Федоров Андрей

Зомби

Андрей Федоров

Зомби

Глава 1

В конце февраля лопнул тонкий лед у берегов Москвы-реки, засверкал, как рыбья чешуя, и стал уходить вниз к Бронницам.

Вблизи было видно, что вода у берегов мутная, грязная, а напротив коломенского храма под самым берегом проступило в двух вершках под поверхностью воды бледное улыбающееся лицо.

Один гражданин, возможно, бездельник, а возможно, и студент, прогуливающий на поводке равнодушную старуху-овчарку, вдруг остановился и случайно опустил глаза.

То, что он увидел, вызвало в нем удивление: под водой был человек. Его лицо выглядело из-за суеты на нем мелких бликов и разнообразного движения замусоренной воды очень оживленным. Студент даже спросил:

— Ты там чего?

Затем у него в мозгу пронеслась целая цепочка коротких определений, кто же это может быть: «морж», придурок-рыболов, аквалангист, подводный разведчик (осведомитель), экстрасенс, зомби… В частной беседе на другой день студент уверял, что подводный человек не только очень живо поглядывал и улыбался, но и передвигался под водой вдоль берега, что, кстати, потом было частично доказано.

Через две-три секунды студент, уже начиная все-таки догадываться, кто перед ним, заметил, что рядом с улыбающимся лицом подводного человека шевелится, вроде бы делая приветственные жесты, рука подводного человека, причем кожа на ладони лопнула, а пальцы вздулись, как вареные сосиски.

Волоча за собой тяжелую, недоумевающую овчарку, студент помчался в гору поднимать шум.

В ближайших окрестностях это у него не получилось: ни старики, задумавшиеся на ржавых бочках, ни бабули, которые ждали тепла среди почерневших сугробов, ни милицейский патруль, зябко вобравший руки в рукава, не выразили никакого удивления.

— Старый небось?

— Утопленник! Там! Ходит весь под водой!

— Старый утопленник-то? Раздутый? Это на ихнем участке. Тот район. Им звони. Чего «как»? Номер дать? Дай, Юрк, ему номер.

Но патрульные все-таки отправились к зловещему месту на берегу, куда теперь студент избегал смотреть. Там, между кирпичной будкой и умирающей вербой, стоял пар или ядовитый туман над водой, и фигурки патрульных затерялись на фоне темной реки. А выше реки солнце окрасило ярким огнем храм на холме.

В отделении милиции его выслушали без интереса, но сказали «спасибо». Уходя, студент успел лишь услышать, что его утопленник нынче «уже чуть ли не четвертый».

Доставать его стали почти через час, когда небо почернело и пошел снег.

При извлечении трупа обнаружили, что его мнимое передвижение под водой было возможно, так как покойник был прикован собачьей цепью к обломку рельса. Поэтому, схваченный ошейником за лодыжку, он стоял в воде и мог смещаться по течению.

Люди смотрели, как набивается снег в глазницы и в рот утопленника.

— Молодой.

— А небось, вон там его замочили. Там укромно. А?

Под левой лопаткой утопленника была видна рана с чистыми, набухшими краями.

— А железяки куда? Тоже в машину?

— Я, что ли, теперь пойду опрашивать?

— Завтра ребята в том районе будут. А это ночное дело. Тут, точно, меж тех сараев рельсы лежали, шпалы. Вон там. Сейчас под снегом не видно. А лед уже был плохой. Они дыру проковыряли и засунули его под лед.

— И досюда сместился?

— Они смещаются! Бегают! Зомби! Слыхал? Которые после смерти бегают и много чего делают.

К вечеру мороз усилился. Голоса были слышны на другом берегу, где топталось с десяток любопытных. Там закуривали, и два красных огонька светились, как волчьи глаза.

Взвыл на подъеме мотор. Берег опустел. Стали кое-где загораться окна, и реку украсили золотые блики, а местами — дрожащие, рваные цепочки огней.

Молодой, лет до тридцати, утопший человек оказался наутро в компании с сердитым, суетливым, курносым бородачом в грязном халате и лысым, тоже каким-то беспокойным, страдавшим, видно, нервным тиком мужчиной. Этот лысый то и дело расчесывал стальной расческой свои тонкие сальные волосы, тщательно деля на три части бледное поле лысины двумя тощими прядями, которые затем начинал сдвигать, соединять и перекрещивать. Манипуляции с волосами требовали бесстрастного, честного соучастника — поэтому в морге висело зеркало.

— Готов? — спросил бородатый в сторону зеркала, так как не ожидал услышать ответ из какого-либо другого места.

— Ум! — ответил лысый и стал лохматым.

Бородатый откинул брезент, потянул носом воздух, схватил жутких размеров анатомический нож. Лохматый сдул с расчески волоски и вернулся в лысое состояние. Достав из кармана ручное зеркальце, он разглядывал себя сзади. А от стола долетал хруст. В зале было еще три стола с покойниками, украшенными клеенчатыми этикетками. У одного на животе печатными буквами была написана его фамилия. Голые кафельные стены плоско отражали звуки, сыпавшиеся от рабочего стола.

— Одежда где?

— Одежа? Фирменная рубашечка, брючки итальянские, ботиночек! Нам с вами таких… Ох, уйду в кооператив, Евдокимыч! В могильный!

— Уж два года грозишь… там раз нажрешься… хотя я одного директора малого предприятия знаю — вообще набитый дурак… Убит острым предметом под левую лопатку… А чего этот-то не пришел? Значит, острым предметом… левый желудочек пополам, в легких вроде песка нет, в воде не дышал. Петя! Долго ждать? Черепушку пили! Тут, в холодрыге, больше часа нечего делать. У меня вчера натуральный астматический приступ был, между прочим.

Молодой утопленник был, как подтвердилось только что, зарезан. Цепкие пальцы лысого, ловко разрезавшего кожу на темени, откинули скальп на лицо покойному, за четверть минуты распилили ему черепную коробку и открыли застывший бледный мозг.

в — Пил, — сказал бородатый, — или это от тебя? Отойди, дай-ка… Пил!

— Ежели конкретно, — манерно поклонился лысый, — то употреблял я законченную бормотуху за шестнадцать тугриков, Григорий Евдокимыч.

— Она, — кивнул бородатый, — мозг не пахнет.

— Недельный малый, да и вода холодная, — лысый опять достал расческу, — а то б нанюхались.

Он опять отправился к зеркалу и состроил себе рожу. Покосившись же, различил за мутными стеклами полуподвального окна развалившийся сугроб, верхушка которого засверкала, как стеклянная.

— Весна! Пошли утопшие всплывать. А этот — малый молодой, крепкий, одет из «Березки». Рэкетир! А коли не рискуешь — нищета! Работай на бормотуху. А хошь, Петя, «Бисквит» жрать — ножик в спину. Кстати, отработанный удар. У меня один друг был…

— Иди, перевернем.

Зарезанного малого перевалили на бок. Теперь, вспоротый снизу доверху, без лица, он уже почти расстался с индивидуальными особенностями. И вряд ли мог их вновь обрести.

Лысый вернулся к зеркалу:

— Да-а! Рожа! А смазливый я парень был! Парик стоит три лимона, представляете?

— Почему Василий не пришел? Протокол опять мне писать? Рана — колото-резаная… подойдите!

Только тут от дальней стены отошли носатый, багроволицый старик и курносый юный милиционер. Все это время милиционер зажимал нос несвежим платком, а сторож, наоборот, брезгливо принюхивался, шмыгая огромным носом.

— Рана колото-резаная в шестом межреберном промежутке слева. Нанесена, судя по форме входного отверстия, имеющего размеры четыре с половиной сантиметра на шесть миллиметров, режуще-колющим предметом с обушком, скорее всего, — финским ножом. По глубине канала проникающего ранения можно сказать, что нож был длиной около двадцати сантиметров. Края раны…

Бородатый оглянулся. Его смутило неопределенное бормотание.

Юный милиционер, лицо которого было бледно-зеленым, стоял поодаль, сторож — почти вплотную к телу и бормотал.

— Чего там написано-то? — спросил сторож. — Вот. Так надо?

— Петя, — грустно вопросил бородатый, — а это тебе зачем понадобилось? Пошутил?

— Я давно уж шутить не люблю, — пропел лысый и надул щеки самому себе в зеркале.

— Да я серьезно! — бородатый с дребезгом швырнул пинцет на железный стол. — Поди сюда, наконец!

Лысый, ссутулившись, поплелся к столу, виновато разводя руками.

— Зачем? — показал пальцем бородатый.

Теперь все четверо подошли близко к столу и

посмотрели в одну точку. Между лопаток зарезанного краснели какие-то цифры и буквы.

— Номер, — сказал лысый, — номерок! Масляной краской. На ацетоне, скорее всего. Вот и не смылась.

— Не то «Д», не то «О», — бормотал в нос старик, — четыре тысячи сто пятьдесят шесть, Осирис.

— Вы, Григорий Евдокимыч, чего? Я этого красавца первый раз в жизни вижу.

Бородатый пожал плечами, быстро обошел вокруг стола, театральным жестом почесывая затылок. Во время своего путешествия бородатый, вероятно, крепко подумал, потому что, усмехнувшись, сообщил:

— Вношу в протокол: цифры и имя написаны при жизни. Угол обушка, вот видите, задел хвостик пятерки. Согласны? А уж кто, где, зачем это ему там написал, да еще раздел на морозе или не на морозе, может, в бане — этого я не знаю!

Этого не знал никто. Посмертная маета зарезанного-утонувшего еще какое-то время продолжалась, потом само тело ушло в сторону, а вот снятая с тела одежда, фотографии трупа и отпечатки пальцев путешествовали с неделю. Их освещали то синим, то красным светом, из них выделяли фрагменты. К концу следующей недели краснолицый, грузный гражданин, крупноватый даже для своего трехтумбового стола, соединил разрозненные листки в одной папке и сделал первую попытку создать резюме. У него получилось, что в Москве-реке был «обнаружен труп мужчины приблизительно двадцати семи — тридцати лет, одетый в импортную одежду: синюю куртку на искусственном меху, новую; в рубашку серую, новую; кальсоны светло-коричневые, новые; носки коричневые, новые; брюки серо-голубые, типа «вареных», новые; в ботинок (один) черный, новый».

Далее было установлено, что погибший был «один метр семьдесят восемь сантиметров роста, телосложения крепкого, удовлетворительного питания».

Стало известно, что «скелет неизвестного мужчины сформирован правильно».

Солидный гражданин-начальник за большим столом на время задумался, представляя себе, как могла быть прервана жизнь молодого человека с помощью финского ножа, имевшего «обушок с достаточно острыми ребрами», причем не только убийца, но и убитый предпочли остаться навеки неизвестными.

Умельцы с помощью грима и парафина успели вернуть физиономии покойного якобы прежний, прижизненный вид, и, хотя сами они были в восторге от своей работы, напоминали они больше всего творцов ледяных скульптур. Никто пока на опубликованную в многотиражной газете фотографию не среагировал, никто в телефонную трубку не зарыдал, повторяя родное древнеегипетское имя, и солидный начальник по опыту знал, что и впредь не зарыдают. Убийца действовал уверенно, не оставив следов ни на берегу, ни в карманах убитого, ни в памяти окрестных поселенцев, упомянувших разве что о какой-то разнополой парочке, блуждавшей в районе сараев и шпал, да и то в прошлом году. Берег там был низкий и топкий, мало кто его посещал, поэтому несомненно, что молодого человека убили прямо на берегу, кусок рельса взяли там же, там и еще три куска валялось, а цепь убийца принес откуда-то, и, если бы не подбереговой насос, утопленник мог до лета находиться под берегом, теряя даже те приметы, которые имел сейчас.

Солидный начальник, кстати, очень мало отличающийся от всех солидных начальников, страдал от нарыва на ноге. По весне у него возрастала вспыльчивость, и он все с большим раздражением реагировал на участливые, назойливые вопросы подчиненных насчет его хромоты…

Вошедший без доклада чернявый, вихрастый, довольно пожилой следователь Магницкий из РУВД положил на папку, где хранились скудные сведения о зарезанном, пачку пятитысячных.

— Это кто? — невпопад спросил начальник.

— Должок, Василий Иваныч! Все пятьдесят пять. Я мимо шел.

Начальник Василий Иванович, несмотря на вспыльчивость, в долг давал часто.

— Ты разве тоже брал? Я вчера ведь из-за этой пятки у вас не был. А ты сам привез!

Магницкий постоял из вежливости у стола, чего-то ожидая, и вдруг заметил, как Василий Иванович неотрывно смотрит на пачку пятерок, не считая их, а словно гипнотизируя.

У Василия Ивановича была склонность «философнуть», как он это называл. Он представил, как, растянувшись поперек всей Москвы, маршировала толпа мужиков в итальянских рубашках, с цепочками на правых ногах, целая дивизия, даже армия, помеченная порядковыми номерами меж лопаток. Возникала безумная мысль о странных наклонностях убийцы, пытающегося догнать славу Нерона или «Вождя народов», о некоей партии, несомненно подпольной, метившей своих членов личной подписью бога смерти Осириса. Кто у нас в этом РУВД Осирисами увлекается? Говорили же!.. Стоп! И вот пачка пятирублевок изменила всю картину!

— Слышь, Магницкий, — выпрямился Василий Иванович, — у меня к тебе просьба! Это вот в вашем районе. Ты там кого-то попроси… Кто у вас там древними египтянами увлекается? Знаешь такого чудика? Вот ему и отдайте. В центральном архиве разыщите дело номер четыре тысячи сто пятьдесят шесть. Да, запиши. За какой год, не знаю. А потом, как поработаете, суть — мне. Позвонишь.

— Я записал: «Д», четыре тысячи сто пятьдесят шесть»», — поднял голову Магницкий. — Осирис?

— И Осириса запиши. Может, из этого висяка еще что-то и выйдет. Галя! Галка! — Кивнув на дверь, Василий Иванович продолжал: — Сейчас она бумаги принесет. Один дежурный в том месяце анонимный звонок записал. Я сегодня вспомнил. Вроде что-то совпадает.

Вошла с журналом маленькая коренастая Галя и сумрачно глянула на Магницкого.

— Вот! Смотри! Смотри число! И что передал. Читай: «Сообщаю, что напротив Коломенского есть зарезанный утопленник». Ну?

— Да. Там и нашли. Зарезанный труп утопшего человека.

— А ведь нашли случайно. Кто-то же хотел, чтобы его нашли. И не зря он ему на спине написал. Нет, у меня интуиция. Из всего этого еще что-нибудь да выйдет! — решил Василий Иванович.

Глава 2

Капитан Роальд накануне сильно недоспал, отчего часов в десять утра было задремал на рабочем столе. Белая блузка машинистки Машеньки расползлась, раздвоилась в его смежающихся очах: не то лебедь белая, стрекочущая над пишущей машинкой, не то уж, никак, печка трещит, белье на веревке от сквозняка вздрагивает. Синий вечер, сопливое детство. Соловьи запели, слышь, которые, стало быть, сверчки.

Кофею тебе, капитан Роальд, следовало бы сейчас «хлопнуть чашечку», как выражаются твои друзья из латиноамериканских стран, последователи незабвенного Че. Помнишь, как было, вечнозеленый бурелом, цикады, здоровенные вроде бы каракурты, кукарачи. Ишь какая кукарача! Вся Дребезжит! Телефон!

— Вас! Роальд Василич!

Итак, служебный кабинет РУВД. К телефону, стало быть, приглашает машинистка Машенька — татарочка, небольшая тощая девушка. Шустрая. С несколько искусственной, с участием десен, улыбкой, с неистовыми ярко-синими глазами.

— Кто?

— А кто его спрашивает? Да-а?! Хорошо, хорошо! Как хотите. Я так и скажу. Вас, Роальд Василия, спрашивает жрец!

— А меня же еще нету! А? Маш?

— Роальд Василия! Я ведь уже ему сказала, что вы здесь. Кстати, я очень-очень рада, что вы здесь! Ей-богу, Роальд Василия!

— Да уж! Дремлется, Маш, жутко сегодня! Весна. Авитаминоз.

— Но я же ему уже сказала!

И телефонная трубка легла-таки прямо перед глазами распластанного на столе капитана, обрезала фигурной скобкой поле зрения. А в скобке, вдали, взмахнула крылами лебедь белая, уплыла насовсем в тающих обрывках сна.

Капитан сел, поморгал.

Маша торопилась, отхлебывая по чуть-чуть из голубой чашки тот самый драгоценный растворимый кофе, правой рукой выделывала пассы над клавишами. Пальцы иногда сливались в мерцающее облако от скорости. Нежное с синевой предплечье. Нога на ногу. Левое бедро обнажено до половины. Более чем до половины.

Капитан Роальд подобрал со стола телефонную трубку, «стер сон» с лица, проведя по нему, своему длинному, породистому лицу ладонью. Заглянул в дырку, в мелкий колодец с дном из жести. Вот тут, за мембраной, в телефонной трубке замер в ожидании встречи… жрец. Жрец? Чертов жрец, на трубке игрец! Разбудил-таки!

Никаких звонков с половины десятого до двенадцати не ожидалось. Хотя бы поп позвонил, что ли. Или, скажем, генерал. А то — жрец. Мог позвонить этот, забыл, как звать… как его?

— Маш, а этот кооператор-то избитый не звонил?

— Никто не звонил, Роальд Василия. А вы правда спали? И где это вас вчера носило, Роальд Василия? А у этого жреца, между прочим, такой голос! Я потому и хочу, чтобы вы с ним поговорили. Незабываемый голос!

— Ладно. Да! Я вас слушаю!

— Вы?! Роальд Васильевич?

Голос за мембраной оказался и впрямь необычным. Сдавленный, урезанный какой-то голос. Словно из него удалили обертоны. Вроде никогда раньше подобного не слышал. Не забыл бы, если бы слышал.

— Я.

— Да, это вы, Роальд Васильевич. Узнаю.

— А с кем я говорю?

— Я жрец Ка. Это ведь вам знакомо? Дело у меня к вам срочное. Сейчас, сегодня сгорит дело номер четыре тысячи сто пятьдесят шесть. Сгорит в любом, видимо, случае, но я прошу вас запомнить мой голос и впредь мне доверять. Все расслышали?

— Расслышал. Но не все понял. Жрец Ка? Во-первых, чье Ка вы представляете? Если…

— Это вовсе не важно. Да, не пытайтесь что-либо засечь. Я звоню из автомата. Итак, вы все слышали! До свидания. О моем звонке — никому! Очень важно!

Роальд Васильевич ничего больше не услышал и бросил трубку.

— Жрец-ка, жрец-ка… — Маша прихлебывала кофе, шевелила яркими губами, всматриваясь в листок. Поставила чашку, оглянулась на капитана: — Кто же был? Такой голос… как будто мужика трактором придавило.

— Не знаю, — капитан смотрел на трубку, — первый раз слышу. Знаешь, что сказал? Что сейчас сгорит дело. То, с тройным убийством. И сгорит, мол, обязательно.

Капитан оглянулся.

Несгораемый шкаф — неаккуратное сооружение из толстых стальных листов, выкрашенных кое-как под гнилое дерево, — очень неряшливо, выпирая во все стороны, плющил ажурную тумбочку, ножки которой вроде бы уже искривились. В шкафу уже несколько дней лежало дело номер четыре тысячи и так далее, насчет немедленной гибели которого предостерег сдавленный голосов «жреца Ка»… вернее, как он сказал-то? «Сгорит в любом случае»?

— А чего, — показала подбородком Машенька, — оно все еще здесь?

— Вот именно! А смотри-ка! Что-то сдвинулось! Десять лет не двигалось, а стоило из архива вытрясти — звонок! Интересно!

Капитан выпростал связку ключей, отделил нужный, уродливо-двухголовый со стальными потертостями и наждачными тенями ржавчины в рельефе.

— Это где одна живая осталась, но пропала, а трех девок убили? — Машенька жевала печенье.

Капитан Роальд развернулся вместе со стулом. Ловко воткнув, а потом чуть покачав и удобно устроив внутри скважины двуглавый ключ, капитан с удовольствием повернул его, услышав и ощутив всей рукой упругий щелчок и мягкое послушное движение толстых стержней запора. Дверца приоткрылась, и капитан отвернул ее, литую, отзывавшуюся нежным звоном на прикосновения даже кончиками пальцев. Но, при всем при том, дверца от старости, от перекоса плотно не прилегала — наверху всегда зияла щель в палец толщиной.

Дело «номер четыре тысячи…» лежало в верхней папке из трех, содержавшихся в шкафу. Папка была старого образца, с «кракелюром» на тисненой под кожу лицевой стороне, с пожелтевшей и надорванной наклейкой, с засаленными скрученными тесемками.

— Здесь. И не горит вроде? — капитан извлек папку, уложил ее на столе.

— Это как четыре девицы лет по четырнадцать накурились анаши? А потом их мужики поубивали?

— Да, Маш. Троих уделали и затерзали до смерти.

— Господи! — сказала Машенька. — Как пишется Роальд Василия, «раскопали» или «раскаляли»?

— Вот именно! А четвертую девицу не раскопали!

— Как вот они могли?.. Как он мог такое написать — «парциально»! Написал бы по-людски: «частично»!.. С незнакомыми мужиками… Почему у следователей и врачей такой почерк?! Для сокрытия мыслей?

— Неграмотности! Как могли? Да те девки только в техникум поступили, в гостях у подруги вина выпили. Сама, что ли, девкой не была?

Машенька перестала отбивать дробь и преувеличенно резко повернулась всем корпусом (очаровательным все-таки корпусом с умело подчеркнутыми линиями «обводки») к капитану, наклонила головку и глянула исподлобья сильно подведенными и оттого «ведьминскими» темносиними глазками:

— Роальд Василия!

— Да время такое! Не поймешь, что для вашей сестры комплимент, а что незаслуженное оскорбление: когда вы еще девки или когда уже не девки!

— Разве не подразумевается, что я девица, начальник?

— Да я ж не против. Суть, — он хлопнул по папке, и серыми языками из нее высунулась пыль, — в том, что затейницей-то была та девка, что с концами провалилась. А вроде убийц раньше не знала.

— Расчленили ее где-нибудь.

— Обалдуи! Сами те два мужика, а их вроде всего двое было, в то время от силы набрали лет по двадцать пять возрасту.

— Это как определили?

— Видели их. Издаля. И где-то они ведь живут, деток тетешкают. Как-то ведь себя оправдывают наедине с собой.

— Не в том дело! Ведь все это осталось! А? Ведь для них, для тех, кого замучили, это все как-то вроде длится, да? Это для нас прошло двенадцать лет, а для них — все тот же миг! А?!

— Мистика. Хотя, пока срок не вышел, вроде еще они только что жили… Я-то чуть не случайно. Так, мол, проверь, посмотри… Но вот те и случай! Маш, а что, если это сейчас один из тех убийц звонил?

— Ой! Вы что?! — Машенька то испуганно улыбалась, то хмурилась.

— А кто еще? Да, Борька-то когда, сказал, придет?

— Борис Николаевич? Часам к двенадцати хотел… надо же! Убийца звонил! Скажете тоже… А что? Интересно! Страшно, да?

— Да. Непонятно. Зловеще… так-то сказать! Причем… я вот теперь даже что-то выйти отсюда боюсь. Папка-то — вот она.

— Вы серьезно?! Вы меня-то не пугайте! Кто сюда зайдет?.. Вон ребята за стеной… Нет, ерунда какая-то! Или?..

Роальд Васильевич встал. Подошел к окну. Засунув руки в карманы, слегка покачивался в такт какой-то внутренней мелодии с хорошим «битом», сложил губы, словно насвистывая.

Ну и что?

Перед ним, с высоты четвертого этажа, а здание РУВД само к тому же на горе, открывался до неровного горизонта порядочный кусок города, накрытого грязновато-сизой пленкой смога. Город складывался (отсюда) из искрящихся стеклами фишек, поставленных то на попа, то на бок. Ближние были похожи на куски сот, наверное, из-за общего сейчас темно-медового тона — солнце подплавило тучу и завязло в ней, туча медленно наливалась темно-оранжевым соком, а в одном месте раскалилась почти добела. Другие, грязноватые, тонкие облака вторили туче, что-то тоже добавляя к общему тону. Все это было подвижным, мерцало, искрило местами… ближе к РУВД — пустырь — горная страна, где почти не осталось снежных вершин, оголились кривые кресты арматуры, и полузатонувшие обелиски потерянных бетонных плит — нет, кладбище да и только! И никакой жизни в ближайших окрестностях, во всяком случае — разумной. Да тут и десяти шагов по этому пустырю-кладбищу не пройдешь — увязнешь.

Совсем уже под ногами, за подоконником — отделенный забором от пустыря асфальт двора обрывался в небо, отраженное в гигантской луже, лужа морщилась, тут же смешивались облака в ней, проступали снова, и два воробья (отражённый и живой) пересекали взад-вперед отражения облаков, неразлучные и согласно исчезающие на фоне сухой части двора — на фоне сухого, потрескавшегося, противно шершавого асфальта.

Представить себе, что из вон того, явно жилого, но отстоящего метров на триста дома за ним кто-то может наблюдать, или, скажем, сказочным (лазерным?) лучом может поджечь папку с делом «четыре тысячи…», Роальд не смог.

— Что я могу сказать? Кто еще, кроме меня, тебя и Борьки, видел эту папку? За день-то сколько народу в кабинет заходит? Я позавчера ее на столе держал. Третьего дня. Да на той неделе еще! Это теперь надо всех вспомнить, кто здесь был. Это человек пятнадцать! Но сделать это, так-то сказать, придется, Маш. Один из них — тот! Или сам из дела, или с теми связан.

— Жрец?!

— Опять же это. Тут много чего обвалилось. Он знает меня по голосу, знает, что я читаю. Дома! И совсем непонятно, для чего ему предупреждать о пожаре. Тут, Маша, в самое время пистолет настропалять. Очень буду рад, если это глупая шутка! Очень!

— Я со жрецом не поняла. Какой жрец?

— Это нечто, Маш, древнеегипетское. Напугать, что ли, хотел? Но я, Маш, сильно не пугливый.

Машенька, как всегда, не очень заметно, как привыкла, как многие девицы-машинистки, как вообще многие девицы, как многие женщины, наконец, наблюдала за капитаном. Он же многим дамам в отделе, и даже во всем РУВД, нравился: высокий, узкозадый, умеренно широкоплечий; ноги стройные, физиономия узкая, несколько бледная, кожа на лице чистая. Белобрыс, черты тонкие. Ариец! Светло-голубые, слегка запавшие глаза, аккуратный рот. Ариец, да и только! Симпатичный! Симпатичный ариец. Женатый. Дочка у него.

Сдержанный, пожалуй. Суровый? Нет, не суровый! Мягкий, интеллигент в меру. Мужественный… главное, женатый давно и прочно. Северонемецкий тип вроде бы, так скажем. Есть-есть, кстати, вредные привычки: курит, например, много и пепел всюду трясет, убираться обалдеешь. Часто добавляет «так-то сказать» — такая лишняя присказка, застойный оборот. Не всегда ему жена (или сам) носки стирает вовремя. Есть, например, неподтвержденные бабьи сведения, что к какой-то девахе ездит «на сторону». А не похоже, не кадрится зря. Можно ту, кажется, как девки давеча уверяли, — французскую помаду попробовать. И юбку ту — чистая варенка! Колготки тогда светлые пойдут? Те? Мужики всегда же с лица начинают, потом — ноги, потом — грудь — тут все в ажуре. Потом — со спины — форма таза, походка. Все они, мужики, одинаковые. В этом. А ведь этот ариец изобретает тоже что-то. Вон у него в личном сейфе…Мужику нужно всякое такое дело. Должен быть «мужчинский угол» в квартире, где всякие фотоаппараты, шахматы, ружья… Сейчас так пусто у меня. Гробовая тишь. Маме уже два года. Ограду надо покрасить, как снег сойдет. Та березка небось в это лето подрастет… что за кошачий почерк у этого майора! Эй, куда это он настропалился?! Ариец-то!

Ариец Роальд тем временем припомнил и записал четыре фамилии. Помахал листком. Папку примял кулаком, прихлопнул ладонью.

— Я выйду, Маш. Запрись? Или как? Жрец-то хоть не сказал, в каком часу устроит нам пожар, но все же бдительность надо соблюдать. Сейчас у нас одиннадцать скоро? Да я сейчас приду!

— Роальд Василии! Хоть бы Борис Николаевич был! Я одна!

— Да чушь это все! Мистика! Так-то сказать! А Борьку я как раз и поищу. Ты что? Всерьез?

— А вы не всерьез?

— Дверь, если хочешь, оставлю открытой. Кричи тогда, если кто в окно полезет.

— Тогда и я выйду! Или вы эту папку с собой берите! Чего вам смешно?! Сами напугали бедную девку до полусмерти! — Маша очень выразительно прижала руки к груди — положила ладони одну на другую под левую грудь, приподняв ее. Выразительно приподняв. Вообще, Машенька — девочка очень недурственная, ариец! Обрати внимание! И квартира есть. Хотя… куда тебе, Маша! Разве ж его от законной Людмилы оторвешь? Что бы там ни болтали. У отца его Люси уже и два персональных «мерседеса», говорят, есть. Куда уж нам!..

— Я к вам так хорошо отношусь, а вы…

— Ну тогда тоже выйди. Только далеко от двери все-таки не отходи. Я не к тому, что может и впрямь… но, на всякий случай, что ли. Я минут через десять вернусь. Максимум!

И капитан Роальд вышел в коридор, только что, на днях покрашенный в «салатовый», но оттого вонючий, голый, холодный, без привычных ядовито-красных стендов и багровых физиономий в багете.

В тридцать второй комнате взъерошенный Магницкий даже не обернулся, потыкал пальцем в пол:

— Привет! Борька? Борька в двадцатой был.

Капитан спустился на третий этаж, тоже весь

свежеокрашенный, вонючий, с распахнутыми дверями и окнами.

Борис действительно сидел в двадцатой, обозначенной, словно в ней как раз что-то горело, сизым хвостом дыма из двери. Борис писал. Писал натужно, погнутым пером, то и дело откладывая авторучку и потрясая рукой, полоща уставшие пальцы в дыму. Курил же «для похудания» жирный Андрюша Соловьев, чье багровое большое лицо показывалось и словно пульсировало от кашля поверх дыма. А черная голова Бориса вроде бы даже поседела в дыму.

— Привет, Боря! У нас там с Машей полтергейст пошел! Без тебя кранты! Ты когда к нам?

— Да вон! Три листа списывать!

— Отложи, а? Мне, так-то сказать, всех бы твоих на шмонт взять, кто к тебе за две недели приходил. А то, понимаешь, пожаром угрожают. Да нет! Я вполне серьезно. Мне один жрец пожаром грозит.

Борис отложил было листки. Черноглазый, белозубый. Сильно похожий на типичного красавчика-итальянца из фильмов. Прищурился, как в кино:

— Роальд, Алик, Рояль! Иди! А? Ты что? Всерьез шутишь? Да, Соловей! Дача-то эта у тебя, говорят, сгорела?

Соловьев заворочался в дыму:

— Три самосвала песку вывалил на участок в воскресенье! Капустину бы самому там участок дать! Она у меня в болоте тонет! Лучше б сгорела!

— На сваях надо, чудак! Так что, Рояль? Я не понял, — Борис взял у Роальда листок, — это кто у тебя?

— Примерно минут тридцать назад был мне звонок. Какой-то придавленный голосок. Может, из наших кто разыгрывает? Тогда морду надо бить! Сказал, что он жрец, и предупредил, что сейчас сгорит то, ты его видел, тройное дело, что за семьдесят затертый год. Лежит оно у меня в несгораемом. Прямо мне в телефон: Роальд Василия, мол, такое дело, что то дело сгорит сейчас. Я серьезно! Звонок и такой разговор. Я понимаю, что хренота, но… откуда? Четко мое «фио», номер дела и что он жрец. У нас таких шутников нет. Некому так шутить! И мое, так-то сказать, египтологическое хобби в ход пустил! Не знаю! Почему-то жутко! Или как?

— То дело о тройном убийстве?

— Ну!

— И как он сказал? Жрец?

— Привет, мол. Дело номер такой-то сгорит в одночасье.

— И как оно сгорит? Иносказательно, что ли /

— Да нет! Буквально! Синим огнем. Я так понял.

— У вас, ребята, — всплыл из дыма Соловьев, — перекос умственных данных. Один одного вдребезги не усекает. Синим огнем, жрец… правда, третий, я в смысле, тоже не врубается. А если гравием участок засыпать?..

— Засыпь, — кивнул Роальд, — короче, мне, Борьк, нужен список всех, кто заходил в наш кабинет за две недели. И наших всех перепишу

Борис помотал черной головой:

— Нет! Не понял! Если про то дело, то ты его вчера хотел в архив сдать. Книголюб!

— А я не сдал. Я хотел еще подумать.

— Вот так, — сказал Борис, вставая, — вот и подумай теперь. Сейчас я на два часа отъеду. За два часа, может, ничего у тебя не сгорит? Вообще-то снес бы ты эту старую лапшу в архив от греха, во-первых, а во-вторых, я вернусь, и все объяснишь толком. Дело пока снеси в архив, там эти бабки должны сейчас быть. Это тебе пока такой совет. Все!

Борис собрал листки и вышел в коридор.

— Когда мы с полковником Федоровым работали, — говорил Соловьев, — у нас кофеев никто не пил! Как зарядит нас с утра на всю катушку… сгорит! Утонет, скажи! Кстати, Машеньку-то не продадите часа на два? Мне тут пропечатать пару листиков…

Макагонов, по кличке «Макдональдс», громадный, тяжелый майор с прямыми плечами, но сутулый и стремительный, пригибаясь (как в окопе), войдя, смахнул полой со стола Роальдовы листочки с фамилиями:

— Андрюш! Капустин где? Чего упало? Куда уронил?! Да брось ты все в урну! Запоздал! Ты, Роальд, помни: то, что приходится записывать, не стоит и заучивать! Истинно нужная информация ложится сама в душу навсегда! Слыхал? Писатели!.. 4

Роальд Васильевич вышел в коридор, где Бориса уже и след простыл и где сильно, намекая на последующую головную боль и возможные аллергические реакции, пахло «салатовой», приготовленной, вероятно, не на олифе, а на постном масле… пригорелом к тому же? На лестнице запахло еще сильнее. Секретарша Онучина, спускаясь навстречу, сняла очки и, держа их на отлете (с этими сверкающими сбоку от головы «допглазами», тонкорукая и тонконогая, она напоминала Роальду краба), спросила:

— Опять проводка горит?

Но капитан еще не понимал, хотя его тут же обогнал кто-то, сильно толкнув и бормоча:

— Где огнетушители все?! Во дают!

Поднявшись на четвертый этаж, капитан Роальд задел плечом по сырой краске, достал платок, но вытирать стал не плечо, а лоб. Его еще раз толкнули.

Навстречу бежала Машенька.

— Стой! Когда?! Ты вышла из кабинета?!

— Нет! Она сама! При мне! Только что! Вся вспыхнула! Как страшно!

— Что тут у вас?!

— Михал Василич! Загорание в сорок четвертом!

— Вот сволочи! Где этот Малышев?! Ты?! Много погорело?! Что конкретно?! Беги!

— Вот, Михал Василич! Бумаги… папка на столе! (Это Магницкий).

— Одна папка вот! Почти вся! Ну половина — точно! И вон там, какие-то листки горелые? Может, ерунда? (Это Соловьев? Из-за дыма не разберешь).

— Что ерунда?! Это же уголовное дело! Куда тут пепел трясут?! Кто был?! Ты?!

— Да вот она, Маша-то! Она была. Говорит, что никого не было, никто не курил, сама не курит. Малышев, мол, выходил на третий этаж…

— Ага! Хошь сказать, что само загорелось! Лежало оно, друг Магницкий, лежало, а потом — загорелось, загорелось, загорелось!

— Михал Василич! Само! — кивала в дыму Маша. — Вот мне провалиться! Само!

Глава 3

От обложки дела осталась та часть, где тесемки, завязанные бантиком, по-прежнему стерегли «вход», корешок же сгорел вовсе. Сгорели почти все свидетельские показания, большая часть «обстоятельств». Остались частично «результаты медицинской экспертизы», как тогда писали, что есть «акт номер один» имел содержанием фразу: «мы, нижеподписавшиеся, свидетельствовали шестнадцатого сентября сего года, в двенадцать часов дня, при дневном свете». А вот далее шел рыжеугольный, изрезанный берег «реки забвения» (вероятно), на берегах же кое-где хранились «следы от человеческих ногтей на правой ягодице» или «две ссадины на бедрах с внутренней стороны». Лежал там «труп подростка женского пола» и сильно поржавевший «нож перочинный со следами крови, идентифицировано, как кровь из тела Т.».

Еще далее река забвения разливалась, ширилась, смывая с берегов окончательно следы зверского побоища, сохраняя лишь узкие бумажные поля, на которых рука давно забытого археолога оставила карандашные крестики и галки-призра-ки чьих-то вопросительных междометий или глубочайших выводов, — указателей путей уже в никуда, так как, видно, никакой теперь археолог не мог сложить древний сосуд по осколкам — осколки обратились в дым и пепел, да и пепел полковник Капустин растряс по всему кабинету.

— Малышев!

— Здесь Малышев. Это из-за дыма не видно.

— Нужно объяснить или сами поняли?!

— Нет, не понял.

— Это какая статья? Халатность! Опять не поняли?! Вы курили?! Он курил?! А вам что?! Вас я хорошо вижу! Что вы все там хотите сказать?!

— Он не курил, — Машенька сцепила пальцы, — клянусь, Михаил Васильевич!

— А вот Михал Михалыч все говорил: детями клянуся! Дочерью родной! Ты сама, что ли, куришь? Или он, Роальд, кто тебе? Друг?

Роальд следовал взглядом за мясистой ладонью полковника, на которой путешествовал над столом окурок — «облет объекта». Полковник тоже следил за своей ладонью, и его вислощекое лицо быстро краснело.

— Р-раз! — сказал полковник.

Окурок потерпел аварию среди синих от смывшихся чернил луж и тающих в них пепельных льдин — горящую папку обильно заливал из графина Магницкий, первым вбежавший на Машенькин вопль. Сейчас Магницкий, весь взъерошенный, подняв плечи, отчего крылышками торчали погоны, ходил взад-вперед на заднем плане; из-за плеч полковника то и дело высовывались стог черных волос и пара горящих глаз.

— Когда я сюда вбежал, — быстро говорил Магницкий, — Маша вон где сидела, там! А папка горела тут! А Роальд минут за десять до того вышел, он ко мне заходил!

— Телепатии только мне не надо! — остановил Магницкого полковник, протянув к нему огромные ладони, словно пытаясь упереться в него и вытолкать. — Это уникальное, нераскрытое дело! Копий нет! А на него из прокуратуры запрос! И Малышев взял его на той неделе под свою ответственность! Как вы все это восстановите?!

На столе из-под опаленной рукописи, содержащей, кстати, ответ на вопрос полковника («в настоящее время невозможно»), выглядывала фотография: спокойное мертвое девичье личико. Фотографию поглотила расплывающаяся лужа, и взгляд мертвой стал настороженным… видно, что листков двадцать вполне можно восстановить. Может, еще листков десять — частично. Конечно, через несколько лет, может быть, и все это дело, всю зловещую папку могли бы списать и уничтожить.

Соловьев, выглядывая из-за плеча Роальда, было закурил, но спохватился, скорчил рожу и вышел в коридор.

— Ладно. Куда теперь деваться, — решил полковник, — пиши, Малышев, рапорт. Главное, не первый ведь год служишь! Чего?

— Я напишу, — кивнул Роальд, — только не удивляйтесь уж. Тогда.

— Чего?! Я те удивлю! Ты еще выкрутись теперь! А потом удивляй! Курить кончайте все! Буду ловить по кабинетам! На старости лет. Есть же курилка, туалеты. Обижаете, ребята!

Полковник махнул рукой (волна ветра снесла со стола клочки) и вышел в коридор, с трудом из-за согнутых плеч и бедер вместившись в просвет двери. В коридоре тут же засеменило и загрохотало:

— Марш в курилку, обормот! Соловей, мать твою!..

