: две невысокие зеленоватые башни с куполом посередине. Зато внутри оказался невероятно помпезным: колонны из розового мрамора с фантастически замысловатой резьбой, купол, изукрашенный золотым орнаментом, статуй хоть отбавляй, а алтарь такой гигантский, что буквально подавлял своими размерами. Экскурсовод горделиво подчеркнула, что над алтарем висит полотно «Святой Алоиз» самого Антонио Белуччи, и с торжеством воззрилась на группу, как бы ожидая, что при этом известии все упадут в обморок. Маша впервые слышала про художника Белуччи, но прежде чем снова пугаться своему невежеству, покосилась на других. Которые, судя по их лицам, тоже никогда не слышали этого имени.

Новый Собор снаружи выглядел грозно и даже мрачно. Монументальный, темно-серый, он весь ощетинился острыми башенками и шпилями, как будто пиками, нацеленными в небо; казалось, в его недрах петляют холодные каменные лабиринты, где суждено навсегда затеряться ротозеям-туристам… На самом же деле Собор изнутри оказался радостным, просторным, волшебно-разноцветным – вместо окон на стенах сияли цветные витражи, которых, по слова экскурсовода, здесь было около двух тысяч.

Экскурсовод пообещала, что сейчас они увидят нечто самое древнее во всей Австрии, и привела их на самую обыкновенную улицу к самому обыкновенному, чистенькому, уютному на вид домику с черепичной крышей и маленькой башенкой. Группа остановилась под знаком «остановка запрещена», и экскурсовод принялась рассказывать, что перед ними церковь Святого Мартина, главная достопримечательность Линца. Что впервые современное название города упоминается в связи с постройкой именно этого храма в семьсот девяносто девятом году, на месте культового сооружения древних кельтов; что изнутри храм расписан фресками четырнадцатого-пятнадцатого веков, во время раскопок в нем обнаружили королевское жилище Каролингов, династии франков, и камни с надписями древних римлян. После долгой исторической прелюдии она завела группу в саму церковь. И снова внешний облик, милый и уютный, контрастировал с внутренним: строгие каменные стены с арками, аскетичные фрески, какая-то особенная, почти гробовая тишина… Похоже, все достопримечательности Линца были с сюрпризом: глядя на них снаружи, нипочем не отгадаешь, чего ждать внутри. Тому же принципу подчинялась и сама экскурсовод. Это маленькая кругленькая светловолосая женщина, с мелкими чертами лица, крошечным ртом и тоненькими очочками, чинная и педантичная, как образцовая учительница истории, по натуре была тайной поклонницей триллеров, ужастиков и страшилок, а заодно мрачных страниц истории и темных сторон исторических личностей.

Издалека, с противоположной стороны набережной, она показала группе на замок Линца, который перестроил сперва император Фридрих Третий, потом император Рудольф Второй, и прямо-таки упивалась злоключениями, выпавшими на долю замка. Сначала в нем случился страшный пожар, в котором погибло столько-то народу, потом он стал больницей, где умерло столько-то пациентов, после больницы – тюрьмой (наверняка для смертников), после тюрьмы – казармой для солдат (в том числе для фашистских). Рассказывала, как император Фридрих всю жизнь бегал от злобных врагов, венгров, чехов и турков и еще более злобных родственников, из-за которых вынужден был все время переезжать из города в город и не смел сунуться в Вену. Каким он был неудачником, какой провальной была его политика и войны и как он, будто в насмешку над самим собой, придумал для страны что-то вроде рекламного слогана: «Австрия должна править миром». Потом переключилась на императора Рудольфа. Бедняга, оказывается, был склонным к депрессии, на почве которой у него развивались физические и психические болезни, строил нереальные планы, отгораживался от человеческого общества и предавался опасным оккультным увлечениям. Говоря про колонну Святой Троицы, подчеркнула, что иначе ее называют «Чумной колонной», потому что воздвигнута она была в знак благодарности Богу за избавление от чумы, которая косила целые города. И принялась подробно перечислять чумные эпидемии, особенно напирая на количество умерших во время каждой из них. Показала на площади напротив колонны здание, на балконе которого во время Второй мировой войны выступал Гитлер. Оказалось, здесь прошли его юные годы, и Гитлер намеревался превратить Линц в образцовый фашистский город.

Когда они отправились на какую-то гору с труднопроизносимым названием (подниматься на нее было еще трудней) и там, наверху, зашли в ботанический сад, она повела группу смотреть на кактусы, которых здесь было тысяча с чем-то видов. Перед кактусовыми деревьями, многоствольными, прямыми и ветвящимися, были воткнуты в землю таблички, на которых Маша разобрала слово «битте» – по-немецки «пожалуйста». «Неужели, – подумала она, – посетителей просят не трогать кактусы руками? В этом царстве колючек такое вряд ли придет кому-нибудь в голову…» А экскурсовод тем временем взахлеб рассказывала, что раны от кактусовых колючек заживают долго и всегда воспаляются; если колючка вонзится глубоко, нарыв обеспечен и вытащить ее возможно только путем хирургического вмешательства.

Под конец экскурсии они направились к замку Ландхаус на маленьком туристическом автобусе, который караулил их у подножия горы. Вот тут красноречие экскурсовода разыгралось всерьез и прямо-таки забило ключом. Она сообщила, что замок посещают два миллиона туристов в год, а прославился он тем, что в нем обитали потомки «кровавой графини» Эжебет Батори. Эта знатная венгерская аристократка жила в шестнадцатом веке и владела чуть ли не половиной всей страны. Муж графини получил прозвище «Черный бей» за жестокое обращение с пленными турками, а ее дальним родственником был не кто иной, как Влад Цепеш – граф Дракула собственной персоной. Да и сама графиня, как гласит легенда, была вампиршей, колдуньей и чернокнижницей, а главное – серийной убийцей: в течение двадцати пяти лет она убивала молоденьких девушек в массовых количествах и каждый день принимала кровавые ванны, чтобы сохранить молодость и красоту. Когда экскурсовод поведала, что дух «кровавой графини Батори» по сей день витает в замке Ландхаус, девушки опасливо заозирались: казалось, призрачная графиня выйдет прямо из стены и присоединится к экскурсии.

Наконец экскурсовод исчерпала запас страшных историй и милостиво позволила группе побродить по сувенирным лавочкам на набережной Дуная. В одной из них, неподалеку от Старой Ратуши, Маша купила легкую металлическую птицу-брошку. А на следующий день перед произвольной программой заметила, что платье для выступления слегка разъехалось на плече. И хотя нитка с иголкой были под рукой, девушке вздумалось сколоть прореху этой самой птицей-брошкой.

…Маша даже не заметила, что злосчастная брошка во время программы откололась и упала на лед. В отличие от арбитров, присудивших ей «дидакшен»: штраф в один балл, который передвинул ее на второе место.

– И ведь знала, что за отваливающиеся побрякушки снимают баллы! – бушевал Волков. – Сама из-под себя первое место выдернула! Растяпа! Я и сам растяпа, не уследил… Ладно, не переживай. У нас следующий этап на носу.

Проходил он в Лейк-Плэсиде три недели спустя. Маша катала произвольную после американки, призера чемпионата четырех континентов. Из коридора слышала, какую бешеную овацию закатила американская публика.

– Не обращай внимания, – Сергей Васильевич головой показал на трибуны. – Она с флипа упала. Каталась бесцветно. Давай, выложись! Покажи им, что такое артистизм.

Оценки американке выставляли долго. Еще дольше со льда собирали цветы и игрушки. Минуты шли, Машу не объявляли. Она нацепила чехлы и ходила туда-сюда за бортиком. Ее будто нарочно не выпускали на лед, чтобы заставить дергаться и нервничать. «Я сейчас умру», – думала она, готовая поверить, что ее по какой-то немыслимой причине сняли с соревнования, но тут диктор наконец объявил ее имя.

И она выложилась. Дышала вместе с музыкой. Не каталась – жила на льду. И знала, что каждый зритель на трибуне дышал и жил вместе с ней. Выполняя финальный поклон, едва сдерживала слезы радости: никогда еще она ТАК не выступала.

– Ты смотрелась фантастически, – сказал Сергей Васильевич. – Особенно после нее!

Оценки выставили быстро. На табло выплыли высочайшие баллы за технику, и Маша поняла, что она победитель. Следом появились баллы за компоненты. Трибуны взвыли – то ли от негодования, то ли от радости. Скорее все-таки от радости: имя американской фигуристки осталось на верхней строке, а Машино заняло вторую. За компоненты ей поставили намного меньше, чем сопернице…

Вечером Маша посмотрела запись ее выступления. Да, та каталась бледно. Невооруженным глазом было видно, что уж в чем-чем, а в компонентах Маша ее превзошла.

– Высокие компоненты ставят просто за стаж, за то, что много лет катаешься на международных соревнованиях, – говорил Сергей Васильевич. – Да и чего было ожидать!. Протолкнули свою, вот и весь сказ. Заранее назначили на первое место. Плетью обуха не перешибешь! Не горюй. Главное, ты в финале.

Глава 33 Как поумнеть

В Санкт-Петербург на финал Гран-при съехалась половина группы, с которой Маша побывала в Финляндии. И пара, в которой каталась Таня (она снова оказалась Машиной соседкой по гостиничному номеру), и Вероника, и Илья.

В короткой программе Маша стала первой, Вероника – второй.

Еще в Москве у Маши начинался небольшой насморк. А после короткой программы к нему присоединился кашель, который противно щекотал горло и неудержимо лез наружу. Больше всего Маша боялась, что Сергей Васильевич его услышит, и кашляла тайно, по углам. Так что он ничего не заметил. Зато заметила Вероника.

– Слушай, – она остановила Машу в коридоре, потянула ее в оконную нишу. – Ты заболеваешь, да? Васильичу не говорила?

– Не говорила, – осторожно сказала Маша.

– И не говори, он тебя сразу в номере запрет без права переписки. Ты сегодня вполне можешь меня переиграть и должна выступить по максимуму, не подвести сборную, понимаешь? Я же не только о себе думаю. Мы одна команда! Сегодня у тебя золото, завтра – у меня, никто никому не завидует, и все друг за друга радуются.

Маша глядела на нее во все глаза: что это с ней? Тоже, что ли, заболела?..

– Я раньше к тебе относилась, м-м-м… не очень, ты извини, – она просительно тронула Машу за рукав. – Я была не права… Я на самом деле тебя очень уважаю. Ты заслуживаешь первого места, честно.

Вероника смотрела так открыто, по-дружески, что Маша разом простила ей косые взгляды, унизительный допрос в кафе и «классный вечерок» в Финляндии.

– Ты больше меня заслуживаешь первого места, – сказала она искренне.

Как закадычные подруги, они бок о бок пошли по коридору.

– Со мной на «Эн-Эйч-Кей Трофи» такое было!.. Температура поднялась. Потрогала лицо – горячее, – рассказывала Вероника. – В зеркало посмотрела – красное! Ну, думаю, сейчас меня Васильич застукает. И напудрилась белой пудрой. Когда вышла кататься, эта пудра мне в глаз попала. Еду мимо судейского бортика и глазом изо всех сил моргаю. Наверное, судьи подумали, что я им подмигиваю.

Маша рассмеялась и от смеха закашлялась.

– У меня однажды тоже кашель начался, точно такой, как у тебя сейчас. Я скрывала до последнего, но Васильича трудно провести, он все чует, как гончая. На репетиции перед произвольной один раз кашлянула – и кранты, списал в запас. – Вероника помолчала. – Травяной сироп хорошо кашель сбивает. Я его обычно с собой вожу.

Маша призадумалась. Репетиция была через час, кашель усиливался. Принимать лекарства без контроля врача категорически запрещалось, но травяной сироп – это ведь не совсем лекарство…

– А сейчас он у тебя с собой?

– Угу, – кивнула Вероника.

– Дашь отхлебнуть?

– Ну, если хочешь… – Вероника пожала плечом. – Возьми.

Маша запихивала в сумку коньки, когда в номер заглянул Сергей Васильевич.

– Можешь не торопиться, нас перенесли на час вперед, – сообщил он, – репетировать будем непосредственно перед произвольной.

Маша тут же встала между ним и прикроватным столиком, на котором стоял сироп. Поздно!..

– Это еще что? – Он отодвинул Машу за плечи, шагнул к столику и взял в руки бутылочку. – Откуда она у тебя?

– С собой была, – беспомощно пробормотала Маша.

– Зачем?

– От кашля хотела принять…

– Принять?! В лекарства от кашля добавляют бром!! Фигуристы, занявшие с первого по четвертое места, проходят обязательный допинг-контроль! И привет, дисквалификация на два года!! Никаких соревнований, сиди кукуй!! На этом ломаются! Это значит подрубить себя под корень! Так рисковать – преступление! Перед сборной, перед самой собой! Ты это принимала?!

– Нет, – прошептала Маша. Она собиралась «отхлебнуть» сироп лишь перед самой репетицией.

– Точно не принимала?.. Ты что, плохо себя чувствуешь?

– Хорошо! Просто кашель начинался… но уже прошел! Я себя прекрасно чувствую! Честное слово!

