Хеннинг Манкелль

Ложный след

Посвящается Юну

— Ты хочешь на волю? — сказал он.

— Изволь!

Тюрьма — твоя плоть. Если рвешься оттоль,

сломай себе попросту шею.

Густав Фрёдинг[1]

Пролог

Доминиканская республика. 1978 г.

Незадолго до наступления рассвета Педро Сантана проснулся оттого, что керосинка стала коптить.

Открыв глаза, он не сразу понял, где находится. Неимоверным усилием воли он вырвался из тяжкого забытья. Снилось ему, будто он бродит по причудливой скалистой местности, воздух был сильно разреженный, и ему показалось, что вот-вот все воспоминания навсегда покинут его. Коптящая керосинка прорывалась в сознание, словно слабый запах вулканического пепла. Но внезапно к этому ощущению прибавилось и нечто иное: звуки прерывистого человеческого дыхания. Сон мгновенно улетучился, и он снова очутился в темной комнате, где провел уже шесть дней и ночей, засыпая лишь на несколько минут.

Керосинка погасла. Воцарилась кромешная тьма. Он сидел неподвижно. Ночь была очень теплой. Под рубашкой струился пот. Он ощутил запах, исходивший от его тела. Последний раз он мылся давным-давно.

Вновь послышалось прерывистое дыхание. Он осторожно приподнялся с земляного пола и ощупью нашел в темноте пластмассовую канистру с керосином, которая, по его расчетам, стояла возле двери. «Видать, дождь прошел, пока я спал», — думал он, пробираясь сквозь темноту. Пол под ногами отсырел. Вдалеке послышался крик петуха. Это был петух Рамереса. Он всегда первым из деревенских петухов возвещал о рассвете. Петух этот был похож на нетерпеливого человека. Вроде тех, что живут в городе: вечно у них столько дел, что они только и думают о своей собственной спешке. То ли дело здесь, в деревне, где все протекает так медленно, словно в такт неторопливости самой жизни. Куда спешить, ведь растения, которыми мы питаемся, растут так медленно.

Его рука уперлась в канистру с керосином. Он вытащил тряпку, торчавшую в отверстии, и оглянулся. Хрипы, раздававшиеся в темноте, стали еще более прерывистыми. Он отыскал лампу, вытащил пробку и осторожно налил внутрь керосин. Попытался вспомнить, куда положил спички. Коробок был почти пустым, это он помнил. Но две-три спички там все же оставались. Он отставил канистру в сторону и пошарил руками по полу. Почти сразу наткнулся рукой на спичечный коробок. Он чиркнул спичкой, приподнял стеклянный колпак, и фитиль загорелся.

Затем он оглянулся. Чудовищно больно было смотреть на то, что ждало его за спиной. Женщина, лежавшая в кровати у стены, должна была умереть. Он знал, это все равно произойдет, как бы он ни пытался внушить себе, что скоро она пойдет на поправку.

От смерти никому не уйти. Будь то твоя собственная смерть или смерть твоего ближнего.

Он присел на кровати. Керосинка отбрасывала на стену беспокойные тени. Он посмотрел на ее лицо. Женщина была еще молода. Несмотря на бледность, болезнь и впалые щеки, она была по-прежнему хороша собой. «Красота последней оставит мою жену», — подумал он и почувствовал на глазах слезы. Он пощупал ее лоб. Лихорадка опять усилилась.

Он бросил взгляд сквозь разбитое окно, которое было заделано кусками рваного картона. Рассвета все не было. По-прежнему одиноко кричал петух Рамереса. «Только бы наступил рассвет, — подумал он. — Она умрет ночью. Именно ночью. Только бы она протянула до зари. Тогда я не останусь наедине с собой».

Внезапно она открыла глаза. Он сжал ее руку и попробовал улыбнуться.

— Где моя дочь? — спросила она так тихо, что он едва разобрал ее слова.

— Она спит у моей сестры, — ответил он. — Так будет лучше.

После его слов она успокоилась.

— Сколько я проспала?

— Очень долго.

— Ты сидел здесь все это время? Тебе надо отдохнуть. Через несколько дней мне уже не понадобится эта кровать.

— Я поспал, — ответил он. — Скоро ты снова поправишься.

Интересно, заметила ли она, что он лжет? Знала ли, что никогда больше не встанет с постели. Неужели они оба лгали друг другу в своем отчаянии, чтобы облегчить неотвратимое?

— Как я устала, — сказала она.

— Тебе нужно больше спать, тогда ты поправишься, — ответил он, отвернувшись, чтобы она не заметила, как тяжело ему держать себя в руках.

И тотчас первый рассветный луч проник в дом. Она снова погрузилась в беспамятство. Педро сел на полу возле кровати. Он так устал, что не пытался больше собрать воедино мысли, беспорядочно бродившие в голове.

Ему был 21 год, когда он впервые встретил Долорес. Вместе со своим братом Хуаном он шел по длинной дороге к Сантьяго де лос Трейнта Кабальерос, чтобы посмотреть на карнавал. Хуан, который был двумя годами старше, уже бывал в этом городе раньше. Но для Педро это происходило впервые. На дорогу им понадобилось три дня. Время от времени удавалось проехать несколько километров на телеге, запряженной волами. Но большую часть пути приходилось идти пешком. Однажды они попытались незаметно прицепиться к перегруженному автобусу, который ехал по дороге в город. Но их обнаружили, когда на остановке они пытались взобраться на крышу автобуса и спрятаться среди сумок и связанных между собою тюков. Шофер прогнал их и обругал. Он кричал, что таким беднякам не место в автобусе, даже если бы у них и были деньги на билет.

— Должно быть, человек, который водит автобус, очень богат, — сказал Педро, когда они продолжили свой путь по пыльной дороге, вьющейся по бесконечным плантациям сахарного тростника.

— Глупый ты, — ответил Хуан. — Деньги с продажи билетов идут владельцу автобуса, а не водителю.

— А кто этот владелец? — спросил Педро.

— Откуда мне знать? — ответил Хуан. — Но когда мы придем в город, я покажу тебе дома, где они живут.

Наконец они дошли. Стоял февральский денек, весь город кружился в карнавальном вихре. Педро лишился дара речи, когда увидел пестрые одежды с подолом, расшитым блёстками. Маски с изображениями чертей и разных животных поначалу напугали его. Город раскачивался в такт тысячеголосым барабанам и гитарам. Хуан уже знал, как пробраться по улицам и переулкам. Ночевали они на скамейках в Парке Дуарте. Педро то и дело боялся, что потеряет Хуана в толпе. Он чувствовал себя ребенком, который боится отстать от родителей, но пытался не обращать на это внимания. Не хотелось, чтобы Хуан засмеял его.

Но в результате он все-таки потерялся. Это был третий вечер, который должен был стать их последним вечером в городе. Они оказались на Калле дель Соль, самой большой из городских улиц, и Хуан вдруг исчез среди ряженых танцующих людей. Они не договаривались о месте, где должны будут встретиться, если случайно потеряют друг друга. Он искал Хуана до глубокой ночи, но так и не нашел. Он искал его даже среди скамеек в парке, где они раньше ночевали. На рассвете Педро сел возле какой-то статуи на Пласа де Культура. Он попил воды из фонтана, чтобы утолить жажду, но денег на еду у него не было. Оставалось только попытаться отыскать дорогу, ведущую к дому. Только бы выйти за пределы города, тогда он проскользнет на какую-нибудь банановую плантацию и наестся до отвала.

Вдруг он заметил, что поблизости кто-то сидит. Это была девушка, его ровесница. Он тут же подумал, что это самая красивая девушка, которую он когда-либо видел. Когда она заметила его, Педро смущенно отвел взгляд. Украдкой он смотрел, как она снимает с себя сандалии и потирает уставшие ноги.

Так он повстречался с Долорес. Позже они много раз говорили о том, как Хуан исчез в круговерти карнавала, а их навсегда свели ее уставшие ноги.

Они сидели у фонтана и болтали.

Несложно было догадаться, что Долорес тоже оказалась в городе совершенно случайно. Она хотела поступить в горничные и безуспешно ходила из дома в дом по богатым кварталам. Так же, как и Педро, она родилась в крестьянской семье, деревня ее располагалась неподалеку от местечка, где жил Педро. Они вместе отправились по дороге из города, нарвали бананов, чтобы было чем утолить голод, и все больше замедляли шаг по мере приближения к ее дому.

Двумя годами позже, в мае, еще до начала сезона дождей, они поженились и переехали в деревню Педро. Им достался маленький домик, принадлежавший одному из дядьёв Педро. Сам он работал на сахарных плантациях, а Долорес занималась выращиванием овощей, которые потом продавала скупщикам, проезжавшим мимо. Жили они бедно, но были молоды и счастливы.

Лишь одно у них не ладилось. Прошло уже три года, а Долорес все никак не могла забеременеть. Они никогда не говорили об этом. Но Педро замечал, что Долорес становилась все более неспокойной. Без его ведома она втайне посещала знахарку на границе с Гаити и пробовала исцелиться, но все осталось по-прежнему.

Так продолжалось восемь лет. Но однажды вечером, когда Педро вернулся с сахарной плантации, она встретила его на дороге и сказала, что беременна. На исходе восьмого года их супружества Долорес родила дочь. Когда Педро впервые увидел девочку, он тотчас понял, что та унаследовала красоту своей матери. Тем же вечером Педро пошел в местную церковь и пожертвовал золотое украшение, которое подарила ему мать, еще когда была жива. Он пожертвовал его Деве Марии, подумав, что даже она со своим младенцем напоминает ему Долорес и их новорожденную дочь. Затем он отправился домой, распевая во всю глотку, так что люди, встречавшиеся ему на пути, думали, что он перепил забродившего тростникового сока.

Долорес спала. Дышать ей становилось все труднее, и она беспокойно ворочалась.

— Ты не можешь умереть, — прошептал Педро, почувствовав, что не в силах больше совладать со своим отчаянием. — Не покидай нас.

Спустя два часа все было кончено. На какой-то миг ее дыхание стало совершенно спокойным. Открыв глаза, она взглянула на него.

— Ты должен окрестить нашу дочь, — проговорила она. — Окрести и береги ее.

— Ты скоро поправишься, — ответил он. — И тогда мы вместе пойдем в церковь и окрестим ее.

— Все кончено, — ответила она и закрыла глаза.

Вскоре она отошла.

Две недели спустя Педро покинул деревню, в корзине за спиной он нес дочь. Его брат Хуан вышел немного проводить его.

— Зачем ты это делаешь? — спросил он.

— Так надо, — ответил Педро.

— Зачем обязательно идти в город, чтобы окрестить дочь? Почему нельзя сделать это в нашей деревенской церкви? В нашей церкви крестили тебя и меня. И наших родителей крестили в ней до нас.

Педро остановился и посмотрел на брата.

— Мы ждали ребенка восемь лет. Когда наша дочь наконец появилась на свет, Долорес заболела. Никто не мог ей помочь. Никакие доктора, никакая медицина. Ей не было еще и тридцати. А она была обречена. И все потому, что мы бедные. Потому, что нас губят болезни бедняков. Я повстречал Долорес, когда ты исчез на карнавале. Теперь я хочу вернуться к большому кафедральному собору на площади, где мы встретились впервые. Я хочу окрестить дочь в самой большой церкви, которая есть в округе. И это самое малое, что я могу сделать для Долорес.

Не дожидаясь ответа и не оглядываясь, пошел он вперед. Поздно вечером он пришел в деревню, где родилась Долорес, и остановился у ее матери. Педро еще раз объяснил, куда направляется. Когда он замолчал, старуха сокрушенно покачала головой.

— Горе толкает тебя на безумие, — сказала она. — Подумай лучше, что твоей дочери будет нелегко трястись у тебя за спиной весь долгий путь до Сантьяго.

На это Педро ничего не ответил. На следующий день рано утром он снова пустился в путь. Он все время разговаривал с дочкой, сидевшей в корзине у него за спиной. Он рассказывал ей все, что вспоминал о Долорес. А когда ему нечего было больше сказать, начинал рассказ заново.

Педро прибыл в город после полудня, когда тяжелые дождевые тучи заслонили горизонт. Он уселся у массивных дверей собора Сантьяго Апостол и стал ждать. Время от времени он кормил ребенка едой, которую прихватил с собой из дома. Педро внимательно осматривал проходивших мимо священников в черном облачении. Но находил их либо слишком молодыми, либо чересчур торопливыми, чтобы удостоиться чести крестить его дочь. Он прождал много часов. И в конце концов, увидел пожилого падре, не спеша идущего через площадь по направлению к собору. Он встал, снял соломенную шляпу и приподнял дочь. Пожилой священник терпеливо выслушал его историю. Затем кивнул.

— Я окрещу твою дочь, — сказал он. — Ты проделал долгий путь ради того, во что ты веришь. В наше время это большая редкость. Люди чаще выбирают широкие врата. Поэтому мир таков, каков он есть.

Педро последовал за священником в сумрачную глубину собора. Он подумал, что Долорес сейчас находится где-то рядом. Душа ее витает поблизости и сопровождает их на каждом шагу к купели.

Пожилой падре оперся жезлом на одну из высоких колонн.

— Какое имя будет у девочки? — спросил он.

— Как и у ее матери, — ответил Педро. — Ее будут звать Долорес. Еще мне хотелось бы дать ей имя Мария. Долорес Мария Сантана.

После крещения Педро вышел на площадь и сел у статуи, возле которой он десять лет назад повстречался с Долорес. Дочь спала в корзине. Он сидел совершенно неподвижно, погруженный в себя.

Я, Педро Сантана, человек простой. От своих предков я не получил другого наследства, кроме бедности и беспросветной нищеты. И жену свою я не сумел сберечь. Но обещаю, что наша дочь увидит иную жизнь. Я сделаю все для того, чтобы она избежала нашей участи. Я обещаю тебе, Долорес, что твоя дочь проживет длинную, счастливую и достойную жизнь.

В тот же вечер Педро ушел из города. Он вернулся в родную деревню со своей дочерью Долорес Марией.

Это было 19 мая 1978 года.

Долорес Марии Сантана, столь горячо любимой своим отцом, было тогда восемь месяцев от роду.

Сконе

21–24 июня 1994 г.

1

На рассвете начал он свое превращение.

Он тщательно просчитал все до мелочей, чтобы план удался. На это уйдет весь день, и он не хотел бы рисковать из-за недостатка времени. Он взял первую кисточку и поднес к лицу. Из магнитофона, стоявшего на полу, доносились звуки барабанного боя. Он посмотрел на свое отражение в зеркале. Затем уверенно нанес первые черные штрихи на лоб. Рука его была тверда. Стало быть, он нисколько не нервничал. Хотя сейчас впервые по-настоящему наносил свою боевую раскраску. Раньше это было для него бегством, способом защиты от всех обид и несправедливостей, которым он постоянно подвергался, а сейчас стало великим серьезным превращением. С каждым новым штрихом, наносимым на лицо, он словно бы оставлял свою старую жизнь позади. Путь к отступлению отрезан. В этот вечер игра окончена, и он объявляет войну, в которой люди будут умирать по-настоящему.

Войдя в комнату, он запер за собой дверь и начал с того, что в последний раз проверил, ничего ли не забыл. Нет, все было на своих местах. Аккуратно очищенные кисточки, фарфоровые чашечки с красками, полотенца и вода. В комнате было очень светло. Он направил зеркала прямо на себя, чтобы они не отсвечивали. Возле небольшого точильного станка на куске темной ткани лежало его оружие. Три топора, разнообразные ножи, а также баллончики-аэрозоли. Оставалось одно. До наступления вечера надо было выбрать, какое оружие он возьмет с собой. Все сразу брать нельзя. Однако он знал, что решение будет принято само собой, когда он начнет свое превращение.

Прежде чем усесться на скамью и приступить к раскраске лица, он кончиками пальцев дотронулся до лезвий топоров и ножей. Острее не бывает. Он поддался искушению и надавил ножом на палец чуть сильнее, чем следовало. Тотчас брызнула кровь. Он вытер палец и лезвие полотенцем. Затем уселся перед зеркалом.

Первые штрихи на лбу должны быть черными. Как будто он выводит два глубоких надреза, обнажая свой мозг и выпуская наружу все назойливые воспоминания о мучительном унижении, которое ему пришлось пережить. После этого надо нанести красные и белые штрихи, круги, четырехугольники и, наконец, змеевидные орнаменты на щеках. Белой кожи лица больше не будет видно. И тогда превращение состоится. Надо полностью стереть свой прежний облик. Он возродится в образе зверя, и никогда больше не будет говорить по-человечески. Он решил, что не раздумывая отрежет себе язык, если это будет необходимо.

Превращение заняло у него весь день. Около шести часов вечера все было готово. Он все же решил взять самый большой из трех топоров. Он заткнул топорище за кожаный ремень, крепко затянутый вокруг пояса, где уже красовалось два ножа в ножнах. Оглянулся вокруг. Ничего не забыл. Аэрозолевые баллончики он засунул во внутренние карманы кожаной куртки.

В последний раз посмотрел на свое лицо в зеркале — и содрогнулся. Затем осторожно натянул на голову мотоциклетный шлем, погасил свет и вышел из комнаты так же, как и вошел в нее, — босиком.

В пять минут десятого Густав Веттерстедт убавил звук в телевизоре и позвонил матери. Это была привычка, повторявшаяся изо дня в день. С тех пор как он более двадцати пяти лет назад ушел с поста министра юстиции и сложил с себя все политические полномочия, он смотрел последние известия с неохотой и отвращением. Он не мог примириться с тем, что больше не участвует в делах. За долгие годы пребывания на посту министра, его — человека, находящегося в самом центре общественного внимания, — показывали по телевизору, по крайней мере, раз в неделю. Он скрупулезно следил за тем, чтобы секретарь записывал на видео каждое его выступление по телевизору. Теперь кассеты располагались в его кабинете, где закрывали собой всю стену. Случалось, что он просматривал их заново. Постоянным источником удовлетворения был для него тот факт, что за долгие годы на посту министра юстиции он ни разу не потерял хладнокровия перед неожиданными и каверзными вопросами коварных журналистов. С чувством безграничного презрения он вспоминал многих своих коллег, которые питали страх перед телерепортерами. Слишком часто они начинали запинаться и путаться в противоречиях, в делах, которые потом уже никогда не могли распутать. С ним ничего подобного не случалось. Он был человеком, которого никому не удавалось сбить с толку. Журналисты никогда не могли одержать над ним верх. Они так и не напали на след его тайны.

В девять часов он сидел перед телевизором в ожидании выпуска новостей. Потом убавил звук. Он придвинул к себе телефон и позвонил матери. Когда он появился на свет, мать была еще совсем молодой. Сейчас ей было девяносто четыре года, она пребывала в трезвом уме и была полна неизрасходованной энергии. Мать жила одна в большой квартире, находящейся в центре Стокгольма. Каждый раз, снимая телефонную трубку и набирая номер, Веттерстедт надеялся, что она не ответит. Самому ему было за семьдесят, и он боялся, что мать переживет его. Больше всего он желал ее смерти. Тогда бы он остался один. Надо было отделаться от этих звонков, и вообще поскорее забыть, как она выглядела.

В трубке послышались гудки. Веттерстедт всматривался в беззвучную декламацию новостей на экране. После четвертого гудка он начал надеяться, что мать наконец-то умерла. На том конце сняли трубку. Когда он разговаривал с матерью, голос у него становился вкрадчивым. Веттерстедт спросил, как она себя чувствует, как прошел день. Он с трудом примирился с мыслью, что мать все еще жива, и постарался сделать беседу как можно короче.

Он закончил разговор и сидел, положив руку на телефонную трубку. «Она не умерла, — думал он. — И не умрет, если только я сам ее не прикончу».

Веттерстедт сидел в тишине. Снаружи доносились лишь шум моря и звуки одинокого мопеда, проезжавшего где-то поблизости. Он встал с дивана и подошел к большому балконному окну, выходящему к морю. Сумерки были красивыми и весьма поэтичными. За принадлежавшим ему огромным участком земли простиралось пустынное побережье. «Люди сидят перед телевизорами, — думал он. — Когда-то, вот так же, сидя перед телевизорами, они наблюдали за тем, как я умело беру за горло репортеров. Я должен был стать премьер-министром. Но я так и не стал им».

Он тщательно задернул плотные занавески, проследив, чтобы нигде не осталось просветов. Веттерстедт жил в доме, располагавшемся прямо на восток от Истада, настолько анонимно, насколько это было возможно, но случалось, что любопытные выслеживали его. И хотя прошло уже двадцать пять лет со времени его отставки, его по-прежнему не забыли. Он сходил на кухню и налил себе кофе из термоса. Термос он купил в конце шестидесятых во время официального визита в Италию. Веттерстедт смутно припоминал, что ездил туда для обсуждения увеличения вкладов в дело борьбы с распространением терроризма в Европе. Все вещи в его квартире служили напоминанием о прежней жизни. Часто ему приходило в голову, что неплохо было бы разом все выбросить. Однако сами эти усилия представлялись ему бессмысленными.

Веттерстедт вернулся к дивану с чашкой кофе в руках. Щелкнув пультом, выключил телевизор. Сидя в сумерках, он думал об истекшем дне. До обеда к нему приезжала журналистка из одного крупного ежемесячника, которая делает серию репортажей об известных людях на пенсии. Почему она решила выбрать именно его, выяснить так и не удалось. С ней приезжал фотограф, они сделали снимки на побережье и внутри дома. А он заранее решил для себя выступать в качестве старшего, отмеченного кротостью и смирением. Он говорил о своей теперешней жизни так, словно был очень счастлив. Живет он в полном уединении, размышляет о жизни, избавился наконец от ложного смущения и подумывает о том, что, возможно, пора приступить к сочинению мемуаров. Сорокалетняя журналистка была очарована и преисполнилась смиренного уважения. Потом он проводил ее и фотографа до автомобиля и помахал им вслед.

Он с удовлетворением подумал о том, что за все время интервью не сказал ни единого слова правды. Это также относилось к тому немногому, что все еще занимало его. Обманывать и не быть разоблаченным. Распространять видимость и создавать иллюзии. За многие годы в должности политика он понял, что в конечном итоге все, до последнего слова, является ложью. Правдой, переодетой в ложь, или ложью, которая прикрывается правдой.

Веттерстедт неторопливо отхлебывал кофе. Приятные ощущения разливались по всему телу. Вечер и ночь он любил в особенности. В это время суток мысли пропадали, мысли обо всем, что когда-то было в его жизни, и обо всем, что теперь утрачено. Но самого важного у него не отнимет никто — великой тайны, известной лишь ему одному.

Иногда он казался себе отражением в зеркале, плоским и объемным одновременно. Он был человеком с двойным дном. Снаружи была видна лишь поверхность: умелый юрист, уважаемый министр юстиции, кроткий пенсионер, который прогуливается вдоль сконского побережья. Никто не догадывался, что у него есть двойник. Он здоровался с королями и президентами, раскланивался с улыбкой на устах, а про себя думал: «Знали бы вы только, кто я на самом деле и что я о вас думаю». Он ни на минуту не забывал об этом, когда выступал перед телекамерами: «Знали бы вы только, кто я такой и что я о вас думаю», — где-то в глубине души он всегда хранил эту мысль. Но никто никогда об этом не догадывался. Тайна заключалась в следующем: он презирал и ненавидел свою партию, взгляды, которые отстаивал, большинство людей, встречавшихся на его пути. Об этой тайне не узнает никто до самой его смерти. Он увидел мир таким, каков он есть, распознал, что мир трещит по швам, понял бессмысленность бытия. Об этом он никому не говорил. Он никогда не ощущал потребности поделиться с кем-нибудь этой истиной.

Удовольствие росло в предвкушении завтрашнего дня. После девяти вечера должны были подъехать его друзья на черных «мерседесах» с затемненными зеркальными стеклами. Они заедут прямо в его гараж, а он будет ждать в комнате с зашторенными гардинами, вот как сейчас. Нетерпение возросло, когда он представил себе девушку, которую они привезли ему в прошлый раз. Веттерстедт сказал им, что в последнее время они слишком часто привозили блондинок. Некоторые, к тому же, были чересчур стары — уже за двадцать. Теперь ему хотелось кого-нибудь помоложе, лучше из мулаток. Друзья будут ждать в подземном помещении, там есть телевизор, а он уведет девушку к себе в спальню. Как всегда, перед рассветом они уедут, а он уже будет представлять себе девушку, которую они привезут на следующей неделе. Мысль о завтрашнем дне так взбудоражила его, что он поднялся с дивана и пошел в кабинет. Прежде чем погасить свет, он задернул занавески. Веттерстедт мимоходом глянул в окно, и ему показалось, что внизу на побережье мелькнула чья-то тень. Он снял очки и прищурился. Случалось, что любители ночных похождений забредали прямо на его территорию. А несколько раз дело даже дошло до звонка в полицию Истада: пришлось пожаловаться на молодежь, которая жгла костры на побережье и шумела. У него были надежные связи в истадской полиции. Оттуда всегда приезжали по первому требованию и забирали тех, кто его побеспокоил. Часто ему приходило в голову, что раньше он и представить себе не мог, какую информацию и связи приобретет на посту министра юстиции. Он не просто познал все нюансы той особой атмосферы, царившей в шведском полицейском корпусе, но и постепенно приобрел единомышленников внутри шведского механизма правосудия. Не менее важными оказались и те контакты, которые он завязал в криминальном мире. Это были интеллигентные преступники, яркие индивидуальности, руководители преступных синдикатов, которых он сделал своими друзьями. Разумеется, за двадцать пять лет, прошедших со времени его ухода с поста министра юстиции, многое изменилось, но Веттерстедт по-прежнему был доволен своими старыми связями. Не говоря уже о друзьях, которые заботились о том, чтобы каждую неделю поставлять ему молоденьких девочек.

Эта тень на побережье — игра воображения. Он поправил занавески и открыл тумбу письменного стола, доставшегося ему от отца, боязливого профессора-юриста. Веттерстедт достал дорогую папку с красивым орнаментом и раскрыл ее на столе. Не торопясь, почти благоговейно он перелистывал свою коллекцию старинных порнографических фотографий. Самой старой была раритетная картинка, дагерротип 1855 года, который он однажды купил в Париже. На ней изображалась обнаженная женщина, которая обнимала собаку. Его коллекция ценилась в определенных кругах, в кучке безвестных людей, которые разделяли его интерес. Эту коллекцию фотографий Лекадра 1890-х годов превосходила только коллекция, принадлежавшая магнату сталелитейных заводов в районе города Рюр. Веттерстедт не торопясь перелистывал ламинированные страницы альбома. Дольше всего его взгляд задерживался на фотографиях совсем юных моделей, — по глазам девушек было видно, что они одурманены наркотиками. Часто он сожалел о том, что в свое время не начал фотографировать. Если бы он занялся этим раньше, то сегодня мог бы обладать уникальной коллекцией снимков.

Пролистав альбом, он снова запер его в письменном столе. Веттерстедт взял с друзей обещание, что в случае его смерти они предложат фотографии торговцу антиквариатом из Парижа, который занимается такого рода сделками по поручению. Деньги от продажи должны будут перевести на счет созданного им фонда поддержки молодых юристов, который будет обнародован только после его смерти.

Потушив лампу на письменном столе, он остался сидеть в темной комнате. С моря доносился слабый шум. Веттерстедту снова почудилось, что он слышит звуки мопеда, проехавшего где-то поблизости. Ему все еще трудно было представить свою собственную смерть, несмотря на то, что ему уже перевалило за семьдесят. Дважды во время поездок в США он анонимно добивался позволения присутствовать при казни: один раз приговоренного казнили на электрическом стуле, другой — во все реже используемой тогда газовой камере. Какое-то особенное удовольствие доставляло ему смотреть на то, как умерщвляют людей. Но собственную смерть он себе представить не мог. Он направился в комнату, чтобы опрокинуть стаканчик ликера из бара. Время уже близилось к полуночи. Перед сном оставалось только прогуляться к морю. В прихожей он надел куртку, натянул поношенные деревянные башмаки и вышел из дома.

На улице было безветренно. Его вилла располагалась так обособленно, что свет из соседних домов сюда не доходил. Издалека доносился шум автомобилей, направлявшихся по дороге в Косеберга. Он пошел по тропинке, ведущей через садовую калитку на побережье. Веттерстедт с неудовольствием обнаружил, что лампа, висящая на столбе перед калиткой, была выбита. Побережье ожидало его. Отыскав ключи, он отпер калитку. Он приблизился к морю и остановился у самой кромки воды. На море был штиль. Далеко впереди, на горизонте, он увидел свет корабля, державшего курс на запад. Он расстегнул ширинку и стал мочиться в воду, продолжая фантазировать о завтрашнем развлечении.

Он ничего не слышал, но внезапно почувствовал, что кто-то стоит у него за спиной. Колени подогнулись, и он почувствовал, как страх пробежал по телу. Он быстро обернулся.

Мужчина, которого он увидел перед собой, напоминал зверя. Штаны до колен — это все, что было на нем одето. Он тут же с содроганием посмотрел незнакомцу в лицо. Веттерстедт не мог понять, что с ним — то ли лицо настолько изуродовано, то ли человек надел маску. В руке он держал топор. Рука, вцепившаяся в топорище, была очень мала, и Веттерстедт успел подумать, что мужчина напоминает ему карлика.

В следующий миг он закричал и кинулся бежать обратно к калитке, ведущей в сад. Он умер в то мгновение, когда лезвие топора разделило позвоночник чуть пониже плеч надвое. Он не увидел, как получеловек, похожий на зверя, нагнулся, встал на колени и сделал надрез у него на лбу, а потом одним ужасным рывком выдрал бо́льшую часть волос и кожи с макушки.

Часы едва пробили полночь.

Это было во вторник, 21 июня.

Где-то поблизости завели одинокий мопед. Вскоре звуки мотора стихли.

Вокруг опять стало спокойно и тихо.

2

21 июня около двенадцати часов Курт Валландер вышел из полицейского управления Истада. Чтобы никто не заметил, как он уходит, Валландер проскользнул через выход, ведущий из гаража. Он сел в машину и поехал вниз, к пристани. День выдался теплый, и он оставил пиджак на спинке стула в своем кабинете. Для тех, кто в ближайшие часы искал его, это было верным признаком того, что Валландер, несмотря ни на что, находится в здании. Он припарковался возле театра. Вышел на дальний пирс и сел на скамейку возле красного сарая, в котором размещалась служба спасения утопающих. Валландер прихватил с собой одну из своих толстых школьных тетрадей. Только он собрался что-то записать, как обнаружил, что не взял карандаш. Первым порывом было бросить тетрадь в бассейн неподалеку и забыть обо всем на свете. Но он знал, что это невозможно. Сослуживцы ему этого не простят.

Несмотря на все его протесты, они выбрали Валландера, доверили ему произнести речь в честь их товарища Бьёрка, который в тот день уходил с поста шефа полиции Истада.

Никогда прежде за всю свою жизнь Валландер речей не произносил. Правда, нечто отдаленно похожее представляли собой его выступления на бесчисленных пресс-конференциях, касавшихся расследования различных преступлений.

Но какими словами благодарить бывшего шефа полиции? За что, собственно, благодарить? Было ли, вообще говоря, что-то, за что они должны быть ему благодарны? Больше всего ему хотелось сказать о своей тревоге по поводу тех масштабных и при этом необдуманных реорганизациях и сокращениях, которые буквально разрушали полицию.

Он вышел из полицейского управления, чтобы спокойно обдумать предстоящую речь. Накануне вечером он сидел за кухонным столом до глубокой ночи, но так ничего и не придумал. А теперь времени больше нет. Через три часа они соберутся, чтобы вручить подарок Бьёрку, который на следующий день приступит к работе в мальмёском лене[2] в должности начальника службы по делам иностранцев. Валландер встал со скамейки и направился вдоль пирса к прибрежному кафе. У причала плавно покачивались на волнах пришвартованные рыбачьи лодки. Валландер рассеянно вспомнил, как однажды, семь лет назад, он присутствовал при том, как из бассейна на пристани поднимали труп. Но он тут же отогнал это воспоминание. Сейчас важнее была речь, которую он должен прочитать в честь Бьёрка. Одна из официанток одолжила ему карандаш. С чашкой кофе он уселся за столик в летнем кафе и заставил себя написать несколько слов о Бьёрке. К часу у него уже была готова половина страницы. Валландер с кислой физиономией рассматривал плоды своего труда. На большее он все равно не способен. Он махнул рукой официантке, которая подошла и налила ему еще кофе.

— Что-то лето никак не наступит, — сказал Валландер.

— Может, его вообще не будет в этом году, — ответила официантка.

Речь для Бьёрка получилась из рук вон плохо, но Валландер был в прекрасном расположении духа. Через несколько недель у него начнется отпуск. Есть чему порадоваться. Долгая утомительная зима осталась позади. Он чувствовал, что ему действительно нужно хорошенько отдохнуть.

В три часа они собрались в столовой полицейского управления, и Валландер произнес речь в честь Бьёрка. Потом Сведберг преподнес ему новенький спиннинг, а Анн-Бритт Хёглунд вручила цветы. Валландеру удалось приукрасить свою жалкую речь, в порыве вдохновения он решился пересказать несколько эпизодов из их совместной практики с Бьёрком. Все смеялись, когда он вспомнил, как однажды обвалились строительные леса, и оба они свалились в навозную запруду. Потом все пили кофе и ели торт. В ответной речи Бьёрк пожелал успехов своей преемнице. Звали ее Лиза Хольгерсон, на днях она прибыла из крупного полицейского участка Смоланда. Она приступит к работе в начале осени. А пока что обязанности шефа полиции Истада будет исполнять Хансон. Когда церемония окончилась, и Валландер вернулся к себе в кабинет, в приоткрытую дверь постучал Мартинсон.

— Речь была что надо, — сказал он. — Не знал, что ты такой Цицерон.

— Да никакой я не Цицерон, — ответил Валландер. — Речь была отвратительная. И ты это знаешь не хуже меня.

Мартинсон робко присел на потрепанный стул для посетителей.

— Интересно, как пойдут дела, когда шефом станет женщина, — сказал он.

— А почему бы делам не пойти в гору? — ответил Валландер. — Ты бы лучше побеспокоился о том, как пойдут дела со всеми этими сокращениями.

— Я поэтому к тебе и заглянул, — сказал Мартинсон. — Ходят слухи, что весь личный состав будет каждую ночь с воскресенья на понедельник выезжать в Истад.

Валландер недоверчиво посмотрел на него.

— Да это же ни в какие рамки не лезет! — сказал он. — Кто тогда останется в здании и будет сторожить арестантов?

— Говорят, для этого у нас будет частная охрана.

Валландер удивленно посмотрел на Мартинсона.

— Частная охрана?

— За что купил, за то и продаю.

Валландер покачал головой. Мартинсон встал.

— Я решил, что надо тебе об этом сообщить, — сказал он. — Ты понимаешь, что будет дальше с полицией?

— Нет, — сказал Валландер. — Говорю честно и откровенно, больше мне добавить нечего.

Мартинсон замешкался в дверях.

— Что-нибудь еще?

Он достал из кармана какую-то бумагу.

— Ты ведь знаешь, начался мировой чемпионат по футболу. Счет 2:2, играли с Камеруном. Ты делал ставку 5:0 в пользу Камеруна. Так что ты у нас на последнем месте.

— Что значит «на последнем месте»? Одно из двух: либо выиграл, либо проиграл.

— Мы ведем статистику, которая показывает, кто был ближе к верному результату.

— Господи! Это еще зачем?

— Только один полицейский сделал ставку на счет 2:2, — сказал Мартинсон и вопросительно посмотрел на Валландера. — Впереди следующий матч — Швеция против России.

Валландер был абсолютно равнодушен к футболу. Зато несколько раз ходил на игру истадской гандбольной сборной, которая время от времени признавалась одной из лучших в Швеции. Последнее время он все же не мог не заметить, что шведы, казалось, сосредоточили все свое внимание на одном-единственном событии — чемпионате мира по футболу. Невозможно было включить телевизор или раскрыть газету и не наткнуться на бесконечные размышления о том, как пойдут дела у шведской сборной. В то же время он понимал, что вряд ли может держаться в стороне от этих ставок, которые делались в полиции. Его посчитали бы высокомерным. Он достал из заднего кармана бумажник.

— Сколько это стоит?

— Сто крон. Так же, как и в прошлый раз.

Он протянул купюру Мартинсону, который сделал пометку в своем списке.

— Значит, надо сделать ставку на результат?

— Швеция против России. С каким счетом?

— 4:4, — сказал Валландер.

— В футбольном матче столько голов почти никогда не бывает, — удивился Мартинсон. — Это больше смахивает на хоккей.

— Ну тогда пусть будет 3:1 в пользу России, — сказал Валландер. — Идет?

Мартинсон записал.

— Наверно, можно сразу сделать ставку и на матч с Бразилией, — продолжил он.

— 3:0 в пользу Бразилии, — выпалил Валландер.

— Не слишком большие надежды ты возлагаешь на Швецию, — сказал Мартинсон.

— Во всяком случае, в плане футбола, — ответил Валландер и дал ему еще одну стокроновую бумажку.

Мартинсон ушел, а Валландер принялся раздумывать над услышанным. Но с раздражением отогнал эти мысли. Время покажет, что здесь правда, а что — нет. На часах половина пятого. Валландер придвинул к себе папку с текущими материалами по поводу организованного вывоза краденых автомобилей в Восточную Европу. Несколько месяцев он занимался расследованием этого дела. До сих пор полиции удалось только отчасти восстановить картину обширной деятельности воров. Он знал, что затянется это надолго. Пока он будет в отпуске, за дело должен отвечать Сведберг. У Валландера было отчетливое предчувствие, что в его отсутствие расследование не продвинется ни на йоту.

В дверь постучали, и на пороге появилась Анн-Бритт Хёглунд. На голове у нее красовалась черная бейсбольная кепка.

— Ну, как я тебе? — спросила она.

— Смахиваешь на туриста, — ответил Валландер.

— Так будут выглядеть новые форменные фуражки для полицейских, — сказала она. — А над козырьком — надпись «Полиция». Я фотографии видела.

— Не бывать ей на моей голове, — сказал Валландер. — Какое счастье, что я больше не рядовой полицейский.

— В один прекрасный день мы, может быть, поймем, что Бьёрк был прекрасным шефом, — сказала она. — Думаю, это ты сегодня отлично подметил.

— Я знаю, речь была никудышная, — ответил Валландер, чувствуя, что постепенно приходит в раздражение. — Сами виноваты, что меня выбрали.

Анн-Бритт Хёглунд смотрела в окно. Валландер подумал, что какое-то недолгое время она все-таки отвечала слухам, предшествовавшим ее появлению в Истаде год тому назад. В высшей школе полиции она проявляла большие способности. Со временем эти способности росли. Отчасти Анн-Бритт Хёглунд смогла заполнить ту пустоту в душе Валландера, которая осталась после смерти Рюдберга. Всем, что умел Валландер, он был обязан Рюдбергу. Иногда он думал, что теперь настала его очередь обучить Анн-Бритт всем премудростям полицейского мастерства.

— Как дела с автомобилями? — спросила она.

— Да все по-прежнему, — ответил Валландер. — Кажется, у этой группировки множество разветвлений.

— Неужели нельзя найти какое-нибудь слабое место? — спросила она.

— Это вопрос времени, — ответил Валландер. — Рано или поздно мы их обезвредим. Пару раз мы напали на след. А потом они опять улизнули.

— Но когда-нибудь это кончится?

— Пока что конца края не видно. Истад никуда не денется. В двадцати милях отсюда, на другой стороне моря, существует несметное число людей, которые хотят обладать тем же, что имеем мы. Проблема только в том, что у них на это нет денег.

— Интересно, сколько ворованного добра вывозится на каждом пароме, — сказала она задумчиво.

— Лучше вообще этого не знать, — ответил Валландер.

Они сходили за кофе. У Анн-Бритт Хёглунд отпуск начинался уже на этой неделе. Валландер понял, что она проведет его в Истаде, потому что ее муж, работавший монтером на железнодорожных путях по всему миру, находился сейчас в Саудовской Аравии.

— Сам-то ты чем займешься? — спросила она, когда они заговорили о своих предстоящих отпусках.

— В Скаген поеду, — сказал Валландер.

— Вместе с этой женщиной из Риги? — с улыбкой поинтересовалась Анн-Бритт.

Валландер удивленно посмотрел на нее.

— Откуда ты знаешь?

— Да все знают, — ответила она. — Ты что, первый раз слышишь? Это все та самая неусыпная служба разведки, которая действует внутри коллектива.

Валландер был искренне удивлен. Он повстречал Байбу несколькими годами раньше в связи с расследованием одного дела, но никому никогда о ней не рассказывал. Она была вдовой убитого латышского полицейского. Байба приезжала в Истад на Рождество почти что полгода назад. А на Пасху Валландер ездил к ней в Ригу. Но он никогда о ней не рассказывал. Он никогда не знакомил ее с кем-нибудь из сослуживцев. Сейчас он задумался над тем, почему никогда не делал этого. И хотя отношения у них были по-прежнему хрупкими, Байба вылечила его от хандры, мучавшей Валландера после развода с Моной.

— Ну да, — сказал он. — Мы вместе поедем в Данию. А остаток лета я буду заботиться об отце.

— А Линда?

— Она звонила неделю назад и сказала, что будет поступать на театральные курсы в Висбю.

— Я думала, она хочет стать дизайнером по обивке мебели.

— Я тоже так думал. А теперь она решила, что они с подругой будут ставить какие-то театральные представления.

— Наверно, это очень интересно?

Валландер с сомнением покачал головой.

— Я надеюсь, она приедет сюда в июле, — сказал он. — Я ее очень давно не видел.

У двери кабинета Валландера они распрощались.

— Заходи в гости, — сказала она. — С этой женщиной из Риги или без нее. Хочешь с дочкой, хочешь один.

— Ее зовут Байба, — сказал Валландер.

Он пообещал прийти.