— Сам шмаляет «Беломор» как паровоз, — кивнул вслед Магницкий, — а как на натуре-то все было? Я ведь тебя, Роальд, не первый год знаю. При твоей-то аккуратности…

Магницкий, закрепившийся сейчас у окна, из-за смуглоты, горящих глаз и клочковатой прически, а главным образом — позой напоминал обиженного беса из сказки про Балду.

Роальд достал новую папку. Пустую. Магницкий пожал плечами:

— Примерно шестую часть восстановить можно… — А ты как сидела, Маш?

Заплаканная Маша, ставшая от страха длинноволосой (кудряшки, что ли, распрямились?) и бледногубой (помада стерлась?) тыкала пальцем:

— Я вот где сижу! Да? Дверь вот, видно! Стол здесь, да? А я — боком! Ничего! Ничего в окно не влетало! Окно закрыто!

— Четвертый этаж, — кивнул Магницкий, — ну?

— Ну?! И никаких таких лучей! Ничего! Вдруг запахло! Я повернула голову, а она горит! И сразу из-под корешка огонь! Такой… синий! Я в коридор…

— В коридор. А надо было?

— Ну?! А что надо было?! Я…

— Села бы сверху. Накрыть надо было, — Магницкий оглядел кабинет, — вон чехол от машинки. Вон твой плащ висит. Или ты для друга Роальда плащом не могла пожертвовать? Не сложились отношения?

— Брось шутковать, — пробормотал Роальд.

Он нависал над столом, пытаясь пинцетом

выудить из лужи обрывки драмы: «труп в неестественной позе» и «миндалины увеличены». Естественная поза — это когда пятки вместе и носки врозь? А какое тогда имело значение, страдала ли зверски убитая девчонка ангиной? Вот еще клочок: «в запахе из полостей присутствует запах алкоголя». Показания некоего Духовичного: «Выйдя из подъезда, я увидел»…

Тогда, тринадцать лет назад, тот увидел немного. Как помнится, две фигуры. Мужские. Судя по походке и стройности — молодые фигуры…

— Зачем ты хоть эту старость-то потревожил, Роальд, славный рыцарь?

— Тот был Роланд. Я произошел от Амудсена. Папа произвел.

— Тот был Ромуальд. Или нет: Роаль? А Ромуальдыч произошел из «Двенадцати стульев», по-моему.

— Потревожил я не зря, — Роальд склонился над лужей, и по его бледному «арийскому» лику побежали блики. Сбоку в глаза ударил оранжевый блик, и он увидел, что за окном стало солнечно. Весна.

— Какой же ужас! — сплетала пальцы Машенька. — Все как жрец предсказал!

— Жрец? Жрецы — они такие! — Магницкий подошел к столу, наклонился.

— Дымом табачным не пахнет, — решил он, — но пахнет все-таки какой-то не бумагой. Не находишь?

— Нахожу, — кивнул Роальд.

— Не горелой бумагой только попахивает? Верно? Не только ею?

— Ну и что?

— А какая часть больше всего скорежилась? Что погибло совсем? Ты ведь читал?

— Показания свидетелей, родственников. Вот все, что осталось: «Выйдя из подъезда».

— Это жрец! — сказала Маша. — Господи! Жрец!

— О жрецах сейчас не будем, Маш, — поморщился Роальд, — ты бы себя в порядок привела. Посмотри в зеркало!

— Жрецы и экстрасенсы здесь ни при чем! — согласился и Магницкий. — Меня другая тут штука заинтересовала. Ведь точно, что Маша все видела, что все загорелось само…

Машенька посмотрелась в зеркальце и вышла в коридор. Стук каблуков затих, вернее, сразу же оборвался возле, вероятно, соседней двери.

— Я сам об этом думаю, — кивнул Роальд. Он почти все уцелевшее переложил в новую папку.

— А тогда вот это, кашу эту, отдай Земнухову.

— Думаешь, определит? А как мне заявку оформлять?

— На следы… я же не химик. Ну, перманганат, например, пусть ищет, аммиак, что ли. Ты это дело где хранил?

— Вон в том.

— Закрывается неплотно. Но в этом шкафу кислорода маловато. В архиве-то все на полках стоит. Если предположить то, о чем думаем, то некто смочил пару листочков, скажем раствором… не берусь сказать каким. Смысл в том, что в течение какого-то периода сей раствор тихонько разлагался. Возгорание же могло быть на воздухе. На сквозняке. Хотя и в этом твоем сейфе тоже… Что-то такое ведь описано? Ты же знаешь, что будет, если йод с нашатырем смешать да подсушить. Или марганцовку с глицерином.

— Вот чем-то вроде нашатыря и пахнет.

— Отдай Земнухову. И пиши список. Я так понял, что у тебя оно около двух недель здесь? Отсеять человек пять с ходу можно. Тут надо бы сразу два варианта просчитать: кому это нужно из наших, кто, мол, такой нашелся шутник, кому ты поперек дороги — это раз. А два — это… уж и не знаю! Предположить явление покойников из такого далека?! Это какой год? В том затертом году Маша вон в первый класс ходила. Бывает. Совпадение. Ты можешь отбросить сразу человек десять. И ковыряйся в оставшихся, но углубленно!

Послышались каблучки.

— Только по управлению не звони, — сказал Роальд, — а Земнухов меньше чем за два-три дня не раскачается.

— Меня все спрашивают! — появилась в дверях Маша. — Не знаю, что говорить! Черте-те что болтают уже!

Видно было, однако, что Машу болтовня эта не больно огорчила, да и где-то Маша сильно прихорошилась, заиграла: губы расцвели, кудри завились спиралями, юбка облегла бедра, а кофточка «села» архиудачно. Экая мини-манекенщица!

— Пойду, — решил Магницкий, — нет-нет! По второму разу не полыхнет! Но в шкаф, конечно, уложи. Пленкой оберни. Но по второму не должно. Пока, девушки!

Магницкий подмигнул и выскользнул.

Машенька посмотрелась в зеркальце и села за машинку:

— Что там только не болтают!

— Да, представляю, — Роальд положил поверх всего последний (нашел под столом) обрывок: «Кроме отпечатков пальцев потерпевших имеются отпечатки пальцев двух неустановленных лиц без аналогии в архивах».

— Стоп! — сказал Роальд.

Получалось, что тогда зацепка была знатная. Убийцы оставили-таки след.

И этот след сгорел.

Правда, где мы их ищем? Какие поручни, рукоятки, бокалы хранят следы тех двоих исчезнувших убийц? В той квартире могли быть отпечатки, могли быть разные следы многих гостей. Мать той, четвертой, исчезнувшей девицы, той, тела которой не нашли, строгостью поведения, как помнил капитан из дела, не отличалась.

А где эти люди сейчас?

Кое-что Роальд Васильевич собирался на днях выяснить.

Бурная дама, мать четвертой девчонки, тогда сама тридцативосьмилетняя, сейчас, если жива, приближается к дамскому финишу. Ей, значит, возле пятидесяти. Едва ли жив старик Духовичный, тот, что когда-то описал «две фигуры». Была там еще слабослышащая соседка. Удивительная соседка, уловившая через капитальную стену «адские» крики. Много чего уплыло по той «реке» меж потрескавшимися створками папки, коей больше нет… как фамилия той дамы — мамы легкого поведения? Каварская! Черт знает, что за зловещая фамилия! А пропавшая девчонка, дочка, значит, Юля? Юля Каварская?

А ведь далеко не все еще сегодня утром было потеряно, Юля! Ведь копии этих, сгоревших, например, протоколов лежали в лаборатории. А? И копии отпечатков лежали… Если кому-то, «жрецу» ли, да хоть и этой Каварской сильно почему-то захотелось через столько лет замести след, значит, угрожало что-то серьезное, связанное с этим зарезанным-утопшим…

— Маш, — сказал Роальд, — а что, если я сейчас съезжу в одно место? В архив, в центр, скажем?

— Опять?! Роальд Василич! Опять я… меня одну?!

— Борис скоро вернется. Сейчас, вон, почти двенадцать.

— Роальд Василич! Я ничего не понимаю! Я же… все жду!

— Чего? Грома? Молнии? Вот дня через три придет ответ из лаборатории. Не поняла? Все естественно. Слышала ты о самовозгорании? Сено сырое самовозгорается, торф…

— Роальд Васильевич! При чем тут сено?! Вы про звонок забыли?!

— Не забыл. Я вас попрошу очень серьезно: никому о звонке не говорите! Или уже поздно?

Машенька пожала плечиком:

— Подробно я никому не успела… намекала чуть-чуть… можно мне… тогда домой уйти? (Театральщина: так ведь и ходит с ладонью на левой груди!)

— Это идея, — кивнул Роальд, — только так, чтобы поменьше народу было в курсе.

— Через тот ход? Я мигом!

Машенька поглядела на себя в зеркальце и простучала каблуками к вешалке:

— А вы? Вы ведь хотели уйти… вы уйдете?

— Спасибо за заботу! Нет, я серьезно. Я сейчас рапорт напишу, пошлю на анализ с сопроводиловкой это… сено. Бориса дождусь. Что-нибудь придумаем. Но скорее всего, я потом тоже смоюсь.

— Дверь запрете за мной?

— И дверь запру. На всякий случай. По телефону сегодня никому об этом случае не рассказывайте!

— Господи! Ну…

— Нет-нет! На всякий случай! А дверь я запру. Чего такие глазища делаем? Я-то не сено. Может, не возгорюсь? До завтра!

На прощание Машенька все-таки не удержалась — состроила глазки… но жалкая, кривая получилась улыбка.

— Пока, пока, мой свет!

Роальд Васильевич опустил кнопку финского замочка. Выломать-то его легко. Да без шума не получится. Всегда можно успеть обернуться.

Из сейфа, что прятался в переднем углу кабинета, за казенной дешевой шторкой, капитан добыл свой пистолет, подышал на вороненую сталь, рукавом почистил. Сунул «пушку» в карман брюк. Сам над собой вслух усмехнулся.

Но выходило все как-то все-таки криво, странно. Конечно, логичнее всего было предположить, что некто (кто-то из посторонних, по другим делам вызванных) увидел в один из пяти-шести дней (на той неделе или на этой) папку на столе у капитана. Затем некто, подготовившись, посетил капитана вторично и сунул в папку листок бумаги…

Роальд Васильевич сам над собой вслух усмехнулся еще раз. Дело в том, что этот некто работал здесь, в РУВД! И никаких сомнений! Все те пять или семь посетителей, посторонних, малоизвестных капитану людей, что заходили в кабинет на этих днях, никак не могли даже тронуть папку. И все время были на виду. Сжечь ее таким усложненно-хитроумным способом могли именно опять же пять-семь человек: Борис Николаевич, Машенька, Соловьев, Магницкий, полковник, уборщица, тот бородач, что приходит пылесосить и… все?! Теоретически — еще два-три человека. Папку капитан читал урывками, запирая в шкаф ежевечерне. На столе не оставлял, выходя. От шкафа ключ был только у него. Но лежал в столе?

Роальд Васильевич в третий раз усмехнулся над собой. Дело в том, что никто из вышепоименованных товарищей не стал бы жечь папку. Разве что — кто пылесосил, если он, конечно, полоумный. Папку проще было захватить с собой или подменить в ней часть бумаг. Огонь и шум в данной ситуации этому «некто» были нужны как рыбе зонтик…

В дверь стукнули. Три удара, пауза. Два удара.

В щель глядело большое, голое лицо Соловьева. Он достал из кармана кулак с горящей сигаретой:

— Спички дать? Или лучше зажигалку? А если серьезно, чего ты тут? Смотри! Капуста тебе по первое число влепит! То-то! Ну сиди, коли курить бросил!

Капитан опять запер дверь и уложил в несгораемый остатки дела о тройном убийстве, упакованные в пластиковый мешок. В шкафу сквозняков полно, кислороду много… капитан вспомнил, что Борис советовал снести дело в архив пока, где как раз тоже навалом кислороду. Кстати, Борис должен через час вернуться. Стоит дождаться? Правда, что-то очень еще беспокоит… вот главное! Особенность! Если вспомнить, остатки какой части дела попадались, то явно выходит, что вовсе ничего не осталось почему-то от, так сказать, объективных, материальных доказательств. Их огонь пожрал без следа. А пеплу мало. Надо эти клочки занести Земнухову по дороге…

Звонок!

Может, Борис? Машенька только из учреждения небось вышла…

Роальд Васильевич взял трубку.

Откровенно говоря, где-то за секунду до этого момента его осенило, и он знал, чей голос услышит. Все-таки знал!

Придавленный, плоский голосок:

— Роальд Васильевич?

— Я.

— Узнаете? Жрец Ка. Свершилось?

— Что?

— Бросьте! Вы знаете что. Все сгорело?

— Почти ничего.

— Неправда! Что нужно, то сгорело. А что-то исчезло до пожара… нет-нет, не пытайтесь! Я звоню из автомата.

— Я ничего и не пытаюсь.

— И не надо. Сейчас вам будет не до того, вы будете заняты совсем другим делом. Теперь между нами не может быть недоверия, и то, что я скажу сейчас, вызовет у вас неодолимое желание бежать на помощь. Хорошо слышно? Запишите адрес! Взяли ручку? Берите, я подожду… пишем: Каширский вал, дом четырнадцать, квартира сорок вторая. Успели записать? Это важно, потому что через двадцать минут, едва ли позже, в этой квартире произойдет убийство. Можете еще успеть на спектакль. Жаль, что он не вполне удался, правда? Все слышали? Приезжайте, капитан! Поспешите!

Трубку положили.

Роальд Васильевич машинально положил трубку тоже, тут же пожалев, — надо было ведь попытаться засечь номер…

Какой же голосок гадкий! Противный, сдавленный, даже мертвый какой-то!

Убийство произойдет так же наверняка, как наверняка должна была сгореть и сгорела-таки папка? Что можно было сделать?

Капитан заглянул в справочник и набрал номер ЦАБа.

— Мой? Проверяйте!

Взглянул на часы. До чьей-то неминуемой смерти осталось около шестнадцати минут Он представил себе грубое, прочное, с раз и навсегда застывшим «начальственным» выражением лицо Капустина… что там говорить? От работы отстранит туг же…

Звонок.

— Там проживает… записывайте: проживает Маркин Илья Михайлович… Участковый? На месте, наверное. Пишите телефон…

Капитан набрал номер участкового, затем — районного отделения. До чьей-то смерти осталось одиннадцать минут.

— На месте должен быть. Сказать, чтобы по этому адресу зашел? А что там? А то вызовем патрульную? Ясно.

Сколько осталось?

Роальд Васильевич подумал еще, а потом набрал номер квартиры на Каширском валу.

Длинные гудки.

Трубку сняли.

— Я.

— Мне Илью Михайловича! Илья Михайлович?! (Слава Богу, жив!)

— A-а! Неужели Роальд Васильевич?! Где вы?! Ну что же вы?! Сейчас уже будет поздно! Сейчас меня уже убьют! Мы, конечно, все равно еще пообщаемся, но вот успеем ли при жизни. Если не справлюсь сам, приглашаю на свои похороны, капитан! Я должен был поспеть в три места!.. Извините, мне некогда! Жду!

Это был все тот же придавленный голосок.

Глава 4

Конечно, хотелось дождаться Бориса. Очень в такой ситуации не хватало его примирительно-неопределенных пожеланий типа «шел бы ты стричь купоны» или «в следующей жизни подсуетишься, не ярись»; его якобы «южнотихоокеанских» поговорок («хакеле» и «опале»), вроде бы соответствующих по смыслу посконным «авось» и «хрен с ним»… Не хватало Роальду насмешливого взгляда и тона, уютной самоуверенности напарника. Весь же день, как назло, судьба подсовывала ему то огромное, голое, равнодушно-тупое «личико» Андрюши Соловьева, то бестолково встревоженного Магницкого, чаще же всего — перепуганно улыбавшуюся невпопад Машеньку… Казалось, даже сейчас где-то за вешалкой или между шкафами притулилась тощая фигурка (длинноногая все-таки девушка), и улыбка то гаснет, то опять трепещет неуверенно, вроде луны на ветреном облачном небе… Но, согласись с самим собой, Роальд, — девочка недурственная и к тебе расположенная…

Роальд оставил Борису записку: «Срочно еду: Кошмарный вал, дом…» Зачеркнул. На обороте написал правильный адрес, но затем бумажку скомкал и выбросил, — мол, вдруг прочитает на обороте «Кошмарный вал» и поймет, что Роальд «испереживался весь и взъярился», правда, так оно и есть, но хочется выглядеть покрепче, хотя, конечно, вся эта история похожа на идиотскую шутку… Какие шутки?! Папка-то сгорела-таки! Кстати, тот номер больше не отвечал. Выходило, что некто убит? Выходило еще, что в тот момент некий «жрец», обладатель «сдавленного» голоса, находился в гостях у убитого? Ко всему прочему, кошмарная история как-то вовсе не допускала официального вмешательства. Разве что Борис мог как-то понять и помочь, доложить же о странных звонках тому же Капустину… Как минимум — направление в психдиспансер.

Роальд стал тут понимать, что тянет время.

Записка, потом вторая записка. Очень своевременно у плаща вывернулся рукав. Те «двадцать минут» уже десять минут как миновали, а он все еще был в кабинете, давным-давно вроде бы пристроив у телефонного аппарата записку для Бориса.

Не поехать? Ведь вроде никому не обещал.

Капитан вышел из кабинета. В соседнем секретарша Онучина обернулась к двери, сняла очки и, держа их на отлете, как дрожащую бабочку, всматривалась в капитана, часто моргая тяжелыми, пластмассовыми ресницами. В следующем кабинете мигал очками близорукий Магницкий — локоть его упирался в беснующуюся пишмашинку «Ятрань» с электроприводом. Вибрируя, Магницкий хотел что-то спросить, оторвавшись от машинки и прервав пулеметную очередь бликов от очков, но Роальд пронесся по коридору, услышав уже на лестнице обрывок фразы «все сгорело!».

На третьем этаже, на втором, на первом о сгоревшей папке слыхали, может, не все, никто ничем не дрожал, ни о чем не спрашивал.

«Уазик» во дворе стоял.

Старый Бейзе брел вокруг машины, как всегда запустив в карманы штанов большие пальцы рук и растопырив остальные и остальными помахивая, как плавниками. Обернулся:

— Так и знал! Куда тебя?

— Каширский вал. Если тебе по дороге.

Зомби

Бейзе выпятил губу, вытащил пальцы из карманов, приподнял кепку, крепко пригладил ладонью седые вихры и насадил кепку снова:

— Садись, обормот.

— Сколько туда ехать?

— Ежели к спеху, то минут пятнадцать, может, двенадцать.

— Не так уж и к спеху.

А чего мне спешить? В конце концов, «жрец» мог сам предотвратить убийство, о котором так странно сообщал. Правда, тогда появление капитана на месте события получало какой-то другой смысл?

— Залазь. А чего там тебе? Там какие-то одни хмыри живут, на этом валу. Спичечная фабрика!

«Спичечная фабрика» обозначала в устах старого ругателя Бейзе нечто окончательно неприличное. Гораздо хуже бардака, шалмана, помойной ямы и так далее. «Спичечными фабриками» он, правда, обзывал часто и вполне приличные вроде бы заведения. Роальду доводилось во время ездок с Бейзе обнаруживать такие «фабрики» чуть ли не в каждом доме: все магазины были «фабрики», все учреждения и даже будка орудовца на перекрестке. Уважал Бейзе только рынки и морги. На рынках бросал машину и шел торговаться, ничего не покупая, в моргах крестился: «Вот и хмыри наши успокоились». Водил, кстати, классно, улицу видел и спереди и сзади — ни аварий, ни поломок…

Они не успели доехать до ворот.

— Вон друг твой чешет! Не хошь привет передать?

Из-за ворот показался спешащий Борис Николаевич. Черноголовый, без шапки. Походка чуть семенящая, грудь — колесом.

Роальд приоткрыл дверцу:

— Борьк! Давай со мной!

Тот не удивился. Приостановился, подумал, наклонив набок голову, решительно кивнул какой-то своей мысли:

— Далеко?

— На Каширский вал. Объясню по пути, а то…

— Короче, к двум вернемся?

— Вернемся! — соврал Роальд, уверенный, что не вернутся и к трем. А может, и… вообще? И так могло получиться? Если подумать.

— Ну давай, книголюб! Кто там тебя дожидается?

— Покойник.

Борис забрался в кузов «уазика», сел у входа, сунул голову в кабину.

— Папка-то сгорела, — сказал Роальд.

— Сгорела, — вроде бы не удивился Борис, — я те говорил, папуас, снеси в архив обратно, не берись за это дело. Говорил, курить бросай!

— Сгорела! — бурчал Бейзе. — Горят, понимаешь! Спичечная фабрика! Я-то думал, брешут. А и впрямь горят! Эта, с этажа: мол, сама собой папка вспыхнула!.. Сожгли, охламоны! И за что вам деньги платят!

— Ну? — спросил Борис. — Все сгорело? Тогда тебе крупно огребать.

— А через полчаса, — вглядываясь в несущуюся навстречу улицу, сказал Роальд, — тот же голос позвал меня к покойнику. По телефону. Тот же жрец.

— О! Спичечная фабрика! — мотал головой Бейзе.

— К нему и едем, — закончил Роальд.

— Почему одни? — Борис поставил подбородок в кулак, упершись взглядом в грязное стекло. — Кому доложил?

— Папку тряс Капустин. В курсе. А насчет покойника… Что я? Уж лучше сами посмотрим. Невесть что подумают.

— А ты и «пушку» взял?

— Взял.

— Ну книголюб! Опали твоя купина! Значит, от папки мало осталось?

— Четверть. Главное сгорело. Я смотрел. У мужиков тех, я тебе говорил, когда-то и отпечатки были. Сгорело. И главное, примерно половина, по-моему, не сгорела, а кто-то унес загодя. Уж больно избирательно горело.

— Как в кино. Единственно, что мне не светит, что в самоволку пошли. Пришьют — и знать некому. Разве что вот друг Бейзе… Вообще-то Каширский вал наш район. Если что интересное, тебе реабилитация будет. Капустин засчитал за курением, небось? Самовозгорание?

— Выходит, что так. Ты слышал о таких делах?

— Слышать-то слышал. Только таких совпадений не бывает. Кто-то за те дни, пока папка у тебя в шкафу лежала, все это расчухал. Кто бы подумать мог! Точно, что это наша Машка-красавица! А? То-то все верещит: Роальд! Я так к вам хорошо отношусь! Отнеслась!

— Не. Скорее всего, ты сжег.

— Само собой! Я папку из архива принес, мне поручили с нею работать. Ну, я тогда, чтобы не возиться, окурок туда тырк! Или спичку.

— Тогда, значит, я. А если, Боря, серьезно, то как раз всерьез-то я еще об этом тройном убийстве не успел задуматься. Меня только вот одно зацепило: Соловьев говорил, что все копии в архивах исчезли. Во всяком случае, одну папку недавно взял под расписку капитан… он смеется!.. Малышев! Я, мол! Если это правда, то тут уже свое расследование надо. Я ведь не брал, мне папки этой хватало. Так что, кто уж там под Малышева, под меня расписался… И в лаборатории что-то исчезло. Тоже я расписался? Выходит, тогда очень бы мне надо ее спалить. Чтобы уж ничего нигде не осталось! Тогда я и девах тех в том году прикончил. Сколько мне тогда было? Двадцать? В самый раз!

Борис хмуро глядел в налетающий тупик. Нет — поворот.

— Сейчас ваш вал, — сказал Бейзе, — какой номер?

— Четырнадцатый. Я, когда пришел в архив, вообще не знал, что за дело, что в папке. Слышал, Магницкий говорил о какой-то анонимке, о каком-то утопленнике, а откуда это, кто сообщил…

— Тут, Роальд, надо вообще с архивных бабок начинать, видно. Хакеле, одним словом. А ты — список составлять! Бабка, прокурор, Магницкий, Соловьев, Капустин, мы все. Начинать надо вообще с тех, если хочешь, кто обнаружил пропажу копий.

— Покойные, они самые спокойные, — сказал Бейзе, — вот четырнадцатый номер. Спичечная фабрика!

— Вылазим, Боря. Тут, Борис, не столько в папках дело, сколько в звонках в этих. Получается, у меня инстинкт же есть, очень какая-то, чую, серьезная, опасная история!

— И чего же тогда ты суешься в этот дом, Роя-лик?

Они спрыгнули на тротуар. Бейзе приоткрыл дверцу и смотрел на них насмешливо.

— К Капустину, что ли, соваться?

— Может, вообще — никуда?

— Да нет! Так не пойдет! Да, я думаю, что мы сейчас застанем просто труп. Может, даже участковый раньше нас пришел. Я туда посылал.

— А что все-таки тебе этот жрец по телефону наговорил?

— Спросил, доверяю ли я теперь ему, после того, как папка сгорела. Дал вот этот адрес. Мол, через двадцать минут по этому адресу будет убийство. Я узнал номер по адресу. Звонил сюда. А он же сам, этот жрец, со мной и говорил!

— И что сказал?

— Что уже все поздно. И больше этот номер не отвечал. А прошло с тех пор… почти час уже.

— Значит, почти час, как он покойник? Ну и черт с ним!

— Я так мыслю, — сказал Бейзе, — что я есть последний, кто видит вас живыми. Последние пожелания есть? Хотя все одно — трын-трава! Покойные — самые спокойные!

— Есть пожелания, — кивнул Борис, — если мы до… ну до четырех не вернемся, поднимись к Капустину и все расскажи. Расскажи, как Роальд меня в этот дом заманил.

— Я на вашей спичечной фабрике, — сказал Бейзе, — встречал разных чумовых. Может, обратно? Чего-то у вас рожи-лица сильно расстроенные. Залазьте обратно от греха! Смотрите, какие тут фабрики-то! Тут ни одного порядочного человека не может быть.

Борис оглядел улицу. Роальд видел, что он все еще не озабочен и даже, кажется, не сильно заинтересован. Из каких побуждений он сопровождает Роальда, было не понять. Из товарищеских чувств, не иначе. Или из любопытства. На фоне грязноватого, рябого сугроба Борис смотрелся выгодно: крепкий, небольшой, аккуратный. В шапке пирожком. Вроде молодого чиновника из какого-нибудь престижного министерства. Из тех, кто с ослепительной улыбкой «подают большие надежды» и «далеко пойдут». А вот поди же ты — рванул за другом неведомо куда.

— Главное дело: праведен будь! — сказал Бейзе и уехал.

Дома по левой стороне Каширского вала были все сплошь беловато-облупленные, пятиэтажные. Снег осел уже везде и обнажил бугры и кочки, а на их «ржавых» вершинах — щетину мелкого мусора (оттопырившиеся крышки консервных банок, длинногорлые бутылки), кое-где приподнятую остовами новогодних елок. Жители пятиэтажек, похоже, любили встречать Новый год сухим вином и шпротами. На пятнистых балконах застыло серое белье, окна отражали белесое небо, окрашивая его в грязные тона.

— Не знаю, зачем сюда лезем! Глупость делаем! — говорил Роальд.

— Ты-то законный Психопат. Книголюб! А вот я чего с тобой? Вроде был я разумный следователь. Все из солидарности? Тоже я, значит, психопат… Сгинем мы в этих коробках, а кроме Бейзы — не узнает никто.

— Еще жрец.

— Его, кстати, слышно было прилично?

— Громко. Не издалека звонил. Да это не показатель. Мне тесть из Милана звонил — вот слышимость!

— Овдовеет твой тесть в Милане, считай. Да! Никто про нас не расскажет. И жрец твой промолчит…

У подъезда сидела благодушная бабуля. Аж расцвела!

— Какая?! А это будет по правую руку, в том подъезде! Первый этаж! К диабетику, что ли?

— К диабетику? — приостановился Борис.

— Тогда правильно! К диабетику туда! К безногому туда!

— Их там сколько?

— Один он! Илья звать! Давно вроде его на улицу не вывозили.

— Постой-ка, — приостановился и Роальд, — мы-то к нему их госстраха. Кто его вывозит? Состав семьи?

— Какой тебе состав! Танька из сороковой! Ей он платит «тридцатку». Она и убирает кое-как. И

— на магазин! Одинокий он! Илья Михалыч.

— Совсем никто не навещает?

— Да нет, бывают. Один друг чудной бывает. Чудной такой! В бороде и в черных очках по-темному прибегает. Шпиен! Но не вывозит. И не носит ничего ему. Да еще какой-то родственник, говорили, вроде есть. Может, Танька знает? Да она не скажет. Тоже… да все мы здесь калеки одинокие! Цельный дом! Идите. Ему небось праздник, если кто придет… надо б его в престарелый дом… в хошьпис…

Они вошли в подъезд, выкрашенный известкой. Лоснилась бетонная лестница и пахло мочой.

Левая стена обозначалась как «сортир для Крысы» (текст вырубили топором?), закут под лестницей оказывался «туалетом им. Фихтмана», и там действительно имелись две подсохшие кучки

— символы движения масс по спирали. На правой стене расписался «Корж», дверь же с цифрой «сорок два» гляделась вполне прилично, обитая черным, с «морозом», дерматином. Ручка никелированная, низ двери не обшарпан. В силу какого-то физического ли, мистического ли обстоятельства, может быть капиллярного проникновения или молекулярной диффузии, буква «Ж» из «Коржа» переехала на дверь.

Опять намек? «Ж» — «Жрец»?

Роальд прислушался. На лестнице шаркали. Где-то, этаже на третьем, попискивало радио.

Прошла кошка. Важно, не обращая внимания, только следя за следователями рваным ухом. Угол наружной двери был обломан, за ним сверкали золотистая щепка и изумрудный бутылочный осколок. Кошка проникла в дыру, отбросив рогатую тень на стену.

— Надо бы кого-нибудь из домоуправления? — оглянулся Роальд.

— А что скажем? Что ожидается покойник? Потом ничего никому не докажешь. История-то идиотская, книголюб.

— Ну… я-то могу, пожалуй, и доказать.

Роальд Васильевич пошел к двери сороковой квартиры.

— По-моему, зря, книголюб, — сказал Борис, но тут на звонок отозвались: дверь открыла девушка. Оплывшая фигура, порванный халат с мокрым подолом. Лицо же ее, осиянное блаженной улыбкой, коротконосое, приплюснутое, с характерным разрезом глаз окончательно подтверждало — юродивая.

— Таня?

— Да! — радостно пробасила девушка.

— Господи, книголюб! — махнул Борис. — Ты же видишь!

— Дети и… вот такие говорят правду, — серьезно сообщил ему Роальд, — а вы одна живете?

— Ой, одна! А мамка моя прижмурилась! А ее рак съел! Рак!

— Вы… — Роальд показал на дверь сорок второй, — у него убирались?

— Да! Безногий он! Безногий! Не ходит! Щупает! Вот тут!

— И… когда к нему заходили последний раз?

— Когда! Сегодня! Борода! Борода приходил! Щупал!

— Сколько времени назад! А что за «борода»? Ты его знаешь?

— Сегодня! Не знаю! Нет! Щупает он! Они щупают! Они!

— Бесполезно, Роальд, — поморщился Борис, — ты что? Не знаешь таких? Приедет Капустин, она и ему начнет говорить, что это ты ее щупал. Влетишь так! За развращение малолетних!

— Дурак! — обозлилась девушка. — Ты не щупал. Он! Илья! Безногий!

— Пошли! — махнул на нее Борис, — или я один войду. Охота тебе.

— Ну, начнем, — неохотно решил Роальд, — а про бороду бы…

— Дурак! — крикнула Таня. — Не умеешь — не берись! Взялся за гуж — не говори, что не дюж!

— Пошли с нами, Таня, — поманил Роальд, оглядываясь. Борис же потянул за сверкающую ручку, и дверь открылась.

Показалась прихожая в расширяющейся щели.

Борис отступил, словно демонстрируя Роальду обои в клеточку, половик, потом вешалку, зеркало, полку с телефонным аппаратом. На половике — помойное ведро.

Тут же между следователями к ведру протянулась толстая рука. Таня хихикнула, сильно толкнув обоих, и, подхватив ведро, отправилась вразвалку во двор.

— Зачем ты ее-то, — кивнул вслед Борис, — впутываешь? Толку-то!

— Илья Михайлович! — позвал Роальд. — Вы дома?

Его собственная квартира, что в трех-четырех километрах отсюда (по прямой), была, наверное, похожа: прихожая была похожа, только половик не засаленный, зеркало — чище и просторней, вешалка — нагруженней, а вместо той вон стены у него — дверь в другую комнату. Все они похожи, капитан. И люди и квартиры…

Здесь падал псевдосолнечный желтоватый свет из комнаты первой и единственной.

— Илья Михалыч! Мы зайдем?

— Вы чего к нему? — спросили сверху.

Подняв голову, Борис обнаружил на ступеньках шлепанцы, а выше — крупную женщину. Кажется, седую, с розовыми скулами и покрасневшим носом.

Борис толкнул Роальда в плечо, показал большим пальцем через свое плечо:

— Вот и понятые, — и прошел в сорок вторую квартиру, сразу свернув на кухню.

— А чего с ним? Танька-то у него?

— Вы его видели сегодня?

— Илью-то? Да уж дней пять не катала его Танька. А что?

Она, тяжело топая, сошла к двери. Роальд показал ей удостоверение:

— Зайдите с нами.

Тетка, как полагается, перекрестилась:

— Убили?! Да это же не дом! Содом! Дверь вечером боимся открыть! А этот?! Одинокий! Больной!

Роальд Васильевич прошел в прихожую. Справа от него Борис щелкал тумблерами.

— На кухне и в сортире никого.

Комната встретила их псевдосолнечным цветом задернутых желтых штор. Бросилась в глаза вполне приличная «стенка» с безделушками. Книголюбу Роальду тут же привелось мгновенно оценить румынские (как у него дома) полированные книжные полки — шесть штук в два ряда. За стеклами сквозь желтый дребезг отраженных штор проступали корешки знакомых книг.

Широкую тахту, заваленную вроде бы только скомканным бельем, сначала закрывал от них письменный стол, тоже весь заставленный: посудой, пузырьками, стопками книг.

Потом, по мере их приближения, из-за угла стола показалось изголовье с подушкой, с желтым лицом на подушке.

— Илья Михалыч! — соседка опередила их, склонившись над лицом и вскрикнув.

Борис отстранил ее, профессиональным «докторским» жестом нащупал запястье, затем бесстрастно поднял лежащему веко. Глаз уже высох — не отражал «солнечной» шторы. Зрачок расплылся и словно потерял контуры. Веко, когда от него отлепился грубый, с острым ногтем палец Бориса, осталось поднятым. Глаз глядел в никуда.

— Господи! «Скорую»?!

— Час, как умер, — сказал Борис, — сам себе уколы делал?

— К нему врач ходила! Не часто! Как вызовет! У него, как обычно, на столе телефон всегда стоял, второй аппарат! Вот стоит!

— Пузырьки из-под инсулина, шприц, вата. Спирт, видно, пролил, — перебирал носком ботинка на полу вещественные доказательства Борис.

Ему в такт что-то шаркало в прихожей. Роальд увидел, что Таня протирает тряпкой зеркало, второй телефонный аппарат.

— Не надо! — показал он ей пальцем на лестницу, — туда уйди!

Таня засмеялась.

— Танюшк! — седовласая, красноносая соседка протянула к ней руки из широких рукавов. — Илья-то помер! Помер!

Таня повернулась, подошла. С тряпки капало.

— Укол! — сказала она. — Спит Илья! Безногий! Щупал! Щупал! Спит! Буди! Гулять!

— Уйди к себе! — показал на лестницу Роальд.

— Пойдем-ка, Танюш! — подхватила ее под руку соседка. — Пойдем! Я звоню? Вашим-то?!

— Да-да, — кивнул Роальд, — по ноль три. А в отделении знают.

— Кто? — спросил Борис.

— Я же им звонил на всякий случай. Сюда сейчас участковый должен зайти.

Складки, морщины на лице покойного были уже разглажены смертью. Покоем. Покойные — самые спокойные.

— Не старый?

Борис листал паспорт. Уже успел найти.

— Тридцать восемь лет.

— Глядится старше, — Роальд приподнял одеяло. Пахнуло тленом. Уже? Ног у покойного не было. Короткие култышки. Бурые, сырые пятна на простыне.

— При тяжелом диабете, я читал, — Борис все то отступал, то подходил, звенел посудой, — бывает такая штука… гангрена. Наверное, у него ноги так-то и пропали.

— Отрезали, — подтвердила седовласая, — я вашим позвонила. Сейчас, сказали, подъедут. А чего теперь? Отмучился. Такой вроде был жалостный. Вежливый. Танька его посодит на лавку вон там, он и сидит, со всеми здоровкается. Был ученый человек, видать. Говорили образованный, в техникуме учился. Небось семья была. А кому безногие нужны? Когда их вон с ногами сколько хошь! Алкашей! А вообще-то он тут у нас три года живет. А кто его знает?..

— Ни друзей, ни родственников? — Роальд скользил взглядом по корешкам на полках. Стандарт: Алексей Толстой, Достоевский, Генрих Манн. Это все, наверное, у кого-то оптом куплено. Издано в пятидесятых. А вон то недавнее. Но как-то без вкуса, без пристрастия, без системы. Словно чтобы как у всех, не хуже.

— Да не было у него никого. Кому мы нужны, убогие-то?! Осколки мы, как я говорю! Все — осколки! Такие тут дома для осколков. Все квартеры однокомнатные. Или коммуналки. Чтобы небось, как одна из бабок загибаться начинает, так чтобы другая за нею ходила, пока сама ходит. Так нас, осколков, и селют. А к этому, к Илье Михалычу, кто-то, мол, ходил. Друг, что ли, говорили. Только все по-темному, потемну. И редко. Врач к нему заходила из поликлиники — да кому мы, такие!

Седовласая стала неохотно всхлипывать.

— А вы этого друга когда-нибудь видели? — спросил Борис.

Он перебирал пузырьки, смотрел сквозь них для чего-то на свет. Брал двумя пальцами. Руки двигались уверенно. Нет, более всего он — чиновник. Полу придержал, чтобы стола не коснуться. Перчатки в кармане — манжетка к манжетке.

— Да нет вроде. Не видела. В спину как-то. Редко ходил. Позвонит, слышно, поздно вечером, а Илья Михайлович этот ему: «А? Пришел? Не заперто!» А он и всегда-то вроде не запирал. И не боялся никого. А чего у него брать-то было? Одни книжечки. Да по мелочи. Сувениры! В мусорку кидать? Что мы, старые, под конец нашей жизни-то имеем? Книжечки? А и за то держимся… Хотя, если уж так-то говорить, этот не из простых был.

— А из каких? — равнодушно, не оборачиваясь, спросил Борис.

— По-всякому говорят.

Капитан Роальд заметил тут нечто необычное. Поверх кивающей седой головы видна была в двери вешалка в прихожей и там странным образом показывался из-за темного безголового силуэта, куртки покойного Маркина, кусок самого капитана Роальда — его куртка цвета «задымленный электрик». То-то и дело, что жена Людмила уверяла с полной непреклонностью и гордилась тем, что ходил муж, капитан Роальд, по выходным в куртке уникального цвета, аж купленной в самом Милане. И вот поди же ты — тот же цвет. Сначала не видно было, а сейчас Таня там шевелится, шебуршится, перебирает.

— …говорили, что богатый был. Да все, мол, пропил с дружками. И болезнь, вон, смертельную нажил себе. От излишеств. Ну это — говорят все. Таньке, что ли, верить? Она вон брешет, что у безногого, мол, «дворец» за городом есть.

— Дворец! Дворец! — откликнулась из прихожей Таня.

— Да еще золото у него.

— Кое-чего! — Борис Николаевич струйкой отправил на стол тяжко звякнувшие монеты. — Потом с понятыми сосчитаем, взвесим. Под подушкой, вот здесь, под тюфяком были.

Соседка зашептала, закрестилась.

— Шесть наполеандров! Поскрести тут стоит! — решил Борис.

— Вот ведь какой! — соседка заглядывала на стол.

— А, говорите, дверь он не запирал?

— У кого хошь спроси — не запирал! Он вообще в последнее время и не вставал-то почти. Только Таньке, если нужна была, он все орал. Теперь чего говорить, а то, иной раз, как ночью закричит, когда все спят: «Таня!» Ему что? Мало, что все спят. Голосок у него был пронзительный такой и весь как все равно придавленный. Страшный. От болезни.

— Какой? — спросил Роальд. — Придавленный?