Кашель после этого разговора в самом деле прошел, как пропадает икота от внезапного громкого звука, а вот чувствовала себя Маша ужасно. Она ни словом не обмолвилась, что взяла сироп у Вероники (которая наверняка не знала, что в нем может быть бром, раз возила его с собой на соревнования), но ее трясло, как в лихорадке, оттого что она была на волосок от двухгодичной дисквалификации. Через силу, как-то механически откатала произвольную, недокрутила два тройных, при заходе на либелу потеряла центровку и сразу села в волчок. Вращение засчитали первым уровнем вместо четвертого и передвинули Машу на четвертую строку вместо ожидаемой первой. Золото досталось Веронике.

Пресс-конференция – вещь тягучая и утомительная. От непрестанного щелканья фотокамер звенит в ушах и двоится в глазах, вдобавок удваивается каждое произнесенное слово: переводчик дотошно дублирует вопросы и ответы по-русски и по-английски. Сидишь как приклеенный, выслушиваешь бесконечные дубли и гадаешь, растянутся ли эти посиделки часа на три с лишним или повезет, и дело обойдется двумя часами…

Впрочем, к интервью и пресс-конференциям Маша давно притерпелась. По-прежнему вставляла через каждые два слова «как бы» и «это самое», экала и мекала, но уже не переживала из-за своего косноязычия. Порой общаться с журналистами доводилось на английском, что было даже проще: Маша не знала английских слов-паразитов и благополучно отстреливалась гладкими школьными оборотами. В этот раз ей несильно докучали вопросами – в эпицентре всеобщего внимания оказалась Вероника, которая после финала взлетела в рейтинге ИСУ на несколько позиций.

У Маши спросили только:

– Каковы причины не самого удачного выступления?

Краем глаза Маша уловила, что Вероника чуть вздрогнула и беспокойно скосилась в ее сторону. И отделалась дежурными фразами об усталости после двух этапов. Отвечала безмятежно, с улыбкой, чтобы Вероника знала: она своих не выдает, намекать ни на что не намерена и никогда не припомнит ей досадный случай с микстурой. «Ты ни в чем не виновата, не бойся, будь спокойна», – должна была услышать Вероника за ее ничего не значащими словами.

Под конец пресс-конференции Машу еще спросили, расстроилась ли она. И Маша, снова косвенно подтверждая, что она не в обиде и на нее можно положиться, повторила почти слово в слово то, что говорила ей Вероника:

– Я радуюсь за тех, кому удалось выступить по максимуму и не подвести сборную. Каждый из нас думает не только о себе, ведь мы одна команда. Сегодня у одного золото, завтра – у другого, никто никому не завидует и все друг за друга радуются!

…Она стояла в душевой: только-только помыла голову и закручивала волосы полотенцем.

В номер кто-то зашел:

– Тань, а Тань?

Маша узнала голос Вероники. Таня не отозвалась.

– Обе куда-то делись, – это был Илья.

– Знаешь, что Климова чуть не попала?

– Ну да, слышал, как Васильич бесновался. Что случилось-то?

– Васильич говорит, что она перед произвольной собралась пить микстуру с бромом. Он ее за руку поймал, прикинь.

– Ничего себе. Ее бы дисквалифицировали!

– Так ей и надо, – сказала Вероника. – Темная, как из тьмутаракани. Поумнела бы!

– Ага, – со смехом подхватил Илья. – Два года сидела бы и умнела!

Маша рывком распахнула дверь душевой. Посмотрела сквозь них стеклянным взглядом, каким обычно пользовалась Вероника, и молча прошла в комнату – собирать вещи.

Глава 34 Короткие и произвольные

После финала Гран-при Вероника исчезла с Машиного горизонта. Она не пыталась объясниться или оправдаться за историю с сиропом, просто избегала встреч, даже попросила себе другое время для тренировок. Они с Машей по-прежнему числились в одной группе, но существовали как будто в параллельных мирах. А сама Маша избегала встречаться с Ильей. Сталкивалась с ним на катке и в зале – смотрела мимо или сквозь него. Звонил – не брала трубку.

После хореографии он поймал ее за руку у раздевалки и загородил проход:

– Ты что, со мной больше не разговариваешь?

– Как видишь, – сказала Маша, глядя поверх его головы.

– Ну и сколько эта ерунда будет продолжаться?

– Это не ерунда.

– Ты просто невротик, если для тебя это не ерунда.

– Ну конечно, – кивнула Маша. – Невротик. Ты в курсе, кто мне эту микстуру подсунул? Вероника. «Я так хочу, чтобы ты победила! А у меня, кстати, сиропчик от кашля с собой». Какая трогательная забота.

– Я этого не знал… Но я-то тут при чем?

– Я же слышала, как ты хихикал: «Два года сидела бы и умнела!»

– Подумаешь, сказал что-то… Я даже не помню, чтобы такое говорил. На что тут обижаться? – недоумевал он. – Это не по-взрослому!

– Куда уж мне, – усмехнулась Маша. – Мне еще умнеть и умнеть. Минимум два года.

Жестом отодвинула его и прошла в раздевалку.

– Ну и топай себе. Переживу, – бросил Илья ей в спину.

И точно, пережил. После тренировок за ним заходили две девицы, обе старше его, лет двадцати. Полина, которая обожала сплетни, проведала, что они вроде бы студентки МГУ и Илья подцепил их – или скорей они сами его подцепили – на какой-то студенческой вечеринке. Нарочито, по-театральному переговариваясь, троица отправлялась на какие-то «стильные сходки».

А Маше предстояло отправиться в Саранск: на носу был дебют на российском чемпионате. Как и первенство России, он служил отборочным туром на чемпионаты Европы и мира. Уже не юниорские – взрослые.

– Войти в тройку реально, – говорил Сергей Васильевич. – Тебе вполне по силам побороться на Европе. На мире – посмотрим…

Откатала Маша гладко, только в произвольной, в каскаде «три плюс два плюс три» вместо лутца ни с того ни с сего ляпнула флип. Два тройных флипа и так стояли в программе, первый в начале, второй в каскаде «три плюс два». Третий был лишним: правила запрещали повторять больше двух одинаковых прыжков.

Все же Маше досталось серебро. И путевка на «Европу» в конце января.

В самолет она садилась, закутанная как эскимос: неделю назад в Москву нагрянул запредельный, какой-то антарктический холод. А в Ницце, где самолет приземлился четыре часа спустя, было плюс двенадцать и пахло весной. Непривычный воздух, мягкий и тягучий, насыщенный морем, действовал как дурман. Голова варила плохо, перед глазами мельтешило. В короткой программе Маша ни с того ни с сего грохнулась – как ветром опрокинуло! – и вместо вращения в либеле бестолково крутилась на коленках. Почему вдруг упала – не понимала. Конек ни за что не цеплялся, во льду не могло быть выбоин: она каталась сразу после очередной заливки. Потом вместо тройного сальхова прыгнула одинарный. Ноги сами, не спросясь, сделали эту ерунду.

– Ничего-ничего, с кем ни бывает, – утешал ее Сергей Васильевич на следующее утро, отчего Маша только ясней осознавала глубину провала. – Завтра все будет в порядке. Отвлекись, прогуляйся по Английской набережной. Посмотри на пальмы, полюбуйся морем…

Маша послушно спустилась к Английской набережной. Той самой, про которую когда-то рассказывала учительница литературы, когда в классе проходили стихи Есенина. Его жена, танцовщица Айседора Дункан, погибла именно здесь: ехала по набережной на машине, и ее длинный шарф зацепился за спицы колеса. Маша купила карту Ниццы, чтобы не заплутать, и свернула на пешеходную улицу. Вдоль домов выстроились кадки с раскидистыми пальмами, а под пальмами цвели синие, желтые, красные цветы. Из кадок под фонарями тоже ниспадали цветы, похожие на кудрявые комнатные растения. Она нырнула в боковую улочку, вышла на трамвайные пути, по которым бесшумно скользили удивительные трамваи – точь-в-точь наши «Сапсаны». Удивлялась она и количеству мотоциклистов. Забавно было, что юноши, почти что ее ровесники, разъезжали на потрепанных, видавших виды мотоциклах, а морщинистые дедушки – на навороченных, сияющих новизной.

Маша миновала большую площадь с фонтаном, где кучковались туристы. Они повторяли слово «карнаваль»; рабочие устанавливали что-то вроде временных зрительских трибун на тонких, воздушных на вид металлических конструкциях. Дойдя до парка, Маша купила билет на колесо обозрения. Народу на колесе было раз-два и обчелся – почти все корзины пустовали. Сверху видна была башня автовокзала, на который их привезли из аэропорта позавчера вечером; стаи голубей на дорожках парка, их кормили хлебом жизнерадостные пожилые люди; бесчисленные чайки, восседавшие на головах и плечах каменных памятников.

Еще одна чайка спикировала откуда-то сверху, уселась на перила соседней корзины, и Маша не шевелилась, чтобы ее не спугнуть. Чайка доехала почти до самого низа и улетела, а Маша, сойдя наземь, поймала себя на том, что совершенно отключилась от мыслей о проваленной короткой программе и предстоящей произвольной, будто они благополучно улетучились вместе с чайкой…

Помогло ли колесо обозрения, чайка или пальмы, или Маша просто свыклась с непривычным воздухом, а может, и с мыслью, что уже ни на что не претендует и не обязана трястись за результат, но назавтра она обыграла лидера европейского чемпионата, действующую чемпионку мира. Заработала «малое золото» за первое место в произвольной и бронзовую медаль – в итоге.

…Поднимаясь на свою третью ступеньку, Маша оступилась, потеряла равновесие, схватилась за чемпионку, уже стоявшую на высшей ступени, и нечаянно сдернула ее с пьедестала. По трибунам прокатилась волна смешков, некоторые зрители зааплодировали. Но самые бешеные аплодисменты Маша сорвала на следующий день, когда катала свой показательный танец «Горе-фигуристка». Зрители восторженно улюлюкали и топали, закидали каток мягкими игрушками и цветами, причем к трем букетам были привязаны открытки с признаниями в любви.

В день отъезда Сергей Васильевич протянул Маше газету.

– Посмотри-ка, что о тебе написали, – сказал он, посмеиваясь.

Газета была на английском. Полстраницы занимали два фото: на первом Маша сидела на льду, открыв рот и выпучив глаза (это был момент из ее показательного выступления), на втором стаскивала с пьедестала чемпионку Европы и мира. Заголовок гласил: «Дебютантка из России штурмует пьедестал почета». Маша сперва решила, что автор над ней потешается. Но заметка начиналась со слов: «У действующей чемпионки мира появилась опасная соперница». Дальше описывалась Машина «досадная неудача» в короткой программе, которая объяснялась ее «юностью и малоопытностью», а под конец говорилось, что «эпизод на пьедестале поистине символичен» и что «на небосклоне фигурного катания восходит новая звезда».

«Точно, издевается», – подумала Маша, дочитав последнюю строчку. В ее глазах выигрыш произвольной был случайностью и даже нелепостью.

Но Сергей Васильевич думал иначе:

– С твоей программой ты можешь громить сильнейших фигуристок мира! Именно это ты и сделаешь в Швеции!

Настал март, вместе с ним проклюнулась неожиданно ранняя весна. Сугробы обреченно чахли под затяжным дождем. К трапу самолета Маша шла под зонтиком. Не успел зонтик просохнуть, как самолет сел в Гетеборге. Маша ступила на трап – и щеки защипало от мороза, руки мигом заледенели. «Как в зеркальном отражении, – подумала она, вспоминая перелет в Ниццу. – Тогда из зимы в весну, теперь наоборот. Значит, выиграю короткую и провалю произвольную? Тьфу, какие глупости. Суеверие…»

Маша едва успела распаковать вещи в гостиничном номере, как к подъезду подали экскурсионный автобус для российских фигуристов, такой массивный, что в него наверняка вместились бы все участники мирового чемпионата.

…Первым делом экскурсовод объявил, что в Лисберг они не попадут. Не увидят замки волшебников, Дом с привидениями и не покатаются на деревянных американских горках, которые дважды признавали лучшим аттракционом в мире, потому что приехали слишком рано: Лисберг, крупнейший в Скандинавии развлекательный парк, открыт для посещений с середины апреля до конца сентября. С этим парком, добавил экскурсовод, связана трогательная история. Гора, где он стоит, принадлежала одному несчастливому миллионеру: его жена Лиза была неизлечимо больна. Чтобы скрасить ее последние дни, миллионер подарил ей парк: на голых скалах разбил пруды и лужайки, аллеи и водопады. А когда она умерла, отдал все это городу. Потому-то парк и называется Лисберг – «Гора Лизы».