После беседы с Анн-Бритт он добрый час просидел за столом, склонившись над бумагами. Он дважды безуспешно звонил в полицию Гётеборга в поисках комиссара, который занимался тем же расследованием с другого конца. Без четверти шесть он снова сложил папки и встал. Вечером он решил поужинать в каком-нибудь летнем ресторанчике. В животе ныло, недавно он заметил, что похудел. Байба сетовала на то, что он слишком толстый. После этого он стал есть гораздо меньше, и это не составляло ему труда. А несколько раз он даже натянул на себя тренировочный костюм и вышел на пробежку, хотя и считал такое времяпрепровождение скучным.

Он надел куртку и подумал, что вечером надо написать Байбе. Только он вышел из комнаты, зазвонил телефон. Мгновение он колебался — подходить или нет. Затем вернулся к письменному столу и снял трубку.

Звонил Мартинсон.

— Замечательная у тебя получилась речь, — сказал Мартинсон. — Бьёрк был искренне тронут.

— Ты это уже говорил, — сказал Валландер. — Чего ты хотел? Я домой ухожу.

— Только что поступил немного странный звонок, — сказал Мартинсон. — Я подумал, что надо расспросить тебя.

Валландер нетерпеливо ждал продолжения.

— Звонил хозяин фермы, расположенной поблизости от Марсвинсхольма. Он сказал, что какая-то женщина ошивалась у него на рапсовом поле.

— Это все?

— Да.

— Какая-то женщина ошивалась на каком-то рапсовом поле? Что она там делала?

— Если я правильно его понял, она ничего не делала. Странным было, вообще говоря, то, что она там находилась, посреди рапса.

Недолго думая, Валландер распорядился:

— Вышли туда полицейский патруль. Это их обязанности.

— Проблема в том, что сейчас все заняты. Почти одновременно случились две автокатастрофы: одна — у въезда в Сварте, другая — возле Континенталя.

— Серьезные?

— Люди сильно не пострадали. Но, ясное дело, там порядочная заваруха.

— Но они ведь смогут поехать в Марсвинсхольм, когда освободятся?

— Тот фермер, кажется, не на шутку взволновался. Не знаю, как бы это объяснить. Если бы мне не надо было забирать детей, я бы сам туда поехал.

— Хорошо, я съезжу, — сказал Валландер. — Встретимся в коридоре, я запишу имя и схему проезда.

Через несколько минут Валландер выехал из полицейского управления. Он повернул направо и развернулся на круглой эстакаде в сторону Мальмё. Записка Мартинсона лежала на сиденье рядом. Фермера звали Саломонсон. Валландер выехал на трассу Е65 и опустил боковое стекло. По обеим сторонам дороги колыхались желтые рапсовые поля. Валландер не мог припомнить, когда он в последний раз так хорошо себя чувствовал. Он поставил кассету с «Женитьбой Фигаро» с партией Сюзанны в исполнении Барбары Хендрикс и подумал о Байбе, которую он вскоре увидит в Копенгагене. Он выехал на боковую дорогу, ведущую в Марсвинсхольм, и повернул налево; миновав усадьбу и приусадебную церковь, он снова повернул налево. Он мельком глянул на схему пути, нарисованную Мартинсоном, и свернул на узкую дорогу, ведущую меж полей. Где-то вдалеке проглядывало море.

Саломонсон жил в старом добротном сконском доме, соединенном общей крышей с другими постройками. Валландер вышел из автомобиля и огляделся вокруг. Куда ни глянь, повсюду простираются желтые рапсовые поля. Тут дверь в дом распахнулась. На лестнице стоял старик с биноклем в руке. Валландер подумал, что старик наверняка невесть что себе вообразил. Частенько случается, что старым одиноким людям в деревнях приспичит позвонить в полицию с какими-то своими фантазиями. Он подошел к лестнице и кивнул.

— Курт Валландер из полицейского управления Истада, — представился он.

Мужчина был небрит, на ногах у него красовались ободранные деревянные башмаки.

— Эдвин Саломонсон, — сказал мужчина и протянул тощую руку.

— Рассказывайте, что у вас произошло, — сказал Валландер.

Мужчина показал на рапсовое поле справа от дома.

— Я ее увидел сегодня утром, — начал он. — Встаю я рано. В пять утра она уже была здесь. Я сначала подумал, что это косуля. Потом смотрю в бинокль, а это женщина.

— Что она делала? — спросил Валландер.

— Она там стояла.

— И больше ничего?

— Стояла и глядела.

— Глядела на что?

— Откуда мне знать?

Валландер вздохнул. Вероятно, старик видел косулю. А потом фантазия возобладала.

— Вы ее не знаете? — спросил он.

— Раньше я ее никогда не видел, — ответил мужчина. — Если бы я знал, кто она, то уж, наверное, не стал бы звонить в полицию.

Валландер кивнул.

— Первый раз вы видели ее рано утром, — продолжал он. — Но вы ведь позвонили в полицию ближе к вечеру?

— Не хотелось беспокоить понапрасну, — скромно ответил мужчина. — Небось, у полиции дел невпроворот.

— Вы видели ее в бинокль, — сказал Валландер. — Она находилась на рапсовом поле, и вы никогда раньше ее не встречали. И как вы поступили?

— Я оделся и вышел сказать, чтобы она убиралась. А то весь рапс потопчет.

— Что случилось потом?

— Она убежала.

— Убежала?

— Она спряталась в рапсе. Присела так, что ее стало не видно. Сначала я подумал, что она ушла. Потом снова увидел ее в бинокль. И так несколько раз. Под конец я устал и позвонил вам.

— Когда вы видели ее в последний раз?

— Прямо перед тем, как позвонил.

— Что она тогда делала?

— Стояла и глядела.

Валландер посмотрел в сторону поля. Бесконечные рапсовые заросли и больше ничего.

— Полицейский, с которым вы разговаривали, сказал, что вы, судя по всему, были взволнованны, — сказал Валландер.

— Что может понадобиться человеку на рапсовом поле? Здесь должно быть что-то не так.

Валландер подумал, что надо как можно скорее покончить с этой беседой. Ясно, как пить дать, что старик все это выдумал. Он решил на следующий день позвонить в службу социальной поддержки.

— Я тут особо ничего поделать не могу, — сказал Валландер. — Она наверняка уже ушла отсюда. Во всяком случае здесь нет причин для беспокойства.

— И вовсе она не ушла, — сказал Саломонсон. — Вон она стоит.

Валландер быстро повернулся. Он посмотрел в направлении, куда показывал Саломонсон.

Женщина находилась метрах в пятидесяти от них на рапсовом поле. Валландер разглядел, что волосы у нее были очень темные. Они резко выделялись на фоне желтого рапса.

— Пойду поговорю с ней, — сказал Валландер. — Ждите здесь.

Он достал из багажника сапоги и направился к рапсовому полю с таким чувством, будто все это происходит во сне. Женщина неподвижно стояла и рассматривала его. Подойдя ближе, он увидел, что у нее были длинные черные волосы и смуглое лицо. Он остановился возле веревки, ограждавшей территорию поля. Он помахал ей рукой, чтобы она подошла. Женщина по-прежнему стояла неподвижно. Она все еще была далеко от него, и колыхавшийся рапс то и дело заслонял ее лицо, но Валландер видел, что она очень красива. Он крикнул, чтобы она подошла. Женщина не пошевелилась, и Валландер шагнул на поле. Она тотчас исчезла. Он почувствовал, что постепенно приходит в раздражение. Валландер пошел дальше, оглядываясь вокруг. Когда он снова увидел ее, она двинулась к восточному концу поля. Он побежал, чтобы опять не упустить ее. Женщина двигалась очень проворно, и Валландер запыхался. Когда их разделяло добрых двадцать метров, они находились прямо посреди рапсового поля. Он прокричал, чтобы она остановилась.

— Полиция! — ревел он. — Стоять!

Он начал приближаться. Затем внезапно остановился. Все произошло с молниеносной быстротой. Она подняла над головой канистру и стала поливать бесцветной жидкостью свои волосы, лицо и тело. У него промелькнула мысль, что женщина все это время носила канистру с собой. Валландер понял также, что она очень испугана. Она, не отрываясь, смотрела на него широко раскрытыми глазами.

— Полиция! — снова прокричал он. — Я хочу только поговорить с вами!

В тот же миг до него донесся запах бензина. В руках у нее внезапно появилась зажженная сигарета, которую она поднесла к волосам. Валландер вскрикнул, и женщина загорелась, как факел. Совершенно парализованный смотрел он, как она мечется кругами по рапсовому полю, а пламя шипит и пылает вокруг ее тела. Валландер слышал свой вопль. Но женщина в огне молчала. Впоследствии он не мог вспомнить, слышал ли он вообще ее крики.

Когда он попытался подбежать к ней, все поле взорвалось в огне. Внезапно он оказался в окружении дыма и пламени. Он закрыл руками лицо и побежал, не разбирая дороги. Подбежав к веревочному ограждению, он споткнулся и ничком упал в канаву. Обернувшись, Валландер увидел, как женщина промелькнула в последний раз, прежде чем упасть навзничь и исчезнуть из поля зрения. Она воздела руки кверху, словно просила о пощаде под направленным на нее дулом пистолета.

Рапсовое поле горело.

Где-то позади истошно орал Саломонсон.

Валландер поднялся на дрожащих ногах.

Он отвернулся, и его вырвало.

3

Впоследствии Валландер вспоминал горящую девушку на рапсовом поле, как далекий кошмарный сон, который больше всего на свете хочешь забыть. Весь вечер до глубокой ночи он был, вроде бы, абсолютно спокоен, но потом не мог вспомнить ничего, кроме подробностей, не имевших отношения к делу. Мартинсон, Хансон да и Анн-Бритт Хёглунд поначалу удивлялись такой невозмутимости. Они не знали, что творится за железным щитом, который он выставил перед собой. А там было полное опустошение, словно в рухнувшем доме.

Валландер вернулся домой в начале третьего ночи. Сел на диван, как был, не снимая закоптившейся одежды и сапог, перепачканных в глине. Он опрокинул стакан виски. Балконная дверь была распахнута, сквозь нее в дом проникала летняя ночь. Валландер расплакался, как ребенок.

Девушка, которая сожгла себя, была совсем юной. Она напомнила ему его дочь Линду.

За годы работы в полиции он научился быть готовым ко всему, что только может ожидать его на месте преступления, когда дело касается внезапной насильственной смерти. Ему приходилось смотреть на тех, кто повесился, застрелился, вставив ствол себе в рот, подорвался на мине или разбился вдребезги. Каким-то чудом он привык к подобного рода зрелищам, а затем словно отодвигал воспоминание в сторону. Но все это не распространялось на случаи, когда в деле были замешаны дети или подростки. Тогда он становился беззащитным, как в первые годы работы в полиции. Он знал, что большинство полицейских относятся к этому так же. Когда ребенок или подросток умирал от насилия, бессмысленной смертью, выработанная годами защита ломалась. Так будет продолжаться всегда, пока он работает в полиции.

Едва оправившись от пережитого шока, Валландер начал действовать. С перепачканным рвотой ртом он подбежал к Саломонсону, который, не веря своим глазам, смотрел на горящее рапсовое поле, и спросил, где в доме находится телефон. Саломонсон, похоже, не понял, а может, даже и не услышал вопроса, и Валландер оттолкнул фермера в сторону, продолжив поиски в доме. В нос ударил резкий запах грязи. Телефон находился в передней. Он позвонил 911, телефонист, принимавший вызов, утверждал впоследствии, что Валландер абсолютно спокойно описал случившееся и вызвал на место наряд. Языки пламени освещали комнату сквозь окно, словно мощный прожектор, который перебивает естественный свет летнего вечера. Валландер позвонил домой Мартинсону, но сначала ему пришлось поговорить с его старшей дочерью, затем с женой, прежде чем самого Мартинсона, который стриг траву в саду, подозвали к телефону. Он коротко описал случившееся и попросил Мартинсона позвонить Хансону и Анн-Бритт Хёглунд. Затем зашел на кухню и начисто вымыл под краном лицо. Когда он опять вышел во двор, Саломонсон неподвижно стоял в той же позе, поглощенный невероятным зрелищем. На машине приехали соседи, которые жили неподалеку. Но Валландер проревел, чтобы они держались подальше. Он не позволил им даже подойти к Саломонсону. Вдалеке послышались сирены пожарных машин, которые почти всегда приезжают на место первыми. Тотчас после этого прибыли две патрульные полицейские машины и «скорая». Петеру Эдлеру, начальнику пожарной команды, Валландер доверял больше всех.

— Что случилось? — спросил он.

— Потом объясню, — сказал Валландер. — Не натопчите в поле. Там мертвая женщина.

— Дом вне опасности, — сказал Эдлер. — Все, что мы можем сделать, — это огородить место происшествия.

Затем он повернулся к Саломонсону и спросил о ширине проселочных дорог и канав между полями. Один из работников «скорой» тем временем подошел к Валландеру. Валландер встречал его прежде, но имени не припоминал.

— Есть раненые? — спросил он.

Валландер помотал головой.

— Погибла девушка, — ответил он. — Она лежит на рапсовом поле.

— Тогда нужна труповозка, — деловито заметил водитель «скорой». — А что случилось?

Валландер оставил вопрос без ответа. Он повернулся к полицейскому по имени Нурен, которого знал лучше других.

— В поле лежит мертвая женщина, — сказал он. — В наших силах только огородить территорию, прежде чем тушить пожар.

Нурен кивнул.

— Это был несчастный случай? — спросил он.

— Скорее, самоубийство, — ответил Валландер.

Через несколько минут прибыл Мартинсон, Нурен принес Валландеру картонную чашечку с кофе. Тот смотрел на свою руку, думая, почему она не дрожит. Сразу после этого на машине прибыли Хансон и Анн-Бритт Хёглунд, и Валландер рассказал коллегам о случившемся.

Каждый раз он повторял одно и то же выражение: «Она горела, как факел».

— Какой кошмар, — сказала Анн-Бритт Хёглунд.

— Гораздо страшнее, чем просто «кошмар», — сказал Валландер. — Когда стоишь без дела и ничем не можешь помочь. Надеюсь, вам никогда не придется такое пережить.

Они молча наблюдали за работой пожарников, которые ограничивали горящий участок земли. Уже столпилась куча любопытных, но держались они на расстоянии от полицейских.

— Как она выглядела? — спросил Мартинсон. — Ты видел ее вблизи?

Валландер кивнул.

— Кто-то должен поговорить со стариком, — сказал он. — Его зовут Саломонсон.

Хансон увел Саломонсона на кухню. Анн-Бритт Хёглунд вышла поговорить с Петером Эдлером. Огонь уже начал ослабевать. Вернувшись, она сообщила, что скоро все закончится.

— Рапс горит быстро, — сказала она. — Кроме того, поле мокрое. Вчера прошел дождь.

— Она была молодая, — сказал Валландер. — Смуглая, с черными волосами. Одета в желтую ветровку. Кажется, джинсы. Во что обута, не знаю. И еще она была испугана.

— Чего она боялась? — спросил Мартинсон.

Валландер задумался.

— Она боялась меня, — ответил он чуть погодя. — Я не совсем уверен, но, по-моему, она еще больше испугалась, когда я прокричал, что я из полиции и приказал ей остановиться. А чего еще она боялась, я, разумеется, не знаю.

— Так она поняла, что ты сказал?

— Во всяком случае, слово «полиция» она поняла. В этом я уверен.

От пожара теперь остался только густой дым.

— В поле никого другого не было? — спросила Анн-Бритт Хёглунд. — Ты уверен, что она была одна?

— Нет, — сказал Валландер. — Совсем не уверен. Но никого, кроме нее, я не видел.

Они молча стояли, раздумывая над тем, что он сказал.

«Кто она? — думал Валландер. — Откуда она? Зачем подожгла себя? Если ей хотелось умереть, почему она выбрала такой мучительный способ?»

Хансон поговорил с Саломонсоном и вышел из дома.

— Надо бы нам устроить, как в США, — сказал он. — Ментолом мазать под носом. Как же там у него воняет, черт возьми! Вот несчастные старики, которым приходится жить дольше своих жен.

— Попроси кого-нибудь со «скорой» разузнать, как он себя чувствует, — сказал Валландер. — У него, наверно, шок.

Мартинсон ушел отдавать распоряжения. Петер Эдлер снял каску и подошел к Валландеру.

— Скоро все закончится, — сказал он. — Но я оставлю здесь машину на ночь.

— Когда можно будет пройти на поле? — спросил Валландер.

— Через час. Дым еще сколько-то провисит. Но земля уже начала остывать.

Валландер отвел Петера Эдлера в сторону.

— Знаешь ты, что нам предстоит увидеть? — спросил он. — Она опрокинула на себя пятилитровую канистру с бензином. Поле вокруг нее тоже загорелось, так что до этого она, судя по всему, пролила еще больше бензина на землю.

— Да, зрелище, наверно, не из приятных, — признал Эдлер. — Наверное, мало что уцелело.

Валландер ничего не прибавил. Он повернулся к Хансону.

— Как ни крути, всем понятно, что это было самоубийство, — сказал Хансон. — У нас есть лучший свидетель, который только может быть, — полицейский.

— Что сказал Саломонсон?

— Он никогда не видел ее до того, как она появилась там сегодня в пять часов утра. У нас нет причин полагать, что он говорит неправду.

— Иными словами, мы не знаем, кто она, — сказал Валландер. — И откуда она бежала, нам тоже неизвестно.

Хансон посмотрел на него удивленно.

— Почему она обязательно должна откуда-то бежать? — спросил он.

— Она была испугана, — сказал Валландер. — Она пряталась на рапсовом поле. И когда прибыла полиция, она решила себя поджечь.

— Что она там себе думала, мы не знаем, — сказал Хансон. — Может, тебе просто показалось, что она напугана.

— Нет, — сказал Валландер. — Я достаточно повидал страха на своем веку и знаю, как он выглядит.

К ним подошел один из работников «скорой».

— Старика мы забираем в больницу, — сказал он. — Похоже, он очень плох.

Валландер кивнул.

Приехал автомобиль с криминалистами. Валландер показал, где примерно должен лежать труп.

— Тебе, наверно, стоит поехать домой, — сказала Анн-Бритт Хёглунд. — Ты достаточно насмотрелся сегодня вечером.

— Нет, — ответил Валландер. — Я останусь.

В половине девятого дым рассеялся, и Петер Эдлер сказал, что они могут идти в поле и приступать к осмотру места происшествия. Несмотря на светлый летний вечер, Валландер велел направить в поле прожекторы.

— Кроме тела там может оказаться что-то еще, — сказал он. — Смотрите под ноги. Всем, кто не имеет никакого отношения к делу, следует держаться подальше.

Он подумал, что сейчас ему меньше всего хочется исполнять свои обязанности. Вот бы уехать отсюда, а ответственность переложить на других.

Валландер вышел в поле один. Остальные стояли сзади и смотрели. Он боялся того, что ему предстояло увидеть, сердце заходилось от страха.

Он подошел к ней вплотную. Руки ее так и застыли воздетыми кверху, он видел, как, окруженная шипящими языками пламени, она сделала это движение перед самой смертью. Волосы, лицо и одежда сгорели дотла. Все, что осталось, — обугленное тело, которое по-прежнему излучало страх и одиночество. Валландер повернулся и зашагал прочь по черной обгоревшей земле. На мгновение он почувствовал, что сейчас потеряет сознание.

Криминалисты приступили к работе в резком свете прожекторов, где уже роились ночные бабочки. Хансон открыл окно у Саломонсона на кухне, чтобы выветрить спертый стариковский запах. Они вытащили деревянные стулья и расселись вокруг стола. Анн-Бритт Хёглунд предложила немного похозяйничать, и они сварили кофе на допотопной плите Саломонсона.

— У него только нерастворимый кофе, — сказала Анн-Бритт после того, как поискала в ящиках и шкафах. — Пойдет?

— Пойдет, — ответил Валландер. — Был бы крепким, а остальное — ерунда.

Рядом со старым буфетом с выдвижными дверцами висели на стене старинные часы. Валландер вдруг обнаружил, что они остановились. Он вспомнил, как однажды у Байбы в Риге видел похожие часы, на них тоже неподвижно застыли две часовые стрелки. «Что-то остановилось, — подумал он. — Словно сами стрелки пытаются помешать произойти событиям, которые еще не произошли. Мужа Байбы прикончили прохладной ночью в рижском порту. Одинокая девушка в море рапса — словно пассажир тонущего судна, она уходит из жизни, причиняя себе самую страшную боль, на которую только может обречь себя человек».

Она подожгла себя, будто боролась с каким-то внутренним врагом, сидевшим в глубине ее существа. И спасалась она не от незнакомого полицейского, размахивавшего руками.

Она спасалась от самой себя.

Воцарившаяся за столом тишина оторвала его от этих мыслей. Все смотрели на него в ожидании, когда он сам начнет беседу. Сквозь окно он видел, как криминальные эксперты в свете прожекторов ползали вокруг мертвого тела. Зажглась фотовспышка, затем еще одна.

— Кто-нибудь вызвал труповозку? — внезапно спросил Хансон.

Слова Хансона словно молотом ударили по барабанным перепонкам. Этот совершенно обыденный и деловой вопрос вернул Валландера к действительности, которую он сейчас меньше всего хотел осознавать.

Картины происшедшего проносились у него в голове, непотушенными очагами вспыхивали в израненном мозгу. Он вспомнил, как летел на машине по прекрасному шведскому лету. Звучал глубокий и ясный голос Барбары Хендрикс. И вот в густом рапсовом поле он видит девушку, пугливую, словно потревоженное животное. Откуда ни возьмись приходит беда. Происходит что-то уму непостижимое.

Машина-труповозка уже в пути, она похитит солнечное лето.

— Приц свое дело знает, — сказал Мартинсон, и Валландер сразу вспомнил имя работника «скорой», которое выпало у него из головы.

Он подумал, что должен что-нибудь сказать.

— Что нам известно? — начал он неуверенно, словно каждое слово давалось ему с трудом. — Пожилой фермер, живущий уединенно, встает рано утром и обнаруживает у себя на рапсовом поле постороннюю женщину. Он окликает ее, говорит, чтобы она ушла, потому что не хочет, чтобы топтали рапс. Она прячется и появляется снова, и так раз за разом. Ближе к вечеру он звонит нам. На место выезжаю я, поскольку наш выездной патруль занят на автомобильной аварии. На самом деле я решил, что с фермера спрос невелик. Собрался уехать отсюда и связаться с социальной службой, потому что мне показалось, что у Саломонсона просто-напросто в голове все перепуталось. Вдруг на рапсовом поле снова появляется женщина. Я пытаюсь заговорить с ней, но она убегает. Затем она опрокидывает себе на голову канистру и, пропитавшись бензином, поджигает себя кончиком горящей сигареты. Остальное вы знаете. Она была одна, держала в руках канистру с бензином и покончила с собой.

Он резко замолчал, словно не знал, что еще он должен сказать. Через мгновение он продолжил.

— Кто она, мы не знаем, — сказал он. — Почему она убила себя, мы не знаем. Я могу дать достаточно подробное описание внешности. Но на этом все.

Анн-Бритт Хёглунд поставила на стол треснутые кофейные чашки из шкафа. Мартинсон вышел в сад помочиться. Когда он вернулся на кухню, Валландер продолжил свою неуверенную попытку подытожить все, что ему известно, и решить, как они будут действовать дальше.

— Нам надо выяснить, кто она, — продолжал он. — Это, конечно же, главное. Собственно, это единственное, что можно от нас потребовать. Надо проверить тех, кто в розыске. Я могу описать, как она выглядела. По-моему, она была смуглая, так что начать надо с тщательной проверки беженцев и лагерей переселенцев. Потом будем ждать, что скажут криминалисты.

— Во всяком случае, нам известно, что это не криминал, — сказал Хансон. — Так что наша задача — только установить личность.

— Откуда-то она здесь появилась, — сказала Анн-Бритт Хёглунд. — Пришла пешком? Приехала на велосипеде? Или на чем-то еще? Откуда у нее канистра с бензином? Вопросов хватает.

— Почему именно сюда? — сказал Мартинсон. — Почему она выбрала рапсовое поле Саломонсона? Его двор довольно далеко от главной дороги.

Вопросы повисли в воздухе. На кухню вошел Нурен и сказал, что приехали журналисты, которые хотели бы узнать, что произошло. Валландер почувствовал, что ему надо пройтись, и встал.

— Я поговорю с ними, — сказал он.

— Расскажи все как было, — сказал Хансон.

— А как я еще могу рассказать? — удивился Валландер.

Он вышел во двор и сразу узнал двух журналистов. Одна из них — молодая женщина, работавшая в газете «Истадс Аллеханда», другой — мужчина постарше из газеты «Арбетет».

— Похоже, что снимают фильм, — сказала женщина, кивнув на прожекторы в выгоревшем поле.

— Какой там фильм, — сказал Валландер.

Он рассказал о случившемся.

Женщина погибла при пожаре. Никаких подозрений на преступление нет. И поскольку они по-прежнему не знают, кто она, ему не хотелось бы пока давать более подробные комментарии.

— Можно сделать несколько фотографий? — спросил мужчина из «Арбетет».

— Снимайте, сколько вам угодно, — ответил Валландер. — Но вы должны фотографировать отсюда. В поле выходить не разрешается.

Журналисты удовольствовались этим и вскоре исчезли в своих машинах. Валландер собрался было вернуться на кухню, но увидел, что один из экспертов, ползавших по полю, помахал ему. Валландер пошел ему навстречу. Он избегал смотреть на останки женщины с воздетыми кверху руками. К нему направлялся Свен Нюберг, человек ворчливый, но признанный мастер своего дела. Они остановились у крайней точки, куда достигали лучи прожекторов. Легкий ветерок с моря овевал выгоревшее рапсовое поле.

— Кажется, мы кое-что нашли, — сказал Свен Нюберг.

В руке у него был полиэтиленовый пакет, который он отдал Валландеру. Тот сделал несколько шагов в сторону одного из прожекторов. В пакете лежало маленькое золотое украшение.

— Здесь есть надпись, — сказал Свен Нюберг. — Буквы Д.М.С. Это образок с изображением мадонны.

— А почему он не расплавился? — спросил Валландер.

— Пожар на пашне не доходит до температуры, при которой плавятся золотые украшения, — ответил Свен Нюберг. Голос у него был усталый.

— Это как раз то, что нам нужно, — сказал Валландер. — Кто она, мы не знаем, но теперь у нас хотя бы есть какие-то инициалы.

— Скоро мы ее увезем, — сказал Свен Нюберг и кивнул в сторону черной машины-труповозки, стоявшей в ожидании у поля.

— Что с телом? — осторожно спросил Валландер.

Нюберг пожал плечами.

— Может быть, по зубам можно будет что-нибудь определить. Патологоанатомы у нас опытные. Можно будет узнать, сколько ей лет. На основании новой генетической экспертизы они могут также сказать тебе, родилась ли она здесь, в шведской семье, или приехала откуда-нибудь еще.

— На кухне есть кофе, — сказал Валландер.

— Лучше не надо, — ответил Нюберг. — Я хочу закончить как можно быстрее. Завтра рано утром нам предстоит прочесать всю пашню. Поскольку состава преступления нет, это может подождать до утра.

Валландер вернулся на кухню. Он положил на стол пакет с украшением.

— Теперь у нас есть, с чего начать, — сказал он. — Образок с изображением мадонны. И надпись из букв Д.М.С. Теперь предлагаю разъехаться по домам. Я еще немного задержусь.

— Завтра в девять, — сказал Хансон и встал.

— Интересно, кто она, — сказал Мартинсон. — Состав преступления отсутствует, но все-таки это убийство. Ведь она убила саму себя.

Валландер кивнул.

— Убить себя и совершить самоубийство — это не всегда одно и то же. Ты это хотел сказать?

— Да, — сказал Мартинсон. — Но это всего лишь мое личное мнение. Шведское лето слишком прекрасно и коротко, чтобы его омрачали такие ужасные происшествия.

Мартинсон вышел во двор. Анн-Бритт Хёглунд осталась на кухне.

— Слава Богу, что я этого не видела, — сказала она. — Представляю, что ты сейчас чувствуешь.

Валландер промолчал.

— Увидимся завтра, — сказал он.

Когда машины разъехались, он уселся на ступеньках крыльца. Прожектора словно бы освещали пустынную сцену, где продолжалось представление, единственным зрителем которого был он.

Подул ветер. Этим летом все с нетерпением ждали настоящего тепла, но воздух был напитан прохладой. Валландер почувствовал, что замерз, пока сидел на лестнице. Он каждой клеточкой ощущал, как сильно стосковался по теплу. Скорее бы уж наступило настоящее лето!

Мгновение спустя он встал, прошел в дом и вымыл кофейные чашки, оставленные на столе.

4

Валландер вздрогнул во сне. Он почувствовал, как кто-то отрывает ему ногу. Открыв глаза, он увидел, что застрял в промежутке между изножьем и ободранным днищем кровати. Чтобы высвободиться, ему пришлось повернуться на бок. Он полежал без движения. Рассвет проникал сквозь небрежно спущенные роликовые гардины. Он посмотрел на часы, стоявшие на тумбочке у кровати. Стрелки часов показывали половину пятого. Валландер проспал всего несколько часов и чувствовал себя очень усталым. Мысленно он опять находился посреди рапсового поля. Он подумал, что теперь девушка представляется ему гораздо отчетливее. «Она боялась не меня, — подумал он. — И пряталась она не от меня и не от Саломонсона. Там был кто-то еще».

Он встал и поплелся на кухню. Дожидаясь, пока сварится кофе, Валландер пошел в неубранную гостиную и посмотрел на автоответчик. Красная лампа мигала. Он включил запись. Первое сообщение было от его сестры Кристины. «Позвони мне. Лучше в ближайшие два дня». Валландер тут же подумал, что это связано с их пожилым отцом. Тот женился на своей сиделке и жил теперь не один, но по-прежнему был капризным, настроение у него постоянно менялось. Затем шло скрипучее и неразборчивое сообщение из «Сконска Дагбладет» — спрашивали, интересуется ли он подпиской на газету. Он уже собрался было вернуться на кухню, как прозвучало еще одно сообщение. «Это Байба. Я еду в Таллинн на несколько дней. В субботу вернусь». Его тут же охватила дикая ревность, с которой невозможно совладать. Зачем ей понадобилось ехать в Таллинн? Она ничего об этом не сказала, когда они разговаривали в последний раз. Он пошел на кухню, налил кофе и позвонил в Ригу, хотя знал, что Байба наверняка еще спит. В трубке раздавались гудки, никто не подходил. С тем же успехом он позвонил еще раз. Беспокойство росло. Вряд ли она поехала в Таллинн в пять часов утра. Почему ее нет дома? И если она дома, то почему не подходит к телефону? Он взял чашку кофе, открыл дверь на балкон, выходивший на Мариягатан, и сел на единственный стул, который умещался на балконе. Девушка снова бежала по рапсовому полю. На мгновение ему показалось, что она похожа на Байбу. Он заставил себя подумать о том, что его ревность лишена оснований. Ведь он даже не имел права ревновать ее, поскольку они договорились не подкреплять свои хрупкие отношения ненужными обещаниями верности. Он вспомнил, как в ночь перед Рождеством они допоздна сидели и рассуждали о том, что, собственно говоря, они хотят друг от друга. Больше всего Валландеру хотелось, чтобы они поженились. Но когда Байба сказала о своей потребности в свободе, он тотчас с ней согласился. Он готов был соглашаться со всем, только бы не потерять ее.

Стояло раннее утро, но воздух уже прогрелся. Небо было ясно-голубым. Он не торопясь пил кофе, пытаясь не думать о девушке, которая сожгла себя посреди желтого рапса. Валландер допил кофе, вернулся в спальню и долго рылся в гардеробе в поисках чистой рубашки. Прежде чем идти в ванну, он собрал грязную одежду, которая валялась по всей квартире. На полу посреди гостиной выросла огромная куча вещей. Он решил сегодня же постирать.

Без пятнадцати шесть Валландер вышел из квартиры и направился вниз по улице. Он сел в машину и вспомнил, что до конца июня должен пройти техосмотр. Он свернул на Регементсгатан и поехал по Эстерледен. Неожиданно для самого себя он выехал из города и остановился около нового кладбища возле дороги на Кронохольм. Он вышел из машины и не торопясь пошел между рядами низких каменных надгробий. Изредка он мельком различал будто бы знакомые имена. Увидев год рождения, совпадающий с его собственным, Валландер тотчас отвел взгляд. Несколько молодых людей в синей спецодежде выгружали газонокосилку из прицепа мопеда. Он дошел до колумбария и сел на скамью. Он не был здесь с того самого ветреного осеннего дня четыре года назад, когда они развеяли прах Рюдберга. В тот раз был Бьёрк и несколько дальних, неизвестных родственников Рюдберга. Валландер много раз думал о том, что надо бы вернуться сюда. Но так никогда и не сделал этого, только сегодня.

«Надгробие было очень простое, — подумал он. — На нем высекли имя Рюдберга. В этой крохотной точке сосредоточились все воспоминания о том, каким он был. Но и здесь, в колумбарии, где витают незримые духи умерших, я не смогу обрести его вновь».

Он вдруг понял, что ему сложно мысленно представить себе, как выглядел Рюдберг. «Он умирает даже во мне самом, — подумал Валландер. — Скоро и само воспоминание о нем истлеет».

Валландеру стало нехорошо, и он встал. Перед глазами непрерывно бежала горящая девушка. Он направился прямиком в полицейское управление, вошел в свой кабинет и закрыл дверь. В половине восьмого он заставил себя разобраться с обзором по делу об угоне автомобилей, которое надо было передать Сведбергу. Он положил папки на пол, чтобы стол был совершенно пустым.

Валландер приподнял подстилку на столе и посмотрел, нет ли под ней каких-нибудь забытых бумаг. Вместо них он нашел лотерейный билет с поцарапанным защитным слоем, купленный много месяцев назад. Он потер серебристое покрытие линейкой и увидел, что выиграл 25 крон. Из коридора послышались голоса Мартинсона и Анн-Бритт Хёглунд. Валландер откинулся на стуле, положил ноги на стол и закрыл глаза. Он проспал самое большее минут десять. Проснулся он от того, что ногу свела судорога. В ту же минуту зазвонил телефон. Валландер схватил трубку, звонил Пер Окесон из прокуратуры. Они поздоровались и обменялись парой слов о погоде. За долгие годы совместной работы между ними постепенно установилось нечто вроде дружбы, но ни один из них не говорил об этом вслух. Часто случалось, что они спорили о том, мотивировано ли нападение и есть ли основания для повторного ареста. Но было между ними и доверие, становившееся глубже, несмотря на то, что они почти никогда не общались вне работы.

— Я прочитал в утренней газете о девушке, которая сгорела на пашне у Марсвинсхольма, — сказал Пер Окесон. — Для меня тут ничего нет?

— Это было самоубийство, — ответил Валландер. — Не считая старого фермера Саломонсона, я был единственным свидетелем происшедшего.

— Господи, да что ты там делал?

— Позвонил Саломонсон. При нормальном раскладе на место выезжает полицейский патруль. Но они в это время были на задании.

— Наверно, зрелище не из приятных.

— Хуже не бывает. Для нас сейчас главное попытаться установить личность погибшей. Думаю, на коммутатор уже поступают звонки. Звонят взволнованные люди, ищущие своих пропавших родственников.

— Но у тебя нет никаких подозрений на криминал?

Сам не зная почему, Валландер внезапно замешкался с ответом.

— Нет, — сказал он помедлив. — Вряд ли можно лишить себя жизни более однозначным способом.

— Но до конца ты в этом не уверен?

— Я плохо спал ночью. Все было, как ты сказал — страшное потрясение.

Они замолчали. Валландер почувствовал, что Пер Окесон хочет сказать что-то еще.

— Я звоню не только поэтому, — сказал он. — Только пусть это останется между нами.

— Я не из тех, кто болтает о чужих делах.

— Помнишь, несколько лет назад я говорил о том, что хочу заняться чем-нибудь другим? Пока не стало слишком поздно, пока я еще не совсем старик.

Валландер помнил этот разговор.

— Помню, ты говорил про беженцев и про ООН. Про Судан, кажется?

— Про Уганду. И я уже, можно сказать, получил предложение. Я решил согласиться. С сентября я на год ухожу в отпуск.

— А что твоя жена?

— Я как раз поэтому тебе и звоню. Мне нужна моральная поддержка. Я с ней об этом еще не разговаривал.

— Собираешься взять ее с собой?

— Нет.

— Ну тогда я подозреваю, что она будет весьма удивлена.

— Не посоветуешь, как бы мне преподнести ей эту новость?

— К сожалению, нет. Но, думаю, ты поступаешь правильно. Жизнь — это нечто большее, она не может заключаться только в том, чтобы сажать людей в тюрьму.

— Я тебе потом расскажу, как пройдет объяснение.

Разговор уже было подошел к концу, когда у Валландера вдруг возник вопрос:

— Значит, Анетте Брулин вернется и будет тебя замещать?

— Она больше не по этой части, работает теперь адвокатом в Стокгольме, — ответил Пер Окесон. — А что, разве ты от нее не в восторге?

— Да нет, — сказал Валландер. — Я просто поинтересовался.

Он повесил трубку. С силой нахлынула неожиданная зависть. Он сам бы с удовольствием уехал в Уганду и занимался бы чем-нибудь совершенно другим. Нет ничего противнее, чем смотреть, как юное существо умирает, превращая себя в пропитанный бензином факел. Он завидовал Перу Окесону, который позволил себе перейти от слов к делу.

Радость, переполнявшая его на пути к Саломонсону, улетучилась. Валландер стоял у окна и смотрел на улицу. Возле водонапорной башни ярко зеленела трава. Валландер вспомнил прошедший год, когда долгое время был на больничном после того, как убил человека. Теперь он задумался о том, удалось ли ему, собственно говоря, полностью освободиться от охватившей его депрессии. Мне надо поступить, как Пер Окесон. Найдется своя Уганда и для меня. Для Байбы и для меня.

Он долго стоял у окна. Потом вернулся к письменному столу и попытался дозвониться своей сестре Кристине. Валландер набирал номер несколько раз, но все время было занято. Он достал из ящика в столе школьную тетрадь. Ближайшие полчаса он посвятил написанию отчета о случившемся прошлым вечером. Затем он позвонил в Клинику судебно-медицинской экспертизы Мальмё, но поговорить с врачом, который мог бы сказать что-либо об изувеченном огнем трупе, не удалось. В пять минут девятого он сделал себе кофе и направился в одну из комнат, где проходили совещания. Анн-Бритт Хёглунд говорила по телефону, а Мартинсон листал каталог садовых инструментов. Сведберг сидел на своем обычном месте, почесывая затылок карандашом. Одно из окон было открыто. Валландер остановился в дверях с чувством, что когда-то уже все это видел. Он словно оказался в ситуации, которая уже была когда-то раньше. Мартинсон оторвался от своего каталога и кивнул, Сведберг буркнул что-то неразборчивое, а Анн-Бритт Хёглунд, кажется, была занята тем, что терпеливо пыталась объяснить что-то по телефону одному из своих детей. Вошел Хансон. В одной руке он держал чашку кофе, в другой — пакет с украшением, которое эксперты нашли в поле.

— Ты когда-нибудь ложишься спать? — спросил Хансон.

Валландер почувствовал раздражение.

— Почему ты спрашиваешь?

— Посмотри на себя в зеркало.

— Вчера засиделся допоздна. Я сплю столько, сколько нужно.

— Это все футбольные матчи, — сказал Хансон. — Все из-за того, что их транслируют посреди ночи.

— Я матчи не смотрю, — сказал Валландер.

Хансон удивленно уставился на него.

— Тебе что, не интересно? Я думал, все смотрят.

— Не до такой степени, — признался Валландер. — Но я понимаю, что это немного необычно. Хотя, насколько мне известно, начальник государственной полиции не рассылал никаких директив о том, что отказ от просмотра матчей приравнивается к пренебрежению служебными обязанностями.

— Возможно, для нас это в последний раз, — мрачно заметил Хансон.

— Что в последний раз?

— Что Швеция участвует в чемпионате мира. Надеюсь только, что это не полный разгром. Больше всего меня тревожит защита.

— Да-а, — вежливо отозвался Валландер. Анн-Бритт Хёглунд по-прежнему разговаривала по телефону.

— Равелли, — продолжал Хансон.

Валландер ждал продолжения, которое так и не последовало. Но он знал, что Хансон имел в виду шведского вратаря.

— Что с ним такое?

— Он меня беспокоит.

— Почему? Он что, болен?

— По-моему, какой-то он неповоротливый. Он плохо играл в матче против Камеруна. Свободный удар у него какой-то чудной, странно ведет себя во вратарской площадке.

— Мы тоже такие, — сказал Валландер. — Даже полицейские могут быть неповоротливыми.

— Едва ли такие вещи можно сравнивать, — ответил Хансон. — Нам, во всяком случае, не приходится в считанные секунды решать, надо ли мчаться вперед или оставаться за линией ворот.

— Черт его знает, — сказал Валландер. — Может, и есть какое-то сходство между полицейским, спешащим на задание, и бегущим вратарем.

Хансон недоуменно посмотрел на него. Но Валландер ничего не прибавил.

Беседа иссякла. Они расселись вокруг стола в ожидании, когда Анн-Бритт Хёглунд закончит разговор. Сведберг, который с трудом терпел женщин-полицейских, раздраженно барабанил карандашом по столу в знак того, что они ждут только ее. Валландер подумал, что еще чуть-чуть, и он скажет Сведбергу, чтобы тот прекратил эту бессмысленную демонстрацию своего недовольства. Анн-Бритт Хёглунд была отличным полицейским, во многих отношениях значительно превосходящим самого Сведберга.

Вокруг чашки Сведберга крутилась и жужжала муха. Все ждали.

Анн-Бритт Хёглунд закончила разговор и подсела к столу.

— Цепь от велосипеда, — сказала она. — Детям сложно понять, что у их матерей есть кое-что поважнее, чем ехать домой и чинить ее.

— Поезжай, — вдруг произнес Валландер. — Мы можем проработать вопрос и без тебя.

Она покачала головой.