— Ну, такой, как это сказать? Ну, как все равно придушенный. А вон — золото имел!

«Что же, — подумал капитан Роальд, — жрец?»

И желтое лицо с открытым бессмысленным глазом вслед за его движением медленно высунулось из-за угла письменного стола.

«Значит, выходит, ты это и был? Что же ты? Тогда все нити к этому тройному делу тут, что ли, и пересеклись и оборвались? И твой незабываемый голос тоже оборвала смерть?»

Глава 5

Есть две принципиально разные смерти, рассуждал капитан Роальд, есть два разных события. Скажем, в первом случае, назовем его «первым», — ужас и недоумение перед несправедливостью такой вот внезапной, незапланированной смерти, когда твой уход обрывает множество нитей, оставляет кучу загадок, уже никогда с достоверностью никем, ничьими усилиями не разрешимых. В случае «втором», с подведением итогов, предисловиями и наказами, передавая томные приветы родственникам и друзьям, кивающим с готовностью мокрыми от слез носами, да пусть даже ты одинок и тебя провожает в вечность шарканье чужих ног и грохот табуреток на кухне и ты знаешь, что все сиротеющие вещи (книжки, инструменты, сувенирный медведь-бедолага, начищенный недавно кран, опустевшее зеркало) теперь наверняка не смогут угодить новым хозяевам и погибнут без тебя, ты все равно представляешь себе и их и свой путь, ты всем все прощаешь, неизбежность предсказуема и обыденна, ближайшее, во всяком случае, будущее понятно и доступно.

Роальд рассуждал, скрестив руки, прислонившись поясницей к полке, повешенной низко, в расчете на безногого хозяина, всю комнату, всю квартирку осадившего постепенно до своего уровня, даже репродукции разместившего на «детской» высоте и, казалось, часто, даже чаще, чем чем-нибудь остальным, пользовавшегося обширной плоскостью пола; во всяком случае, радиоприемник, стаканы, стопки книг и бумажный пакет с яблоками стояли на полу. Под письменным столом стояли новенькие кожаные тапочки, чрезвычайно двусмысленно выглядевшие: дар исходящего желчью знакомого? Щекочущее воспоминание? Может быть, хозяин просто берег паркет? Заходил же ведь некий друг или родственник. Переобувался. Хотя, нет, не берег. Пересекающиеся следы от велосипедных шин инвалидной коляски. Следы эти, сдвоенными змейками петлявшие по всей комнате и даже под столом, сходились к порогу меж комнатой и прихожей и, слившись в две борозды, прободали взлохмаченный порог. На обеих дверных филенках на равной высоте остались проеденные ручками коляски выемки.

Покойный вообще был деятельной личностью.

Он выпиливал лобзиком. Он курил сигары. Он собирал репродукции. Он не брезговал джином и ромом. Он, как все слышалось из прихожей и с лестницы, «щупал» Таню. Он много читал.

Сейчас он был невероятно, окончательно одинок. Его желтое лицо, на котором кто-то опустил и придавил пятаками мятые веки, то и дело заслоняла от Роальда спина Магницкого. На спине то шла складками, то натягивалась рубашка защитного цвета. Магницкий бурчал и стучал пузырьками. Участковый, очень серьезный малый с простым, добрым лицом, стоял радом с тахтой, держа свою фуражку в руках, как кастрюлю, полную супа, и осторожно уводил ее в сторону от взлетающих рук Магницкого.

— Позвонили-то когда, — иногда оправдывался для чего-то участковый, — я сразу и пошел.

— Вскрытие покажет! — объявил торжественно Магницкий, словно речь шла о сказочном будущем, вроде золотого века. — Пока следов насильственной смерти нет!

— Пока? — усмехнулся Борис, листавший грязно-желтую, неряшливую, с торчащими лоскутами анализов «карту» из поликлиники. — Смотри, книголюб! Точно! «Облитерирующий эндартериит»! Ноги он у него съел. И диабетик был знатный. Наверное, много это, шестьдесят единиц инсулина в день? А?

— Как получилось, — обернулся Магницкий,

— как вы тут оказались?

— Анонимный звонок, — пожал плечом Роальд, — мы приехали. Случайно я и Борьку увидел на улице.

Борис оглянулся, внимательно всмотрелся в лицо Роальду.

— Да правда, не знаю, — отмахнулся Роальд,

— напишем рапорта Капусте. Конечно, какие-то сведения есть, не просто с бухты-барахты мы сюда. Значит, ты считаешь, что он вроде ввел себе не то? Или дозу превысил? Или от самого диабета умер? А это как вообще-то на вскрытии определить?

— Подушкой придушили, скажем, то пух в легких будет. Пух да перья. — Магницкий задел подушку, и голова покойного шевельнулась. — Я-то почем знаю… У покойников всегда такие физии… покойные. Прям усоп во блаженстве! А одеяльце, бывало, подымешь, а там десять дырок от заточки да всякие зверства… где эти, из прокуратуры? Ждать?

— Дырки! Дырки! — слышалось на лестнице.

— Собрались! — кивнул Магницкий. — Весь дом собрался!

В прихожей столбом стояла соседка с третьего этажа, широкая, крепкая, кривоногая дама с крупным носом и голубыми глазами. Та, первая, седовласая, краснолицая соседка наполовину проникала в самую комнату. Таня же то и дело пыталась войти, и с лестницы слышались раздраженные голоса, громче всех — бас Тани:

— Щупал! Безногий! Взялся за гуж — не говори, что не дюж!

— Совсем от нее толку не будет, — кивнул в сторону лестницы Магницкий, — про бородатого в очках ведь — ничего! Это ведь не нарочно.

— Показания таких в расчет не идут, — усмехнулся Борис, — и слава аллаху. А то сажать Роальда будем. В очках и с бородой. Театрально!

— У нее вторая группа по мозгам, — сообщила соседка с носом.

— Может, сегодня мужики к нему толпой заходили, — рассуждал Магницкий, — а может, никого, кроме этой дурочки, не было? Кто скажет?

— Таня! — усмехнулся Борис, — сейчас и скажет.

— Жили, как два голубка, — сказала седовласая, — он же мужик еще молодой. Так вот, как он во дворе сидит, все он зыркает, гляжу, кто пройдет помоложе, позадастей. А Таньке он, говорили, сказки все читал, как маленькой. Да она и есть дите. Сядет на его кресло и давай кататься. А так-то — глуховатая. Если кто сегодня и был, она не скажет. Если ее разозлить, такой матерок пойдет! Такого и не услышите!

— Ты-то не слышишь, конечно! — не меняя позы и выражения (хотя на ее лице, кроме носа, вроде бы и не было ничего выражающего), проворчала носатая из прихожей. — Молчала бы! У тебя Колька…

— Сиди! Тоже мне! Сидит сама…

Фраза седовласой на этом выразительно оборвалась, и Роальд подумал в этот момент, что как раз такой выразительный обрыв фразы образует нечто невысказанно-взрывчатое, нечто словами невыразимое, от чего начинает бушевать фантазия: мол, «сидит сама» и, скажем, у младенцев уши обрезает или еще хуже.

— Спокойно, девушки! — отмахнулся Магницкий. — Колька-то где?

— Нет никакого Кольки! — отрубила седовласая. — Эта брешет, а вы…

— А Митька, например, есть? — Магницкий выпрямился. — Ну ладно. Потом соберем сведения, когда результаты будут. Чего они не подгоняют карету-то?

Желтые шторы давно развели, широко, некрасиво открыв грязное окно, беспощадным ровным светом озарив неряшливую комнату. Весна за грязными стеклами была цвета снятого молока, небо затянуто сплошь холодными, подчеркнуто-механически бегущими облаками.

— Однако книголюб, — усмехнулся Борис, — У меня-то впечатление, что Танька сильно зла на него. Она не беременная, случаем?

— Танька?! — седовласая скривила большой рот. — Да она бы того и не поняла! Ее, еще мать была жива, кастрировали. Прохиндей один, частник. Мать просила. Таньку, еще ей было годков десять, ребята изнасиловали. Вон там они жили. Я ее семейку годов двадцать знала. Отец ее, Мишка Лебедев, пил как боров. Валька, мать ее, троих родила, двое придурошные, косые. У Танюшки и брат такой. Был. Его Валька в дом для дураков сдала. Вот один у нее вроде ничего, самый старший, был, Ваня. Он сидит сейчас. Дали ему десять, что ли. Скоро освободиться должен. Сюда небось придет. Веселее нам будет. А?

Вопрос относился к носатой и был сигналом к примирению. Та равнодушно пошла на мировую:

— Да уж! Начнет дружков водить, как тогда! И так тут аж в лифтах гадят, лезут во все двери! Вы бы, начальник (это относилось к смирному участковому), его бы не прописывали, что ли. Он когда придет, Аньк?..

Покойный слушал все это.

Роальду казалось, что желтое лицо постепенно усыхает и сходит с него желтизна. Беспощадная белизна пасмурной весны, этот серовато-синий, отраженный от съежившихся сугробов и ледяного неба свет обесцвечивал выступы лица и грязной синькой скапливался в его провалах.

Нет. Этот человек не был знаком. Никогда его Роальд Васильевич не встречал, ни в снах, ни на лестницах, даже если вспомнить, что несколько лет назад не только эти, неловко, не как у живого брошенные руки (по которым, их оживляя, пробежала бледная тень от руки Магницкого), но и ноги были при нем.

Роальд подумал тут, что забыл или не знает, куда эти хирурги девают ноги и руки, отрезанные у пациентов. Хоронят?

Борис все перебирал пузырьки на столе, подносил к глазам, читал, морщась, этикетки, колкие огоньки пузырьков суетились на фоне бархатных сумерек прихожей, содержавших намеком радужный краешек зеркала, глаз, нос и мощное плечо носатой соседки.

— Смотри, — сказал Борис, — радиолюбитель.

Он зачерпнул из ящика стола и показал Роальду целую горсть розовых жучков с блестящими ножками вперемешку с уменьшенными копиями уэллсовских марсиан — черными кнопками на трех ножках.

— Сопротивления, триоды?

— Деятельный, я говорю, покойник.

Да, конечно. Все нити были где-то здесь. В морге ли, Земнухов ли погодя, но кто-то мог дать повод, и тогда все эти ящики и шкатулки, все неведомые пока закрома сорок второй квартиры Роальду предстоит изучать детально и нудно, замечая, как притупляется день ото дня естественная брезгливость и интимные детали чужой жизни становятся обыденно близкими, а исчезнувший с лица земли землянин — почти братом. Есть ли родственники? Соловьев еще не звонил из местного домоуправления, еще, наверное, не поспел и в паспортный стол.

— «Жрец»? — кивнул Борис. — Думаешь он?

Лицо на подушке окончательно посинело.

— У него образование было, — сообщила из прихожей носатая.

— Пенсия сто десять, — дополнила седовласая, — еще он штепселя собирал на дому. От фабрики. Вроде тыщ на тридцать в месяц выходило. — Она без интереса пробежала взглядом по корешкам книг. — Да у Таньки восемьдесят тыщ рублей. Так и жили как голубки. Танька его далеко иной раз таскала в коляске. Увозила вон за стадион. Она его по улицам возила. В том году за город один раз. Он-то ничего потом не говорил, а она… Два голубка. Конечно, ее чего слушать. Срамота одна. Начнет бабам во дворе делиться, как он ее… ну, он же мужик. Само собой.

— Какой мужик?! — вопросила носатая. — Что ты мелешь! Таньку-то слушать — уши вянут!

— Ну, я все закончил, — решил Магницкий, — может, им еще раз позвонить? Что-то не едет труповозка-то, девушки! Сейчас вы мне вот здесь распишитесь…

В этом только столе шесть ящиков, в тахте, когда хозяина увезут, конечно, тоже надо шарить. За книгами на полках, в самих книгах. В книгах встречаются не только купюры и фантики, там попадаются записки, письма, телефонные номера, имена прежних владельцев, иногда хранящих в памяти любопытную информацию. Щитовой паркет, так называемый «польский», — идеальное место для неглубоких тайников, внутри «коробчатых» современных дверей помещаются иногда чрезвычайно солидные предметы, в патронах пыльных пятидесятисвечовых лампочек оказываются вмонтированными кольца с бриллиантами, радиоприемники же — вообще признанные хранилища лохматых от паутины, потемневших сокровищ. Было дело — внутри старой радиолампы клад нашли. Есть еще ножки стульев (в сиденья после Ильфа с Петровым не прячут), есть кухня с запасами муки и крупы (и, дай Бог, сито для просеивания тоже есть!), с внешне совершенно девственными консервными банками. Да, есть обширное и сырое, вонючее и темное пространство — шкаф с водопроводными шиками — за унитазом. А под ванной? Да господи! Всякому известно, как ремонт или переезд — вещей вываливается столько!.. Главное, искать и найти нужно «нить», да еще нить только предполагаемую, с виду неизвестно какую…

— «Жрец», — показал подбородком Борис, — обрати внимание, книголюб!

Роальд Васильевич обернулся.

То, на что указал подбородком Борис, оказалось за спиной Роальда, и он вспомнил, что машинально отметил про себя нечто знакомое в комнате покойного, настолько знакомое, что оно тут же и потеряло вес и интереса не вызвало, словно ему обязательно только тут и полагалось быть.

На стене между полками и шторой, свернувшейся сейчас оранжевой гармошкой, низко (для безногого) висела репродукция. Большая — пожалуй, сантиметров сорок на шестьдесят.

Верно! Почти такая же, поменьше, висела у Роальда Васильевича в спальне, вызывая, кажется, сдержанное недовольство супруги Люси.

Это была известная знатокам, но редко воспроизводимая деталь древнеегипетской фрески «Исида и Тот у гроба Осириса». Та, где Осирис почти весь всплыл из гробницы, Исида в чем-то вроде сапог, а Тот явно ковыряет у себя в носу, унылый, отрешенный, вызывая своим видом ассоциации с концовкой Козьмы Пруткова: «Стоит огородник угрюмо и пальцем копает в носу».

Роальд Васильевич, действительно, узкий специалист-любитель-египтолог, точнее, любитель древнеегипетского «похоронного» искусства, любил эту сценку, казавшуюся ему, в отличие от очень серьезных, статичных, приторно торжественных прочих пред- и загробных сцен, очень осторожной, лукавой, тонкой попыткой внести элемент юмора, естественно древнеегипетского, в заупокойный бред. Пусть юмора слегка «черноватого».

Честное слово, Осирис улыбался, скосив глаза к переносице, может быть, не столько оттого, что подпрыгнул, как живой (пружинный, что ли, матрац ему подложили?), но — от созерцания шикарного костюма ухмыляющейся Исиды, вырядившейся по случаю его кончины в чулки с подвязками, натянувшую сапожки (на три тысячи лет опередив моду) и устроившую на головке «сэссон» последней четверти двадцатого века. Бог Тот, одномерный ханурик, уныл, но зато принес нечто, почти скрытое его тощей ляжкой, та же деталь, что выглядывает из-за ляжки повыше колена, и еще — нечто вроде узкой перевязи или ремешка, решила дело года четыре назад, когда пятилетняя дочка капитана Роальда, долго наблюдавшая в окно современные похороны с оркестром и фотографом, сказала, присмотревшись к репродукции:

— Па! А царя-фараона этот дядька тоже фотографировать пришел!

Роальд тогда вот и понял, что именно ему напоминает деталь, выглядывающая из-за ляжки хмурого Тота, — объектив фотокамеры.

Прочитав все, что сумел достать написанного на русском языке о сценке с участием Тота-фотографа, Роальд обнаружил, что ни сапог, ни чулок, ни фотокамер, ни загадочных усмешек никто из профессионалов-египтологов не заметил. Парение Осириса кто-то неуверенно объяснил попытками преждевременно вознестись, хотя, как надо бы считать, мумии-то возноситься вообще не полагалось, и вообще дело происходило уже в тех местах, куда возносятся, или в их предместьях — усилия Осириса оказывались лишними. Происходил у описывавших, как решил Роальд, процесс осмысления, противоположный данекеновскому, — никто не пожелал отведать парадокса.

Но покойный-то Илья Михайлович обладал вкусом — сценка оригинальная. С простором для размышлений.

Да, кстати, засыпая и просыпаясь по утрам, этот Илья Михайлович прежде всего видел со своей тахты стартующего Осириса.

О чем он думал тогда? Что пытался понять? Может, скользил взглядом равнодушно, как по обоям, по корешкам на полках?

Как иногда странно и горько видеть в окнах квартир-музеев совсем новые деревья и дома, знать, что усопший в сих покоях или долго живший в них Великий встречался взглядом совсем не с этими дальними окнами, что кланявшиеся ветру и ему деревья давно убиты и даже вечное облако над горизонтом — нынешней дегенеративной формы и нынешнего грязноватого, этакого мутного оттенка: смог выгрязнил облака и лазурь. Разве что из окна дома в Мелихове ты увидишь вроде бы почти ту же далекую опушку, но отдалившуюся, еще и полысевшую, и можно что-то успеть себе представить, пока не вполз в картинку поломанный трактор с сизым хвостом… разве что рядом, здесь, за стволами сада, — призраки и фантомы…

В Ялте в сумрачный день покажется, что, может быть, море осталось прежним — за садом льется его тусклое, исчирканное полотно; в осенней аллее в Михайловском ночь и вороха листьев укрывают раны; к вечеру омыло ветром небо над Вырой, и отрок Набоков, за рога вкатывая велосипед в горку за Оредежем, оглядывается на тот же, что и сейчас, профиль: римского склада нос (конек и скат крыши), губа — пилястра, ус — сосновая ветка…

— Что, книголюб, — хмыкнул Борис, — «жрец»? Выходит, он! Вот этот, Илья Михайлович. Вот книжка стоит. «Сказки древних египтян».

Капитан Роальд еще раз взглянул на репродукцию с парящим Осирисом. Что-то его беспокоило. Что-то в ней было не то, мешало привычному восприятию.

Осирис вроде такой же. Вроде все на месте. Ага!

Гробница Осириса в верхней части была украшена иероглифами. Кажется, их давно расшифровали, и, кажется, ничего необычного, какого-то особого смысла не обнаружили.

Но необычное было здесь. Некто исказил часть иероглифов.

Роальд отошел в сторону и опять приблизился. Так — свет под углом…

Да. Так видно стало, что это следы карандаша. Блестящие следы, складывающиеся в цифры. Пожалуй, верно еще, что заметить такое мог только тот, кто очень хорошо знал именно эту репродукцию.

Можно было разобрать, что первая цифра — единица, вторая — тройка…

— Чего ты там? Следы неведомых зверей?

За окном хлопнула автомобильная дверца.

— Приплыли наконец, — сказал Магницкий. Понятые стали с шорохами рассыпаться, освобождая дорогу. Послышался топот многих ног в прихожей.

Роальд же все стоял у репродукции. Сомнений не было.

Сто тридцать один, девяносто, шестьдесят.

Сомнений не было, что это номер телефона. Сомнений не было, что этот номер ему прекрасно знаком.

— Ты чего тут застыл? — снова спросил Борис. — Выйди на кухню, сейчас выносить будут.

Роальд взглянул на мертвого. Подхватил со стола телефонный аппарат. Вышел в прихожую, волоча за собой длинный шнур.

Вошли с носилками. Повеяло тленом и морозом.

Роальд в сумрачной прихожей поспешно набирал номер: сто тридцать один, девяносто, шестьдесят. Никто, ни мертвец, ни Борис… никто не мог знать этих цифр, в таком вот их сочетании. Не должны знать!

Один гудок, второй, третий, четвертый. Все это было нелепо, невероятно. В той квартире и сейчас, и до самого вечера никого не должно быть! Никого!

Но трубку сняли…

— Вы? Роальд Васильевич?

Все тот же «сдавленный» страшный голос!

— Я, — сказал Роальд, с трудом проглотив ком в горле.

— Вы слышите меня?

— Слышу.

— Прекрасно! Я ждал вашего звонка. Да-да, вы правильно поняли. Это говорит Илья Михайлович Маркин. И я же лежу на тахте перед вами. Но мы с вами понимаем, что тот Илья Михайлович и я, его Ка, могут существовать раздельно. Я вас прошу вот теперь уж никому не рассказывать о нашем разговоре. Это смертельно опасно для вас. Вы поняли?

— Понял, — сказал капитан.

— Прекрасно! Приезжайте! Пообщаемся подробнее. Жду.

Трубку повесили. За спиной капитана топтались, шуршали — покойного переваливали на носилки.

— Борис, — сказал Роальд, — я должен немедленно уехать!

Борис Николаевич поднял аккуратную голову.

— Что? Куда ты должен?

— Должен! Туда! Но я вернусь! Оттуда.

С этими неопределенными координатами на устах, то есть что-то такое бормоча, капитан Роальд попытался покинуть квартиру, прижатый же было к вешалке, машинально отвернул куртку покойного, но ничего на этот раз цвета «дымчатого (задымленного) электрик» за нею не обнаружил.

Насчет бегающих душ и оживающих покойников много чего стало известно в тот год. Ходили по очумевшей Москве жуткие слухи. Как раз недавно рассказывали о некоем колдуне с древнегреческой фамилией (и это показали по телевидению), разбудившем пассами целую толпу покойников, причем покойников именно ущербных — безногих, безруких, безголовых, образовавшихся единовременно в результате какой-то плановой «разборки» в «баре ресторана». Покойники те, рассказывали удачливые телезрители, бежали за папой-колдуном аж до трамвайной остановки, что колдуна в час пик спасло. Поступали и проникали из Зазеркалья в мандражную атмосферу слухи о бесхозных фрагментах мертвых тел, одухотворенных и яростных, и все как-то позабыли, что истории о «черной руке» рассказывали еще дедушки бабушкам, а еще раньше развлекался этим незабвенный Мопассан, а еще раньше, то есть почти двести лет назад, братья Гримм сочиняли «ужастики» про оживающих мертвецов и их «половинки», а древние зулусы…

На лестнице топталась, гримасничала Таня.

Капитан оглянулся:

— Ты? Когда? Когда?! Кто к нему приходил?!

— Безногий! Спит! Щупал!

— Мы еще тебя пощупаем! — пообещал кто-то.

— Вон! Безногий! Спит!

Илью Михайловича протискивали в дверь. Взвыла на лестнице какая-то кликуша. Санитар в белом, широкий, топчущийся, закрыл было собой лицо Ильи Михайловича, потом белая спина ушла в сторону, и капитан увидел еще раз бледно-желтое, спокойное… как-то словно… глядящее в его сторону лицо покойного. Вот шевельнулось веко, вот слегка пополз вверх угол бледного рта…

— Спит!

— Врешь, — не обернулся капитан, — он умер!

— Спит!

— Кто к нему сегодня утром приходил? Ты же видела! Кто? Как одет? Скажешь?

— Кто? Ты! Ты приходил!

— Роальд! — Магницкий, обходя носилки и, как дерево, — санитара, протягивал что-то на белой тряпице, — смотри! Ты вообще-то куда собрался? Смотри!

В тряпице — крупный пистолет. Ухоженный, не старый. Но в пыли.

— За тахтой нашел! Он туда не провалился, он его там держал! Руку сунул… если что… а?

— «Зиг-зауэр»?

— Ну? Швейцарский. Девятимиллиметровый, «девять — пара». Девятизарядный! Мощная вещь!

Магницкий завернул пистолет в тряпицу:

— Ты понял, на кого набрели? А у ванной…

Роальд увидел поверх головы выглядывающего Бориса. Тот подмигнул ему.

— А у ванной свежая кровь! И у трупа на темени явно осаднение!

— Убийство! — Борис Николаевич усмехался. — Смельчаки мы с тобой, Роалик!

Носилки застряли в дверях. Стали открывать вторую половину двери. Попятились. Желтое лицо накрыли простыней. Из носилок вдруг стало капать. Желтая жидкость. Кровь? Сукровица? Моча?

Капитан Роальд протискивался на улицу.

Выбирался из подъезда, бормоча:

— Я должен немедленно уехать!

Глава 6

В пятом часу было еще совсем светло, но уже теряли очертания, сливались и холодели облака, и тревожней на этом размытом заднике смотрелись острые вершины елей меж кулисами-пятиэтажками.

Бейзе топтался у своего драндулета, заложив большие пальцы в брючные карманы и помахивая остальными пальцами, как плавниками.

— Проздр-равляю! — поклонился он Роальду. — С благополучным избавлением вас! Решили выжить? А то здесь, на этой спичечной… того гляди!

Ни к чему сейчас было Роальду все это слушать! Кивая и не слушая, он сворачивал за угол, делая ненадетой перчаткой в воздухе движения, словно пыль ею с карниза обметал и это должно было означать единовременно: «привет», «доеду сам» и «покедова».

— И фабрички да и покойнички, — напевал Бейзе, глядя на трижды пронумерованный угол, за которым скрылся капитан, — эх, лимончики да апельсинчики!

Он слегка притоптывал своими грубыми, солидными, густосмазанными башмаками, а в это время из подъезда выносили Илью Михайловича Маркина, укрытого с головой, и те, кто шли спереди, поставили носилки, уперев их ручками в тротуар, носилки оказались под неестественным углом, что более всего сейчас подчеркивало — вынесли мертвое тело. И кошка, знавшая Илью Михайловича, села спиной к носилкам, и воробьи, боясь показаться неприлично любопытными, все вдруг унеслись облачком на дальнее дерево, только безмозглый голубь как шел, так и шел и набрел почти на голову Ильи Михайловича, но тут голова вознеслась, носилки, как в пенал, вдвинули в машину-«труповозку», собравшиеся в тесную, смертью сплоченную кучку бабули согласно закивали, кто-то очень дымно закурил, а Бейзе, все помахивая своими «плавниками», сдвинул носком башмака цепки на тротуаре, изготовил из них косой крест, добавил сверху круглый, «глазастый» от пятен прошлогодний лист. Получился череп с костями.

— Вот еще один, — сказал Бейзе, — человек. Умер. Ничего. Покойные — самые спокойные.

Капитан Роальд спешил.

В собственной куртке ему стало тесно, и жарко стало голове под шапкой, а перчатки он все не знал куда девать и сунул их, кажется, в карман, а может — за пояс.

Он вышел к остановке, с которой автобус как раз снял небольшую партию ожидавших, и не успели только Роальд и тощая девушка в штанах и куртке с капюшоном. Она сначала отворачивалась, и Роальд вдруг поймал себя на мысли, что боится ее. Боится и тени на стеклянной стенке павильона, боится услышать шаги за спиной.

Поэтому он подошел к девушке:

— Какой номер ушел, не заметили?

— Тут только один ходит, — сказала она, улыбаясь. Потом она отошла, но не для чего-нибудь особенного, просто, наверное, чтобы показать капитану, что у нее хорошая фигура, а то, что носик плосковат и глаза мелковаты, — это ничего, это не все, что у нее есть. У нее еще была дорогая кожаная сумка на длинной лямке, и она вертела ею сначала на уровне голени, потом — бедра, и взгляд, следуя за красивой сумкой, задевал попутно красивую ногу.

Капитан же резко повернулся к пятиэтажкам, охватив взглядом все бледно-серое, с черной прострочкой из сучьев и мусора пространство. Никого. И автобусы тут, видно, редко ходят.

А если серьезно, то за него просчитали все!

Все! Его реакцию на «возгорание папки», его поездку к «телу», его в третий раз повели в нужном направлении; предвидели его решимость даже, совсем недавнюю, запретить себе подчиняться неведомому императиву. Итак: звонок— папка—пожар-звонок—покойник—Осирис—номер телефона—поездка вот теперь по адресу, давно заученному, так уже застрявшему в памяти… да, на уровне родного, домашнего!..

И если предыдущие звенья этой «цепочки» выпукло выпирали, были видны всем, то о звонке, о том адресе, по которому он сейчас выезжает, он уже не может рассказать даже Борису, независимо в, конце концов, от предупреждения… «жреца»…

Но… знает ли «жрец» вот об этом?

И Роальд нащупал в кармане брюк пистолет.

А так ли уж знает его характер? Не слишком ли самоуверен? Можно, конечно, экстраполировать поведение робота, но я, капитан Роальд… я же непредсказуем. Я так всегда думал. Я льстил себе?

Девушка повернулась к нему. Глядела теперь, и очень заинтересованно, вдоль улицы, мимо капитана.

Роальд зашел за павильон, встал лицом к стеклянной матовой стене, достал пистолет. Магазин, конечно, на месте. А что? Мог исчезнуть?

Что сам Роальд сейчас мог? Что он был вообще способен совершить этакое, сделать что-то алогичное, нелепое? Получалось, что только так удалось бы еще спастись от следующего неведомым призраком предугаданного шага? Что можно сейчас «просчитать», пытаясь выскочить из липких пут, неведомо кем и неведомо для чего развешенных вокруг? Ни шага влево, ни шага вправо? Ладно, а предусмотрено ли им или ими… Скажем, я часто мечтаю. Я лежу под ночником, Люся давно спит, я вовсе не читаю… я — перед самым нырком в сон. Разве я могу заснуть, прежде чем проплывут мною созданные острова или если я не построю хотя бы одной стены соснового золотистого сруба под восхищенным взглядом той, с кем в скрежете и пламени по трупам выполз из взорвавшегося над дикой тайгой лайнера, о котором (и о нас с нею) до поздней весны никто не вспомнит? Кто, если исключить походя паралогию телепатии, может в целом свете знать, чем наполнены мечты засыпающего?

И вот на фоне дырявого снежного полотна и пораженных экземой стен пятиэтажек затеплились огоньки интимных бра «под бронзу», послышались за павильоном решительные шлепки босых ног, в емкой, старого образца, ванне проходит степенно гамму от дисканта до баса хлорированный поток, а навстречу победному гулу мини-моря спешит и сейчас сольется с ним победное мурлыканье Людмилы (белокожей, в огненных пятнах), шествующей мимо, мимо твоего взгляда…

— Закрой дверь!

Но еще можно успеть увидеть, как она бросается (осторожно, держась за борта, как в лодку) в свое мини-море, как приседает в нем, блаженно зажмурившись. Всплыли груди, понеслись вокруг телесных островков струйки мини-гольфстримов, поплыли туманы, накрыло лицо жидким солнцем отраженной лампы… Но вот попростевшая и розовая, с маленькой из-за прилипших волос головой, она рождается из волн:

— Я же просила закрыть дверь!

Наступило пробуждение. Набоковская Мнемозина делает ручкой. Бегут мертвенные пятна по купальщице, прорастают сквозь нее сучья, фонарный столб. Девушка с кожаной сумкой вертит сумку, поддает ей коленом, ловит ее двумя коленками, отпускает, ловит — отпускает, и единственный пока зритель, стройный ариец-капитан — непосредственная натура, — приобщается к этой интимной игре, краем воображения заглядывая на следующую страницу, где его тут же девичий чудо-голосок просит «сыграть», и Роальд играет — бьет по пластиковому, несоразмерно объему — легкому, арбузно-зеленому мячу, и драгоценный грузинский кувшин шагает в пропасть с враз ослепшего телевизора, а потом два коротких часа, под отчаянным взглядом дочери, капитан, торопливо вытирая о штаны склеившиеся пальцы, пытается реанимировать кокнутый кувшин, стиснув зубы, чтобы не рявкнуть на дочь, уверяющую его в утешение, что «деда» привезет такой же кувшин оттуда же, откуда привозит идиотски-огромные мячи, невкусные конфеты в приторно-ярких коробках, входя всегда не вовремя, снисходительно, заранее ухмыляясь, кидаясь пакетами, называя их при этом почему-то «подарка». А во дворе зеркальный «мерседес» оглаживают местные автомобилисты, а дворовые бабки зовут по-прежнему, как и десять лет назад, Людмилу «дочка этого», не замечая мужа. С Люсиной матерью проще. Она приходит реже и занята чаще всего передвижкой мебели, которую Люся каждый раз возвращает на прежнее место, даже индийский кувшин, неразбиваемый, появившийся вместо кокнутого… сквозь который движется наконец к остановке по пояс грязный, словно выдравшийся из болота, багровый от натуги автобус.

Капитан еще раз оглядел пройденный от пятиэтажек путь. Может быть, очень-очень странно как раз, что никто, кроме девушки с сумкой, ехать в этот час с этой остановки не пожелал.

Но зато на всех предыдущих остановках, видно, все единовременно решили куда-нибудь выехать, но не все выехали. Стиснутый и подвешенный в центре автобуса, куда их с девушкой (и с ее твердой сумкой) препроводили все остальные стиснутые, капитан видел теперь только фрагмент окна, обрезанного двумя хищными профилями с боков и шапочкой с помпоном — снизу. Помпон попал в сметану, плавал теперь меж кусков лука, изумрудных и глянцевых, и оранжевых, нашпигованных янтарными зернами сегментов и полушарий — помидоры! Над тарелкой вкусно хрустит салатом Ленка:

— Хорошая у нас мать, правда?

— А как же! На все руки!

Люся, сверкая рыжими подмышками, растирается испанским махровым полотенцем:

— Уйди, Рогалик! Вечером. Устала я, честное слово!

Вечером Люся скоро-скоро засыпает, раскинувшись от жары. Но это не поза, это позиция. Она действительно хочет спать. А на дворе век секса, чувственный, исторический век. Устроили нынче и нам десятилетие вседозволенности, беспредела… мы зеваем над трупами… Правый профиль из двух, что обрамляют автобусное окно, распахивает рот, окружая пастью, как раскрытыми пассатижами, фигурку двухгодовалого (примерно) младенца на приостановившемся было бульваре. Младенец болтает руками-рукавами, — так, наверное, ходили предки-питекантропы, не умея еще координировать и «театрализировать» движения. Это сейчас что ни походка — «театр одного актера»… Тут же, за углом, сорвавшийся с места табун автомобилей вдруг обнажил широченную лужу с цветной дорожкой от светофора. Отражения огней. Меркнут стекла, сглаживаются тона. Скоро пять часов. Или уже больше? Трудно разглядеть. Кажется, ускоряется движение за автобусными окнами, образы торопливее сменяют друг друга, темп нарастает: девушка, изгибаясь и почти падая, поспешно попадает рукой под мышку кавалеру, оба для равновесия машут свободными руками и сменяются мятым сквером, — вроде застиранного платка в горошек, а следующий склон — словно усыпан перьями рябых кур, а то, вот теперь, — просто серые полосы, — грязь, грязь, слякоть; видишь ведь, капитан Роальд, в каком безумном мире, в каком, главное, состоянии души живем, катим, катим на свидание с привидением среди призраков города; только иногда все-таки мелькнет свежезеленый лоскут — обещание теплой и стремительной весны.

Капитану сейчас выходить, он у дверей. Мечты, сны, игры воображения. Нешто я Годунов-Чердынцев? Это от растерянности, капитан. И некого позвать на помощь. Некому довериться, даже Борису, так сказать посвященному, — не во все, но все-таки, но нельзя; это лежит по другую сторону совести, что ли… или смелости.

Дело в том, что наблюдательная Машенька угадала, и не зря пробегали по учреждению слушки, — у капитана Роальда уже почти два года была небольшая хорошенькая пассия, которую и звали подходяще — Люба. И номер телефона, замаскированный на репродукции с возносящимся Осирисом в квартире свежепредставившегося Маркина, был номером ее, Любы, телефона. Телефонный этот аппарат, модный, с кнопочным переключателем и витым шнуром, стоял на модной же, темно-серой, матовым лаком крытой тумбочке именно в квартире Любы. Куда капитан Роальд сейчас спешил.

Люба же четвертый день была в короткой командировке (недалеко, в городе Дмитрове) и сегодня поздно вечером хотела вернуться. А сейчас в ее квартире не могло быть никого. Но — был.

Люба вообще-то не часто покидала так надолго свою квартиру. И собиралась долго и трудно, теряя и возвращая в чемодан пенно-кружевные или цвета штормовой морской волны мутновато-зеленоватые тряпочки, а потом вдруг, махнув рукой, включала любимую пластинку с голосами тех, кого недавно, в «тоталитарные» времена, обзывали «эмигрантами», и тут же, если случалось, что собиралась при капитане, раздевалась, лезла, кряхтя, на стол и плясала для капитана, зная, что он любит ее тело (она сама его более всего любила — тело), полноватое, коротконогое, ловкое, с прыгающими от скачков грудями… эх, кружилась, зажмурившись и заведя руки за голову, сцепив пальцы на затылке, под короткой, жесткой гривкой, замедляя, замедляя движения-кружения, чтобы — раз! — с последним стоном-воплем заблудшего «эмигранта» повалиться на тахту, раскинуться, смеясь, показывая крупные, яркие зубы. Из-под прочно приклеенных ресниц наблюдая за подкрадывающимся капитаном. Глаза у нее были выпуклые, несколько «бараньи», подбородок в свое время не поспел за полноватыми губами, нос получился толстоват, но крупные глаза и живость рожицы всегда успевали затушевать в глазах капитана эти ее индивидуальные особенности. Она любила строить рожи, гримасничать, грубо и часто меняя выражение глаз, крупного рта, постоянно помогала себе говорить руками…

…Очень медленно ела, всюду опаздывала, назойливо обещая, что это «в самый-самый последненький разочек», садилась, как это иногда представлял себе капитан, рядом с начальником, с нагловато-испуганной улыбкой трогала его за плечо. Но в ее «шараге» ей все равно часто поручали, если судить по ее словам, что-то очень ответственное, у нее было великое множество подруг, и однажды она «очень-очень» попросила капитана узнать по своим каналам, у приятеля в ОБХСС, на какое число назначена «ревизия» в одном очень центральном учреждении («Зойка болела, честно! Разводилась еще раз, дура бешеная! А там у нее такой жулик этот хам! Он же на нее все! Ты понимаешь?! Мне бы только число!») Капитан узнал число. Через две недели был день рождения у Ленки. Люба показала на аккуратные, солидные коробки: «Ты же знаешь, как я к твоей Ленке отношусь. У меня детей не будет, Алик… отнеси ей от меня. Это пустяки, а дети любят». Капитан дома обнаружил в коробках игровой компьютер и целую серию отличных, как оказалось, дискет. Ленка была в таком шоке от счастья, а Люся так легко поверила, что капитан за год втихаря накопил и купил это все по дешевке, что Роальд так и не решился вернуть Любке подарок, стоимость которого себе долго не представлял. До тех пор, пока Любка на это не намекнула. Заодно и на то, что «Зойка шантажирует». Капитану пришлось сообщить о следующей дате…

Вот куда спешил сейчас капитан.

Душа покойного Ильи Михайловича, самая, пожалуй, деятельная из трех или четырех, что ли, душ (капитан плохо сейчас считал), полагающихся по древнеегипетским канонам на одного усопшего, — именно «душа Ка», надо понимать, — обитала сейчас в квартире Любви-неваляшки. Какое такое при этом со стороны капитана ожидалось «действие», он не пытался себе представить.

Потому что, словно зловещие «ККК» (капитан Кассий Кольхаун) в старинном романе о блуждающем покойнике, сковали капитана Роальда «ЛЛЛ»: Ленка-дочь, Люська-жена да вот Любка-неваляшка.

О его нынешнем поспешном выбытии в никуда в РУВД будут все знать вечером, может быть, завтра утром. Тут подкрадывалось некое предвидение, что о дальнейшем могут и вообще никогда не узнать. Но ведь в числе ничего никогда не узнавших будет и Ленка. Та, для которой он и бог и царь и герой. Иногда кажется, что лучше бы ей ничего никогда не узнать!

Вот за тем углом, в глубине уже сумеречного двора, проход в этот двор открылся, как пасть, качнулся в стекле дверцы, поерзал, встал. Дверцы раскрылись.

Автобус ушел. Роальд остался.

Может быть, это смотря по обстановке, капитан откуда-нибудь еще сможет позвонить хотя бы Борису. Тот когда-то познакомил его с Любкой, в каких-то гостях. Догадывался, небось? Иногда подмигивал, усмехался. Но не позволял себе даже намеков. Можно рассчитывать хотя бы, что у Бориса сам факт присутствия Любки в Роальдовой жизни не может, не должен вызвать ни удивления, ни лишних вопросов. С Борькой с ходу попадешь в область решительно прагматическую… в крайнем случае — в сумерки, где копошатся уже не столько «души» всех четырех известных видов, сколько не лишенные обаяния инопланетяне и снежные австралопитеки.