Потом экскурсовод сокрушенно доложил, что на смотровые площадки на высоких башнях и зданиях, откуда можно в подробностях рассмотреть город, они тоже не попадут, так как площадки открыты только в теплое время года. Сам он, впрочем, нуждался в смотровых площадках меньше, чем кто-либо: Маша еще ни разу не встречала человека столь гигантского роста, с такими крупными руками и чрезвычайно широкой улыбкой. Притом экскурсовод-гигант был невероятно худым и без устали рассказывал о ресторанах и кафе, которые, по его уверениям, были главными достопримечательностями Гетеборга. Можно подумать, его не кормили несколько лет или же он сам принял обет воздержания от еды и теперь отыгрывался на вдохновенных описаниях национальных блюд. Он просил водителя останавливаться возле каждого ресторана и каждому пел дифирамбы. В одном был «огромный выбор блюд» из селедки, в другом повара ежедневно ни свет ни заря бежали на рыбный рынок, чтобы закупить «огромное количество деликатесов» для своих кулинарных шедевров, в третьем подавали экзотические дары моря, в четвертом – сэндвичи «огромных размеров». Слово «огромный» экскурсовод особенно любил и вставлял его чуть ли не в каждую фразу. Рассказав о рыбном рынке, напоминавшем готический собор и названном за это «Рыбной Церковью», он оставил в покое кулинарную тему и переключился на историческую. Поведал, что у короля Густава Второго Адольфа, основавшего Гетеборг, было прозвище «Снежный король» и «огромное число военных побед». Что в наследство от отца, Карла Девятого, ему достались войны с Данией, Польшей и Россией. Что новгородские бояре, а потом второе русское ополчение в Смутное время собирались сделать Густава русским царем. Но, получив в России от ворот поворот, шведы устроили против нее экономическую диверсию: скупали старинные русские монеты и серебро и чеканили из гривны триста шестьдесят копеек вместо трехсот. Дальше он похвастался, что Гетеборг «поистине огромный город», второй по размерам после Стокгольма, важнейший порт Швеции и «ворота на запад» для всей Скандинавии; что между Стокгольмом и Гетеборгом существует негласное соперничество и что половина населения страны мечтает жить в Гетеборге, потому что его жителям свойственна «огромная доброжелательность». Из окна автобуса показал на небоскреб Уткикен чудной вытянутой формы, который жители прозвали «губной помадой», потом предложил всем прогуляться и повел группу по главной улице Гетеборга к «огромному семиметровому Посейдону». Посейдон, с дельфином в одной руке и чем-то вроде раковины в другой, оказался фонтаном – само собой, бездействующим в зимнюю пору.

Напоследок экскурсовод пригласил их в Музей мореходства, пообещав, что там они смогут полюбоваться на «огромное чучело голубого кита», единственное в мире, и на «огромную коллекцию» резных фигур, украшавших носы деревянных кораблей. На обратном пути, по дороге в гостиницу, рассказал забавную историю про медный памятник Густаву Второму. Первую статую заказали в Риме, но она оказалась из рук вон неудачной. Вторую отлили в Мюнхене, однако корабль, на котором ее переправляли в Гетеборг, затонул. Чтобы поднять медного короля с морского дня, спасатели заломили такую цену, что дешевле было заказать третью статую. Автобус как раз проезжал мимо медного Густава. Левой рукой, сказал экскурсовод, король указывает на то место, где был заложен первый камень Гетеборга. А сам вытянул руку в направлении ресторанов, о которых разглагольствовал в начале экскурсии, и призвал группу непременно их посетить, все до единого!

…Хотя Сергей Васильевич продолжал твердить, что Маша «стабильна вдоль и поперек», все же побаивался за короткую, сорванную на Европе, и заменил каскад «лутц-тулуп» на «сальхов-тулуп».

– С таким набором в первую тройку, конечно, не попадешь, – сказал он, – зато прыгнешь наверняка и в произвольной уже поборешься!

…Они сидели на диванчике, дожидаясь оценок. На экране в замедленном режиме шел повтор Машиной программы – отдельные эпизоды, в основном прыжки.

– Я почему-то боялся, что ты вот здесь тройной засадишь, – сказал Сергей Васильевич на повторе бедуинского в «ласточку». – Сейчас, думаю, выкинет она какой-нибудь фортель…

Оценки оказались довольно приличными и даже высокими. В короткой программе Маша заняла четвертое место.

– Великолепно, – Сергей Васильевич потирал руки. – Дело за произвольной. Тут-то ты себя покажешь!

Произвольную она начала смело, без мандража. Голова была ясной, движения выверенными. С каждым удавшимся элементом уверенность возрастала. Трибуны щедро аплодировали. На очереди был коронный каскад «лутц-тулуп-риттбергер», и Маша приняла мгновенное решение. Да, она «выкинет фортель» – «засадит» каскад на последней минуте, чтобы увеличить его стоимость! И вместо каскада прыгнула тройной сальхов.

До конца программы оставалось меньше минуты. После серпантина – сложнейшей дорожки шагов – Маша перешла на ход назад и покатилась на левой ноге, готовясь к лутцу…

Зрители, комментаторы, судьи видели, как «надежда российской сборной» Мария Климова при заходе на прыжковый каскад ни с того ни сего подвернула опорную ногу и перескочила на другую, чудом удержав равновесие. По трибунам прошелестело «Аах-х-х», комментаторы грешили на неровности льда, но не могли объяснить того, что последовало дальше. Вместо каскада фигуристка начала вращаться в либеле. Не меняя ноги, села в волчок. Поднялась в заклон без захвата конька, по-прежнему вращаясь на правой ноге. Судьи нахохлившись взирали на затянувшуюся комбинацию вращений без смены ноги и, наверное, подозревали, что Мария Климова сошла с ума. Наконец, музыка закончилась…

…Маша с трудом катилась к дверце в бортике и где-то там, далеко-далеко, как в тумане, видела недоумевающее, с широко раскрытыми глазами лицо Сергея Васильевича.

– Что стряслось?! – крикнул он.

– Нога, – прошептала Маша и повалилась ему на руки…

Глава 35 Как правильно целоваться

Рентген не показал ни перелома, ни трещины, но утаенная в свое время травма аукнулась третьей степенью растяжения и на три недели упекла Машу под домашний арест. Из-за разрыва связок нога раздулась, как у слона, в первые дни приходилось то и дело прикладывать обжигающий лед, пока не спал отек; потом делать компрессы и массаж, трижды в день мазать ногу разноцветными мазями, отчего она переливалась всеми цветами радуги, и перетягивать эластичными бинтами. Когда последний бинт был размотан, скомкан и отправлен в мусорное ведро, Маша первым делом поехала в школу олимпийского резерва – глотнуть родного воздуха и повидаться с группой.

Народу на катке было раз-два-три и обчелся: Лариса занималась с Полиной и Аленой. Полина заулюлюкала, Лариса провозгласила: «Вот она, наша олимпийская надежда!», все трое зааплодировали.

– Жидкие, но восторженные аплодисменты, – смеясь, сказала Алена.

Да, несмотря на сорванную концовку произвольной программы, по сумме баллов Маша заняла на чемпионате мира десятое место. А войти в десятку означало получить путевку на Зимние Олимпийские игры в следующем году.

О тренировках не могло быть речи еще две-три недели; впрочем, сезон выступлений так и так подходил к концу. А с ним и учебный год. И снова надвигались экзамены, как облачный фронт. Если английский, математика или биология были кучевыми облаками, то физика – грозовой тучей, сулившей град, ураган и прочие неприятности. Маша боялась заглядывать в список экзаменационных тем, а когда открывала учебник – оказывалась в неизвестной стране, чьих обычаев, а главное, языка не знаешь даже на уровне туристического разговорника, не можешь прочитать названий улиц или обратиться к прохожему и идешь наугад с нехорошим чувством, что заблудишься здесь навсегда, с концами.

Она готова была завести с мамой разговор про репетитора, но та ее опередила:

– Почему бы не попросить кого-нибудь из одноклассников тебе помочь?

И Машу осенило. Не одноклассников – Гошу! Он же занимался в физико-математическом кружке. И в программе по физике наверняка ориентируется!

Они не созванивались с того дня, когда Маша отказалась сходить с ним в кино. Он тогда вроде не обиделся. Или просто не подал виду? Маша нашла в «контактах» его телефон. Звонить или не звонить? Весы колебались то в одну, то в другую сторону. Что, если он пошлет ее куда подальше? Или просто не ответит? Наконец перевесило «звонить».

Гоша взял трубку сразу же.

– Привет, Маш, – сказал он, как будто ждал ее звонка.

– Привет! – Маша выдохнула с облегчением. – Слушай, Гош, такое дело, у меня аттестация в мае… В общем, я тебя хотела попросить… Я в физике ни в зуб ногой. Ты не мог бы мне с задачами помочь? Я вообще без понятия, с какого конца за них браться.

– Нет проблем, – спокойно сказал Гоша.

Через пять минут раздался звонок в дверь.

– Что, прямо сейчас? – с удивлением спросила Маша, а сама радостно улыбалась. При виде Гоши она не испытала ни малейшей неловкости, хотя с момента последней встречи минуло полтора года.

Гоша значительно поднял палец.

– Как говорит наш дорогой шеф, куй железо, не отходя от кассы, – процитировал он.

Бегло просмотрел список тем и задачи, напевая под нос: «А нам все равно, пусть боимся мы волка и сову», попросил листок и ручку и быстренько «разбросал» задачи по темам.

Первым в списке стоял третий закон Ньютона.

– Это элементарно: действие равно противодействию. Тут главное вот что…

Когда Маша путалась, отвечая на вопрос, Гоша укоризненно говорил: «Семен Семеныч!..», а Маша, пародируя Семен Семеныча, стукала себя по лбу, восклицая: «А-а-а-а-а!..» На обоих напал смешной стих: сыпать фразами из «Бриллиантовой руки», «Джентльменов удачи» и других старых комедий.

– Так что такое механические колебания?

– Которые совершаются под действием внутренних сил… Ой, нет, нет, которые повторяются через равные промежутки!

– О, йес, йес, герл! Рубишь фишку!

Они занимались четыре часа и прошли девять тем, после чего Маша решила с десяток задач: первую с Гошиными подсказками, остальные – сама. Разделалась с последней задачей и демонстративно откинулась на спинку стула, закатив глаза, как покойник.

– Свободу Юрию Деточкину! – громогласно объявил Гоша. И уже своим обычным голосом предложил: – Может, пройдемся?

Маша отпросилась у мамы до одиннадцати, они с Гошей беззаботно сбежали по лестнице и вышли на улицу. Небывало теплый апрель воцарился в городе. Безудержное солнце било в оконные стекла, надрывались воробьи, зацветали первые вишни, прохожие в рубашках и платьях с коротким рукавом выглядели совсем по-летнему.

…Они махнули на бульвар, прошагали его до конца, свернули в боковую улочку, откуда попали на широкий проспект, а с проспекта – в извилистый переулок и прошли, по Машиным расчетам, не меньше трех остановок метро. И без умолку болтали, словно наверстывая упущенные полтора года. Маша упомянула, что на будущий год – о чудо! – едет на Олимпийские игры.

– Я ж говорил, что к тебе будут выстраиваться в очередь за автографами! Но я как твой профессор смогу получать их на халяву… О, тут рядом забегаловка прикольная, в подвальчике. Зайдем?

Здесь тоже все выглядело по-летнему. Оранжевые стены, желтые столики, на стойке – сияющий, как солнце, самовар, окруженный штабелями чайных чашек. За витриной – блины и оладьи с яркими джемами, палочки с салатами веселых оттенков, разноцветные пирожные. Кассир под сенью самовара выбил чек, выдал им пустые тарелки со стоячими номерками, напоминавшими статуэтки на постаменте, и пузатый чайник. Чашек можно было взять хоть две, хоть три, хоть десять, а подливать чай из самовара – до бесконечности. Не успели они сесть за столик, как официант в желтом фартуке и оранжевом колпаке обменял номерки-статуэтки на заказанную еду.

Разговор теперь шел о фильмах. Гоша тоже любил «Квартиру» и доказывал, что все происходящее в фильме – роман, который пишет главный герой. И что концовка в «Адвокате дьявола» – гениальная, ее главная идея – дьявола нельзя победить раз навсегда, ему нужно противостоять постоянно. Они спорили, мог ли Вашингтон в последних кадрах «Дежа вю» оказаться живым и невредимым или это неправдоподобно, потому что у него только одно тело, и соглашались, что «Шестое чувство» – лучший фильм Шьямалана, но «Таинственный лес» и «Знаки» тоже ничего. Маша рассказывала, как от страха не могла уснуть, когда впервые посмотрела «Знаки», а сама краем глаза наблюдала за посетителями кафе. За соседним столиком сменяли друг другу удивительные персонажи. Сперва там сидел благообразный бомж и с достоинством поглощал блины с вареньем и шоколадом. Потом долго пил чай человек-великан с обожженным лицом. Глядь – место великана уже заняли два существа с умопомрачительными прическами, на вид чистокровные инопланетяне…

– Но мой самый любимый фильм – «Пролетая над гнездом кукушки», – сказал Гоша.

– Мой тоже, – Маша оторопела от такого совпадения. – А актер у тебя любимый кто?

– М-м-м, даже не знаю, – Гоша задумался.

– Мой – Энтони Хопкинс.

«Мой тоже», – ожидала услышать Маша. Но вместо этого Гоша спросил:

– А кто это?

– Ты его не знаешь? – изумилась Маша.

Это было так удивительно: Гоша, посмотревший все ее любимые фильмы, не знает Энтони Хопкинса, великого актера!

– Не может быть, ты его, конечно, видел!

– А где он снимался-то?