— Не хочу приучать вас к тому, чего быть не должно, — ответила она.

Хансон положил пакет с украшением на стол перед собой.

— Неизвестная женщина покончила с собой, — сказал он. — Мы знаем, что состав преступления отсутствует. Надо просто установить личность погибшей.

У Валландера появилось ощущение, что Хансон вдруг начал говорить совсем как Бьёрк. Он готов был лопнуть от смеха, но ему удалось овладеть собой. Он поймал взгляд Анн-Бритт Хёглунд. Кажется, и она испытывала то же самое.

— Уже стали поступать звонки, — сказал Мартинсон. — Я виделся с мужчиной, который их принимает.

— Я сообщу ему особые приметы, — сказал Валландер. — В остальном надо сосредоточить поиски на пропавших без вести. Может быть, она значится среди них. Если и там ее нет, то кто-то рано или поздно должен ее хватиться.

— Я об этом позабочусь, — сказал Мартинсон.

— Украшение, — вспомнил Хансон и открыл пакет. — Образок с изображением мадонны и буквы Д.М.С. По-моему, это настоящее золото.

— Есть электронный каталог сокращений и сочетаний букв, — сказал Мартинсон, который в истадской полиции был лучшим знатоком компьютеров. — Можно задать это сочетание и посмотреть, какие будут варианты.

Валландер потянулся за украшением и посмотрел на него. На самом изображении и цепочке оставалась сажа.

— Красивое украшение, — отметил он. — Но в Швеции совершенно точно большинство людей в качестве символа своей религии по-прежнему носят крестики. Образок чаще встречается в католических странах.

— Кажется, ты имеешь в виду беженцев или иммигрантов, — сказал Хансон.

— Я говорю только о том, что представляет собой это украшение, — ответил Валландер. — Это в любом случае важно, поскольку касается особых примет. Тот, кто принимает звонки, должен знать, как выглядит украшение.

— Оставим образок у него? — спросил Хансон.

Валландер покачал головой.

— Пока нет, — ответил он. — Не стоит лишний раз кого-то травмировать.

Сведберг ни с того ни с сего выскочил из-за стола, размахивая руками. Остальные изумленно уставились на него. Валландер вспомнил, что Сведберг панически боится ос. И только после того, как оса улетела в окно, Сведберг опять уселся за стол.

— Наверное, есть какие-то лекарства от аллергии на ос, — сказал Хансон.

— Дело не в аллергии, — ответил Сведберг. — Дело в том, что я не люблю ос.

Анн-Бритт Хёглунд встала и закрыла окно. Валландер задумался о такой необычной реакции Сведберга. Взрослый человек испытывает совершенно необоснованный страх перед крошечной осой.

Он вспомнил о событиях предыдущего вечера. Одинокая девушка в рапсовом поле. Что-то в реакции Сведберга напоминало о том, что́ ему пришлось увидеть и на что он не смог повлиять. Непостижимый безграничный страх. Он понял, что не успокоится, пока не узнает, что побудило ее поджечь себя. «Почему так невыносимо сложно прожить в нашем мире, как может молодая девушка добровольно лишить себя жизни? — подумал он. — Если я останусь работать в полиции, я должен понять, почему так происходит».

Услышав голос Хансона, он вздрогнул, но что именно тот сказал, Валландер не расслышал.

— У нас есть еще что-то срочное на повестке дня? — снова поинтересовался Хансон.

— Патологоанатомов я беру на себя, — ответил Валландер. — Кто-нибудь разговаривал со Свеном Нюбергом? Если нет, тогда я сам поеду к нему, а потом расскажу все вам.

Совещание окончилось. Валландер зашел в кабинет за курткой. Секунду он колебался, стоит ли еще раз попытаться дозвониться сестре. Или Байбе в Ригу. Но затем отложил это на потом.

Приехав на хутор Саломонсона, он увидел, как несколько полицейских собирают штативы от прожекторов и скручивают лебедки и кабели. Дом был заперт на засов. Он вспомнил, что днем собирался узнать, как чувствует себя Саломонсон. Может быть, у него появилось желание рассказать что-нибудь еще.

Он вышел в поле. Выгоревшая пашня резко чернела на фоне окружавшего ее желтого рапса. Нюберг стоял на коленях в глине. Вдалеке Валландер заметил двух полицейских, копавшихся в земле, там, где выгоревшие участки граничили с рапсом. Нюберг коротко кивнул ему. По лицу у него струился пот.

— Ну как? — спросил Валландер. — Нашел что-нибудь?

— Бензина у нее, судя по всему, было достаточно, — ответил Нюберг, поднявшись. — Мы нашли остатки пяти полурасплавившихся канистр. Вероятно, они были пусты, когда вспыхнул пожар. Если соединить чертой те места, где мы их нашли, то выходит, что она окружила себя канистрами.

Валландер не сразу понял, о чем говорит Нюберг.

— Что ты имеешь в виду? — спросил он.

Нюберг обвел рукой поле.

— Я хотел сказать, что она выстроила вокруг себя укрепления. И разлила бензин по кругу. Словно ров вокруг крепости, только у этой крепости не было входа. А сама она находилась в середине. С последней канистрой, которую приберегла для себя. Может быть, она совсем отчаялась и впала в истерику. А может, она была сумасшедшая или тяжелобольная. Не знаю. Но она себя подожгла. Ей виднее, что она там для себя решила.

Валландер задумчиво кивнул.

— Тебе известно что-нибудь о том, как она сюда попала?

— Я позвонил, чтобы прислали служебную собаку, — сказал Нюберг. — Но след она не возьмет. Земля пропиталась бензином. Собака только запутается. Никакого велосипеда мы не нашли. Осмотр проселочных дорог, ведущих к трассе Е65, ничего не дал. Насколько я понимаю, она могла хоть на парашюте сюда высадиться.

Достав из сумки с оборудованием рулон туалетной бумаги, Нюберг вытер с лица пот.

— Что говорят врачи? — спросил он.

— Пока что ничего нового, — ответил Валландер. — Я понимаю, у них задача не из легких.

И вдруг Нюберг заговорил серьезно.

— Зачем человек так с собой поступает? — спросил он. — Неужели действительно настолько не хочется жить, что остается только расстаться с жизнью таким мучительным способом?

— Вот и я об этом думаю, — ответил Валландер.

Нюберг покачал головой.

— Что творится вокруг? — спросил он.

Валландер промолчал. Ему совершенно нечего было ответить.

Вернувшись к машине, он позвонил в полицейское управление. Трубку взяла Эбба. Валландер решил уклониться от проявлений ее материнской заботы и притворился, что спешит и сильно занят.

— Еду переговорить с фермером, у которого сгорело поле, — сказал он. — Буду во второй половине.

Вернувшись в Истад, Валландер выпил кофе и съел бутерброд в больничном кафетерии. Затем отправился искать отделение, куда положили на обследование Саломонсона. Он окликнул медсестру, представился и изложил свое дело. Та взглянула на него с недоумением.

— Эдвин Саломонсон?

— Я не помню его имени, — сказал Валландер. — Это тот Саломонсон, что поступил к вам вчера вечером после пожара возле Марсвинсхольма?

Медсестра кивнула.

— Мне надо поговорить с ним, — сказал Валландер. — Если, конечно, он не очень болен.

— Он не болен, — ответила медсестра. — Он мертв.

Валландер с недоумением посмотрел на нее.

— Мертв?

— Он умер сегодня утром. Вероятно, от сердечного приступа. Он умер во сне. Вам лучше поговорить с кем-нибудь из врачей.

— Не стоит, — ответил Валландер. — Я только хотел услышать, как он себя чувствует. Ответ я уже получил.

Валландер вышел из больницы, яркий солнечный свет ударил в глаза.

Вдруг он понял, что совершенно не знает, как ему быть.

5

Валландер поехал домой, чувствуя, что ему необходимо выспаться, чтобы вернуть ясность мысли. Ни он, ни кто-либо другой не мог предвидеть, что старый фермер Саломонсон умрет. Вероятно, события вчерашнего дня страшно разволновали и болезненно потрясли его. Неизвестная девушка была в ответе за это, она подожгла рапсовое поле и довела этим Саломонсона до смерти, но сама она была уже мертва. Валландер выдернул из розетки телефонный шнур и лег на диван в гостиной, накрыв лицо полотенцем. Но сон не шел. Спустя полчаса он понял, что не заснет. Валландер снова вставил вилку в розетку и набрал номер Линды в Стокгольме. На листочке рядом с этим телефоном была записана целая серия перечеркнутых номеров. Линда часто переезжала, номера постоянно менялись. В трубке раздавались гудки, никто не подходил. Он набрал номер сестры. Она ответила почти сразу. Они редко разговаривали и почти никогда не говорили ни о чем ином, кроме как об отце. Иногда Валландеру приходила мысль, что их общение окончательно прекратится в тот день, когда отца не станет.

Они обменивались вежливыми фразами, хотя ответы их особо не интересовали.

— Ты звонила, — сказал Валландер.

— Я беспокоюсь за папу, — ответила она.

— Что-нибудь случилось? Он болен?

— Не знаю. Ты когда его навещал последний раз?

Валландер вспоминал.

— Приблизительно неделю назад, — ответил он, тотчас почувствовав угрызения совести.

— Ты что, в самом деле не можешь навещать его почаще?

Валландер решил, что надо сказать что-то в свое оправдание.

— Я работаю почти круглые сутки. В полиции катастрофически не хватает людей. Я навещаю его так часто, как могу.

Красноречивое молчание в трубке говорило о том, что сестра не верит ни единому его слову.

— Я вчера говорила с Гертруд, — продолжала она, не ответив на оправдание Валландера. — Когда я спросила, как там папа, мне показалось, она отвечала уклончиво.

— С чего бы это? — удивился Валландер.

— Не знаю. Я поэтому и звоню.

— Неделю назад он был как всегда, — сказал Валландер. — Разозлился, что я спешу и не могу задержаться надолго. Но пока я там был, он все время рисовал свои картины, у него почти не было времени поговорить со мной. Гертруд была веселая, как обычно. Если честно, я не понимаю, как она его терпит.

— Гертруд он нравится, — ответила сестра. — Все дело в любви. Когда люди любят друг друга, многое можно вытерпеть.

Валландеру захотелось побыстрее окончить беседу. Чем старше становилась сестра, тем больше она напоминала их мать. А к матери он никогда не питал особо теплых чувств. Когда он начал взрослеть, сестра и мать ополчились против них с отцом. Семья как бы разделилась на два враждующих лагеря. И тогда они с отцом стали очень близки. Впервые в их отношениях появилась трещина, когда Валландер, выйдя из подросткового возраста, решил стать полицейским. Отец никогда не мог примириться с этим решением. Но ему так и не удалось объяснить сыну, почему он так жестко не одобряет выбранную им профессию, или предложить что-либо взамен. После того, как закончив учиться Валландер начал работать патрульным в полиции Мальмё, трещина переросла в пропасть. Несколько лет спустя у матери обнаружили рак. Болезнь развивалась очень быстро. На Новый год ей поставили диагноз, а в мае она уже умерла. Его сестра Кристина тем же летом переехала в Стокгольм и нашла там работу в «Телефонном акционерном обществе Л. М. Эриксон», как оно тогда называлось. Она вышла замуж, развелась и снова вышла замуж. Первого мужа Валландер однажды встретил, а нового не видел ни разу. Он знал, что Линда несколько раз бывала у них в Шэрторпе, но по ее словам он понял, что поездки всегда получались неудачными. Валландер знал, что эта трещина, тянувшаяся из детства, останется навсегда. В тот день, когда отец умрет, трещина превратится в бездну.

— Я навещу его сегодня вечером, — сказал Валландер и вспомнил о куче грязного белья на полу.

— Мне бы очень хотелось, чтобы потом ты перезвонил, — ответила она.

Валландер пообещал перезвонить.

Затем он позвонил в Ригу. Когда на другом конце сняли трубку, он сначала подумал, что это Байба. Но потом понял, что подошла женщина, помогавшая по хозяйству: она говорила только по-латышски. Валландер быстро повесил трубку. В тот же момент зазвонил телефон. Он вздрогнул, словно вовсе не ожидал, что кто-то может позвонить.

Валландер снял трубку и услышал голос Мартинсона.

— Надеюсь, не побеспокоил? — спросил Мартинсон.

— Я только зашел сменить рубашку, — сказал Валландер, про себя удивившись, почему он всегда ощущает потребность извиниться за то, что находится дома. — Что-нибудь случилось?

— Поступили звонки по поводу пропавших без вести, — сказал Мартинсон. — Анн-Бритт продолжает принимать запросы.

— Меня больше интересует, удалось ли тебе добиться чего-нибудь от своих компьютеров?

— В первой половине дня компьютеры зависли, — мрачно ответил Мартинсон. — Я звонил в Стокгольм минуту назад. Там сказали, что через час они должны заработать. Но говорили они как-то не очень уверенно.

— Мы же не гонимся за преступниками, — сказал Валландер. — Можно и подождать.

— Звонила врач из Мальмё, — продолжал Мартинсон. — Ее фамилия Мальмстрём. Я пообещал, что ты с ней свяжешься.

— А с тобой она не могла поговорить?

— Она попросила позвать тебя. Думаю, это потому, что это ты, а не я, последним видел девушку в живых.

Валландер потянулся за карандашом и записал номер телефона.

— Я был на месте происшествия, — сказал он. — Нюберг стоял на коленях, весь потный и в глине. Он ждал служебную собаку.

— Он сам, как служебная собака, — ответил Мартинсон, даже не пытаясь скрыть, что недолюбливает Нюберга.

— Может быть, он и брюзга, но зато специалист он талантливый, — возразил Валландер.

Вспомнив о Саломонсоне, он тут же решил, что беседу пора заканчивать.

— Фермер умер, — сказал он.

— Кто?

— Мужчина, у которого мы вчера вечером пили кофе на кухне. Умер от сердечного приступа.

— Может, надо кофе вернуть? — мрачно осведомился Мартинсон.

Беседа была окончена, и Валландер вышел на кухню попить воды. Он долго сидел за кухонным столом, уставившись в одну точку. В два часа он позвонил в Мальмё. Ему пришлось подождать, прежде чем врач Мальмстрём подошла к телефону. По голосу он понял, что она совсем молоденькая. Представившись, Валландер извинился за то, что не мог позвонить раньше.

— Поступили новые сведения, проясняющие наличие состава преступления? — спросила она.

— Нет.

— В таком случае нет оснований для законного медицинского исследования, — ответила она. — Это упрощает процедуру. Девушка подожгла себя, опрокинув канистру с бензином с примесью свинца.

— Мы не можем установить личность, — сказал Валландер. — Нам надо знать как можно больше, чтобы уточнить особые приметы.

— Всегда сложно работать с телом, сгоревшим почти дотла, — невозмутимо ответила врач. — Кожа сгорела целиком. Анализ зубов пока не готов. Но зубы у нее хорошие. Ни одной пломбы. Рост 163 сантиметра. Переломов костей никогда не было.

— Мне нужно знать ее возраст, — сказал Валландер. — Это едва ли не самое главное.

— Это займет еще день. Мы выясняем возраст на основании анализа зубов.

— Но у вас есть предположения?

— Никаких.

— Я видел ее на расстоянии двадцати метров, — сказал Валландер. — Думаю, ей было лет семнадцать. Я ошибаюсь?

Врач ненадолго задумалась.

— У меня по-прежнему нет никаких предположений, — ответила она наконец. — Но, по-моему, она была моложе.

— Почему?

— Отвечу, когда буду знать точно. Но я не удивлюсь, если окажется, что ей было всего пятнадцать.

— Неужели пятнадцатилетняя девочка, в самом деле, может добровольно себя поджечь? — сказал Валландер. — Верится с трудом.

— На прошлой неделе я собирала останки семилетней девочки, которая себя взорвала, — ответила врач. — Она все тщательно спланировала. Даже предусмотрела, чтобы никто другой не пострадал. Она едва умела писать и оставила в качестве прощального письма рисунок. Я слышала о четырехлетнем ребенке, который пытался выколоть себе глаза, потому что ужасно боялся своего папу.

— Такого не может быть, — сказал Валландер. — Только не в Швеции.

— Именно здесь, — ответила она. — В Швеции. В самом центре мира. И в разгар лета.

Валландер почувствовал, как на глаза наворачиваются слезы.

— Если вы не установите личность, мы оставим тело здесь, — продолжала она.

— У меня есть вопрос, — сказал Валландер. — Частного порядка. Ведь это адская боль — сгореть заживо?

— Это люди знали во все времена, — ответила она. — Поэтому огонь использовали как одно из ужаснейших наказаний или мучений, которым только можно подвергнуть человека. На костре сожгли Жанну Д’Арк, на костре жгли ведьм. Во все времена люди использовали огонь для пыток. Он причиняет страдания, которые вообще невозможно себе представить. Вдобавок при этом человек, к несчастью, не теряет сознания так быстро, как хотелось бы. Инстинкт, который заставляет уворачиваться от пламени, сильнее, чем желание избежать мучений. Поэтому тело принуждает мозг оставаться в сознании. Затем человек приближается к черте. Мгновение пылающие нервы не чувствуют боли. Известны случаи, когда люди с девяностопроцентными ожогами на какое-то короткое время перестают ощущать боль. Но когда эта анестезия отступает…

Она не закончила фразу.

— Она горела, как факел, — сказал Валландер.

— Лучше об этом вовсе не думать, — ответила врач. — Как бы мы не противились этой мысли, но смерть на самом деле может быть освобождением.

Беседа была окончена, Валландер встал, взял куртку и вышел из дома. Подул ветер. С севера надвигались облака. По дороге в полицейское управление он заехал на станцию техосмотра и договорился о времени для проверки машины. В полицию он приехал в начале четвертого. Валландер остановился возле дежурной части. Эбба недавно упала в ванной и сломала руку. Он спросил, как она себя чувствует.

— Я вспомнила о том, что старею, — ответила она.

— Ты никогда не состаришься, — сказал Валландер.

— Очень мило с твоей стороны, но это не так, — возразила Эбба.

По дороге в кабинет Валландер заглянул к Мартинсону, сидевшему перед монитором.

— Компьютеры заработали двадцать минут назад, — сказал тот. — Я только что сделал запрос о пропавших без вести, которые могли бы подойти по особым приметам.

— Добавь еще, что рост у нее 163 сантиметра, — сказал Валландер. — А возраст — между пятнадцатью и семнадцатью годами.

Мартинсон удивленно взглянул на него.

— Пятнадцать лет, — сказал он. — Разве такое возможно?

— Хотелось бы думать, что нет, — ответил Валландер. — Но пока что мы должны рассматривать это как одну из версий. Как дела с комбинациями инициалов?

— Я еще немного успел сделать, — сказал Мартинсон. — Но думаю просидеть здесь до позднего вечера.

— Мы пытаемся установить личность, — возразил Валландер. — Мы не гонимся за преступником.

— У меня все равно дома никого нет, — сказал Мартинсон. — Не люблю возвращаться в пустую квартиру.

Валландер оставил Мартинсона и заглянул к Анн-Бритт Хёглунд, дверь в ее кабинет была открыта. Там никого не было. Он пошел обратно по коридору в операторскую, где принимались все вызовы и звонки. За столом Анн-Бритт Хёглунд и стажер разбирали кипы бумаг.

— Есть за что зацепиться? — спросил Валландер.

— Две кандидатуры, которые надо изучить подробнее, — ответила Анн-Бритт. — Одна из них — девушка из Томелилльской народной школы, которая пропала два дня назад, почему — никому неизвестно.

— У той, что мы разыскиваем, рост 163 сантиметра, — сказал Валландер. — Зубы без пломб. Ей около пятнадцати-семнадцати лет.

— Такая юная? — удивленно спросила Анн-Бритт.

— Да, — сказал Валландер. — Такая юная.

— В таком случае, это точно не она, — сказала Анн-Бритт Хёглунд, отложив бумаги, которые были у нее в руках. — Той двадцать три года, и она очень высокая.

Она поискала глазами среди бумаг.

— Есть еще одна, — сказала она. — Шестнадцатилетняя девушка по имени Мари Липпмансон. Она проживает в Истаде и работает в булочной. На работе не появлялась в течение трех дней. Позвонил булочник. Он был зол. Родителей ее исчезновение совершенно не беспокоит.

— Изучи ее повнимательнее, — подбодрил Валландер.

Но он знал, что это не та девушка.

Он взял чашку кофе и пошел в свой кабинет. Штабеля бумаг по делам об угонах автомобилей лежали на полу. Он подумал, что надо бы передать их Сведбергу прямо сейчас. Валландер надеялся, что прежде чем он уйдет в отпуск, никаких серьезных преступлений не будет.

В четыре они встретились в зале для совещаний. Со сгоревшего поля вернулся закончивший осмотр Нюберг. Устроили небольшое собрание.

— Давайте в темпе, — сказал Валландер. — Завтра надо будет проработать все оставшиеся дела, чтобы они не залеживались.

Он повернулся к Нюбергу, сидевшему на другом конце стола.

— Собака что-нибудь нашла? — спросил он.

— Как я и говорил, — ответил Нюберг. — Ничего не нашла. Если и был какой-то след, то он растворился в бензиновом запахе, которым пропитался воздух.

Валландер задумался.

— Мы нашли пять или шесть расплавленных канистр из-под бензина, — сказал он. — Это значит, что она пришла на рапсовое поле Саломонсона с чем-то вроде тележки. Девочка не в состоянии унести весь этот бензин. Если только она не ходила за ним куда-то несколько раз. Остается и другая возможность: она пришла туда не одна. Но такое предположение, мягко говоря, нелепо. Кто станет помогать молоденькой девочке совершить самоубийство?

— Можно, конечно, попытаться проследить, куда нас приведут бензиновые канистры, — неуверенно сказал Нюберг. — Но разве это нужно?

— Пока мы не сможем установить личность, мы должны искать во всех направлениях, — ответил Валландер. — Откуда-то она все-таки появилась. И на чем-то она добралась.

— Кто-нибудь осмотрел скотный двор Саломонсона? — спросила Анн-Бритт Хёглунд. — Может быть, бензиновые канистры оттуда.

Валландер кивнул.

— Кому-то надо туда поехать, — сказал он.

Анн-Бритт предложила свою помощь.

— Будем ждать, что найдет Мартинсон, — подытожил Валландер. — И результатов анализа от патологоанатомов из Мальмё. Завтра они сообщат ее точный возраст.

— Золотое украшение, — вспомнил Сведберг.

— Ждем до тех пор, пока не выясним, что означает эта комбинация букв, — ответил Валландер.

Вдруг он понял, что кое-что он совершенно проглядел. За мертвой девушкой стоят другие люди. Которые ее оплакивают. Для которых она навсегда останется бегущей в огне, словно оживший факел.

Огонь оставит свою отметину в их душах. Для него это воспоминание постепенно выветрится, словно ужасный сон.

Они разошлись в разные стороны. Сведберг пошел к Валландеру и взял материалы по делам об угонах. Валландер дал ему краткие пояснения. Они закончили, но Сведберг не торопился уходить. Валландер понял, что тот хочет поговорить о чем-то еще.

— Надо как-нибудь встретиться и поговорить, — сказал он неуверенно. — О том, что происходит с полицией.

— Ты имеешь в виду сокращение штатов и то, что арестантов будет сторожить частная охрана?

Сведберг неохотно кивнул.

— Что толку в новой униформе, если мы сами не в состоянии выполнять свою работу? — продолжал он.

— Я думаю, то, что мы об этом говорим, тоже вряд ли поможет, — уклончиво ответил Валландер. — У нас есть профсоюз, которому платят, чтобы он решал такие вопросы.

— Во всяком случае, надо выразить протест, — сказал Сведберг. — Надо рассказать людям на улицах о том, что происходит.

— Сомневаюсь, что это кого-то волнует, — ответил Валландер, про себя подумав о том, что Сведберг, разумеется, совершенно прав. Да и собственный жизненный опыт подсказывал ему, что их земляки всегда готовы защищать свою полицию.

Сведберг встал.

— Это все, — сказал он.

— Устроим собрание по этому поводу, — сказал Валландер. — Обещаю принять участие. Только подожди до конца лета.

— Я подумаю, — Сведберг вышел из кабинета, держа под мышкой дела об угонах.

Было без пятнадцати пять. Валландер посмотрел в окно и увидел, что собирается дождь.

Прежде чем ехать к отцу в Лёдеруп, он хотел съесть пиццу. В виде исключения он решил приехать без звонка.

По пути к выходу Валландер остановился в дверях у Мартинсона, который сидел за компьютером.

— Не засиживайся до ночи, — сказал он.

— До сих пор никаких результатов, — ответил Мартинсон.

— Увидимся завтра.

Валландер пошел к машине. Первые капли дождя упали на гладкую поверхность автомобиля.

Только он вырулил со стоянки, как увидел бегущего Мартинсона, который размахивал руками. «Появились сведения о девочке», — подумал Валландер, и у него засосало под ложечкой. Он опустил боковое стекло.

— Ты нашел ее? — спросил он.

— Нет, — ответил Мартинсон.

И тут Валландер увидел по его лицу, что случилось что-то серьезное. Он вышел из машины.

— Что произошло? — спросил он.

— Поступил звонок, — ответил Мартинсон. — На побережье по ту сторону от Сандскугена найден труп.

«Черт! — подумал Валландер. — Только не это. Только не сейчас».

— Похоже на убийство, — продолжал Мартинсон. — Звонил мужчина. Говорил необычайно отчетливо, хотя, разумеется, он в шоке.

— Надо ехать туда, — сказал Валландер. — Захвати куртку. Дождь начинается.

Мартинсон не шевельнулся.

— Кажется, звонивший узнал жертву.

По лицу сослуживца Валландер увидел, что за этим последует жуткое продолжение.

— Он сказал, что это Веттерстедт. Бывший министр юстиции.

Валландер смотрел на него не отрываясь.

— Повтори, пожалуйста.

— Он сказал, что это Густав Веттерстед. Министр юстиции. И добавил еще кое-что. Ему показалось, что с трупа сняли скальп.

Они недоуменно уставились друг на друга.

Без двух минут пять, среда, 22 июня.

6

Валландер дождался, пока Мартинсон сбегает за курткой. Когда они выехали на побережье, дождь зарядил вовсю. По дороге они почти не разговаривали. Мартинсон объяснял, как проехать. Они выехали на узкую дорогу по ту сторону теннисных кортов. Валландер думал о том, что́ им предстояло увидеть. Именно этого он хотел меньше всего. Валландер понимал, что тот, кто звонил, говорил правду, так что об отпуске придется забыть. Хансон попросит его отложить отпуск на потом, и он в конце концов согласится. А он-то надеялся, что к концу июня его письменный стол освободится от толстых подшивок с делами.

Увидев впереди песчаные дюны, они остановились. Человек, дожидавшийся их приезда, услышал шум автомобиля и пошел им навстречу. Валландера удивило, что на вид мужчине можно было дать не больше тридцати. Если убитый и вправду Веттерстедт, то этому мужчине было немногим больше десяти лет, когда Веттерстедт ушел с поста министра юстиции, исчезнув из поля зрения широкой общественности. Валландер и сам был молоденьким стажером, когда это произошло. По дороге он пытался вспомнить, как выглядел Веттерстедт. Человек с коротко подстриженными волосами, в очках без оправы. У Валландера сохранилось смутное воспоминание о том, как звучал его голос. Это был громовой голос, всегда самоуверенный, не допускавший возможности собственной неправоты. Таким он остался в памяти Валландера.

Мужчина, вышедший им навстречу, представился Йораном Линдгреном. На нем были штаны до колен и легкая кофта. На первый взгляд, он выглядел очень взволнованным. Они проследовали за ним по побережью. Моросил дождь, на берегу не было ни души. Йоран Линдгрен подвел их к большой перевернутой вверх дном лодке. Сбоку виднелась широкая щель между песком и поручнями лодки.

— Он там, внутри, — произнес Йоран Линдгрен дрожащим голосом.

Валландер и Мартинсон обменялись взглядами, в которых по-прежнему светилась надежда на то, что все это просто разыгравшаяся фантазия. Затем, опустившись на колени, они заглянули под лодку. Внутрь проникал узкий луч света. Но тело можно было различить без труда.

— Надо перевернуть лодку, — сказал Мартинсон, понизив голос, словно боялся, что покойник может услышать его.

— Нет, — возразил Валландер. — Мы не будем ничего переворачивать. — Он быстро поднялся и обернулся к Йорану Линдгрену.

— У вас, наверно, есть фонарик, — сказал он. — Иначе вы не смогли бы обнаружить некоторых деталей.

Удивленно кивнув, мужчина вынул из пакета, стоявшего возле лодки, фонарик на длинной рукоятке. Валландер снова нагнулся и посветил.

— Черт возьми, — сказал Мартинсон, заглядывая в отверстие.

Лицо покойника было покрыто кровью. Но тем не менее они различили, что волосяной покров, начиная со лба и заканчивая макушкой, был содран. Йоран Линдгрен оказался прав. Под лодкой действительно лежал Веттерстедт. Они поднялись. Валландер вернул мужчине фонарик.

— Откуда вы знаете, что это Веттерстедт? — спросил он.

— Да он же живет здесь, — ответил Йоран Линдгрен, указывая на особняк, располагавшийся по правую сторону. — И потом, он ведь известный человек. Политика, которого столько раз показывали по телевизору, узнать несложно.

Валландер задумчиво кивнул.

— Вызывай полный наряд, — сказал он Мартинсону. — Иди, звони. Я подожду здесь.

Мартинсон заторопился. Дождь все усиливался.

— Во сколько вы его обнаружили? — спросил Валландер.

— Я без часов, — ответил Линдгрен. — Но с тех пор прошло не больше получаса.

— Откуда вы звонили?

— У меня с собой телефон, — Линдгрен кивнул на пакет.

Валландер внимательно рассматривал его.

— Труп лежит под перевернутой лодкой, — сказал он. — Снаружи его не видно. Вы нагнулись, чтобы увидеть его?

— Это моя лодка, — простодушно ответил Линдгрен. — Точнее говоря, моего отца. Я обычно прогуливаюсь по побережью после работы. А поскольку продолжало накрапывать, я решил спрятать под лодку мой пакет. Заметил, что внутри что-то мешает, и нагнулся. Сначала я решил, что просто доска отвалилась. А потом увидел тело…

— Это пока что не мое дело, — сказал Валландер. — Но в любом случае интересно знать, почему у вас с собой фонарик?

— У нас дача в Сандскугене, — ответил Линдгрен. — Возле Мюргонгена. Там нет света, потому что мы только начинаем прокладывать электролинию. Мы с папой электрики.

Валландер кивнул.

— Подождите здесь, — сказал он. — Надо будет повторить все эти вопросы через некоторое время. Вы ничего не трогали?

Линдгрен помотал головой.

— Его видел кто-нибудь, кроме вас?

— Нет.

— Когда последний раз вы или папа переворачивали лодку?

Йоран Линдгрен подумал.

— Прошло уже больше недели, — ответил он.

Валландер выяснил все, что хотел. Он неподвижно стоял и думал. Потом зашел под арку напротив дома Веттерстедта. Валландер дернул калитку. Заперто. Затем подозвал Линдгрена.

— Вы живете поблизости?

— Нет, — ответил тот. — Я живу в Окесхольме. Моя машина припаркована выше, возле дороги.

— И все-таки вам известно, что Веттерстедт жил именно в этом доме?

— Он часто прогуливался по побережью. Иногда останавливался, когда мы с папой возились с лодкой. Но ничего не говорил. Он был важный такой.

— Он женат?

— Папа в газете прочитал, что он в разводе.

Валландер кивнул.

— Ясно, — сказал он. — У вас с собой есть что накинуть от дождя?

— Все осталось в машине.

— Можете сходить за вещами, — сказал Валландер. — Вы звонили куда-нибудь, кроме полиции, рассказывали о случившемся?

— Наверно, надо позвонить папе. Это же его лодка.

— Подождите минутку, — сказал Валландер. — Оставьте телефон здесь, захватите что-нибудь от дождя и возвращайтесь обратно.

Йоран Линдгрен сделал все, как ему сказали. Валландер вернулся к лодке и попытался представить себе, что здесь могло произойти. Он знал, что первое впечатление от места преступления часто бывает решающим. Позднее, во время затянувшегося расследования, он постоянно будет мысленно возвращаться именно к этому первому впечатлению.

Некоторые зацепки уже есть. То, что Веттерстедта убили прямо под лодкой, исключено. Его положили туда потом. Его спрятали. Поскольку дом Веттерстедта находится совсем близко, многое говорит о том, что его могли убить там. Кроме того, Валландер предполагал, что убийца был не один. Сообщникам надо было поднять лодку, чтобы поместить туда тело. А лодка была старого образца, с железными скобами, деревянная лодка. Тяжелая.

Валландер подумал о срезанной коже на голове. Как там выразился Мартинсон? Йоран Линдгрен сказал по телефону, что с мужчины сняли скальп. Валландер попытался придать мыслям другое направление, наверняка могла быть и другая причина так повредить голову. Они же пока не знают, как умер Веттерстедт. Не будет же кто-то умышленно срезать с его головы волосяной покров.

И все-таки что-то не вписывалось в эту картину. Настроение испортилось. Что-то настораживало Валландера в этих отрезанных волосах.

Тут стали прибывать полицейские автомобили. Мартинсон догадался предупредить о том, чтобы они не включали сирены с мигалками. Валландер отошел метров на десять от лодки, чтобы лишний раз не топтать песок.

— Под лодкой лежит труп, — сказал Валландер, когда полицейские обступили его. — По-видимому, это Густав Веттерстедт, который когда-то был нашим главным начальником. Во всяком случае, мои ровесники помнят время, когда он был министром юстиции. Он вышел на пенсию и поселился здесь. Теперь он мертв. Исходим из того, что он был убит. Так что начнем с установки ограждений.

— Вот повезло, что матча сегодня ночью не будет, — сказал Мартинсон.

— Тот, кто это сделал, наверное, тоже интересуется футболом, — сказал Валландер.

Он заметил, что его раздражают постоянные упоминания о проходящем чемпионате. Но старался не показывать этого Мартинсону.

— Скоро приедет Нюберг, — сказал Мартинсон.

— Мы пробудем здесь всю ночь, — предупредил Валландер.

Сведберг и Анн-Бритт Хёглунд прибыли одними из первых. Тотчас вслед за ними появился Хансон. Йоран Линдгрен вернулся обратно в желтом дождевике. Он еще раз повторил рассказ о том, как было обнаружено тело, Сведберг все записал. Дождь зарядил еще сильнее, и они укрылись под деревом у песчаной дюны. Валландер попросил Линдгрена обождать. Он пока не хотел переворачивать лодку, и приехавшему врачу пришлось разгребать песок, чтобы заглянуть поглубже под лодку и констатировать, что Веттерстедт действительно мертв.

— Почти наверняка он в разводе с женой, — сказал Валландер. — Но это нужно подтвердить. Мы с Анн-Бритт поднимемся в дом.

— Ключи, — сказал Сведберг.

Мартинсон подошел к лодке, лег на живот и сунул руку в щель. Через пару минут он ухитрился достать из кармана куртки Веттерстедта связку ключей. Перемазанный с ног до головы мокрым песком, Мартинсон отдал ключи Валландеру.

— Надо перевернуть лодку, — раздраженно сказал Валландер. — Почему Нюберга до сих пор нет? Почему все так медленно?

— Он приедет, — ответил Сведберг. — Просто сегодня среда. А по средам он ходит в баню.

Вместе с Анн-Бритт Хёглунд они поднялись в дом.

— Я помню его по Высшей полицейской школе, — вдруг сказала она. — Кто-то повесил на стенку его фотографию, чтобы использовать ее как мишень для стрельбы из лука.

— Он никогда не пользовался популярностью в полиции, — сказал Валландер. — Когда он был у власти, работать полицейским было едва ли не стыдно. Это было время, когда больше, казалось, беспокоились о том, как содержатся преступники, чем о том, что преступность все растет и растет. Потом на горизонте забрезжило что-то новое. Незаметно приближались перемены.

— Я многого не помню, — сказала Анн-Бритт Хёглунд. — Он не был замешан в каком-нибудь скандале?

— Много слухов ходило, — ответил Валландер. — О том, о сем. Но доказательств не было. Говорят, среди полицейских в Стокгольме были тогда волнения.

— Возможно, это время его покарало, — сказала Анн-Бритт.

Валландер удивленно посмотрел на нее, но ничего не сказал.

Они прошли сквозь ворота в стене, отделявшей сад Веттерстедта от побережья.

— На самом деле, я здесь не впервые, — вдруг сказала она. — Он часто звонил в полицию, жаловался на подростков, которые летом по ночам распевали песни на берегу. Кто-то из них написал письмо с жалобой в «Истадс Аллеханда». Бьёрк попросил меня съездить туда и разобраться, в чем дело.

— И что дальше?

— Да не знаю, — ответила она. — Но Бьёрк, как ты помнишь, был очень чувствителен к критике.

— Это одна из его положительных сторон, — ответил Валландер. — Он всегда за нас заступался. А такое бывает редко.

Они подобрали нужный ключ и отперли замок. Валландер отметил, что лампочка в фонаре у калитки выбита. Они вошли в ухоженный сад. На травяном ковре не было ни единого жухлого листочка. В саду бил маленький фонтанчик с подпрыгивающими струйками. Два обнаженных гипсовых младенца прыскали друг в друга водой изо рта. В увитой зеленью беседке висели широкие качели. На каменной плите стоял окруженный стульями садовый стол с верхом из цельного мрамора.

— Шикарно жить не запретишь, — сказала Анн-Бритт. — Как думаешь, во сколько обошелся такой мраморный столик?

Валландер промолчал, поскольку ответа на этот вопрос у него не было. Они продолжили путь к дому. По его подсчетам, особняк был построен в начале века. Они миновали мощеный камнем вход в сад и подошли к фасаду. Валландер позвонил в дверь. Прождав минуту, он позвонил еще раз. Затем он подобрал нужный ключ и открыл замок. Они вошли в коридор, свет там был включен. Валландер крикнул в тишину. Никто не отозвался.

— Веттерстедта убили не там, где мы его нашли, — сказал Валландер. — На него, естественно, могли напасть и на побережье. Но, по-моему, все произошло в доме.

— Почему ты так думаешь? — спросила Анн-Бритт.

— Не знаю, просто у меня такое ощущение, — ответил он.

Они не торопясь прошлись по дому, начиная с подземного этажа и заканчивая чердаком, не притрагиваясь ни к чему, кроме выключателей. Осмотр был поверхностный. Они точно не знали, что ищут, в общем-то ничего конкретного они не искали. Но все-таки несколько дней назад мужчина, лежащий теперь мертвым на побережье, жил в этом доме. Они прислушивались к собственным ощущениям, пытаясь понять, что случилось в доме до того, как здесь воцарилась эта внезапная пустота. Нигде ни малейшего признака беспорядка. Валландер осматривался кругом, прикидывая, где могло произойти убийство. Уже возле входа он начал искать знаки, говорившие о том, что кто-то пытался ворваться в дом. Пока они стояли в коридоре, прислушиваясь к тишине, Валландер сказал Анн-Бритт, чтобы та сняла обувь. Они бесшумно крались по огромному дому, который с каждым шагом, казалось, все больше и больше разрастался. Валландер заметил, что его спутница изучает его не менее внимательно, чем собственно предмет их осмотра. Он вспомнил, как, будучи еще молодым и неопытным криминалистом, неоднократно вел себя так же с Рюдбергом. Вместо того чтобы ощутить удовлетворение от того, что она питает уважение к его опыту и знаниям, он почувствовал усталость и огорчение. «Молодая смена уже в пути», — подумал он. И хотя они находились на одной и той же дороге, ее путь был восхождением, а он уже чувствовал приближение спуска. Он подумал о том дне, скоро как два года тому назад, когда они встретились впервые. Тогда у него сложилось впечатление, что Анн-Бритт — бесцветная, далеко не привлекательная девушка, окончившая высшую школу полиции на отлично. Но с первых же слов она заявила, что верит в то, что Валландер сможет научить ее всему, о чем не способны рассказать оторванные от практики школьные теоретики. «А на самом деле все наоборот, — промелькнуло в голове, пока он разглядывал непонятную литографию, на которой никак не мог различить сюжета. — Незаметно мы уже поменялись местами. Анализируя то, как она меня воспринимает, я научился большему, чем она могла извлечь для себя из моих усохших полицейских мозгов».

Они стояли у окна на верхнем этаже, откуда открывался вид на побережье. Прожектора уже установили; Нюберг, который наконец-то прибыл на место, злобно жестикулировал и руководил манипуляциями с полиэтиленовой покрышкой, криво натянутой над лодкой. Внешние ограждения охранялись полицейскими в длиннополых красных пиджаках. Дождь зарядил еще сильнее, и народа за ограждениями было немного.

— Я начинаю думать, что ошибся, — сказал Валландер, глядя, как натягивают полиэтилен. — Никаких следов убийства в доме нет.

— Убийца мог после себя прибраться, — возразила Анн-Бритт.

— Что было на самом деле, мы узнаем только после того, как Нюберг прочешет весь дом, — сказал Валландер. — Скажем так, я испытываю какое-то противоречивое ощущение. И все-таки я думаю, что это произошло за пределами дома.

Они молча вернулись на нижний этаж.

— Почты перед дверью нет, — сказала Анн-Бритт. — Вокруг дома — забор. Где-то должен быть почтовый ящик.

— Разберемся позже, — ответил Валландер.

Войдя в большую гостиную, Валландер встал посередине. Анн-Бритт остановилась в дверях, глядя на него так, словно ожидала, что он устроит импровизированное чтение стихов.

— Я все спрашиваю себя, чего же здесь не хватает, — сказал Валландер. — Вроде бы все как положено. Дом одинокого мужчины, где все на своих местах, никаких тебе неоплаченных счетов, одиночество въелось в стены, как старый дым сигар. В эту логику не вписывается только то, что сам мужчина лежит теперь на побережье мертвый под красной лодкой Йорана Линдгрена.

Тут он сам себя поправил.