Да, ничего хорошего не виднеется впереди, но непременно требуется удалить из этой истории Ленку — второклассницу… а уж что там будет с Люсей… Вот ведь кто виноват! Эх, Люська! Ищу виноватых! Ищу виноватых!

Между тем капитан Роальд, так как есть, со спутанными мыслями, вошел внутрь куба, образованного одинаково мутно-серыми десятиэтажками, сверху подрезанными словно бы одним плоским облаком, с мрачным двором в основании. «Куб» сей был заполнен темнеющим воздухом предвечерья. В щелях меж домами мелькали иногда искры от стекол машин, во дворе же почти не было движения. Снег тут мало подтаял, из него вырос в центре двора ядовитый гриб-мухомор под естественным деревом, под грибом торчал острый борт и просвечивали контуры полузатонувшей песочницы, кое-где из волн-сугробов показывались фрагменты скамеек, детская горка симулировала (лесенка, столб, площадка) ходовую рубку затонувшего корабля, с которого спаслась потихоньку выгребавшая к тротуару овчарка, выволакивая на долгой вожже из пучины захлебнувшегося длиннополого пенсионера.

Все окна, сотни окон отражали над капитаном по очереди белое небо, гляделись бельмами над пустыми лавками у подъездов. Бабули займут на лавках места позже, часам к шести, когда повалят с работы и из магазинов ночные экипажи десятиэтажных лайнеров, озарят их огнями, и в ночь поплывем, поплывем…

Любкины окна выходили на наружную сторону «куба», и это показалось почему-то обстоятельством благоприятным.

Войдя в лифт и надавив на кнопку, капитан переложил пистолет в карман куртки и руку оставил с ним в кармане, а большой палец оставил на предохранителе, подумав, что так вот со страха и стреляют не туда, вспомнив, как несколько лет назад один из их РУВД при не очень похожих, только отдаленно похожих обстоятельствах прострелил себе бедро… нет, похожих обстоятельств просто и быть не могло!

Больше Роальд, кажется, ни о чем уже не подумал. Нащупал в том же кармане ключ.

Можно предположить, что кто-то, не знающий капитана давно и близко, не смог бы догадаться о его состоянии. Он и всегда-то был бледен и часто — очень серьезен, а сейчас так бледен и серьезен, как бывают бледны и серьезны приговоренные, те, что стоят у стенки.

Капитан вышел из кабины лифта на десятом этаже, не позвонив, вставил ключ в замок, повернул дважды, толкнул дверь и сразу шагнул в квартиру, прикрыв дверь за собой.

На лестничной площадке сначала прошелестели дверцы лифта, тихо щелкнуло, прошептали дверные петли и еще раз щелкнуло. И более ничего. И продолжалась эта тихая суета секунды три-четыре. И любой сосед по площадке, если только он не ожидал появления капитана заранее, не смог бы при первых шепотных звуках поспеть к дверному глазку, даже если бы что-то и услышал. Правда, с опозданием, еще через три-четыре секунды, «остатним» шелестом отзвучал лифт, закрываясь. Значит, мол, был кто-то, кто-то вышел, а куда девался — неизвестно.

Так капитан и раньше появлялся здесь, чаще всего в этот час, примерно раз в неделю или реже, и только несколько бабуль во дворе знали, кажется, его в лицо. И теперь его не стало на площадке, а в гулком колодце лестничного пролета даже эха не осталось.

Роальд же Васильевич, прикрыв за собой дверь, не запер ее. Постоял несколько секунд в сумерках прихожей. Справа падал свет из кухни, слева — спереди — из спальни.

Роальд предполагал, что умеет стрелять через полу из кармана; ключ в кармане из пальцев уронил, дулом пистолета туго натянул ткань, куртка перекосилась, пола агрессивно задралась, подушечка большого пальца сползла с предохранителя, отведя его.

Очень сейчас могло не повезти какому-нибудь случайному воришке или дальнему, скажем, Любкиному родственнику, если бы вдруг оказался такой в квартире. Да и сама Любка, окажись она вдруг дома и попробуй она выйти на шорох в прихожую… Роальд себя не знал! Не знал сам себя!..

— Я пришел! — крикнул капитан.

Глава 7

— Я пришел! — крикнул капитан.

Но это громкое сообщение вроде бы никого не заинтересовало. Только из кухни отскочило металлическое эхо — «олл!», наверное, от латунного подноса, что висит над столом.

Капитан стоял и ждал ответа. Ждал шороха, движения, тени. На него взглянул с идиотской усмешкой пластмассовый череп (модный атрибут) со стены прихожей и обернулась было пышная голая красотка из простенка, прикнопленная там рядом с зеркалом (Люба у себя с нею находила сходство «в тазах и бедрах»).

Придавленный голосок «жреца Ка» примерно сорок пять минут назад звучал в этих стенах, скорее всего, вон там, под черепом, над модерновым, похожим на лягушку телефонным аппаратом…

Роальд дернулся от щелчка включившегося холодильника, спиной надавил на дверь, и язычок английского замка, слабо чмокнув, вдавился. Дверь заперлась.

— Шутишь? — спросил Роальд.

На шипящие поднос не откликнулся. В ванной залепетало в трубе. Где-то за домами рявкнул клаксон…

Роальд вытянул из кармана руку с пистолетом и бросился в атаку. Все дальнейшее стремительное передвижение капитана по квартире было, вероятно, если и элементарно им спланировано, то применительно не к таким обстоятельствам или пошло на уровне, как говорят медики, подкорковых образований мозга, — объяснить последовательность своих действий он бы не смог.

Сначала он метнулся вправо, на кухню, одновременно поворачиваясь лицом к дверям в уборную и ванную. На кухне подбил коленом табуретку, продолжившую его несостоявшийся путь к окну, где она трахнулась о стену, а капитан уже целую секунду стоял посреди кухни, пригнувшись и озираясь.

Кухня — пересекающиеся плоскости кубов и параллелепипедов, цилиндры и конусы кастрюль и чашек (с гримасничающими отражениями окна), равнодушно, тупо капающий кран.

Ванная, где капитан, встретив себя в зеркале, чуть не нарвался на дуэль и где под жемчужным овалом светильника вспыхнул целый хрустальный мини-городок из флаконов.

Голубое око унитаза — из-под века-крышки.

Изогнулась стена, оборвалась в сумерках гостиной, и еще не успели успокоиться потянувшиеся следом портьеры, как, по очереди взвизгнув, заерзали шторы, важно шевельнулось задетое кресло. Зловеще гляделся стол под бархатной скатертью, а под ним (капитан быстро присел) выглядывал из-за дальней ножки… седобородый злой старик — с обложки журнала, боком засунутого под стекло книжной полки…

Опять прихожая… череп… зеркало… в зеркале? Старик глядит из-под стола?! И просыхают (о господи!) следы от коляски?!

Капитан закурил.

Спальня. Ковер приглушил стук коленок. Под тахтой — никого. Опять зеркало. В нем?!

Синяя, медленно уплывающая фигура в прихожей!

Капитан обернулся.

Дым от его сигареты. Облако с дырами-глазами.

Он спрятал пистолет в карман и прошел на кухню. Включил на кухне свет, тут же пожалев: не вовсе уж темно, а осветившееся окно могло стать сигналом, если предположить, что «некто» («жрец Ка», кто же еще?) наблюдает за квартирой с улицы или из соседнего дома.

Пришлось пройти в прихожую и основательнее запереть дверь.

Заодно Роальд снял куртку и шапку. Взмок? Да, крепко взмок. Еще там, в той квартирке с покойником?

Вот теперь следовало, предположив, что «жреца» в настоящий, текущий момент в квартире нет, спокойно, методично определить, когда он здесь был. Присмотреться. Имея опыт общения с предметами, с Любкиными вещами, с ее и их привычками, наконец. Что еще остается, капитан?

Оставался чуть было не позабытый балкон, куда капитан помчался тут же. И снова потянулись за ним портьеры, заерзали шторы.

Выше — только крыша. Справа и слева — пропасть с редкими огнями. Водянистые, холодные сумерки. Разве что кто-то спустился (и обратно влез) с крыши. Но балконная дверь ведь была заперта изнутри.

Вернемся на кухню. По пути заглянем под тахту. В шкаф. За унитазом — тоже шкаф-«сарай» — плоское, трубами набитое пространство с самодельными полками. Стиральные порошки, старые газеты.

Час назад в квартире был «жрец». Едва ли, если предположить, что после смерти основные физические достоинства сохраняются, от инвалидной коляски покойного не осталось уже вовсе никаких следов. Судя, вообще-то, по скорости и масштабам передвижений, душа покойного Маркина Ильи Михайловича восстановила отношения с собственными конечностями… стоп! Спокойно, капитан!

Перед тобой, Роальд, обычная, слегка еще, несмотря на крик и топот, сонная квартира. Очень знакомая. Душ, духов, зомби и прочих посетителей из параллельного мира ты вроде бы не признаешь? Ну, малость взмок, ошалел, побегал туда-сюда. Понял, пожалуй, что имеешь дело с гадом, может, с убийцей, подонком. Брошен в силу несчастных обстоятельств на него, так сказать, один на один… потому как в силу опять же собственной слабости, низкого морального уровня, как говорится… вот. Учинил вот, позволил себе любовницу Любку. А Ленке, дочери, надо жить уверенно, иначе же… ничего нету иначе, добрая супруга Люся! А как же?! Молчание! Я, капитан Роальд, обрек себя на одиночество и на молчание. Но я вот он! Жив, цел, в добром здравии. Всегда готов!

Итак, сей «жрец» сюда вхож. Сей друг в курсе дела. Через три часа будут и подробности. Это все-таки очень-очень мелкий, но смертельно опасный для тебя, «жрец», шантажик! Через три часа примерно приедет душа моя, не душа «Ка», а просто душа моя, пышнозадая, розовотелая, душа моя Любка, и недолгий допрос с пристрастием прояснит… что? Что-нибудь прояснит! И уж коль придется заплатить по счетам, как приходится платить, считай, за все и всегда (все-таки не думал, что так дорого ты стоишь, душа моя Любка!), то мы тут расплатимся без свидетелей, без соглядатаев, без лишних, без шума, господа! Кровь из носа! И начнем сейчас. На что еще расчет у всепроникающего «жреца»?

— Ау! Жрец!

Молчание. Ты рассчитываешь на мою логику? Ладно, согласен быть умным в нужной тебе степени. Много ли знаешь обо мне? Во всяком случае, ты уверен, что за эту самую египтологию я ухвачусь наверняка. Но все возможно. Разберемся.

Где-то здесь, загодя, до встречи с хозяйкой (трепещи, душа моя Любка!), с опережением… да, до возможного в любую секунду звонка в дверь или телефонного, надо найти нечто. Надо сделать свой ход. Почти любой, но свой.

Что сделал бы на месте Роальда тот Роальд-ка-питан, который, как предполагает «жрец»… ну, тот капитан, каким он представляется «жрецу»? Да, «жрец» знает, что капитан более-менее уверенно сечет в похоронных обрядах древних египтян, знает многое про Любку, знает, что капитан Роальд личность ранимая, знает про дочь Ленку… знает, гадина, про жену Люську! Иначе бы не отрывал капитана от коллектива. А что у нас на руках, капитан? Какие козыри? Скажем, тот для «жреца» понятный Роальд, прежде всего, выходит, позвонил бы домой? Сейчас, отсюда. Предупредил бы серьезно, что задерживается на работе и что, мол, в РУВД в ближайшие часы его тоже не стоит разыскивать. Да, я бы позвонил, «жрец», правда, но не совсем по этому поводу… ладно. Это мысль тайная.

Итак, сейчас «жрец» предвидит выход капитана на телефонный аппарат? Возможно, предполагает, что чуть раньше Роальд еще раз, подробно, осмотрит квартиру, по ходу же дела позвонит домой. Вроде бы логично?

В таком случае свет вспыхнет в спальне, потом в гостиной. Уже так темно, что — обязательно вспыхнет. Но мы задержимся на кухне, «жрец».

Капитан Роальд докурил сигарету. Загасил в пепельнице, предварительно убедившись, что следов чужого пепла в пепельнице нет.

Достал носовой платок.

За двое суток пыли набирается мало. Любка вообще чистюля. Ну вот, скажем, на крышке чайника должна быть пыль? Есть — чуть посерела часть крышки. А вот здесь, сбоку, пыль стерта. Но я же ничего на плите не трогал, «жрец». Конечно, тебе, может, «до лампочки», что я здесь сейчас обнаружу, ты и не скрывал вроде, что здесь бываешь. Но мне нужны твои материальные приметы, друг. Так, из любознательности. Вода в чайнике все-таки не такая холодная, как должна бы, что-то чуть тепловатая. Чай пил? Но тогда это ты нынче утром его пил. Не позже.

Чашки. Ну? Две чашки, вот эти, Любка обычно сюда не ставит. Ну? В обеих чуть-чуть влажно. Вот собралась капелька воды. Когда это было? Скажем, часа два назад или чуть больше. Зачем бы тебе, «жрец», из двух-то сразу?.. Кое-какая информация есть! Не так? Вот в мусорном ведерке пусто. На полках — привычный парад посуды, — антология любимых авторов, экстракт Любкиного вкуса, — все чашки разные, да все мудреные, много золота и завитушек. В заварном чайнике — заваренный чай. Любка-то, конечно, как-то объяснит, но и сейчас понятно, что она бы чай на трое суток с гаком не оставила. Какой у нас «жрец»! Прямо-таки как дома располагается! Может, мылся?

В ванной сухо. Мочалка, мыло сухие. На ванной — влажная тряпка. Могла высохнуть за три дня? Конечно. Вытирал следы, «жрец»? Да, где веник?!

Капитан потрогал кончики просяных стеблей. Есть. Влажные. И глазом видно — темные. Подметали, не иначе, сегодня. Ты и убираешься тут, «жрец»?

Следов не видно. На полу следов нет? Ни от колес, ни от сапог? Вот возле зеркала весь паркет истыкан Любкиными каблучками… это было, было всегда. Тут она крутилась — голая «девушка с поднятыми руками»… а там, дальше, там надобно включать свет.

Капитан налил воды в чайник, поставил чайник на газ. Конечно, тут полно отпечатков… один звонок Капустину, и сюда набежит куча бодрых исследователей или хотя бы два-три исследователя. Теперь Капустин поверит с полуслова. Но никуда звонить нельзя… а вот это? Похоже на след от велоколеса? Или кажется?

Взглянул на часы. По расчетам «жреца» взволнованный Роальд уже должен бы позвонить. Может ведь и так быть… Нет! Так думать капитан себе не позволил. Потом, дочь ведь уже пришла из школы, да, давно уже пришла, Люся дома с четырех, нет, никому незнакомому, если не навовсе спятила, не откроет. Нет, тут, «жрец», дудки! Да и зачем? Зачем это нужно… Но ведь и вообще! Кому все это нужно? Что ему нужно от меня? Не успеваю, а так бы надо сесть, подумать. Вот сейчас…

Под чайником пульсировала кадмиево-синяя воронка пламени. Пламя чуть слышно шипело.

Опять внезапно и бурно заработал за спиной холодильник, заставив на себя оглянуться. Далеко-далеко хлопнула дверь. Где-то напротив (вне «куба» из десятиэтажек?) зажгли свет, и по линолеуму пробежала серебряная змейка, клубком свернувшаяся под плинтусом. От фар машин, сворачивающих изредка в ближний переулок, стали попадать на окно обрывки света, и косые желтые кирпичи пролетали по потолку, экранированному абажуром. Вот ударом в упор ослепило все окно и поехало по стене косое нагромождение из рам, гераней и иероглифов (узор на тюлевой занавеске) плюс арийский профиль капитана.

Роальд задернул плотную занавеску.

В холодильнике — дешевый сыр (по нынешним временам — чудо!), колбаса, — правда, «заветренная» (какое «морское» слово, означающее процесс разложения!). У Любки даже в голодное время кое-какие запасы есть, кое-что еще и в банках и в мешочках, кое-что еще и еще кое-где, хотя об этом лучше не думать, капитан… а вот квартиру бы надо было ей поставить на сигнализацию. Почему-то не захотела, хотя советовал… Ой! Как же неожиданно! Аж подскочил!

Звонок! Телефонный звонок!

Дождался!

Это Роальд предвидел. Конечно. Но все-таки подскочил и, смутно наблюдая за собой со стороны, обратил внимание, что первым делом вцепился в пистолет и за долю секунды его извлек. Ни за что он не зацепился там, в кармане.

Еще звонок.

— Нет, дорогой, — сказал Роальд, — дай-ка мне сыграть по-своему!

Аппарат прогремел еще пять раз. Пошла пауза.

Сейчас, значит, «жрец» размышляет. Что-то не то, «жрец»? Да, я здесь. Это, предположим, ты знаешь. Но я не беру трубку. Весь взволнованный, весь смущенный, а трубку не беру. Как так? Конечно, тебе проще всего предположить сейчас, что что-то где-то не соединилось. Бывает. Тогда…

Звонок!

Роальд сидел сейчас на табурете, отгороженный от окна холодильником. Дверь — напротив. Сквозь коридорчик под антресолями хорошо видно входную дверь.

— Давай, давай!

Капитан налил себе чаю.

И на этот раз было пять сигналов, шестой оборвался.

Капитан сделал себе бутерброд. Вкусно, громко жевал, изображая (перед собой?) полное удовлетворение. Хлебнул чаю.

— Ну что? Третий заход будет?

Он знал себя. Или, вернее, еще не знал? Сейчас ему казалось, что попытка войти в дверь кончится для кого бы то ни было очень плохо. Даже не в ноги! В живот! Не раздумывая! Ну-ка!

Сейчас где-то там «жрец» делал свои выводы. Ну и что, «жрец», я должен сделать в такой ситуации? Контакта со мной, как видишь, нет. Но почему же ты сделал такую паузу? Все-таки в квартире собака зарыта? Что я должен был делать? Искать? Может быть, хватит? Я уже сыграл по-своему?

Кухня. Если отбросить артефакты (влажные чашки, чайник с чаем, вроде бы чуть теплую воду в чайнике), кухня не дает никакой новой информации… След от колеса? Он уже затерялся.

Начнем сначала.

Ванная.

Среди толпы плоских, круглых, бликующих, опаловых или травянисто-зеленых флаконов, удвоенных зеркалом, прятался и его личный, ему Любкой подаренный, граненый сосуд итальянского происхождения, с жидкостью легкой, голубоватой (несколько «химического» оттенка), содержащей, если Любке правильно перевели строчку на этикетке, «отдаленный аромат дорогих виски, сигар и любовного пота». Любка уважала экзотику: черепа, любовный пот и «Сто лет одиночества», упрямо считая, что речь в романе идет о некоей одинокой и страдающей особе пенсионного возраста, но когда-то похожей на самое Любку. «Мужиков у ней много было, да толку-то, — говорила Любка, — хрен на хрен менять, только время терять!» — и тут же по-кошачьи сворачивалась, обвивалась вокруг капитана…

Что же искать? Может, все гораздо проще? Что он знает обо мне? На что ловит?

Опять прихожая, опять идиотская улыбочка из-под потолка, хотя при этом свете, желтом, под другим углом упавшем из-под угрюмого плафона… похож. Череп. Натурального размера. Осирис? Смерть? Но чисты лоб и темя, и внутри игрушки — ничего, как ничего и не было, в отличие от вмещавших целый мир натуральных голов.

Опять кривая усмешка пышнопопой красотки из простенка.

Древнеегипетские дивы были другими… Что мы о них знаем? Стилизованные Исиды и «певицы»?..

Гостиная. Уже совсем мрак. Извилистые очертания диванной спинки, силуэт торшера — косматая башка на палке. Рябью отозвавшиеся на шаги лужицы отражений в стеклах книжных полок, где не очень много книг, но зато много альбомов, отразивших Любкину подвижную жизнь: «Я в Ялте», «Я в Ярославле», «Я в Яхроме», но прежде всего — «Я в купальнике». Были, но в другом месте, потайные альбомчики, где Любка якобы сама себя щелкала автоспуском («Я без ничего»), — такая удобная прозрачная ложь, — объясняя, что ей жаль уходящей своей телесной красы.

На какую же тонкую нить все это подвешено, «жрец»? Ты меня переоценил. Ну что здесь? Плотный, тяжелый, как слежавшийся сугроб, диван, стол — плоское четвероногое, люстра «под старину»…

Капитан поймал себя на некоей недоброжелательности. Все-таки иначе он это все за последний час воспринимает. Места отдохновений прежних дней…

Спальня. Почти квадратная (два с половиной на два с четвертью метра) тахта. Зеркало напротив, много чего насмотревшееся. Тут и сейчас веет этим самым любовным потом. Но почему-то это теперь не слишком вдохновляет. А подобный сдвиг эмоций тоже запланирован «жрецом»? «Стенка». Вполне современная, разве что сквозь пухлое барокко пробивается стрелами готика. На металлической табличке — имя собственное — «Элизбэт-239». Предположим…

Капитан вышел в приходую как раз к первому звонку «третьего захода».

Громко!

На этот раз Роальд не дрогнул. Стоял и ждал: один звонок, второй, третий, четвертый.

Роальд снял трубку:

— Вас слушают.

В тоне — масса иронии, навалом приторной любезности. Совсем чуть-чуть ленивого любопытства.

В ответ — дыхание.

— Опять покойничек? Опять! — словно бы кому-то, отведя трубку в сторону, сообщил Роальд и повторил уже в трубку:

— Слушаем, слушаем вас! Ну?!

«Там» трубку положили.

— Вот именно, — сказал Роальд и тоже поместил трубку на место, в прямоугольные врезки модернового аппарата, — проверка?

Над тумбочкой, над аппаратом, на изящной медной загогулине висели знакомые ключики с брелоком и, кажется, незнакомый ключ в зеленом кожаном футляре с золотым рисунком: две фигурки… два древних египтянина, архаически-профильных, тощих и серьезных, держатся не то за копье, не то за штангу вешалки для иероглифов…

Золотое тиснение… Иероглифы!

— Иероглифы?!

Роальд сорвал с загогулины футляр.

— Есть! Есть! Вот «Осирис»!

В золотом кружеве иероглифов блестели серебристые призраки — вписанные карандашом цифры: два, три, девять, запятая, восемь, девять.

Больше ничего. В футляре — знакомый ключ от «стенки».

Капитан Роальд оглядывался. Но никуда бежать не нужно… Если все просто? «Двести тридцать девять» — имя собственное. Да и ключ от «стенки»!

Он мог еще полчаса назад заметить этот футляр. Во всяком случае, заметил бы, если бы в самом первом случае подошел бы к телефону. К нему и подзывали звонки? А так — все просто. Но Любка вроде бы «стенку» не запирает. Разве что ту дверцу, за которой спрятаны интимные альбомы («Я без ничего»), но ключ-то как раз от этой дверцы…

Ладно, «жрец»! Открываю! Будь по-твоему!

Капитан отпер дверцу, достал (не сразу, спеша, цепляя по два и вдавливая, как клавиши, обратно) альбомы за восемьдесят восьмой и восемьдесят девятый годы. Если за восемьдесят девятый («восемьдесят девять» на футляре?), то — вот.

Это все он когда-то видел.

Начнем с обложки и предельно внимательно. Пока ничего.

Любка в спальне. Три снимка. Почти та же поза, но на первом снимке — завернувшийся вопросительным знаком газовый шарфик прикрывает Любкино лоно, на втором снимке тот же шарфик полупрозрачной змеей подкрадывается к правой (нелюбимой) груди, на третьем — маскирует («эротика там, где тайна») некоторую отвислость живота и опять же низ живота. На снимках видна, кроме тахты, тумбочка, но правая часть снимков в упор до Любкиных пяток обрезана. Может быть, чтобы скрыть следы чьего-то присутствия?..

— Кто там?!

Капитан Роальд уже был в гостиной.

Нет. Он оставил незапертой дверь на балкон. Да, скорее всего, он забыл ее запереть, и теперь она чуть скрипит, покачиваясь. Откуда тут сквозняк? Сменился ветер?

Капитан запер дверь и вернулся на тахту. Пистолет положил рядом с собой, подумав было, что смазка испачкает шелковое покрывало…

Да, может быть, это все действительно сработано автоспуском (надо бы проверить, есть ли он на Любкином аппарате): и голая Любка на фоне речного обрыва, где она так лоснисто-гладка на фоне сыпучей стены, а высокое солнце подчеркивает тяжесть грудей и живота… и Любка на камнях, и мокрая Любка возле ванной и в ванне, на подзеркальнике еще нет флакона с итальянскими ароматами.

Будем внимательнее, капитан!

Любка в прихожей.

Итак, Любка перед зеркалом в прихожей. Это уже что-то значит? Может быть. Справа виден, вон, он виден и отсюда, телефонный аппарат, рядом с ним на тумбочке две тетрадки. Медная загогулина на месте, но на ней ничего не висит. На снимке две тетрадки. Сверху — ясно какая. Она и сейчас там. На снимке есть еще одна. Ну — да. Там были телефонные номера, толстая тетрадь, но там уже не оставалось места, и Любка как-то, не так давно, переписала нужные номера в новую тетрадь, а про эту вот сказала, что выбрасывать нельзя, мало ли, всегда может оказаться необходимым старый номер, даже вроде бы никому не нужный. Например, даже если человек умер, все равно, мол, там же кто-то живет и вдруг нужно будет что-то узнать… но не в этом дело! Поза Любки у зеркала! Откуда? Неужели случаен этот жест? «Эхнатон поклоняется Атону». Нет, случаен этот жест. Но вот выбор снимка, посыл, не случаен!

Капитан отбросил альбом, подобрал пистолет и вышел в прихожую.

Вот сюда, в тумбочку, Любка засовывала использованные тетради, квитанции. Тут должна быть и та старая тетрадь. Та, что есть на снимке, та, что может быть только здесь. Сейчас!..

Вот она. Та тетрадь, что на снимке. Что же дальше?

Внутри — другая, тонкая тетрадь. Раскроем.

На первой странице:

«Здравствуйте, Роальд Васильевич!»

Глава 8

Капитан Роальд закрыл тетрадку, свернул ее в трубку медленно и аккуратно, находясь при том будто бы в глубокой задумчивости. Но затем капитан заметался по квартире, всюду включая свет. Порвал шнурок потолочного выключателя в гостиной.

Наконец сел в прихожей со смещением в сторону двери в спальню. Сел так, чтобы держать под огнем входную дверь, видеть в зеркале спальню; дверь в кухню — непосредственно, а телефон — иметь на расстоянии вытянутой руки. Заметил, что руки стали дрожать, и стукнул кулаком в стену.

Раскрыл тетрадку.

«Здравствуйте, Роальд Васильевич!

Здравствуйте-ка еще раз! Согласен, давайте попробуем объясниться письменно. Да, я понимаю, что вам не потрафил мой своеобразный голосок. Век бы его не слышать, правда? Но я уверяю вас, что в некоторых психических параметрах наших организмов, при всем вашем презрении ко мне, существует иногда значительнейшее между нами сродство. Сейчас, когда я умер, теряю черты лица и тела, разлагаясь, мне трудно, да и не нужно доказывать сродство или несродство физических параметров, но ничто не мешает доказывать сродство духовных. Смею думать, что привлек уже ваше внимание…»

Напечатано на машинке. Судя по шрифту — отечественная, портативная пишущая машинка, вероятно, «Москва». Была ли у покойного Ильи Михайловича машинка? Именно — была! Под тем письменным столом!

«…раздавить пару шахматных задач? И уверяю вас, что не только почтение, присущее нам с вами обоим, к шахматам и загробным развлечениям древних египтян создает наше глубокое сродство. Это все — лишь острые уголки, видимые на поверхности, так сказать, части айсберга. Да-да! Вы правильно подумали. Вы бы не забыли. Совершенно правильно, вы никогда до часа моей смерти не видели меня. Да, даже случайно не видели. Да я почти и не бывал нигде в последние четыре года. И раньше — редко. Я вообще домосед. Заметили, что это еще одна наша общая черта? Но возникло в последнее время множество разниц. Я был связан необходимостью ежедневных инъекций, потерял ноги, стал беспомощным, ущербным, злым на весь свет. Сходство наше стало утрачиваться. Была, правда, и раньше одна причина чувствовать себя ущербным. Проклятая болезнь послана мне Богом в дополнение к уже существовавшему уродству, подстерегшему меня еще в отрочестве…

Включился опять внезапно холодильник, и Роальд, которому все сильнее хотелось сломать, разбить, расстрелять проклятую тишину, дернулся, но почувствовал тут, что отдаленный «жующий» шорох компрессора успокаивает.

«…да, сейчас я признаюсь. Считаю это необходимым условием дальнейшего общения. Раскрываю карты. Итак, с отрочества выяснилось, что судьба обделила меня тем, что составляет главное достоинство мужчины. Вы поняли? Восемнадцати лет от роду я уже приставал к хирургам, вымаливая пластическую операцию, но надо мной только смеялись и предлагали ехать… во Францию почему-то! Первая моя женщина, старая сволочь, посмеялась надо мной. Я стал метаться, как голодная крыса. Сам вводил себе гормоны, что, видно, и стало потом главной причиной диабета. Толку не было. Мой близкий приятель, личность глубоко развращенная, предложил мне девочек-подростков, якобы «анатомически» более мне подходящих. Вы знаете из «дела номер четыре тысячи сто пятьдесят шесть», которое вы так внимательно прочитали, чем кончился тот вечер. Мы с приятелем не хотели их убивать, но одна из них подняла шум, а приятель был сильно пьян. Остальных убивали как свидетельниц. Тут я подхожу к очень деликатной детали. Одна из девчонок осталась жива. Более того, объявилась мать этой девчонки, некто Каварская, известная вам из дела…»

Телефонный звонок!

Опять раздвоение? Капитану пока было вполне достаточно «жреца» в тетрадке. На общение сразу по двум каналам его могло не хватить. Но он себя не знал…

Второй звонок.

Третий звонок. Роальд снял трубку. Женский голос:

— Это кто?! Люба! Люба! Скорее отвеч…

— Это я, — шепнул Роальд «сдавленным» голосом. (Зачем? Интуиция? Наконец-то — попытка сделать свой ход?)

— Илья?! Илья Михалыч?! Ты что делаешь там?! Урод! Люба! Любушка! Беги!..

— Кто это? (Опять «сдавленный» голос, почти шепот.)

— Урод! Помоги… Скажи Любе! Это я… Ка-ррр… вр… б…

Дальше пошло хрипение. Не то «кадавр» (труп), не то «каррамба».

Хрип оборвался, и пробежал короткий звук, словно порвали рыхлую ткань. Трубку положили.

«Ка»? Душа «Ка»? Номер второй? А для чего эти театральные вопли? Неведомая дама предполагала, что «жрец» здесь?

Несколько минут эта мысль довлела, и капитан опять обошел квартиру. От соседей размазан-но пробивалась музыка.

Роальд сдвинул к двери телефонную тумбочку. Задрался коврик. Получилась вроде бы еще одна преграда, кроме двух замков.

Уже горели все огни. В нижней части Любкиных окон стало очень оживленно и празднично от огней и теней.

«…вот сейчас оглянитесь, пройдите по Любиному дому и поймите, что это ведь чужая квартира и чужая жизнь, в которую вы вторглись, крадя себя у жены и дочери ради элементарной похоти вашей. Побудьте теперь и на моем месте, тоже месте подонка, учитывая, что я тогда, тринадцать лет назад, был жалким онанистом, почти не смевшим даже и приблизиться к полноценным, обычным женщинам. Мужчина должен быть горд. Я искал уверенности…»

Любка приедет часа через два, не раньше.

Тут капитан внезапно напал на гардероб, побросал на пол «плечики» с платьями. Добрался до шубы «каракуль натуральный». Вместе выбирали…

Оставалось вскрыть полы и оборвать люстры.

Капитан сходил в ванную, умылся. Расстегнул ворот. Сел за стол.

«…а как иначе? Брось я эту тетрадку на виду, даже будучи уверен, что Люба приедет позже вас, я рисковал преждевременно посвятить и ее в наши с вами теперь интимные отношения. Да, не удивляйтесь, капитан, дела эти даже не просто наши, а скорее — ваши. И не ухмыляйтесь презрительно! Да, вы правы! Безумная Танька заменяла мне в последний год и товарища и бабу. Не жалею. Да, фантом, резиновая дама, взрослая баба с разумом годовалого дитяти, но может быть, это и есть то, что нужно? Нужно, мол, еще и поговорить? Может, помыслить?! Представьте, было! И беседовали, и гуляли! Запас слов у нее был не меньше, чем у попугая, а разума больше, чем у собаки. Но не больше, чем нужно, капитан!..»

Звонок.

— Давай, давай! — сказал капитан. — Еще чуть-чуть!

Снял трубку. Сдавленный… шепот:

— Скорее на Бакинскую, семь, квартира тридцать девять!

Пошли гудки.

Капитан Роальд быстро оделся, тетрадку сунул в карман куртки. Гасил всюду свет. Послужат ли сигналом для Любки выброшенные на пол платья? Откуда знать, кем был для нее «жрец»? А теперь надо успеть! Успеть не на Бакинскую! Это — врешь! И успеть вернуться к приезду Любки! Нет, «жрец»! Все это очень далеко от «душ», и мистики, и прочих милых нелепостей заветного древнеегипетского загробья… Все это ближе, даже совсем близко к делам сугубо земным, грязным, смертельно опасным… Нет! Не «кадавр», не «каррамба»… Каварская!

— И следующий ход — мой!

В гостиной он подскочил, как баскетболист, под потолок, кулаком врезал по тупой морде выключателя. Люстра погасла. В спальне «отрубил» тумблер, оборвав слабое бормотание осатаневшего радикала («Мы живем в специально ослабоумленной стране»), им же четверть часа назад случайно, одновременно с тотальной иллюминацией, запущенного в репродуктор, но не очень слышного за прикроватной тумбочкой.

— Ничего! Еще поумнеем!

Мигнув на прощание кривыми отражениями, исчезла кухня. В прихожей капитан сдвинул тумбочку, так заломив складку коврика, чтобы запомнился узор на складке. Если теперь дверь кто-нибудь широко откроет… тумбочка встала так, чтобы углом, если глянуть от двери, прикрывать жгучего колера цветок — часть узора на обоях. Капитан запомнил еще, как висят платья в раскрытом шкафу: попытка прикрыть дверцу сдвинет красное платье.

Присел в прихожей. Мурлыкнули молнии на ботинках. А это?!

В дверях спальни шевелился лиловатый призрак — облако дыма, отставшего от сигареты. Облако опять — с дырками-глазами. И… это все-таки след от колеса инвалидной коляски!..

Капитан выпрыгнул на лестничную площадку. Бесшумно, единым, сложным движением запер дверь. Вызвал лифт.

«Книга смерти», книга бога смерти Тота, — тетрадь под названием «Здравствуйте, Роальд Васильевич!» округляла левый карман куртки. Пистолет — в правом. Лифт упал на первый этаж.

У подъезда две-три гуляющие бабули. Овчарка топит в сугробе хозяина. Пацан в преждевременно распахнутой шубе волочет опостылевшие санки. В арке дрожит ручей из фар и задних огней.

Улица, развернувшись, двинулась навстречу опущенными долу очами фар, стальными «тире» отсветов, скользящими по ниткам проводов, многоточиями красных задних огней. Капитан вспомнил номер автобуса.

Просторней в нем не стало. Почему-то много было девушек с сумками. Темная графика зимы струилась в низу окна, а в верху проносились, сливаясь в строчки, разнообразные по цвету и величине отверстия в красный, оранжевый, темно-желтый, жаркий, пахучий мир, где сейчас притомленные суетой простые люди расслабляются за чаем и за скудной и нечистой, но желанной пищей. Ленка ерзает за уроками, прислушиваясь к телевизору: «Мы живем в специально ослабоумленном…» Да какое мне, капитану, дело!

Капитан извлек тетрадку, просунул ее между спинами.

— Вам так удобно? — спросила девушка.

— Мне мешает голова, — посетовал капитан. Жуткая тень легла на страницу.

— В некоторых случаях голова действительно мешает. Есть необходимость читать в автобусе? Детектив?

— Хотите вслух? Это не с вами мы ждали в пять часов на остановке, на Каширском валу?

— Я считаю, что ни на кого не похожа. А мои сапожки вообще уникальны. Да, не видно. Вам не кажется, что я от вас забеременею? Читайте вслух!

— «…нет, я жил! Я мог купить себе женщину, я имею в виду тот предыдущий период, я мог сносно питаться, меня вывозили за город…»

— Это не Жапризо. Вы, молодой человек, не подумайте, что я какая-нибудь дешевка.

— «…Я вижу, вам смешно? Конечно, что стоит это все по сравнению с вашей жизнью, полноценной жизнью любящего отца и двоеженца? Но я был счастлив. Счастьем урода…»

— Какая-то лажа! Что у вас в кармане?

— А это у него не в кармане.

— Кончай хулиганить! Это кто тут?

— Иди тогда отсюда! Ежели хулиганить не хошь!

— Куда?! Да могла бы… я б от вас — на три версты!

Капитан Роальд закрыл и свернул в трубку на груди у соседки исповедь мертвеца. Приближались к месту что-то быстро, не как в тот раз. И может быть, связано такое ускорение течения времени с изгнанием образов? Нет, не появилась ведь Люська-жена, дома осталась Ленка-отличница…

— Уже сходите, мой любезный? А как же детектив?

— Через полчаса поеду обратно. Обещаю без вас не читать. Только вслух и только вам. Или как?

— Может, сойти с вами? Или как?

— Деловое свидание. Ждите на остановке. Вот так меня хорошо осветило? Запомните меня! Пожалуйста! Иду на смертный бой!

— Он пускай на смертный, а мы с тобой, дорогая. За жизнь!

Капитан спрыгнул в слякоть. Опять мало кто к нему присоединился и вроде тут же пропал. Никого на остановке. И на рябом пустыре. Окна зловещей пятиэтажки горят дружно. Черная тропа.

Капитан пошел по тропе.

А ведь снег под фонарем лежит обломками пирожного с шоколадом. Или как песочный торт? Значит, есть хочется? И — выжить?

Во дворе дома, откуда три часа назад вынесли тело Маркина, все скорбно задумывалась знакомая кошка. Воробьи давно легли спать. Кто-то еще вяло возился за сугробом. Детские голоса. Не те тут бабули, не те. Не гуляют, не гуторят. Пустой Двор.

Подъезд. Надписи. Сорок вторая квартира.

Но капитан пошел налево. Позвонил. Еще позвонил.

— Пришел! Участковый! Пришел! Уйди!

— Не ори зря! Всех взбаламутишь. Я к тебе зайду?

— Уйди, мент! Мент! Мент!

— Тихо, чума!

Роальд вошел в квартиру слабоумной.

Все-таки сразу видно, кто здесь живет. Нарочно так-то не перекосишь, не повесишь кверху ногами занавеску, не придумаешь поставить так вперекосяк стол, на котором — засохший давно, но усердно поливаемый, заплесневелый скелет фикуса. На полке все кастрюли почему-то в ряд, хотя места нет, а вложенные одна в другую они бы заняли четверть полки. Хаос на плите, но пользоваться, видно, умеет… Вполне приличный календарь с аппетитной кошачьей мордой и… пожалуйста! — котята. Живые, веселые, сами по себе при собственной миске. Еще, — естественно, — ведущие вполне легальную жизнь тараканы. Может, их она тоже подкармливает, на радость всему подъезду?

— Пришел! Мент! Уходи!

— Поговорить пришел. Вот смотри. Вот это, вот эту тетрадь ты когда-нибудь у Ильи Михайловича видела?

— Бумага? Илья! Безногий! Вот так: тук-тук! тук-тук! Вон там! Стучал!

— На машинке? Отличная память, так-то сказать, у тебя. А еще: у него гости бывали? Женщины? Мужчины? Подумай, Тань!

Таня села думать. Сорвалась с табурета, подлила воды котятам. Заметно стало, что котята относятся к ней с опаской, недоверчиво. Опять села думать. Очень зримо: хмурится, раскосые глазки серьезны. Надула щеки:

— Мент! Уходи, мент!

— Вот черт тебя! Кто у Ильи бывал?! Гости?!

— Ты!

— Опять? Гости! Ну? Мужики? Бабы?

— Ты! Ты был!

— Слушай! Ты мне и давеча то же говорила. На лестнице. Настаиваешь?

— Ты! Вон! Там!