– Ну, например… Ведь есть же какой-то классический фильм, который все знают, м-м-м… – как назло, из головы выскочил самый известный фильм с Хопкинсом: на память приходили только второстепенные. – Например, «Страна теней», он там Клайва Льюиса играл. Не смотрел? А «Маску Зорро»?

Гоша только глазами хлопал.

– «Дракула Брэма Стокера»? «Лев зимой»? Ну хотя бы «Человек-волк» ты смотрел?

Гоша пожимал плечами и потихоньку хихикал. Машу тоже разбирал смех.

– «На грани», про то, как они по тайге с Болдуином ходили! Потерпели крушение на самолете, за ними медведь гнался… И это не смотрел?!

Оба смеялись уже в голос.

– О, я знаю, что ты точно смотрел! – победно воскликнула Маша. – «Знакомьтесь, Джо Блэк», они там с Брэдом Питтом!

Гоша поднял глаза к потолку, как бы призывая на помощь высшие силы.

– На этом месте я должен был бы сказать, – он простер руку в сторону: – «Ах, вот это кто такой!»

И уронил голову на стол, как герой анекдота, который со словами «жизнь удалась» падал лицом в тарелку с черной икрой.

Тут с Машей случилась смеховая истерика. Она тоже легла головой на стол и стонала от неудержимого хохота. А Гоша изображал, что рвет на себе волосы.

Скромный молодой официант боязливо спросил, можно ли убрать со стола посуду. «Да пожалуйста! Никаких проблем!» – воскликнули оба и снова взялись за свое: Маша – хохотать, Гоша – рвать на себе волосы. Другой, не менее скромный на вид работник кафе возил шваброй по полу, нерешительно взглядывая в их сторону, и, кажется, старался не шуметь и не приближаться. У Маши мелькнула мысль, что они с Гошей смотрятся чудаковато, почище великанов и инопланетян. Но за соседним столиком уже никого не было. Маша огляделась. Все столы были пусты и чисты, стулья – аккуратно задвинуты.

– Ой, – встрепенулась она, – сколько времени?

Гоша вынул из кармана мобильник.

– Двадцать два сорок пять.

– Мне же домой пора! К одиннадцати никак не успею!

– Ничего, машину поймаем, – успокоил ее Гоша, поднимаясь с места.

– До свидания, – пискнул им вслед тот, что орудовал шваброй.

– До-свиданья-спасибо, – пробормотали они вразнобой. Шагнули к выходу, и в глаза обоим бросилась надпись на стеклянной двери: «Часы работы с 10.00 до 22.00».

Они переглянулись. Просидели почти час после закрытия, и никто им слова не сказал!.. Обернулись и громко, с чувством, в один голос произнесли:

– Спасибо! До свиданья!

Гоша остановил бордовую «шестерку», назвал водителю адрес и открыл перед Машей заднюю дверцу. Сам уселся спереди и показывал водителю короткий путь:

– Сейчас направо. Здесь срезаем дворами…

Они фантастически быстро доехали до дома.

– Вон тот подъезд. Спасибо, счастливого пути, – Гоша протянул Маше руку, помогая выйти из машины. – Видишь, еще пять минут до одиннадцати, – он показал Маше экран мобильника.

А она смотрела на Гошу и удивлялась, будто видела его впервые. Будто разом отступило что-то, что прежде мешало его разглядеть.

– Ты о чем-то задумалась? – спросил Гоша. Он все еще держал ее за руку.

Маша кивнула:

– О Микеланджело. Он говорил что-то вроде: «Беру глыбу мрамора и убираю все лишнее». Вот и с людьми так бывает. Я не знала, что ты можешь быть… таким.

Гоша быстро взглянул ей в глаза:

– Только для тебя.

И чуть помедлив, осторожно к ней наклонился…

Маша до сих пор не посмотрела в Интернете, как правильно целоваться. Но теперь об этом не задумывалась. И не мучила себя вопросом, «любовь ли это». И так все было ясно…

Ночью она внезапно проснулась. Открыла глаза, громко произнесла:

– «Молчание ягнят» [4] !

Повернулась на другой бок с тихим счастливым смехом и тут же опять заснула.

Глава 36 «Кина не будет»

Физик, по его собственному выражению, был «убит в лучшем смысле этого слова».

– Я же говорил тебе, что у тебя способности к физике! – торжествовал он. – Материал знаешь, как никто в классе!

На тренировки в мае Маша ходила два-три раза в неделю, и только на вечерние: днем сдавала экзамены. Гоша каждый раз ждал ее у выхода с катка. Они пешком доходили до дома за два с лишним часа и еще столько же целовались в подъезде.

В один из таких вечеров группа всем скопом высыпала из раскрытых настежь дверей вестибюля; Илья шел позади Маши. Гоша шагнул ей навстречу, по обыкновению, перевесил ее сумку себе на плечо, Илья приостановился. Его темно-карие, почти черные глаза встретились с Гошиными серо-зелеными. Оба обменялись взглядами, не слишком дружелюбными: Илья независимо засвистел и легким шагом направился к автобусной остановке.

– Это кто? – спросил Гоша. – Где-то я его видел.

– Илья Лозовой, – ответила Маша. – Ты, наверное, видел его по телику, он на чемпионате Европы серебро получил.

– А, понятно. Мировая знаменитость, – сказал Гоша и искоса взглянул на Машу.

На следующий день Илья подошел к Маше в хореографическом зале.

– Послушай. Я только одного прошу. После тренировки задержись на чуть-чуть. Пожалуйста.

– Нет. Я должна уйти ровно в восемь.

…Вчера, когда они прогуливаясь возвращались домой, Гоша напомнил ей, как полтора года назад она отказалась сходить в кино, и, кажется, хотел спросить о причине, а Маша, в свою очередь, собиралась признаться, что отказалась в тот раз из-за «знаменитости». Но оба почему-то промолчали. Гоша сказал только: «Теперь сходим?» Она улыбнулась: «Теперь, конечно, сходим!» – «Завтра? На девятичасовой?» – «Ага!»

– Ты сегодня в полвосьмого заканчиваешь, – не отступал Илья, – у Васильича дела в Федерации, он нас отпускает на полчаса раньше. В общем, я буду ждать внизу, ладно?

– Ладно, – нехотя сказала Маша, прикинув, что успеет отделаться от Ильи, прежде чем Гоша за ней зайдет.

Пока она переодевалась, до восьми осталось минут пятнадцать.

«Ничего, и пятнадцати минут хватит», – подумала она.

Илья стоял у входа с большущим букетом.

– Зайдем в кофейню, – попросил он. – Неудобно на ходу разговаривать…

Они перешли через дорогу. Илья распахнул перед Машей двери кафе, в котором когда-то Вероника устроила ей памятный допрос и, пропуская вперед, приобнял. Маша отстранилась, обернулась взглянуть на часы, украшавшие большое угловое здание на перекрестке, и увидела, что времени уже без десяти восемь.

– Что тебе взять? – спросил Илья.

– Ничего.

Он заказал себе капучино. Но не пригубил, только водил ложечкой по кругу, смешивая корицу со снежно-белой пенкой.

– Может, тебе все-таки что-нибудь взять?

– Не стоит. Захотела бы, сама взяла. Я в состоянии за себя заплатить.

– Слушай. Так и быть, признаю, что ты действительно можешь на меня обижаться. Понимаешь, то, что я говорил тогда, ну, типа, умнеть два года… Это ничего не значило. Я так вообще не думаю! И потом, не я же тебе эту микстуру подсовывал!

– Это была подлость, – сказала Маша. – Подстава. Ты даже не счел нужным выразить свое отношение к этой подставе. Вероника говорит обо мне так, будто я третьего сорта, а ты и рад ей поддакивать.

– Но я же так не считаю! А Вероника – да пусть себе говорит, что ей вздумается. Почему я должен с ней ссориться?

– Ты мне ничего не должен.

– Да послушай ты… Она дочка такого человека, что… в общем, с ней лучше не собачиться. И потом, это у вас с ней контры. Я не встреваю в чужие конфликты, это мой принцип.

– Принцип? – усмехнулась Маша. – Я помню твои принципы. Что каждый свободен и может вести себя как заблагорассудится, не считаясь с теми, кто рядом.

Илья хотел возразить.

– Нет, пожалуйста, дай мне договорить. Знаешь, я и вправду поумнела. И теперь понимаю, что такое твои принципы. Это элементарный эгоизм, и ничего больше!

– Эгоизм? – перебил Илья. – Я, по-твоему, эгоист? Да ты спятила! Кого я бегал провожать? Кого на вечеринку приглашал? Только тебя! Я одной тебе уделял столько внимания!.. А мог бы и с другими девчонками ходить, любая была бы счастлива! По-твоему, выходит, я с тобой не считался?

– Но это же само собой разумеется… если люди вместе, то они не смотрят на других… – опешила Маша и даже не сообразила напомнить Илье, как он бросил ее одну в Финляндии.

– Вот именно, не смотрят и рассчитывают, что это будет оценено! Ни фига ты не поумнела, как была глупой, так и осталась! – С каждой фразой Илья повышал голос и будто бы становился выше ростом от сознания своей правоты. – Припоминаешь мне столько месяцев какую-то случайную обмолвку! И вообразила, что имеешь право меня бросить! Разве эта ерунда сопоставима с тем вниманием, которое я тебе оказывал?

Маша затравленно ловила ртом воздух, подыскивая слова и вместе с тем понимая, что объясняться бесполезно – все доводы отскочат от него, как от стенки.

– Дело не в словах, а в том, что ты проявил такие качества, которые мне…

Илья не слушал:

– Я тебя даже не упрекаю, что ты ходишь с каким-то невзрачным типом мне назло! А сколько я тебе цветов дарил? Они, между прочим, бешеных денег стоили!

– Что же, если ты меня провожал и дарил цветы, я всю жизнь должна тебе за это поклоны бить? Может быть, ты мне счет выставишь?

Илья издал презрительное «Пффф» и закатил глаза.

– Не думал, что ты настолько… что ты такая…

– Просто я тебе чужая. И ты мне чужой!

– Надо же, как интересно. Что ж ты от «чужого» принимала цветы и подарки? Почему хотела, чтобы «чужой» тебя провожал? Мы были парой, и все вокруг знали, что мы вместе. Почему, интересно, ты сразу не доложила, что я тебе «чужой»? Я-то тебя сразу предупредил, что я за свободную жизнь! Но ради тебя я отодвинул в сторону свои принципы! И нате, пожалуйста, я ей теперь чужой… Кто из нас после этого эгоист?

– Я это потом поняла… – Маша совершенно потерялась и готова была чуть ли не прощения просить за свой эгоизм. – Я себя обманывала… Но рано или поздно обманывать себя перестаешь!

Илья снова презрительно фыркнул.

– Ты об этом очень сильно пожалеешь, – произнес он с угрозой. – Тебе это отольется.

Маша рывком встала из-за стола, просочилась между столиками и выскочила из кафе. Было гадко и тошно. Маше казалось, что у нее поднялась температура, голову сдавило невидимым стальным обручем. Она уговаривала себя, что Илья ей безразличен, пусть он считает ее хоть дурой, хоть эгоисткой, хоть мировым злом. И бегом припустила через дорогу.

Но бежать не стоило. Она издали видела, что у входа никого нет.

На часах было четверть девятого.

Неужели Гоша опаздывает? На него это не похоже, обычно он приходит заранее. Маша набрала его по мобильному и долго слушала длинные гудки. Стояла на крыльце, прохаживалась вдоль газона, подбегала к автобусной остановке, если из-за поворота выезжала маршрутка. Время приближалось к девяти.

Выходит, он ее попросту не дождался? Странно, что не позвонил… Неужели обиделся? На ничтожное опоздание? Бред. Она еще раз набрала его номер. После трех длинных гудков раздались короткие. Он сбросил звонок…

Недоумевая, Маша поехала домой. Чутье подсказывало: случилось что-то серьезное. И с ее пятнадцатиминутным опозданием это никак не связано…

Она уже подходила к дому. Приостановилась на развилке улиц. Свернула на ту, где стоял его дом, дошла до подъезда. «Зайти или не зайти?» – колебались весы, точь-в-точь как месяц назад, когда она сомневалась, звонить или не звонить по поводу физики. Маша заставила себя шагнуть в подъезд. Ноги охватила пожирающая слабость – вот-вот подломятся, в душе зашевелились недобрые предчувствия. Поборов и то и другое, Маша поднялась на лифте и надавила на кнопку звонка.

Гоша открыл дверь. В первый миг Маша его не узнала. Лицо стало отрешенным, глаза – чужими и смотрели в никуда. Он молча отступил на шаг.

– Я звонила, ты не отвечаешь, – начала Маша с порога. – Я просто задержалась на катке и не успела тебя предупредить…

– Я понял, что задержалась, – ответил Гоша ровным голосом. – Только не на катке, а в кафе, – добавил он с усмешкой.

Сердце на миг замерло – и тут же понеслось галопом. Зачем она попыталась соврать!..

– Я видел, как ты заходила туда с… мировой знаменитостью. Если ты с ним поссорилась и решила при помощи меня отомстить… Спасибо, я не кандидат на такую роль. Я не хочу, чтобы меня использовали.