— Единственное не вписывается в эту логику, — сказал он. — Лампа у входа в сад выбита.

— Она запросто могла разбиться, — удивленно возразила Анн-Бритт.

— Да, — согласился Валландер. — И все же что-то здесь не так.

В дверь постучали. Валландер открыл, на пороге под дождем стоял Хансон, у которого по лицу стекала вода.

— Ни Нюберг, ни врач не смогут продолжить, пока мы не перевернем лодку, — сказал он.

— Переворачивайте, — распорядился Валландер. — Я скоро приду.

Хансон исчез под дождем.

— Надо начинать с его семьи, — сказал он. — Где-то должна быть записная книжка.

— Кое-что все-таки странно, — сказала Анн-Бритт. — Повсюду сувениры, напоминающие о множестве путешествий, совершенных за долгую жизнь, о бесчисленных встречах. И ни одной семейной фотографии.

Валландер осмотрел гостиную и понял, что Анн-Бритт права. Его огорчило, что он сам этого не заметил.

— Может быть, он не хотел вспоминать о прошлом, — неуверенно предположил Валландер.

— Женщина обязательно развесила бы на стенах фотографии своей семьи, — сказала Анн-Бритт. — Может быть, мне поэтому пришла в голову такая мысль.

На столе возле дивана стоял телефон.

— В кабинете у него тоже есть телефон, — сказал Валландер, кивнув в сторону кабинета. — Поищи там, а я начну здесь.

Он сел на корточки возле низкого телефонного столика. Около телефона лежал пульт от телевизора. «Он мог одновременно разговаривать по телефону и смотреть телевизор, — подумал Валландер. — Прямо как я. В нашем мире люди хотят держать под контролем одновременно телевизор и телефон». Он пролистал телефонные справочники, не найдя каких-либо личных пометок. Затем осторожно выдвинул два ящика из бюро, стоявшего за телефонным столиком. В одном лежал альбом с марками, в другом — тюбик с клеем и коробка с кольцами для салфеток. Только он направился в кабинет, как зазвонил телефон. Валландер вздрогнул. В дверях кабинета тотчас возникла Анн-Бритт. Осторожно присев на край дивана, он снял трубку.

— Алло, — сказал женский голос. — Густав? Почему ты не звонишь?

— Кто говорит? — спросил Валландер.

Женский голос вдруг сделался очень натянутым.

— Это мать Густава Веттерстедта, — сказала женщина. — С кем я разговариваю?

— Меня зовут Курт Валландер. Я полицейский из Истада.

Стало слышно ее дыхание. У него промелькнула мысль, что женщина, должно быть, очень стара, если она мать Веттерстедта. Валландер подал знак смотревшей на него Анн-Бритт.

— Что-нибудь случилось? — спросила женщина.

Валландер не знал, как ему поступить. Это было против всех писанных и неписанных законов — сообщать трагическую весть близким родственникам по телефону. С другой стороны, он уже представился и сказал, что он из полиции.

— Алло, — сказала женщина. — Вы меня слышите?

Валландер не ответил. Он беспомощно смотрел на Анн-Бритт.

Затем он сделал нечто, что впоследствии так и не смог себе объяснить.

Он повесил трубку.

— Кто это? — спросила Анн-Бритт.

Валландер молча покачал головой.

Он снова снял трубку и позвонил в полицейский центр Стокгольма на Кунгсхольмене.

7

В девять часов телефон Густава Веттерстедта зазвонил опять. Коллеги Валландера из Стокгольма сообщили матери Веттерстедта о смерти сына. Теперь звонил криминальный инспектор, представившийся как Ханс Викандер из полиции Эстермальма.

— Мы ей сообщили, — сказал Викандер. — Она очень стара, поэтому я взял с собой священника. Надо сказать, что, несмотря на свои 94 года, она держала себя в руках.

— А может быть, именно поэтому, — ответил Валландер.

— Мы ищем двоих детей Веттерстедта, — продолжал Ханс Викандер. — Старший сын работает в нью-йоркском отделении ООН. Дочь помладше, живет в Уппсале. Мы рассчитываем связаться с ними в течение вечера.

— А что его бывшая жена? — спросил Валландер.

— Которая из них? Он был женат трижды.

— Все три. Мы потом свяжемся с ними.

— У меня есть для тебя кое-что интересное, — продолжал Викандер. — Когда мы разговаривали с матерью, она сказала, что Веттерстедт звонил ей каждый вечер ровно в девять.

Валландер посмотрел на часы. Было три минуты десятого. Он тотчас понял, что имел в виду Викандер.

— Вчера он не позвонил, — сказал тот. — Она ждала до половины десятого. А потом позвонила сама. Никто не брал трубку, хотя она утверждает, что прозвучало по меньшей мере пятнадцать гудков.

— А что было позавчера?

— Она не помнит точно. Говорит, у нее ужасно плохая память на текущие события.

— Больше она ничего не сказала?

— Я толком не знал, о чем ее спрашивать.

— Надо нам еще раз с ней поговорить, — сказал Валландер. — Лучше будет, если ты возьмешь это на себя, потому что с тобой она уже знакома.

— Со второй недели июля у меня отпуск, — ответил Викандер. — До этого я в твоем распоряжении.

Разговор закончился. В коридор вошла Анн-Бритт, которая ходила проверять почтовый ящик.

— Газеты за вчера и сегодня, — сообщила она. — Телефонный счет. Никаких личных писем. Он пролежал под лодкой не особенно долго.

Валландер встал с дивана.

— Пройдись по дому еще разок, — попросил он. — Посмотри, не найдешь ли признаков того, что какие-то вещи украдены. Я пойду спущусь и осмотрю тело.

Дождь заметно усилился. Пробегая по саду, Валландер вспомнил, что обещал навестить отца. Поморщившись, он вернулся в дом.

— Будь другом, — сказал он Анн-Бритт, войдя в коридор. — Позвони моему отцу, передай привет и скажи, что я занят срочным расследованием. Если он спросит, кто ты, можешь сказать, что ты наш новый шеф.

Она кивнула и улыбнулась. Валландер продиктовал номер телефона. Затем он снова выбежал под дождь.

Место преступления, освещенное мощными прожекторами, производило страшное впечатление. С неприятным чувством Валландер зашел под навес. Тело Густава Веттерстедта лежало на спине на подстилке из полиэтилена. Прибывший врач осветил фонариком горло трупа. Увидев Валландера, он прервал осмотр.

— Как вы себя чувствуете? — спросил врач.

И только тут Валландер узнал его. Это был тот самый врач, который несколько лет назад осматривал его ночью в приемной неотложки, когда Валландер думал, что у него сердечный приступ.

— Несмотря на случившееся, хорошо, — ответил Валландер. — Рецидивов не было.

— Выполняете мои рекомендации? — спросил врач.

— Нет, конечно, — уклончиво промямлил Валландер.

Он рассматривал труп, думая о том, что даже теперь, будучи мертвым, Веттерстедт производит то же впечатление, что когда-то с экрана телевизора. В его лице было что-то холодное и категорическое, несмотря на то, что лицо это было покрыто запекшейся кровью. Валландер нагнулся к трупу и осмотрел рану на лбу, тянувшуюся к макушке со срезанным волосяным покровом.

— Отчего наступила смерть? — спросил Валландер.

— Сильный рубленный удар вдоль позвоночника, — ответил врач. — Смерть была мгновенной. Позвоночник разрублен почти до самого основания. Должно быть, он умер прежде, чем упал на землю.

— Вы уверены, что это произошло вне дома? — спросил Валландер.

— Думаю, да. По всей вероятности, удар был нанесен из-за спины. Можно с уверенностью утверждать, что сила удара сзади повалила его на живот. Во рту и в глазах песчинки. Возможно, это случилось где-то поблизости.

— Должны быть следы крови, — сказал Валландер.

— Дождь все осложняет, — ответил врач. — Но если вы разроете верхний слой, то, может быть, найдете кровь.

Валландер кивнул на изувеченную голову Веттерстедта.

— Что вы можете об этом сказать? — спросил он.

Врач пожал плечами.

— Надрез на лбу сделан острым ножом, — сказал он. — А может, бритвой. Волосяной покров содран. Сделано это до или после удара по позвоночнику, я пока сказать не могу. Этим займутся патологоанатомы из Мальмё.

— Мальмстрём будет над чем поработать, — сказал Валландер.

— Кому?

— Вчера мы отправили туда останки девушки, которая подожгла себя. А теперь везем мужчину со снятым скальпом. Я разговаривал с патологоанатомом по имени Мальмстрём. Есть там одна женщина.

— Даже не одна, — ответил врач. — Но как раз с ней я не знаком.

Валландер присел на корточки возле трупа.

— А вы как думаете, — спросил он у врача. — Что здесь произошло?

— Убийца знал, чего хочет, — ответил врач. — Удар профессионального палача. Но то, что с него сняли скальп! Это дело рук сумасшедшего.

— Или индейца, — задумчиво прибавил Валландер.

Поднявшись, он почувствовал, как стрельнуло в коленях. Время, когда безнаказанно можно было посидеть на корточках, давно для него миновало.

— У меня все, — сказал врач. — Я уже сообщил в Мальмё, что мы скоро прибудем с телом.

Валландер не ответил. Его внимание привлекла одна деталь в одежде Веттерстедта. Ширинка была расстегнута.

— Вы трогали одежду? — спросил он врача.

— Только сзади, вокруг раны на позвоночнике, — ответил тот.

— Я хочу попросить вас кое о чем, — продолжил он. — Не могли бы вы проверить, все ли на месте у него в ширинке?

Врач удивленно взглянул на Валландера.

— Если убийца срезал половину макушки, то он с таким же успехом мог отрезать и кое-что другое, — пояснил Валландер.

Врач кивнул и натянул на руки полиэтиленовые перчатки. Затем осторожно засунул руку в ширинку и пощупал внутри.

— Кажется, все на месте, — сказал он, вытащив руку.

Валландер кивнул.

Тело Веттерстедта увезли. Валландер повернулся к Нюбергу, стоявшему на коленях около лодки, которую успели перевернуть дном вниз.

— Ну как? — спросил Валландер.

— Не знаю, — ответил Нюберг. — Этот дождь уничтожил все следы.

— Все-таки надо покопать здесь завтра, — сказал Валландер и пересказал слова врача. Нюберг кивнул.

— Если кровь есть, мы ее раскопаем. Ты хочешь, чтобы мы особенно тщательно поискали в каком-нибудь конкретном месте?

— Вокруг лодки, — ответил Валландер. — А потом в районе от входа в сад вниз к морю.

Нюберг показал на открытую сумку. В ней лежало несколько пакетов.

— Я нашел у него в карманах только спичечный коробок, — сказал он. — Ключи у тебя. А одежда очень высокого качества. Не считая деревянных башмаков.

— Кажется, в доме ничего не тронуто, — сказал Валландер. — Но хорошо бы ты осмотрел его сегодня же вечером.

— Я не могу быть в двух местах одновременно, — проворчал Нюберг. — Если осталась возможность откопать какие-то следы здесь, надо делать это, пока дождь не смыл их окончательно.

Валландер возвращался в дом, когда обнаружил, что Йоран Линдгрен все еще здесь. Валландер подошел к нему. Он заметил, что Линдгрен замерз.

— Езжайте домой, — сказал он.

— Можно мне позвонить папе и рассказать? — спросил он.

— Можно, — ответил Валландер.

— А что произошло? — спросил Йоран Линдгрен.

— Пока не знаем, — сказал он.

За ограждениями по-прежнему стояла кучка любопытных, наблюдавших за работой полиции. Несколько пожилых людей, молодой человек с собакой, парень на мопеде. Валландер нервно подумал о том, что́ предстоит полицейским. Министр юстиции, которому разрубили позвоночник, а вдобавок еще и скальпировали, — это новость, которую газеты, радио и телевидение будут муссировать каждый день. Единственный положительный момент, который можно себе вообразить в этой ситуации, — то, что девушка, сгоревшая на рапсовом поле Саломонсона, не попадет на первую полосу газет.

Ему захотелось по нужде. Спустившись к воде, Валландер расстегнул ширинку. «А может, все просто, — подумал он. — Ширинка у Веттерстедта расстегнута потому, что в тот момент, когда на него напали, он мочился».

Он стал подниматься к дому. Но внезапно остановился. У него было такое чувство, будто он что-то упустил из виду. И тут он вспомнил, что́. Он пошел обратно к Нюбергу.

— Ты не знаешь, где Сведберг? — спросил он.

— Наверное, пытается найти еще полиэтилен, а лучше бы брезент. Надо накрыть песок, пока все дождем не смыло.

— Я хочу поговорить с ним, когда он вернется, — сказал Валландер. — А где Мартинсон с Хансоном?

— Мартинсон, наверное, поехал купить какой-нибудь еды, — с кислым видом ответил Нюберг. — Но у кого сейчас есть время на еду, черт возьми?

— Мы можем послать кого-то, чтобы тебе купили перекусить, — сказал Валландер. — А где Хансон?

— Он должен проинформировать кого-нибудь из прокуроров. Я не голоден.

Валландер снова отправился к дому. Он снял насквозь промокшую куртку, стянул сапоги и почувствовал, что проголодался. Анн-Бритт сидела в кабинете Веттерстедта и осматривала содержимое письменного стола. Валландер вошел на кухню и включил свет. Он вспомнил, как они пили кофе, сидя на кухне у Саломонсона. А теперь Саломонсон мертв. По сравнению с кухней фермера, кухня Веттерстедта представляла собой совсем другой мир. По стенам развешаны блестящие медные сковороды. Посередине — открытая жаровня с вытяжкой на месте бывшего дымохода старинной духовой печи. Валландер открыл холодильник и достал сыр с пивом. В одном из красивых шкафчиков, которыми были увешаны стены, он нашел сухие хлебцы. Без единой мысли в голове, он уселся за стол и принялся есть. Когда в коридор вошел Сведберг, он как раз окончил трапезу.

— Нюберг сказал, ты хочешь поговорить со мной?

— Ну что, нашел брезент?

— Продолжаем работать, накрыли как смогли. Мартинсон звонил в метеоцентр выяснить, когда прекратится дождь. Узнал, что будет лить всю ночь. А потом у нас появится несколько часов, прежде чем дождь зарядит заново. Но в этот промежуток подует настоящий летний ветрила.

На полу вокруг сведберговых сапог образовалась лужа. Но Валландер не стал говорить ему, что сапоги надо бы снять. Едва ли они найдут тайну смерти Густава Веттерстедта у него на кухне.

Сведберг сел и вытер волосы носовым платком.

— Я смутно помню, что как-то ты говорил, будто в молодости увлекался историей индейцев, — начал Валландер. — Я не ошибся?

Сведберг удивленно посмотрел на него.

— Да, — сказал он. — Я много читал про индейцев. И никогда не смотрел всех этих фильмов, которые все равно не говорят правду об их жизни. Я переписывался со знатоком индейской культуры Ункасом, который когда-то победил в телевизионном конкурсе — меня тогда еще и на свете не было. Он многому меня научил.

— Ты, наверно, недоумеваешь, почему я спросил тебя об этом? — продолжал Валландер.

— Да, собственно, нет, — ответил Сведберг. — Ведь убийца снял скальп с Веттерстедта.

Валландер внимательно посмотрел на него.

— Ты так считаешь?

— Если считать скальпирование искусством, то преступник владеет им почти в совершенстве. Один надрез острым ножом на лбу. Затем несколько надрезов вдоль висков. Чтобы одним махом содрать кожу.

— Он умер от рубленой раны чуть пониже лопаток, — продолжал Валландер.

Сведберг пожал плечами.

— Индейские воины наносили удар в голову, — сказал он. — Позвоночник разрубить трудно. Топор надо держать косо. Особенно, если жертва находится в движении.

— А если жертва стоит неподвижно?

— В любом случае индейцы так не делали, — ответил Сведберг. — Не в их обычаях было убивать человека со спины. Да и вообще убивать кого-либо.

Валландер наклонил голову и подпер лоб рукой.

— Почему тебя это интересует? — спросил Сведберг. — Вряд ли Веттерстедта зарубил индеец.

— А кто еще мог снять скальп?

— Сумасшедший, — ответил Сведберг. — Тот, кто это совершил, явно не в себе. Мы должны поймать его как можно скорее.

— Знаю, — сказал Валландер.

Сведберг поднялся и вышел. Валландер взял половую тряпку и вытер лужу на полу. Затем пошел к Анн-Бритт Хёглунд. Было почти пол-одиннадцатого.

— Голос у твоего отца был невеселый, — сказала она, когда Валландер очутился у нее за спиной. — Кажется, больше всего его разозлило то, что ты не позвонил ему раньше.

— И здесь он прав, — ответил Валландер. — Нашла что-нибудь?

— На удивление мало, — ответила она. — На первый взгляд, ничего не украдено. Замки на шкафах целы. Наверно, у него была домработница, которая и поддерживала порядок в таком огромном доме.

— Почему ты так думаешь?

— Есть два обстоятельства. Во-первых, существует большая разница между тем, как наводит порядок мужчина, и как это делает женщина. Не спрашивай, почему. Просто это так, и все тут.

— А второе?

— Я нашла ежедневник с пометкой «поломойка» и указанием времени. Пометка повторяется два раза в месяц.

— Там на самом деле написано «поломойка»?

— Прекрасное старинное слово с пренебрежительным оттенком.

— Посмотри, когда она приходила в последний раз.

— В этот четверг.

— Теперь понятно, почему везде так чисто прибрано.

Валландер опустился на стул по другую сторону письменного стола.

— А что там у вас на берегу? — спросила она.

— Рубленый удар вдоль позвоночника. Мгновенная смерть. Убийца снял скальп и испарился.

— Раньше ты говорил, что преступники орудовали по крайней мере вдвоем.

— Знаю, — ответил он. — Но на настоящий момент я могу сказать только, что мне все это совершенно не нравится. Зачем кому-то понадобилось убивать пожилого мужчину, который жил в уединении в течение двадцати лет? И почему с него сняли скальп?

Они молчали. Валландер думал о сгоревшей девочке. О мужчине со срезанным скальпом. И о проливном дожде за окном. Он попытался отделаться от маячивших перед глазами неприятных картин, вспоминая, как они с Байбой сползали с подветренной стороны песчаных дюн у Скагена. Но девочка с горящими волосами все бежала и бежала. А Веттерстедт лежал на носилках в машине, направлявшейся в Мальмё.

Усилием воли отогнав мрачные мысли, Валландер посмотрел на Анн-Бритт.

— Твои предположения, — сказал он. — Что ты об этом думаешь? Что же в действительности произошло? Рассказывай по порядку. Ни о чем не умалчивая.

— Он вышел из дома, — сказала Анн-Бритт. — Хотел прогуляться по побережью. Встретиться с кем-нибудь. Или просто поразмяться. Но вышел он ненадолго.

— Почему?

— Деревянные башмаки. Старые и поношенные. Неудобные. Но вполне подходящие, если собираешься немного прогуляться.

— Продолжай.

— Это случилось вечером. Что говорит медэксперт по поводу времени?

— Он пока не знает. Продолжай. Почему вечером?

— Днем слишком велик риск, что тебя заметят. В это время года на побережье всегда кто-нибудь да есть.

— Это все?

— Явный мотив отсутствует. Но я думаю, можно предположить, что у убийцы был план.

— Почему?

— Он отвел себе время на то, чтобы спрятать труп.

— Зачем он это сделал?

— Чтобы оттянуть момент, когда тело будет обнаружено. Чтобы успеть убраться с места преступления.

— Но его никто не видел. И почему ты говоришь, что это был «он»?

— Вряд ли женщина ударит человека топором по позвоночнику. Женщина, доведенная до отчаяния, может дать мужчине топором по голове. Но она не станет снимать скальп. Убийца — мужчина.

— Что нам о нем известно?

— Ничего. Если только ты не знаешь чего-то, что неизвестно мне.

Валландер покачал головой.

— Ты сообщила примерно то, что мы уже знаем, — сказал он. — Думаю, пора предоставить дом в распоряжение Нюберга и его людей.

— Вокруг этого дела будет большой переполох, — сказала она.

— Да уж, — ответил Валландер. — Завтра начнется. Тебе повезло, что ты уходишь в отпуск.

— Хансон уже спрашивал, могу ли я отложить отпуск. Я сказала, что могу, — ответила Анн-Бритт.

— Езжай домой, — сказал Валландер. — Я собираюсь сказать всем, что мы встречаемся завтра рано утром в семь часов, чтобы разобраться с работой по розыску.

Когда Валландер остался один, он прошелся по дому еще раз. Он понимал, что надо как можно скорее составить представление о том, что за человек был Густав Веттерстедт. Им известно об одной его привычке — каждый день в определенное время он звонил матери. А все остальное им пока неизвестно. Вернувшись на кухню, Валландер разыскал бумагу в одном из кухонных шкафчиков. Затем он составил для себя памятку о том, что надо сказать во время завтрашнего совещания следственной группы. Через несколько минут пришел Нюберг. Он снял с себя мокрый дождевик.

— Что именно нам надо искать? — спросил он.

— Место, где было совершено убийство, — ответил Валландер. — Оно так и не найдено. Хочу исключить вероятность того, что Веттерстедт был убит в доме. Исследуй помещение, как ты обычно это делаешь.

Нюберг кивнул и вышел. Тотчас вслед за этим Валландер услышал, как тот отчитывает одного из своих сотрудников. Валландер подумал, что хорошо бы съездить домой и поспать несколько часов. Потом решил пройтись по дому еще раз. Он начал с подвала. Через час он добрался до верхнего этажа, зашел в просторную спальню, открыл гардероб. Осмотрел костюмы Веттерстедта и стал исследовать дно. С нижнего этажа доносился раздраженный голос Нюберга. Валландер собрался было закрыть дверцы гардероба, но взгляд его наткнулся на маленькую сумочку, лежавшую в углу. Он нагнулся и достал ее. Присев на край кровати, он открыл сумочку. В ней был фотоаппарат. Не сказать, чтобы очень дорогостоящий, приблизительно такой же Линда купила год назад. Валландер увидел, что в нем есть пленка. Семь кадров из тридцати шести были отсняты. Валландер засунул фотоаппарат обратно в сумку. Затем он спустился к Нюбергу.

— В этой сумке лежит фотоаппарат, — сказал он. — Прояви пленку и напечатай фотографии как можно скорее.

Было около полуночи, когда Валландер покинул дом Веттерстедта. Дождь продолжал лить как из ведра.

Он поехал прямо домой.

Он поднялся к себе и уселся на кухне. Интересно, что же заснято на пленке?

Дождь барабанил в оконное стекло.

Он вдруг почувствовал, как, крадучись, приближается страх.

Что-то случилось. И вдруг он понял, что это лишь начало грядущей катастрофы.

8

В четверг утром 23 июня в полицейском управлении Истада настроение царило совсем не отпускное. В половине третьего Валландера разбудил журналист из «Дагенс Нюхетер», который пронюхал в полиции Эстермальма о смерти Густава Веттерстедта. Когда Валландеру наконец-то удалось снова заснуть, позвонили из «Экспрессен». Хансона тоже разбудили ночью. В семь утра они собрались в зале для совещаний, все были бледные и усталые. Пришел и Нюберг, хотя до пяти утра он был занят обыском в доме Веттерстедта. По дороге в кабинет Хансон отвел Валландера в сторонку и сказал, что тот должен взять дело в свои руки.

— Я думаю, Бьёрк знал, что это произойдет, — сказал Хансон. — Поэтому он и ушел.

— Он не ушел, — ответил Валландер. — Его повысили. А кроме того, он не умел заглядывать в будущее. Он был целиком погружен в свои повседневные заботы.

Валландер знал, что ответственность за организацию розыска убийцы Веттерстедта ложится на него. Первая большая трудность заключалась в том, что летом у них всегда была нехватка людей. Он с благодарностью подумал об Анн-Бритт, которая согласилась отложить отпуск. Но что будет с его собственным отпуском? Через две недели он планировал ехать в Скаген вместе с Байбой.

Он сел за стол и посмотрел на окружавшие его усталые лица. Дождь не переставал даже когда пробивался солнечный свет. Перед ним на столе лежала гора записок о поступивших телефонных звонках, которые ему вручили в дежурной части. Валландер отложил записки в сторону и постучал карандашом по столу.

— Пора начинать, — сказал он. — Произошло худшее из того, что могло произойти. Случилось убийство в период отпусков. Мы должны быть начеку, насколько это сейчас возможно. На носу Праздник середины лета, который распахнет двери в участок. В это время всегда что-нибудь да случится, так что уголовный отдел без работы не останется. Приступаем к розыску, принимая это во внимание.

Все промолчали. Валландер повернулся к Нюбергу и спросил, как идут дела с криминологической экспертизой.

— Только бы дождь закончился на пару часов, — ответил Нюберг. — Если мы найдем место, где было совершено убийство, надо будет снять верхний слой песка. А это почти невозможно, пока он сырой. Иначе это будет просто глыба какая-то.

— Я только что звонил дежурному синоптику в Стуруп, — сообщил Мартинсон. — Он рассчитал, что дождь в Истаде прекратится сразу после восьми часов. Но тогда подует штормовой ветер, и так до середины дня. А потом дождь зарядит еще сильнее. И только после этого погода будет ясная.

— То понос, то золотуха, — сказал Валландер. — Для нас проще, если на Праздник середины лета погода неважная.

— В этот раз нам поможет чемпионат по футболу, — сказал Нюберг. — Меньше народа напьется. Будут сидеть у телевизоров.

— А что произойдет, если Швеция проиграет России? — спросил Валландер.

— Этого не случится, — решительно ответил Нюберг. — Мы выиграем.

Валландер понял, что Нюберг интересуется футболом.

— Надеюсь, будет по-твоему, — ответил Валландер.

— Вокруг лодки ничего интересного не найдено, — продолжал Нюберг. — Прочесали участок побережья между садом Веттерстедта, лодкой и ближе к воде. Кое-что уже нашли. Но вряд ли это представляет интерес для следствия. Может быть, за исключением одного.

Нюберг достал полиэтиленовый пакет.

— Это нашел полицейский, помогавший натягивать оградительную ленту. Газовый баллончик. Женщинам рекомендуют носить такие в сумочках, чтобы защищаться в случае нападения.

— Разве они у нас не запрещены? — спросила Анн-Бритт Хёглунд.

— Запрещены, — сказал Нюберг. — Но баллончик лежал там, где он лежал. На песке сразу за ограждениями. Будем искать на нем отпечатки пальцев. Может быть, это что-то даст.

Нюберг убрал пакет обратно в сумку.

— А такую лодку легко перевернуть? — спросил Валландер.

— Это по плечу только человеку с неслыханной силой, — ответил Нюберг.

— Значит, они действовали вдвоем, — сказал Валландер.

— Убийца мог отгрести песок возле лодки, — нерешительно заметил Нюберг. — А спрятав труп, сгрести песок обратно.

— Такая возможность тоже не исключена, — сказал Валландер. — Но насколько это вероятно?

Все промолчали.

— Ничто не указывает на то, что убийство было совершено в доме, — продолжал Нюберг. — Следов крови или других признаков преступления там не найдено. Все вещи целы. А было ли что-нибудь украдено, я сказать не могу. По-моему, не похоже.

— Больше ничего примечательного не найдено? — спросил Валландер.

— По-моему, так весь дом сплошь примечательный, — ответил Нюберг. — Должно быть, у Веттерстедта водились денежки.

Они на мгновение задумались о сказанном. Валландер понял, что пора подытожить разговор.

— Для нас самое важное узнать, когда было совершено убийство, — начал он. — Врач, осмотревший тело, сказал, что это случилось на побережье. Он нашел песчинки во рту и в глазах. Будем ждать заключения судмедэкспертов. Поскольку нам неизвестны мотивы убийства и нет версии, которую можно начать отрабатывать, будем действовать вслепую. Надо разобраться, что за человек был Веттерстедт. С кем он общался? Что у него за привычки? Надо узнать его характер, изучить его жизнь. Нельзя упускать тот факт, что двадцать лет назад он был очень известным человеком. Министром юстиции. В определенном кругу он пользовался популярностью, некоторые его ненавидели. Он был постоянно в центре разных скандалов. Можно ли здесь говорить о мести? Тело разрублено, волосяной покров срезан. С Веттерстедта сняли скальп. Бывали ли такие случаи прежде? Можно ли найти параллели с прежними убийствами? Мартинсон привел в боевую готовность свои компьютеры. Он нашел горничную Веттерстедта, с которой надо поговорить сегодня же.

— Его политическая партия, — напомнила Анн-Бритт Хёглунд.

Валландер кивнул.

— Я как раз к этому подошел. Были ли у него по-прежнему какие-нибудь партийные задания? Общался ли он со старыми друзьями по партии? С этим тоже надо разобраться. Есть ли хоть что-то, что может навести на мысль о возможных мотивах преступления?

— После того как новость вышла в эфир, уже поступило два звонка с признаниями в убийстве Веттерстедта, — сказал Сведберг. — Один звонил из телефонной будки в Мальмё. Он был так разъярен, что слов невозможно было разобрать. Мы попросили коллег из Мальмё выслушать его. Другой позвонивший содержится в клинике Эстерокер. Последний раз его выпускали в феврале. Но совершенно очевидно, что смерть Густава Веттерстедта пробудила новый всплеск старых эмоций.

— Во времена его бытности министром юстиции случилось многое, о чем помним мы все, — сказал Валландер. — Из всех министров правосудия и полицейских начальников, которые приходили и уходили за это время, Веттерстедт меньше всех с нас спрашивал.

Они поделили между собой задания. Валландер захотел лично переговорить с горничной Веттерстедта. Все договорились встретиться вновь в четыре часа во второй половине дня.

— Остались две вещи, — сказал Валландер. — Во-первых, нас будут осаждать фотографы и журналисты. Такое убийство как раз во вкусе масс-медиа. Нам придется столкнуться с газетными афишами, вроде таких: «В Швеции снимают скальпы». Лучше уж сообщить всю информацию прессе прямо сегодня. Мне бы не хотелось этим заниматься.

— Ничего не получится, — сказал Сведберг. — Ты обязан взять ответственность на себя. Как бы ты ни старался этого избежать, ты умеешь общаться с ними лучше, чем остальные.

— Но не могу же я один с ними разговаривать, — воспротивился Валландер. — Пусть и Хансон тоже поучаствует. И Анн-Бритт. Давайте назначим на час дня?

Они уже собрались разойтись, но Валландер попросил их задержаться.

— Мы не можем пустить на самотек расследование по делу о девушке, поджегшей себя на рапсовом поле, — сказал он.

— Ты думаешь, это как-то связано с убийством Веттерстедта? — удивленно спросил Хансон.

— Конечно, нет, — ответил Валландер. — Просто надо продолжать попытки установить личность девушки, пока мы будем заниматься делом Веттерстедта.

— В компьютерной базе данных сведения о ней отсутствуют, — сказал Мартинсон. — Комбинация инициалов ничего не дала. Но я обещаю продолжить поиски.

— Кто-нибудь должен ее хватиться, — сказал Валландер. — Молодая девушка. По-моему, все это странно.

— Лето на дворе, — сказал Сведберг. — Молодежь постоянно куда-то ездит. Несколько недель может пройти, пока ее начнут разыскивать.

— Разумеется, ты прав, — согласился Валландер. — Подождем немного.

Без четверти восемь они разошлись. Валландер провел оперативку в бешеном темпе, поскольку работы у всех было навалом. Вернувшись в свой кабинет, он быстренько просмотрел записи о том, куда нужно позвонить. Срочных звонков вроде не было. Он достал из ящика тетрадь на пружинке и написал имя Густава Веттерстедта в самом верху на первой странице. Затем он откинулся на стуле и прикрыл глаза. «Что можно сказать об этом убийстве? Кто был человек, разрубивший Веттерстедта топором и снявший с него скальп?»

Валландер склонился к столу.

Он записал: «Ничто не указывает на то, что Густава Веттерстедта ограбили, хотя пока что такую возможность, конечно, целиком исключить нельзя. Это отнюдь не случайное убийство, если только это не дело рук сумасшедшего. Убийца заранее отвел время на то, чтобы спрятать труп. Остается мотив мести. Кто имел основания взять реванш у Густава Веттерстедта таким кровавым способом?»

Валландер отложил карандаш и перечитал написанное с растущим неудовольствием.

«Слишком рано, — подумал он. — Я пытаюсь сделать заключительные выводы, которые пока сделать невозможно. Надо повременить».

Он поднялся и вышел из полицейского управления. Дождь кончился. Синоптик со Стурупского аэропорта оказался прав. Валландер поехал на виллу Веттерстедта.

На берегу по-прежнему стояли ограждения. Нюберг со своими людьми убирал брезент, закрывавший берег. Этим утром за ограждениями толпилось много любопытных. Открыв входную дверь при помощи связки ключей Веттерстедта, Валландер направился прямиком в кабинет. Он методично продолжил поиски, начатые Анн-Бритт накануне вечером. На выяснение имени женщины, которая служила у Веттерстедта «поломойкой», ушло не больше получаса. Звали ее Сара Бьёрклунд, а жила она в районе, который, насколько Валландеру было известно, располагался сразу за универмагом у въезда в западную часть города. Он подошел к телефону, стоявшему на столе, и набрал ее номер. Прозвучало восемь сигналов, прежде чем на другом конце сняли трубку. Валландер услышал хриплый мужской голос.

— Я хотел бы поговорить с Сарой Бьёрклунд, — сказал Валландер.

— Ее нет, — ответил мужчина.

— А когда она будет?

— А кто ее спрашивает? — недоброжелательно переспросил мужчина.

— Курт Валландер из полиции Истада.

На другом конце воцарилось долгое молчание.

— Алло, вы меня слышите? — спросил Валландер, не скрывая своего нетерпения.

— Это как-то связано с Веттерстедтом? — спросил мужчина. — Сара Бьёрклунд — моя жена.

— Я хочу поговорить с ней.

— Сейчас она в Мальмё. Она вернется ближе к обеду, во второй половине дня.

— Когда ее можно застать? В какое время? Постарайтесь сказать поточнее!

— В пять она будет наверняка.

— Значит, в пять я буду у вас, — сказал Валландер и повесил трубку.

Он вышел из дома и спустился к Нюбергу. За ограждениями стояла толпа народа.

— Нашли что-нибудь? — спросил Валландер.

Нюберг держал в руке ведро песка.

— Ничего, — ответил он. — Но если он был убит на берегу и упал на песок, надо искать следы крови. Кровь должна была брызнуть струей — на лбу находится мощный кровеносный сосуд.

Валландер кивнул.

— Где был найден баллончик? — спросил он чуть погодя.

Нюберг указал на место за ограждениями.

— Сомневаюсь, что баллончик как-то связан с этим убийством, — сказал Валландер.

— Я тоже, — согласился Нюберг.

Валландер уже собрался было вернуться к автомобилю, как вспомнил, что у него был еще один вопрос к Нюбергу.

— Лампа у входа в сад была выбита, — сказал он. — Не посмотришь?

— А от меня ты чего хочешь? — спросил Нюберг. — Мне что, новую вкрутить?

— Я просто хотел узнать, почему она не горит, — сказал Валландер. — И больше ничего.

Он вернулся в управление. Небо было серым, но дождя не предвиделось.

— Журналисты звонят весь день, не переставая, — сообщила Эбба, когда он проходил мимо дежурной части.

— Им назначили встречу на час дня, — ответил Валландер. — А где Анн-Бритт?

— Вышла секунду назад. Она не сказала, куда направляется.

— А Хансон куда подевался?

— По-моему, он у Пера Окесона. Найти его?

— Нам надо подготовиться к пресс-конференции. Проследи, чтобы в конференц-зале было достаточно стульев. Будет очень много народа.

Валландер вошел в свой кабинет и стал готовиться к выступлению перед прессой. Где-то через полчаса в дверь постучала Анн-Бритт Хёглунд.

— Я ездила к Саломонсону, — сказала она. — Кажется, я нашла ключ к загадке, где девушка раздобыла столько бензина.

— У Саломонсона на скотном дворе хранился бензин?

Анн-Бритт утвердительно кивнула.

— Тогда все понятно, — сказал Валландер. — Значит, она могла прийти на рапсовое поле пешком. Ей незачем было ехать на машине или на велосипеде.

— Могли они быть знакомы с Саломонсоном? — спросила Анн-Бритт.

Валландер задумался.

— Нет, — ответил он. — Саломонсон не соврал. Он до этого никогда ее не видел.

— Значит, девушка пришла откуда-то пешком. Она зашла на скотный двор и нашла канистры с бензином. Пять из них она захватила с собой на рапсовое поле. А затем подожгла себя.

— Примерно так, — сказал Валландер. — Даже если мы установим личность, нам никогда не удастся до конца разобраться в том, что же в действительности произошло.

Они сходили за кофе и обсудили, что будут говорить на пресс-конференции. Около одиннадцати к ним присоединился Хансон.

— Я разговаривал с Пером Окесоном. Он сказал, что собирается связаться с главным прокурором.

Валландер оторвался от своих бумаг и удивленно посмотрел на него.

— Это еще зачем?

— Густав Веттерстедт был когда-то важной птицей. Десять лет назад убили премьер-министра. А теперь убит министр юстиции. Думаю, он хочет проследить за тем, чтобы расследование проводилось с особой тщательностью.

— Если бы Веттерстедт до сих пор был министром юстиции, это было бы понятно, — сказал Валландер. — Но ведь умер пожилой пенсионер, который уже давно не при делах.

— Скажи об этом Окесону сам, — ответил Хансон. — Я просто пересказал его слова.

В час дня они сидели в конференц-зале на невысокой трибуне. Они договорились по возможности сократить встречу. Самое главное — предотвратить шквал диких и необоснованных газетных спекуляций. Поэтому они решили отвечать расплывчато на вопрос, как был убит Веттерстедт. Они вообще не будут упоминать о содранном скальпе.

Зал был битком набит народом. Как и предсказывал Валландер, шведские газеты решили, что убийство Веттерстедта — дело чрезвычайно важное. Валландер насчитал три видеокамеры разных телеканалов.

Потом, когда конференция была окончена и последний журналист удалился, Валландер отметил, что все прошло на редкость гладко. На вопросы они отвечали очень коротко, все время ссылаясь на то, что в интересах следствия они не могут говорить более подробно и сообщать детали происшедшего. Под конец журналисты поняли, что им не пробиться сквозь невидимую стену, которую Валландер выстроил вокруг себя и своих коллег. Когда журналисты покинули зал, он позволил представителям местного радио взять у него интервью, тогда как Анн-Бритт Хёглунд стояла перед одной из видеокамер.

Под конец пресс-конференции Пер Окесон незаметно прокрался в зал и встал позади журналистов. Теперь он поджидал, когда Валландер освободится.

— Говорят, ты собираешься позвонить главному прокурору, — сказал Валландер. — Уже поступили какие-нибудь указания?

— Он хочет, чтобы его держали в курсе дела, — ответил Пер Окесон.

— Мы будем информировать тебя каждый день, — заверил его Валландер. — И, разумеется, сообщим, когда в деле произойдут серьезные сдвиги.

— У тебя все?

— Все.

В четыре часа ненадолго собралась следственная группа. Валландер знал, что сейчас работа идет полным ходом, не время для отчетов. Они договорились встретиться на следующий день в восемь, если не произойдет каких-либо чрезвычайно важных событий.

В пять Валландер вышел из полицейского управления и поехал к Саре Бьёрклунд. В этой части города он практически никогда не бывал. Он припарковался и прошел через садовую калитку. Дверь открылась, прежде чем он успел подойти к дому. Женщина, стоявшая на пороге, оказалась моложе, чем он предполагал. Ей можно было дать лет тридцать. Она и была той самой «поломойкой», служившей у Густава Веттерстедта. Он мельком подумал о том, знала ли она, как называл ее Веттерстедт за глаза.

— Добрый день, — сказал Валландер. — Я звонил вам сегодня. Это вы Сара Бьёрклунд?

— Я вас узнала, — ответила она, кивнув.

Она пригласила его в дом. На столе в гостиной стояло блюдо с булочками и кофе в термосе. С верхнего этажа доносился голос мужчины, который пытался приструнить расшумевшихся детей. Валландер сел и огляделся вокруг. Если бы он увидел на стене рисунки своего отца, то совсем не удивился бы. «Собственно, для полноты картины не хватает только их», — мелькнуло у него в голове. Пожилой рыбак, цыганка и плачущие дети уже висели на своих местах. Недостает только папиных пейзажей. С глухарями или без.

— Хотите кофе? — спросила она.

— Можно на ты,[3] — ответил Валландер. — Спасибо, не откажусь.

— Густав Веттерстедт никому не позволял разговаривать с ним на ты, — сказала она неожиданно. — Он приказал это строго-настрого, как только я к нему устроилась.

Валландер был благодарен ей за то, что сразу мог приступить к делу. Он вынул из кармана небольшой блокнот для записей и карандаш.

— Значит, тебе уже известно, что Веттерстедт убит? — начал он.

— Это ужасно, — ответила она. — Кому это могло понадобиться?

— Нам самим интересно, — сказал Валландер.

— Его в самом деле нашли на берегу? Под этой гадкой лодкой, которую было видно с верхнего этажа?

— Да, — ответил Валландер. — Но давай по порядку. Ты убиралась в доме Густава Веттерстедта?

— Да.

— Как долго ты там проработала?

— Скоро уж три года. Я тогда осталась без работы. А за квартиру надо платить. Пришлось работать уборщицей. Я нашла это место по объявлению в газете.

— Как часто ты там появлялась?

— Два раза в месяц. Каждый второй четверг.

Валландер сделал пометку.

— Всегда по четвергам?

— Всегда.

— У тебя были свои ключи?

— Нет. Ключей он мне никогда не давал.

— Почему?

— Когда я убиралась, он следил за каждым моим шагом. От этого было так тягостно. Зато платил хорошо.

— Ты никогда не замечала ничего необычного?

— Например?

— У него кто-нибудь бывал?

— Никогда.

— И на обед он никого не приглашал?

— Не знаю, во всяком случае грязную посуду за кем-либо у Веттерстедта мне убирать не приходилось.