Капитан подошел к окну. Верно. Путь к подъезду — мимо Таниного окошка.

— Я приходил? Это когда же? Утром сегодня?

— Ты! Утром! Мент!

— Тогда надо, Тань, подумать. Но думать будем позжей, так-то сказать. А сейчас скажи лучше, звонил ли ему кто часто по телефону?

— Звонил!

— Женщина?

— Нет! Сука! Телефон: б-р-р-р! Кричал: сука! Безногий! Кричал! Злой!

— У тебя ведь есть ключ? Зайдем тогда к нему?

— Спит! Злой! Не кричит: «Таня! Таня!»

— Он не спит. Его нет. Увезли лечить. Дай ключ!

— Он… — в ее глазках пробудилось какое-то сознание, — он сдох? Да?

— Уехал. Увезли лечить. Пошли. Вот этот ключ? Да проходи, не бойся.

За этой дверью капитан «жреца» не ждал. Вернее, «жрец» его не мог ждать здесь, в своем прежнем жилище. Почему-то капитан был уверен, что его появление здесь никем предусмотрено быть не могло. И вот она опять, квартирка покойника Маркина. Без души и без тела. Остались грязные следы в прихожей. Раздвинуты грубо, до отказа занавески. Не исключено, что сейчас на свет из окон, ставших так притягательно-зловещими, могут слететься соседи.

Телефонная книжка, записная книжка, хоть какой-нибудь листок с номерами телефонов может быть и вот здесь, и в столе, скорее, вон в том пиджаке, во внутреннем кармане. Борис, кажется, проверял карманы? С той же целью: кто, где, когда? И все-таки нужно пробовать.

— Где у него телефонные номера записаны, Тань? Телефоны! Те-ле-фоны! Ну?!

— Вон! Туда клал!

— А говоришь — глуховатая! Запас слов как у попугая! Вот ты какая!

— A y Таньки вот такая, а у Ильюшки вот такой, прочищаем кочергой!..

— Тихо! Не бушуй! Он тебя научил частушки-то петь? Небось… Вот и нашли, Танюшк! Смотри! Эта?

Капитан нашел черную книжечку с серебряным контуром телефонного аппарата на обложке. А ведь вроде лазили в этот ящик.

Роальд сел за стол. Таня осталась в дверях. Халат — враспашку. На виду грязные трусики и лифчик. Так и стоит.

В книжке немного телефонов, и все какие-то служебные. Все магазины, магазины. На букву «К»: Клименский, Кляйман, Колесов… вот просто «К».

— Каварская! — сказал Роальд. — Как, Танюшк, не знакомо? Звонила? Ка-вар-ская!

— Звонит, сука! Сука! Он: сука! Она — сука, сука!..

Роальд отправился в прихожую. Позвонил в любимый ЦАБ.

— Да. Из следственного. За сколько сделаете? Тогда запишите мой. Жду.

— Ну что, Танюшк? — Капитан вернулся из прихожей. — Успеем еще в одно место скатать?

— Сдох! Щупал и сдох!

Казалось, воспоминания ее тронули. Что-то по-детски беспомощно-доброе проступило на жирной, тупой физиономии. Села на тахту, сложила руки на коленях. Задумалась.

— Что? А ты, Танюшка, ведь где-то как магнитофон. С полустертой лентой. Но выдаешь полезные обрывки.

Таня выдала басовитое рыдание:

— Щупал, безногий! Нету! Где? — Она развела руками. — Где?!

Позвонили.

Это из ЦАБа. Откуда же еще? Роальд снял трубку спокойно. Он вообще стал держаться вроде бы уверенно. Выходило не по-ихнему.

— Каварская Ада Ивановна? Пишу.

Он записал адрес: Бакинская, семь, квартира 39.

Совпадает.

— Совпадает, Танюшк. Тут она опять. Ка. Душа Ка женского роду. Тебе что-нибудь такое имя говорит: «Ада»! Как он мог говорить: «сука Ада?»

— Сука Ада! Сука! Кричал! Илья безногий!

— То-то и оно, так-то сказать! Пошли! Запру я эти хоромы до лучших времен.

Таня стояла в дверях своей квартирки, смотрела, как он уходит.

Во дворе тихо. Застучала палка какой-то старухи с длинной тенью. Тень загнулась через сугроб, потеряла голову. Голова расплылась по стене, наехала на окна, обретя пучки света из глаз. Тень очень подвижная. Зомби.

Проживала Каварская отсюда не слишком далеко, ехать сначала — на том же все автобусе.

Автобус прибыл все-таки раньше, чем в прошлый раз. И стало в нем свободнее. Роальд достал тетрадку.

«…все это я пишу в ожидании чуда. Да, капитан! Даже в таком моем положении я питаю надежды. Сумею сотворить чудо после смерти. Как видите. Вот и сейчас я в спальне озорницы Любки, а рядом с вами на этой тахте, где вы сейчас сидите…»

Капитан, наоборот, стоял. Привалившись, правда, к сиденью, подпертый чьим-то плечом. Выходит, соврал «жрец»?.. Вот здесь надо пересесть…

Вместе с капитаном сошло человек пять. На Другую сторону улицы он перешел с кем-то вдвоем. Да нет, никого капитан сейчас не опасался. Если бы некто и хотел «убрать» его, то это удобнее было бы сделать в квартире у Любки, у Танюшки, на том пустыре. Нет, его передвижения — тайна для всех. Вот в чем они прежде всего ошиблись: он не герой! Пока, до поры, у него нет определенных, неопровержимых данных, но уже минут через двадцать они могут появиться. Тогда он скажет всем и все. Ленка поймет. Как-то выкрутимся, капитан.

Троллейбус. Ехать три остановки. Любка должна через час приехать. Хоть бы, как всегда, задержалась! Мало ли: магазин, туалет, цирюльня…

— Через две? Спасибо.

Троллейбус погружался в огнедышащий проспект. Красные точки и желтые запятые, белые тире проводов — знаки препинания ночного города. Вон в том провале, куда наклонился голый, голенастый тополь, там проход во двор? Нет, проехали. Вон тот, видно, угол, окованный ржавым железом полуподвала?.. Три бочки торчат из сугроба. Наверное, зимой были похожи на выставку ромовых баб, а сейчас — утонувший пароход… Здесь!

Вместе с капитаном сошли трое. И две женщины. Тут же все веером разошлись с остановки. Капитан же отправился во двор.

— Восьмой? Вон тот, вход у него сзади там, за угол дорожка.

Роальд зашел за угол.

Обычные подъезды с козырьками. Грибок, овчарка, тень одинокой старухи, сырая лавка у парадной двери. В подъезде бородатый молодец гулко топает ногами, сбивая с них несуществующий снег, выуживает из-за пазухи преломленный букетик. Судя по номерам на дверях, сто семнадцатая квартира где-то этаже на четвертом. Пошли, Роальд, пешком! Осмотримся.

Сколько еще листков нечитанных в тетрадке «жреца»? Листка четыре. Едва ли там есть что-то существенное, кроме пышных фраз и общих рас-суждений. Видно, предполагал, что капитан будет изучать тетрадку часа два, не меньше…

Теперь отдышимся. Четвертый этаж.

Капитан нажал на кнопку звонка, нажал решительно, ни минуты не сомневаясь. Но ему никто не открыл и никто ничего не спросил из-за двери. В дверном «глазке» отражалась лестничная площадка.

Нажал еще раз. Прислушался. Никакого движения в глазке и за дверью.

— Я, — сказал негромко капитан, — гражданка Каварская, время зря тратить не могу, пардон, так-то сказать.

Оглянулся. Еще три двери. Все обитые одинаково — черным дерматином. Один «глазок» светится, намеками из-за двери пробивается «тяжелый рок».

Капитан толкнул дверь, и она приоткрылась.

Очередная чужая прихожая.

Здесь, вместо стандартной тумбочки, — полированный подсервантник, на стене напротив входной двери — медная с чернением маска; в глазницы, никак, вставлена натуральная бирюза — богато! И слева в простенке натуральная, неплохая живопись — картинка тыщ за триста. Зеркало в бронзовой раме. Не под бронзу — в бронзовой. Уже в прихожей можно было не сомневаться, что в кухонном столе навалом серебра, которое хозяйка, с жиру бесясь, расточительно и свирепо драит зубным порошком или патентованной гадостью для чистки унитазов…

На кухне так оно и есть — гарнитур по верхней марке, даже весь не поместился, нагромождено. Холодильник под красное дерево. Двойная нержавеющая мойка. Табуретки с пуховыми подушками. Ишь как слабоумные советские люди-то! Устраиваются не хуже прочих! Некоторые, по крайней мере.

— Ада Иванна! Ау! Откликнитесь! А то сейчас все ложки утащу! Эй!

Ванная, естественно, черномраморная. Хотя, слышь, Ада Иванна, далеко не всем идет черный цвет-то… А сортир-то, сортир! Плиточка через одну желтая, через одну розовая, через одну опять же аспидная. Коврик в сортире, пуховая крышка у унитаза. На коврике подозрительное пятно, клок волос на полу..

— Ада Иванна! Я вынужден без разрешения! Я спешу!

Спальня.

Очень пышно, пухло. Много тюля, завитков, бронзы. Белое, золотое. Кружева. Паутина воздушных нитей.

И, как жирный паук в паутине, — черное тело. Краб. Скорпион.

— Не потревожил?

Нет. Совсем не потревожил.

Нет. Это не паук в паутине. Это муха, уже упакованная в паутину. Паук уже смылся.

Роальд ворвался в гостиную. Свет горел и здесь. Золоченые бра, дикой сложности торшер, японская техника — длинные, с кнопками ящики. Длинные гардины.

Одну гардину капитан сорвал, выглянул в лоджию, и его тень, вооруженная и сплющенная, пробежала по барьеру.

Вернулся в спальню. По дороге заметил, что наружная дверь не повреждена. Стальная заказная дверь. Взяли за нее небось лимона три…

Ада Ивановна сначала была крепко ушиблена в прихожей. Пятно на ковре, скорее всего, — кровь. Еще пятно. Далее: рваный полог (или это называется балдахин?). Наверное, еще живая, она цеплялась за эти кружева, порвала их, частью намотала на себя. Оказалась затем на спине в своей постели. Тут пошла в ход золотая цепь с медальоном. Вокруг цепочки на горле — складки.

Капитан наклонился и освободил шею покойницы. Для чего?

Мертвые глаза глядят с прищуром. Вокруг радужки, как и положено, кровавые точки — лопнули сосуды. А в общем-то, лицо опять такое спокойное. По Бейзе.

Мордастая, полная дамочка лет пятидесяти пяти. Холеная. В черном с золотыми разводами халате, в кружевных трусиках. Одна фасонистая тапочка у двери, другая — у кровати. Рука теплая. Еще час назад она была жива. Это с нею они говорили. Капитан и тот, кто оторвал ее от телефонной трубки, ударил и придушил. И… не запер дверь. Нет, не запер, хотя это было просто — сместить вон ту кнопку и прихлопнуть. Что еще?

Чего же ты здесь коснулся, капитан? Дверной ручки, еще той ручки, той гардины, ручки двери в лоджию. Следы твои на полу. А вот сейчас и отпечатки пойдут по телефонной трубке.

Капитан набрал номер РУВД.

Стоял спиной к мертвой, под ее расплывшимся, бессмысленным взглядом.

— Роальд?! Это ты?! Магницкий! Слышь, я тебя ищу два часа! Куда тебя занесло? Я, слушай, у Земнухова же был! Насел на него! Всем туловищем! При мне все он и сделал! Только что! Все точно, понял?! Следы нитратов! Он считает, уверяет прямо, что таким раствором могли смочить не более чем за два-три часа до возгорания! Если загорелось в одиннадцать с минутами, то смочить должны были только сегодня утром! Понял?! Кабинеты отпирают без пяти девять! Когда ты на работу пришел?!

— В девять пятнадцать я в кабинет вошел.

— Ну?!

— Была уже там Маша. Соловьев к ней зашел как раз. За минуту, может, до меня. Уговаривал чего-то перепечатать ему. До меня был в девять Борис.

— Борис вот он, рядом. А ключ от несгораемого?

— В моем столе всегда лежит. Знали и Маша и Борис. И Соловьев. И… ты.

— Вот и вычисляй! Достать, смочить той дрянью — химией листы в папке, положить все обратно можно минут за десять. Да еще, если это дама, например, то она под дамским предлогом запереться может в кабинете. Так? Нет, я для примера. Борис вот подсказывает тут… Да, главная-то новость! Труп Маркина сбежал!

— Откуда?

— Да нет его в морге! В судебном нет. Борис ездил туда, — мол, нам не привозили. А он же его сопровождал! Что?

— Ничего. Ничего удивительного, я хочу сказать.

— Да?! А что теперь?! Как мы насчет причины смерти?! Вроде он ушибленный был. А мог сам умереть. От передозировки. А могли воздух в вену ввести. Это как теперь доказать?

— Он без коляски ушел?

— Кто?! Ты там чего?

— Да так. Следы его коляски мне попадаются кое-где.

— Где?! Ты там сам-то сейчас где?

— Я? Я как обычно. При трупе. Этот пока не исчезает.

— Опять?! При трупе? Хотя… я тебе чего-то верю.

— Опять, Магницкий. Верь. Пиши давай адрес, и приезжайте. В нашем опять районе. И это убийство, без сомнений. А я тут только на минуту. И опять смоюсь. Нет, не спрашивай. У меня такое мнение, что и этот мертвец не последний сегодня. И без моего участия, видно, никак нельзя. Нет, я ничего не могу пока объяснить. Так всем и доложи. Пиши адрес.

Капитан продиктовал адрес, бросил трубку. Оглянулся.

Из-за облаков тюля, как из-за облаков небесных, смотрело мертвое лицо. Тупой взгляд. Пустой. Никакой. У живых — мерцание ресниц, вибрация зрачков, трепет мышц… то, что называют «душой в глазах»…

Следы коляски были в Любкиной квартире? Да, были. И свежие.

Капитан набрал номер. Заветный, будь он проклят!

Трубку сняли.

Кто-то в ней засмеялся.

И трижды проклятый «сдавленный» голосок мертвеца:

— Вы? Роальд Васильевич? Ну как? Дочитали мое письмо?

Капитан ничего не ответил. Положил трубку.

Не стал гасить свет, запирать дверь. Приехать сюда должны были самое большее минут через десять. Патрульные — даже раньше.

Шорох Капитановых шагов опустился по лестницам.

Глава 9

Прохожих стало поменьше, кажется, и троллейбусы уже ходили чаще «поездами» — по два, по три. С перекурами. Заметно стало, что час пик (с пяти до восьми часов вечера) благополучно завершается. Час этот оставил после себя пару задавленных да тройку покалеченных, штук сто оторванных пуговиц, полсотни ограбленных сумок и гораздо больше — встревоженных душ и декомпенсированных психопатических характеров, что скажется обязательно сегодняшним же вечером, опять же в виде материальных потерь (посуда, одежда, мебель, искривленные носы, утраченные глаза и зубы), с необходимостью очередной компенсации вплоть до вечной вендетты, что, по мнению капитана Роальда, томившегося на остановке, и приводило к лавинообразному «нарастанию бытовой преступности в столице и пригородах».

«Ариец» за последние два часа заметно спал с лица, походкой и повадками иногда уже напоминал загнанную в угол, ощерившуюся безнадежно кошку. Очередная девушка с сумкой, описав было вокруг капитана полуокружность, сверкала глазами из глубины павильона. Капитан же высматривал в сизом туннеле улицы (с тусклыми светляками по стенам) морду троллейбуса с веками-козырьками, а показывались все только автобусные морды — вертикальная черта рамы — переносица.

Любка могла приехать через сорок минут, может, через час. Капитан мог обмануть «жреца». Если дико повезет.

Повезло: капитан остановил такси. Такси нынче дороги. Дешевше, кажется, пристрелить таксиста. Наверное, капитан берег патроны?

Минут уже через десять он выскочил из такси у входа-арки в свой, сейчас увешанный огнями «куб», в одной из граней которого минут двадцать всего назад наверняка копошился невидимый «жрец» — убийца. Во дворе, в лифте, капитан еще не сомневался, что никаких «в воздух» или «в сторону» предупредительных выстрелов не будет — он выстрелит сразу же, разве что — приблизительно в ноги, но «Макаров» забирает вверх, и получится — в живот…

Только уже отпирая дверь, капитан перевел дыхание и допустил, что, может быть, задаст «жрецу» сперва пару вопросов…

Включил свет.

Тихо.

Складка на коврике в прихожей явно сместилась, тумбочка больше не прикрывает завиток на обоях.

— Подойди сюда, — позвал капитан, — может, останешься жить. Последний шанс.

Звуки тут были, появились. Слышны часы в спальне.

— Хорошо. Сейчас я убью тебя, сучонок!

Капитан запер наружную дверь.

Отлетели, отпахнулись двери в ванную, в туалет. В спальню.

Капитан выстрелил.

Получилось оглушительно и разрушительно: ножка от тахты отскочила в потолок, разбив лампочку в люстре.

Отбросив ногой дверь, ворвался в гостиную.

Платья были сдвинуты. И сюда входил «жрец», оставив жирный кусок грязи на паркете.

Капитан сорвал гардину.

Балкон не смежный. Вокруг него бескрайнее пространство, холод и огни. В пропасти — сияющий, как новогодняя елка, дом.

Так тоже «жрец» предусмотрел?

Стало видно, что наглец пил чай на кухне: вторая грязная чашка появилась в раковине. Не подумал (не успел?) прибрать.

Роальд Васильевич снял куртку, в ванной плеснул себе в лицо холодной водой. Постоял.

Достал из шкафа лист «хозяйственной» бумаги, завернул в бумагу чашку, но тут же засомневался — свою или чужую.

Отрезал себе сыра.

До приезда Любки оставалось что-то, может, полчаса. Надо будет очень быстро и понятно объяснить ей…

Тут капитан впервые основательно попытался подвести итоги. Он подобрал события, попытался организовать, расставить их. С куском сыра во рту. Оглядывался. В прихожей чуть шевелился, выглядывая из-за угла, синеватый призрак — облако сигаретного дыма.

Сперва утро. Папка, первый покойник, затем покойница. Явно «жрецом» спровоцированное метание Роальда по городу. Где в этом хоть какой-то смысл?

Итак. Дело видит у него на столе один из четверых (надо добавить и Магницкого). Кто бы это ни был, чем опасен для него капитан? Носит в памяти нечто? В кармане? В столе? В сейфе? Так займитесь сейфом, господа! Да, несомненно, тот, кто уже шестой или седьмой час подряд морочит ему голову, знает, что он вынужден действовать один, в авангарде. И очень уверенно ведет его. Нет, конечно, у «жреца» расчета, что его ведомый верит, например, в оторвавшиеся души Ка, расчет у «жреца» на невозможность, неприемлемость. На то, что капитан не может выдать своих отношений с Любкой. И едва ли «жрец» рассчитывает, что капитана остановит страх перед семейным скандалом, разводом, это, с точки зрения «жреца», все чушь, мелочь… Это ты так думаешь, капитан! Но, по существу-то, не знаешь и не понимаешь ни черта! Знаешь, что тебя «ведут», что некий «жрец» совершенно в курсе не только твоих дел с Любкой, но и с Люськой. У него все на ладони: дочь, жена, любовница, служебные дела, хобби с Осирисом, твой характер. Даже только что провалившаяся попытка добраться к Каварской с другого конца ничего не изменила… Что ж? Ты, «жрец», предусмотрел и этот выстрел, искалечивший смирную, удобную тахту? Кошмарный бардак в квартире… приезд Любкин что-то прояснит? Сейчас она уже в Москве. Могла взять такси. Помочь ей нечем. Разве что караулить в подъезде. А тут надо прибраться, чтобы не ошеломило сразу.

Капитан прошел в прихожую, расправил коврик, повесил платья в шкаф. В спальне подставил отстреленную ножку под тахту, убрал кое-как осколки. Сходил все-таки в очередной обход, щелкая дверцами шкафов и антресолей. Накинул на карниз оборванную гардину.

Ряд фотоальбомов на полке.

Ведь совсем не исключено, что «жрец» сейчас сидит себе вот здесь, под бархатной обложкой. Например, тот благообразный гребец в шортах, как-то, с год назад, почему-то привлекший внимание.

Уже минут пятнадцать тихо. Никто ничего. Можно погасить всюду свет и выждать в темноте. Пожалуй. Но сначала…

Капитан листал альбомы. Вот про этого мужика рассказывала что-то Любка. Начнем отсюда. Кто это? «Как были сняты, сидя на корточках, радушно бабушки лезут из карточек»?

Это бабушка, это девушка. Это дедушка…

А вот… молодая Каварская сидит на бревнышке, прикрывая толстое лицо смятым журналом от тогдашнего яркого солнца. От этого левый глаз в тени, а правый горит как у ведьмы…

Капитан понесся на кухню.

Каварская!

Под яркой, близкой лампой. Вот она! Сидит в альбоме!

Какой это год? Любка ленилась датировать. Кое-где: «Хулиганки десятого класса», «Муром, Ока, Банда-79», «Веселые ребята»-84 г.» (группа групповых парней и полоумных девиц под вывеской «Шашлычная»).

Но — последовательно. Наглая «Люба-89» впереди слегка развязной «Любки-84» не забегает. Выходило тогда, что Каварская влезла в Любкину жизнь где-то году в семьдесят восьмом. Устроилась по соседству с Любкой-выпускницей… Но никогда Любка ничего не говорила о женщине с журналом. Или Роальд вообще не видел этого альбома?

Давненько знакомы они, «жрец»! Выходит, больше десяти лет. Значит, Роальд, теперь проще? Все проще? Сколько раз пришлось помочь Любке? Раза три. Это касалось все той же «подсобки». Одной и той же подсобки, где работает Любкина лучшая подруга и откуда являются «дефициты» высшего класса, те, что Роальд и сам употреблял и чем дочь с женой угощал. Таким образом, расчет «жреца» пока верен: Роальд будет действовать один, не привлекая никого, кто в РУВД или где бы то ни было может выйти на Любку, более того… Любка Роальду опасна. И как бы ты, «жрец», в таком случае поступил? Да, ясно, ясно, «жрец»! Значит, расчет у тебя на то, что от Любки капитан попробует избавиться? А поводов достаточно ли? Что будет? Чем рискует капитан? А немногим: разводом, во-первых, изгнанием из органов, во-вторых. Преступления с целью наживы нет. Есть сокрытие факта. Факта причем сомнительного. В наше время за такое не сажают, «жрец». Твоя версия моего поведения строится на стандартных, но, с твоей точки зрения, совершенно неуязвимых построениях: растущий, молодой капитан скорее совершит еще одно преступление, чем лишит себя карьеры и жены с ее влиятельными родственниками?

Капитан Роальд вдвинул альбом в щель меж другими. Вернулся на кухню — тут привычней думалось.

Нет, не в этом все-таки дело. Это просто одна из версий. Какое к этому имеет отношение Каварская, еще как-то можно понять, даже это почти уже понятно… Звонок!

Звонок! Ясный телефонный звонок. Что ж, «жрец», конечно, знает, где капитан сейчас. И каждый разговор с ним сейчас, выходит, нужен.

Капитан прошел в прихожую и снял трубку:

— Слушаю вас.

— Очень хорошо, — согласился хорошо знакомый женский голос, — я бы хотела, чтобы ты сейчас приехал домой. Так складывается, что хорошо бы все решить сегодня. Ты понял?

— Понял, — сказал капитан, — сейчас еду.

Это была его супруга Люся.

Капитан вернулся на кухню и шлепнулся на табурет.

Ему стало казаться, что «жрец» дает ему ровно столько времени, чтобы успеть разве что вынырнуть и перевести дыхание. Сыром вот закусить.

Тон у Люси был холоден и грозен. Она знала номер, который знать никак не могла, она знала, что застанет по нему Роальда. Знала все? Более того, капитан понимал, что не поехать сейчас домой он не может. Через час он бы вообще не нашел дома ни жены, ни дочери. Она увезет дочь к своим родителям. Хотя, если все знает, то все равно увезет. Но дает капитану последний шанс?.. «Жрец» это высчитал! Да, Роальд сейчас, послушно кивая, нацепит куртку и поедет домой. Как побитая собака!

Капитан надел куртку. Как побитая собака.

Через тридцать минут или чуть раньше приедет Любка. Значит, он освобождает квартиру, чтобы «жрец» мог с Любкой встретиться? Для чего? Жене звонить бесполезно. Сейчас только буквальное следование ее приказу могло оставить шанс на какой-никакой разговор.

Сейчас капитан особенно почувствовал, что один не справится.

Кому он мог доверять? Борису? Магницкому? Соловьеву? Мог попытаться добежать до Капустина, мол, отец родной! Гад я! Милуй меня, Капуста! Дай эскадрон! А то кранты! Куда ни сунусь — папки горят, трупы валяются!..

Вот насчет трупов капитан подумал напрасно. Больше уже ни секунды не задерживаясь, он выскочил на площадку, дождался лифта…

Такси не было. Их вообще как не бывало. Только вот полчаса назад впервые за последние дни подвернулось. И лимит нетерпеливой судьбы сие чудо исчерпало.

Автобус!

Теперь — до метро. А там до дома можно минут за семь добежать пешком.

Капитан трясся в автобусе. Мелкие тени как мухи ползли по его скулам, по руке, поднятой к поручню, а губы тряслись как от отчаяния, но тоже — от колдобин. Девушка с сумкой не явилась. Свет в салоне погас, лица стали бледны и смутны.

И это был не тот номер. Зато можно проехать сразу до площади…

Люся родилась в деревне. Где-то в Балахнинской впадине, на дне озерно-речного края, вероятно, на дне древнего, затертого мощной и буйной атмосферой кратера. Капитан Роальд сам в детстве жил на дне речной долины, но как раз на юге от Москвы. И уверенно представлял себе детство Люси в ее райской стране с черно-зеркальными реками-тоннелями, в мелкозубчатых, ослепительных «окнах» которых лакированные кони - хрустят жирной травой, рубенсовского склада невозмутимые купальщицы не спеша и не оглядываясь удаляются в темно-зеленую тень, через минуту начиная сверкать светлым янтарем на солнечной поляне, а истуканы-удильщики становятся, мимикрируя, полным подобием ветвей и пней, и даже преломленный сяжок удочки начинает к обеду покрываться почками, листьями и осокой.

Конечно, капитану представлять такое было славно: годы очистили детские впечатления от комаров, крапивы и колючек, оставили вот только эти речные тоннели с ртутным блеском перекатов, задержали солнце над долиной, такое там маленькое и далекое, словно в тот день ты оказался на совсем другой планете… жидкое стекло отмели с пескарем, рыскающим против течения, замирая у твоих растопыренных, мелкими воздушными пузырьками покрывшихся пальцев…

Странно, что Люся не любила вспоминать свое детство как раз в том диапазоне (Балахнинская низина), вспоминала если, то именно комаров и вредоносных «владимирских мошек», тут же делала скачок, оказываясь на московском сером дворе, где «классиками» расчерчен дырявый асфальт меж взорвавшимся мусорным ящиком и ржавым столбом для бельевых веревок… Может быть, Люся не любила старый «кратер» потому, что в кратере ее отец был очень долго рядовым, ординарным, а вот в столице вырос и распространился далеко и разнообразно, дотягиваясь иногда до «определенных уровней». А вот мать Люси, то бишь теща, возвращалась мыслями к Балахнинской впадине часто, охотно, со слезой: там ее ныне разветвленный муж был молодым и многообещающим, а в столице теперь, уже выполнив обещанное, утерял и будущее и молодость, что теща, будучи сама с собой откровенной, с печалью понимала и принимала, как и свои предстарческие, подсиненные далью воспоминания о начале начал, о несбывшемся, что Роальд как-то тоже почти понимал. Эти люди были старше на четверть века, до их мироощущения следовало дозреть, хотя, если прислушаться к Капитановым детству и юности, к их отголоскам, то возникала, например, некая Галя, рано умершая, оставившая неверное уже воспоминание: черные бойкие глаза, быстрая улыбка, особенная картавость (помнится, она называла их общего приятеля не Костя, а «Костля»). Возникал какой-то даже протяженный эпизод: санки-розвальни, сугробы, бегущие выше тебя, еловые лапы, провисшие над дорогой-оврагом, а за елями — все сумерки, сумерки, пепельные, потом чернильные, потом — провал в них, на дне провала — колеблющиеся и потухающие угольки, наверное, деревня, может быть, та, другая, а рядом, в вершке, — ледяная, свистящая тихо колея, близкий, но тупой топот копыт, обрывающийся шепот Гали в ухо: «Какой ты! Умеешь прям так артистически владеть голосом! Прям влюбиться можно! Расскажи чего-нибудь, а? Ты, говорили, на вечере стихи читал. И Вальке читал, я знаю! А мне?»

Галино колено, грудь. Словно ненароком лежащая на твоей груди ее легкая рука в заледеневшей, сползающей варежке…

А вот еще: тот замусоренный, укрытый крапивой и ивняком пятачок грубого сырого песка — подкова, вырезкой своей обращенная к реке и серебряному, в искрах, обрыву за рекой. Подкова усечена фиолетовой тенью от короткой и пышной (силуэт цветной капусты) вербы, и из этой тени входит на ослепительный язык пляжа Галя, растирая мурашки, подтягивает то и дело тяжелые от налипшего песка плавки… Наверное, они в то утро жгли костер. Валю, с которой Роальд тогда «дружил», он вспомнить не может, а Галю помнит, помнит, как, стуча зубами, но улыбаясь, она поводила рукой и говорила, что там, дальше, река делает удивительно красивый поворот, там красные обрывы и там в прошлом году «артисты из Москвы» снимали фильм. И уговаривает всех пойти туда, потому что их речка «красивая, как не знаю что»… Да что там! Все, кого он запомнил вот так, как на картинке, все они были сходны, наверное, в одном: они любили свою родную речку или свой лес… Кажется, Люся когда-то тоже говорила… Нет, ничего не осталось в памяти…

Роальд достал тетрадку «жреца»:

«…потом, уже намучившись, года три назад, во время страшной, уже третьей операции, когда эти живодеры до половины бедра отхватили мне и вторую ногу (ту, на которой была родинка оригинальной формы — как вопросительный знак), так вот тогда кто-то из хирургов сказал мне, что, мол, зря я стесняюсь своих анатомических особенностей, переживаю из-за этого, что я, мол, нормальный человек. Да. Я не поверил. Мы уж такие, ипохондрики. Да и поздно было менять мнения и убеждения. Я всю жизнь носился с этим. Я совершал преступления, я стал убийцей, вором, бандитом в честь своего уродства. Кто знает, попадись мне этот врач двадцать лет назад… Но я и к врачам тогда стеснялся обращаться. Как-то, было мне лет восемнадцать, пошел, а тот говорит, что ничего не сделаешь, можно попробовать гормоны, только вроде это бесполезно. Вот во Франции… А хотите искусственный?! Дорого, но очень впечатляет!.. Вот так. А сейчас я вам что-то докажу…»

Пора выходить?

Нет, еще две остановки.

«…Пока есть память о личности, она жива. Вот тогда и общается ее Ка с живыми. Подлинная «Книга мертвых», не читанная нами, капитан, рассказывает о способе общения с помощью памяти. Не столоверчение и полтергейст, нет, то Ка ищет способы сообщить о личности за «стеной времени». Все открытия человечества, если хотите, проходят сквозь «стену времени» от нас, мертвых, движущихся вам навстречу по обратным виткам спирали Времени. Не путь познания, но союз с Ка определяет прогресс, потому чем дальше, тем быстрее течет эта река…»

(Самое страшное — Ленка! Есть ведь характер. Помню, еще было ей четыре года. В лесу поссорилась с родителями, фыркнула и пошла домой. Одна, через лес. Когда она скрылась, Люся не выдержала, но шли они за Ленкой прячась, наблюдая издали. За лесом — поле, за полем — речка. Через речку — бревно. Люся была уверена, что вот там-то и разревется и помчится искать родителей. Ан нет! Уже под вопли бегущей Люси переползла Ленка по бревну, а на той стороне, плачущая и дрожащая, все равно не хотела говорить с нами и порывалась идти. Да, есть характер. Только хватит ли его теперь, после того, что она узнает.)

«…в потоке времени остаются «слепки», составляющие иной мир, могущий влиять на ваш мир, «первичный». В существовании мира «слепков» убеждает ряд аномальных явлений…»

(Вот теперь сходить. А лучше бы не сходить никогда!)

«…мое философствование. Извините, капитан, что я уклонился от нашей темы, но ведь это последнее, что я успеваю оставить на земле и…»

— И хватит! — сказал капитан и скрутил тетрадь в трубку, спускаясь на тротуар вслед за девушкой с сумкой, приостановившейся было, чтобы дальние огни короной увенчали ее головку.

Небо над площадью застыло темно-сиреневое, словно подсвеченное городом, дома отступили, фонари вдалеке бесшумно померкли, оставляя капитана одного в сумерках и тишине (шаркали только его вконец отяжелевшие ботинки), словно проклятый философ-жрец (призрак, вурдалак, зомби!) успел-таки теперь создать вокруг капитана какое-то отрицательно заряженное, отталкивающее облако из тревоги, и даже все отступали и отступали, притворялись спящими и слепыми прижавшиеся друг к другу улицы, но Роальд пересек-таки пустую площадь, вошел решительно в квадрат из огней и теней и даже обнаружил впереди себя идущую девушку с сумкой через плечо, видел временами ее пшеничные (может быть), веником лежащие на глянцево-черной спине волосы, слышал каблуки, а потом впереди показалась успокаивающие-знакомая стена — глухой обрез какого-то (все не удосужился узнать, а теперь уж все равно) склада. На стене сцепились тени трех лип, тени обрывались за угол, пытаясь дотянуться до сто раз читанной по вечерам страницы, до светящихся, даже почти выпуклых от яркости строчек окон — то был Роальдов шестнадцатиэтажный корабль, ночной его приют, ночной лайнер, увозивший после получасовых мечтаний под ночником в мудреные капитанские сны.

В конце концов Люся выбрала его, как выбрала норковую шубу, — не частая, даже для дочки Трифона Главного, покупка. Вещь Люся выбрала с некоторыми недостатками, но в целом она казалась добротной, годной для длительного употребления. Года через три она впервые, кажется, сказала:

— Да не добрый ты, а бесхарактерный. Так рядовым и помрешь.

Трифон же Главный, развалясь в гостях в Главном Кресле, снисходительно усмехался, предлагал помощь, замечая небрежно, что «умная» Роальдова голова «досталась дураку».

Да нет, вскоре уже капитан научится не дуться после визитов Трифона, после откровенно пренебрежительных резюме Люси по поводу его «получек». Где-то он копил (разве что Борису изредка перепадали крохи), глубоко и в очень больном, натруженном уголке души, разные злые выводы и рельефные картинки: Трифон, отрабатывающий свою подпись — шесть завитков и мощный забор из трех рядов с выброшенной за ворота несчастной тощей точкой, причем, по расчетам Роальда, создание подписи требовало стольких калорий и минут, что более десяти подписей за день Трифон просто не мог себе позволить. Хоронился в уголке памяти шофер Трифона, непрерывно, механически кивавший и козырявший, сохранялся жирный плевок Трифона мимо унитаза и толстые пальцы Главного, тасующие притаенные картишки-порнокарточки.

— Во делают, гады! — подмигивал Трифон.

Но капитан не выносил Люсиных слез. Плакала она не часто, но горячо, по-детски, и отчаянная жалость сжимала сердце капитана…

Конечно, прежде всего сейчас нужно, чтобы все мы были живы и дома — одни. Разберемся. Теперь ты, Люся, может быть, станешь магнитофоном. Вполне исправным. Большего я не хочу. А потом я уйду… в туман, так-то сказать. Пойду в атаку. Схожу. Где-то я его или их застукаю. Главное, поступать… парадоксально. По расчетам жреца, я его мудреную тетрадь должен был часа полтора-два назад прочитать…

В подъезде, в лифте, на лестнице — никого. Знакомая кошка неохотно встала, пошла не спеша, по очереди потянув-расправив задние лапы, словно по очереди прилипающие к полу…

Дверь открыла Люся. Ленка в спальне что-то уронила и притихла.

— Где поговорим? — спросил Роальд, не отводя взгляда.

— На кухне.

Прошли на кухню. Роальд закурил. Раздеться Люся не предложила.

Уютная кухня. Операционное помещение. Роальд вспомнил, что не поставил вчера прокладку в кран. Теперь и не поставит. Может, последний раз здесь.

Сел у стола, пододвинул пепельницу. Люся встала у окна. Он так себе это и представлял. Ну правильно: руки скрещены на груди. А симпатичная баба, между прочим: «очи как море», носик тоненький, губки бантиком. По себе брал.

— В меня сегодня… Меня сегодня два раза пытались убить. Я хочу прежде всего…

— Не люблю мужиков, которые на жалость бьют.

— Я не бью. Кто сообщил тебе этот телефон? Как это было? Дело серьезное.

— Брось. Может быть, и серьезное для тебя, это меня не касается. Сколько ты уже путаешься с этой сучкой? Да можешь не врать. Это не важно. Не знала, что ты и пойманный за руку будешь выкручиваться. Жалкая картина!

— Кто сообщил телефон? Кто и с кем, — другой вопрос. Сейчас мне, и не только мне, важно знать это прежде всего! Иначе погибнет еще человек. Два трупа уже сегодня есть.

— Ух как страшно! Целых два? Какой ужас! Так ты у этой сучки в засаде сидишь? А я-то думала! Надо же! Так что же ты приехал? Сидел бы себе! А то третий труп будет.

— Он и будет, если я не узнаю, как ты меня нашла. Меня специально кто-то хотел удалить из той квартиры. Поэтому срочно наплели тебе, так наплели, что мне из этого выкрутиться трудно будет. А расчет на то, что я сейчас в ту квартиру не вернусь.

— А кто тебя держит? Вон дверь, возвращайся хоть сейчас. В ту квартиру.

— Я же тебя знаю. Наделаешь глупостей, не разобравшись.

— Я когда-то сделала глупость. Других, надеюсь, не будет. На.

Люся открыла кухонный шкафчик. Извлекла конверт. Брезгливо держа кончиками пальцев, пронесла, сделав два шага, положила на стол перед Роальдом, вытерла пальцы о халат.

Капитан вытряс из конверта фотографию и листок. Блик от плафона сошел с фотографии, и Роальд увидел себя. Голого. На знакомой тахте. С Любкой. Четко, довольно крупно, перепутать нельзя.

Капитан отложил фотографию и развернул листок. На машинке, все по пунктам: даты, дела, свершения. Номер Любкиного телефона. Сообщение о том, что сейчас (дата) Роальд именно «у нее» и находится. Предложение в этом убедиться немедленно. Без подписи.

Шрифт капитан узнал. Та же машинка. Та, что стоит и сейчас у Ильи Михайловича под письменным столом. Интересно, что с той точки зрения, откуда они с Любкой сфотографированы, никак не подберешься к ним. Тут «стенка». В «стенке» не поместишься. Разве что проделана дыра в гостиную. Но можно предположить, что это опять Любкин «автоспуск». Интересно еще, могла она изготовить или не успела порнографическую серию «Мы с Роальдом — пламя любви». Или «Я в Москве».

— Этого я и ожидал, — кивнул капитан, — как ты это получила?

— А на фотографии это не ты, конечно?

— Нет. Но сделано ловко.

— Мне хочется дать тебе по морде. Но я воздержусь, а то ты можешь подумать, что меня это слишком серьезно задело. Помнится, числа шестого тогда, перед Рождеством, ты принес сервелат, виски. Тут написано, откуда это взялось. А на самом деле то была тоже ловкая подделка? Компьютер, во всяком случае, вполне качественный. Финский, как помнится.

— Компьютер настоящий. Как ты это получила?

— Если этот листочек отнести в ваше РУВД… фотографию-то можешь взять на память. Может, у тебя не хватает для серии…

— Люся! Мне надо очень быстро сейчас действовать! Это очень серьезно! Как к тебе это попало?! Во сколько?! Важно!

— Не ори. Мне-то не важно. Думаю, и тебе…

Капитан дернулся от звонка:

— Не бери трубку!

— Почему же? Мне может быть интересно.

Капитан уже добежал до телефона.

Трубка хихикала. Потом пошли гудки.

Капитан вернулся на кухню:

— Я знаю, как это было! Позвонили! Так?!