– Да ты что! Ничего подобного! Я с ним уже давно поссорилась, и…

– Можно было догадаться, что давно, – прервал ее Гоша. – Теперь я понял, зачем ты занималась со мной физикой и ходила гулять и зачем тебе было нужно, чтобы я тебя каждый вечер встречал.

Маша просто задохнулась от такой несправедливости. Он что, забыл, как они сыпали фразами из «Джентльменов удачи» и «Бриллиантовой руки», выясняли, кто такой Энтони Хопкинс, и хохотали, пугая официантов? Разве все это могло быть «местью» кому бы то ни было?..

– Ничего подобного… – начала она, но тут Гоша впервые с того момента, как открыл дверь, посмотрел ей в лицо. Как на смертельного врага. Который спит и видит, как бы его, Гошу, поиспользовать.

Маша стремительно развернулась и побежала вниз по лестнице. Не успела пробежать один пролет, как дверь наверху захлопнулась.

«Кина не будет, электричество кончилось», – пришла ей на память еще одна фраза из «Джентльменов удачи».

– У нас Саша, – сказала мама, когда Маша вошла в прихожую. – Мы тебя ждали. Ты только взгляни, что Саша тебе достал! – она торжественно протянула Маше два билета.

Это были билеты на московский концерт «Майндлесс Селф Индалдженс» в следующем месяце. Маша увидела цену: один билет стоил пять с половиной тысяч. Она смотрела на билеты и не могла заставить себя улыбнуться.

– Здорово… Спасибо… – На нее навалилась страшная усталость.

– Давай, садись с нами ужинать, – сказал Саша.

– Не хочется. Я лучше спать пойду. Не выспалась сегодня.

Хлопнула входная дверь, минуту спустя мама постучалась в Машину комнату:

– Еще не спишь?

Маша, одетая, лежала на кровати, мама присела рядом, на краешек.

– Ты знаешь, мы с Сашей… ну, в общем… мы подали заявление в ЗАГС. Ты ведь не против?

– Я «за», – равнодушно обронила Маша.

– Ты не рада?

– Рада… – Маша вдруг расплакалась.

– Что с тобой? – растерялась мама. – Я не думала, что ты так отреагируешь!

– Нет, мам, это ничего, это я просто устала… из-за экзаменов… – она вытерла слезы. – Я правда, честное слово, очень за вас рада.

Глава 37 Беда не приходит одна

Назавтра был первый день лета и последняя в этом сезоне тренировка. Волков на две недели улетел из Москвы, но программы для следующего сезона давно были прикинуты, соревновательные планы расписаны и утверждены. Для Маши сезон начинался в конце августа, с этапов взрослого Гран-при, в декабре она должна была участвовать в российском чемпионате, в феврале – ехать на Олимпийские игры.

Ночью Маша почти не спала. Задремать удалось лишь под утро, и сразу же затрезвонил будильник. Она механически оделась, собрала спортивную сумку. Еле переставляя ноги, как вареная, поплелась к входной двери. Завтракать и не пыталась. Подташнивало, перед глазами плавала какая-то муть. Сами глаза потускнели и припухли, под ними снова обозначились лиловые круги.

На катке разминались только новички – две девочки лет двенадцати, которых Волков недавно взял в группу, – а Алена и Полина с Ларисой сидели на скамеечке за бортиком и тихо разговаривали. Когда показалась Маша, все трое замолчали и посмотрели на нее сочувственно, без улыбок.

«Удивляются, почему я так плохо выгляжу, – подумала Маша. – Аж онемели…»

Лариса положила руку ей на плечо, потянула ее в сторонку. Алена и Полина остались на скамейке и молча за ними наблюдали.

– Для тебя есть новости… не очень хорошие, – начала Лариса. – Ты только отнесись к этому спокойно, ладно?

Сердце у Маши упало. Что еще могло случиться?..

– Вчера прошло заседание тренерского совета. Сергей Васильевич на нем, как ты понимаешь, не присутствовал.

– А вы были?

– Кто ж меня туда пустит. Не была, естественно, но мне один знакомый пересказал… В общем, там перетасовали некоторые планы на соревновательный сезон. Говорили о том, что на главные европейские и мировые старты ездят все время одни и те же фигуристы, что нужно дать возможность проявить себя и другим, которые слишком долго дожидаются своей очереди и не имеют достаточной соревновательной практики. Что надо расширять состав сборной и все такое. Короче, тебя с Гран-при сняли.

Маша потрясенно молчала. Алена с Полиной подошли поближе.

– Еще там велись непонятно на чем основанные разговоры, что ты нестабильная, что посылать тебя на ответственные старты – это лотерея. Дескать, раз она чемпионат мира провалила, пусть подождет в очереди, доверие Федерации надо заслужить; мировая арена – это не площадка для обкатки программ и приобретения опыта. Дескать, Федерация щедро оплачивает твою подготовку, но ты не всегда оправдываешь авансы и надежды, которые на тебя возлагают.

– Ничего себе, она на Олимпийские игры путевку отхватила, а они говорят – «нестабильная», – встряла Полина.

– Если бы Васильич там был, он бы этого не допустил, – высказалась и Алена.

– А вот он приедет и оспорит эту фигню! – заявила Полина.

– Уже не сможет, – покачала головой Лариса. – Решение приняли большинством голосов. Его голос все равно бы не перевесил.

– Но кто про меня это все говорил? – растерянно проговорила Маша. – Что нестабильная и так далее? Кто предложил снять меня с Гран-при?

– Ну, вроде бы инициатива исходила от начальства Федерации… Может быть, от кого-то из вице-президентов, – уклончиво ответила Лариса.

– В общем, это папаша Вероники постарался, – рубанула Алена. – Я уверена! Решил подстелить своей доченьке соломку. Устранить главного конкурента!

– И чтобы все бабки ей достались, – поддакнула Полина.

– Тссс… – Лариса глянула на лед, где разминались новички. – Мы не имеем права высказывать вслух свои домыслы и подозрения. Лучше держать их при себе.

– А кого еще сняли, кроме меня? – спросила Маша. – Кого заменили на новеньких? Вас оставили, девчонки?

– Ага, нас с Аленкой оставили, – сказала Полина. – Не знаю, кого еще сняли?

– Больше никого, – призналась Лариса.

– Ни фига себе, – пробасила Полина. – Странно как, да? Машка в рейтинге выше нас, и на Олимпийские игры отобралась, и вообще… Нашли, блин, кого за борт выпихивать!

– Да уж, одни вопросы… Ладно, девочки, долго разговариваем. Какой толк мусолить неприятную тему, раз мы ничего не можем поделать, – Лариса снова положила руку Маше на плечо: – Будем жить дальше. Не такая уж страшная беда, и всего одна, правда, Маш? Переживем!

«Не одна, – подумала Маша. – Беда никогда не приходит одна».

Горько было ощущать себя объектом чьей-то ненависти и интриг. Но в сто раз сильней была горечь после вчерашнего непредвиденного разрыва. Как будто проклятие Ильи вступило в силу. «Тебе это отольется…» Неужели я была не права, спрашивала себя Маша. И призналась: да. Она же сразу раскусила, что Илья эгоистичный и недалекий, что он не имеет ни малейшего представления о ценностях, которые для нее стоят во главе угла. Призналась и в том, что он по-своему был прав и вполне резонно напомнил ей о своей откровенности. Он показал себя сразу во всей красе, не скрывая ни эгоизма, ни ограниченности. Она могла бы сделать выводы давным-давно, еще в Финляндии. Чего ради себя обманывала? «Говори правду, – беспощадно требовала Маша. – Осуждала его, что падок на престижность, а сама-то что?..» Очень уж ей льстило, что «король группы» – ее парень. Что ей завидуют. Что из белой вороны она превратилась в «девушку Ильи». Она упорно закрывала глаза на те качества, которые ее отталкивали, и вместе с тем испытывала необъяснимое чувство вины. Выходит, она обманывала не только себя, но и Илью. Его лицо, каким оно было в последний раз в кафе, стояло перед глазами. «Радуйся, – мысленно говорила ему Маша. – Отлилось, еще как…»

Глава 38 Кот Шредингера и генеральная репетиция

На второй в своей жизни российский чемпионат Мария Климова ехала в ранге мастера спорта международного класса.

Чемпионат служил «генеральной репетицией»: нужно было обкатать программу для Олимпийских игр. Ни Алена, ни Вероника в нем не участвовали: первая поступила в институт, вышла замуж и на время прекратила занятия, вторая улетела в Америку стажироваться у именитого фигуриста. Ходили слухи, что к Волкову она не вернется. Маша знала, что это из-за нее. Отнюдь не потому, что Веронику мучила совесть за историю с сиропом, – она просто не желала мириться с потерей лидерства. Теперь ее, Машу, признавали королевой группы. О ней, а не о Веронике трубили «восходящая звезда» и «надежда сборной». И, наконец, у нее, единственной из учениц Волкова, в программе стоял тройной аксель. На последней минуте произвольной…

Некогда Маша всеми правдами и неправдами норовила выклянчить дорогостоящие каскады «три плюс два плюс три» и многооборотные прыжки на последней минуте. Рвалась доказать, что может все и даже больше. Сергей Васильевич ее энтузиазм игнорировал и словно нарочно сковывал ее облегченной программой, не позволяя Маше развернуться. Теперь они поменялись ролями. В новую Машину программу, кроме тройного акселя, он включил три рекордно дорогих каскада. Тройные лутц, флип и риттбергер, заклоны и спирали со всеми существующими усложнениями стояли и в короткой, и в произвольной. Казалось бы, «раззудись, плечо, размахнись, рука!» Но Маша, наоборот, чувствовала себя скованной, как никогда прежде. Три года назад, канителясь с «тройками», скобками и выкрюками, она «клонилась, как старушенция», будто бы за спиной у нее висел рюкзак с кирпичами. Осанка давно исправилась, а рюкзак снова оттягивал плечи, и кирпичи становились день ото дня тяжелее. Самым увесистым из них был гнет ожиданий, который Маша отныне носила на себе постоянно: от нее ждали безупречного катания, рекордных баллов, золота на каждом старте. Другим кирпичом служил страх: не обмануть бы всеобщие надежды, не подвести сборную… Третьим – беспощадный опыт, чьи плоды надежно засели в памяти: на соревновании могут подстерегать не зависящие от тебя случайности, и ты запросто срываешь элементы, которые безошибочно исполняешь на тренировке.

– Вспоминай, как ты катала произвольную на Европе, – твердил ей Сергей Васильевич. – Все время вспоминай то состояние!

А Маша вспоминала занятия физикой, солнечное кафе и разговор про Энтони Хопкинса. С того дня, когда случился разрыв, Гоша ни разу не дал о себе знать. Чем дальше, тем глубже она раскаивалась, что тогда, полгода назад, отступила перед его ненавидящим взглядом и безвозвратно упустила нечто самое ценное в жизни – то, что дается один-единственный раз, без права пересдачи. Оставалось дожидаться, пока утрата зарастет травой, вылиняет под солнцем, размоется дождями и сгинет под опавшей листвой. Но прошло лето, за ним осень, замаячила хмурая зима, а счастливые недели, что начались в подвальной забегаловке и закончились в кофейне напротив катка, все ярче сияли в памяти. Иногда возникало странное чувство, что она думает о Гоше потому, что он думает о ней, и наоборот. Будто их соединяет невидимая струна и резонирует при малейшем касании.

Все чаще ее подмывало набрать Гошин номер. Но как только она брала в руки телефон, в голову лезли сомнения и страхи: он наверняка не ответит или сбросит звонок. Она оправдывала свою нерешительность: мол, не стоит навязываться, захотел – позвонил бы сам. Откладывала телефон – и мысли бежали в обратную сторону. Что, если он точно так же не хочет навязываться? И тоже думает: «Захотела бы – позвонила сама»?

…В тот чудесный месяц, когда они после вечерних тренировок пешком возвращались с катка, Гоша однажды рассказал ее про физика Эрвина Шредингера, который придумал диковинный мысленный эксперимент. Какое отношение эксперимент имел к квантовой физике, Маша не уразумела, но содержание его запомнила. В непрозрачный закрытый ящик сажают кота; внутри этого ящика есть механизм, содержащий радиоактивное ядро и ампулу то ли с ядом, то ли с ядовитым газом. Если ядро распадается, оно приводит механизм в действие: ампула разбивается, и кот умирает. Вероятность, что ядро распадется за час – пятьдесят на пятьдесят. Стоит открыть ящик – и экспериментатор увидит, жив кот или мертв. Но пока ящик закрыт, никто не знает, распалось ядро или не распалось, поэтому кот как бы пребывает одновременно в двух состояниях: живом и мертвом.

Перед отъездом на российский чемпионат Маша совсем было расхрабрилась, нашла в «контактах» номер Гошиного мобильного, нажала «вызов»… и в последний момент его отменила. Не отважилась «открыть ящик». Страшилась узнать, что кот Шредингера мертв. Пока пребываешь в неведении, сохраняется вероятность, что он жив.

Как и ожидалось, после короткой программы Маша оказалась первой. С отрывом в десять баллов от Полины, которая шла второй.