Валландер на минуту задумался.

— Что он был за человек?

Она ответила, не раздумывая.

— Про таких обычно говорят — «вот-вот лопнет от важности».

— Что ты хочешь сказать?

— Он обращался со мной снисходительно. Я была для него всего лишь бабой, которая моет в доме полы. Хотя когда-то он возглавлял партию, которая защищала наши интересы. Интересы тех самых уборщиц.

— Ты знала, что за глаза он называет тебя поломойкой?

— Да меня это нисколько не удивляет.

— И ты продолжала у него работать?

— Я же сказала, что он хорошо платил.

— Постарайся вспомнить свое последнее посещение. Была ты там на прошлой неделе?

— Все было, как обычно. Сейчас попробую вспомнить. Да нет, он вел себя, как всегда.

— За эти три года не случилось ничего из ряда вон выходящего?

Валландер заметил, что женщина колеблется с ответом. Он тотчас насторожился.

— Было один раз в прошлом году, — начала она неуверенно. — В ноябре. Не знаю, что на меня нашло. Но я перепутала дни. И вместо четверга пришла в пятницу утром. А из гаража как раз выезжал черный автомобиль. С такими стеклами, сквозь которые ничего не видно снаружи. Я позвонила в дверь, как обычно. Прежде чем он открыл, прошло много времени. Когда он меня увидел, то весь побелел от ярости. И захлопнул дверь. Я думала, он меня уволит. Но когда я пришла в следующий раз, он ничего не сказал. И внимания не обратил на происшедшее.

Валландер ждал продолжения, но его так и не последовало.

— Это все?

— Да.

— От него выехал большой черный автомобиль?

— Да.

Валландер понял, что дольше задерживаться не может. Он быстро допил кофе и встал.

— Когда еще что-нибудь вспомнишь, позвони, буду тебе за это признателен, — сказал он.

«К нему приезжали на большом черном автомобиле, — думал Валландер по дороге в город. — Кто же был в этом автомобиле? Надо разобраться».

Было шесть часов. Подул сильный ветер.

Пошел дождь.

9

К тому времени, когда Валландер вернулся в дом Веттерстедта, Нюберг и его сотрудники уже успели перетаскать уйму песка, но место преступления так и не нашли. Когда опять зарядил дождь, Нюберг тотчас распорядился снова накрыть берег брезентом. Придется подождать, пока погода улучшится. Валландер чувствовал — рассказ Сары Бьёрклунд о происшествии с черным автомобилем означает, что в безупречном панцире великолепного Густава Веттерстедта пробита маленькая, но ощутимая брешь. Сара увидела то, что для чужих глаз не предназначалось. Никак иначе нельзя истолковать злость Веттерстедта или тот факт, что он ни словом не обмолвился о происшедшем. Бешенство и молчание — две стороны одной медали.

Нюберг расположился на стуле в гостиной Веттерстедта и пил кофе. Валландер подумал, что термос Веттерстедта, должно быть, очень старый. Он напоминал о 50-х годах. Перед тем как сесть, Нюберг положил на стул газету, чтобы не повредить возможные следы на обшивке.

— Не нашел я пока что твоего места преступления, — сказал Нюберг. — А теперь искать нельзя, дождь на улице.

— Вы, разумеется, накрыли все брезентом? — спросил Валландер. — Ветер дует все сильнее и сильнее.

— Брезент не сдует, — ответил Нюберг.

— Думаю продолжить обыск письменного стола, — сказал Валландер.

— Хансон звонил, — продолжил Нюберг. — Он разговаривал с детьми Веттерстедта.

— Только сейчас? — спросил Валландер. — Я думал, он уже давно это сделал.

— Ничего не знаю, — ответил Нюберг. — Просто передаю его слова.

Валландер вошел в кабинет и уселся за письменный стол. Он направил лампу так, чтобы охватить большую часть поверхности. Затем выдвинул один из ящиков в левой тумбочке стола. В нем лежала копия годовой налоговой декларации. Валландер достал ее и положил перед собой. Веттерстедт задекларировал доход почти что в миллион крон. Изучив декларацию, Валландер увидел, что в список включены доходы, начиная с личных пенсионных сбережений и заканчивая дивидендами от акций. Из перечня Центральной биржи ценных бумаг Валландер узнал, что у Веттерстедта были акции традиционных крупных компаний. Он инвестировал в «Эриксон», «Азия Браун Бовери», «Вольво» и «Роттнерос». Помимо этих доходов Веттерстедт декларировал гонорар от Министерства иностранных дел и от издательства «Тиденс». Во время пребывания на посту министра Веттерстедт декларировал пять миллионов. Валландер взял это на заметку. Он положил декларацию на место и выдвинул следующий ящик. В нем лежало что-то, напоминавшее фотоальбом. «Теперь пошли семейные фотографии, которых так не хватало Анн-Бритт», — подумал он. Валландер достал альбом и открыл первую страницу. Он перелистывал страницы с возрастающим удивлением. Альбом состоял из старинных порнографических снимков. Некоторые были чересчур вызывающими. Валландер заметил, что некоторые страницы перелистываются легче, чем остальные. По всей вероятности, Веттерстедт с пристрастием изучал снимки, на которых изображались юные девушки. Внезапно во входную дверь постучали. Вошел Мартинсон. Валландер кивнул и показал на раскрытый альбом.

— Одни коллекционируют марки, — сказал Мартинсон. — Другие могут собирать такого рода фотографии.

Валландер закрыл альбом и положил его обратно в ящик стола.

— Позвонил адвокат Шёгрен из Мальмё, — сказал Мартинсон. — Он сказал, что у него есть завещание Густава Веттерстедта. Наследство довольно большое. Я спросил, не объявились ли какие-нибудь неожиданные наследники. Но нет — все досталось близким родственникам. А еще Веттерстедт скопил капитал, который пойдет на стипендии для молодых юристов. Деньги он уже давно отложил и заплатил налоги с этой суммы.

— Это понятно, — сказал Валландер. — Густав Веттерстедт был человек зажиточный. А разве он не был сыном бедного портового рабочего?

— Сведберг занимается изучением его биографии, — ответил Мартинсон. — Говорят, он разыскал какого-то партийного секретаря с хорошей памятью, который может многое рассказать о Веттерстедте. Но я пришел поговорить о девушке, которая покончила с собой на рапсовом поле Саломонсона.

— Ты нашел информацию о ней?

— Нет. Но компьютер выдает более двух тысяч предложений с расшифровкой этого сочетания букв. Получилась длиннющая бумажная лента.

Валландер задумался. И что теперь?

— Надо выходить на Интерпол, — сказал он. — Как там он теперь называется? Европол?

— Ну да.

— Вышли ее особые приметы. Завтра сфотографируем украшение. Образок с изображением Мадонны. Даже если на фоне смерти Веттерстедта все кругом померкло, надо попытаться разместить эту фотографию в газетах.

— Я показывал украшение ювелиру, — добавил Мартинсон. — Он сказал, что оно из чистого золота.

— Кто-нибудь должен ее хватиться, — сказал Валландер. — Редко случается, чтобы у человека совсем не было близких.

Мартинсон зевнул и спросил Валландера, нужна ли ему какая-нибудь помощь.

— Сегодня не потребуется, — ответил тот.

Мартинсон ушел. Валландер продолжал исследовать письменный стол, по крайней мере, час. Затем выключил лампу и посидел в темноте. «Что за человек Густав Веттерстедт? — думал он. — Картина по-прежнему расплывчатая».

Вдруг его осенила идея. Он пошел в гостиную и разыскал какое-то имя в телефонном справочнике. Не было еще и девяти. Он набрал номер и почти тотчас услышал ответ. Валландер представился и спросил, можно ли ему приехать. Затем как можно быстрее закончил беседу. Он разыскал наверху Нюберга и сказал, что вернется позже. Ветер дул сильный и порывистый. Дождь хлестал в лицо. Он побежал к машине, чтобы не промокнуть насквозь. Он снова поехал в сторону города и остановился возле доходного дома неподалеку от школы Эстерпорт.

Он позвонил в домофон, и дверь отворилась. Поднявшись на второй этаж, Валландер увидел, что Ларс Магнусон босиком стоит на лестнице и ждет его. Из квартиры доносилась приятная фортепьянная музыка.

— Сколько лет, сколько зим, — сказал Ларс Магнусон, протянув руку Валландеру.

— Да, — ответил тот. — Прошло уже больше пяти лет с тех пор, как мы виделись в последний раз.

Когда-то очень давно Ларс Магнусон был журналистом. Проработав некоторое время в «Экспрессене», он устал от большого города и вернулся в Истад, откуда был родом. С Валландером они встречались, поскольку их жены подружились между собой. Кроме того, мужчин объединил интерес к опере. Прошло много лет, Валландер уже был в разводе с Моной, когда узнал, что Ларс Магнусон страдает алкоголизмом. Валландер случайно оказался в полицейском управлении поздно вечером, когда патрульные полицейские приволокли Ларса Магнусона. Он был настолько пьян, что едва держался на ногах. В таком состоянии он вел машину и, потеряв управление, врезался прямо в банковскую витрину. Его приговорили к шести месяцам тюрьмы. Вернувшись в Истад, Ларс Магнусон никогда больше не работал в газете. Жена расторгла их бездетный брак. Он продолжал пить, но ухитрялся не переступать границу. Покончив с журналистикой, он зарабатывал на пропитание тем, что сочинял шахматные задачки для разных газет. Магнусон не спился до сих пор только потому, что каждый день, прежде чем выпить первый стакан, заставлял себя придумывать хотя бы одну задачку. Теперь у него был факс, и ему не приходилось ходить даже на почту. Можно было отправлять сделанную работу прямо из дома.

Валландер вошел в однокомнатную квартиру. В воздухе витал запах перегара. На столике у дивана стояла бутылка водки. Стакана поблизости не наблюдалось.

Ларс Магнусон был немногим старше Валландера. У него была длинная пепельная шевелюра, ниспадавшая на грязный воротничок рубашки. Лицо покраснело и опухло. Но Валландер заметил, что глаза оставались необычайно ясными. Никто не мог усомниться в интеллекте Ларса Магнусона. Ходили слухи, что однажды сборник его стихов приняло к публикации издательство «Бонниерс», но в последний момент он сам забрал рукопись и вернул небольшой аванс, который успел заработать.

— Неожиданно ты нагрянул, — сказал Ларс Магнусон. — Садись. Будешь что-нибудь?

— Нет, — ответил Валландер и, отодвинув в сторону кучу газет, уселся на диван.

Ларс Магнусон беззастенчиво отхлебнул из бутылки и сел напротив Валландера. Он приглушил музыку.

— Много воды утекло с тех пор, — сказал Валландер. — Не помню даже, когда мы виделись в последний раз.

— В винном магазине, — быстро ответил Ларс Магнусон. — Почти что ровно пять лет назад. Ты покупал вино, ну а я все остальное.

Валландер кивнул. Он вспомнил.

— Да, все-то ты помнишь, — сказал он.

— Я пока не спился, — сказал Ларс Магнусон. — Я приберег это на самый конец.

— А ты не думал о том, чтобы завязать?

— Каждый день думаю. Но ты, небось, не для этого сюда приехал? Не для того, чтобы убеждать меня вернуться к трезвому образу жизни?

— Ты, разумеется, читал в газетах об убийстве Густава Веттерстедта?

— Я по телевизору видел.

— Помнится, ты о нем как-то рассказывал. О скандалах вокруг него. То, что их всегда удавалось замять.

— На этот раз скандал стал самым громким, — перебил его Ларс Магнусон.

— Я пытаюсь понять, что он за человек, — продолжал Валландер. — Думаю, ты можешь мне в этом помочь.

— Вопрос только в том, что тебя интересует, — неподтвердившиеся слухи, или правда, — ответил Ларс Магнусон. — Не уверен, что могу их четко отделить друг от друга.

— Слух редко возникает без причины, — сказал Валландер.

Магнусон отшвырнул бутылку водки, словно внезапно решил, что она находится в опасной близости от него.

— В пятнадцать лет я был практикантом в одной из стокгольмских газет, — сказал он. — Это было в 1955-м, весной. Там работал старый ночной редактор по имени Туре Сванберг. Он тогда уже спился, примерно, как я сейчас. Но работу свою выполнял безупречно. Кроме того, он был мастером по части сочинения рекламных анонсов. Халтурных текстов он на дух не переносил. До сих пор помню, как один раз он так рассвирепел от недобросовестно сделанного репортажа, что порвал его на кусочки и съел их. Просто разжевал бумагу. А потом сказал: «Пусть переварится, вот тогда и приобретет подходящий формат для выхода в свет». Туре Сванберг сделал из меня журналиста. Он любил повторять, что есть два типа газетных писак. «Одни хотят до правды докопаться. Лезут в яму и мусор оттуда выгребают. А наверху стоят другие и этот мусор обратно кидают. Они тоже журналисты. Между ними всегда идет поединок. Ты журналист, который разоблачает и срывает покровы. А есть другие, которые бегают по поручениям власть имущих и способствуют сокрытию того, что происходит на самом деле». Так оно и было. Этому я быстро научился, несмотря на свои пятнадцать лет. Люди, находящиеся у власти, всегда держат при себе прилипал, которые отмывают их биографии и хоронят нежелательные факты. Многие журналисты без колебаний продавали свои души, чтобы устраивать их дела. Сбрасывать мусор обратно в яму. Покрывать скандалы. Создавать видимость правды, обеспечивать иллюзию непорочного общества.

Поморщившись, Магнусон потянулся за бутылкой и сделал большой глоток. Валландер почти воочию увидел, как содержимое бутылки буквально пролилось в живот Магнусона.

— Густав Веттерстедт, — произнес он. — А что, собственно, произошло?

Ларс Магнусон достал из кармана рубашки мятую пачку сигарет. Он прикурил и выпустил облако дыма.

— Разврат и притворство, — сказал он. — Многие годы все прекрасно знали, что великолепный Густав каждую неделю развлекается с девочками в своей квартире в Васастане, о существовании которой не догадывается его жена. У него была персональная служба, которая всем этим занималась. Тогда, говорят, Веттерстедт сидел на морфине, который всегда держал наготове. У него было много знакомых врачей. Развратом в высших эшелонах власти газеты не интересовались — ведь Веттерстедт не первый и не последний шведский министр, который так себя вел. Весь вопрос только в том, считать это правилом или исключением. Сложилось так, что я этим заинтересовался. И однажды дело зашло слишком далеко. Одна уличная девка взяла на себя смелость и заявила на него в полицию, обвинив в противозаконных действиях.

— Когда это было? — перебил Валландер.

— В середине шестидесятых. Он бил ее кожаным ремнем и резал подошвы ног бритвой, значилось в ее заявлении. Это переполнило чашу — бритвой по ступням… Начался скандал. Извращение вдруг заинтересовало газеты и стало достойным внимания. Но вскоре дело замяли. Полиция тогда получила распоряжение от гаранта соблюдения гражданских прав, чуть ли не от короля, который раньше никогда не интересовался проблемами правосудия. Словом, заявление исчезло.

— Исчезло?

— Оно буквально испарилось.

— А девушка, которая его подавала? С ней-то что?

— Она внезапно стала обладательницей прибыльного бутика в Вестеросе.

Валландер покачал головой.

— Как ты об этом узнал?

— Я в то время был знаком с журналистом по имени Стен Лундберг. Он решил разобраться в этом деле. Но когда прошел слух, что он собирается выведать правду, его сделали изгоем — он получил запрет на журналистскую деятельность.

— И он смирился?

— У него не было выбора. К несчастью, у него было слабое место, которое не скроешь. Он играл. У него были большие долги. Говорят, они вдруг исчезли. Точно так же, как заявление проститутки о противозаконных действиях. Все вернулось на круги своя. А Густав Веттерстедт по-прежнему посылал морфинистов добывать для него девочек.

— Ты сказал, что было что-то еще, — напомнил Валландер.

— Говорят, он был замешан в кражах предметов искусства, которые ввозились в Швецию в то время, когда он был министром юстиции. Эти картины теперь висят на стенах у коллекционеров, и никто не собирается показывать их людям. Как-то раз полиция поймала укрывателя краденого, посредника. Он клялся, что в деле замешан Густав Веттерстедт. Но, разумеется, это так и не было доказано. Все замяли. Тех, кто закапывал яму, было больше, чем других, которые пытались докопаться до правды.

— Да, ничего себе картину ты нарисовал, — сказал Валландер.

— Вспомни, о чем я тебя спросил. Хочешь ты слышать правду или слухи? К слухам относится то, что Густав Веттерстедт был опытным политиком, лояльным партийным боссом, любезным человеком. Умелым и образованным. Это то, о чем будет говориться в его некрологе. Если только какая-нибудь девушка, которую он выпорол, не скажет то, что ей известно.

— Что случилось после его отставки? — спросил Валландер.

— Не думаю, что он поддерживал отношения со своими преемниками. Особенно с преемницами. Тогда произошла глобальная смена поколений. Я думаю, он чувствовал, что его время прошло. И мое тоже. С журналистикой я покончил. После того, как Веттерстедт приехал в Истад, я ни разу не думал о нем. До сегодняшнего дня.

— Ты можешь представить себе человека, который по прошествии стольких лет хотел бы убить его?

Магнусон пожал плечами.

— Невозможно знать наверняка.

У Валландера остался только один вопрос.

— А ты никогда не слыхал, чтобы в Швеции происходило убийство, при котором с жертвы сняли бы скальп?

Магнусон внимательно прищурился. Он посмотрел на Валландера с внезапно проснувшимся интересом.

— А Веттерстедта скальпировали? По телевизору об этом не было ни слова. Если бы они знали, то сообщили бы наверняка.

— Это между нами, — сказал Валландер, и Магнусон кивнул.

— Мы не хотели разглашать это сейчас, — продолжал он. — Ведь всегда можно сослаться на то, что мы не можем раскрывать некоторые факты в интересах следствия. У полиции всегда в запасе есть предлог, чтобы сообщить лишь половину правды. Но сейчас это действительно так.

— Я тебе верю, — сказал Ларс Магнусон. — А может, и не верю. Это не имеет значения, потому что я больше не журналист. Но убийцы, который снял бы скальп со своей жертвы, я не припоминаю. Такое, несомненно, прекрасно подошло бы в качестве анонса. Туре Сванберг это любил. Вы позаботились о том, чтобы избежать утечки информации?

— Не знаю, — искренне признался Валландер. — Печальный опыт, к сожалению, уже был.

— Я новостями не торгую, — сказал Ларс Магнусон.

Он проводил Валландера до дверей.

— За каким чертом ты работаешь в полиции? — спросил Магнусон, когда Валландер уже переступил порог.

— Не знаю, — ответил тот. — Как узнаю, сразу тебя об этом извещу.

Погода совсем испортилась. Ветер дул сильными порывами. Валландер поехал обратно в дом Веттерстедта. Полицейские снимали отпечатки пальцев на верхнем этаже. Сквозь балконное окно Валландер увидел Нюберга, взбиравшегося по раскладной лестнице на садовый фонарный столб. Тому пришлось трудно — ветер едва не опрокинул лестницу. Валландер вышел в коридор и встретил Нюберга там.

— Это могло и подождать, — сказал Валландер. — Тебя чуть не снесло с лестницы.

— Если бы я упал, мне бы не поздоровилось, — проворчал Нюберг. — Конечно же, проверка лампы могла и подождать. Отложили бы на потом и не сделали бы никогда. Но поскольку меня об этом попросил ты, а я питаю известное уважение к твоей добросовестности, я решил проверить, что там с лампой. Но я тебя уверяю, только потому, что об этом попросил меня ты.

Валландер был удивлен таким признанием. Но попытался этого не показать.

— Нашел что-нибудь? — спросил он вместо этого.

— Лампу не разбивали, — ответил Нюберг. — Ее вывернули.

Валландер попытался сообразить, в чем дело. Он быстро нашелся.

— Секундочку, — сказал он и пошел в гостиную, чтобы позвонить Саре Бьёрклунд. К телефону подошла она сама.

— Я прошу прощения за такой поздний звонок, — начал он. — Но у меня к тебе срочный вопрос. Кто менял перегоревшие лампочки в доме Веттерстедта?

— Он сам.

— Даже в саду?

— Думаю, да. Он сам ухаживал за садом. Я была единственной, кого он пускал в дом.

«За исключением тех, кто приезжал на черном автомобиле», — про себя прибавил Валландер.

— У входа в сад есть фонарный столб, — продолжал Валландер. — Там обычно горел свет?

— По крайней мере в зимнее время, когда было темно, он всегда держал его зажженным.

— Это все, что я хотел узнать, — сказал Валландер. — Большое спасибо.

— Ты не слазишь туда еще раз? — спросил он Нюберга, вернувшись в коридор. — Хотелось бы ввернуть новую лампочку.

— Запасные лампочки лежат в комнатке в гараже, — ответил Нюберг и принялся натягивать сапоги.

Снова разгулялась непогода. Валландер поддерживал лестницу, пока Нюберг взбирался наверх и ввинчивал лампочку. Тотчас загорелся свет. Нюберг спустился вниз и укутался в плащ. Они вышли на побережье.

— Разница колоссальная, — сказал Валландер. — Теперь свет достает даже до воды.

— Каковы твои предположения? — спросил Нюберг.

— Думаю, место, где его убили, находится где-то в пределах освещаемой территории, — ответил Валландер. — Если повезет, найдем отпечатки пальцев на колпаке лампы.

— Ты хочешь сказать, что убийца спланировал все заранее? Выкрутил лампочку, чтобы не было чересчур светло?

— Да, — ответил Валландер. — Примерно так и было.

Нюберг вернулся в сад с лестницей под мышкой. Валландер остался стоять, чувствуя, как дождь хлещет в лицо.

Ограждения по-прежнему стояли на местах. Полицейская машина была припаркована прямо за крайней песчаной дюной. Любопытные разошлись, остался только один человек с мопедом.

Валландер повернулся и направился обратно в дом.

10

Он спустился в подвал часов в семь утра, почувствовал под босыми ногами прохладный пол. Прислушиваясь, затих. Затем закрыл дверь и запер ее на замок. Присев на корточки, стал осматривать тонкий слой муки, который нанес на пол в прошлый раз. За это время никто не нарушал его территории. На мучной пыли не отпечаталось никаких следов. Затем он осмотрел ловушки для крыс. Удача на его стороне. В каждой из четырех клеток была добыча. В одной сидела самая огромная крыса, которую он когда-либо видел. Однажды на закате лет Геронимо[4] рассказывал о воине-заимодавце, которого он победил когда-то в молодости. Звали его Шестипалый Медведь, потому что на правой руке у него было шесть пальцев. Это был злейший враг Геронимо. И был тогда Геронимо на волосок от смерти, несмотря на свои юные годы. Он отрубил врагу этот шестой палец и положил на солнце, чтобы высушить его. Много лет он носил палец с собой в кожаном кошеле на поясе. На самой крупной крысе он решил испробовать один из своих топоров. На тех, что поменьше, он проверит действие газового баллончика.

Но до этого пока далеко. Сначала он должен пережить великое превращение. Он сел перед зеркалами, направил свет так, чтобы створки не отбрасывали блики, и принялся изучать свое лицо. На правой щеке он сделал себе небольшой порез. Он уже зажил. Первый шаг на пути к окончательному перевоплощению. Топор оказался превосходным. Как по маслу вошел в позвоночник первого из чудовищ. Он почувствовал ликование духов у себя внутри. Он опрокинул чудовище на спину и без колебаний снял с него скальп. Сейчас скальп находится там, где ему положено, закопанный в землю, а прядь волос лежит на поверхности.

Скоро там появится еще один.

Он посмотрел на свое лицо, обдумывая, стоит ли нанести новый порез рядом со старым. Или лучше причастить ножом другую щеку? На самом деле это неважно. Все-таки, когда он будет окончательно готов, все лицо должно быть изрезано ранами.

Он принялся тщательно приготавливаться. Достал из рюкзака оружие, краски и кисти. В последнюю очередь вынул красную книгу, куда были записаны Видения и Задания. Он бережно положил ее на стол перед зеркалами.

Вчера вечером он закопал первый скальп. На территории больницы дежурит охрана. Но он знал про отверстие в заборе. Неприступное здание с решетками на окнах и дверях одиноко стояло на окраине большого парка. Когда он навещал сестру, он вычислил окно палаты, где она спит по ночам. Там царила кромешная тьма. Только слабый свет сочился из коридора мрачного здания. Он зарыл скальп и прошептал сестре, что находится в пути. Он должен уничтожить чудовищ, одного за другим. Тогда она снова вернется к жизни.

Он разделся до пояса. На дворе было лето, но он дрожал от подвального холода. Раскрыв красную книгу, он пролистал страницы, где было написано о мужчине по имени Веттерстедт, которого больше не существовало. На седьмой странице описывался второй скальп. Он прочитал записи своей сестры и подумал, что на этот раз надо использовать самый маленький топор.

Он захлопнул книгу и посмотрел на себя в зеркало. По форме лицо у него было мамино. А глаза он унаследовал от отца. Они были глубоко посажены, словно два безмолвных пушечных жерла. Именно из-за глаз он жалел, что отца тоже придется принести в жертву. Но все эти сомнения и колебания он смог победить. Эти глаза были первым воспоминанием детства. Они пристально смотрели на него, они ненавидели его — эти два гигантских глаза с ногами, руками и ревущим голосом.

Он вытер лицо полотенцем. Затем обмакнул одну из широких кистей в черную краску и нанес на лоб первый штрих, точь-в-точь там, где разрезал ножом кожу на лбу Веттерстедта.

Он провел не один час у полицейских ограждений. Сердце выпрыгивало из груди, когда он смотрел, как все эти полицейские тратят столько сил, чтобы разобраться, что же произошло и кто убил мужчину, лежащего теперь под красной лодкой. Он не раз испытывал желание закричать, что это сделал он.

Это была слабость, которую он все еще не мог окончательно преодолеть. То, что он сделал, то задание, начертанное в книге видений его сестры, было выполнено исключительно ради нее, а не ради него самого. Эту слабость он должен побороть.

Он нанес на лоб второй штрих. Уже сейчас, когда превращение едва только началось, он чувствовал, как самая верхняя огромная оболочка покидает его.

Он не знал, почему его назвали Стефаном. Как-то раз, когда мать была более или менее трезвой, он спросил ее об этом. Почему Стефан? Почему именно это имя, а не какое-нибудь еще? Ответ был очень неопределенным. Прекрасное имя, говорила она. Он запомнил это. Прекрасное имя. Популярное. Он выберет себе другое, уникальное имя, которое будет только у него одного. Он до сих пор помнит, как он был возмущен. Он оставил ее лежать на диване в гостиной и вышел из дома. Он взял велосипед и поехал к морю. Гуляя по побережью, он выбрал себе другое имя. Имя Хувер. В честь шефа ФБР. Он читал о нем книгу. Говорили, что в нем была капля индейской крови. Он интересовался, а не было ли и у них индейцев в роду. Бабушка по отцу говорила, что многие из их семьи очень давно эмигрировали в Америку. Если в нем самом и не течет индейская кровь, то она вполне может быть у кого-то из родственников.

Сразу после того как сестру заперли в больнице, он решил сплавить имена Геронимо и Хувер. Он помнил, что один раз бабушка показывала ему, как плавят олово и заливают его в гипсовые формочки, чтобы получались маленькие солдатики. После смерти дедушки он разыскал формочки и ковш для олова. С тех самых пор они лежали в картонной коробке среди барахла в подвале. Он достал их и переделал формочки так, что горячее олово должно было превращаться в фигуру, совмещавшую в себе полицейского и индейца. Поздним вечером, когда все спали, а папа тогда сидел в тюрьме, так что некому было врываться в их квартиру в любое время суток, он заперся на кухне и совершил великую церемонию. Сплавив фигурки Хувера и Геронимо, он создал свой новый образ. Он был грозным полицейским, обладавшим отвагой индейских воинов. Он должен быть неуязвимым. Ничто не помешает ему вершить справедливое возмездие.

Он нанес дугообразные черные штрихи над глазами. После этого его глаза еще глубже потонули во впадинах. Они покоились там, словно задремавшие хищники. Два хищника, два взгляда. Он, не торопясь, прокрутил в голове предстоящие события. Праздник середины лета. Если будет ветер или дождь, все станет сложнее. Но это ему не помешает. Он подумал, что для поездки в Бьярешё надо одеться потеплее. Проблема только в том, что по случаю непогоды праздник могут перенести в дом. Но он внушал себе, что должен положиться на собственное терпение, как Геронимо. Важность этой добродетели проповедовал новобранцам Хувер. Всегда бывают мгновения, когда бдительность человека ослабевает. И тогда следует наносить удар. То же самое, если праздник перенесут в дом. Рано или поздно мужчина, к которому он собирается наведаться, окажется за пределами дома. И тогда наступит подходящий момент.

Он был здесь днем раньше. Мопед оставил в лесной рощице и разыскал пригорок, с которого можно было спокойно наблюдать за происходящим. Дом Арне Карлмана располагался обособленно, как и дом Веттерстедта. Соседей поблизости не было. Аллея подстриженных ив вела к старинному выбеленному известью сконскому двору.

Приготовления к Празднику середины лета уже начались. Он смотрел, как какой-то мужчина выгружал складные столики и штабеля стульев из грузовика с открытым прицепом. В углу сада натягивали палатку для буфета.

Арне Карлман тоже был здесь. В бинокль было видно, как этот человек, к которому он собирался наведаться на следующий день, расхаживал по саду и давал указания. Он был одет в тренировочный костюм. На глаза была натянута кепка. Он не удержался и представил свою сестру вместе с этим мужчиной, и ему тотчас стало дурно. Теперь все ясно. Он понял, как ему надо действовать завтра.

Закончив со лбом и тенями вокруг глаз, он нарисовал два мощных белых штриха по обе стороны носа. Он уже чувствовал, как сердце Геронимо бьется в его груди. Он наклонился и включил магнитофон, стоявший на полу. Раздался звучный барабанный бой. В нем заговорили духи.

Ближе к вечеру он был готов. Он выбрал оружие, которое возьмет с собой. Затем затащил четырех крыс в большой ящик. Они пытались вскарабкаться по стенам, но безуспешно. Он замахнулся топором на самую большую и толстую. Удар разделил ее на две части. Это произошло так быстро, что та даже пискнуть не успела. Другие начали царапать коробку, чтобы выбраться на свободу. Он подошел к крюку на стене, где висела кожаная куртка. Запустил руку во внутренний карман, чтобы достать газовый баллончик. Но его там не оказалось. Он пошарил в других карманах. Баллончика нигде не было. На мгновение он замер. Неужели вопреки всему кто-то успел побывать здесь? Тут же понял, что это невозможно. Он сел перед зеркалом, чтобы привести свои мысли в порядок. Должно быть, баллончик выпал из кармана. Он медленно и методично припоминал, что было в те дни, которые последовали за его визитом к Густаву Веттерстедту. И тогда он понял, как это произошло. Наверное, он потерял баллончик, когда наблюдал за работой полиции, стоя за ограждениями. Когда снял с себя куртку, чтобы надеть фуфайку. Тогда-то это и случилось. Он решил, что это не представляет опасности. Газовый баллончик мог потерять кто угодно. Даже если на нем остались отпечатки пальцев, то в каталоге полиции их нет. Сам шеф ФБР Хувер оказался бы бессилен по части потерянных газовых баллончиков. Он встал и вернулся к коробке с крысами. Увидев его, крысы заметались взад-вперед. Он прикончил их тремя ударами топора. Затем вытряхнул окровавленные трупики в полиэтиленовый пакет, который тщательно завязал, прежде чем засунуть его еще в один пакет. Протер лезвие и потрогал его кончиками пальцев.

Около шести вечера он был готов. Оружие и мешок с дохлыми крысами он положил в рюкзак. На улице шел дождь, было ветрено, и он надел гольфы с кедами. Он заранее отпорол с подметок рельефный узор. Выключив свет, он вышел из подвала. Прежде чем оказаться на улице, надел на голову шлем.

На дороге к Стурупу он свернул к парковке и выкинул пакет с крысами в урну. А затем продолжил путь в Бьярешё. Ветер ослаб. Погода внезапно переменилась. Вечер обещал быть теплым.

* * *

Вечеринка по случаю Праздника середины лета была для Арне Карлмана большим событием. Вот уже пятнадцать лет он по традиции приглашал на праздник гостей в свой сконский двор, где проводил лето. Среди художников и владельцев галерей почиталось за честь быть приглашенным к Карлману на летний праздник. Карлман играл большую роль в жизни тех, кто продавал и покупал искусство в стране. Он мог подарить известность и богатство художнику, на которого решил сделать ставку. Мог столкнуть в пропасть других, не последовавших его совету или не сделавших так, как он сказал. Более тридцати лет прошло с тех пор, как он на стареньком автомобиле ездил по стране коробейником от искусства. То были годы нищеты. Но они научили его тому, какие картины каким клиентам можно продать. Он овладел этой специальностью и раз и навсегда разделался с представлением о том, что искусство находится за пределами той действительности, в которой правят деньги. Он скопил достаточно средств, чтобы открыть багетный магазин с галереей на Эстерлонггатан в Стокгольме. При помощи беспощадной смеси лести, алкоголя и пары-тройки купюр он закупал картины у молодых художников, а затем проталкивал их наверх. Он давал взятки, ненавидел и лгал. Через десять лет он стал владельцем тридцати галерей, расположенных по всей Швеции. Тогда же он начал продавать произведения искусства через заказы по почте. К середине семидесятых он был уже зрелым мужчиной. Карлман купил поместье в Сконе, а через несколько лет стал устраивать свои летние праздники. Эти вечеринки славились по всей округе своей безграничной роскошью. Каждый гость мог рассчитывать на подарок стоимостью не менее пяти тысяч крон. В этом году он позволил себе приготовить в подарок коллекционные авторучки, разработанные итальянскими дизайнерами.

Проснувшись рядом со своей женой рано утром в день Праздника середины лета, он подошел к окну и обвел взглядом дождливый пейзаж, затянутый бегущими облаками. На лице тотчас появилась тень недовольства и раздражения. Но он уже овладел искусством принимать неизбежное. Над погодой он был не властен. Вот уже пять лет, как ему сшили на заказ коллекцию одежды от дождя, которая была под рукой, когда приезжали гости. Кто хотел, мог побыть в саду, а кто спешил укрыться от дождя, мог зайти в бывшую конюшню, которая много лет назад была перестроена в большой зал.

Гости начали прибывать около восьми вечера. Настырный дождик прекратился. Праздник середины лета превратился в прекрасный вечер. Одетый в смокинг Арне Карлман в сопровождении одного из сыновей встречал гостей. Он всегда приглашал сто человек, из которых половина бывала у него впервые. В десять часов вечера он постучал по бокалу и произнес свою традиционную летнюю речь. Он говорил, зная, что по меньшей мере половина присутствующих или ненавидит его, или презирает. Но теперь, доживши до шестидесяти шести лет, он перестал беспокоиться по поводу того, что думают о нем люди. Солидная империя, которую он создал, говорила сама за себя. Двое из его сыновей готовы были взять дело в свои руки, когда он больше не сможет им руководить. Но пока он не думал оставлять работу. Об этом он также упомянул в своей речи, которая была посвящена исключительно его собственной персоне. Пока что они не должны сбрасывать его со счетов. Пока что впереди ждали такие же летние праздники, и он выразил надежду, что в следующий раз погода порадует их больше, чем в этом году. Его слова были встречены громом аплодисментов. Из павильона, служившего раньше конюшней, раздались звуки оркестра. Большинство гостей скрылось в доме. Арне Карлман с женой возглавили танец.

— Как тебе моя маленькая речь? — спросил он, пока они танцевали.

— Таким желчным ты еще никогда не был, — ответила она.

— Пусть ненавидят, — сказал Карлман. — Мне-то что до этого? Нас с тобой это не должно волновать. У меня впереди еще много несделанного.

Незадолго до полуночи Арне Карлман увел молодую художницу из Гетеборга в зеленую беседку, одиноко стоявшую на окраине большого сада. Один из талантливых молодых художников, значившихся у него в списке, посоветовал ему пригласить ее на праздник. Он видел некоторые из ее картин, написанных маслом, и тотчас понял, что в ее работах есть что-то новое. Новая форма идиллической живописи. Холодные пригороды, каменные пустыни, одинокие люди в окружении цветущих райских лугов. Он уже тогда решил, что будет продвигать эту художницу как ведущего представителя нового направления в искусстве, которое могло бы называться неоиллюзионизмом. «Она совсем юная, — думал он по пути в беседку. — К тому же нельзя сказать, что она хороша собой или загадочна». Арне Карлман усвоил, что имидж художника не менее важен, чем его живопись. Он размышлял о том, что можно будет сделать с этой тощей бледной особой, шагающей рядом.

Трава была по-прежнему влажной. Вечер выдался прекрасный. Танцы продолжались, хотя многие из гостей собрались в саду вокруг телевизоров. Примерно через полчаса должна была начаться трансляция матча между Швецией и Россией. Карлман намеревался покончить с беседой, чтобы тоже посмотреть матч. Контракт у́же лежал у него в кармане.

Ей причиталась бо́льшая сумма наличных, тогда как ему — эксклюзивное право продавать ее работы в течение трех лет. На первый взгляд, контракт был очень выгодным. Текст, который трудно было разобрать при свете бледной летней ночи, давал ему к тому же множество других прав на ее будущие картины. Когда они вошли в беседку, Карлман протер носовым платком два стула и пригласил ее сесть. На то, чтобы убедить ее подписать контракт, ушло не больше получаса. Он протянул ей одну из ручек, изготовленных итальянскими дизайнерами, и девушка расписалась.

Выйдя из беседки, она вернулась в роскошный зал, где раньше помещалась конюшня. Впоследствии она решительно заявляла, что это было ровно в три минуты двенадцатого. По некоторым соображениям, проходя по усыпанным гравием дорожкам к дому, она глянула тогда на свои часы. Так же горячо она клялась в том, что Арне Карлман был совершенно такой же, как всегда, когда она оставила его одного. У нее не сложилось впечатления, что тот был чем-то обеспокоен. Или, тем более, ждал кого-нибудь. Он только сказал, что хочет немного подышать свежим воздухом после дождя.

Она ни разу не обернулась. Но все же была уверена в том, что в саду не было больше ни души. По пути из беседки она никого не встретила.

* * *

Весь этот долгий вечер Хувер скрывался за холмом. От земли тянуло сыростью, и он замерз, хотя дождь уже прекратился. Время от времени он вставал, чтобы размять продрогшие ноги. Около одиннадцати он увидел в бинокль, что ждать осталось недолго. Народа в саду становилось все меньше. Он достал свое оружие и заткнул за пояс. Снял гольфы и кеды и убрал их в рюкзак. Затем, крадучись, осторожно соскользнул с холма и побежал по проселочной дороге, укрываясь за посадками рапса. Он приблизился к задней части сада и присел на сырую землю. Сквозь живую изгородь был виден весь сад.

Ждать пришлось едва ли больше часа. Арне Карлман направлялся прямиком в его сторону. С ним была молодая женщина. Они укрылись в беседке. Хувер не слышал, о чем они говорили. Спустя примерно полчаса женщина ушла, а Карлман остался в беседке. Сад опустел. Из бывшей конюшни музыка больше не доносилась. А звук телевизоров, напротив, усилился. Поднявшись, Хувер достал свой топор и протиснулся сквозь живую изгородь возле решетки. Он в последний раз быстро осмотрелся вокруг, чтобы проверить, нет ли кого поблизости. Сомнения в сторону, видения сестры призывали его выполнить задание. Ворвавшись в беседку, он занес топор прямо над лицом Арне Карлмана. Чудовищный удар расколол череп до основания верхней челюсти. Карлман застыл, сидя на скамейке, две половинки черепа смотрели в разные стороны. Хувер выхватил нож и срезал волосяной покров с той половины головы, что была поближе. Затем исчез так же молниеносно, как появился. Вернувшись к холму, он подхватил рюкзак и побежал к проселочной дороге, где позади бараков дорожных рабочих он оставил мопед.

Два часа спустя он закопал этот скальп рядом с первым под окном своей сестры.

Ветер стих. Небо было совершенно безоблачным.

Праздник середины лета обещал быть теплым и прекрасным.

Лето настало. Быстрее, чем можно было ожидать.

Сконе

25–28 июня 1994 г.

11

Тревожное сообщение поступило в полицию Истада около двух часов ночи.

В тот самый момент, когда в матче с Россией Томас Брулин забил гол в пользу Швеции. Он забил пенальти. Летняя шведская ночь озарилась ликованием. Полицейский, принимавший звонок, разговаривал стоя, поскольку вскочил со стула и заорал, когда Брулин забил гол. Несмотря на такую радость, он тотчас понял, что это звонок серьезный. Женщина, кричавшая ему в ухо, похоже, была трезва. Её истерика объяснялась сильным и неподдельным потрясением. Полицейский позвонил Хансону, который был временным заместителем шефа, а это значило, что он и в мыслях не мог оставить полицейское управление в Праздник середины лета. Ему приходилось решать, где его небольшой личный состав более всего необходим. В одиннадцать приключились одновременно две страшных неприятности на двух разных приватных вечеринках. В первом случае дело касалось ревности. А во втором причиной драки стал футбольный вратарь шведов Томас Равелли. В протоколе, позднее составленном Сведбергом, значилось, что второй гол, забитый в ворота Равелли во время предыдущего матча с Камеруном, вызвал дикую ссору, которая привела к тому, что троих пришлось увезти в больницу залечивать раны. Но теперь, когда Хансон получил известие о происшествии в Бьярешё, одна из патрульных бригад уже вернулась в участок. При нормальном раскладе плохая погода обычно являлась лучшей гарантией спокойной вечеринки в Праздник середины лета. Но в этом году дело приняло иной оборот.

Хансон пошел в дежурную часть переговорить с полицейским, принимавшим звонок.

— Она действительно сказала, что у убитого голова расколота надвое?

Полицейский кивнул. Хансон задумался.

— Попросим Сведберга, чтобы он туда съездил, — сказал он.