— Да. Позвонили. Попросили срочно взять в почтовом ящике важное письмо…

— Надо было не ходить! Ты же знаешь, где я работаю!

— Знаю. Теперь еще лучше знаю. Я сходила.

— Когда был звонок?!

— Не помню точно.

— Я помню точно! Примерно час назад!

— Кажется. А теперь пора поговорить серьезно. А то уже поздно.

Люся скрестила руки на груди. Великолепно! Такая женщина! Очень красивая и серьезная женщина, капитан. Сейчас вы с нею будете серьезно разговаривать. Вы будете выяснять отношения, капитан. А в это время в той квартире произойдет нечто не тобой, капитан, запланированное, но тебя касающееся более всего другого.

— Сейчас мы поговорим. Только я позвоню по тому же номеру. По этому самому, что вот здесь на листке. И я дам тебе трубку!

— Вот от этого избавь. Я вообще сейчас тебя туда отпущу. Мне все ясно, все ясно между нами…

Капитан набрал номер.

Один гудок, второй, третий, четвертый, пятый…

— Роальд Васильевич? Дочитали письмо, наконец?

— Возьми! — капитан протянул Люсе трубку. — Бери! Ну?!

Люся все-таки недаром прожила с Роальдом десять лет. Таким его, может быть, не видела. Трубку поэтому взяла. Стала слушать.

— Что?!

Люся пожала плечами, положила трубку.

— Что он говорил?

— Какой-то Илья Михайлович. Сидит на тахте. Собирается с тобой встретиться. Мне ваши дела неинтересны. Но час назад мне звонил другой. Шепотом, между прочим.

— Голос придавленный? У того, что сейчас?

— Голос неприятный. Твой соперник?

— Это мертвец. Этот тип умер сегодня утром. Я расскажу тебе…

— Мне это может быть интересно? Басни эти оставь. Тебе лучше вон о том письме рассказать начальству. Разумнее. И срок поменьше получишь. Как явившийся с повинной. Так, кажется?

— Слушай! Помолчи только, ради чего хочешь! Да, девку эту я знаю. Да, кое-что в том листке правда! Но сегодня утром…

— Ты мне ответь только на один вопрос. Остальное мне до фени. Только честно ответить: на этой фотографии ты?

— Я! Но…

— Слава богу. Остальное не важно. Жить я с тобой не буду. Это решено навсегда. Где ты собираешься ночевать? Потому что, если ты останешься здесь, уйду я. А уже поздно, это надо решать сейчас. Ленка, по-моему, заболевает, ее надо уложить пораньше. Так что?

— Я уеду. Очень жаль… Но пусть будет как будет. Я могу?..

— Нет. Ленка обойдется без сцен. Оставь нас в покое.

Роальд вздохнул так, что кусочки пепла, пробежав по столу, попрятались за чашки.

Встал, бросил листок и фотографию. Оглядел кухню.

— Я жду.

— Ты сейчас делаешь огромную ошибку, Люся. Ты будешь очень жалеть. Через час уже будет все поздно.

— Нет, не думаю, чтобы пожалела. Не о чем, главное, не о ком.

— Дело же не в нас! Нужен хоть один человек, объективный человек, который знал бы! Детали!

— Детали свои ты изложи начальству. В письменном виде! И я вообще все, всю эту пакость, все твои бумаги отнесу вашим! Чтобы этой пакости у меня в доме не было! Все твои подлоги! Ты у меня сядешь! Я…

— Ты глубоко права, Люся.

— А ну давай вон отсюда! Нет! К Ленке я тебя не пущу! Никогда ты ее не увидишь! Нечего ей общаться с грязными подонками! Все!

Капитан пошел к двери:

— Ты, как всегда, глубоко права, Люся.

— Пошел вон!

Капитан вышел из бывшей своей квартиры.

Пистолет был на месте. Тетрадка с недочитанными страницами в кармане.

— Да… — Он было остановился. Не спросил же… Нет, черт с нею! Разберемся. Все-таки ка-кие-такие грязные бумаги она собралась нести моему начальству? Ну фотографию, письмо… Нет, Люся, ты глубоко права. Я не вернусь. Я свободен.

Глава 10

В троллейбусе оказались даже свободные места. Роальд сел и целую остановку ехал, не замечая красотки-соседки (с кожаной сумкой на плече), ее нетерпеливой перчатки на своем колене, потом — под его каблуком, ее упорного, прямо в щеку взгляда и не понимая, почему она просит его встать.

— Вы сходите?

— Я уронила перчатку. Вот здесь. Будьте любезны!

— Куда же мы едем? По-моему, мне сейчас выходить.

Соседка выхватила из-под него перчатку.

Капитан прошел к выходу. Правильно, надо было ехать на метро. Напрямую-то близко, а так получается, наверное, минут сорок, если не больше.

— Всем спасибо за компанию! — сказал капитан и спустился в темноту.

Теперь автобус. Тоже народу немного, тоже есть свободные места.

— Абсурд! Я попал в абсурд! — пожаловался он соседке.

— Ну и уезжайте, — равнодушно кивнула та,

— все уезжают. Вы молодой еще. Если бы мне было хотя бы сорок…

— Бейзе говорит так: «Коли неправеден ты есть, наказан бушь!»

— Буша снова не изберут! Эмигрантов принимать будут больше всего Япония, Италия, Аргентина. Я не верю, что за вами гоняется покойник. Это заболевание. Хотя за моей кузиной однажды гонялся мертвый петух…

— Я разве?.. Кошмар, мадам! Я пошел!

— Всего вам доброго, молодой человек! Уверяю вас — вы один!

Да, капитан был один. Вылупившаяся из сугроба, как мокрый цыпленок из яйца, торчала на его пути помойная куча. И — знакомый «куб» или пусть — «каре» из усыпанных алмазами плоскостей.

И опять — двор. Затонувшие скамьи, выплывающая овчарка. Кивающая, все невесть кому кланяющаяся бабуля.

Все то же, в том же лифте ритуальное действо — манипуляции с пистолетом. Вот она, все та же проклятущая дверь.

Но ключ не полез в замок. С другой стороны в замке — ключ!

Капитан, кажется, впервые в жизни перекрестился, достал пистолет. Ударил в дверь ногой. Подождал. Нажал кнопку звонка.

Сперва по чуть заметному содроганию пола, затем уже на слух определил, что к двери с той стороны подходят и кто именно. Руку с пистолетом опустил в карман.

Дверь (широко, слишком доверчиво) распахнула Любка:

— Ну?! Что тут у меня?! Ты, что ли, этот бардак устроил?! Ты посмотри: у тахты ножку отфигачили, люстру разбили, на полу — платье, занавески порвали! Сыр сожрали! Вы что?! Ты с кем здесь гулял ?! Совсем офонарели вы, что ли?! Тебе что, деться уже некуда?! Все ваше РУВД гуляло?! Ты…

Роальд вошел в прихожую, тесня грудью Любку, отступившую даже и не очень охотно. Роальд прикрыл и запер дверь.

— Когда ты пришла, никого тут не было?

— А кто?! Ты что?! Что хоть было?!

— Сейчас. Я только пройдусь, посмотрю. Сама здесь постой.

— Ты что, Роальд?! Кто здесь?! Кто?! Где?!

Капитан прошелся по-привычному: на кухню, в туалет (ванная была распахнута и освещена), в спальню, в гостиную, на балкон. По пути распахивал дверцы шкафов, отбрасывал гардины

Зомби

305

(на кухне заглянул в холодильник). Наконец встал в спальне на колени, заглянул под раненую тахту.

— Роальд! Это ужас! Кто здесь?!

— Видишь, никого вроде.

Череп улыбнулся из-под потолка.

— А кто был?!

— Давай я дверь запру как следует, пусти-ка… Ну вот. Теперь сядем, все обсудим. Как съездила?

— Ты!..

— Спокойно! На кухне сейчас все объясню. Дай раздеться. У тебя, так-то сказать, случайно потайной какой дверцы нет в квартире? Я к тому, чтобы никто не помешал разговору. Спокойно, Любушка-голубушка!

Любушка-голубушка, громко топая, попыталась что-то привести в порядок, но махнула рукой. Видно было, что она только что приехала, успела снять платье, сапоги, кое-как накинуть халат. Сумки ее пьяницами прислонились друг к другу у входной двери. Качались, задеваемые внезапным сквозняком, колготки, петлей накинутые на табуретку; думала, думала, а затем мягко опала с полки Любкина норковая шапка — прямо Любке под ноги. Та взвизгнула.

— Тихо! — приказал капитан. — Это естественно. А вот о неестественном… Иди, сядь сюда!

— Что ты на меня вякаешь?! Я приехала, а тут…

— Тихо! Ты на меня не наступай. Ты приготовься к обороне.

— Это еще что?!

Но Любка прошла на кухню и села напротив. И видно стало, что чуть иначе она встревожена. Не только, как показалось Роальду, беспорядком в квартире, не только странным поведением капитана…

— А ножку эту я отстрелил. Вот из этого. Там в стене и пуля где-то под тахтой сидит.

Вот теперь совсем насторожилась. Руки на коленях. Поза примерной кошки. Кошки домашней, послушной, внимательной.

— Ты тут стрелял? В кого же? Бандиты забрались?

— Да. Тут был один посторонний. Я думаю, что посторонний.

— Ты уже сообщил? Кто был? Что взяли?

— Думаю, ничего. И я не сообщал. Решил, что лучше нам с тобой все обсудить и выяснить. Потому, что ты этого человека знаешь лучше меня. И чем он опасен, и как с ним бороться.

— Я?! Ты уверен, что я знаю? Кто же это?

Любушка-голубушка. Полненькая дамочка лет двадцати шести. «Самые стройные ножки в нашей шараге», во-первых. Самая «стойкая» грудь в нашем квартале, во-вторых. Да и вообще: глазастая, зубастая… горластая. Горяча-а! Это главное, капитан? А вообще-то вульгарная дамочка, если честно. Вот как ты, капитан, теперь думаешь? Повернулась к тебе избушка задом? А может, раньше тоже так думал, да не вдумывался? Ладно. Попробуем.

— Я вот с чего хочу начать. Мне хотелось бы знать, у кого из твоих родных или знакомых есть ключи от квартиры? Кроме меня.

— У меня родных нет, ты знаешь. Я тогда для верхнего замка три заказала. И от нижнего у меня три. Один тогда потеряла…

— А от верхнего?

— Точно не знаю. Надо посмотреть. А что взяли? Взяли что-нибудь?!

— Думаю, ничего. Я все подробно не осматривал. Здесь совсем не в этом дело. Но к тебе сегодня заходил посторонний, и не один раз. Кто бы это мог быть. Подумай.

— Роалик! Чего мне думать?! Если только кто ключ тот нашел. Я никому третий ключ не давала! Точно! А как ты…

— Ты знаешь «жреца»?

— Жреца? Это кто?! Жрец?!

Трижды громко повторенное слово. Пакостное, страшное. Аж латунный арабский поднос звякнул — отозвался, и в нем в мутно-желтом, в сетке узоров, в смазанной, перекошенной, изжеванной неверным отражением кухне дрогнули две бледные фигуры — Роальд и Любка.

Но видно было капитану, что Любка «жреца» не знает. Не слышала такого прозвания. Теперь эта ее реакция — вроде как тест, составляющая некоего «детектора лжи», который на ходу строит для Любки капитан. Кажется, вполне искреннее удивление? Попробуем дальше.

— А Матюшенко Федора Петровича тоже не знаешь?

— Какого еще?! Даже и не слышала! Ты что, Роальд?

«Тест», кажется, готов? Засечено, как приподнялась бровь, как повели себя руки на коленях. Что дрогнуло (а вернее, не дрогнуло) в глазах, как искривилась и даже чуть выпятилась нижняя губа. Да, Матюшенко Федора Петровича ты не знаешь. И знать не можешь. Я его и сам не знаю, я его только что выдумал.

— Не знаешь?! А Илью Михайловича?

— Кого?!

— Илью Михайловича Маркина.

— Илью… как? Максимыча?

— Я же громко и четко спрашиваю, Любаш, Илью Михайловича!

— Да понятия не имею! Я подумала, что Илью Максимыча. У нас такой работал.

Да. Тест сработал, Любаш. Не те все параметры. И бровь пошла не туда, и глаза не те (тревога в них), и пальцы на коленях обеспокоились: то врозь ползут, то друг о друга без цели трутся.

— Илью Михайловича Маркина не знаешь?! Безногого? Диабетика? Ну ты даешь!

— Безногого? Да… нет!

Зашевелила губами, думает. Грубая ошибка это, Любка-голубка! Не так их много, безногих диабетиков, чтобы губами шевелить и делать вид, что ты их всех в памяти перебираешь. Есть у тебя в памяти только один такой. Но его-то вспомнить ты не хочешь, так-то сказать!

— Странно! Совсем странно! Кстати, он сегодня утром умер. А перед смертью вызвал меня, он меня, оказывается, заочно знал и исповедоваться захотел. Терять-то уж нечего. И все-все выложил.

Ух, как ты, однако, можешь мгновенно бледнеть! Но ты держишься, Люба, на редкость все-таки прочно. Ты не хочешь признавать, что моя атака удалась. Ты не желаешь знать, что я все сейчас по твоим глазам и рукам вижу. Эх, Любовь!

— Ну и причем здесь я?! И кто он такой?! Это что? Какой-нибудь хмырь по линии той нашей с тобой общей знакомой?

Ишь ты! Молодец! Нашла ход. Об этой нашей с тобой знакомой самое время вспомнить. Напомнить! Мол, не тронь, одной веревкой повязаны! Ясно, Люба! Одного не понимаешь, что мне уже полчаса как тоже нечего терять.

— А Земнухова Аркадия, скажешь, и подавно не знаешь?

— Нет! Не знаю! Не пойму, к чему такой допрос! Ты что, не можешь мне нормально все объяснить?!

— Да я вот пытаюсь. Ладно. Поставь чайник. Объясню сейчас. А то я весь день… за весь день вот только твой сыр и ел. А времени-то! Десятый час?!

Так что теперь ты, Любка, чуть-чуть расслабься. Конечно, что я от тебя совсем отстал с Ильей Михайловичем, ты не поверила, но тебе сейчас перерыв в допросе на руку. Ставь чайник. Двигаешься ты уверенно, ничего у тебя не дрожит. А ведь я думал… любовь зла! Хотя это не любовь, а вовсе похоть, как сообщил нам конфиденциально наш дорогой «жрец» Илья Михайлович, коего послание я так и не дочитал, за ним же гоняясь. За «жрецом».

Да, все верно. Лучшие ножки во всей шараге. Складная женщинка. Коротышка слегка. Из круглых, небольших. К старости станешь «бочонком». Когда злишься, готова убить, разбить что-нибудь как минимум; когда радуешься, назойлива с болтовней. И эта (когда-то казалась очень милой) манера махать ручками. Все рисовать в воздухе, так что собеседник (скорее, вечный слушатель, так как перебить невозможно) начинает вертеть головой: вот тут у него сарай… следует подробное рисование в воздухе сарая, его двери, ручки на двери, крыши, содержимого сарая, где стоят (рисуется в воздухе объем) бочки, ящики, сапоги (рисуются сапоги и даже очень зримо натягиваются на лучшие в шараге ножки), является растопыркой яблоня со скворечником (скворец улетел?), с тяжкими вздохами вымахивают столбы забора, раскидывается волнистая река с рыбой, с хозяйкой, супругой дачника, на берегу, с невыносимо (рук не хватает) жирной хозяйкой… Кстати, все знакомые, кроме слушателя, жирные, сморщенные, прожженные бестии, прохиндеи и идиоты… Только ты никому-у, — это она говорит почти на ухо и поглаживая собеседника по плечу, — этот у венеролога второй год лечится! Все по секрету, всем подряд и все — божья роса. Поймай на лжи — нагло-ласковая усмешка, капризная губка, объятия. Любит поесть, ест неряшливо, долго, машет руками, ножом, ложкой, с помощью укрупняющих воздушные картины столовых приборов забрызгивает стены… Деньги? Да бери сколько хочешь! И тут же потихоньку считает, выбирая тебе бумажки погрязнее.

И все это ты всегда видел, капитан. Думал что? Думал, небось, какая мне, мол, разница? Ведь удобная женщина. Ведь не век жить?

А так легко и просто, казалось, уйти, исчезнуть, век не видать. Не много ли с тебя берут, капитан, коли приходится за все платить?

Роальд присмотрелся: верно. Чуть лоснится лоб. Тревожна. Не хватает (хотя бы!) прежнего приторно-обожающего взгляда («Ты же у меня красавец! Этот костюмчик-то Люська покупала тебе? Надо же, какое дерьмо! Я тебе достану вещь почти даром. Но это будет вещь!»).

Нет, старается не смотреть, чует кошка…

И детали: не сразу вспомнила, где стоит моя чашка, зачем-то взяла было третью (для кого бы?) чашку с верхней полки. За чашкой открылся незнакомый вроде бы предмет — коричневый флакон. Взяла три ложки? Кто же у нас тут третий?

Поворачиваться спиной не боится. От меня беды не ждет.

— Сходи хоть штору повесь! Да убери ты свою пушку! Так с нею и сидишь?! А что, если ты гегнулся, капитан? А? Следователь? В зеркало на себя глянь!

Такой совет утром Роальд отвесил Маше.

Капитан отправился в гостиную.

Все на местах. По-прежнему третьего в квартире нет. Не видно и не слышно. След грязной подошвы поперек двух паркетных плашек. Если сдвинуть ковер, то можно прикрыть… Но это вроде мой след? И я с пылу, с жару мог какие угодно следы оставить. Мог.

Капитан не дошел до шторы и вернулся вдруг шага на четыре. В зеркале (взгляд из гостиной углом отразился в кухню) увидел в кухне Любу. Ее движение. Мелькнула рука с незнакомым предметом.

Капитан ловко вскочил на подоконник и укрепил шторы. За окном стеной стояла синяя ночь с оранжевыми огнями.

Капитан вернулся на кухню. Там поспел чайник и дымился кофе (бразильский, растворимый). «Чашка номер четыре» на верхней полке поменяла позицию. Третья — лишняя чашка — в мойке. Третья ложка — в мойке. Появились сыр, пресловутый сервелат.

— Садись, пей! Пока мужика не накормишь… от вас вообще толку нет. Поешь, потом будешь толком рассказывать.

Запах у кофе обычный вроде бы. Но такие вещи, как клофелин, например, ведь не пахнут? Специфический запах, как помнится, у гексония. У того, что через двадцать минут валит с ног.

— Рюмашку налить?

— Нет. Мне бы те тапочки, что кожаные. Ноги ломит. Я ведь сегодня весь день как саврас бегаю!

— Да вижу. Ничего, я считаю, все можно поправить, рассудить по-людски. Чего тут бегать?

Ушла в спальню.

Капитан привстал и выплеснул кофе в раковину. Ловко бросил себе новую порцию из банки, залил кипятком. Прислушался. Опять привстал, шагнул к раковине (благо, что кухня три шага в ширину — до всего близко), смыл остатки кофе с раковины.

Успел к возвращению Любки отпить, обжигаясь, кофе.

— На! — шлепнулись у ног тапочки. — Что вы тут наворотили, кошмар! В кого ты хоть палил-то?! От тебя не знаешь, чего и ждать!

Ой, нет, Любка. Знаешь ты, чего ждать. Или скоро надеешься узнать. Через сколько минут, интересно мне, я должен буду начать балдеть и отключаться? Теперь уже для допроса, так-то сказать, с обратным знаком. Сколько же нам, следователям-проходимцам, нужно всего знать! Не доктора ведь! Ну предположим, что действие твоей отравы окажется сегодня сугубо индивидуальным… а что, если ты, Любка, мне цианидов влила? А ведь можешь! Но тогда — фруктовый запах? И я должен буду притвориться уже не сонным и обалдевшим, а… мертвым. Едва ли сумею.

— Ты ешь, ешь!

На объяснениях не настаивает пока, а уже в чашке ничего почти нету. Значит, немедленного действия не ждет.

— Рюмашку?

— Да нет, не надо этого! Я боюсь, мы с тобой гостей тут дождемся.

— Ну, пугай! Гостей? Твоих дружков, что ли? Из РУВД?

— Нет. Там не в курсе. Сама понимаешь, выводить их на тебя мне ни к чему. Но сам бы я хотел в этой истории разобраться. Очень все чудно. Я ведь, как это началось, я ведь случайно сюда позвонил, думал, вдруг ты уже вернулась. А со мной отсюда загадочно разговаривает какой-то! Я сюда шасть, что, мол, он тут делает да кто такой? А тут — никого.

— Может, не тот номер набрал?

— Я перезванивал. Кто это мог быть? В свете мной изложенного?

— Некому здесь быть, Роальдик.

— И здесь был след, и сыр он изгрыз, как мышь. И чай пил. Тут чашка была сырая. Нет-нет, не ищи! Ту чашку я спрятал. Я вообще рассчитываю на возможность скрупулезного, не на халяву, следствия… Пожалуй, позвоню!

— Кому же?

— Да есть. Это не в РУВД.

Капитан прошел к телефону. В зеркало видел, что Любка напряжена, стоит у стола, прислушивается. Не уверена, что делает все правильно? Не рассчитывала, что не сразу подействует отрава? Ну-ну. Пока я на коне и все у меня в поле зрения. Спокойно, капитан!

— Маша? Маш, это я!

— Ой! Роальд Василич! А мне уже сто раз звонили. Вас обыскались! И Борис Николаевич звонил, и Магницкий, и сам Капустин! Чего они у меня-то все спрашивают?! А вы где?! Я так переживаю! Ведь труп нашли!

— Погоди! Потом расскажу. У меня к тебе вопросы. Ты утром сегодня во сколько пришла на работу?

— В девять.

— Вспомни, кто заходил в кабинет до моего прихода! Точно вспомни! Очень важно!

— Вы меня так пугаете, а я к вам так хорошо отношусь! Всегда вы так, Роальд Василич! Прямо, не знаю… Кто? Да много… ну, Андрюша Соловьев, он просил напечатать…

— Ты выходила из кабинета, пока он там был?

— Может быть… вроде выходила к Ольге… а что?

— Кто еще?

— Борис Николаевич с утра был. Если на то пошло, я тоже выходила. Магницкий заходил, вроде при мне был.

— А так было, чтобы они вместе, скажем, оставались, но без тебя?

— Не знаю… Роальд Василич, а… где сейчас тот жрец? Вы его нашли? Кто он? А сами вы где?

— Он что? Тоже меня искал?

— Ой! Как он мог искать?! У меня?! Да вы что, Роальд Василич! И так мне… я же одна. Я вам… Вы, наверное, не помните, а вы мне давали телефон один. По секрету, вы сказали, между нами, на крайний случай. Не помните?! Ну… вы простите меня, я, наверное, глупость сделала, полчаса примерно назад… взяла и позвонила. Мне очень страшно за вас было, куда вы пропали.

— И что?

— Прямо не знаю… там, по тому номеру… он! Ей-богу! Тот самый голос! Я не стала ничего отвечать, бросила трубку. Но это он, я сразу узнала! И он… понял, что я звоню!

— Это как же?

— А он прямо сразу: «Роальда Василича?», а то я жду его звонка, мол… ведь он там! Там! А вы где!

— Там. Это я там.

— Вы?! Там?! И что?!

— Ничего страшного. И все в порядке. Во сколько ты по тому номеру звонила? Только точно!

— Точно? Я звонила… в восемь часов и примерно сорок минут. Я засекла случайно.

— Спасибо. Ладно. Если что мне надо будет, позвоню тебе сам. Никому сама не звони! Никому о нашем этом разговоре не сообщай! Пока?

— Роальд Василич! Погодите! Я вспомнила одну вещь. Я точно помню, что у меня сегодня утром Андрюша Соловьев просил листочков пять финской бумаги, он знал, что у вас в сейфе есть. Он при мне их брал, я ему сама отсчитала, но потом я как раз выходила, а он видел, куда я ключ положила. А вообще-то и позавчера он просил.

— Спасибо! Очень важно! А Борис Николаевич?

— И он! Точно! Он тоже просил! И тоже он мог один в сейф…

— Еще кто? Очень важно! Все очень важно! Понимаешь?! Оба они, кстати, ко мне домой позавчера заходили. Без меня. Понимаешь?

— Конечно! (Едва ли ты, Маша, понимаешь, я сам только-только начинаю понимать, но это… страшное дело!)

— А еще… Борис Николаевич позавчера тоже финскую бумагу брал. Сам. Он ключ у меня взял и сам там рылся.

— Это все? Больше никто не лазил? А Борис Николаевич знал, что ты это видела?

— По-моему, знал. Не уверена.

— Спасибо! Очень важно! Ты не представляешь как! Договор прежний, имей в виду. Сам позвоню, если что. Пока!

Капитан положил трубку и застыл над нею вопросительным знаком. Надавил подушечкой большого пальца на зеркальный бочок телефонного аппарата. Получился отпечаток с характерным крестиком от старого рубца. (А много я сегодня крестиков понаставил. Как андерсеновская собака.)

— Ты на телефоне висишь, как старая баба! Кому же звонил!

— Маше… нистке. У меня дела. Кое-какие есть дела?

(Когда же, Любка, по твоим расчетам, эта гадость во мне заработает? Вероятно, по твоим расчетам, рано? Вторую чашку не предлагаешь, значит, кофе в большой дозе может помешать? Значит, это было что-то вроде клофелина или гексония.)

— Зачем звонил? Хочешь вывести на себя своих?

— Я не в РУВД звонил. У меня есть знакомая. Она волнуется. Целый день я ей все не собрался позвонить.

— Интересная знакомая. И разговор интересный.

— Деловое знакомство.

— Деловой! Кстати, зачем и в кого ты тут все-таки стрелял?

(Ого! Взгляд напряженный. Ждет. Значит, скоро отрава подействует?!)

— Показалось, что под тахтой кто-то есть.

— У вас же патроны подотчетные. А ты шмаляешь на воздух.

— Мне уже было не до чего! Я сегодня весь день бегал как бешеный, так-то сказать!

— Да, лица на тебе нет, верно. Спать хочешь?

О, главный вопрос, Любка! Все правильно.

Ишь, какие кошачьи позы! И груди жидковато дрожат, но все слишком обнаженно. Это хорошо для обалдевшего мужика, а так… Сейчас ты, конечно, начнешь рисовать мне, тревожа и раскручивая волокна сигаретного дыма, тахту с тремя ножками (нарисуй и четвертую на всякий случай), изобразишь подушку и позу спящего капитана. Но это не мой портрет, это карикатура… не рисуешь? Да, ты чрезвычайно сдержанна, осторожна…

— Ты сегодня поедешь домой?

— Нет. Я предупредил, что у меня ночное. Я пасу… лошадь… извини, я не тебя имел в виду. Разве ты похожа на лошадь? Ты похожа на теплую, гладкую… чего ты?

— Убери руки. Занавески открыты.

— Раньше ты чего-то… не боялась. Поди сюда!

— Потом. Еще есть будешь?

— Нет. А вот спать… будем… у тебя тепло! А у меня так ноги гудят… аж небось слышно! А? Пойдем поспим?

— Ради бога. Сейчас, я вижу, с тобой говорить-то…

— А чего со мной говорить? Когда я… спать хочу., кофею приготовь, а то… я так никуда не пригожусь. А?

— Да. Развозит тебя прямо на глазах. Чего хотел сказать?

— А чего говорить? Ты все про то? Ну был здесь… тип. Кто — не знаю! Я тебе уже сказал. Если ты про это… да все, все, ничего я! Занавески закрой! Что ты в таком виде?.. Тут вроде далеко, а в бинокль… какой-нибудь… зомби! А ты Илью этого знаешь! Я понял! Ну, он на тебя и наплел, так-то сказать! А ты его вон как знаешь! По роже видно! А? Любушка-голубушка! Все знаю теперь про тебя!

— Что же знаешь?

— Все! Вообще… все! И внутри и снаружи! И где тут у тебя…

— Брысь! Убери руки! Что-то как-то прямо на глазах ты балдеешь. Я вроде тебе стакан не подносила.

(Значит, Любка, идет «перебор».)

— Могла бы и поставить! После такого рабочего дня. Да после таких новостей про самого близкого мне, дорогого человека!

Капитан произнес это с хрипловатой, истерической ноткой. Уронил было на стол белокурую голову. Страдающий тевтонский рыцарь. Ариец. Надо бы тебе, ариец, было время выбрать, эксперимент поставить, мол, каково качество и количество балдежа после отравления клофелином.

Поднял голову. Лицо Любки над ним. Припухшие губы, кожа отечно-нежная, словно вся она, Любка, набухает, зреет, всем существом готовясь к соитию.

— Пошли?

— Пошли, правда! Вон туда?

— Туда. Тебе пора поспать. Может, один поспишь? Устал ведь.

— Я? Ладно! Посплю! Могу и один! Могу! Ты меня только обязательно разбуди ровно в десять часов! Сейчас у нас сколько?

— Не знаю! Разбужу! Сюда иди! Разморился! Тебя что? Нести?!

— В де-сять! Черт! Голова даже кружится. Разомлел я, что ли? Куда? Сюда! Правильно! Но… помни, что тахта… ой, без этого, без ножки! Клади меня! А у меня прямо с утра такая дремота (тут я ведь не вру — было!), такая…

— Совсем спишь? Совсем! Выдержит?

— Нас с тобой?! Да мы с тобой где хошь! Ложись! Не-не! Раз уж мы легли отдыхать… ладно, понял. Сперва посплю. Ты у меня всегда права, Любка-голубка!

— Что? Так с пушкой в кармане и спать будешь? А выстрелит?

— Погоди! Ты, точно только, во сколько домой приехала?! Очень важно! Потом объясню. Вспомни! А то спать не буду, пойду звонить! Назло.

— Я не засекала. Приехала в восемь с чем-то. Скажем, в восемь тридцать. Устраивает? Все-таки вытащи пушку. И спи.

— Врешь! В восемь тридцать не было тебя! Чего опять врешь?

— Может, не было. Позже. Где-то в восемь сорок.

— Опять врешь! Тогда ты должна была слышать мой звонок.

— А сюда звонили! Как раз перестали, когда я дверь отпирала.

— И кто же отвечал? Ответили ведь! Ох, Любка!

— Здесь не было никого. Разденься!

— Некогда! Ты уйди, я чуть-чуть посплю.

Нет, не хочет уходить. Раздевается сама. Это

ей недолго, умеючи. На голое, чудное свое тело накидывает для пущего соблазну распахивающийся халатик. Такая натурщица была, помнится, у Энгра, когда он натужно писал свой «Источник»…

— Подвинься! Мужик! Что? Не можешь? Эх ты! Раздеть тебя? Что? Да, кто, ты говоришь, умер? И причем я?

— Уйди… Кто умер? Кто надо! Илья… Михалыч, диабетик! Маркин он! Диабетик!.. Уйди! Дай поспать! Кто? Он тебя знает!

Убедительно? Язык, мол, ворочается с трудом. Зевок, еще зевок. Все. Глаза закрываются.

— И этот диабетик меня знал? И что же он тебе рассказал перед смертью?

— Расска… что вы… все… потом…

— Роальд! Спишь?

Куда-то отошла. Шорох. Капитан из-под прикрытых век ловил смутное движение. Халат розовый, тело… телесное. Двоение теней. Вот холодное прикосновение. Я лежу на левом боку. Пистолет придавил бедром. Что она хочет? Проще всего шмякнуть меня молотком по темени. Или мы еще не договорили с тобой? Ну? Да, Любка! Ничего ты в дымном воздухе не рисуешь, ничего не ломаешь, осердясь. Ты, я вижу, сейчас в твоем третьем и до сего времени незнакомом мне варианте. И взгляд у тебя пуст, туп, как взгляд моих лакированных ботинок из-под тахты. Так?

Роальд почувствовал холодное прикосновение к своим пальцам. Медленное, осторожное движение. Что она делает? Все правильно. Заводит руки капитановы капитану же за спину. Ой, спасибо, Любушка! Значит, решила не убивать? Молоток потеряла? А это мы знаем. Не знали только, что у тебя в запасе такое есть. Наручники. Холодная сталь. Ладно. На правой кисти ты их защелкни, так и быть. Тебе сейчас не видно из-за моего могучего плеча. Делаешь на ощупь. Ощупываешь. А вот тут — дудки! Есть такой прием. Замкнула, а мы чуть назад. И кольцо из стали у нас почти на пальцах. А руки у меня аристократически сложенные, узкие кисти. Да от страха мокрые. А сейчас, выпрямившись, ты будешь на всякий случай выволакивать из-под меня пистолет…

— Т-ты чего?

— Спи! Ляжь на спину!

— Я и сплю!

Ишь какая сила! Так и ворочает. Но я же, Любаш, тебе никак табельное оружие доверить не могу. Даже находясь в бессознательном состоянии.

— У-ди! Сплю! Уди! У., ты знаешь, я… сегодня… эта еще… убили ее. Каварскую…

— Что?!

— Ты что орешь? Иди ко мне! Спать! Ты чего? Ну — да! Каварскую убили. Ты же знаешь ее. Она у тебя в альбоме. Маркин тот ее убил почему-то… и сам помер…

Ого! Вскочила! Стоит как классическая… Венера в слегка приплюснутом варианте. Подействовало. Теперь тебе вроде бы не до пистолета.

— Кто убил Каварскую? Кто тебе это сказал?! Врешь, подонок!

— Ты что орешь? Иди отсюда, не мешай спать. Я сам ее видел… Убитая была.

— Убили?!

Такой реакции капитан не ждал. Трудно стало притворяться спящим или просыпающимся.

Люба стояла на коленях и ревела. Молоток был, правда, тут. На ковре. Но пока она думает, что капитан связан, она не ударит.

Любка вышла в прихожую. Прикрыла дверь. Если прислушаться — треск телефонного диска. Теперь голос. Вопросительные интонации.

Капитан вытащил левую кисть из незамкнувшегося кольца. Правая рука теперь утяжелена наручниками. Положение то же — на левом боку, на пистолете. Надо только слегка согнуть ногу. В прихожей — щелчок трубки.

— Все спишь? Ну спи! А то, гляжу, тебя, подонка, никакая отрава не берет! Да, ментик паршивый, Каварскую убили! Только не Маркин! Ты убил! Не слышишь? Ничего! Поспи пока.

— Я… не сплю. Чего ты?

— Я?! Я-то?! Ты мне говорил о деле про убийства! Помнишь, гад?! Про тех трех сук-покойниц! Про «телок»! Еще там четвертая была! Это я была! Юлька я! Юлька Каварская! А убил ты мою мать! И как ты думаешь, что теперь с тобой будет?!

Глава 11

Что-то Любка отчебучила, что-то сотворила с капитаном нехорошее, околдовала, отлупила, по крайней мере, — оглушила.

Капитан кое-как очнулся, обнаружил, что лежит на спине и что его тошнит. Руки его теперь были, кажется, схвачены наручниками намертво у него же на животе, а пояс у брюк (это было следующее определенное ощущение) разрезан, а брюки спущены до колен, но, вероятно, не с целью его кастрировать или изнасиловать в бессознательном состоянии. Любка испортила ему ремень и оборвала, наверное, все пуговицы на ширинке старых, добротных штанов — это был древний прием. Теперь, повязанный по рукам и ногам, Роальд морщился, прислушиваясь к боли и пытаясь найти очаг боли в голове, таким образом пытаясь определить, что Любка сделала с его головой: била если, то чем и по какой части, травила ли нервно-паралитическим или еще какой гадостью. Выходило, что нервно-паралитическим, ибо слезы не текли, сопли — тоже, а вот, когда он повернул голову, чтобы сориентироваться хотя бы в пространстве, Любкина «стенка», позвякивая сувенирами, уплыла в сторону и, накренившись, стала решительно пытаться вернуться в прежнее положение, дергаясь, морщась и прихватывая кресло и потолок. С большим трудом, в несколько приемов Роальду почти удалось утихомирить «стенку», затем он обнаружил где-то в ячейках «стенки» часы и понял, что почти час проскочил мимо.

Он не помнил, или помнил, но путал не то с воображением, не то со сновидением, какой-то предшествовавший этому тошнотворному своему положению эпизод… что-то про Каварскую… Кажется, Любка все-таки откуда-то выхватила баллончик с газом. Но зачем? Разве он пытался что-то предпринять?

Капитан повернулся на бок, по-прежнему удерживая в поле зрения (как якорь) вихляющий циферблат. Карман был пуст. Твердой угловатости пистолета он не почувствовал.

Ходит? Кто-то ходит за стеной. Распахнутая дверь в прихожую утвердилась вертикально, и заулыбался пластмассовый череп со стены.

Да. Это шаги. «Жрец» был здесь за минуты до прихода Любки? Самое же страшное — это полная, капитан, нелепость, ненужность, какая-то полоумная бесцельность всего происшедшего. Зачем? Кто?

Слезть с тахты? Выдать свою возвращающуюся способность сопротивляться? Но кому и чему сопротивляться? Может быть, в тех трех-четырех недочитанных страницах (кстати, где тетрадь?) и осталась разгадка? Ничего не успеваю… если уж хотели убить, то убили бы давно… кому нужна моя беспомощность?.. Шаги! Значит, она — Юлька! Вон пробежала по обоям тень головки с сыпнотифозной стрижкой! Юля Каварская! Та, что почти тринадцать лет назад одна уцелела в том убийственном бардаке!

Капитан нашарил глазами кувшин, вазу. Предметы тяжелые и удобные. Она траванула меня «черемухой»? В упор? Технически оснащенная сволочь!.. Пора!

— Эй, голубка! — позвал капитан. Голос было сел на слове «эй», но «голубка» получилась звонко и уверенно.

Это нарастающие шаги Любки!

Но почему же остается ощущение, что в доме, за ее спиной, за ее шагами словно застревает еще что-то? Шепот, шорох, эхо?

Любка появилась под улыбающимся черепом. Глаза заплаканные, припухшие. А губы в шоколаде?

— Очухался? Крепок, мент! Двойную дозу пережил! Не уписался? И что теперь нужно?

Шоколадку жуешь? В состоянии неизбывного горя?

— За что маюсь, Любовь? Простой и главный вопрос!

— А я знаю?!

— Тогда…

— Помолчи! Я не знаю! Ясно?! Поскольку ты все равно, видно, не выкрутишься, я тебе решила рассказать, что сама знаю, может, ты что и посоветуешь… может, даже вместе как-то выкрутимся, хотя… не надеюсь…

Любка уселась в кресло и заревела. Откровенно, по-детски, не отворачиваясь и не закрывая лицо. Сразу, словно дождем ее окатило, заблестели шарики слез во всех складках личика, и с подбородка обильно закапало на грудь, а халат поспешно распахнулся, как дверцы шкафа, позволяя слезам кропить нежное, рыхловатое тело.

Роальд ждал. Голова, кажется, стала ясной. Руки, ноги целы.

— Кто мать убил?!

— Я не знаю. Я застал ее уже мертвой и вызвал наших. Там сейчас работают. Но никто не знает, где я нахожусь сейчас. Я хочу тебя предупредить: я могу честно и подробно рассказать все, что знаю. Но и ты — тоже! Тогда мы что-нибудь сообразим и решим.

— Почему я должна рассказывать?! А если тебя оставят в живых?! Ты же тогда…

— Кто оставит в живых?

— А я откуда знаю?!

— Кто еще есть в квартире?!

— Никого тут нет! Я еще раз все осмотрела! И дверь на балкон изнутри закрыта! И была закрыта!

— Но кто-то проникает сюда! Кто-то говорил отсюда по телефону, когда ты отпирала дверь!

— Я не слышала! Я слышала звонок! Думала, ты звонишь!

— А пока я вот валялся сейчас?

— Никто! Никто не звонил!

— Зачем ты меня так?!

— Не знаю! Много знаешь! Мне мать говорила тогда, что тебя чуть что… Что я теперь буду делать?!

Опять врет. Откинувшись в кресле, скрестив ноги внизу только (щиколотки), но разведя колени. Равнодушная, наглая нагота.

— Я знаю, видно, еще в десять раз меньше тебя! Мы только вместе можем разобраться! Что ты дочь Каварской, например, я узнал сегодня от тебя! А Маркин этот рассказал мне очень мало, только что он тебя знает! Я брал тебя на понт…

— Вот и набрался! Гад!