– Помни про генеральную репетицию, – повторял, как заклинание, Сергей Васильевич, когда Маша готовилась выйти на лед в произвольной программе. – Представляй себе, что катаешься на Олимпийских играх. На главном старте своей жизни.

Первую половину произвольной Маша откатала без сучка без задоринки. Предстоял тот самый злополучный каскад «три плюс два плюс три», что не состоялся на прошлогоднем чемпионате мира. Катясь на левой ноге на ход назад и готовясь к лутцу, Маша внезапно запаниковала. Вот-вот, чудилось ей, нога опять подвернется, она на месяц лишится тренировок и на четыре года, а может, и навсегда попрощается с Олимпийскими играми. Нога не подломилась, но вместо тройного лутца получился одинарный. А вместо акселя на последней минуте – жалкая «бабочка».

– Вот так катавасия, – Сергей Васильевич глядел на нее озадаченно. – Нервы. Ладно, придется поработать с нервами.

Чемпионкой России стала Полина, отпрыгавшая произвольную «на ура»; Маша – всего лишь третьей. «Восходящая звезда, надежда сборной, – твердила она себе с ожесточением. – Ни единого золота. Даже на домашнем чемпионате. А нате вам! Не пророчьте! Не надейтесь, что я, как курочка Ряба, стану нести золотые яйца!»

Глава 39 Психологическая подготовка

После возвращения с российского чемпионата, недели через две-три, Сергей Васильевич озадачил Машу диковинным распоряжением.

– Завтра, – сказал он тоном, не допускающим ни возражений, ни праздных вопросов, – ты приходишь на тренировку к восьми часам. Вечера!

Как правило, тренировка в восемь вечера заканчивалась. Маша чуть голову не сломала, гадая, что все это значит. Задумал ночь напролет гонять ее по льду? Протестировать на способность кататься в любое время суток, не смыкая глаз? Или, может, велит ей до утра отрабатывать проваленный тройной аксель? Или каскад, не состоявшийся на чемпионате? На него это непохоже, он же заядлый приверженец режима. Да и сам не имеет права на ночные бдения – с семи тридцати утра как штык дежурит в школе.

Когда Маша заглянула на каток, обтряхивая капюшон и усиленно топая, чтобы освободить сапоги от налипшего снега, лед уже пустовал, никто не копошился за бортиком, не было признаков жизни и в раздевалке. Лишь одна фигура маячила в конце коридора: Сергей Васильевич в дубленке и меховой шапке гасил свет в помещениях. Он явно собирался уходить.

«Запрет меня тут одну, – подумала Маша. – В темноте!»

Он щелкнул последним выключателем. Подошел к Маше и взял под локоть:

– Приглашаю на чай. Пойдем-ка посидим в вашей дежурной кофейне.

Бог весть каким образом – разве что телепатически – он проведал, что кофейня на той стороне улицы была местом паломничества его учеников. Сам он туда никогда не заходил, вне катка на учеников внимания, казалось, не обращал; к тому же, когда группа после тренировки отправлялась в кофейню, он уже уезжал на своей «Ауди».

Тренер повесил дубленку с шапкой и Машину шубу на стоячую вешалку. Заказал у стойки две чашки самого простого черного чая. Уселся напротив Маши и расправил полы пиджака.

– Русский царь Александр Третий, – начал он, – говорил: «У России есть два союзника: ее армия и ее флот». У тебя на льду один союзник: ты сама. Не лишай себя единственного союзника – будь с собой заодно.

«О чем это он?» – удивилась Маша.

– Это я о психологической готовности, – отозвался Сергей Васильевич на ее мысленный вопрос. – Самое время разобраться с тем, что стоит у тебя поперек дороги и мешает реализовать свои возможности. Начнем по порядку. – Он отхлебнул чай, как лектор перед продолжительной речью. – Каждый фигурист вынужден выступать в окружении неблагоприятных, так сказать, факторов. На соревнованиях есть соперники, у которых званий и авторитета больше, чем у тебя. Есть судьи, которые запросто могут оказаться предвзятыми и иметь субъективное мнение. Соревнование может проходить в сложных условиях, в непривычном климате и другом часовом поясе. И, наконец, ты не застрахована от нежелательного воздействия со стороны соперников, зрителей, руководства Федерации и даже товарищей по команде.

Маша невесело усмехнулась – отборная рать «неблагоприятных факторов» продефилировала перед ней, как на параде. Несправедливое судейство в Лейк-Плэсиде и овации, которые зрители устроили ее главной сопернице, козни Вероники, весна в Ницце, снятие с этапов взрослого Гран-при…

– Как говорится, за одного битого двух небитых дают. Приятного в таких ситуациях мало, зато они служат прививкой и закаляют. Но могут и сломить. – Он закинул ногу на ногу. – Возьмем товарищей по сборной. Порой в группе идет неприкрытая война, когда фигуристу, объекту зависти и ревности, насыпают битое стекло в коньки, песок и кнопки на лед, подменяют фонограмму или подстраивают еще какую-нибудь пакость. От коллег, с которыми бок о бок катаешься не один год, подвохов ждешь в последнюю очередь, тем они неожиданней и болезненней, ведь так?

Он оценивающе посмотрел на Машу, та ответила спокойным взглядом. Ее давным-давно перестали трогать и воспоминания о травле, которой подвергала ее Вероника, и подстава на финале Гран-при.

Сергей Васильевич поерзал на стуле.

– Выводить из равновесия могут и мысли о выступлении. Вот, скажем, едешь ты на какой-нибудь чемпионат. О чем ты думаешь, скажи начистоту?

– Обо всем сразу. О разном. Ой, сама не знаю…

– А я знаю. О том же, о чем думает каждый фигурист. Ты непрерывно размышляешь о возможном исходе соревнования, успешном или неуспешном. И о его последствиях – для тебя лично и для сборной. О потенциале соперников, которые заявлены в одной группе с тобой. О собственных пробелах в технической подготовленности, если они есть. Такие мысли – как атомный реактор, который излучает радиацию и разрушает тебя изнутри. В результате – либо перевозбуждение, либо угнетенность. И то и другое – балласт. Растрата нервно-психической энергии, которую нужно, наоборот, генерировать. А для этого тебе следует учиться сознательно переключать внимание и мысли на другие материи!

– О чем же мне надо думать? – спросила Маша.

– О чем, о чем, – о любви, конечно. Шутка, – он слегка улыбнулся, однако посмотрел на Машу пристально, даже пронзительно, и ей, как это часто бывало, показалось, что он читает ее мысли.

Но Сергей Васильевич тут же погасил свой острый взгляд.

– Ежу понятно, что заставить себя думать о чем-то постороннем почти невозможно. Перед экзаменом думаешь о том предмете, который предстоит сдавать, и попытка переключиться на мысли о, скажем, побрякушках и нарядах отнимает не меньше сил. Поэтому фигурист должен себя перехитрить и направить ядерную энергию в мирное русло. Как? Очень просто – превратиться в заправского эгоиста. Ему до лампочки соперники, судьи и сборная. На соревновании он видит только себя, любимого, и думает исключительно о собственном выступлении: прокручивает обе программы в голове, занимается идеомоторной тренировкой и таким образом избавляется от пагубной стартовой лихорадки. Это не значит, что он расслабленный, как кисель, – напротив, он как заряженный аккумулятор с высоким уровнем напряжения, то есть запасом энергии, благодаря которому оказывается в состоянии боевой готовности. И максимально реализует технические возможности, испытывает вдохновение и душевный подъем, использует все свои резервы – двигательные, волевые, интеллектуальные.

Он взял небольшую передышку, глотнул чаю.

– Но чтобы энергия не тратилась вхолостую, недостаточно переквалифицироваться в «эгоиста». Нужно сделаться дрессировщиком для собственных мышц: научиться произвольно их расслаблять, управлять их тонусом. Почему звери в цирке слушаются дрессировщика? Потому что он нашел с ними общий язык. Фигурист, который не добился от своих мышц послушания, обкрадывает себя, заведомо снижает потенциальные результаты на льду. Года полтора назад я тебе приносил список упражнений на расслабление. Ты их делаешь?

– Редко, – созналась Маша.

Сергей Васильевич не стал возмущаться.

– Я призываю тебя делать их дважды в день, – сказал он веско. – Тебе не хватает психологической устойчивости самую малость. Довести ее до нужного уровня вполне реально. Помнишь, вы проходили предсоревновательные тесты? С падением на мат? Бывает, во время этого теста частота сердечных сокращений у девушек снижается на сорок ударов в минуту, причем сердце «падает», когда раздалась лишь команда «Приготовились». А у тебя пульс изменился на пять ударов в минуту. Ты вошла в группу высокоустойчивых. Ты, как никто другой, способна к психологической устойчивости, уж поверь.

Маша дала слово, что займется «дрессировкой мышц», но Сергей Васильевич выглядел недовольным. Он будто прощупывал место травмы и никак не мог его отыскать. Снова поерзал на стуле и предпринял очередной демарш:

– Неверие в себя тоже способно вставлять палки в колеса. Бывает, человек талантлив, умен, адекватен. А копни поглубже – и обнаруживается, что уровень уверенности в себе ниже среднего. Особенно у тонких, душевно богатых натур, – он неотрывно следил за Машиным лицом. – Фигурист просто обязан освоить самоодобрение. Думай о том, как хорошо ты подготовлена. О том, что твои соперники находятся в тех же условиях, им ничуть не легче, чем тебе. Что они так же не застрахованы от судейского произвола, зависти, смены климата или часового пояса. Припомни собственные удачные выступления на предыдущих стартах – прецедентов не один и не два, – высокие места, личные рекорды по баллам. Докажи себе, что твоя неуверенность в себе необоснованна, что ты без труда, с запасом можешь показать результат выше запланированного. Говори себе: «Я сделала то, на что мало кто способен. За три года мне удалось достичь такого, на что у других уходит пять, шесть, семь лет. Три года назад я не умела держаться на ребре – сегодня я одна из сильнейших в мире по качеству скольжения. Я делала всего два тройных прыжка – теперь у меня в активе стопроцентный набор элементов высшей сложности, включая тройной аксель». Не стесняйся в формулировках!

Маша с готовностью кивала. Сергей Васильевич не унимался:

– Серьезно ранить может и несправедливость. Особенно если она исходит от сильных мира сего: судейской коллегии или руководства Федерации. Я прав? Несправедливость сопутствует нам на протяжении всей жизни и, случается, выбивает почву из-под ног. Мы ожидаем от кого-то поддержки и одобрения, а взамен получаем удар по самолюбию и самооценке. Но что такое справедливость? – спросил он и сам себе ответил: – Признание и уважение твоих прав, оценка твоих достоинств. А несправедливость – когда тебя недооценивают, обижают и предают. Но давай разберемся. Возьмем такой пример. Проходит соревнование по фигурному катанию. В числе выступающих есть, скажем, три фигуриста одного уровня, с одинаковым набором элементов. Катаются они небезупречно, совершают равноценные ошибки. Поставить всех на одну ступень невозможно. В итоге один из них окажется на третьем месте, другой на четвертом, третий на пятом. Тот, кто занял пятое место, считает, что с ним обошлись несправедливо. А тот, кому досталось третье, несправедливости не ощущает и вообще о ней не задумывается. Удача на его стороне, и он воспринимает ее как должное. Выбор сделан в его пользу, в ущерб тем, что заняли более низкие места, и он даже не подозревает, что эти двое переживают чувство несправедливости. И подводят под свои переживания какую угодно логическую базу. Судьи более благосклонны к стране, представитель которой оказался местом выше. Симпатизируют его тренеру, а может, и сговорились с ним. По инерции ставят этого фигуриста выше, потому что он чаще выступает на международных чемпионатах. Нарочно вытянули его на третье место, потому что на мировой арене он бывает слишком редко. И так далее… Сколько подобных дебатов мне доводилось слышать на катках!.. Даже на соревнованиях для малышей. – Он допил свой чай. – Когда мы переживаем чувство несправедливости, мы видим ситуацию только со своей колокольни. В основе этого чувства – наши неоправданные ожидания, что окружающие поведут себя так, а не иначе и что события будут разворачиваться по желанному сценарию. Выходит, мы отказываемся воспринимать мир таким, каков он есть. Требуем от него «справедливости». По сути, это требование звучит так: «Мир должен быть справедлив именно ко мне». А он не является «справедливым», он и не должен таким быть. Он состоит из миллиона случайностей, управлять которыми невозможно. Их нужно принимать как стихийные явления. Как осеннюю распутицу или весенний паводок.

Маша слушала внимательно, но лицо оставалось по-прежнему спокойным, глаза – равнодушными. Теперь Сергей Васильевич глядел на нее столь же озадаченно, как после срыва на чемпионате России. Точно стрелок, который почему-то раз за разом мажет мимо мишени, несмотря на меткий глаз и твердую руку.

Он взял опустевшую чашку, заглянул в нее, задумчиво наклонил туда-сюда, как будто, исчерпав другие возможности, вздумал погадать на чайной гуще.

– Даже у того, кто устойчив к неблагоприятным факторам, может сидеть в душе какая-нибудь заноза, – он стрелял наобум, уже не целясь. – Мы не вытаскиваем ее, потому что боязно и больно, потому что свыклись с ней. И бесконечно избегаем чего-то, с чем должны встретиться лицом к лицу.