— Он ведь до сих пор возится с этой зверской историей в Сварте.

— Ах да, я забыл, — ответил Хансон. — Тогда позвони Валландеру.

Впервые за всю неделю Валландеру удалось проспать дольше полуночи. В какое-то мгновение он решил, что надо бы присоединиться ко всему шведскому народу и посмотреть трансляцию футбольного матча Швеции и России. Но заснул в ожидании выхода игроков на площадку. Телефонным звонком его выбросило на поверхность, и поначалу он не понял, где находится. Он нащупал телефон, стоявший у края кровати. Долгие годы приходилось заставлять себя подниматься с постели, чтобы подойти к телефону, и лишь несколько месяцев назад он сподобился вмонтировать дополнительное гнездо, так что теперь можно было отвечать, лежа в кровати.

— Я тебя разбудил? — спросил Хансон.

— Да, — ответил Валландер. — В чем дело?

Он сам удивился, что сказал правду. Раньше, когда кто-то звонил в поздний час, он всегда заявлял, что не спит.

Хансон кратко доложил о происшествии. Впоследствии Валландер не однажды задумывался над тем, почему он тогда не сразу осознал, что случившееся в Бьярешё напоминает убийство Густава Веттерстедта. Может, не хотелось думать о том, что это дело рук серийного убийцы? Или он просто-напросто не мог себе представить, что такое убийство, как в случае с Веттерстедтом, может из единичного случая перерасти во что-то более крупное? В двадцать минут третьего он только попросил Хансона выслать на место полицейский наряд, сказав, что скоро приедет. Без пяти три он остановился перед усадьбой в Бьярешё, о которой говорил Хансон. По радио передали, что Мартин Далин забил головой свой второй гол в ворота России. Валландер подумал, что Швеция победит, а он потеряет, по крайней мере, сотню крон. Увидев Нурена, бегущего ему навстречу, он сообразил, что случилось что-то серьезное. Но только войдя в сад, Валландер понял, что́ в действительности произошло. У человека, сидящего на скамейке в беседке, голова была в самом деле расколота надвое. С правой половины убийца срезал большой кусок кожи с волосами. Валландер замер в неподвижности. Нурен что-то произнес, но тот не мог до конца осознать услышанное. Он уставился на мертвое тело, думая о том, что это дело рук того же убийцы, что несколько дней назад зарубил насмерть Веттерстедта. На мгновение Валландер почувствовал едва различимую скорбь. Позднее в разговоре с Байбой он пытался объяснить то неожиданное озарение, которое его потрясло. Словно последняя плотина прорвалась у него внутри. И плотина эта оказалась иллюзией. Теперь он знал, что нет больше в их стране невидимых границ. Жестокость, ранее характерная лишь для крупных городов, раз и навсегда достигла участка, который находился под контролем его родного полицейского управления. Мир истончился и распух в одно и то же время.

Чувство скорби вскоре сменилось страхом. Он повернулся к Нурену, который был очень бледен.

— Похоже, это дело рук того же убийцы, — сказал Нурен.

Валландер кивнул.

— Кто убит? — спросил он.

— Его зовут Арне Карлман. Это ему принадлежит усадьба. Здесь проходил Праздник середины лета.

— Проследи, чтобы никто отсюда не выходил. Разберись, кто хотя бы что-нибудь видел.

Достав телефон, Валландер набрал номер полиции и попросил соединить с Хансоном.

— Похоже, дело из рук вон плохо, — сказал он, когда Хансон подошел к телефону.

— Настолько плохо?

— Хуже не придумаешь. Совершенно точно, здесь действовал тот же убийца, что прикончил Веттерстедта. С жертвы опять сняли скальп.

Валландер услышал тяжелый вздох.

— Пришли на подмогу всех, кто есть, — продолжил Валландер. — И пусть приедет Пер Окесон.

Валландер повесил трубку, прежде чем Хансон успел задать еще какие-либо вопросы. «Что делать? — подумал он. — Кого мы должны искать? Психопата? Преступника, который действует расчетливо и осторожно?»

В глубине души он знал, что́ надо делать. У Густава Веттерстедта и человека по имени Арне Карлман должно быть что-то общее. И это он должен выяснить прежде всего.

Через двадцать минут прибыл наряд полиции. Увидев Нюберга, Валландер направился с ним прямиком к беседке.

— Да, выглядит не ахти, — сразу прокомментировал Нюберг.

— Здесь наверняка орудовал тот же человек, что убил Густава Веттерстедта, — сказал Валландер. — Он вернулся и нанес еще один удар.

— Кажется, на этот раз место преступления сомнения не вызывает, — заметил Нюберг, указывая на забрызганные кровью изгородь и буфетный столик.

— И волосы тоже срезаны, — сказал Валландер.

Нюберг позвал своих сослуживцев, и процесс пошел. Нурен собрал всех, кто гостил на празднике, в здании конюшни. В саду стало пустынно. Навстречу Валландеру направлялся Нурен, он кивнул на жилые постройки:

— Внутри жена и трое детей. Она, разумеется, в состоянии шока.

— Наверно, надо вызвать врача.

— Он сам позвонил.

— Я с ними поговорю, — сказал Валландер. — Когда приедут Мартинсон, Анн-Бритт и все остальные, скажи им, чтобы переговорили с теми, кто что-нибудь видел. Остальные могут ехать домой. И требуй, чтобы показывали удостоверение личности. Очевидцев нет?

— Никто не признаётся.

— Ты составил поминутную сводку происшедшего?

Нурен достал из кармана блокнот.

— В половине двенадцатого Карлмана еще видели живым. В два его нашли мертвым. В эти часы и произошло убийство.

— Эти рамки надо сузить, насколько возможно, — сказал Валландер. — Попытайся найти того, кто видел его живым последний раз. И, разумеется, того, кто обнаружил тело.

Валландер вошел в дом. Жилая часть этого сконского здания была бережно отреставрирована. Валландер вошел в просторную комнату, которая служила одновременно кухней, столовой и гостиной. На стенах повсюду висели картины, выполненные маслом. В углу, на диване, обитом черной кожей сидела семья погибшего. Женщина лет пятидесяти встала и подошла к Валландеру.

— Фру Карлман? — спросил Валландер.

— Да. Это я.

Валландер увидел, что женщина плачет. Он искал в ней признаки приближающейся истерики. Но она была на удивление собранной.

— Искренне соболезную по поводу случившегося.

— Это ужасно.

Валландер уловил какую-то неестественность в этом ответе. Подумав, он задал первый вопрос.

— Вы примерно представляете, кто мог это сделать?

— Нет.

Валландер тотчас подумал, что ответ последовал слишком быстро. Она была готова к такому вопросу. «Другими словами, потенциальных убийц было много», — сказал он самому себе.

— Могу я спросить, чем занимался ваш муж?

— Он занимался продажей предметов искусства.

Валландер остолбенел. Она ложно истолковала его внимательный взгляд и повторила ответ.

— Я слышал, — сказал Валландер. — Извините, я на минутку.

Валландер вернулся обратно во двор. Он был взволнован тем, что сообщила сейчас эта женщина. Он сопоставил это с рассказом Ларса Магнусона о слухах, окружавших Густава Веттерстедта в прошлом. Речь шла о краденых картинах. И теперь один торговец предметами искусства убит, убит тем же человеком, что лишил жизни Веттерстедта. С чувством облегчения и благодарности он понял, что связь между этими двумя убийствами установлена уже на такой ранней стадии. Он уже возвращался в дом, когда из-за угла показалась Анн-Бритт. Она была бледнее обычного. И очень напряжена. Валландер вспомнил прежние годы работы в криминальной полиции, когда каждое зверское преступление становилось для него личной трагедией. Рюдберг с самого начала приучал его к тому, что никогда нельзя позволять себе вступать в дружеские отношения с жертвами преступлений. Валландеру понадобилось много времени, чтобы выучить эту науку.

— Еще один? — спросила Анн-Бритт.

— Убийца тот же, — ответил Валландер. — Или те же. Тот же почерк.

— И скальп тоже сняли?

— Да.

Она невольно отпрянула.

— Думаю, я уже нашел кое-что, что связывает обоих убитых, — продолжил Валландер и принялся объяснять, что он имеет в виду. Тем временем подоспели Сведберг и Мартинсон. Валландер вкратце повторил свои соображения.

— Надо поговорить с гостями, — сказал Валландер. — Если я правильно понял Нурена, их, по меньшей мере, сотня человек.

Валландер вернулся в дом. Придвинув деревянный стул, он сел возле дивана, на котором расположилась семья убитого. Кроме вдовы, здесь были еще двое юношей лет двадцати и девушка несколькими годами старше. Поразительно, но они держали себя в руках.

— Я обещаю задавать только самые необходимые вопросы, на которые нужно получить ответ срочно, — начал Валландер. — К остальному вернемся позже.

Стало тихо. Никто не сказал ни слова. Валландер понял, что первый вопрос напрашивается сам собой.

— Вам известен убийца? — спросил он. — Это кто-либо из гостей?

— А кто же еще? — ответил один из сыновей. У него были белокурые коротко подстриженные волосы. С чувством неприязни Валландер заметил, что видит в нем сходство с деформированным лицом, которое ему только что пришлось наблюдать в беседке.

— Есть ли какие-нибудь особые соображения? — продолжал Валландер.

Юноша покачал головой.

— Слабо верится в то, что кто-то предпочел приехать издалека в разгар большого праздника, — сказала фру Карлман.

«Такого хладнокровного человека праздник не смутит, — подумал Валландер. — Или такого безумного. Который, может, даже и не думает о том, что его могут поймать».

— Ваш муж занимался продажей предметов искусства, — продолжил Валландер. — Вы не могли бы описать, в чем это заключается?

— Мой муж имел более тридцати галерей по всей Швеции, — ответила она. — У него также были галереи в других скандинавских странах. Он продавал картины через заказы по почте. Давал предприятиям картины напрокат. Отвечал за ежегодное проведение огромного количества аукционов. И многое другое.

— Могли у него быть какие-нибудь враги?

— Человек, которому сопутствует удача, всегда непопулярен среди людей с равным честолюбием, но отсутствием способностей.

— Ваш муж когда-нибудь говорил о том, что чувствует ненависть со стороны окружающих?

— Нет.

Валландер посмотрел на сидящих на диване детей. Они почти одновременно кивнули.

— Когда вы видели его в последний раз? — спросил он.

— Я танцевала с ним около половины одиннадцатого, — ответила фру Карлман. — Потом видела его несколько раз мельком. В последний раз я видела его, наверно, часов в одиннадцать.

Никто из детей после одиннадцати его не видел. Валландер решил, что с остальными вопросами можно повременить. Он убрал блокнот в карман и встал. Надо было как-то выразить сочувствие. Но он не находил слов. Он только коротко кивнул и вышел.

Швеция выиграла матч со счетом 3:1. Вратарь Равелли весь сиял от счастья, про Камерун забыли, а главный нападающий Мартин Далин был просто гениален. Валландер краем уха слышал отрывок какой-то беседы. Подсчитывали выигрыши от ставок. Анн-Бритт Хёглунд и еще двое полицейских, по-видимому, сделали верные ставки. Валландер догадывался, что его ставка была самой невыгодной. Он никак не мог решить, раздражало это его или доставляло удовольствие.

В ближайшие часы работали напряженно и достигли определенного результата. В складском помещении, примыкавшем к бывшей конюшне, Валландер устроил временный штаб. В четыре утра к нему вошла Анн-Бритт Хёглунд с молодой женщиной, говорившей на ярко выраженном гетеборгском диалекте.

— Она последней видела Карлмана в живых, — сказала Анн-Бритт. — Около полуночи они сидели вместе в беседке.

Валландер попросил женщину присесть. Та рассказала, что зовут ее Мадлен Редин, она художница.

— Что вы делали в беседке? — спросил Валландер.

— Арне хотел, чтобы я подписала контракт.

— Что за контракт?

— Он должен был заниматься продажей моих картин.

— И вы подписали?

— Да.

— Что было потом?

— Ничего.

— Ничего?

— Я встала и ушла. Посмотрела на часы. Было без трех минут двенадцать.

— Почему вы посмотрели на часы?

— Я всегда так делаю, когда происходит что-то важное.

— Этот контракт был для вас важен?

— В понедельник я должна была получить по нему две тысячи крон. Для бедной художницы это важное событие.

— Был ли кто-нибудь поблизости, когда вы сидели в беседке?

— Я никого не видела.

— А когда вы только вошли туда?

— Там никого не было.

— Что делал Карлман, когда вы ушли?

— Он остался сидеть.

— Откуда вы знаете? Вы обернулись?

— Он сказал, что хочет подышать свежим воздухом. Я не слышала, чтобы он встал.

— Вам не показалось, что он был чем-то обеспокоен?

— Да нет, он был в прекрасном настроении.

На этом беседа окончилась.

— Постарайтесь припомнить, — сказал он. — Может быть, завтра вам придет в голову что-нибудь еще. Тогда дайте мне знать. Все, что вы вспомните, чрезвычайно важно.

Когда женщина ушла, вошел Пер Окесон. Он был белый, как полотно. Окесон грузно опустился на стул, где только что сидела Мадлен Редин.

— Такой чертовщины я еще никогда не видал, — сказал он.

— Не надо было тебе на это смотреть, — сказал Валландер. — Я тебя не за этим сюда позвал.

— Не понимаю, как такое вообще возможно, — сказал Окесон.

— Я тоже, — ответил Валландер.

Пер Окесон сразу стал серьезным.

— Это тот же человек, что убил Веттерстедта? — спросил он.

— Без сомнения.

Они переглянулись и поняли, что думают об одном.

— Иначе говоря, он может появиться опять?

Валландер кивнул. Окесон поморщился.

— Вопреки нашим принципам мы должны сосредоточить все силы только на этом расследовании — все остальное подождет. Тебе, наверно, нужны еще люди? Я могу обеспечить все необходимое.

— Нет-нет, — запротестовал Валландер. — Несколько полицейских могли бы помочь поймать преступника, о котором известно, как он выглядит и как его зовут. Но до этого мы еще не дошли.

Затем он рассказал о том, что сообщил Ларс Магнусон, и о том, что Арне Карлман занимался продажей предметов искусства.

— Тут есть связь. И это облегчит расследование.

Пер Окесон неуверенно посмотрел на него.

— Надеюсь, ты не будешь класть все яйца в одну корзину, — сказал он.

— Я не отказываюсь от других предположений, — ответил Валландер. — Но если мы что-то нащупали, за это стоит уцепиться.

Прежде чем вернуться обратно в Истад, Пер Окесон провел в усадьбе Карлмана еще час. Около пяти утра подоспели журналисты. Валландер в бешенстве позвонил в Истад и потребовал, чтобы Хансон взял журналистов на себя. Он понял, теперь уже не скроешь, что с Арне Карлмана сняли скальп. Хансон устроил пресс-конференцию прямо на дороге за оградой усадьбы. Тем временем Мартинсон, Сведберг и Анн-Бритт Хёглунд не спеша проводили короткий допрос всех гостей. Сам Валландер имел длительную беседу с пьяным в стельку скульптором, который обнаружил Арне Карлмана.

— Зачем тебе понадобилось выйти в сад? — спрашивал он того.

— Меня потянуло блевать.

— Ну и как, сблевал?

— Ага.

— Где это произошло?

— За яблоней.

— Что было потом?

— Я решил посидеть в беседке, чтобы прийти в себя.

— А потом?

— Нашел там его.

Тут скульптор вновь ощутил рвотные позывы, и Валландеру пришлось прервать допрос. Он поднялся и направился к беседке. Небо было ясным, солнце уже взошло. Войдя в беседку, он с облегчением обнаружил, что Нюберг накрыл голову Карлмана непрозрачным пластиковым пакетом. Нюберг стоял на коленях возле живой изгороди, отделявшей сад от прилегающего к нему рапсового поля.

— Ну как? — спросил Валландер, подбадривая его.

— На изгороди остались капли крови, — ответил он. — Вряд ли брызги могли отлететь так далеко от беседки.

— Что это значит? — спросил Валландер.

— Это уже твое дело решать такие вопросы, — ответил Нюберг.

Он указал на изгородь.

— В этом месте она очень неплотная, — сказал он. — Человек не слишком крупного телосложения мог пролезть через нее в сад и вылезти обратно. Посмотрим, что найдется с другой стороны. Но я тебе советую вызвать служебную собаку. Причем как можно скорее.

Валландер кивнул.

В половине шестого прибыл собаковод со своей овчаркой. Последние гости покидали сад. Валландер кивнул собаководу по имени Эскильсон. Собака была старая, долгое время работала в полиции. Звали ее Хют.

В беседке она тотчас взяла след и понеслась к изгороди. И как раз там, где Нюберг нашел следы крови, собака попыталась проникнуть сквозь изгородь. Разыскав другое место, где ограда была более редкой, Эскильсон с Валландером вылезли наружу. Здесь тракторная колея отделяла участок Карлмана от поля. Собака вновь взяла след и побежала вдоль поля в сторону проселочной дороги, ведущей прочь от сада. По предложению Валландера Эскильсон отпустил собаку, скомандовав искать. Внезапно Валландер почувствовал напряжение. Собака рыскала вдоль проселочной дороги и дошла до рапсового поля. Тут она, кажется, потеряла след. Затем снова нашла и побежала дальше, к холму возле плотины, наполовину заполненной водой. У холма след терялся.

Валландер огляделся. На вершине холма высилось одинокое дерево, согнувшееся под порывами ветра. Здесь лежали наполовину погребенные в землю остатки велосипедной рамы. Валландер остановился возле дерева, пытаясь присмотреться к усадьбе со стороны. Он заметил, что отсюда весь сад как на ладони. Из бинокля, должно быть, можно различить, кто в данную минуту находится вне дома. Внезапно он содрогнулся. Он почувствовал, что другой, неизвестный ему человек вот так же стоял здесь накануне ночью, и ему стало не по себе. Валландер снова вернулся в сад. На ступенях дома сидели Хансон со Сведбергом. Они были серыми от усталости.

— А где Анн-Бритт? — спросил Валландер.

— Провожает последнего гостя, — ответил Сведберг.

— А Мартинсон? Он чем занимается?

— По телефону разговаривает.

Валландер уселся на лестнице рядом с ними. Солнце уже прогрело воздух.

— Надо еще немного поработать, — сказал он. — Когда Анн-Бритт закончит, едем обратно в Истад. Надо подвести итоги и решить, что будем делать дальше.

Все промолчали. Ответа и не требовалось. Анн-Бритт Хёглунд вышла из бывшей конюшни. Она присела на корточки рядом с остальными.

— Так много людей, которые так мало видят, — устало сказала она. — Я этого не понимаю.

Мимо прошел Эскильсон с собакой. Со стороны беседки послышался раздраженный голос Нюберга.

Мартинсон вышел из-за угла. В руке у него был телефон.

— Сейчас, наверно, не до этого, — сказал он. — Но пришло сообщение из Интерпола. Они подтвердили информацию о девушке, которая сожгла себя на рапсовом поле. Они полагают, что им известно, кто она.

Валландер недоуменно посмотрел на него.

— Девушка с рапсового поля Саломонсона?

— Да.

Валландер встал.

— И кто она?

— Я не знаю. Но сообщение лежит на столе в полицейском управлении.

Они выехали из Бьярешё и отправились в Истад.

12

Долорес Мария Сантана.

Утром без пятнадцати шесть в Праздник середины лета Мартинсон зачитал копию сообщения из Интерпола, в котором была установлена личность девушки, поджегшей себя на рапсовом поле.

— Откуда она родом? — спросила Анн-Бритт Хёглунд.

— Сообщение поступило из Доминиканской Республики, — ответил Мартинсон. — Оно шло через Мадрид.

Он вопросительно посмотрел на присутствующих.

Анн-Бритт кое-что об этом знала.

— Доминиканская Республика расположена в Вест-Индии. Кажется, это называется Испаньола?

— Какого черта ее сюда занесло, — сказал Валландер. — На саломонсово рапсовое поле. Кто она? Интерпол сообщает что-нибудь еще?

— Я не успел пока изучить сообщение подробно, — сказал Мартинсон. — Но насколько я понял, ее разыскивает отец, сообщивший о ее исчезновении в сентябре прошлого года. Заявление сначала поступило в городок под названием Сантьяго.

— Это ведь в Чили? — удивленно перебил Валландер.

— Этот город называется Сантьяго де лос Тренита Кабальерос, — ответил Мартинсон. — Неужели у нас тут нет карты мира?

— Есть, — сказал Сведберг и вышел.

Вернувшись через несколько минут, он отрицательно покачал головой.

— Это, наверно, была карта Бьёрка, — сказал он. — Я ее не нашел.

— Позвони в книжный и разбуди продавца, — сказал Валландер. — Нам нужна карта.

— Ты в курсе, что еще шести нет, а на дворе Праздник середины лета? — поинтересовался Сведберг.

— Ничего не поделаешь. Давай, звони. И пошли за картой машину.

Валландер достал из бумажника сотенную купюру и вручил ее Сведбергу, который удалился звонить в книжный. Через несколько минут он расшевелил сонного продавца и был уже в пути за картой.

Они сделали кофе, пошли в конференц-зал и плотно закрыли за собой дверь. Хансон распорядился, чтобы, кроме Нюберга, в ближайший час их никто не беспокоил. Валландер посмотрел на сидящих за столом. Увидев серые утомленные лица, он тут же с неудовольствием подумал о том, как выглядит он сам.

— К девушке с рапсового поля вернемся потом, — начал он. — Сейчас надо сосредоточиться на том, что произошло сегодня ночью. Можно констатировать, что мы имеем дело с тем же убийцей, который прикончил Веттерстедта. Тот же почерк, хотя Карлман получил рубленый удар по голове, а Веттерстедт — по позвоночнику. Но с обоих сняли скальп.

— Такого я еще не видел, — сказал Сведберг. — Зверство невероятное.

Валландер поднял руку в знак протеста.

— Давай обо всем по порядку, — продолжил он. — У нас есть кое-что еще. Арне Карлман занимался продажей предметов искусства. Сейчас я вам сообщу то, что мне стало известно вчера.

Валландер рассказал им о своей беседе с Ларсом Магнусоном и о слухах, что когда-то ходили вокруг Густава Веттерстедта.

— Иначе говоря, здесь, вероятно, есть связь, — закончил он. — Ключевые слова, луч света в этой истории — искусство, кражи предметов искусства и сбыт краденых картин. И когда мы найдем, в какой точке они соприкасаются, мы поймем, кто преступник.

За столом воцарилось молчание. Похоже, все обдумывали сказанное Валландером.

— Другими словами, нам известно, на что должна быть направлена работа по розыску, — продолжил Валландер. — На то, чтобы найти связь между Веттерстедтом и Карлманом. Но это не значит, что других проблем у нас нет.

Посмотрев на присутствующих, он понял, что они знают, к чему он клонит.

— Этот человек может совершить очередное убийство, — сказал Валландер. — Мы не знаем, зачем ему понадобилось убивать Веттерстедта и Карлмана. И с равным успехом не знаем, нужен ли ему кто-то еще. Мы не знаем, кто это может быть. Мы можем возлагать надежды только на то, что те, кто находится под угрозой, сами это понимают.

— Еще многое нам неизвестно, — сказал Мартинсон. — Он сумасшедший? Что им двигало: месть или что-то другое? Мы пока даже не можем утверждать, что преступник не выдумал себе какого-нибудь мотива, причины которого кроются не в реальных событиях. Никто не может сказать, что творится в этой запутанной душе.

— Разумеется, ты прав, — ответил Валландер. — В нашем распоряжении весьма сомнительные сведения.

— А может, это только начало, — хмуро заметил Хансон. — Неужели на нашу голову свалился серийный убийца?

— Такое вполне может быть, — уверенно ответил Валландер. — Поэтому надо немедленно попросить дополнительную помощь. Прежде всего, обратимся в Судебно-психиатрическое отделение в Стокгольме. У убийцы настолько характерная манера, особенно все эти скальпы, что там, наверно, смогут дать, что называется, психологический портрет преступника.

— Совершал ли он убийства прежде? — спросил Сведберг. — Или он только сейчас распоясался?

— Не знаю, — ответил Валландер. — Но ведет он себя осмотрительно. У меня такое чувство, что он заранее тщательно все планирует. Когда он наносит удар, то действует без колебаний. На то есть, по меньшей мере, две причины. Во-первых, он просто-напросто не хочет попасться. А во-вторых, он в любом случае не желает, чтобы его остановили, прежде чем он выполнит свои намерения.

— Мы должны исходить из следующего, — сказал он в заключение. — Где находится связующее звено между Веттерстедтом и Карлманом? В каком месте эти две линии пересекаются? Вот что надо выяснить. И сделать это нужно как можно быстрее.

— А еще надо привыкнуть к тому, что теперь нам не придется работать спокойно, — сказал Хансон. — Вокруг будут роиться журналисты. Им известно, что с Карлмана сняли скальп. Они получили новость, которой так жаждали. По какой-то загадочной причине шведы в период отпусков обожают читать о зверских преступлениях.

— Может, это не так уж и плохо, — сказал Валландер. — По крайней мере, это может послужить предупреждением для тех, у кого есть причины опасаться, что их имена значатся в списке очередников убийцы.

— Надо подчеркнуть, что мы хотим раздобыть некую тайную информацию о предстоящих преступлениях, — сказала Анн-Бритт. — Если предположить, что ты прав, и убийца действует в соответствии со своим воображаемым списком, то его потенциальные жертвы должны понимать, что над ними нависла угроза. Возможно, кто-то из них знает или, по крайней мере, догадывается, кто убийца.

— Совершенно верно, — сказал Валландер, повернувшись к Хансону. — Надо как можно быстрее созвать пресс-конференцию. Сообщим абсолютно все, что нам известно. Что мы ищем одного и того же преступника. И что нам нужна любая тайная информация.

Сведберг встал и раскрыл окно. Мартинсон широко и протяжно зевнул.

— Все устали, — сказал Валландер. — И все-таки надо продолжать. Поспим, когда будет такая возможность.

В дверь постучали. Полицейский принес карту. Они расстелили ее на столе и стали искать Доминиканскую Республику и город Сантьяго.

— С девушкой подождем, — сказал Валландер. — Это можно выяснить потом.

— Ответ я отправлю в любом случае, — сказал Мартинсон. — Мы всегда можем попросить о том, чтобы прислали более подробную информацию о ее исчезновении.

— И как ее сюда занесло, — пробормотал Валландер.

— В сообщении Интерпола говорится, что ей семнадцать лет, — сказал Мартинсон. — А рост у нее 160 сантиметров.

— Перешли туда описание украшения, — сказал Валландер. — Если отец его опознает, тогда все ясно.

В десять минут восьмого они вышли из конференц-зала. Хансон занялся организацией встречи с прессой. Валландер вместе с Анн-Бритт Хёглунд направились в ее кабинет.

— Мы его поймаем? — спросила она серьезно.

— Не знаю, — ответил Валландер. — Кажется, мы напали на верный след. Пора отказаться от мысли, что этот преступник убивает того, кто случайно появляется у него на пути. Он хочет чего-то определенного. Скальпы для него — это трофеи.

Она села за стол, а Валландер прислонился к дверному косяку.

— Зачем нужны трофеи? — спросила Анн-Бритт.

— Чтобы ими гордиться.

— Перед другими или перед самим собой?

— И так, и так.

И вдруг он понял, почему Анн-Бритт спрашивает про трофеи.

— Ты думаешь, он снимает скальпы, чтобы показать их кому-нибудь?

— Во всяком случае, такой вариант не стоит исключать, — ответила она.

— Не стоит, — сказал Валландер. — Не будем сбрасывать это со счетов.

Уже стоя в дверях, он обернулся:

— Ты звонила в Стокгольм? — спросил он.

— Сегодня Праздник середины лета, — ответила Анн-Бритт. — Думаю, вряд ли там кто-то дежурит.

— Тогда позвони домой кому-нибудь из врачей, — сказал Валландер. — Мы не можем терять столько времени, поскольку ничего не знаем о его планах насчет следующего убийства.

Валландер вошел в свой кабинет и тяжело опустился на стул для посетителей. Какой-то мускул в ноге странно подергивался. Голова раскалывалась от усталости. Закрыв глаза, он откинулся на стуле. И вскоре заснул.

Он неожиданно проснулся от того, что в кабинет кто-то вошел. Бросив взгляд на часы, он увидел, что проспал почти час. Голова по-прежнему слегка побаливала. И все-таки он почувствовал, что усталость немного отступила.

В дверях стоял Нюберг. Глаза у него покраснели, а волосы стояли дыбом.

— Не собирался тебя будить, — извинился он.

— Я просто задремал, — ответил Валландер. — Есть какие-нибудь новости?

Нюберг покачал головой.

— Негусто, — сказал он. — Единственное, до чего я додумался, это то, что у человека, убившего Карлмана, одежда должна быть перепачкана кровью. Предвосхищая судебно-медицинскую экспертизу, можно утверждать, что удар был нанесен прямо сверху. Это значит, что человек, державший топор, стоял очень близко.

— Ты уверен, что это был топор?

— Я ни в чем не уверен, — ответил Нюберг. — Это, конечно, могла быть и здоровенная сабля. Или что-то еще. Но выглядит так, будто голову разрубили, как полено.

Валландеру сразу стало дурно.

— Довольно, — сказал он. — Таким образом, одежда у убийцы перепачкана кровью. Его могли увидеть. Гости, присутствовавшие на празднике, исключаются. Никто из них кровью перепачкан не был.

— Мы искали вдоль изгороди, — продолжил Нюберг. — Нашли дорожку вдоль рапсового поля и вверх по холму. Фермер, у которого земля вокруг усадьбы Карлмана, спросил, не надо ли скосить рапс в этом месте. Я согласился.

— Правильно сделал, — сказал Валландер. — Для рапса уже не сезон.

— Я тоже так думаю, — сказал Нюберг. — Все-таки на дворе середина лета.

— А холм? — спросил Валландер.

— Кто-то там побывал, — ответил Нюберг. — Трава помята. Причем таким образом, как будто кто-то на ней сидел. Мы взяли пробы травы и земли.

— И все?

— Думаю, вряд ли старый велосипед представляет для нас какой-то интерес, — сказал Нюберг.

— Собака потеряла след, — сказал Валландер. — Почему так произошло?

— Об этом спроси у собаковода, — ответил Нюберг. — Может быть, какое-то постороннее вещество вдруг оказалось таким сильным, что перебило найденный след. Есть масса объяснений тому, что след исчез.

Валландер обдумывал сказанное.

— Иди домой и выспись, — сказал он. — Вроде все закончено.

— Мне тоже так кажется, — ответил Нюберг.

Когда Нюберг ушел, Валландер отправился в столовую и приготовил себе бутерброд. Девушка из дежурной части передала ему пачку записок с номерами звонивших. Он просмотрел их и увидел, что звонили одни журналисты. Он подумал, что хорошо бы съездить домой и переодеться. Затем тут же решил, что нужно сделать нечто совершенно противоположное. Валландер постучал в кабинет Хансона и сказал, что ему надо съездить в усадьбу Карлмана.

— Не забудь, что встреча с прессой намечена на час дня, — ответил Хансон.

— К этому времени я вернусь. Если не случится ничего из ряда вон выходящего, скажи, чтобы меня там не разыскивали. Мне надо подумать.

— А всем надо поспать, — сказал Хансон. — Я и предположить не мог, что мы угодим в такую преисподнюю.

— Так всегда случается, когда ты меньше всего этого ждешь, — ответил Валландер.

Прекрасным летним утром, опустив боковые стекла автомобиля, он отправился в Бьярешё. Он подумал, что надо бы сегодня навестить отца. А кроме того, позвонить Линде. А через день Байба вернется в Ригу после своей поездки в Таллинн. Меньше чем через две недели у него начнется отпуск.

Валландер припарковал машину возле ограждений, окружавших обширную усадьбу Карлмана. На дороге столпилась кучка любопытных. Он кивнул полицейскому, охранявшему ограждения. Затем обошел вокруг огромного сада и проследовал по проселочной дороге к холму. Он остановился в том месте, где собака потеряла след, и огляделся вокруг. Да, холм он подбирал тщательно. Отсюда видно, что в саду происходит. Даже музыка из конюшни доносится. Поздно вечером сад почти опустел. Все решили укрыться в доме. А где-то в половине двенадцатого Карлман вместе с Мадлен Редин пришли в беседку. И что же ты сделал дальше?

Валландер оставил собственные мысли без ответа. Вместо этого он повернулся и стал изучать противоположную сторону холма. У подножия виднелся след трактора. Валландер спустился по склону до самой дороги. Тракторный след тянулся из рощицы в сторону проселка, который вел к шоссе в Мальмё и Истад. Валландер проследовал за тракторным следом к рощице. Он вошел в высокий буковый лес. Сквозь листву просвечивало солнце. Земля благоухала. Следы трактора обрывались у лесопилки, где лежало несколько обструганных деревьев, дожидавшихся своей очереди. Валландер разложил перед собой карту. Если бы кому-то понадобилось выехать из рощицы на главную дорогу, ему пришлось бы миновать два фермерских дома и множество полей. Он прикинул, что расстояние до главной дороги равно двум километрам. Затем Валландер вернулся тем же путем на прежнее место и продолжил поиски в другом направлении. Он сосчитал, что расстояние до того места, где проселочная дорога подводила прямо к трассе Е65, равнялось примерно одному километру. Проселочная дорога была испещрена следами автомобилей. Неподалеку стояли сараи дорожных рабочих. Он дернул за дверную ручку, но там было закрыто. Валландер замер и осмотрелся вокруг. Затем подошел к сараям сзади. Там лежал свернутый брезент и несколько стальных труб. Он уже было собрался уйти, как вдруг его внимание привлек обрывок коричневого бумажного пакета, валявшийся на земле. На нем виднелись какие-то темные пятна. Он осторожно поднял бумажку большим и указательным пальцами. Непонятно, что это за пятна такие. Валландер аккуратно положил бумажку обратно на землю. Еще несколько минут он тщательно обследовал территорию за сараем. Потом он заглянул под основание сарая, поддерживаемого четырьмя бетонными блоками, и увидел остатки бумажного пакета. Он протянул руку и вытащил их. Валландер тут же понял, что найденная бумажка была оторвана от этого пакета. Но на нем самом пятен не было. Валландер замер, размышляя о находке. Затем, отложив пакет в сторону, позвонил в полицейское управление. Он связался с Мартинсоном, который только что вернулся из дома.

— Мне нужен Эскильсон с собакой, — сказал Валландер.

— Ты где? Что-нибудь случилось?

— Я в усадьбе Карлмана, — ответил Валландер. — Просто хочу кое в чем убедиться.

Мартинсон пообещал связаться с Эскильсоном. Валландер описал ему, где он находится.

Эскильсон с собакой прибыл через полчаса. Валландер объяснил, в чем дело.

— Иди к холму, где собака потеряла след, — сказал он. — А потом возвращайся сюда.

Эскильсон ушел. Минут через десять он вернулся обратно. Валландер увидел, что собака прекратила искать. Но только она приблизилась к бараку, как снова взяла след. Эскильсон с недоумением посмотрел на Валландера.

— Отпусти ее, — сказал он.

Собака побежала прямиком к бумажке и подала знак. Но когда Эскильсон попытался приказать ей продолжать поиск, она не двинулась с места. След опять прерывался.

— Это кровь? — спросил Эскильсон, указывая на оторванную бумажку.

— По-моему, да, — ответил Валландер. — Как бы то ни было, но мы нашли еще кое-что, связанное с человеком, караулившим там, на холме.

Эскильсон с собакой уехали. Валландер уже собрался было позвонить Нюбергу, как обнаружил у себя в кармане полиэтиленовый пакет. Он вспомнил, что сунул его туда, когда они обыскивали виллу Веттерстедта. Он осторожно положил бумажку в пакет. Да, наверно, немного у тебя ушло времени на то, чтобы добраться сюда от усадьбы Карлмана. Вероятно, здесь стоял велосипед. Ты был весь в крови, пришлось переодеться. А также тебе надо было протереть какой-то предмет. Возможно, нож или топор. Затем ты уехал в Мальмё или в Истад. По всей видимости, ты только пересек главную трассу и отправился дальше по одной из маленьких дорог, которые идут вдоль и поперек по этой местности. И здесь я смог тебя проследить. Но не дальше.

Валландер вернулся обратно в усадьбу и отогнал автомобиль. Он спросил у полицейского, охранявшего ограждения, не уехали ли еще близкие Карлмана.

— Я никого не видел, — сказал тот. — Но дом никто не покидал.

Валландер кивнул и направился к машине. За ограждениями толпились любопытные. Он мельком взглянул на них, про себя подивившись тому, что люди жертвуют летним утром ради возможности посмотреть на чужую кровь.

Выехав из усадьбы, он тотчас понял, что забыл сделать что-то важное. Он замедлил ход и попытался припомнить, что же это за дело. Оно было как-то связано с людьми, стоявшими за ограждениями. О чем он подумал до этого? О людях, которые тратят летнее утро на то, чтобы поглазеть на кровь?

Он затормозил и развернулся назад. Когда он вернулся обратно в усадьбу Карлмана, любопытные по-прежнему толпились за ограждениями. Валландер осмотрелся вокруг, так и не находя объяснения тому, на какую мысль натолкнула его эта толпа. Он спросил полицейского, был ли среди любопытных кто-то, кто только что ушел.

— Может быть. Народ то и дело приходит и уходит.

— Ничего особенного не припоминаешь?

Полицейский задумался.

— Нет.

Валландер вернулся обратно к машине.

Десять минут десятого, утро в Праздник середины лета.

13

Когда около половины десятого Валландер вернулся в полицейское управление, девушка из дежурной части сообщила, что в кабинете его дожидается посетитель. На этот раз Валландер не сдержался и принялся орать на девушку, которая летом замещала диспетчера. Он кричал, что никого, ни за что в жизни нельзя оставлять дожидаться у него в кабинете. Затем он в ярости прошагал через коридор и распахнул дверь.

В кабинете на стуле для посетителей сидел его отец.

— Ты чуть дверь с петель не сорвал, — сказал отец. — Бьюсь об заклад, что ты ужасно зол.

— Просто мне сообщили, что в моем кабинете кто-то сидит, — произнес ошарашенный Валландер извиняющимся тоном. — Я не знал, что это ты.

Валландер подумал, что отец впервые приехал к нему на работу. Раньше такого не случалось. В те времена, когда он еще ходил в форме полицейского, отец его на порог не пускал, пока Валландер не переодевался в штатское. А вот теперь отец сидел перед ним на стуле для посетителей, одетый в свой лучший костюм.

— Признаться честно, я удивлен, — сказал Валландер. — Кто тебя сюда привез?

— Слава богу, у Гертруд есть водительские права и автомобиль, — ответил отец. — Пока я у тебя, она поехала навестить родственницу. Смотрел матч ночью?

— Нет, в это время я работал.

— Было здорово. Я вспомнил, как это происходило в 1958 году, когда чемпионат мира проходил в Швеции.

— Ты же никогда не интересовался футболом.

— Я всегда его любил.

Валландер взглянул на него с недоумением.

— Как же я об этом не знал?

— Ты много чего не знаешь. В 1958-м был такой шведский защитник, которого звали Свен Аксбом. Помню, у него были трудности с бразильским крайним нападающим. Ты, небось, забыл?

— Я тогда еще под стол пешком ходил.

— Да, к футболу ты никогда особой склонности не питал. Может, поэтому ты стал полицейским?

— Я сделал ставку на победу российской сборной, — сказал Валландер.

— Охотно верю, — ответил отец. — Сам-то я поставил на 2:0. Гертруд была поосторожнее. Она рассчитывала на 1:1.

Беседа о футболе подошла к концу.

— Хочешь кофе? — предложил Валландер.

— Спасибо, давай.

Валландер сходил за кофе. В коридоре он столкнулся с Хансоном.

— Посмотришь, чтобы меня не беспокоили в ближайшие полчаса? — попросил Валландер.

Хансон озабоченно нахмурился.

— Мне нужно безотлагательно поговорить с тобой.

Валландера раздражал высокопарный язык Хансона.

— Через полчаса, — повторил он. — Тогда можешь говорить со мной сколько влезет.

Вернувшись в кабинет, он закрыл дверь. Отец взял в руки пластиковый стаканчик. Валландер уселся за письменный стол.

— Надо сказать, что для меня это неожиданность, — сказал он. — Никогда бы не подумал, что увижу тебя в полицейском управлении.

— Для меня самого это неожиданность, — ответил отец. — Я бы и не приехал, если бы не было необходимости.

Валландер поставил стаканчик с кофе на стол. Как же он сразу не догадался, что отца могло привести сюда что-то крайне важное!

— Что-нибудь случилось? — спросил Валландер.

— Ничего особенного, если не считать, что я болен, — незатейливо ответил отец.

Валландер тут же почувствовал, как засосало под ложечкой.

— Как так? — спросил он.

— Я постепенно утрачиваю понимание происходящего, — безразлично произнес отец. — Не помню, как называется эта болезнь. Что-то вроде старения мозга. Начинаешь сам себя раздражать. И развивается это очень быстро.

Валландер знал эту болезнь. Он вспомнил, что то же самое было у матери Сведберга. Но и сам не мог припомнить, как она называется.

— Как ты об этом узнал? — спросил он. — Ты был у врача? Почему ты раньше ничего не говорил?

— Я даже был у специалиста из Лунда, — ответил отец. — Гертруд меня возила.

Отец замолчал и глотнул кофе. Валландер не знал, что сказать.

— Я, собственно, приехал, чтобы попросить тебя кое о чем, — сказал отец, взглянув на него. — Если это не нарушит твоих планов.

В этот момент зазвонил телефон. Валландер приподнял трубку и, не ответив, положил ее обратно на рычаг.

— Я могу подождать, — заметил отец.

— Я просил, чтобы меня не беспокоили. Лучше расскажи, что у тебя за просьба.

— Я всегда мечтал побывать в Италии, — сказал отец. — И пока не поздно, хочу туда съездить. Я подумал, что тебе надо бы поехать со мной. Гертруд в Италии делать нечего. Да, по-моему, она и сама не хочет. Вся поездка будет за мой счет. На это у меня деньги есть.