Она выпрямилась, полой халата промокнула лицо. По-хозяйски коротко и пристально оглядела с головы до ног капитана.

— Ладно, будем выбираться. Что тебе рассказать?

— Начиная с семьдесят восьмого года! Все!

— Ради памяти матери… Только поклянись, что не вы, менты, ее убили! А набрешешь — страшной смертью казню!

— Чем хочешь клянусь! Я ее застал убитой! Адрес ее нашел по телефону, который был в бумагах Маркина.

— Пускай так. Будем считать, что ты все равно покойник. А может, перед смертью и впрямь что подскажешь… Слушай! В том, семьдесят восьмом, мать уже хорошо устроилась, работала в одном деле с блядями. Она была умная… ее тогда попросили помочь… Я тому, кто ее убил!… Помоги мне его найти! Ладно, я верю, что не ты. Ты слабак! Слушай! Она держала «телок» тогда. Штук пять в разных местах на квартирах. А один ее уговорил, и я своих знакомых девчонок привела. Да те девки-то! К ним туда троллейбус влез бы! Там одна была еще малотронутая, а одна со всеми в классе переспала! А пришли два подонка. Я смылась, когда у них до дела дошло, а они все перепились, и что-то им померещилось. «Перемочили» они их всех сдуру! Короче — все! А на мать могли менты выйти. Только она их купила запросто. Даже одного, а потом еще одного прибрала к рукам. И ушло кусков всего на две пары «тачек»! Но потом мать отыгралась. Вот одним из этих падл и был Маркин Илья. Он и тот, второй, стали у моей матери ручными. Повязаны были все. Мать вышла на фирму. Называется «Таси» или вроде. Работают три отличных хирурга, у наших миллионерш удаляют жиры, носы им исправляют. А на самом деле — меняют внешность убийцам всяким! Ты знаешь, сколько такое стоит?! А мы вроде при них поставщики и охрана. Три мужика, мать и я. Меня мать хорошо оформила, житуху мне дала, вот эту хату, мужа мне нашла, только он скурвился, запил, убрали его. Нормально все шло. Все мы имели. В восемьдесят пятом, что ли, ноги у этого Маркина стали гнить. Отрезали. Он из дела не выходил, толку только не стало. Он все советы давал. Связи были. У него зверская наблюдалка была, понял! Он мог с человеком пять минут поговорить — и все уже знал про него. Мать еще ему все помогала, маслила его… он здесь вот, точно, бывал. Его все его соседка-дурочка в коляске возила всюду… А ты нам нужен был. Мать тебя хотела тоже оформить для чего-нибудь крупного, а пока, мол, Любка, пусть этот мент с тобой резвится, чай, ты не лужа… А мы с мамой встречались редко очень… только одна ее карточка у меня была. Еще ей поработать три года, и мы бы смылись за бугор.

— Погоди реветь. Кто второй?

— А надо ли тебе знать? Ишь губы раскатал!

— Как раз нужно. Я тебе теперь расскажу. То уголовное дело за семьдесят девятый год я взял не случайно. Из архива сообщили, что часть копий исчезла. Это случайно обнаружили. При проверке. А проверка пошла из-за какого-то анонимного звонка и утопленника с номером.

— Обеспокоились, значит? Да у вас там все продажные, только помани! А может, тот под мать стал копать, второй? У тебя-то шариков не хватает, а вот мать бы поняла, что у вас там забродило, гады!

— Я сам узнал случайно. Взял дело. А сегодня утром мне звонок, и с угрозой, что папка сгорит. Через час она сгорела. В буквальном смысле. А еще через час слышу тот же придушенный голосок, что, мол, приезжай, убийство будет. Какой голос у Маркина был?

— Если честно, то — придушенный. Как ты сейчас сказал. Это он звонил?

— Видать. На месте, куда он меня вызвал, я застал его труп. А от своего трупа он меня сюда, к тебе, вызвал. Кто мог его голосом отсюда со мной говорить? Маркина при мне в морг свезли. Без ног, диабетик, все сходится.

— Его «замочили». Может, даже мать приказала «замочить». Кто знал, что он тебе звонил на работу?

— Да человек пять! Уж точно, что четверо. А тут, у тебя, следы были точно, я засекал. И пил он тут, и ел. И машинистка моя, она случайно твой номер знает, здесь меня искала, а он с нею отсюда говорил! Для чего это все?!

Любка подтянула колено к подбородку. Разглядывала капитана будто бы пристально, но думала не о нем. На рожице — разводы слезной соли. Палец с перламутровым ногтем замер возле пупка. Задумался палец. Поскреб ногтем пупок и возле.

— Ну?

— А что -«ну»?! Я, Любк, смысла в этом не вижу! Для чего кому-то придуриваться, притворяться зомби, бегающим покойником?! Если тот, «второй», как ты его называешь, задумал бы избавиться от тебя и твоей матери, а вроде к тому дело идет, то зачем ему не своим голосом-то разговаривать?! У тебя фото этого Маркина есть?

— Сейчас.

Любка не спеша, вздрагивая сочными ляжками, животом, грудями «перелилась» с кресла на ковер. Постояла, вздохнула, вышла.

— Может, меня развяжем? — спросил вслед капитан.

— Может, — ответила Любка из гостиной.

Может. Может, конечно, и развязать. Получается, что это хулиганская штучка из обычных Любкиных: припрятать капитаново обручальное кольцо, запереть его (капитана) нечаянно в ванной, как раз когда нужно спешно уходить, забыть закрыть занавески и бродить голой перед окном, в то время как в противостоящем доме суетится с биноклем озабоченный лысый господин…

— Вот, — она сунула ему альбом.

— Руки же! Освободи.

— Боюсь я что-то тебя ослобонять, мент. Ладно! Смотри! Чуть что — опять свалю! Даешь слово, что ничего не отчебучишь?!

— Да даю! Не до этого! Надо же нам выкручиваться!

Наручники наконец распались. Капитан отшвырнул их, растер запястья. Взял альбом.

— А штаны пока не застегивай. Так и сиди… Вот он.

Зомби

329

Да, это был будущий покойник Маркин. С ногами. Молодой. Рожа неглупая и наглая.

— Да, это он. Совершенно точно, что вот этот мужик умер! Да… ведь когда я был у тебя, здесь, твоя мать звонила сюда, искала тебя, думала, что Маркин здесь. Значит, не могла она, как ты говоришь, приказать его прикончить. А я поехал искать ее, кто-то мне шепотком адрес дал…

Любка прислушивалась.

— Что там?

— Да нет, вроде. Показалось. Ты меня запугал. Эту дверь я тоже прикрою… так сколько раз ты был здесь сегодня?

— Не меньше трех… да! Есть еще факт. Моей Люське сегодня подкинули анонимку, где все про нас и про Зойку. И фотография, где мы с тобой вот здесь. Ты тайком сняла? С твоим автоспуском?

— Да… я понимаю, что ты хочешь сказать. Дело не в том, что я не догадываюсь, кто все это делает, я-то давно догадываюсь… но не знаю, что делать, не знаю! И говорить ли тебе? И никакого такого секрета… но никаким придушенным голосом он не говорит, да ему и не надо… Да, мент, в одном ты вроде прав: могут меня здесь накрыть! Враги у матери моей были смертельные, а я знаю некоторых-то точно!

— Назови мне того, кто сидит у нас в РУВД! Это ведь он за твоей спиной (за ее спиной улыбался желтый череп), я тут при чем — я не знаю, но…

— Давай рассчитаем? Сколько мне за все дела дадут? Максимум пятерку и то с натягом. К тридцати уж выйду. А то — раньше. Хотя… все равно не хочется. Поможешь слинять?

— Могу! У тебя будет целая ночь, а если я постараюсь, то и сутки. Соберешься и слиняешь. Потом довезу тебе новенький паспорт и все такое.

Любка переминалась с ноги на ногу, выпячивалось то левое, то правое бедро. Руки — в карманах распахнутого халатика. Ее желтоватая нагота была вздрагивающей и матовой, равнодушной и бесстыдной. Может быть, она всегда была такой, а все, что капитан находил в Любке раньше, было его собственным «добавком»?

— Без меня у тебя одна эта ночь в лучшем случае, и с убийцей за плечами. Твою запасную хазу он может и знать. От твоей матери, например. Я же, если буду знать, кто это, так его упеку… что он уже никому ничего не расскажет!

— Ишь ты какой! Так и упекешь?!

— Очень он меня, Любаш, сегодня обеспокоил. Семьи лишил, ну… тебя тоже у меня отнял.

— Смотри, беда какая!

— И потому я его убью! Кстати, моя пушка у тебя в правом кармане? А баллончик — в левом? Ты мне верни пушку и начинай собираться.

— Не рано? Возвращать?

— Ты думаешь, я бы сейчас голыми руками с тобой бы не справился?

— Справился бы? Сейчас верну. Ладно, Роальд. Капитан. Куда мне деваться! Пожалуй, ты прав! Кофе сварить? Да нет, нет! Без этого.

— Клофелину давеча сыпанула?

— Ну? Догадался?

— Да. Я ту чашку вылил. Потом дурака валял. Извинительно в моем положении, так-то сказать!

— Значит, союз?

Она стояла все так же в дверях, и в щели то являлся, то исчезал желтый череп.

— Любовь! Не тяни! Мне нужно его имя!

— Сейчас схожу, кофе приготовлю. Заодно подумаю последний раз. Штанцы пока натягивай. Сейчас приду.

Она прикрыла дверь за собой, и череп погас.

Капитан слез с тахты, слегка закачался, приспосабливав к волнообразно изогнувшемуся полу, помотал головой. Вроде бы выпрямил пол, восстановил отношения с предметами. Подтянул штаны, застегнул оставшиеся пуговицы, затянул ремень. Подумал, что союзница у него та еще. Любке бы генеральской женой пошло. Говорила как-то, что мечтала жить «на улице Горького» и ездить на «мерседесе».

— «Мне еще в детстве цыганка предсказала: жить будешь хорошо, муж в машине будет возить!»

Капитан прислушивался к Любкиным шагам за стеной.

Определял: вот звякнул кофейник, вот чашка, вот пошла пауза, потому что звук от струйки кипятка не пропускает сухая штукатурка и древесностружечная толща двери.

Вот Любка обожгла палец — вскрикнула, ойкнула тихонько. Вот еще что-то обожгла и уронила… что же такое она могла уронить тяжелое, мягкое? От падения сего загадочного предмета явственно дрогнул пол.

Вот шаги Любки в прихожей, растаявшие в тишине. Вот опять тонкий, почти призрачный, почти бесцветный звук, напомнивший капитану какую-то не то приснившуюся, не то в детстве ему прочитанную сказку об отлетающей якобы с подобным звуком душе…

Капитан уже несколько секунд крался к двери, уже несколько секунд ему было жутко и холодно, он снова был уверен, что кроме них с Любкой в квартире есть, все-таки есть, кто-то еще, удаляющийся как эхо, тающий в стенах, разве что меняющий своим почти неуловимым присутствием оттенки улыбочки пластмассового черепа, скверную улыбку голопопой красотки в простенке, смещающий тени, отражения в стеклах и в посуде, оставляющий в воздухе за углом мгновенный след или влекущий волокна табачного дыма не за сквозняком, а вопреки сквозняку, симулируя странные течения ветра и света.

Капитан тихо толкнул дверь.

Череп. Красотка. Тишина.

Горит свет. В гостиной горит-полыхает люстра. Неподвижны гардины, отражения в стеклах книжных полок, где все лоснятся корешки заветных альбомов.

Опять прихожая. Все так же.

Коридор в кухню. Открытые двери в ванную и туалет. Они загораживают проход, они мешают видеть кухню, они натужно ярко белы, чисты, на обеих — размашистый маслянистый блик от бра в ванной и от бра в туалете.

Вот теперь можно дотянуться до граненого, с острыми углами, семисотграммового флакона с туалетной водой, зажать его в ладони так, чтобы скрипнула притертая пробка — хорошая тяжелая дубинка.

Вот теперь показалась из-за белого края двери кухня, виден пол, видны голые ноги. Еще шаг, и ноги видны уже выше колен, замершие, отяжелевшие. Вот показался клок жестких, курчавых волос в низу неподвижного, плоского сейчас живота, вот вывернувшаяся, словно собирающая в горсть зеленоватый свет люстры, кисть и перламутровые искры от ногтей. Вот обмякшие груди, мраморно-зеленоватый блеск кожи. Вот белый, откровенно белый подбородок, открытый рот, из угла рта — прозрачная струйка розовой слюны. Глаза Любки полузакрыты. Их взгляд незнаком и серьезно-бессмыслен, как у куклы или муляжа.

Труп лежит на спине, но чем-то приподнят, словно при падении Любка левой лопаткой наткнулась на…

Капитан повернул тело (голова тупо стукнулась лбом в пол) и увидел знакомую рукоять — кухонный нож, глубоко, основательно всаженный под левую лопатку «классическим», надежным ударом.

Капитан потянул было за рукоять, и из-под нее неохотно вытекло немного крови. А кончик ножа был тут, под вялой, обесцветившейся грудью, он намечался — кожа вздулась над тем местом. Правильно, нож был длинный, сантиметров сорок, даже странно было видеть, что он весь целиком поместился в Любке.

В карманах почти соскочившего, легкого и еще теплого халатика — ничего.

В прихожей капитан сшиб тумбочку. На балконе свистел ветер.

Наружная дверь… закрыта.

Опять гостиная. Лопнуло стекло в книжной полке (налетел плечом), Любкины осиротевшие платья запорхали как привидения, щелкая по столу и полу деревянными «плечиками». Опять разлеглась торжественно на полу каракулевая шуба.

Капитан ударил в стену флаконом, осколки флакона (горлышко с пробкой — длинный, как кинжал, обломок) засветил в окно.

Вернулся на кухню.

Любка лежала серьезная и спокойная, так же как при жизни, не скрывая своей наготы. Изо рта натекла постепенно небольшая лужица слюны и крови.

Где-то капитан слышал или прочитал где, что слух у мертвых «умирает последним».

— Что же ты? — спросил Роальд у Любки. — Так и не успела имя назвать! Кто мне его назовет, Любка?! Кто тебя убил, Любка?!

— Вы, Роальд Василич! — пролепетал сдавленный голосок в прихожей.

Он стремительно осмотрелся, левой рукой ухватил за ножку табуретку, правой — выхватил из тела Любки нож.

Вышел в прихожую. В гостиную. В спальню.

Вернулся в прихожую.

И наконец все понял.

Глава 12

На звонки сто шестьдесят пятая квартира уже минут пятнадцать не отвечала (а раньше-то не звонили — боялись потревожить прежде времени). Из шестого корпуса «наружник» по рации докладывал ежеминутно, что свет «на всю катушку» горит во всех трех окнах квартиры и что капитан Малышев Роальд в квартире вроде бы один-одинешенек и сперва бегал по гостиной, сорвал там окончательно гардины, «делал жесты» (которые «наружник» обозначил почему-то как «провоцирующие», а потом как «имитирующие»), а потом капитан Малышев из «полей зрения» пропал, и что он делает, если делает, и что «имитирует» на кухне или в спальне, «наружнику» теперь мешали видеть плотные занавески, и он сам делал только очень эмоциональные, но неопределенные предположения: например, вдруг сообщал, что «в спальне отмечается смещение света» или что в кухне «тень якобы холодильника достает до тени горшка». Кроме того, «тень цветка обнаружила дрожь», а «тень торшера ушла вправо». Получалась зловещая картина, почти шабаш духов, теней и самостоятельно живущих и активно действующих предметов Любкиной обстановки, вроде поглощающего горшок холодильника, но, скорее, это все было плодом взбудораженного воображения «наружника», главное же — отсутствовала тень капитана или его любовницы: эти двое что-то ничего о себе не оставили «в полях зрения».

— Пошли! — решил Макагонов («Макдональдс»). — Там небось уже невесть чего он натворил. Все ж девку жалко. Хоть и тоже сволочь.

Они (Макагонов, Магницкий, Соловьев и Борис Николевич) стояли на площадке девятого этажа, то есть этажом ниже Любкиной квартиры; в лифте, никого туда из жильцов не впуская, катались еще трое; а у самой двери в сто шестьдесят пятую скучал всем незнакомый, усатый (похожий отдаленно на Сталина) тип с блуждающей страшноватой улыбкой, в кепке. Борис и Андрюша Соловьев видели, как этот тип ни с того ни с сего ударил ногой собаку-овчарку во дворе, когда шли к подъезду, хозяина же собаки, сунувшегося с протестом, ловко сшиб в сугроб, причем оба, собака и хозяин, ошеломленно промолчали, да и тип промолчал. Что-то в нем было безжалостное. Борис, например, был уверен почему-то, что тип в кепке с удовольствием и без повода пристрелит кого угодно, даже папу родного. Правда, и сам этот тип сразу вызывал какую-то брезгливую ненависть и его самого хотелось быстро уничтожить и тут же быстро и глубоко закопать. Откуда его такого прислали, Магницкий не успел узнать. Кроме усатого «в деле», точнее, сейчас в лифте катались еще трое незнакомых, очень друг на друга похожих.

— Товарищи контролируют, — кивнул в их сторону Макагонов, — на подозрении теперь наше РУВД. Отличились!

— Это какая-то омонизация или хуже, — сказал по этому же случаю Магницкий.

Теперь все (и товарищи из лифта) сошлись у двери в квартиру. Усатый «Сталин», усмехнувшись, заметил, что знающие люди по всей стране понаделали дверей, открывающихся внутрь, чтобы легче было вышибать, но трудно — сбежать из квартиры. Тут же «Сталин» кивком головы дал указание Андрюше и с ним вместе проиллюстрировал свой тезис — дверь за секунду вышибли с коротким «кряком» и веером щепок.

— Сейчас. Один момент, — сказал капитан Роальд.

Он оказался в другом конце прихожей. Сидел на полу и, кажется, чинил телефонный аппарат. На грохот и топот он как-то мало обратил внимание. Вид у него был апатичный, чуть ли не сонный.

— Это вы? Андрюша? Борька? Магницкий? — кивал он, коротко поднимая и опуская глаза, игнорируя «Сталина», Макагонова и троих из лифта, — постучали бы, я бы открыл. Правильно, хорошо, что пришли. Только припозднились. Минут бы сорок назад…

— Встать! — приказал Макагонов. — Руки за голову! — И оглянулся на усатого «Сталина». — Пройди вон туда!

«Сталин» же ничего не сказал, прошел быстро в прихожую, отодвинув Макагонова (гигант «Макдональдс» с трудом устоял, ткнувшись рукой в стену), и ударил Роальда ногой в голень. Капитан, сидевший на корточках, упал было на спину, но, охнув, вскочил. Тут же Соловьев ударил капитана по щеке и демонстративно вытер ладонь о брюки. Капитан же молча смотрел в лицо «Сталину», показывавшему пальцем в сторону гостиной.

Роальд прошел туда, постоял, наблюдая за положением «сталинского» пальца. Понял. Сел в кресло. «Сталин» поманил, усмехаясь, стоявших ближе всех Магницкого и Соловьева:

— Пусть сидит! Стоять как на часах! Как говорится — шаг влево, шаг вправо! Все расслышали? Выполнять!

Магницкий и Соловьев прошли в гостиную и встали у подлокотников, как придворные у трона. Прошел было к подножию кресла и Макагонов, но его «Сталин» забран на кухню, где уже что-то рушилось и шелестело.

— Ну он и дает! — поднял белое лицо к Магницкому капитан. — Я даже не ожидал. Такая ерунда!

— Я его не знаю, — пожал плечами Магницкий, — из прокуратуры, что ли, они. Все так поспешно вышло.

— Да я не про него. Я про того жреца. Про Маркина Илью. Вот его тетрадку только потерял я. Надо же мне было, дураку, до конца ее не дочитать. Там небось вся суть…

Один из тех, что только что катались в лифте, прошел в гостиную, приказал капитану встать, ловко охлопал ему карманы, толчком бросил обратно в кресло.

По всей квартире топали, щелкали дверцами, грохали дверями, шелестели и шаркали. Слышались, переплетаясь, незнакомые голоса, рявкал «Сталин».

Опять появился тот, из лифта:

— Где твое табельное оружие?!

— Было, наверное, у Любки в кармане. В халате. Она меня траванула и связала.

— Бедный! Эх ты, сучонок! — улыбнулся человек из лифта. — Жаль, что бывший свой! Я б тебя!..

— Ты, браток, спешишь, — сказал капитан, глядя мимо, в окно, — а ты бы не спешил, не терял лица.

— Я тебя!..

— Тихо! — окликнули из прихожей. — Не тряси языком! Работай!

— Тут не в этом дело, — сказал капитан Магницкому, — я же почти все уже понял. Крутится вот только одна деталь. Если дойдет сейчас до меня…

— А что, ты говоришь, с оружием? — вошел Борис Николаевич. — В твоей куртке нет. Может, еще куда сунул?

— Любка куда-то сунула.

— В твоей куртке вообще ничего нет. Деньги, удостоверение.

— Там еще должно быть анонимное письмо. Или я его дома оставил?

— Видать, тоже Любка куда-то сунула. Хулиганка Любка-то покойная была. Да, дорогой, настриг ты купонов на всю оставшуюся жизнь.

Борис зашел спереди, приблизился, и его круглая голова как планета, заслонила люстру.

— Алик! Что же все-таки происходит? Зачем тебе все это? Ты же… чего тебе не хватало? Я это даже не воспринимаю, честно говоря, не знаю, что тебе сказать!

— Нечего! — сказали из прихожей. — Отставить разговорчики!

Борис стоял сейчас совсем рядом. Наклонился.

— Мы знаем друг друга с училища! Уже пятнадцать лет! Как же так?!

Он навис над капитаном крышей. Шепнул Магницкому:

— От двери прикрой!

Магницкий сместился, как кулиса.

Капитан видел над собой близко черноглазое аккуратное личико. Кожа у Бориса гладкая, свежая. Кремы, что ли, употребляет?

— Как-то надо выкручиваться! Что тебе терять?! А если ты в чем-то прав… тогда… смотри сам. Упекут. Тут «вышка» светит! Чуешь хоть?

— Что-то я не пойму, — сказал Соловьев, — что тут происходит. Ты чего, Борис?

Что-то тяжелое, твердое ударило капитана по бедру. Он дернул ногой, и это «что-то» провалилось между бедром и подлокотником.

— А ты, — сказал Борис Соловьеву, выпрямляясь, — если чего не понял, выйди, проветрись!

— Я-то выйду… только я этих позову.

— У меня, Борис, во внутреннем кармане куртки.

— Нет там ничего! Я сам смотрел.

Вошел «Сталин»:

— Что здесь у вас, дружки?! Из одной, говорите, все лавки? Встать! — приказал он капитану.

Роальд встал.

В кресле остался черный, блестящий «Макаров».

— Вот он где!

От короткого, умелого удара Роальда отнесло в угол. Затылком он разбил стекло книжной полки. По шее потекло.

Рывком подняли, опять обыскали, осмотрели кресло.

— Вот ведь как утаил! В кресле прятал?!

— Я ничего не прятал.

— Еще врезать? Сейчас ты у меня будешь у стенки стоять! Так захотелось? А вы, дружки?! Чего смотришь? Делать уже нечего? Вы двое здесь! А ты давай по спальне! Я вашему полковнику, его благородию, придурку… развели бандитов! Всем все ясно?

Борис вышел, унося пистолет. «Сталин», раза два внезапно оглянувшись, вышел за ним.

— Садись по-новой, — буднично кивнул на кресло Магницкий.

— Это же, — Соловьев тряс щеками, — ты что?! Ты не видел?! Это же Борька ему подложил пушку! Бросил ему в ноги! Я же видел!

— Я не видел, — сказал Магницкий.

Капитан всмотрелся было в лицо Андрюши

Соловьева, в большое, откровенно озабоченное и глупое лицо, и перевел взгляд на взъерошенного Магницкого:

— А ты что думаешь?

Магницкий покосился, отвел взгляд, потом завел глаза под лоб и стал похож на виноватого пса.

— А ты ведь не веришь, что это я, — решил капитан.

— Пошел ты! — закричал Соловьев. — Да я б тебя, иуду, своими руками!

Магницкий же вздохнул:

— Если честно, Роальд, то все равно не верю. Только, Роальд Василич, везде твои отпечатки. Уже идентифицировали. Звонил туда я. Каварская убитая… там твои. В документах в той папке твои… Дело сгорело. Дома у тебя часть дела. А здесь — здесь — вообще!

— Но в самом первом-то случае! С Маркиным! У меня ведь алиби!

— И тот не сам умер. И ты там был. Если время рассчитать. Капустин считает, что ты мог и туда успеть. Якобы тогда ты и кинулся заметать следы.

— Стоп! — рявкнул Соловьев. — Ты, Маг, о чем с этим гадом балакаешь?!

— Понял, — кивнул Роальд и повернулся к прихожей, — а ты как, Борис?

— А я? Я погожу выводы делать. Согласен?

— Нет, — сказал капитан, — хотя понять могу. Тут, Борьк, есть одна деталь. Машенька наша кое-что усекла. Понял? Насчет моего сейфа.

В прихожей появился «Сталин». Он выглядел чем-то очень довольным.

— Разговаривать с этим гадом немного погодя будем мы, — предупредил он, — только мы обстоятельно поговорим. Кому-нибудь не ясно? Арестованному можете дать закурить, чтобы он заткнулся. Вообще-то мне что-то не ясно, стоит ли вам доверять охрану. Поняли?

— Верно, — согласился Роальд, — смертельно устал! Закурить-то? — посмотрел он на Соловьева.

— Такому дерьму? — Соловьев неохотно слазил в карман. — На, дерьмо! Единственное, за что уважаю, что ты не писаешься со страху и на коленках не ползаешь. Да и то сказать — какая тебе теперь разница? Что три мокрых дела, что теперь пять. Один хрен уж.

Он передал мятую сигарету Магницкому, а уже тот — Роальду. Тем же путем прошла зажигалка.

— Андрюш, — сказал капитан, окутавшись дымом, — нам еще работать. Представь, как я буду к тебе относиться. Придется ведь тебе уйти. Я же тебя за человека больше считать не буду. Даже за клопа.

— На такие вещи не реагирую, — сказал Соловьев.

— Во сколько ты ее убил? — появился «Сталин». — Время?!

— Ее — Любу ты имеешь в виду? Ее убили примерно минут тридцать, тридцать пять назад… Нет, уже минут сорок.

— Если я попрошу всех выйти, — спросил «Сталин», — чтобы мне поговорить с этой сучкой наедине?

Соловьев пошел было к двери.

— Я не выйду, — сказал Магницкий.

Он, не моргнув, выдержал взгляд «Сталина». Тот сплюнул и вышел в прихожую. Соловьев вернулся на свое место у кресла.

— Зря ты с ним связываешься, — сказал он Магницкому, — не тот случай. Этот парень мастер своего дела, я таких видал. Сейчас бы он тряханул малого, да все бы и вытряс. Нам меньше хлопот.

Соловьев быстро огляделся и, словно не было тут вообще никакого капитана, перегнулся через кресло и капитана к Магницкому. Вислые щеки его вздрагивали.

— А ты что? Совсем чудной? Ему-то, — Соловьев показал толстым пальцем на Роальда, — один хрен — «вышка», а ты за него бочку катишь! Чего ты, не пойму? Отпечатки не его, что ли? Папку не он поджег? Из архива не он тырил бумаги? Каварскую не он?

— Каварскую-то я зачем убил? — уныло спросил Роальд, поднимая к ним бледный свой «арийский» лик.

— Ты же дома у себя был, — грустно доложил ему Магницкий, — и мы там только что были. Каварская же это… чтобы тебя заложить, успела еще днем твоей Людмиле анонимку прислать.

— А-а, — кивнул капитан, — тогда конечно.

— Так что он, Маг, всю банду свою успел ликвиднуть, — все докладывал Соловьев Магницкому. — Сейчас Капуста нас всех трясти за него начнет… а…

Капитан опустил голову и слушал, и с минуту казалось, что его и в самом деле среди бывших своих нет, и вообще уже нигде нет.

— Где эта анонимка-то?! — сердился в прихожей Макагонов. — Уничтожил?

— Съел! — издали ответили (наверное, «Сталин»).

— А кто же настаивал на идентификации отпечатков? — спросил капитан у Магницкого.

— Маг! Не отвечай! Предупреждали!

— Да… не знаю толком, Роальд.

— Борис, — хихикнул Соловьев, — лучший друг!

— А нельзя его сюда позвать? На минуту. Где он там?

— Нечего! — сказал Соловьев. — Ты лучше скажи, как ты ухитрился кусок горелого дела себе домой притырить!

— Борис! — позвал Магницкий, обернувшись к двери в прихожую.

— Борька занят, — сумрачным, низким басом отозвался Макагонов, — перебьетесь!

Низкий, мрачный голос был у Макагонова, — чем-то он занимался в прихожей совсем непотребным.

Надо понимать, что медики еще не прибыли и тело Любки еще здесь. Можно было представить себе ее мертвую наготу и то, как сейчас через нее перешагивают. А на ручке ножа — жирные, даже, может быть, кровавые отпечатки пальцев капитана.

— А что, если ты мне сейчас разрешишь позвонить? — спросил капитан у Магницкого.

— Сейчас! — рассмеялся Соловьев. — Разбежался! Может, в колокол тебе пора звонить?! По ком звонил колокол?!

— Тогда ты сам позвони. Маше. А?

— Сейчас! — сказал Соловьев. — Уже все побежали! Может, этой, твоей Зойке позвонить, или как ее? Не успел ты ее, видать, одну ликвиднуть. Сидит сейчас у нас и все о тебе показания дает. А наглости-то у него! А? Скажи, Магницкий!

Капитан видел поверх плеча Магницкого оголенное (без гардин) окно с белой звездой от давешнего удара по стеклу. За окном висели светляки огней, просвечивало сквозь темное, неокрашенное, крюком изогнутое отражение Соловьева. Город был рядом, но очень глубоко внизу.

— Магницкий! — сказал капитан. — Сейчас Машу убьют. Позвони. Скажи всего-навсего только, чтобы она хоть к соседке ушла сейчас. И оттуда вызвала наших из РУВД или из отделения. Туда, к ней, нужно срочно наряд.

— Ух ты! Как его несет! — радовался Соловьев. — Наряд!

Магницкий ежился, топорщились вихры. Все-таки на него действовало.

Он оторвался от кресла, почесал демонстративно-глубокомысленно затылок и вдруг вышел в прихожую, прикрыв за собой дверь.

— Ах ты, подлец! Куда?! — Соловьев развел руками. — Чего?! Орать?!

Он набрал воздуха в могучую грудную клетку, при этом отодвинувшую его от спинки кресла, и рявкнул:

— Макдональдс!!

Макагонов тут же и вошел, показывая темно-серый ящичек величиной с портсигар. Сунул ящичек под нос Роальду:

— Это что?! У тебя, мол, в куртке Борька нашел!

Входя, Макагонов уронил стул, прихлопнул плечом дверцу стенного шкафа и оставил на лежащей ничком шубе серые следы.

— Эй! Магницкий звонить же пошел! Этот послал! Этот! — показывал на Роальда Соловьев.

— Это что за прибор?

Капитан покосился на ящичек. Не ответил.

— Что?! Мол, ничего не ведаю?! Этому сказать? Они там, понимаешь, все тело снимают, таскают… Чего молчишь?!

— Это жрец. Душа Ка.

— А морду не набить?!

— Давай я вот здесь нажму. Или сам нажми.

— Стоп! — вошел «Сталин». — Чего тут «нажми»? Дай! Ну?! Будешь отвечать?!

— Я и отвечаю. Это японский диктофон. Вроде получилось автоответчика. Маркин в телефонный аппарат поставил. Если сам орать не будешь, все услышишь. Динамик тут слабый. Вон пуск.

— Ну нажми, нажми. — «Сталин» сунул капитану ящичек и отступил.

(С рукой в кармане.)

Соловьев шарахнулся, влетев локтем в книжную полку.

Макагонов оглядывался на каракулевую шубу, прикидывая, вероятно, как бы, с какой стороны на нее удобнее хлопнуться, если в руках у Роальда оказался бы вовсе не диктофон.

А в ящичке в этот момент зашелестело.

— Сейчас, сейчас, — кивал капитан, — я сам из-за этого целый день бегал. Устал я. Наплевать. От вас устал, осточертели вы мне, болваны…

— Вы? Роальд Васильевич? — спросил из ящичка сдавленный голосок.

— Выключи! — приказал «Сталин» и поставил диктофон на стол. — А этого теперь выведи! И дверь прикрой. Мы тут сами послушаем.

— Это запись голосов, — успокоился Макагонов, — пошел!

Он вытолкнул капитана в прихожую и прикрыл дверь.

— Вы слышите меня? — продолжал ящичек. — Прекрасно! Я ждал вашего звонка. Да-да, вы правильно поняли. Это говорит Илья Михайлович Маркин. И я же лежу на тахте перед вами…

— Все понятно, — сказал Соловьев.

«Сталин» поднял на него глаза:

— Что тебе понятно?

— А переговоры, — кивнул на ящичек Соловьев, — это этот говорит, которого на Каширском валу убили. Маркин. Он говорит этому. Тот…

— Ну и что?

— Ну вот. А это он этому перед смертью говорит. А этот его и записал.

— Это смертельно опасно для вас, — предупредил ящичек, — вы поняли?.. Прекрасно! Приезжайте! Пообщаемся подробнее. Жду.

Ящичек стих. Пошелестел и стих. Дальше… молчание.

— Вот, — сказал Соловьев, — а в этот момент этот этого и шпокнул.

— Кто кого? А к чему он сейчас сказал: «Вы дочитали мое письмо?»

— Этот этого. Вот его. Маркина. А что?

— Мертвого-то? У вас все в РУВД такие? Такие, как ты?

— А что? Все правильно! Этот того записал, и порядок! И все. А что?

— Пленка кончилась? — спросил «Сталин». — Позови твоего капитана, сейчас разберемся… Но вот ты сам лучше помолчи до ночи. У меня нервы на пределе, между прочим!

Соловьев пожал круглыми плечами и пошел к двери в прихожую.

Когда он распахнул ее (одновременно распахнув рот), стало видно, что в прихожей пребывает один Магницкий.

Магницкий сидел на полу, держась за голову.

— Позови… — начал было Соловьев, но осекся. Сделал три шага и заглянул за угол. На кухне шла возня, там все топали и бубнили.

— А этот? — спросил Соловьев, — ты его в сортир, что ли? Ты чего?! Ты что?!

«Сталин» прыгнул в прихожую, уронив застрявшего было в дверях Макагонова. Макагонов упал со стуком.

— Где?!

Магницкий мотал головой молча, и его пришлось оттаскивать от входной двери — мешал ее открыть.

— Он меня… ударил! Ушел! Меня чем-то по голове.

«Сталин» выпрыгнул на лестничную площадку. Лифт уже был где-то на первом этаже.

— Ушел! — сказал «Сталин». — Это точно, что ушел!

Снаружи ведь никого не оставили.

А тот «наружник», что до сих пор сидел в соседнем доме, вероятно, все любовался окнами квартиры: голый труп на кухне, копошение и драки в гостиной, тени на занавесках — кино!

А вот тени человека без шапки и куртки, того человека, что только что выскочил из подъезда, тот наружник никак не мог увидеть.

Оглушенный же Магницкий не мог ничего толком объяснить, повторяя с разными интонациями слова «ушел» и «ударил» и показывая то себе на голову, то на окно, хотя ясно было, что в первом случае он угадывает, а во втором ошибается…

Может быть, Магницкий и не ошибался, может быть, он не хотел объяснить, как было дело. Дело было не совсем так. Дело в том, что капитан Роальд не бил его по голове, вообще его не бил, он просто сразу же быстро вышел в незапертую дверь на лестничную площадку и пропал, а те трое, что возились сейчас на кухне, ни в тот момент, ни сейчас ничего не услышали (очарованные, надо понимать, Любкиной мертвой красой), не обратили внимания. Магницкий же, выждав с минуту, сел на пол и взял себя руками за голову. Ничего другого он не успел придумать.

— А этот где?! Дружок его чернявый?! Вместе драпанули?!

— Борис? Нет. Его наш Капустин, мол, вызвал. Этот минут пятнадцать как ушел.

Глава 13

Капитан слышал, что Магницкий звонит Маше, но не был уверен, что тот все сказал как надо, не был уверен, что Маша поверила в сказанное, не был уверен, что Маша сделает так, как ей было сказано.

Капитан был без шапки, без куртки, без денег. Правда, в свитере. Мог сойти за любителя ночного бега.

Оглядываясь на выход из подъезда, он чуть не сшиб длиннополого с овчаркой. Длиннополый оказался девицей.

— Деньги есть?! — спросил капитан.

Овчарка, прижав уши, полезла в сугроб, девица же, отступая, высунула из рукава пальто черное дуло. Но у капитана было острое зрение.

— Дай сюда! — он отобрал у девицы игрушечный, но очень похожий пистолет и тут, совершенно случайно, по-воровски косясь, заметил возле угла дома знакомую фигуру — сутулого, в кепке гражданина, засунувшего большие пальцы рук в карманы штанов и, словно крылышками, шевелившего-трепетавшего остальными пальцами.

— Привет! — сказал капитан, — быстро давай на Советскую!

— Можно, — пожал плечами Бейзе. Его лицо, омываемое тенями, то уплощалось, то выбухало неожиданными буграми и складками и проваливалось тенями. Глаза сверкали.

— А что там? — Бейзе кивнул в сторону подъезда.

— Шуруют. Еще один покойник.

Но было видно, что Бейзе что-то’ нехорошее про капитана уже слышал и колеблется. Наконец полез в кабину:

— Что-то ты без убора. Как все равно со спичечной фабрики.

— Гони! Очень прошу! Борис выходил?

— Этот-то? Был. Ко мне не подбегал, драпанул на проспект. Хотя я весь вот он-то, ведь на виду.

Подъезд наконец скрылся за углом. Еще секунд десять, и все они останутся далеко позади и уже ничему не помешают. Хотя Соловьев сообразит, подонок, куда я мог поехать. Но… не успеют.

— А что они насчет тебя трепались? Мол, на спичечной у нас! Роальд Василич! Кто бы мог думать! И те де. Чтой-то на нашей спичечной все сами себя, я чую, хотят перехитрить. То, мол, все они поехали на Каширский вал покойника ловить, то всей кучей — тебя! Он, мол, сам всех покойников уделал. Кого они дурят-то?

— Тактический ход. Глупость. Очень знать захотелось всем, понимаешь ли, Бейзе, кто живой, кто мертвый и кто кого убивает. Поэтому, поскольку я сейчас один все знаю, прошу гнать на любой свет под мою ответственность.

— На тот свет под твою ответственность?.. И только ты один все понял? За всю фабрику работаешь? Ну, голова!

— Пока только я понял.

— А я?

— А ты после меня. Если я сейчас из того дома живой выйду, я тебе первому все доложу.

— Спасибо, начальник! Все, глянь, борьба, борьба! Тайны! Тайны!.. Ты, считай, с одиннадцати утра еще не присел, гляжу? Кому хорошо, так — покойникам! Самые спокойные люди!..

Двенадцатый час. Огней мало, они толпами несутся навстречу, или в жерле проспекта стягиваются в ком, чтобы тут же струями разбежаться вокруг, а на повороте нерешительно топчется фонарь, отскакивая своевременно в сторону, и змеей скользит мокрый тротуар, вдруг окружает и тут же рвется на части, застилаемый на миг будками, углами, скомканным, как грязная простыня, сугробом; а слева — относительно неподвижный, ибо вибрирует синхронно с автомобилем, — Бейзе, — курносый крупный нос, уныло надломленный козырек кепки.

Готово. Вон тот.

— Адрес я знал, — расстегнул для чего-то ворот капитан, — но не бывал никогда. Даже не думал здесь бывать.

— Спичечная фабрика!

Подкатился двор, весь лоснящийся в огненных лужах.

— Давай к четвертому подъезду. По идее — там. Если кто из наших подъедет, то ты не сразу… Впрочем, как хочешь.

— Не говорить, что ли, куда ты пошел?

— Да. По возможности.

— Нету возможности. С вами насмеешься и наплачешься. Хотя, может, и не скажу. Чую, праведный ты. Да и в какие ты нумера, не знаю.

Капитан выпрыгнул у четвертого подъезда.