Ресницы у Маши встрепенулись, она покраснела и отвела глаза. Выстрел пришелся в яблочко…

Сергей Васильевич мгновенно подобрался, как гончая, после безуспешной беготни по лесу учуявшая зайца.

– Знаешь поговорку: «У волокитчика один ответ: приходи завтра, когда меня нет»? Нельзя бесконечно откладывать то, что не терпит отлагательств. Занозы нужно вытаскивать. Особенно если предстоит ответственный старт!

Маше вдруг нестерпимо захотелось избавиться от занозы. До отъезда на Олимпийские игры она обязательно позвонит Гоше. Откроет ящик и узнает, что происходит с котом Шредингера.

Она залпом выпила остывший чай, и на ее лице отразилась решимость.

Сергей Васильевич откинулся на спинку стула, сделал движение, будто хотел вытереть пот со лба, но удержался.

– Время позднее, а мы с тобой заболтались, – сказал он, хотя болтал, по сути, в одиночестве. – Собственно, я тебе вот что собирался… – он потянулся к дубленке и вытянул из кармана стопку тоненьких потрепанных брошюр, – дать. Кое-какую литературку. Упражнения на саморегуляцию, пособия по аутотренингу. Захочешь – воспользуешься. Не повредят. Ну, все, по домам!

Глава 40 Аутотренинг

До отъезда на Олимпийские игры оставалось три часа.

Лежа на коврике, Маша поднимала то одну, то другую ногу, согнутую в колене, качала ею в воздухе и свободно роняла. То же проделывала с руками. Напрягала пресс, застывала на полминуты с поднятыми руками-ногами – и снова позволяла им упасть на пол. Мысленно внушала себе: «Все мышцы расслаблены, теплые, отдыхают. Ноги тяжелые, теплые, отдыхают. Руки теплые, тяжелые, отдыхают…»

Она поднялась с пола, свернула коврик.

Оставалось развязаться с последним делом.

Хотя Маша и дала зарок узнать о судьбе пресловутого кота, Гоше она так и не позвонила. День за днем отодвигала звонок на завтра, которое длилось бесконечно. Она уверяла себя, что позвонит, никуда не денется, что есть еще месяц, еще неделя, еще три дня. И сейчас стояла перед выбором: признать себя безнадежным лузером, который не держит данное себе же обещание, или переступить через трусость и исполнить его.

Она плюхнулась на кровать, бросила на покрывало телефон. И открыла пособие по аутотренингу.

Маша не верила в аутотренинг. Но все-таки решила его опробовать как последнюю соломинку. Вдруг он и впрямь эффективен, не зря же ему распевают дифирамбы. Авось поможет нажать кнопку «вызов» и дождаться ответа.

Она пролистала брошюрку, просмотрела упражнения по диагонали. Выбрала самое короткое из тех, в которых встречалось слово «нерешительность».

Нужно было повторять текст вслух, причем брошюра предписывала не читать его с листа, а затвердить наизусть. Маша добросовестно вызубрила несколько предложений: «Я дышу автоматически – легко и свободно», «Я полностью растворяюсь в тепле, покое и отдыхе», «Я абсолютно владею собой», «Я отдыхаю и успокаиваюсь» и другие в таком же роде. И монотонно повторяла их, даже закрыла глаза и слегка покачивалась в такт словам. Заканчивалось упражнение фразой: «Сейчас я произнесу слово «стоп», и страх, нерешительность и тревога покинут меня». После этого следовало сделать паузу и громко сказать: «СТОП!»

«Кажется, подействовало», – подумала Маша. Да, она чувствовала себя отдохнувшей и успокоенной. Самое время проверить, покинула ли ее нерешительность. Маша взяла телефон, выбрала в «контактах» Гошин номер, нажала «вызов». По экрану заструилась зеленой стрелкой «посылка вызова», пальцы задрожали, и Маша щелкнула «отмену». Нерешительности и след простыл – ее сменила форменная паника.

Маша снова взялась за брошюру. Отыскала текст, где упоминалось про панику. Раз за разом перечитывала, что «прямо глядит себе в глаза», что ей «пора выйти из дома и отправиться в путь», а «уверенность и твердость духа помогут и обеспечат удачу». Что «тревога приводит к панике», что в этот самый момент она «прогоняет тревогу и обретает уверенность в себе». «Мой взгляд уверен, а дух тверд, – бубнила Маша. – Я преодолею любые трудности. Сейчас я осознаю себя полностью уверенным в себе человеком. А теперь пора в путь».

Она посмотрела на себя в зеркало. Отражение ответило вполне уверенным и твердым взглядом, тем самым, о котором говорилось в упражнении.

Она снова нажала на телефоне кнопку вызова. Руки опять задрожали, дыхание споткнулось о какой-то порожек, будто невидимая рука цепко ухватила ее за горло.

Маша стала читать все упражнения подряд. «Мое тело совершенно расслаблено», «Я распрямляю спину», «Я расправляю плечи»… Мышцы расслаблялись, плечи расправлялись, спина распрямлялась. Не удавалось одно – набрать Гошин номер. Аутотренинг действовал на все, кроме телефона.

Маша с досадой его отшвырнула. С какой радости она, как загипнотизированная, пытается совершить этот звонок? Ну не получается, что ж теперь делать. Не вешаться же. Лучше об этом просто забыть!

До отъезда было еще часа два. Чемодан давно собран. Книжка в голову не полезет. Чем заняться?

Накануне Сергей Васильевич посоветовал:

– Займи себя чем-нибудь монотонным, шитьем или вязанием. Или разбери, к примеру, свой письменный стол.

И Маша решила разобраться в шкафу.

Она не торопясь сложила одежду стопками на каждой полке. Протерла всю обувь, набила сапоги газетами. Под конец выгребла со дна, из-под вешалок, груду джинсов и свитеров.

У задней стенки стоял квадратный целлофановый пакет с оторванной ручкой. Что в нем? Маша потянула его на себя и переставила на пол.

Из пакета торчали лезвия коньков со следами напильника. Маша медленно опустилась на пол, поставила их перед собой. Вот они, те самые коньки, переточенные Волковым, на которых она когда-то попыталась изобразить перекрестный бильман, знать не зная, что это такое и с чем его едят… Вот листок со списком пропусков, который она получила от завуча и запихнула куда подальше, с глаз долой. И металлическая птица-брошка из Линца, лишившая ее первого места на этапе Гран-при. И скомканное платье для выступлений, купленное на деньги за школьные завтраки и обеды. В нем она каталась на «Хрустальном коньке», перепутала, где лево, где право, и рыдала, уткнувшись в отворот синего пиджака. А потом Сергей Васильевич говорил с мамой. Сам разговор изгладился из памяти, лишь несколько вскользь оброненных фраз до сих пор звучали в ушах. «Норма – отдавать себя любимому делу». «Использовать себя по назначению – вот норма!» «Люди, которые на это осмеливаются, – счастливые люди». Теперь она осознавала всю правду и глубину этих слов. Отстаивая с фанатизмом безумца возможность кататься на льду, она на самом деле боролась за право «использовать себя по назначению». Маша смотрела на серебристо-синее платье и видела себя три года назад – маленькую, нерешительную, безнадежно одинокую. Весь мир был против нее, но она неотвратимо двигалась навстречу будущему, которое мимолетно глянуло ей в лицо и побудило пуститься в путь по неторной дороге… «И ведь получилось, – думала Маша. – Наверное, я действительно счастливый человек…»

В самом низу пакета валялся потертый рюкзачок. По весу пустой. Маша сунула в него руку и нащупала что-то стеклянное.

Это была танцовщица – подарок Гоши.

«Далекое, невозможное стало близким, возможным и неизбежным», – вспомнила Маша строчку из «Войны и мира».

Она положила фигурку на кровать и без колебаний взяла в руки мобильник.

Она знала, что́ скажет. Что действительно встречалась с Ильей и поэтому отказалась пойти с Гошей в кино. Что все мировые знаменитости, вместе взятые, никогда не перевесят солнечное кафе. И что без него, Гоши, теряет смысл все на свете, даже Олимпийские игры…

Он взял трубку. Не сказал: «Привет, Маш» – только «да» своим обычным тоном.

Слезы подступили к горлу, защипали под веками. Внезапно осипшим голосом Маша проговорила:

– Я никогда тебя не использовала.

И нажала на «завершить вызов».

– Маш, ты как там, готова? – позвала из коридора мама. – Тебе скоро выходить! Саша тебя довезет.

– Иду, – отозвалась Маша. Проглотила комок в горле, подняла голову к потолку, часто поморгала, чтобы остановить слезы. Потом выволокла из-под кровати чемодан, расстегнула молнию и засунула во внутренний кармашек крышки стеклянную танцовщицу.

Глава 41 Над облаками

Самолет прошил тяжелое ватное одеяло облаков, серых, лиловых и водянисто-белых, как разбавленное молоко, и теперь летел на высоте, где всегда солнечно, а пассажиры невольно говорят себе: «Так вот какая сегодня, оказывается, погода». Маша грела в ладони мобильник, который отключила еще дома и с тех пор не включала. Но то и дело опускала руку в карман, где он лежал, нащупывала пальцем кнопку включения, задерживала дыхание, и лоб ее становился напряженным.

Она сидела у окна, Сергей Васильевич – рядом, по правую руку. Не поворачивая головы, он шестым чувством, а может, боковым зрением уловил ее беспокойство. Безмятежно откашлялся, поерзал в кресле, как бы усаживаясь поудобней.

– Нынешние Олимпийские игры, – заговорил он, – это не твой единственный шанс и не твой последний шанс. В твоем возрасте это скорее проба пера. Правда, были в истории юные дарования, которые всех побивали и в шестнадцать, и в пятнадцать лет.

Он расправил полы пиджака, как всегда, когда собирался завести обстоятельный разговор.

– Впервые фигуристки катались на Олимпийских играх больше века назад, в тысяча девятьсот восьмом году, и первую золотую медаль получила англичанка Мейдж Сайерс. Дама была выдающаяся во всех отношениях. Она первая среди женщин овладела всеми обязательными фигурами. Не раз выигрывала чемпионат Великобритании у собственного мужа. С ним, кстати, еще и в парах каталась. А в самом начале девятисотых она добилась, чтобы ей разрешили выступить на чемпионате мира. Тогда женщины в соревнованиях не участвовали, Сайерс затесалась в чисто мужскую компанию. Да не просто затесалась – выиграла серебро, вперед пропустила только Сальхова. После этого ИСУ запретил женщинам участвовать в соревнованиях мужчин.

– А почему?

– Формально – из-за длинных юбок, которые, дескать, «мешают членам жюри оценивать работу ног». А неформально – перепугались, что Мейдж Сайерс заткнет фигуристов-мужчин за пояс. Сальхов в кулуарных разговорах признавался, что Мейдж Сайерс была достойна первого места. И после мирового чемпионата преподнес ей свою золотую медаль. В итоге женщинам выделили резервацию – специальный женский чемпионат, но он состоялся спустя несколько лет. Сайерс его и выиграла. Кстати, на Олимпийских играх она кроме золота в одиночном катании получила бронзу в паре с мужем.

– А интересно было бы посмотреть на первые чемпионаты, – сказала Маша. – Как они катались, с какой скоростью, какие элементы делали?..

– Элементов современного типа было раз-два и обчелся. Знаешь, когда устроили первый чемпионат мира по фигурному катанию? В тысяча восемьсот девяносто шестом, как и первые современные Олимпийские игры. Сперва на этих Чемпионатах было по несколько участников: четыре, пять, шесть… В девятисотом и девятьсот первом участие в соревнованиях приняли всего-навсего два фигуриста, а в программе был один-единственный вид катания: мужское одиночное. Только с тысяча девятьсот шестого стали проводиться чемпионаты для женщин, а с тысяча девятьсот восьмого – для пар. А после Первой мировой войны самой известной фигуристкой в мире стала Соня Хени из Норвегии.

– Которая первой прыгнула аксель, – вспомнила Маша.

– Она самая. Ее с младенчества пихали в разные виды спорта: лыжи, теннис, плавание… Как только у нее обнаружился талант к фигурному катанию, родители забрали ее из школы – и давай натаскивать, не жалея ни сил, ни средств. Нанимали лучших в мире тренеров. Даже русская балерина Тамара Карсавина одно время была ее наставницей. Родители, особенно отец, жаждали во что бы то ни стало сделать из нее мировую знаменитость. Меняли катки и тренеров как перчатки, чтобы везде взять лучшее. Свой первый чемпионат Норвегии Хени выиграла в девять лет, а в одиннадцать с лишним заявилась на Олимпийские игры и заняла восьмое место. Ну а с пятнадцати лет превратилась в бесперебойную золотую фигуристку! Десять раз подряд выиграла чемпионат мира и три раза подряд – Олимпийские игры, причем первые – в шестнадцать лет. Родители бросили свой бизнес в Норвегии и повсюду за ней мотались, как менеджеры. Соня Хени, между прочим, ввела в обиход фигуристок короткие юбки и элементы хореографии: сделала, так сказать, шаг от спорта к искусству. Потом она стала голливудской звездой и выступала в балетах на льду. А про Сесилию Колледж слышала, наверное?