Валландер посмотрел на отца. Тот был каким-то маленьким и сгорбившимся. Словно только сейчас он стал действительно старым. Скоро ему восемьдесят.

— Решено, едем в Италию, — сказал Валландер. — Думаешь, когда нам туда отправиться?

— Наверно, лучше не откладывать надолго, — ответил тот. — Говорят, в сентябре там не слишком жарко. А может, в это время тебе неудобно?

— Свободная неделя у меня всегда найдется. Но ты, наверно, думал пробыть там подольше?

— Неделя — это в самый раз.

Нагнувшись, отец отставил кофе в сторону. Встал.

— Не буду тебя больше задерживать, — сказал он. — Подожду Гертруд на улице.

— Лучше посиди здесь, — предложил Валландер.

Отец погрозил ему своей палкой.

— У тебя дел невпроворот, — сказал он. — Чем ты там занимаешься, я не знаю. Я на улице подожду.

Валландер проводил его до дежурной части, где он уселся на диван.

— Мне бы не хотелось, чтобы ты здесь дожидался, — сказал отец. — Скоро приедет Гертруд.

Валландер кивнул.

— Значит, решено — едем в Италию, — сказал он. — Как только будет время, я к тебе доберусь.

— Приятное будет путешествие, — ответил отец. — Хотя никогда не знаешь наперед.

Валландер оставил отца и подошел к девушке из дежурной части.

— Извините меня, — сказал он. — Вы правильно сделали, что позволили отцу дожидаться у меня в кабинете.

Он вернулся к себе. И вдруг заметил, что на глаза навернулись слезы. Хотя отношения с отцом у него были напряженные и совесть на этот счет у Валландера была нечиста, сейчас ему стало очень печально при мысли о том, что отец скоро покинет его. Когда-то мы были настолько близки, что ничто не могло нас разделить. И Благородные Меценаты на шикарных американских лимузинах приезжали покупать твои картины. Уже тогда ты говорил о поездке в Италию. А в другой раз, всего лишь несколько лет назад, ты уже совсем собрался туда поехать. Я обнаружил тебя, одетого в пижаму, на полпути, с сумкой в руках. Но теперь мы действительно туда отправимся. И ничто нас не разлучит.

Валландер вернулся к столу и набрал номер сестры в Стокгольме. Автоответчик сообщил, что она вернется вечером.

Ему не сразу удалось забыть о визите отца и снова сосредоточиться на расследовании. Ему было неспокойно. Он все еще не мог смириться с тем, что́ ему пришлось услышать от отца. Он не хотел признавать, что это правда.

После разговора с Хансоном Валландер основательно рассмотрел и проанализировал состояние дела. В начале одиннадцатого он позвонил домой Перу Окесону и изложил свою точку зрения. Закончив беседу, он поехал на Мариягатан, принял душ и переоделся. В двенадцать он уже ехал обратно в полицейское управление. По пути в кабинет Валландер зашел за Анн-Бритт Хёглунд. Он рассказал ей об окровавленной бумажке, которую нашел позади сарая дорожных рабочих.

— Ты связалась с психологами из Стокгольма? — спросил он.

— Я разыскала человека по имени Роланд Мёллер, — ответила она. — Он сейчас у себя на даче возле Ваксхольма. Нужно только, чтобы Хансон как исполняющий обязанности шефа написал формальную просьбу.

— Ты с ним разговаривала по этому поводу?

— Он уже все сделал.

— Отлично, — сказал Валландер. — А теперь давай поговорим совсем о другом. Как тебе мысль о том, что преступник всегда возвращается на место преступления?

— Это расхожий вымысел и правда одновременно.

— Что здесь вымысел?

— То, что это происходит во всех случаях без исключения. Всегда.

— А что тогда правда?

— То, что на самом деле это случается только иногда. Классическим примером из нашей собственной практики можно считать случай, произошедший здесь, в Сконе. Полицейский, который в 50 лет совершил несколько убийств, а потом сам принимал участие в их расследовании.

— Это не лучший пример, — возразил Валландер. — Ему пришлось туда возвращаться. А я говорю о тех, кто приходит назад по собственной воле. Зачем они это делают?

— Чтобы подразнить полицию. Чтобы потешить свое самолюбие. Или чтобы узнать, насколько полиция продвинулась в расследовании.

Валландер задумчиво кивнул.

— А почему ты спрашиваешь?

— У меня было странное ощущение, — сказал Валландер. — Такое чувство, будто за ограждениями возле усадьбы Карлмана я видел человека, которого встречал на берегу, когда мы расследовали убийство Веттерстедта.

— А что, разве такого не может быть? — удивленно спросила Анн-Бритт.

— Нет, может. Но в этом человеке было что-то такое необычное. Только не могу понять, что именно.

— Здесь я, наверно, помочь тебе не смогу.

— Знаю, — сказал Валландер. — Но хотелось бы, чтобы в будущем как-нибудь ненавязчиво фотографировали тех, кто толпится за ограждениями.

— В будущем?

Валландер понял, что сболтнул лишнее. Он трижды постучал указательным пальцем по столу.

— Я, конечно, надеюсь, что больше убийств не будет, — сказал он. — Но вдруг.

Он проводил Анн-Бритт в ее кабинет. Затем вышел на улицу. Отца возле дежурной части уже не было. Валландер поехал к закусочной, расположенной у одного из въездов в город, и съел гамбургер. Термометр показывал двадцать шесть градусов тепла. Без четверти час он уже был в полицейском управлении.

Пресс-конференция в полицейском управлении Истада в день Праздника середины лета запомнилась тем, что Валландер полностью перестал понимать смысл происходящего и вышел из зала еще до того, как все закончилось. Впоследствии он в этом не раскаивался. Да и большинство его коллег решили, что поступил он совершенно верно. Однако на следующий день Валландеру позвонили из Главного полицейского управления, и хлопотливый начальник, занимавший должность шефа канцелярии, указал ему на то, что полицейскому не пристало вступать в конфликт с прессой. Отношения между масс-медиа и полицейским корпусом издавна были довольно напряженными, и лишние осложнения им не нужны.

Случилось это уже под конец пресс-конференции. Один журналист из какой-то вечерней газеты стал давить на Валландера дотошными вопросами по поводу скальпов. Валландер до последнего пытался избежать разговора о слишком уж кровавых подробностях. Он довольствовался сообщением о том, что часть волосяного покрова была срезана и у Веттерстедта, и у Карлмана. Но журналист не унимался. Он продолжал настаивать, несмотря на то, что Валландер уже отказался распространяться на эту тему, сославшись на интересы следствия. В тот момент у него страшно разболелась голова. Когда журналист обвинил Валландера в том, что теперь скрывать детали происшедшего — это настоящее лицемерие, Валландер внезапно потерял терпение. Он треснул кулаками по столу и встал.

— Я не допущу, чтобы пронырливые журналисты, лишенные чувства меры, диктовали полиции, что ей надо делать! — взревел он.

Замелькали фотовспышки. Затем он быстро закончил конференцию и вышел из зала. Потом, немного успокоившись, он извинился перед Хансоном за этот необдуманный поступок.

— Наверно, я вряд ли могу повлиять на то, как завтра будут выглядеть газетные афиши, — ответил Хансон.

— Все-таки надо соблюдать определенные рамки, — сказал Валландер.

— Я, разумеется, с тобой согласен, — сказал Хансон. — Но подозреваю, что не все это понимают.

— Меня можно отстранить от дел, — сказал Валландер. — Меня можно уволить. Но меня не заставишь просить прощения у этого проклятого журналиста.

— Твои извинения со всем тактом передадут из Главного полицейского управления прямо главному редактору газеты, — сказал Хансон. — Так, что мы об этом даже не узнаем.

В четыре часа за закрытыми дверями началось заседание следственной группы. Хансон строго распорядился, чтобы их не беспокоили. По просьбе Валландера приехал Пер Окесон. Валландер знал, что все понимают, насколько решающим может оказаться этот вечер. Им надо учитывать все варианты. Нельзя исключать ни одной возможности. Хотя в то же время Валландер понимал, что нужно сосредоточиться на главном. Анн-Бритт дала ему несколько таблеток от головной боли, после чего он на пятнадцать минут заперся у себя в кабинете и еще раз обдумал слова Ларса Магнусона и то общее, что связывает Веттерстедта и Карлмана. А может, он что-то проглядел? Мысли тяжело ворочались в уставшей голове, но разум не находил причин для других предположений. В дальнейшем надо будет сосредоточить расследование на главной версии, связанной с продажей предметов искусства и кражами. Придется раскопать слух тридцатилетней давности, и копать надо будет быстро. Валландер не питал особых иллюзий насчет помощи со стороны. Ларс Магнусон говорил о темных закоулках, где хозяйничают слуги сильных мира сего. Вот на это-то и надо пролить свет, и будет это весьма сложно.

Заседание следственной группы, начавшееся ровно в четыре, стало самым долгим из тех, на которых Валландеру довелось присутствовать. Оно продолжалось почти девять часов, и только потом Хансон распустил людей. Все были серыми от усталости. Пузырек Анн-Бритт с таблетками переходил из рук в руки и теперь был пуст. Стол был завален пластиковыми стаканчиками из-под кофе. В углу громоздились коробки с недоеденными пиццами.

И все-таки Валландер понял, что это затянувшееся заседание следственной группы было лучшим, что ему пришлось пережить, работая в криминальной полиции. Все максимально сосредоточились, каждый внес свою лепту, и в результате этого совместного стремления логически разложить ситуацию по полочкам встреча оказалась необычайно продуктивной. Сведберг доложил о своей телефонной беседе с двумя детьми Веттерстедта и его последней супругой. Хансон успел переговорить с восьмидесятилетним стариком, работавшим партийным секретарем в те времена, когда Веттерстедт был министром юстиции, но сенсационных открытий он не сделал. Он рассказал, что в партийных кругах Веттерстедт был спорной фигурой. У Мартинсона была продолжительная беседа с вдовой Карлмана. Она по-прежнему полностью владела собой, хотя Мартинсон и приписывал это тому, что она принимала успокаивающее. Валландер в свою очередь доложил о своей беседе с «поломойкой» Сарой Бьёрклунд. Далее он сообщил, что лампа на столбе возле садовой калитки была выкручена. В заключение первой части заседания он рассказал об окровавленной бумажке, найденной позади сарая дорожных рабочих. И все же они по-прежнему не могли найти какого-либо разумного мотива преступления.

Никто не заметил, что Валландер все это время думал о своем отце. После заседания, улучив момент, он спросил у Анн-Бритт Хёглунд, не бросилось ли в глаза, что он был страшно подавлен в течение этого долгого вечера. Она ответила, что для нее это неожиданность. Валландер выглядел более собранным и сконцентрированным, нежели кто-либо из присутствовавших.

Около девяти часов вечера они на время прервались и основательно проветрили кабинет. Мартинсон и Анн-Бритт Хёглунд позвонили домой, а Валландеру наконец удалось застать свою сестру. Когда он рассказал ей о визите отца и о том, что жить отцу осталось недолго, сестра заплакала. Валландер как мог пытался ее утешить, но у него самого ком в горле стоял. В конце концов они договорились о том, что на следующий день она позвонит Гертруд и приедет как можно скорее. Прежде чем попрощаться, сестра спросила, действительно ли он считает, что отец в состоянии ехать в Италию. Валландер честно сказал, что не знает.

Во время перерыва Валландер попытался также дозвониться Линде. Когда раздался пятнадцатый гудок, он повесил трубку. Он раздраженно подумал о том, что надо дать ей денег на покупку автоответчика.

Вернувшись в конференц-зал, Валландер заговорил о том, что́ объединяет эти два убийства. Вот на что надо сделать упор, не исключая при этом и других возможностей.

— Вдова Карлмана уверена в том, что ее муж не имел никаких дел с Веттерстедтом, — сказал Мартинсон. — Дети его также об этом никогда не слышали. Они перерыли все записные книжки, но имени Веттерстедта не нашли.

— И у Веттерстедта в записной книжке телефона Карлмана нет, — сказала Анн-Бритт.

— Значит, они попросту хотели скрыть этот факт, — сказал Валландер. — Где-то мы должны найти связь. И если мы это сделаем, то, может быть, у нас появится подозреваемый. Или, по крайней мере, возможный мотив убийства. Копать надо глубоко и быстро.

— Пока он не натворил новых бед, — сказал Хансон. — Никто из нас не знает, сколько еще это будет продолжаться.

— Мы даже не знаем, кого предупредить, — сказал Валландер. — Единственное, что мы знаем об убийце или об убийцах, так это то, что они планируют свои действия заранее.

— Знаем? — перебил его Пер Окесон. — Мне кажется, выводы делать пока рановато.

— Во всяком случае, у нас нет аргументов в пользу того, что мы имеем дело со случайным убийцей, у которого спонтанно возникает желание отрезать у жертвы волосы, — ответил Валландер, почувствовав, что начинает раздражаться.

— Я говорил о выводах, — сказал Пер Окесон. — А этого я совсем не отрицаю.

Настроение за столом стало подавленным. Нельзя было не почувствовать напряжения, возникшего между двумя мужчинами. В другой раз Валландер непременно поругался бы с Окесоном при всех. Но в этот вечер он решил ретироваться, прежде всего потому, что он очень устал и знал, что заседание следственной группы продлится еще много часов.

— Я согласен, — сказал он вслух. — Вычеркиваем выводы и будем довольствоваться тем, что, вероятно, планирует убийца.

— Завтра приезжает психолог из Стокгольма, — сказал Хансон. — Я сам встречаю его в Стурупе. Будем надеяться, он нам поможет.

Валландер кивнул. Затем выдавил из себя вопрос, который, собственно, задавать не собирался. Но сейчас ситуация была подходящая.

— Убийца, — начал он. — Давайте ради простоты будем в дальнейшем считать, что он мужчина и что действовал он в одиночку. Что вы об этом скажете? Ваши предположения?

— Он силен, — сказал Нюберг. — Удар топором был очень мощный.

— Меня пугает то, что он собирает трофеи, — сказал Мартинсон. — На такое способен только сумасшедший.

— Или некто, задавшийся целью навести нас этими скальпами на ложный след, — предположил Валландер.

— У меня вообще никаких версий нет, — сказала Анн-Бритт. — Но ясно, что речь идет о человеке, у которого с головой сильно не в порядке.

В конце концов вопрос о преступнике повис в воздухе. Валландер призвал всех сосредоточиться еще раз, продумать дальнейшую работу следственной группы и распределить между собой обязанности. Около полуночи, перед тем, как уехать, Пер Окесон сообщил, что если потребуется, он мог бы привлечь к расследованию дополнительные силы. Несмотря на то, что все страшно устали, Валландер еще раз проговорил дальнейший план действий.

— В эти дни никто не сумел хорошенько выспаться, — сказал он под конец. — К тому же, как я понял, началась сумятица с отпусками. Но надо задействовать все силы, которыми мы располагаем. Другого выхода нет.

— Нам нужно пополнение, — сказал Хансон.

— Вернемся к этому в понедельник, — ответил Валландер. — Давай подождем.

Они договорились встретиться на следующий день после обеда. После того как Валландер с Хансоном переговорят с психологом из Стокгольма.

После этого все разошлись.

Валландер остался стоять возле своего автомобиля, глядя на блеклое ночное небо.

Он хотел сосредоточиться на мысли об отце.

Но в голове то и дело всплывали какие-то другие соображения.

Он вновь ощутил страх перед неизвестным убийцей.

14

Воскресным днем 26 июня в семь часов утра в дверь Валландера в центре Истада на Мариягатан раздался звонок. Валландер очнулся от глубокого сна, впопыхах подумав, что это звонит телефон. И только когда в дверь позвонили еще раз, он вскочил, разыскал свой халат, торчавший из-под кровати, вышел в коридор и открыл. На пороге стояла его дочь Линда с подругой, которую Валландер никогда прежде не видел. Он и дочь-то свою с трудом узнал, потому что та коротко остригла свои длинные светлые волосы, да еще и выкрасила их в рыжий цвет. И все же, увидев ее вновь, он почувствовал радость и облегчение. Валландер пригласил девушек пройти и поздоровался с Линдиной подругой, которую звали Кайса. У него было много вопросов. Почему они прибыли в семь часов утра в воскресенье? Неужели поезда стали приходить так рано? Линда объяснила, что приехали они еще вчера вечером, а ночь провели у одного из ее школьных приятелей, у которого родители в отъезде. Они собираются прожить там еще неделю. А пришли они так рано потому, что Линда, почитав газеты накануне Праздника середины лета, поняла, что застать отца дома будет весьма непросто. Валландер выудил из холодильника остатки еды и приготовил девочкам завтрак. Усевшись за стол, они рассказали, что неделю хотят посвятить репетициям предстоящего выступления, текст которого сочинили сами. А потом они поедут на Готланд, чтобы принять участие в театральных курсах. Валландер слушал их, пытаясь не показывать, как он огорчен тем, что Линда оставила свою давнюю мечту стать дизайнером мебельной обивки, а закончив обучение, остаться в Истаде и открыть собственное дело. Ему очень хотелось поговорить с ней о своем отце. Он знал, что у них очень близкие отношения. Валландер дождался, пока Кайса выйдет в туалет.

— Так много всего произошло, — сказал он. — Мне надо поговорить с тобой в спокойной обстановке. Только ты и я.

— С тобой здорово, — ответила Линда. — Ты меня всегда рад видеть.

Она дала номер своего телефона и обещала прийти, когда он позвонит.

— Я в газетах читала о том, что случилось, — сказала она. — Что, и вправду все так плохо, как они описывают?

— Все гораздо хуже, — ответил Валландер. — У меня дел невпроворот, даже не знаю, когда смогу с тобой встретиться. Какая удача, что ты меня застала.

Они проговорили до начала девятого. Тут позвонил Хансон и сообщил, что находится в Стурупе, а самолет с психологом из Стокгольма только что приземлился. Они договорились встретиться в полицейском управлении в девять часов.

— Ну все, мне пора, — сказал он Линде.

— И нам тоже, — ответила она.

— А у этой пьесы, которую вы ставите, есть название? — поинтересовался Валландер, когда они вышли на улицу.

— Это не пьеса, — ответила Линда. — Это кабаре.

— Ясно, — сказал Валландер, пытаясь понять, какая разница между кабаре и пьесой. — Но названия все равно нет?

— Пока нет, — ответила Кайса.

— А можно на это посмотреть? — осторожно спросил Валландер.

— Когда все будет готово, — сказала Линда. — Не раньше.

Валландер спросил, надо ли их куда-нибудь отвезти.

— Хочу показать Кайсе город, — сказала Линда.

— А ты откуда? — спросил он у Кайсы.

— Из Сандвикена, — ответила девочка. — Никогда не бывала в Сконе.

— Все еще впереди, — сказал Валландер. — Я никогда не бывал в Сандвикене.

Он провожал их взглядом, пока они не исчезли за углом. Погода была по-прежнему замечательной. Валландер почувствовал, что сегодня будет еще теплее. Настроение у него было прекрасное, потому что неожиданно появилась дочь. Даже несмотря на то, что он никогда не сможет свыкнуться с ее решительными экспериментами с собственной внешностью, которые длятся последние несколько лет. Когда сегодня утром она показалась в дверях, Валландер впервые обнаружил, что многие были правы — Линда похожа на него. Он вдруг разглядел в ее лице свои собственные черты.

Приехав в полицейское управление, он почувствовал, что появление Линды придало ему новые силы. Размашисто вышагивая по коридору, он, подсмеиваясь над собой, подумал, что топочет, как здоровенный слонище; войдя в комнату, он скинул с себя куртку. Валландер на ходу схватил телефонную трубку и, позвонив в дежурную часть, попросил найти Свена Нюберга. Накануне ночью, когда он уже почти спал, ему пришла в голову одна мысль, которую он хотел проверить. На то, чтобы соединить сгоравшего от нетерпения Валландера с Нюбергом, у девушки на коммутаторе ушло пять минут.

— Это Валландер, — сказал он. — Помнишь, мы с тобой говорили о баллончике со слезоточивым газом, который ты нашел на берегу за ограждениями?

— Естественно, помню, — ответил Нюберг.

Валландер тотчас понял, что Нюберг не в духе.

— Я подумал, надо бы исследовать отпечатки пальцев, — сказал он. — И сравнить их с теми, что были найдены на окровавленной бумажке, которую я подобрал недалеко от усадьбы Карлмана.

— Мы этим займемся, — ответил Нюберг. — Мы бы и так это сделали, без твоих распоряжений.

— Я знаю, — сказал Валландер. — Но ты ведь понимаешь, как обстоят дела.

— Ничего я не понимаю, — ответил Нюберг. — Но как только что-нибудь выяснится, я тебе сообщу.

Валландер хлопнул телефонной трубкой по аппарату, выплеснув переполнявшую его энергию. Он подошел к окну и, глядя на старую водонапорную башню, начал планировать дела на предстоящий день. По опыту он знал, что почти всегда что-то нарушает намеченные планы. Если удастся выполнить хотя бы половину, то уже будет хорошо. В девять он вышел из кабинета, сделал себе кофе и направился в один из самых маленьких конференц-залов, где его дожидался Хансон с психологом из Стокгольма. Это был человек лет шестидесяти, который представился Матсом Экхольмом и предложил обращаться друг к другу на ты. После его крепкого рукопожатия у Валландера сразу создалось о нем хорошее впечатление. Раньше Валландер, как и многие другие полицейские, сильно сомневался в том, что психологи могут чем-то помочь в ходе раскрытия преступления. Но после беседы с Анн-Бритт Хёглунд понял, что такое пренебрежительное отношение к их работе было необоснованным, а возможно, и предубежденным. И теперь, сидя за одним столом с Матсом Экхольмом, Валландер решил и в самом деле дать ему возможность показать, на что способен психолог.

Материалы дела лежали перед ними на столе.

— Я прочитал это очень внимательно, — сказал Матс Экхольм. — Предлагаю начать с разговора о том, что в бумагах не значится.

— Здесь все сказано, — удивленно заметил Хансон. — Уж чего-чего, а рапорты в полиции составлять умеют.

— Ты, наверно, хочешь узнать наше мнение, — перебил его Валландер. — Да?

Матс Экхольм кивнул.

— Есть один простой психологический закон, который гласит, что полицейский не может искать пустоту, — сказал он. — Если не знаешь, как выглядит преступник, надо подыскать ему какой-нибудь аналог. Чтобы казалось, что видишь убийцу со спины. Часто такой фантом в итоге оказывается и в самом деле похожим на настоящего преступника.

В рассуждениях Матса Экхольма Валландер узнавал собственные мысли. Все время, пока длилось расследование, он рисовал себе определенный образ преступника. И никогда не искал черную кошку в темной комнате.

— Было совершено два убийства, — продолжал Матс Экхольм. — Оба одинаковым способом, несмотря на некоторые интересные различия. На Густава Веттерстедта напали сзади. Убийца нанес удар по спине, а не по голове. И это тоже интересно. Он пошел по более сложному пути. Или ему просто не хотелось пускать в расход голову Веттерстедта? Этого мы не знаем. Прикончив жертву, убийца снял с него скальп и нашел время спрятать тело. Если теперь мы перейдем к случаю с Карлманом, то можно легко увидеть сходства и различия. Карлман также умер от рубленого удара. Ему так же частично сняли скальп. Но убит он был спереди. Разумеется, он видел человека, который его убил. Кроме того, преступник выбрал случай, когда поблизости было полно народа. Таким образом, риск, что его поймают, был довольно велик. Убийца не утруждал себя тем, чтобы спрятать труп. Он не счел это необходимым. И первый вопрос, который возникает в этой связи, весьма прост: что для нас важнее? Сходства или различия?

— Он убивает, — сказал Валландер. — Он уже выбрал себе две жертвы. Он планирует свои действия заранее. И на берегу возле дома Веттерстедта он успел побывать не один раз. Он даже нашел время выкрутить лампочку, чтобы участок между садом и морем не освещался.

— Известно ли нам, что Густав Веттерстедт имел привычку вечером прогуливаться по побережью? — спросил Матс Экхольм.

— Нет, — ответил Валландер. — Фактически мы об этом ничего не знаем. Но с этим надо разобраться.

— Продолжим ваш ход мыслей, — сказал Матс Экхольм.

— На первый взгляд, с Карлманом дела обстоят совсем по-другому, — сказал Валландер. — Праздник середины лета и вокруг полно людей. Но, может, убийца думал, что при таком скоплении народа можно будет остаться незамеченным? Что никто его не увидит? Очень сложно в деталях восстановить ситуацию, при том что на празднике было столько людей.

— Чтобы получить ответ на этот вопрос, надо подумать, был ли у него какой-то выбор, — сказал Матс Экхольм. — Арне Карлман был коммерсантом, который часто выезжал по делам. Вокруг всегда люди. Может быть, этот праздник, несмотря ни на что, был самым подходящим моментом?

— Сходства и различия, — сказал Валландер. — И что же здесь перевешивает?

Матс Экхольм потянулся.

— Пока что отвечать на этот вопрос рано. Можно только догадываться, что он тщательно планирует свои действия наперед — мы имеем дело с очень хладнокровным человеком.

— Он снимает скальпы, — сказал Валландер. — Он собирает трофеи. О чем это говорит?

— Он пробует силы, — ответил Матс Экхольм. — Трофеи служат доказательством его подвигов. Для него это все равно, что для охотника повесить рога на стену.

— Но он выбрал скальпы, — продолжал Валландер. — Почему именно скальпы?

— Не так уж это и странно, — сказал Матс Экхольм. — Не хочу показаться циничным, но подумайте, какой из органов человека лучше всего подходит в качестве трофея? Человеческое тело гниет. Легче сохранить кусочек кожи с волосами.

— И все-таки я не могу отказаться от мысли об индейцах, — сказал Валландер.

— Разумеется, не стоит исключать возможность, что преступник зациклился на индейских воинах, — сказал Матс Экхольм. — Люди с пограничной психикой часто отождествляют себя с каким-то образом. Или выдумывают себе мифологического персонажа.

— Пограничная психика, — повторил Валландер. — Что это значит?

— Ваш преступник совершил уже два убийства. Мы не можем исключать возможности, что в данный момент он подыскивает новую жертву. Он, вероятно, пересек психологическую черту, за которой оказался свободным от всех сдерживающих факторов. Человек может совершить умышленное или непреднамеренное убийство. Убийца, который каждый раз повторяет одни и те же действия, поступает в соответствии с совершенно иными психологическими законами. Он живет в каком-то своем неясном мире, и мы только частично можем проследить ход его мыслей. Для него существуют только те границы, которые выстраивает он сам. На первый взгляд, его жизнь ничем не примечательна. Он может каждое утро ходить на работу. Иметь семью, по вечерам играть в гольф или ухаживать за цветочными клумбами в собственном саду. Он может, сидя на диване в окружении своих детей, смотреть последние известия, в которых сообщается об убийстве, совершенном им самим. Может, не дрогнув ни единым мускулом на лице, ужасаться, что такие люди остаются безнаказанными. В нем живут два разных человека, которыми он управляет целиком и полностью. Он сам себя дергает за веревочки. Он в одно и то же время выполняет роль кукловода и марионетки.

Валландер молча раздумывал о том, что сказал Матс Экхольм.

— Кто он? — спросил Валландер немного погодя. — Как он выглядит? Сколько ему лет? Не могу же я искать абстрактное существо, зная только, что у него мозги набекрень, но со стороны он выглядит совершенно нормальным человеком. Я могу разыскивать определенную личность.

— Говорить об этом слишком рано, — сказал Матс Экхольм. — Чтобы вникнуть в материал и набросать психологический портрет преступника, мне потребуется время.

— Надеюсь, ты не сочтешь воскресенье нерабочим днем, — устало промолвил Валландер. — Нам нужен этот портрет как можно быстрее.

— К завтрашнему утру попробую что-нибудь сделать, — ответил Матс Экхольм. — Но ты и твои коллеги должны отдавать себе отчет в том, что это дело очень сложное.

— Я понимаю, — сказал Валландер. — Нам пригодится любая помощь.

Закончив беседу с Матсом Экхольмом, Валландер уехал из управления. Он направился к пристани, вышел на пирс, где сидел несколько дней назад, пытаясь сформулировать речь, посвященную Бьёрку. Он уселся на скамью и посмотрел на рыбачью лодку, отчалившую от пристани. Валландер расстегнул пуговицы рубашки и зажмурился на солнышке. Где-то поблизости раздавался детский смех. Он попробовал ни о чем не думать и просто получать удовольствие от солнечного тепла. Но через несколько минут, поднявшись, покинул пристань. Ваш преступник совершил уже два убийства. Мы не можем исключать возможности, что в данный момент он подыскивает новую жертву. Эти слова, принадлежавшие Матсу Экхольму, с таким же успехом могли бы быть его собственными словами. Пока они не поймают человека, убившего Густава Веттерстедта и Арне Карлмана, он не успокоится. Валландер себя знал. Сила его заключалась в том, что он никогда не сдавался. И еще в том, что иногда у него ни с того ни с сего появлялись блестящие мысли. Но и слабость его была у всех на виду. Он не мог бороться с тем, что профессиональные обязанности приобретали для него личное значение. Ваш преступник, сказал Матс Экхольм. Точнее это не опишешь. Человек, убивший Веттерстедта и Карлмана, был действительно на его собственной совести. Хотел он того или нет.

Валландер сел в автомобиль и решил следовать плану, который наметил себе утром. Он поехал на виллу Веттерстедта. Ограждения на берегу уже сняли. Йоран Линдгрен и человек постарше, видимо, его отец, скребли лодку. Он не стал к ним подходить. Ключи по-прежнему были у него. Валландер открыл входную дверь. Внутри стояла пронзительная тишина. Он вошел в гостиную и сел на один из обитых кожей стульев. Снаружи доносился едва различимый шум. Валландер посмотрел вокруг. Что могут сказать эти предметы? Может, преступника привлекло что-то из обстановки? Он заметил, что ему трудно сосредоточиться. Валландер поднялся и подошел к огромному сферическому окну, из которого открывался вид на сад, побережье и море. Здесь часто стоял Густав Веттерстедт. Паркет в этом месте протерся. Он посмотрел в окно. И заметил, что кто-то перекрыл воду в садовом фонтане. Глядя в окно, он стал прокручивать давешний ход своих мыслей. Наш убийца стоял на холме возле дома Карлмана и наблюдал за праздником. Наверно, он был там не в первый раз. Оттуда он мог смотреть на происходящее, оставаясь незамеченным. Весь вопрос в том, где находится такой холм, с которого ты мог бы наблюдать за Густавом Веттерстедтом. Откуда ты мог видеть его так, чтобы он тебя не замечал? Валландер обошел дом, заглянув во все окна. Из окна кухни он увидал несколько деревьев, располагавшихся далеко за пределами участка Веттерстедта. Но это были молоденькие березки, которые не выдержали бы тяжести взрослого человека.

Войдя в кабинет и посмотрев в окно, он понял, что, кажется, ответ найден. С выступа крыши гаража вполне можно было наблюдать за тем, что происходит в комнате. Он вышел из дома и обошел вокруг гаража. Валландер увидел, что молодой крепкий мужчина запросто мог бы подпрыгнуть и уцепиться за выступ, а затем подтянуться и залезть на крышу. Валландер пошел за лестницей, которая стояла за домом. Приставил ее к гаражу и вскарабкался наверх. Крыша была покрыта старым толем. Он не знал, насколько она прочна, и поэтому на четвереньках пополз к тому месту, откуда был виден кабинет Веттерстедта. Он аккуратно подобрался к тому месту, с которого можно было видеть, что происходит внутри. Стоя на четвереньках, Валландер рассматривал толь. Почти сразу он заметил несколько пересекавшихся насечек. Он потрогал толь руками. Кто-то разрезал его ножом. Он огляделся вокруг. Ни с побережья, ни с дороги обнаружить его было невозможно. Валландер слез с крыши и убрал на место лестницу. Затем внимательно осмотрел землю возле фундамента гаража. Единственное, что попалось ему на глаза, так это грязные разорванные листочки газеты, которые принесло сюда ветром. Он снова вернулся в дом. Тишина была все такой же пронзительной. Валландер поднялся на верхний этаж. Сквозь окно в спальне он смотрел, как Йоран Линдгрен с отцом переворачивали лодку на ровный киль. Он увидел, что перевернуть ее под силу только двоим.

И все-таки теперь он знал, что в обоих случаях преступник действовал в одиночку. Хотя следов почти не было, интуиция подсказывала Валландеру, что и на крыше гаража на вилле Веттерстедта, и на холме возле усадьбы Карлмана находился один-единственный человек.

«Я имею дело с преступником, который действует в одиночку, — думал он. — С мужчиной, который перешагнул границу и убивает людей, чтобы заполучить их скальпы в качестве трофеев».

В восемь часов Валландер покинул дом Веттерстедта. Очутившись под солнцем, он почувствовал невероятное облегчение. Он подъехал к бензозаправке и направился к кассе. Девушка, сидевшая за столом, кивнула ему и поздоровалась. Он ответил на ее приветствие, не сразу узнав ее. И только расплатившись, он вспомнил, что зовут ее Бритта-Лена Буден, а работает она кассиршей в банке. Как-то раз ее великолепная память оказала ему неоценимую услугу в ходе расследования.

В двенадцать он уже снова был в полицейском управлении.

Анн-Бритт Хёглунд вышла ему навстречу из дежурной части.

— Я тебя в окно увидела, — сказала она.

Валландер тотчас понял, что что-то произошло. Он напряженно ждал, что она скажет.

— Точка соприкосновения нашлась, — сказала она. — В конце шестидесятых Арне Карлман какое-то время провел в тюрьме в Лонгхольмене. В это время Густав Веттерстедт был министром юстиции.

— Этого недостаточно, — возразил Валландер.

— Я еще не договорила, — продолжила Анн-Бритт. — Арне Карлман написал письмо Густаву Веттерстедту. И когда он вышел из тюрьмы, они встретились.

Валландер замер в неподвижности.

— Откуда ты это знаешь?

— Пойдем ко мне в кабинет, я все расскажу.

Валландер понимал, что́ это означает.

Если точка соприкосновения найдена, значит, они совершили прорыв в расследовании этого дела.

15

Все началось с того, что зазвонил телефон.

Анн-Бритт шла по коридору к Мартинсону, когда ее вызвали по громкоговорителю. Она вернулась в кабинет и подошла к телефону. Звонил человек, говоривший невероятно тихим голосом, и сначала она подумала, что он болен или ранен. Как она поняла, он хотел переговорить с Валландером. Ни с кем другим, и уж, конечно, не с женщиной. Она объяснила, что Валландера сейчас нет на месте, где он и когда вернется, никто не знает. Но мужчина стоял на своем, хотя Анн-Бритт была удивлена, как человек с таким тихим голосом может быть настолько упрямым. В какое-то мгновение ей пришла мысль соединить его с Мартинсоном, который мог бы сыграть роль Валландера. Но она удержалась. Что-то в интонациях звонившего наводило ее на мысль о том, что, возможно, голос Валландера ему знаком.

Еще в начале разговора он заявил, что у него есть для них важная информация. Она спросила, связано ли это с Густавом Веттерстедтом. «Возможно», — ответил он. Потом она спросила, имеет ли это отношение к Арне Карлману. «Возможно», — повторил он еще раз. Анн-Бритт поняла, что надо любым способом продержать его на связи, хотя он отказался назвать свое имя и дать телефон.

В конце концов проблему решил он сам. В трубке так долго царило молчание, что Анн-Бритт уже было решила, что разговор прервали. Вдруг мужчина заговорил вновь и попросил у нее номер факса полицейского управления. «Отдайте это Валландеру, — сказал он. — Лично в руки».

Спустя час пришел факс. И вот он лежал у нее на столе. Анн-Бритт протянула бумагу Валландеру, который уселся на стул для посетителей. С удивлением Валландер обнаружил, что факс был отправлен из скобяного магазина Скугланда в Стокгольме.

— Я выяснила номер и позвонила туда, — сказала Анн-Бритт. — Странно, думаю, что скобяной магазин работает в воскресенье. Автоответчик сообщил мне номер сотового телефона владельца магазина. Хозяин даже не представлял, кто мог бы отправить факс из его конторы. Он как раз направлялся играть в гольф, но обещал выяснить этот вопрос. Через полчаса он перезвонил и возмущенно сообщил, что в конторе кто-то взломал дверь.

— Странная история, — сказал Валландер.

Он молча прочел факс, написанный частично от руки, очень неразборчиво. Валландер подумал, что скоро, наверно, придется обзавестись очками. Буквы расплывались перед глазами, обычно он приписывал это ощущение усталости и переутомлению. В письме напечатанные куски чередовались с рукописным текстом, казалось, оно было написано в страшной спешке. Затем он прочитал письмо вслух, чтобы проверить, не упустил ли чего.

— «Арне Карлман весной 1969 года сидел в тюрьме Лонгхольмен за сбыт краденого и ложные показания. Густав Веттерстедт в те времена был министром юстиции. Карлман написал ему письмо. Он этим хвастался. Когда он вышел из тюрьмы, они с Веттерстедтом встретились. О чем они говорили? Что они делали? Об этом мы не знаем. Но после этого у Карлмана дела пошли на лад. В тюрьму он больше не попадал. А теперь они оба мертвы». Я все правильно прочитал?

— Я поняла так же, — ответила Анн-Бритт.

— Подпись отсутствует, — сказал Валландер. — Что, собственно, он имел в виду? Кто он? Откуда ему это известно? Да правда ли все это?

— Не знаю, — ответила она. — Но у меня такое чувство, будто этот человек знает, о чем говорит. К тому же нам несложно проверить, действительно ли Карлман сидел в Лонгхольмене весной 1969 года. То, что Веттерстедт был в то время министром юстиции, нам и без того известно.

— А Лонгхольмен теперь закрыли? — поинтересовался Валландер.

— Несколько лет спустя. Кажется, в 1975-м. Если хочешь, могу узнать точную дату.

Валландер протестующе замахал руками.

— Почему же он хотел говорить только со мной? — спросил он. — Он никак это не объяснил?

— У меня такое чувство, что он о тебе где-то слышал.

— То есть лично он со мной не знаком?

— Нет.

Валландер задумался.

— Будем надеяться, что он написал правду, — сказал он. — И тогда уже сейчас мы установим, какая между ними связь.

— Разобраться в том, так ли это, совсем несложно, — ответила Анн-Бритт. — Хотя сегодня и воскресенье.

— Знаю, — сказал Валландер. — Поеду поговорю с вдовой Карлмана. Уж она-то должна знать, сидел ли ее муж в тюрьме.

— Хочешь, я поеду с тобой?

— Не надо.

Через полчаса Валландер припарковал машину за ограждениями в Бьярешё. Какой-то полицейский с недовольной миной сидел в машине и читал газету. Увидев Валландера, он вытянулся по струнке.

— Нюберг все еще здесь? — удивился Валландер. — Разве осмотр места преступления еще не закончен?

— Криминальных экспертов я не видел, — ответил полицейский.

— Позвони в Истад и спроси, почему до сих пор не убрали ограждения. Близкие Карлмана дома?

— Вдова пока здесь, — сказал полицейский. — И дочь. А сыновья уехали на машине несколько часов назад.

Валландер вошел в сад. Он заметил, что скамейки и стола в беседке нет. Стоял прекрасный летний день, и минувшие события казались просто невероятными. Он постучал в дверь. Вдова Арне Карлмана открыла почти сразу.

— Извините за беспокойство, — начал Валландер. — Но у меня есть несколько вопросов, на которые надо ответить в срочном порядке.

Он заметил, что женщина по-прежнему очень бледна. Оказавшись рядом, он почувствовал слабый запах алкоголя. Откуда-то раздался голос дочери Карлмана, спросившей, кто пришел. Валландер попытался вспомнить имя женщины, идущей впереди него. А она вообще представилась? Потом он припомнил, что зовут ее Анита. Он слышал, как Сведберг упоминал ее имя на затянувшемся заседании следственной группы. Он уселся на диван прямо напротив нее. Женщина закурила и взглянула на него. Она была одета в светлое летнее платье. Валландер на секунду почувствовал, что ему это неприятно. Даже если она и не любила мужа, ведь теперь он мертв. Неужели люди не утруждают себя мыслью об уважении к смерти? Могла бы выбрать что-нибудь не такое яркое.

Затем он подумал, что иногда его взгляды настолько консервативны, аж самому удивительно. Горе и уважение не знают цвета.

— Не желает ли комиссар чего-нибудь выпить? — спросила она.

— Нет, спасибо, — ответил Валландер. — Я буду краток.

Вдруг он заметил, что она смотрит мимо него. Валландер обернулся. В комнату бесшумно вошла дочь и села на стул у него за спиной. Она курила и была очень взволнованна.

— Ничего, что я послушаю? — спросила она голосом, в котором Валландеру послышались агрессивные нотки.

— Пожалуйста, — ответил он. — Присаживайтесь сюда.

— Мне и здесь неплохо, — ответила девушка.

Мать почти незаметно покачала головой. Валландеру почудилось, что тем самым женщина выразила свое бессилие перед дочерью.

— Собственно, я приехал к вам потому, что сегодня воскресный день, — начал Валландер. — А это значит, что получить сведения из различных архивов и картотек очень сложно. Ответ нам понадобился срочно, поэтому я и приехал сюда.

— Можете не извиняться за то, что сегодня воскресенье, — ответила женщина. — Что вы хотели узнать?

— Сидел ли ваш муж в тюрьме в 1969 году?

Ответ последовал быстро и решительно.

— Он сидел в Лонгхольмене с девятнадцатого февраля по восемнадцатое июня. Я сама его туда отвозила и забирала обратно. Его обвиняли в сбыте краденого и даче ложных показаний.

Откровенность этой женщины на мгновение сбила Валландера с толка. А чего он, собственно, ожидал? Что она будет все отрицать?

— Его впервые осудили на тюремное заключение?

— В первый и последний раз.

— Он был осужден за сбыт краденого и дачу ложных показаний?

— Да.

— Вы могли бы что-нибудь добавить к сказанному?