Да. Среди номеров мелькнул восемьдесят четвертый. Судя по номеру, с которого начинался счет квартир в подъезде, восемьдесят четвертый — на четвертом этаже.

Капитан стал бесшумно (чуть посвистывали на поворотах подошвы) подниматься на четвертый. Свет горел не на всех площадках. Капитан всплывал из сумерек пролета, как из колодца, отбрасывал на ступени тень, то вниз, то вверх, изломанную, гармоникой складывающуюся, трижды уперевшуюся в синий квадрат окна над голым коленом мусоропровода.

Куда же могла, скорее всего, сбежать Маша после звонка Магницкого? Если сбежала. Скорее всего — в номера восемьдесят первый — восемьдесят третий. А вот здесь, на третьем этаже, — семьдесят седьмой…

Одинаковые двери, одинаково неподвижным, желтоватым светом встречающие «глазки» в дверях.

Почему хочется начать с восьмидесятой? Да. Как-то Маша жаловалась, что залила горячей водой квартиру соседки, и та учинила иск. Хотя вроде бы поладили миром. А восьмидесятая как раз под Машиной. Может быть, такие вещи сближают? Во всяком случае, с жильцами восьмидесятой Машенька как минимум близко знакома.

За дверью тишина. Никаких лишних теней не свешивается и с площадки четвертого этажа.

Надо спешить.

Капитан надавил на кнопку. В глазке мигнуло. Капитан отступил на шаг — пусть посмотрит.

— Что надо? — Довольно громко спрошено.

Капитан прижал губы к щели:

— Если у вас кто есть посторонний, то скажите, что пришел Роальд Василич.

Его шепот вполне могли услышать на площадке четвертого этажа. Что за молчаливый дом такой? Ни свадьбы, ни поминок, ни интереса к телеэстрадным развлечениям.

В «глазке» мелькало. Снова неподвижный, грязно-желтый зрачок.

Да пусть тогда хоть милицию вызывают! Или все-таки идти на четвертый этаж? Или… Наконец-то! Хоть здесь повезло!

Мелькает в «глазке».

Смотри, смотри на меня! Вот он я! Капитан Роальд! Стань же Машенькой!

Звякнуло. Дверь приоткрылась.

— Входите!

Маша! Незнакомка. Какая-то бабка, чем-то вроде половника вооруженная. Еще б ты веник взяла!

— Я это, я! Значит, успела?! Поняла?! А как там?!

Маша подняла глаза к потолку. Дверь уже тихо и надежно прикрыли.

— Ходит, — сказала Маша, — мы все слышали. Ходит. Он пришел прямо тут же почти! Я только в чем была сюда спустилась, и на нашей площадке лифт открылся. Он дверь мою за минуту открыл. Но сначала звонил… раза два. Что делать?

— По квартирам он искать тебя не будет, засветится. Он там давно разобрался, что ты только что ушла…

— Я свет даже не погасила!

— Да. И верхняя одежда на месте. Он так и думает, что ты у соседей. Ждет. Чай пьет.

— Что делать?

— Нашим звонить мне нельзя, по-моему… Сам не знаю.

— Давайте я позвоню, — вызвалась соседка.

— Не в этом дело. Наши возьмутся за меня прежде всего, а он, — капитан кивнул на потолок, — вообще много чего может успеть. Но эти самые «наши», я думаю, и сами сейчас сообразят, где меня искать. Магницкий-то при всех звонил. Соловьев знает, что он тебе звонил.

— Что же делать?

Вопрос звучал рефреном. Эх ты, Машенька… покойница! Минута тебя спасла, даже не полная минута, а секунды. Правда, конечно, потом бы все всплыло… может быть. Или, и так могло быть, осталось бы преть в какой-нибудь папке до явления нового пытливого капитана. И кто знает, не оказалось ли бы у того, далекого от нас, за двадцатилетним сроком просвечивающего капитана, своих спутников-убийц из следующего поколения, так-то сказать!

Капитан Роальд отыскал глазами старуху. В руках у той был вовсе не половник. Кухонный секач для рубки мяса. Никелированный, с ребристой, пластиком обтянутой рукоятью.

— Дадите? Напрокат?

— A-а… он острый.

— Хорошо! Куплю, хотите? Деньги только отдам потом. Сегодня.

— Вы хотите пойти туда? — спросила Маша.

— Я очень хочу хоть раз застать его врасплох!

— Страшно! А ты… а вы уверены, что это…

— Я знаю, кто это! Я только не уверен, что и это… и мое появление здесь… Я должен пойти! Не может он настолько все предвидеть! Я иду!

— А я?

— Жди наших! Никуда не выходи! Что бы ни случилось, Маша! А вы не пускайте ее! Я не знаю, что потом будет, но хоть вы будете свидетелями. И никому не открывайте!

Капитан забрал у старухи секач и пошел к двери.

— Но, Роальд Василич! Хоть какой-нибудь сигнал, что-нибудь! Как же страшно будет ждать!

— Нет! Проклятый зомби!

— А кто это, кто?! — спрашивала соседка, и капитану вдруг показалось, что ей, наверное, «идет» эта маска ужаса — опущенные углы бровей, вытаращенные глаза и рот в форме буквы «О» (он временами уголком души удивлялся своей способности на высоте экстремальных событий неуместно фиксировать мелочи, детали)…

— Тихо! — сказала разоруженная старуха и подняла палец (вероятно, она была опытным спецом-слухачом). — Ходит! Пошел!

Все притихли в незаконченных позах.

Потянулась цепочка довольно ясных и четких, неторопливых шагов по потолку.

— Даже тапочки не надел, — шепнула соседка, сохраняя «древнегреческий ужас» на лице. На нее замахали.

Цепочка шагов все бежала, словно однокомнатная квартирка Машеньки растягивалась, как резиновая, по всему четвертому этажу.

— На балкон! — шепнула Маша.

Оборвалась цепочка.

— Дверь я не заклеивала.

Старуха было рванулась к своему балкону, но «древнегречанка» перехватила:

— Мама, мама!

— Да вот же он! Вон! На балконе! Этот-то!

Капитан увидел перед собой мокрые глаза

Маши:

— Не ходи! Кто там?! Скажи, кто?!

— Жрец.

— Кто он?! Он же убьет?! Да?! Он тебя ждет?!

— Сейчас — тебя! А не дождется — не знаю! Ему нечего терять! А он вооружен и очень, очень опасен! А мне сейчас никто не поверит.

— Это он… был в той квартире?

— Был. Но говорила ты с мертвым. Голос свой записал на диктофон, подключил к телефону. Я случайно свалил там тумбочку и услышал этот голосок. Включилось!

Маша схватила капитана за руки:

— Не ходи! Мы все расскажем! Я очень прошу! Не ходи!

— Не могу сейчас рисковать! Пока мы все расскажем! Пока нас будут выслушивать! Да и не будут! Я не могу сразу охранять и тебя и дочь! Не знаю, на что он способен! И не могу ждать, пока он догадается спуститься сюда! Я его должен хоть раз застать врасплох!

— Кто это?! Я должна знать!

— Ты знаешь. Тот, кто лазил в мой сейф сегодня. Лучший друг!

— Он?!

Маша выпустила руки капитана и села:

— Не может быть!

— Не ходи за мной! Я сейчас! Я должен сделать свой ход!

Капитан бесшумно выпрыгнул на лестничную площадку.

Твердые, тихие под ногой бетонные ступени.

Опустилась, остановилась у него под ногами скудно освещенная площадка четвертого этажа. Тихо. Неподвижно. Восемьдесят четвертая квартира. «Глазок» светится.

Секач капитан переложил в правую руку, игрушечный пистолет стиснул в левой.

Боком проскользнул в незапертую дверь.

Скромная, с салфетками тут и там Машина прихожая. Всюду горит свет. На кухне — никого.

Горит свет. Неподвижно и глухо. Свет встречал сегодня капитана почти всюду и иногда был зажжен неведомой рукой.

Скрипнула балконная дверь?

Ботинки не скрипят. Половик…

Слева на стене не оказалось ничего отражающего — ни зеркала, ни застекленной полки. Выход на балкон был, конечно, справа, за углом. Мог сквозняк, мог намекнуть чуткому уху, чувствительной коже, что дверь на лестничную площадку открыта настежь. Это — ошибка, но — некогда исправлять. Ошеломить?!

Уже пройдя семенящими, неслышными шагами до угла, уже оказавшись за углом, в комнате, капитан так все и не знал, не успевал подумать, сообразить, что он сейчас сделает с диким зомби, что стоит на балконе (на балконе никто не стоял!) или идет навстречу. Он действовал слишком поспешно и не успевал думать.

Подумал другой.

От удара по затылку капитан шарахнулся вперед, шлепнулся вниз лицом, хлопнул ладонями по полу, уловив удаляющийся похоронный звон от отлетевшего секача. Видел теперь перед собой близко половицу с высыпавшими там и здесь звездочками своей крови. Руки ему завернули. Защелкнули за спиной наручники.

— Живой? Ну полежи пока.

Капитан лежал, собирая обрывки мыслей. Ему это почти удалось, но его ударили опять, и он снова разбил о половицу нос.

— Знал, что придешь! Теперь нам и Машку бы позвать.

Знал? Значит, Магницкий нарочно выпустил Роальда из Любкиной квартиры… Тогда, значит, нет… не работает голова.

Раздался стук.

Убийца стучал каблуком в пол: три удара… пауза. Два удара. Да, так капитан Роальд стучал Машеньке, когда та уединялась в кабинете. Сейчас она непременно сюда придет.

Капитан попытался повернуться на бок и получил удар ногой. Убийца метил в печенку. Мог порвать, но капитан успел напрячь мышцы. Удар получился, кажется, не смертельный. Но капитан завыл от боли.

— Лежать!

Теперь оба ждали. А где-то рядом, в трех метрах под ними, уговаривали Машеньку не ходить, но ведь это любимый начальник позвал условным стуком. И она все равно придет.

— Лежать! Не порть обедню! Добивать тебя рано.

Да. Она идет. В половицах под ухом отдаются шаги.

Идет. Эта дверь. Сейчас вскрикнет.

Вскрикнула.

— Сядь сюда!

— Боря… Господи! Мама!

— Сесть! Сядь, падла! Отвечай на вопросы! При нем! Что за тетрадь жреца?! Что ты об этом знаешь?! Что он этому менту оставил?! Что ему Маркин оставил?! Где эта тетрадь?! У тебя?! У тебя три минуты!

— Тетрадь в квартире Любки, — сказал капитан в пол, — Маша ничего не знает.

— Врешь! Что в этой тетради?! Как она к вам попала?! Не было у него в хате такой! Сами смотрели! Врезать тебе?! Почему ты утром помчался к Любке?

— Маркин… подсказал.

— Как? Говори! Еще врезать?! Сидеть!

— На картине с фараоном… был номер Любкиного телефона.

— И что?! Быстро!

Опять удар. Метит в печень, но пришлось в ребра. Хряпнуло.

— А ты молчи! Ты ему наплела, что я брал из сейфа дело? Да я знаю, что ты. Он же мне и сказал! Он меня навел на тебя, чтоб я тебя пришил! А я понял, что потом он сам сюда… А ты же его защищаешь! Что морщишься, сучка?! Я этого придурка Магницкого подговорил, чтобы он его выпустил… Ладно, некогда мне! Времени нет… Где же ты нашел тетрадь?!

Опять ногой. Наверное, руку все-таки сломал. По голове не бьет, — боится, что отключусь…

— Тетрадь была у Любки в тумбочке. Потом она у меня ее взяла из куртки и куда-то спрятала. Там, у себя.

— Читал?! (Опять удар, но все уже тупо… Как начинается шок?)

— Да. Там его автобиография… Про тебя там в конце.

— Что в конце?! (Удар.)

— Все.

— Все?! А что же ты тогда сразу ничего не понял? Почему носился взад-вперед? Почему сюда поехал? (Удар.) Врешь! Но, черт с нею! Эти дураки не найдут. Я туда съезжу. Найду сам. Найду. Вот надо по-умному с вами кончать, девочка с мальчиком. Ну что? Хорошо я вас разложил?! Чуешь? Как ты тогда, в семьдесят восьмом весь бордель ликвиднул, так ты, выходит, сейчас всю банду уделал? Все стало твое, все! И всюду твои пальчики. Кстати, анонимку для твоей дуры-Люськи писала Каварская. Под мою диктовку. За что ты ее и не помиловал. А Машка эта знает много? Правильно? Вот ты ее сейчас и «умочишь» из своего, вот он, левольверта. А я, догадавшись, сюда и прискакал. И как я тебе нравлюсь? Ну полежите пока, подумайте, повосхищайтесь, идиотики! Гордиться должны, что со мной работали! Наши придурки-то здесь будут, пока дойдет, минут через сорок, не раньше. Ты у кого пряталась? Там? Ну что те могут сказать? Ну, я их сам погодя спрошу. Решу с ними. Ну как? Вот перед смертью-то хоть осознали, что слабаки? Что смотришь? Вот так, Роялик!

Борис сел на стул в углу. Сквозь розовую пелену (один глаз совсем не видел) просвечивала блестящая от пота скула. Черная голова.

— Что? Ты думал, все проходит мимо, не жалит, не ранит? Я работал как собака, я рисковал и свободой и жизнью, я стал подонком ради этих тачек и домиков… А ты мог поехать на любой берег, в любой санаторий, тебе совали «мерседесы», а ты плевал, хренотой занимался, египтолог! Тебе было наплевать, что тебе так повезло, дураку, а я терпел тебя, дурака! Пусть тебя утешит, что я ненавидел тебя, везунчика! А вот когда ты рассказал, что в тот день, когда мы с Ильей кололи этих грязных девок, ты был как раз в самоволке… Вот тогда ты и подписал себе приговор! А когда я подложил тебе Любку, ты подписал себе второй приговор. Честный, чистый египтолог! Покрывал грабежи! Где же твоя совесть? Кто сильней, подонок?! И всюду, всюду твои следы! Зойка уже дала показания! А меня и наших дел с Каварской она не знает, нет! Да я бы все это сегодня устроил блестяще, понял?! Да поганый безногий идиот меня сбил! Пришлось вот… Еще хорошо, что не успел, гад, он… Что-то я разболтался. Не все равно теперь? А? Сейчас вы отдохнете в раю. Все, что я говорю, я говорю покойникам! Зомби!

— Сам ты зомби, — тихо сказал капитан, — через час или два тебя вычислят.

— Кто? Магницкий? Он что-нибудь понял? Зря морочишь голову. Сейчас я все аккуратненько приготовлю для предъявления ваших трупов. А что делать? Потом уж тетрадь.

— Я не знаю, где тетрадь, — сказал капитан.

Он по-прежнему видел красный ком вверху, где люстра, черную голову и мелкое движение бликов под ней — блики на пистолете? Пуговицы? Чтобы увидеть что-то левым глазом, надо было приподнять голову.

Щелчок. «Макаров» уже обнажен.

— Врешь! Ты не знаешь, где тетрадь? В квартире, конечно. Я сейчас туда поеду и найду. Зря так мелко пытаешься… Мне наплевать! Значит, как? Первой ухайдакиваем девочку? Что ж ты, Машка, с таким слабаком связалась? Думала, что перепадет от номенклатуры? Да он сам-то ничего не ухватил!

Капитан услышал стон Маши. Стон и шепот.

Силы еще есть. Последняя попытка. Подтянуть ноги — секунда. А дальше — как бог даст!

— Повернись-ка, Машка, боком! Нет, в висок с трех-то метров я не должен промазать… Да будет дрожать-то! Так ведь и обкакаешься.

Вздрагивает пол. Ухо в пол. Пол вздрагивает. Это не шаги Бориса. А Роальд все еще сидит.

— Ну, Маша, детка, поехали на тот свет! Замри! Сейчас вылетит птичка!

Капитан подтянул ноги и вскочил. С поворотом. Он словно завис в прыжке, утеряв верх и низ.

Одновременно с выстрелом!

Ударился в пол, но опять вскочил и целым глазом увидел: зомби! Борис Николаевич был мертв! Но шел!

Магницкий, выстреливший от дверей, попал ему за правое ухо, пуля вышла из левого глаза, превратив глаз в дырку, из которой вверх прыскала тонкая струйка крови.

Зомби сделал еще шаг и обвалился, обрушился рядом с Машей, сложился, смялся в углу, обращаясь в труп.

Зомби успел выстрелить в Машу, пока Магницкий и Макагонов топтались в дверях. Его отвлек прыжок капитана. Зомби попал в стену возле лица Маши.

Капитан попытался лечь на бок, подтянул колени к животу. Магницкий прошел к Маше, тихо спросил ее о чем-то, вернулся к капитану.

— Ну? Морду набил? И вот здесь? Я вижу.

— Как вы поняли? — спросил капитан.

— Вот, — достал из кармана тетрадку Магницкий, — а как ты не понял?

— Я не дочитал.

— Зато я дочитал!

Глава 14

Час ночи. Заметно поредели огни и прохожие. Изредка попадаются, проносятся мимо, сами в это время путешествуя по орбите вокруг короба автобусного павильона, девушки с сумками. «Парки». Но все это капитан видит отрывками, одним глазом, сквозь розовый туман. Сквозь розовые очки? Спасибо еще надо сказать, что хоть посадили на сиденье рядом с носилками, вняли стонам и жалобам, что, мол, лежа невозможно — кружится голова. Да бог с нею, с улицей, пусть проносится мимо, мимо…

— Читай вслух. Я все равно не вижу ни черта. Что у меня с рукой?

Врач трясется синим сугробом (с льдинками очков) под лампочкой в ногах носилок. Говорит он с паузами, вроде бы лишними, и в паузах, широко отводя руку, чешет свой синий колпак:

— На перелом… не похоже… снимок сейчас… сделают. Главное. Вроде. Внутренности… (долго чешет колпак) целы! Давление?! Держите… хорошо!

Насчет давления сказано с уважительными интонациями. Молодчик, мол, капитан! Научился держать давление.

Магницкий же научился держать пульс. Так и держит, давит капитану на запястье, хотя что там Магницкий ощущает, неведомо.

— Слушай. А ты не превысил?

— Нет! Нет, и все! Зеркало же там! У всех в прихожих зеркала! И полумрак! В зеркале-то он как раз в меня целился. А схватка ско-ро-теч-ная! И… вообще… я в воздух стрелял! Но не попал. Целил в пятку, попал в ухо. Конечно! Могут отстранить. Да за правое дело можно и пострадать. А Машу он точно бы пристрелил. Он же и выстрелил! Он же в нее выстрелил, скотина! И тебя бы пришиб тут же! Да ты посмотри, сколько лет он маскировался! Он что?! «Вышку» не заработал?! Жалею, конечно! Ему подумать, очухаться не дал! Вот о чем жалею! Сразу ему и мрак, и полное блаженство!

Голова Магницкого с торчащими, как рожки, вихрами колебалась где-то пониже окна, похожего сейчас на прорубь в беловатой стене, на прорубь, в которой несется темная, с редкими блестками и вспышками река.

— Где нашли тетрадь?

— Да на столе, в фотоальбомах. Между прочим, кто нашел! Андрюша Соловьев.

— Этому не прощу. Хоть и знаю, что просто дурак он, а не прощу.

— Конечно, дурак! Макдональдс, вон, сразу со мной поехал.

— А Соловей меня по морде. Такая скотина!

— Чувствуете нарастающую слабость? — спросил врач. Он уронил руки на колени, а голову на руки, словно что-то разглядывал на полу. Голова качалась в такт толчками, кивала. — Если почувствуете… сообщите. Я приму. Меры.

— Читай, Магницкий. А то сейчас меня эти коновалы спасать начнут. Так и не узнаю правды. Между прочим, пока не прочитаешь, я лечить себя не дам!

Больно дышать. Два ребра, как минимум сломаны. И правая рука налита болью, тяжестью.

— Как Маша, Магницкий?

— Уезжали, ничего была. На ногах стояла. Ну… в истерике слегка, само собой.

— Виноват я, втравил ее в это дело. Что-то я кругом виноват.

— Он же ее хоть вроде не бил?

— Кажется. Я не видел. Сам — носом вниз. Да еще он меня по глазу.

— Если — тихо заговорил врач, — вы бы теряли кровь в результате внутреннего кровотечения, то вы бы стали… слабеть, синеть… вы не смогли бы с нами говорить!

— Я буду слушать.

— Во-первых, — Магницкий поднес тетрадь к лампочке, — ты был прав. Борис действительно мне шепнул, чтобы я тебя отпустил, побег тебе сделал. Да я и сам хотел. Я тебе почему-то верил… А он, значит, понял, что ты ему в другом месте нужен.

— Читай.

— Я, — сказал врач, — вижу. Мы вышли на Кольцо. Нам осталось ехать двадцать минут. Терпите. Чтобы не синеть, не слабеть, не…

— Четыре последние страницы, — раскрыл тетрадь Магницкий, — вот отсюда. Вроде резюме. А до того тут покаяния, которые ты читал.

— «Итак, Роальд Васильевич. Я занял у вас некоторое время своей автобиографией. Последнее слово перед казнью. Смешно, что мертвец еще считает себя живым? Да, я зомби уже, зомби, пытающийся после смерти влиять на события жизни. Но мне так легче умирать, оставляя эти воспоминания и некоторые инструкции, создающие, может быть, мнимую возможность влиять на события и руководить ими. Во мне, может быть, погиб великий организатор. Как интеллигент интеллигенту, как…»

— Пропусти! Сейчас уже приедем.

— Да тут как раз где-то к делу переход. Болтливый малый. Вот: «Сейчас, сидя на тахте своей любовницы и, я верю, неотрывно читая мою исповедь…»

— Сидя на тахте! А зря я тогда с нее слез!

— Ничего, сейчас влезешь, — бормотал врач, — я извиняюсь…

— Не соскочи я с той тахты…

— Все, что бог ни делает…

— Ничего, сейчас тебе вправят мозги, — бормотал врач себе в колени, — извиняюсь за грубость! Третью ночь не сплю. Мы на две ставки, но сейчас уж до утра бригада будет спать!..

— Читай!

— «…о которых я упоминал. Каварская имела в распоряжении три-четыре точки, но самый крупный навар шел из косметической фирмы, занимающейся изменением внешности крупных преступников. Как-то я зашел к Каварской, когда еще, как все люди, ходил на своих ногах, а она плачется: «Скажи, Илюша, что же мне еще для души купить? Брульянты есть, машины есть, коттеджи есть, лебеди есть жареные!» Вот так жили. А в заключение она хотела что-то очень крупное «за бугром» прибрать к рукам. И мы стали бы неплохо жить. Ближайшие ее сотрудники — это я, еще один малый, что утоп, зарезанный, а третий — ваш сотрудник и ваш лучший друг…»

— Вот мне бы только до этого места дочитать!

— Читать надо с конца. Я с конца начал.

— Нету внутреннего кровотечения? — спросил врач. — А то конец.

— Нету! Я все равно никуда не двинусь, пока не дочитаем!

— «…мы работали, если взять все годы, на Каварскую больше десяти лет. Горжусь, кстати, что мозговым центром организации был я…»

— Банды! — прошептал врач, — я и то догадался!

— «…мы тоже обеспечились. На чужие имена у меня уже все было. Правда, когда я заболел, на профессоров и экстрасенсов кое-что ушло, чуть не половина. А потом уж стало ясно, что хватит как раз на приличные похороны. Когда меня «замочат», на всякий случай, мои товарищи. Вот сейчас, Роальд Васильевич, я должен буду, чтобы вам стал понятен мой альтруизм и вообще обращение к вам, я должен буду признаться в одном ответственном моменте, который может многое объяснить».

— Резонер! Сложно мне было бы все это переварить, если бы дочитал!

— Сейчас уже Склиф, — сказал врач.

— Спи!

Врач действительно спал, и даже ехали они теперь осторожно, словно водитель опасался врача разбудить или сам засыпал.

— Ты все-таки поспеши, Маг! Читай! А то у меня внутреннее кровотечение будет. Что он там еще?

— «…дело в том, Роальд Васильевич, что мне необходимо признаться. У меня есть дочь. Такая же, как ваша, вы понимаете меня. И мы общались до последних лет. Да, несмотря на физический недостаток, который объявили мнимым, я заимел внебрачную дочь. Она живет с матерью. Я гордился ею, вы понимаете! Но ваш добрый друг знает ее адрес. Вернее, знал. Только в феврале, чуя, что дела плохи, я сумел тайком уговорить мать девчонки уехать. Но он ее легко найдет! Вопрос времени. Теперь вы понимаете, на какой узде он меня в последние годы держал? Я не мог выйти на вас, не мог даже допустить, чтобы вышел кто-то другой из нас пятерых, чтобы на меня не пало хотя бы временное подозрение, ведь тогда они уничтожили бы дорогое мне существо. Я вас не обидел? Вы тоже являетесь дорогим мне существом…»

— Удостоился! Вот подонок!

— Да, подонок, — кивнул Магницкий, — но, согласись, пробивается человеческое. Кстати, я этого всего почти не читал, я прямо пробежал вот эти, следующие две страницы. Последние.

— Читай!

— «…в конце этого повествования, на обложке, я составлю список людей, работавших на Каварскую, но не входивших в организацию, но адреса своей дочери я и вам не оставлю. У вашей любовницы Любы ничего почти компрометирующего нет, это я проверял дважды. Я вообще был более подвижен, чем предполагали Каварская и ваш добрый друг».

— У Любки кое-что было. Профукал, «жрец».

— Склиф! — проснулся врач. — Я его нюхом чую!

— Скажи шефу, чтобы постоял пять минут!

— Крово…

Роальд стукнул в стекло:

— Стой пять минут! Перевязку будет делать!

Машина пошла к обочине. По стеклу проплыл

удивленный профиль.

— …течение! — закончил врач.

— Ну и молчи! Спи. Не мешай слушать.

— Я, может, тоже слушаю. Между прочим, этот ваш зомби чистый шизофреник. Резонер, идиот и с идеями… дисморфофобическими!

— Черт с ним! Но эта тетрадка мне, может, важнее ваших кровотечений, мозгов и ребер.

— Ваших ребер, — уточнил врач.

— «…в конце февраля сего года наш с вами добрый друг поделился со мной подозрением, что наш третий, молодой друг, хочет «линять». Тот не был выдающимся, а просто тупым исполнителем, к тому же стал с жиру пить. Он наверняка бы раскололся. Я понял, что наш добрый друг будет ликвидировать дело, тем более что он сам уже насосался, чтобы завести свое дело в нынешних условиях. На меня он тоже не мог надеяться, я умирал и мог «навонять» перед смертью…»

— Что и сделал, — добавил от себя Магницкий.

— «…но пока оба по очереди плакались мне в жилетку. Наш добрый друг был уверен, что я из-за дочери пока промолчу. За день до ликвидации я знал о ней. Молодой же друг в этот день напился у меня, и тут я сделал первую попытку, в духе старых детективов, сообщить о себе вам. Он быт бесчувственен. На его гладкой, молодой коже я оставил вам намек, рассчитывая, что труп, после моего анонимного звонка, найдут. И я подписался «Осирис», рассчитывая, что расследование поручат вам, Роальд Васильевич. Недели через две я почувствовал, что обстановка изменилась. Что-то дошло».

— Это до пятки прокурорской дошло, — усмехнулся Магницкий, — я у него полсотни занял, а он из-за пятки к нам не заехал. Я ему пришел долг отдавать, тут только он случайно понял, что за цифра на спине у покойника… Смотри-ка, жрец-то твой! Шизофреник, шизофреник, а вышло по-евонному!

— Читай!

— «…наш добрый друг добрался срочно до архивов и много чего перелицевал. Он мне много чего про вас рассказывал, вы видите, что ваши увлечения и привычки известны мне досконально, но все знал и он, потому что люто ненавидел вас! Смертельно! Познакомив вас с Любкой и втянув частично в махинации, он мстил вам за вашу интеллигентность, за вашу нечаянно удачную женитьбу, главное, — за непонятное ему в вас отсутствие сребролюбия и стремления сделать карьеру, имея такого тестя. Сейчас я думаю, что Каварская готовила вас на замену мне. Как бы она ошиблась! Правда? Они недооценивали степени вашей интеллигентности, дорогой египтолог! Не вышло и не выйдет у них с вами! Потому и совершаю я сейчас, что задумал, что продумывал бесконечными часами лежки в постели. Правда, так бы хотелось, чтобы этой самой интеллигентности и рыхлости вам в какой-то момент бы не хватило. Конечно, наш добрый друг (догадались ли уже вы — кто?), просчитав ходы, сделает сейчас все, чтобы вашими руками убрать вашу Любку и мадам Каварскую. И меня, само собой. Но даже сделав все это… он умрет! Мы с вами сделаем это, капитан Роальд Васильевич! Во имя наших детей! Итак: дело, которое он задумал спалить, уже сгорело. Не так ли? Иначе вы не читали бы сейчас этой тетрадки. Но, увы! Если вы читаете ее, то меня-то сейчас, меня уже нет на свете! Значит, вы поспешили рассказать, вопреки моим советам, нашему доброму другу о моем звонке, и добрый друг успел меня посетить раньше вас. Но я был готов к этому. Кажется. Нет, я не успею, наверное. Ничего не успею. Не смогу. У меня есть оружие, но от коварства вашего подлого друга меня это может не спасти, а уж от мадам Каварской с ее рэкетирами… да и к чему? Жить мне осталось, мучительно, грязно, жалко, от силы месяц. А их нужно убрать всех! Только тогда я могу быть уверен, что никто не доберется до моего чада и его денег. Итак, я стал… зомби. Добрым, деятельным зомби. Как мой ход?! Как ловко я подсунул вам телефонный номер, как построил «диалог* на диктофоне… и… как теперь вы славно отомстите за нас с вами! Как бы я хотел услышать из моего потустороннего мира ваш оглушительный выстрел, прекративший существование мерзкого нашего друга! А то у нас тут темно и ти-и-хо!

Ваш Маркин».

— Все? А еще лист?

— Это у него отдельно. С просьбой по прочтении сжечь.

— Долго еще? Романы читаете? — заглянул к ним медбрат. — А Федотыч спит?

— Идет следствие, — сказал капитан, — стоим еще десять минут.

— Стоит, идет! Я пойду тогда к ребятам в Склиф. А этого не будите, три ночи не спит. Выезда у нас до утра не будет. Пусть.

— Итак, последняя, отдельная страница. Поехали: «Роальд Васильевич! Просчитаем варианты! Первый: вы идете с этой тетрадкой к своему Капустину. В этом случае разваливается ваш брак, вас сажают, ваш друг сваливает на вас большую часть «мокрухи», тянется следствие, во время которого наш друг «линяет» и губит мою дочь. Я вернусь с того света, если вы посмеете, как слабак, идти по первому варианту. Второй вариант: сейчас, вероятно, около 7 вечера. Или 6 часов. Каварская часто звонит дочери, но не ждите, позвоните сами по 327-43-64. Едва ли вы уже застанете ее в живых. И едва ли наш общий друг, не застав вас ни на работе, ни дома, не проверит, где вы. И он вас посетит. Здесь, у Любки, вы встретите его. Он уберет и вас и Любку. Любку — пусть. Но… понимаете? И когда их обоих не будет, вы спокойно сжигаете этот листок. Кстати, я, наконец, назову по имени нашего друга. Борис Николаевич! Вы угадали? А тетрадь эту я спрячу в тумбочку, что в прихожей. Таня отвезла, как видите, меня сегодня к Любе, пока та второй день в отъезде. Ключи у меня есть. Есть и у Бориса. А у вас — от нашего счастья. Мне ли вас теперь учить? Я понимаю, понимаю, что… Но чем-то приходится и жертвовать. Вы же — в порядке самообороны. А Любку — разве вы? Это он ее! Он! А вы получите максимум — изгнание из органов. Просчитайте все. Вы сумеете. А потом — небольшой счет на ваше имя. Он зашифрован «египтологически» в моей записной книжке. С просьбой проследить за судьбой одной тихой девочки. Ее адреса нет, но ее мать знает, как вас найти. Через некоторое время. Ну никак не закончу! Я понимаю сейчас так ясно, что в последний раз звучит на земле мой голос! Капитан! Умоляю, капитан! Рискните по второму варианту! В пределах необходимой обороны! Вы же добрый! Сам же отец! К чему нам с вами наше правосудие, наши сроки и зоны! Уничтожьте их! Да поможет вам Бог! Бог, воитель и мститель, как сказано в Писании! С Богом!

Вечно ваш. Маркин.

По прочтении сжечь!»

— В «зауэре» не было обоймы. Это Борис предусмотрел, — Магницкий закрыл тетрадь, — вернее, не было взрывчатки в гильзах.

— Я только сейчас все понял. Все выделял. Сначала вас пятерых, потом двое осталось. Проверил, сказал, что Маша что-то знает. Ждал, кто к ней поедет.

— Борис! Лучший друг! Только браку твоему сильно завидовал.

— Теперь не позавидуешь.

— Ему бы с деньгами бечь. Вчера. Ты еще терпишь? Или подвести итоги?

— Терплю. Подводи.

— Пробую. Существует десять лет некий клан. Ядро: Борис, Маркин, Каварская, тот, кого утопили в реке. Любка и Зойка — на подхвате. Дела: рэкет, поставка девок, наркоты, потом — выгодная фирма. Борис все эти годы работает у нас, использует это. Их подводит Маркин — гниет, их подводит тот, из Москва-реки. И вдруг — интерес к старому делу. И тебе же его поручают. Борис решает ликвидировать всех твоими руками. Помнит, что в семьдесят девятом году тебя не было в училище в тот день. Ты где был?

— В деревне. В отпуске. Отпрашивался. Кажется, в те дни.

— Пойди найди теперь свидетелей! Он тебя познакомил с Любкой, мол, и ты такой же подонок, ты в Зойкины дела влез. Бумаги он хотел сжечь в том дырявом сейфе, но загодя подсунул в твою квартиру все из дела главное. А кто сжег? Ты! Следующим ходом был вызов тебя к Каварской. Для отпечатков. Потом ты якобы пришил бы Любку, а он — тебя. Да еще твоя супруга среагировала бы на фото и анонимку… Но, делясь мыслями с умирающим Маркиным, он недооценил его резвость. Это Боря его пришиб. Нет, тот пытался сопротивляться — два капсюля в «Зауре» пробиты. А потом Боря завез его труп в центральный судебный морг, сходу: мол, явное убийство. Конечно, Маркин все сделал, предвидел, не учел только, что ты можешь его тетрадь не дочитать, не оценишь его красноречия. А Боря по телефону проверял, где ты, это он к Любке сегодня приезжал. Но понял, что что-то не идет, не понимал твоих метаний, может, боялся, что Маркин сказал тебе больше, чем ты доложил. Боялся, спешил, не понимал твоих метаний! Убрал Каварскую, тебя вызвал туда, чтобы ты там наследил, а ты метнулся опять не туда… Потом пошла у Бори телефонная связь с Любкой… Ты спал, что ли, у нее?

— Вроде того. Она меня траванула.

— И с подачи Бориса стали тебя блокировать в квартире у Любки, но минут за десять до блока Борис к Вам проник, скорее всего, по договоренности с Любкой же, и без шума ее «замочил». А тебя — чего-то побоялся? Не понимал, конечно, что происходит. Ждал твоих действий? Или ждал, пока ты на мертвую Любку наткнешься? И тут же принял участие в блокаде. Потом тебе подсовывал твой же «Макаров», видать, чтобы ты застрелился или тебя бы застрелили. Пока ты был в наручниках на тахте, как ты рассказываешь, он… Вот тут я сам не пойму. Для чего-то ты ему нужен был еще живой — или не знал, как организовать? Чего-то он, конечно, не понимал. И услышал, что Маша в курсе. И тебя велел мне выпустить. Чтобы наконец убрать вас обоих. Тут уж он плохо соображал. Вроде так я раскладываю?

— Да. Вроде. Тут бы получилось, что и Маша со мной заодно. Или что это я ее прикончил? Сымитировал бы наше сопротивление?

— Плохо он соображал, Роальд, в последний час. Считай, переутомился. Ему бы бечь. Еще шанс был. Хотя он с начала был обречен. Он твоим «жрецом» был убит с утра. Мертвый он был, капитан.

— Зомби.

— Да. Тоже зомби. Они зомби.

— Главный-то зомби — я.

— Нет. Крепкий ты фрукт оказался. Хоть и с гнильцой. Может, из органов тебя не попрут? Скажешь: мол, ход в банду искал. Жертвуя моральным обликом. Главное, не смогли тебя запрограммировать! А?

Капитан наконец опустился на носилки. Лен-ка-дочь маячила за окном. Если присмотреться, то видно: ноги ее потемнели от воды, а за ее спиной — озаренная ветка над черной заводью. Речкой пахнет. Ленка смеется.

— А вся суть, — теребил тетрадь Магницкий, — сработанный текст на диктофоне. Радиолюбитель. Шизофреник-то шизофреник, а настряпал много. И всего-то — тетрадь дочитать!

— Да наплевать! Я Люське-то сегодня правду подтвердил. Про Любку. Может, и правильно. Вот она… вызвала кого?

— Соловья. И ему и письмо и фотографию ту отдала. Хоть бы только письмо. А еще и часть того дела, которую тебе Борис домой подкинул.

— Не нужен я ей такой. Не в том смысле, что после всего стал не нужен, а до этого… не устраивал. Семьи, считай, не было.

Магницкий тоже глянул в окно (там он не увидел темной заводи с озаренной веткой), потом — на «арийца» с заплывшим глазом и шинированной рукой. Сунул тетрадь в карман:

— Все. Совещание окончено. Пошли лечиться. А твоя Ленка сама все поймет. Может, так еще поймет, как ты не ждешь. Запретить тебе с дочерью встречаться они, по-моему, не могут. Да, забыл спросить, что там с курткой? Какая-то редкой зелени куртка на вешалке у Маркина была. Думал, твоя. А дома у тебя борода и черные очки.

— Я видел. Думаю, Борис-друг в ней приходил. И в черных очках. С бородой. Это для Тани. Таня все кричала: «Ты приходил, ты!» Так он, на всякий случай. Ростом мы похожи. Куртка редкая. Где-то похожую нашел. Потом куда-то притырил по ходу обыска. Ключ был. Ко мне занес бороду…

Магницкий кряхтя пробрался к двери:

— Что он? Запер нас, что ли? Эй, дохтур! Все спишь? Уж весна на дворе!

На дворе была весна: в двери — сморщившиеся, льющиеся отражения фонарей. Тухловатый, словно бы морской, ветер.

— Что же делать? — спросил Роальд, сползая вслед за Магницким к двери.

Черное зеркало панели разбила, растоптала тонкая фигурка:

— Это вы?! Где Роальд Василич?!

— Маша, — сказал Магницкий, — живой ответ на коронный вопрос нашего Роальда. А он вот! Лечиться идет. Созрел.

— А я в приемпокое тут сидела! А вас все нет! Недавно пришел какой-то спящий и говорит, что, мол, у ваших битых следователей в машине предсмертное совещание секретное. Машину с доктором конфисковали, нас прогнали. Читают письмо с того света… Я сюда побежала. Что с ним?!

— Да-а! — отмахнулся Магницкий. — Твой капитан сейчас сам дойдет.

Капитан показался в дверце, лег головой и целой рукой на Машино плечо:

— Извини. Нет, ноги-то еще ходят.

— Таки нету внутреннего кровотечения? — спросил доктор из утробы автомобиля.

— Нету! Еще!

Голова кружилась, но он, уже весь выбравшись на волю, окунувшись в сырой воздух, встал в лужу, услышал плеск воды и шорох ветра, вольно вздохнул. Может быть, очень может быть, что ему вдруг показалось, что вот он, капитан Роальд, тут вот и родился заново в широком и мокром мире.

Маша, пытаясь его обнять, тыкалась холодным носом ему в шею.

— Вот тут мне больно. Погоди…

— Прости… вот тут?

— Ничего. Оба почти целы.

— Алик… мой…

— А ты говоришь, мол, что теперь делать, — бормотал Магницкий, — по-моему, она тебе это объяснит. Все эти загадки.

Content

Федоров Андрей Зомби

Андрей Федоров Зомби

Глава 1

Глава 2

Глава 3

Глава 4

Глава 5

Глава 6

Глава 7

Глава 8

Глава 9

Глава 10

Глава 11

Глава 12

Глава 13

Глава 14