– Ага. Это она либелу придумала?

– Во-во. Либелу и заклон. Еще она первой среди женщин прыгнула двойной сальхов. И вот какой любопытный момент: когда Соня Хени выигрывала свои первые Олимпийские игры – это был тысяча девятьсот двадцать восьмой год – на трибуне сидела восьмилетняя Сесилия Колледж. Насмотрелась, впечатлилась, увлеклась и уже через четыре года сама приняла участие в Олимпийских играх. Колледж стала самой юной участницей за всю историю. Ей тоже было одиннадцать, но на несколько месяцев меньше, чем Соне Хени на ее первых Играх. В пятнадцать лет она получила олимпийское серебро, золото досталось все той же Хени. Сесилии Колледж тогда крупно не посчастливилось. По баллам она уступила Хени самую малость. Рассказывали, что Хени из-за этого разъярилась, сорвала со стены таблицу с результатами соревнований и разодрала ее в мелкие клочки. Скорей всего судейство было не больно-то справедливым, ведь Сесилия Колледж выступала второй из двадцати шести фигуристок, и судьи, выставляя ей оценки, оставляли запас, а Хени – та завершала соревнования… Хотя произвольная программа Колледж была рекордно сложной даже по мужским меркам тех лет, Колледж выполняла прыжки и вращения с такой легкостью и на такой скорости, что судьи обманывались насчет реальной сложности ее программы. Позже Колледж стала и европейской, и мировой чемпионкой, а потом началась Вторая мировая, ни тебе чемпионатов, ни Олимпийских игр… Колледж записалась в британскую водительскую службу и водила «Скорую» во время бомбардировок Лондона. Когда война закончилась, она вернулась на лед и поставила в своей карьере победоносную точку: в шестой, и последний, раз выиграла чемпионат Великобритании… Ну, кто еще из юных дарований побеждал на Олимпийских играх?

– Тара Липински, – вспомнила Маша.

– Я тебе диски с ней не давал? Нет, наверное, у меня записи только двухтысячных, а она отличилась в девяносто восьмом… Она и есть сама юная олимпийская чемпионка в истории фигурного катания – пятнадцать с чем-то лет. Она постоянно прыгала лутц с неверного ребра – с внутреннего. Но судьи почти всегда ее жалели и оценки не снижали. Ты на нее чуть-чуть похожа, замечала? Что-то в глазах у вас с ней общее… Славная была девчонка, забавная такая. Каждому удавшемуся прыжку радовалась, как торту со взбитыми сливками. Ходил слушок, что на деле ей было всего тринадцать. Дескать, американская федерация прибавила ей возраст, чтобы она могла представлять Америку на Олимпийских играх. Может, так оно и было. Во всяком случае, вела она себя как шестиклассница. Помнится, берут у нее интервью, изощряются в умных вопросах: «Каков ваш взгляд на современное фигурное катание?» «Как вы определяете свой стиль?» «Каким образом достичь баланса между техникой и артистизмом?» «Можно ли научиться кататься, как Тара Липински?» А она на все отвечает, как попугайчик: «Надо стремиться и побеждать, учиться и тренироваться, никогда не сдаваться и верить в свою звезду!» Интервью в ту пору давать совершенно не умела…

«В этом я на нее точно похожа», – подумала Маша.

– Так, к чему я это все?.. А к тому, что из двух десятков олимпийских чемпионок по фигурному катанию только двоим было примерно столько же, сколько тебе сейчас. В твоем возрасте вообще мало кто выступал на Играх. Так что расслабься, разгладь лоб и сделай дыхательные упражнения. Как бы ты ни выступила, ты уже победила. Только подумай: ты летишь на самолете на Олимпийские игры в шестнадцать лет!

Глава 42 Первая строка

В короткой программе Маша неожиданно вышла на третье место. Впереди были американка и немка, одна чемпионка мира, другая – Европы.

– У тебя есть шансы закрепить успех, – волновался Сергей Васильевич. – Не сиди в номере, как бирюк! Перед произвольной развейся, пообщайся с людьми. Хотя бы поболтай с кем-нибудь по телефону!

Телефон у Маши по-прежнему был выключен. С мамой она заранее договорилась, что звякнет ей сама, когда получится. Она терзалась, правильно ли поступила, позвонив Гоше перед отъездом, убеждала себя, что он безразлично выслушал ее сиплые слова и тут же о них забыл, что ему и в голову не придет перезванивать. Но боялась включать телефон. Боялась, что в списке пропущенных вызовов не будет его звонка…

По жеребьевке в произвольной программе Маша выступала последней. После ледовой разминки она ушла в раздевалку, расшнуровала коньки и села в кресло, вытянув ноги. Ждать своей очереди нужно было около получаса. Ее мобильник лежал рядом. Внезапно она решилась. Стиснула телефон в руках и загадала: если Гоша не звонил, она получит олимпийскую медаль, например, бронзовую, а то и – чем черт не шутит! – серебряную; но больше никогда с ним не встретится. А если звонил – медали она не получит, зато они снова будут вместе.

«Пусть он звонил, – шептала она телефону, зажатому между ладоней, перед тем, как его включить. – Пусть не будет у меня никакой медали».

…У нее был один пропущенный вызов. Звонил Гоша. Сегодня утром.

На лед она вышла без дрожи в коленках, без мыслей о баллах, которые заработает или не заработает за произвольную программу. Легко исполнила коронный каскад в положенном месте, исправно докрутила вращения со сменой ноги и на последней минуте, будто ради собственного удовольствия, прыгнула чистый аксель в три с половиной оборота. Привычно, с улыбкой зафиксировала финальную остановку и покатилась к бортику.

Сергей Васильевич не сказал «молодец», «блестящий дебют» или «ты смотрелась фантастически». Он молча сжал ей плечо. Его рука немного дрожала.

– Во время проката тебе выставляли неплохие компоненты, – проговорил он напряженно, присев на самый краешек дивана.

А Маша беспечно улыбалась. Наконец-то обошлось без сюрпризов. Не отвалилась брошка, не вылез флип вместо лутца, не подвернулась нога…

Тут появились оценки, и трибуны взорвались: имя «Мария Климова» переместилось на первую строку табло.

Секунды полторы у Маши ушло, чтобы осознать, что она последняя участница и что эта первая строка – окончательная. Она беспомощно ахнула – и рыдания задушили ее мгновенно…

Она сидела в раздевалке на низкой скамеечке. Слезы застилали глаза, как северное сияние, и бежали по щекам не переставая. Просто невероятно, сколько слез может скопиться в одном-единственном человеке! В зеркале отражалось ее мокрое лицо, чьи-то куртки, висевшие на крючках, чья-то обувь, выстроенная в ряд вдоль стены. Кругом все сплывалось, как в искривленной линзе, и Маша отчетливо различала только собственные ноги в коньках, стоявшие носками внутрь – пятками наружу.

Сергей Васильевич заглянул в раздевалку.

– Еще не отплакалась?

Он накинул на нее спортивную куртку. Крепко обнял за плечи.

– Как закончишь, выходи. Эдак на награждение опоздаешь.

Маша очень надеялась отплакаться до церемонии. Неудобно как-то реветь на людях, да не просто на людях, а, можно сказать, на глазах у всего мира. Она скинула на скамеечку куртку, заново закрутила пучок, заправила под заколки выбившиеся прядки. Помахала ладонями на лицо, чтобы хорошенько его высушить. Взялась за дверную ручку и перед тем, как ступить в коридор, несколько раз вздохнула глубоко-глубоко. И направилась в сторону катка.

Церемонию награждения провозгласили открытой. Ковровую дорожку уже расстелили, пьедестал установили; с ним рядом по стойке «смирно» замерли шесть девушек в одинаковых костюмах: три с медалями на подносах, три с букетами.

На чемпионатах, в которых Маше доводилось участвовать, первой на награждение вызывали золотую чемпионку, здесь же начали с конца. Бронзовая медалистка, за ней серебряная заняли свои места на пьедестале. Наконец, объявили Машу.

Добрый десяток раз Маша проходила через церемонии награждений, а сейчас от щелканья фотокамер, сверкания перекрестных прожекторов и гомона на трибунах почему-то замельтешило в глазах, спутались мысли. Она выехала на лед, исполнила поклон, как положено, на все четыре стороны, но подкатила к пьедесталу не с той стороны, где протянулась ковровая дорожка. Притормозила, на зубцах дошла до пьедестала и прямо со льда сделала непривычно высокий шаг – на вершину. Обнялась по очереди с обеими призерами. Забыла, что нужно помахать рукой трибунам и телеобъективам, и сосредоточенно смотрела, как Президент ИСУ с сопровождающими приближается к месту награждения, берет с подноса первую медаль, надевает ее на шею бронзовой медалистке, обнимается с ней, потом проделывает все то же самое с серебряной медалисткой и, наконец, подходит к Маше… Гиканье, рев и гром на трибунах, щелканье и вспышки камер слились в сплошной фейерверк. Он взрывался, стрелял, трещал, сыпал бесчисленными искрами, пока Президент вешал на Машу золотую медаль, а сопровождающие из Международного Олимпийского и Организационного комитетов протягивали ей цветы, жали руку, обнимали ее и поздравляли, и затих лишь в тот момент, когда все, находившиеся на льду, повернулись в сторону флагов.

Зазвучал гимн России, и флаги медленно поползли вверх. Самым верхним был трехцветный российский флаг.

«Неужели этот флаг поднимается ради меня? Неужели только из-за меня все слушают гимн моей страны?..» Маша пыталась крепиться, отчаянно кусала нижнюю губу. Не тут-то было: оказалось, главный запас слез еще не израсходован, и сдерживать его – все равно, что останавливать стихию. Море слез беспрепятственно вырвалось наружу. Они лились непрерывно, пока играл гимн, до самой последней ноты.

Вернувшись в раздевалку, Маша успокоилась. Позвонила маме. Теперь уже мама плакала в трубку, поздравляя ее.

Разговор с мамой закончился, и Маша задумалась. Ей хотелось послать Гоше сообщение. Написать ему «Спасибо за все»? Но поймет ли он? Может, решит, что она с ним прощается. Или тупо написать «Я тебя люблю»? Нет, нужно что-то другое.

Маша сняла с шеи золотую медаль, прислонила ее к зеркалу, на фоне медали установила стеклянную танцовщицу. Сфотографировала на телефон и отправила фото эмэмэмской, мало надеясь, что Гоша помнит эту фигурку.

Она смотрела на экран, дожидаясь, когда появится оповещение о доставке. Но прежде него пришло сообщение от Гоши. Тоже эмэмэс с фото.

На фото был гном в красном колпаке, с кудрявой бородой, мечтательными глазами и придурковатой улыбкой. Тот самый, которого она в первом классе подарила Гоше на день рождения и которого Гоша обещал выбросить… В той руке, где прежде был фонарик, гном держал большую красную розу и, склонив голову набок, застенчиво протягивал ее Маше.

Слезы снова запросились наружу. Маша одним пальцем погладила гнома на экране. И написала:

«Обманщик».

Ответное сообщение пришло почти сразу:

«А то!»

И следом еще одно:

«Когда вернешься, наконец сходим в кино???»

Примечания

1

ISU (International Skating Union) – Международный союз конькобежцев.

2

От латинского «pro et contra» – «за и против».

3

Строчка из песни рок-группы «Сплин».

4

Самый известный фильм с Энтони Хопкинсом в главной роли.

Content

Ярцева Евгения Сергеевна Принцесса льда

Евгения Ярцева Принцесса льда

Глава 1 Все началось с Гоши

Глава 2 Дело и забава

Глава 3 Стать олимпийской чемпионкой

Глава 4 Случайный шанс

Глава 5 Право на ошибку

Глава 6 Сверхсекретный план в действии

Глава 7 Экзамен на выносливость

Глава 8 В экстренном режиме

Глава 9 Перекрестный бильман

Глава 10 Лицом к лицу, глаза в глаза

Глава 11 Медаль высшей пробы

Глава 12 Жасмин с лимоном

Глава 13 Талисман

Глава 14 Как загрунтовать холст

Глава 15 «Тройка назад-наружу»

Глава 16 Боевое крещение

Глава 17 «Без шума и пыли»

Глава 18 Новая страница

Глава 19 Три с половиной евро

Глава 20 «Классный вечерок»

Глава 21 Перспективный резерв

Глава 22 Сколько сто́ит аксель

Глава 23 Конец пельменям

Глава 24 Первое интервью

Глава 25 Гостеприимство

Глава 26 Головокружение

Глава 27 Идеомоторная тренировка

Глава 28 Байкеры, хиппи и Кен Кизи

Глава 29 Гром и молния

Глава 30 Вечеринка

Глава 31 Горе-фигуристка

Глава 32 Дидакшены и компоненты

Глава 33 Как поумнеть

Глава 34 Короткие и произвольные

Глава 35 Как правильно целоваться

Глава 36 «Кина не будет»

Глава 37 Беда не приходит одна

Глава 38 Кот Шредингера и генеральная репетиция

Глава 39 Психологическая подготовка

Глава 40 Аутотренинг

Глава 41 Над облаками

Глава 42 Первая строка