— Он был осужден несправедливо. Он не укрывал краденых картин и не подделывал чеки. Это делали другие люди, которые прикрывались его именем.

— Таким образом, вы считаете его невиновным?

— Дело не в том, что считаю я. Он был невиновен независимо от этого.

Валландер решил изменить тактику.

— К нам поступили сведения о том, что ваш муж был знаком с Густавом Веттерстедтом. Хотя вы и ваши дети ранее утверждали, что это не так.

— Если бы он был знаком с Густавом Веттерстедтом, я бы об этом знала.

— Может, они только переписывались?

Женщина задумалась.

— Сложно в такое поверить, — ответила она.

Валландер тотчас почувствовал, что она говорит неправду. Но сначала не мог понять, в чем именно заключается эта неправда. И поскольку вопросов у него больше не было, он встал.

— Можно я не буду вас провожать? — спросила женщина. Она вдруг показалась ему ужасно усталой.

Валландер подошел к дверям. Когда он проходил мимо девушки, сидевшей на стуле и следившей за каждым его движением, она вскочила и перегородила ему дорогу.

И вдруг она влепила Валландеру звонкую пощечину по левой щеке. Он был так ошарашен, что отпрянул назад, споткнулся и упал навзничь.

— Как вы позволили этому произойти? — закричала девушка.

Затем она принялась избивать Валландера. Поднявшись с пола, он попытался от нее отцепиться. Женщина пришла ему на помощь. Она сделала то же, что минуту назад позволила себе дочь по отношению к Валландеру: сильно ударила ее по лицу. Когда та успокоилась, мать усадила ее на диван. Затем вернулась к Валландеру, который так и стоял с пылающей щекой, испытывая одновременно бешенство и удивление.

— Она очень расстроена из-за того, что произошло, — сказала Анита Карлман. — Совсем себя не контролирует. Комиссар должен извинить ее.

— Наверно, ей стоит обратиться ко врачу, — ответил Валландер дрожащим голосом.

— Она уже обратилась.

Валландер кивнул и вышел. Он все еще пребывал в состоянии шока от этой дикой пощечины. Он попробовал вспомнить, когда его били в последний раз. Это случилось больше десяти лет назад. Он допрашивал человека, подозревавшегося во взломе. И вдруг мужчина перекинулся через стол и дал ему кулаком по зубам. В тот раз Валландер повалился на спину. Его охватила такая бешеная ярость, что он сломал этому мужчине нос. Мужчина пытался привлечь Валландера к ответственности за превышение служебных полномочий, но, разумеется, того признали невиновным. Потом он подавал заявление на Валландера инспектору по юридическим вопросам, который не стал принимать меры.

Но женщины его никогда не били. Когда его жена Мона была настолько рассержена, что не владела собой, она бросала в него вещами. Часто он со страхом думал о том, что бы произошло, ударь она его по-настоящему. Ведь он вполне мог бы ответить ей тем же.

Он стоял в саду, ощущая, как пылает щека. И словно весь заряд бодрости, который утром принесла с собой Линда, вместе с подругой стоявшая на пороге его квартиры, улетучился в никуда. Он настолько устал, что был не в силах удержать ту энергию, которая появилась в нем нынче утром.

Валландер поплелся обратно к машине. Полицейский, не торопясь, сворачивал полосатую ленту, ограждавшую место преступления.

Валландер вставил кассету в автомагнитолу. «Женитьба Фигаро». Включил звук на полную громкость, так что автомобиль задрожал. Щека все еще горела. В боковое зеркало он увидел, что она покраснела. Подъезжая к Истаду, Валландер свернул на огромную парковку возле Дома мебели. Все было заперто, парковка пустовала. Он открыл дверцу автомобиля, и музыка прорвалась наружу. Барбара Хендрикс позволила ему на время забыть Веттерстедта и Карлмана. Но горящая девушка по-прежнему бежала у него перед глазами. Рапсовое поле казалось бесконечным. Она бежала и бежала. А огонь все пылал.

Он выключил музыку и принялся ходить взад-вперед по парковке. Как обычно, он думал на ходу, глядя себе под ноги. И поэтому даже не заметил фоторепортера, который случайно обнаружил и сфотографировал его. Несколько недель спустя, когда Валландер к собственному удивлению обнаружил свою фотографию с парковки, он уже успел позабыть, что действительно остановился там, чтобы собраться с мыслями и попытаться понять, в чем суть этого непростого дела.

Следственная группа собралась в воскресенье очень ненадолго в два часа дня. Матс Экхольм также принимал участие в заседании и резюмировал то, к чему они пришли вместе с Хансоном и Валландером. Анн-Бритт Хёглунд ознакомила всех с содержанием анонимного факса, а Валландер сообщил, что Анита Карлман подтвердила сведения, содержавшиеся в этом факсе. О пощечине он умолчал. Когда Хансон осторожно спросил его, не мог бы он поговорить с журналистами, которые столпились вокруг полицейского управления, Валландер отказался.

— Надо приучать журналистов к тому, что мы бываем неимоверно заняты, — сказал он, почувствовав, что прозвучало это слишком высокопарно. — Об этом может позаботиться Анн-Бритт. Я не буду этого делать.

— Есть ли такие вещи, о которых говорить не стоит? — спросила она.

— Не стоит говорить, что мы уже кого-то подозреваем, — ответил Валландер. — Потому что это не соответствует действительности.

После заседания Валландер обменялся несколькими словами с Мартинсоном.

— Нет ли новых сведений о девушке, которая сожгла себя на рапсовом поле? — спросил Валландер.

— Пока нет, — ответил Мартинсон.

— Постоянно держи меня в курсе.

Валландер вошел к себе в кабинет. В тот же момент зазвонил телефон. Валландер вздрогнул. Каждый раз, когда раздавался телефонный звонок, он думал, что звонят из дежурной части сообщить, что совершено еще одно убийство. Но это была его сестра. Она рассказала, что говорила с Гертруд, домохозяйкой отца, которая вышла за него замуж. Нет никакого сомнения, что у отца болезнь Альцгеймера. Валландер слышал, какой у нее расстроенный голос.

— Ему как-никак скоро восемьдесят лет, — утешал он сестру. — Рано или поздно должно было что-нибудь произойти.

— И все-таки, — говорила она.

Валландер все прекрасно понимал. То же самое чувствовал и он. Слишком часто вся жизнь сжимается до бессильного слова «и все-таки».

— Он не выдержит поездки в Италию, — сказала сестра.

— Если захочет, справится, — ответил Валландер. — К тому же, я ему обещал.

— Может, мне тоже поехать?

— Нет. Это будет наше путешествие, его и мое.

Валландер попрощался, так и не поняв, действительно ли он не хочет, чтобы сестра ехала с ними в Италию. Но он отбросил эти мысли, решив, что должен наконец съездить навестить отца. Он нашел бумажку с телефоном Линды и набрал номер. Погода была прекрасная, и он не ожидал застать девочек дома, поэтому очень удивился, когда к телефону подошла Кайса. Подозвав Линду, он спросил, может ли она оторваться от репетиций и съездить с ним к отцу.

— А можно, я возьму с собой Кайсу?

— Можно, — ответил Валландер. — Но только сегодня мне хотелось побыть с тобой вдвоем. Надо кое о чем поговорить.

Через полчаса он заехал за ней на Эстерпортсторг. По дороге в Лёдеруп он рассказал ей о том, что отец приезжал к нему на работу и сообщил о своей болезни.

— Как долго это продлится, никто не знает, — сказал Валландер. — Но постепенно он уходит. Он как корабль, который уплывает к горизонту. Мы по-прежнему видим его довольно отчетливо. А для него мы начинаем расплываться в призрачные образы. Наши лица, слова, общие воспоминания — все уплывает в тумане, чтобы потом исчезнуть навсегда. Он может разозлиться, сам не понимая, что с ним происходит. Он может стать совершенно другим человеком.

Валландер заметил, что Линда очень огорчена.

— Неужели ничего нельзя сделать? — спросила она после долгого молчания.

— Думаю, медицина здесь бессильна, — ответил он.

Он рассказал ей и о поездке в Италию.

— Только он и я, — сказал Валландер. — Может, наконец-то разберемся, что стояло между нами столько долгих лет.

Гертруд встретила их на лестнице, когда они въезжали во двор. Линда тотчас помчалась к дедушке, который рисовал что-то у себя в летней мастерской, устроенной в одном из помещений бывшего скотного двора. Валландер пошел на кухню поговорить с Гертруд. Так он и думал. Остается только жить, как ни в чем не бывало, и ждать.

— Он выдержит поездку в Италию? — спросил Валландер.

— Да он ни о чем другом говорить не может, — ответила Гертруд. — А если он и умрет во время путешествия, то, видит бог, это не худшее, что может произойти.

Она рассказала, что отец принял известие о надвигающейся болезни очень спокойно. Валландер удивился, потому что отец всегда капризничал из-за малейшего недомогания.

— По-моему, он пришел в согласие со своим возрастом, — сказала Гертруд. — Наверно, если бы ему предложили прожить еще одну жизнь, он прожил бы ее так же.

— В этой другой жизни он не допустил бы того, чтобы я стал полицейским, — ответил Валландер.

— Я читала в газетах обо всех этих ужасах, что недавно произошли, — сказала она. — Просто кошмар, чем тебе приходится заниматься.

— Кто-то же должен это делать, — сказал Валландер. — Все просто.

Они пообедали в саду. Валландер видел, что отец весь вечер был в прекрасном настроении. Он подумал, что причиной тому стала Линда. Домой они собрались только в одиннадцать.

— Взрослые иногда ведут себя совсем как дети, — неожиданно сказала она. — Иногда просто дурачатся. А иногда хотят казаться моложе. Но дедушка — настоящий ребенок.

— Дедушка очень необычный человек, — сказал Валландер. — Он всегда таким был.

— Ты знаешь, что ты становишься похожим на него? — вдруг спросила Линда. — С каждым годом все больше.

— Знаю, — ответил Валландер. — Но не пойму, нравится мне это или нет.

Он привез ее на Эстерпортсторг. Они договорились, что на днях Линда позвонит ему. Наблюдая за тем, как она удаляется, он вдруг понял, что за весь вечер даже мельком не подумал о расследовании. Валландер почувствовал, что совесть его нечиста. Но тут же отогнал эту мысль. Он знал, что делает все возможное.

Он подъехал к полицейскому управлению и ненадолго зашел туда. Никого из криминалистов не было. Он поехал домой, припарковал машину и поднялся наверх. В распахнутые окна квартиры струился теплый летний вечер. Он поставил в магнитофон кассету Пуччини. Допил остатки виски. Впервые с тех пор, как он выехал на вызов Саломонсона, Валландер вновь ощутил спокойствие и радость. Последний раз такое было с ним еще до того, как произошло непоправимое. А теперь вот вовсю идет расследование, за которым тянется целых два хвоста. Во-первых, они пока еще очень недалеко продвинулись, чтобы установить личность преступника. А во-вторых, вполне может быть, сейчас он вовсю готовится к тому, чтобы совершить третье убийство. Валландер подумал, что в этот поздний час он должен забыть о расследовании. И на какой-то миг горящая девушка перестала маячить у него перед глазами. Просто надо осознать, что ты не один на один с этими зверскими убийствами, которые навалились на истадский полицейский участок. Не может же он через себя перепрыгнуть. И никто этого не может.

Он улегся на диван и задремал под звуки музыки и шум летней ночи, со стаканом виски, стоявшим поблизости.

Но какая-то смутная мысль всплыла в голове и не давала ему уснуть. Линда что-то говорила по дороге от отца. Ее случайная реплика вдруг приобрела совсем иное значение. Валландер напряженно припоминал. Что же она сказала? Взрослые часто ведут себя совсем как дети. Чего-то он не мог понять. Взрослые ведут себя совсем как дети.

И тут он осознал, что́ ему напомнили эти слова. Мысленно он выругал себя за непростительное легкомыслие. Валландер обулся, достал из кухонного шкафа фонарик и вышел из дома. Он выехал на Эстерледен, свернул направо и остановился возле скрытой во тьме виллы Веттерстедта. Валландер открыл ворота, ведущие в сад. Он вздрогнул, увидев, как кошачья тень испуганно шмыгнула в кустах смородины. Посветил фонариком у основания фундамента. Долго искать не пришлось. Двумя пальцами он бережно поднял изорванную газету и посветил на нее. Это был один из выпусков подросткового журнала комиксов «Фантом». Валландер нашел в кармане полиэтиленовый пакет и убрал газету.

Затем он поехал домой. Он все еще злился на себя за свою недогадливость. Надо все-таки думать головой.

Взрослые совсем как дети.

Взрослый мужчина вполне мог сидеть на крыше гаража и читать номер «Фантома».

16

Проснувшись на рассвете, Валландер увидел в окно, как с запада надвигаются темные тучи, к пяти часам утра они уже добрались до Истада. Понедельник, 27 июня. Дождя по-прежнему нет. Валландер лежал в постели, тщетно пытаясь снова заснуть. В начале седьмого он встал, принял душ и выпил кофе. Тело побаливало от усталости и недосыпа. Он с тоской вспомнил о том, что десять-пятнадцать лет назад он и не знал, что такое утренняя усталость, как бы мало он ни спал. Но эти времена миновали и никогда не вернутся обратно.

Без пяти семь он стоял на пороге полицейского управления. Эбба уже была на месте и, улыбнувшись, передала ему несколько записок с телефонными сообщениями.

— Я думал, ты в отпуске, — удивился Валландер.

— Хансон попросил меня отработать несколько дней сверхурочно, — ответила Эбба. — Такая неразбериха творится.

— Как твоя рука?

— Все, как я и говорила. Старость — не радость. Дерьмово дела идут.

Валландер не помнил, чтобы когда-нибудь Эбба так смачно выражалась. У него промелькнула мысль о том, не рассказать ли ей о болезни отца. Но он решил повременить. Он приготовил кофе и уселся за письменный стол. Просмотрев записки, Валландер отложил их в стопку, накопившуюся со вчерашнего вечера, и позвонил в Ригу. Ему было немного неловко, потому что это был звонок личного характера, а он придерживался старомодного правила не заниматься собственными делами на работе. Валландер вспомнил, как несколько лет назад Хансона охватила страсть к игре на скачках. Половину рабочего времени он обзванивал все ипподромы Швеции и делал ставки на разных лошадей. Все об этом знали, но никто не реагировал. Одному Валландеру пришла в голову мысль поговорить с Хансоном. И на следующий день все программы скачек и наполовину заполненные чеки на ставки вдруг исчезли с его письменного стола. Позднее Валландер узнал, что Хансон просто-напросто сообщил всем, будто он решил завязать с игрой, пока не угодил в долговую тюрьму.

Байба сняла трубку после третьего гудка. Валландер разволновался. Ему до сих пор каждый раз казалось, что она больше не хочет с ним встречаться. Он был настолько не уверен в ее чувствах, насколько уверен в своих собственных. Но сейчас голос у нее был веселый. Ее радость тотчас передалась ему. Она рассказала, что неожиданно решила съездить в Таллинн. Подруга туда собиралась и пригласила ее с собой. Как раз на этой неделе лекций в университете не намечается. С переводами, которыми она сейчас занималась, никакой спешки нет. Байба вкратце рассказала о поездке и спросила, как идут дела в Истаде. Валландер решил пока не говорить ей, что их поездка в Скаген находится под угрозой срыва из-за событий последней недели, просто сказал, что все нормально. Они договорились созвониться вечером. Еще некоторое время Валландер держал руку на телефоне. Он не знал, как отнесется Байба к тому, что отпуск ему пришлось отложить.

Валландер подумал, что эта дурная черта характера с годами все больше развивается в нем. Он стал нервничать по любому поводу. Он беспокоится о том, что Байба поехала в Таллинн, что сам он может заболеть, о том, что проспит, что его автомобиль попадет в аварию. Всем своим существом он просто излучает какое-то неуместное беспокойство. Скорчив гримасу, он подумал, что Матс Экхольм мог бы нарисовать его собственный психологический портрет, чтобы показать ему, как избавиться от этих несуществующих проблем.

Он оторвался от мрачных мыслей, когда в приоткрытую дверь постучал Сведберг. Вчера он совсем не подумал о том, что весь день припекало солнце. Лысина у него вконец обгорела, лоб и нос тоже.

— Вечно я забываю о своей чувствительной коже, — недовольно заметил Сведберг. — Жжет чертовски.

Валландер вспомнил, как накануне у него самого щека пылала от пощечины. Но вслух об этом не сказал.

— Вчерашний день я посвятил тому, что опрашивал всех, кто живет неподалеку от виллы Веттерстедта, — сообщил Сведберг. — Выходит так, что Веттерстедт любил гулять по побережью. Когда утром, а когда и вечером. Он всегда был вежлив, при встрече всегда здоровался. Но ни с кем из соседей не общался.

— То есть, у него была привычка гулять даже по вечерам?

Сведберг полистал свои записи.

— Он часто спускался к побережью.

— Так что, привычка у него такая была?

— Насколько я понял, можно сказать, что да.

Валландер кивнул.

— Так я и предполагал.

— И еще кое-что может тебя заинтересовать, — продолжал Сведберг. — Шеф муниципальной канцелярии Ланц, который сейчас на пенсии, утверждает, что в понедельник, 20 июня, в его дверь позвонила какая-то журналистка. Она спросила, как пройти к дому Веттерстедта. Ланц говорит, что эта журналистка вместе с фотографом направлялись туда, чтобы сделать репортаж. Другими словами, это значит, что кто-то все-таки побывал у Веттерстедта в последний день его жизни.

— Это значит, что есть фотографии, — сказал Валландер. — И что это была за газета?

— Ланц об этом не знает.

— Придется тебе обзвонить редакции, — сказал Валландер. — Может статься, это для нас важно.

Сведберг кивнул и направился к выходу.

— Ты бы намазался кремом, а то такой солнцепек, — сказал Валландер. — Выглядишь неважно.

Когда Сведберг ушел, Валландер позвонил Нюбергу. Через несколько минут тот зашел в кабинет к Валландеру и забрал разорванный листочек «Фантома».

— Не думаю, что твой преступник приехал на велосипеде, — сказал Нюберг. — За сараем мы нашли следы то ли мопеда, то ли мотоцикла. Нам удалось выяснить, что все дорожные рабочие, которые пользуются сараем, имеют машины.

Какой-то образ тотчас промелькнул в голове Валландера, но осмыслить его он не успел. Он записал в тетради слова Нюберга о следах.

— И что мне с этим делать? — спросил Нюберг, раскрывая пакет с газетным листочком.

— Отпечатки пальцев, — ответил Валландер. — Возможно, они совпадут с остальными.

— По-моему, «Фантом» просто-напросто читал какой-то ребенок, — сказал Нюберг.

— Нет, — ответил Валландер. — Здесь ты ошибаешься.

Когда Нюберг ушел, Валландер на секунду задумался о том, чем ему заняться в ближайшие часы. Рюдберг учил его, что полицейский всегда должен выбирать на каждый момент самое важное дело. Но что, собственно, сейчас самое важное? Расследование находится в той стадии, когда ничего не ясно, сложно сказать, что важнее, а что может потерпеть до завтра. Валландер знал, что остается только терпеливо ждать.

Он вышел в коридор и постучал в кабинет, временно принадлежавший Матсу Экхольму. Услышав ответ, Валландер раскрыл дверь и вошел. Экхольм сидел, положив ноги на стол, и листал какие-то бумаги. Кивнув на стул для посетителей, он отложил документы в сторону.

— Как идут дела? — спросил Валландер.

— Плохо, — радостно ответил Экхольм. — Этого человека голыми руками не возьмешь. Жаль, материала маловато, ухватиться не за что.

— Ты хочешь сказать, он должен совершить еще несколько убийств?

— Точнее говоря, это облегчило бы процесс поиска, — сказал Экхольм. — Многие исследования ФБР говорят о том, что перелом в расследовании часто наступает после совершения третьего или четвертого убийства. Тогда можно начинать отсеивать артефакты и прорабатывать характерные черты. А мы ищем именно эти характерные черты. По ним мы и попытаемся угадать, кто за всем этим стоит.

— А что ты сказал бы о взрослом человеке, который читает детские комиксы? — спросил Валландер.

Экхольм удивленно вскинул брови.

— Это как-то связано с убийцей?

— Возможно.

Валландер рассказал о своей вчерашней находке. Экхольм выслушал его с большим интересом.

— Чувственная недоразвитость или деформация ощущений почти всегда присутствуют у людей, которые совершают повторные акты насилия, — ответил Экхольм. — Они не способны внутренне отождествить себя с миром ощущений другого человека. Поэтому они совершенно не воспринимают страдания, которые причиняют своим жертвам.

— Вряд ли все взрослые, которые читают «Фантом», совершают убийства, — сказал Валландер.

— Аналогичным примером является серийный убийца, который был специалистом по Достоевскому, — ответил Экхольм. — Можно приставить кусочек к мозаике и посмотреть, подходит ли он.

Валландеру не терпелось уйти. Времени на затянувшуюся дискуссию с Экхольмом у него не было.

— Теперь ты ознакомился с материалами дела, — сказал он. — Какие выводы ты уже сделал?

— Собственно, вывод один, — ответил Экхольм. — Убийство Карлмана будет не последним.

Валландер ждал объяснений, которые так и не последовали.

— Почему?

— Что-то в общей картине преступлений мне это подсказывает. Что конкретно, объяснить не могу. Были такие случаи с охотниками за трофеями.

— Опиши ситуацию, — попросил Валландер. — Просто скажи, какие у тебя соображения на настоящий момент. Хоть что-то. А я обещаю, что потом тебе не придется отвечать за сказанное.

— Взрослый мужчина, — сказал Экхольм. — Принимая во внимание возраст жертв и то, каким образом он с ними разделывается, могу предположить, что ему как минимум лет тридцать. Но, возможно, и больше. Он отождествляет себя с каким-то вымышленным героем, возможно, с индейцем, и поэтому я думаю, что это мужчина очень крепкого телосложения. Дерзкий и осторожный одновременно. А это значит, он расчетливый. Думаю, он ведет правильный и размеренный образ жизни. Внутренний драматизм скрывается за внешне ничем не примечательной оболочкой.

— И он будет убивать еще?

Экхольм потянулся.

— Будем надеяться, что я ошибаюсь. Но ты же просил описать, какие у меня соображения на данный момент.

— Между убийствами Веттерстедта и Карлмана прошло трое суток, — сказал Валландер. — Если он соблюдает трехдневный промежуток, сегодня будет совершено еще одно убийство.

— Вовсе необязательно, — сказал Экхольм. — Он расчетлив, и поэтому временной фактор для него решающего значения не имеет. Он начнет действовать, когда будет уверен в успешном исходе. Конечно, и сегодня тоже может что-то произойти. А возможно, это случится только через несколько недель. Или через много лет.

Больше вопросов у Валландера не было. Он попросил Экхольма поучаствовать в заседании следственной группы. Вернулся в свой кабинет и ощутил растущее беспокойство, вызванное словами Экхольма. Неизвестный убийца будет продолжать.

Валландер взял тетрадь, в которой были записаны слова Нюберга, и попытался восстановить мимолетный образ, который пронесся в голове. У него было такое ощущение, что это важно. Он был уверен, что это как-то связано с сараями дорожных рабочих. Но вспомнить так и не удалось.

Тогда он встал и направился в конференц-зал. Валландер подумал, что сейчас ему больше, чем когда бы то ни было, не хватает Рюдберга.

Он уселся на свой стул и осмотрелся вокруг. Все уже сидели на местах. Он тотчас почувствовал необыкновенную атмосферу сосредоточенного внимания, которая воцарялась, когда они должны были совершить прорыв в расследовании. Валландер знал, что они разочарованы. Но никто этого не показывал. Полицейские, собравшиеся за столом, были профессионалами высокого класса.

— Будем прорабатывать развитие событий последних суток в связи с расследованием дела о скальпах, — начал он.

Валландер не собирался произносить слова «дело о скальпах», они вырвались сами собой. Но с этого момента в следственной группе расследование иначе не называли.

Если острой необходимости не было, Валландер всегда откладывал свой рапорт на конец заседания. Так получалось еще и потому, что все ждали, когда он сделает заключительные выводы и поведет их дальше. Анн-Бритт Хёглунд, разумеется, взяла слово первой. По рукам пошел факс, поступивший из скобяного магазина в Скугланде. Информация, которую сообщила Анита Карлман, будет проверена через Центральный шведский реестр осужденных за уголовные преступления. Самое сложное только началось. Надо достать подтверждения, а лучше копии писем, которые Карлман, по словам анонимного заявителя, написал Веттерстедту.

— Проблема в том, что прошло столько лет, — подытожила Анн-Бритт. — Хоть мы и живем в стране, где архивы и картотеки организованы прекрасно, много времени потребуется, чтобы докопаться до событий и документов, которым уже больше двадцати пяти лет. Кроме того, в те годы многие сведения еще не были занесены в компьютерную базу данных.

— И все-таки надо покопать, — сказал Валландер. — Общее место у Веттерстедта и Карлмана — это для нас отправной пункт, чтобы двигаться дальше.

— А тот, кто звонил, — сказал Сведберг, почесывая обгоревший нос. — Почему он не представился? Кто взломал дверь, чтобы отправить факс?

— Я об этом подумала, — ответила Анн-Бритт. — Ясно, как божий день, что он хотел навести нас на след. Были у него основания скрывать свое имя. И одно из них как раз то, что он говорил правду.

Воцарилось молчание.

Валландер решил, что Анн-Бритт права. Он кивнул ей и продолжил.

— Это, конечно, чистой воды догадка. Но предположим, он знает, что убийца Веттерстедта и Карлмана может добраться и до него. Разумеется, он больше всего на свете хочет, чтобы мы его поймали.

— В таком случае мог бы рассказать поподробнее, — сказал Мартинсон.

— Наверно, он просто не мог, — возразила Анн-Бритт. — Если моя догадка верна, и он обратился к нам, потому что боится убийцы, тогда он, вероятно, сообщил все, что ему известно.

Валландер поднял руку.

— Давайте думать дальше, — сказал он. — Человек отправляет факс, сообщая в полицию, что исходным пунктом является Карлман. А не Веттерстедт. Это главное звено. Этот человек утверждает, что Карлман написал письмо Веттерстедту, а после того, как Карлмана выпустили на свободу, они встретились. Кто может располагать такой информацией?

— Сосед по камере, — сказала Анн-Бритт Хёглунд.

— Я тоже об этом подумал, — сказал Валландер. — Но, с другой стороны, твоей гипотезе противоречит то, что он обратился к нам, потому что боится. Чего бояться, если он познакомился с Карлманом случайно, только потому что они вместе сидели?

— Так ведь у этой истории есть продолжение, — ответила Анн-Бритт. — Он знает о том, что Карлман и Веттерстедт встречались после того, как Карлман вышел из тюрьмы. А это значит, что человек, который звонил, продолжал общаться с ним и потом.

— Возможно, он был свидетелем каких-то событий, — сказал Хансон, который все это время сидел молча. — И по какой-то причине эти события двадцатипятилетней давности стали причиной двух убийств.

Валландер повернулся к Матсу Экхольму, сидевшему в стороне от всех.

— Двадцать пять лет — время порядочное, — сказал Валландер.

— За это время жажда мести успела настояться, как хорошее вино, — ответил Экхольм. — Психические процессы не знают срока давности. Одна из самых старых истин в криминологии гласит, что мститель может ждать сколько угодно. Если в данном случае идет речь о мести.

— А что же это еще может быть? — спросил Валландер. — Покушение на собственность можно исключить в случае с Карлманом, равно как и в случае с Веттерстедтом.

— Мотивы могут включать множество составляющих, — ответил Экхольм. — Даже обычные убийства на почве полового извращения могут зависеть от мотивов, которые, на первый взгляд, не видны. Серийный убийца может выбирать своих жертв, руководствуясь причинно-следственной связью, которая нам кажется совершенно нелогичной. Если отталкиваться от его пристрастия к скальпам, появляется предположение о том, что он охотится за определенного типа волосами. На фотографиях я видел, что и у Веттерстедта, и у Карлмана седая густая шевелюра. Надо принимать во внимание все возможные причины. Я не специалист в области полицейских расследований, но согласен с тем, что самое важное для нас — это изучить то общее, что есть у Веттерстедта и Карлмана.

— А может, мы вообще не на том пути? — вдруг сказал Мартинсон. — Может, преступник воображает себе какую-то символическую точку соприкосновения Веттерстедта и Карлмана? Пока мы тут копаемся в их реальных отношениях, он выдумывает себе символическую связь, которая нам не видна? Что-нибудь такое, что в голове нормального человека не укладывается.

Валландер знал, что в какой-то момент Мартинсон мог вдруг перевернуть расследование с головы на ноги и направить его в нужное русло.

— Что-то в этом есть, — сказал он. — Продолжай.

Мартинсон пожал плечами; казалось, он уже готов был выйти из игры.

— Веттерстедт и Карлман были людьми богатыми, — сказал он. — Оба принадлежали к элите. Они в полной мере были символическими представителями политической и экономической силы.

— Ты хочешь сказать, что преступник террорист? — удивился Валландер.

— Я ничего не хочу сказать, — ответил Мартинсон. — Я послушал ваши размышления и попытался выработать собственное мнение. Я не меньше, чем все остальные, озабочен тем, что это, возможно, не последнее убийство.

Валландер посмотрел на сидящих за столом. Бледные сосредоточенные лица. Обгоревший на солнце Сведберг.

Только сейчас он понял, что им так же, как ему самому, далеко не безразлично происходящее.

Они не меньше, чем он, боялись следующего вызова.

Встреча окончилась без нескольких минут три. Валландер попросил Мартинсона задержаться.

— Как там дела с этой девушкой? — спросил он. — Долорес Мария Сантана, кажется?

— Все жду, пока Интерпол ответит.

— Запроси еще раз, — сказал Валландер.

Мартинсон удивленно посмотрел на него.

— Думаешь, у нас сейчас есть время этим заниматься?

— Времени нет. Но и оставлять дело мы не должны.

Мартинсон пообещал отправить новый запрос по поводу Долорес Марии Сантаны. Валландер пошел к себе в кабинет и позвонил Ларсу Магнусону. Тот долго не подходил к телефону. По голосу Валландер понял, что он пьян.

— Мне нужно еще кое-что у тебя узнать, — сказал Валландер.

— Слишком поздно ты позвонил, — ответил Ларс Магнусон. — В это время суток я вообще никаких бесед вести не в состоянии.

— Свари кофе, — сказал Валландер. — Убери бутылки. Я приеду через полчаса.

Ларс Магнусон начал возражать, но Валландер повесил трубку. Затем он просмотрел два предварительных протокола по вскрытию трупа, которые кто-то положил ему на стол. За многие годы Валландер научился разбирать самые запутанные отчеты патологоанатомов и судмедэкспертов. Когда-то давно он тоже проходил специальный курс, организованный Главным полицейским управлением. Было это в Уппсале, и Валландер до сих пор помнил, как не по себе ему становилось, когда он заходил в патологоанатомический театр.

Он не думал, что в этих двух протоколах будет что-то неожиданное. Отложив их в сторону, он посмотрел в окно.

Валландер попытался мысленно нарисовать себе образ разыскиваемого преступника. Какой он из себя? Что он делает в данный момент?

Но в пустоте ничего не прорисовывалось. Валландер видел перед собой беспросветный мрак.

Он неохотно поднялся и вышел.

17

Валландер ушел от Ларса Магнусона после того, как на протяжении двух часов тщетно пытался вести с ним связную беседу. Больше всего на свете ему хотелось попасть домой и лечь в ванну. Когда он впервые оказался в гостях у Магнусона, то не заметил этой застарелой грязи. Но теперь разруха бросалась в глаза. Когда он пришел, входная дверь была приоткрыта. На кухне из кофеварки через край лился кипящий кофе, а Ларс Магнусон валялся на диване. Он приветствовал Валландера словами о том, что лучше бы ему убираться к чертям собачьим. Исчезнуть и больше на глаза ему не попадаться, забыть о том, что есть такой человек по имени Ларс Магнусон. Но Валландер не ушел. Он решил, что разбрызганный кофе свидетельствует о том, что на какой-то момент в Ларсе Магнусоне перевесило желание пойти вразрез со своей привычкой и побеседовать с человеком среди дня. Чистые чашки Валландер искал напрасно. В корыте с помоями плавали тарелки с остатками еды, а на причудливых нагромождениях фарфоровой посуды застыл жир. В конце концов ему удалось отыскать две чашки, он вымыл их и принес в гостиную. На Магнусоне были одни только брюки по колено. Он судорожно сжимал в руках бутылку десертного вина. Сначала Валландеру было просто неприятно. Затем он стал все больше раздражаться, а под конец совсем разозлился оттого, что Магнусону и дела не было до его слов. Тогда Валландер просто-напросто отобрал у него бутылку и потребовал ответа на свои вопросы. Представляет ли он авторитет для Ларса Магнусона, он не знал. Но тот сделал все, как он ему сказал. Он даже принял сидячее положение. Валландер пытался выжать из него что-нибудь о той прошлой жизни, когда Густав Веттерстедт был министром юстиции и вокруг него ходили разные слухи. Но Ларс Магнусон, казалось, позабыл все на свете. Он уже не помнил, что говорил Валландеру в прошлый раз. Только когда тот вернул ему бутылку, и он сделал несколько больших глотков, воспоминания стали понемногу возвращаться к нему. Валландер ушел от Магнусона, выяснив только одно обстоятельство, которое могло представлять какой-то интерес. Неожиданно на мгновение протрезвев, Магнусон вспомнил, что был какой-то полицейский в стокгольмском отделе, занимавшемся расследованием подлогов, в котором Веттерстедт был весьма заинтересован. В журналистских кругах ходили слухи о том, что этот человек — после некоторых усилий Магнусон припомнил, что звали его Хуго Сандин, — специально составлял частный архив, досье на Веттерстедта. Насколько ему было известно, к этому архиву доступа никто не имел. Зато он слыхал, что впоследствии Хуго Сандин вышел на пенсию и переехал на юг, а теперь живет у сына, который держит гончарную мастерскую возле Хэсслехольма.

— Если он вообще еще жив, — сказал Ларс Магнусон, улыбнувшись своей беззубой улыбкой, будто в глубине души надеялся на то, что Хуго Сандин отправился на тот свет раньше него.

Выйдя на улицу, Валландер решил во что бы то ни стало разузнать, жив ли еще Хуго Сандин. Он не смог побороть в себе желание поехать домой и принять душ, чтобы смыть с себя то неприятное чувство, которое осталось у него после спертой затхлости, царившей в жилище Магнусона. Время близилось к часу. Он не был голоден, хотя успел проглотить только скудный завтрак. Валландер поехал обратно в полицейское управление, чтобы разобраться, действительно ли Хуго Сандин живет возле Хэсслехольма. В дежурной части он столкнулся со Сведбергом, который по-прежнему страдал от солнечного ожога на лице.

— У Веттерстедта брали интервью из «Мага-Зенит», — сообщил Сведберг.

Валландер никогда не слышал о такой газете.

— Там пишут о пенсионерах, — сказал Сведберг. — Журналистку зовут Анна-Лиса Блумгрен. С ней был фотограф. Поскольку Веттерстедт умер, публиковать материал не стали.

— Переговори с ней, — распорядился Валландер. — И попроси у фотографа снимки.

Валландер пошел к себе в кабинет. Пока он говорил со Сведбергом, он вспомнил, что у него есть одно спешное дело. Он позвонил на коммутатор и попросил, чтобы разыскали Нюберга, которого не было на месте. Через четверть часа Нюберг перезвонил ему.

— Помнишь, я дал тебе сумочку с фотоаппаратом из дома Веттерстедта? — спросил Валландер.

— Естественно, помню, — раздраженно ответил Нюберг.

— Я только хотел поинтересоваться, не проявил ли ты пленку. Кажется, там должно быть семь отснятых кадров.

— А ты что, их не получил? — удивился Нюберг.

— Нет.

— Их должны были переслать тебе еще в пятницу.

— Я ничего не получал.

— Ты уверен?

— Наверно, они где-нибудь завалялись.

— Я проконтролирую, — сказал Нюберг. — И перезвоню.

Повесив трубку, Валландер подумал, что кто-то сейчас попадется Нюбергу под горячую руку. И тут же порадовался, что этот кто-то не он.

Поискав телефон полиции Хэсслехольма, он в конце концов дозвонился до управляющего, который дал ему номер Хуго Сандина. На вопрос Валландера управляющий ответил, что Хуго Сандину скоро уже восемьдесят пять, но он по-прежнему в здравом уме и трезвой памяти.

— Он иногда заходит нас навестить, — сказал управляющий, который представился Мёрком.

Записав телефон, Валландер поблагодарил за помощь. Затем снова снял трубку и позвонил в Мальмё. Ему повезло, он сразу застал врача, который вскрывал труп Веттерстедта.

— Время смерти неизвестно, — сказал Валландер. — А это для нас очень важно.

Извинившись, врач попросил подождать, пока он сходит за бумагами. Через минуту он вернулся и извинился еще раз.

— К сожалению, эти сведения отсутствуют в окончательной версии обследования. Наверно, диктофон не в порядке. Но Веттерстедт умер самое раннее за двадцать четыре часа до того, как его нашли. Результаты лабораторных анализов, которые пока еще не готовы, позволят максимально уточнить время.

— Ну что ж, подождем, — сказал Валландер.

Он пошел к Сведбергу, который сидел за компьютером и набивал какой-то текст.

— Ты поговорил с той журналисткой?

— Я как раз записываю нашу беседу.

— Разузнал что-нибудь о времени?

Сведберг порылся в записях.

— Они приехали к Веттерстедту в десять и пробыли там около часа.

— И после этого его в живых больше никто не видел?

Сведберг задумался.

— Что-то не припомню.

— Тогда все понятно, — сказал Валландер и вышел из кабинета.

Он уже собрался было позвонить старому полицейскому по имени Хуго Сандин, когда в кабинет вошел Мартинсон.

— У тебя есть время? — спросил он.

— Время всегда есть, — ответил Валландер. — А что ты хотел?

Мартинсон помахал каким-то письмом.

— Пришло сегодня по почте, — сказал он. — Человек утверждает, что в понедельник вечером, 20 июня, подвозил девушку от Хельсингборга до Томелиллы. Судя по описанию, которое он прочел в газетах, это та самая девушка, что сожгла себя на рапсовом поле.

Мартинсон протянул конверт Валландеру, который внимательно изучил письмо.

— Подписи нет, — сказал он.

— Но надпись вверху весьма интересная.

Валландер кивнул.

— «Смедсторпский приход» — прочитал он. — Настоящий официальный церковный документ.

— С этим надо разобраться, — сказал Мартинсон.

— Разумеется, — ответил Валландер. — Если ты займешься Интерполом и всем остальным, то я возьму девушку на себя.

— Я все-таки не понимаю, почему сейчас надо заниматься этой девушкой, — сказал Мартинсон.

— Надо заниматься, потому что это наш долг, — ответил Валландер.

И только когда Мартинсон вышел, оставив его одного, Валландер понял, что это была подспудная критика в его адрес за то, что он не может отложить дело той сгоревшей девушки. На мгновенье Валландер почувствовал, что Мартинсон действительно прав. Сейчас у них есть время только на Веттерстедта и Карлмана. Но потом он решил, что критика была необоснованной. Деятельность полиции нельзя ограничивать какими-то определенными рамками. Они должны уметь все и заниматься всем.

И словно в доказательство своих мыслей Валландер выехал из полицейского управления, направляясь из города в сторону Томелиллы и Смедсторпа. По дороге он думал о Веттерстедте и Карлмане. Летний пейзаж, проносившийся мимо, вовсе не соответствовал его мыслям. «Двух мужчин зарубили топором насмерть и сняли скальпы, — думал он. — Молоденькая девушка вышла на рапсовое поле и сама себя подожгла. А вокруг царит лето. В Сконе красиво, как никогда. В каждом захолустье таится райский сад. И если человек умеет видеть, ему откроется этот райский сад. Но увидит он также и незримые машины-труповозки, бесшумно скользящие по трассе».

Он знал, что пасторская контора расположена в отдельном здании. Проехав Луннарп, Валландер свернул направо. Знал он также, что приходы обычно работают по весьма причудливому расписанию. Но, подъехав к белому зданию, увидел несколько автомобилей, припаркованных у входа. Поблизости мужчина стриг газон. Валландер дернул дверь. Она была заперта. Он позвонил в звонок, прочитав на медной табличке, что в следующий раз пасторская контора будет открыта в среду. Валландер подождал. Затем позвонил еще раз и постучал. Где-то сзади дребезжала газонокосилка. Валландер собрался было уходить, когда на верхнем этаже открыли окно. Оттуда выглянула какая-то женщина.

— Мы открыты по средам и пятницам, — прокричала она.

— Я знаю, — ответил Валландер. — Но у меня срочное дело. Я приехал из истадской полиции.

Фигура в оконном проеме исчезла. Тотчас вслед за этим дверь распахнулась. На пороге стояла белокурая женщина, одетая во все черное. Лицо у нее было сильно накрашено. На ногах красовались ботинки на высоких каблуках. Валландера поразила маленькая белая маргаритка, резко выделявшаяся на фоне черной одежды. Он протянул руку и поздоровался.

— Гуннель Нильсон, — ответила женщина. — Я приходский пастор.

Валландер проследовал за ней в дом. «Зайди я сейчас в ночной клуб, мне было бы легче такое понять, — мельком подумал он. — Не думал, что современные пасторы выглядят именно так».

Она открыла дверь в контору и пригласила его войти и сесть. Валландер отметил, что Гуннель Нильсон была очень привлекательной женщиной.

На столе лежал конверт со знакомой надписью.

— В полицию пришло письмо, — начал он. — Написанное на вашем бланке. Поэтому я и приехал сюда.

Валландер рассказал о девушке, которая сожгла себя заживо. Он заметил, что ей не по себе. И когда он спросил ее об этом, она ответила, что последние дни была больна и газет не читала.

Валландер показал письмо.

— Вы не представляете, кто бы мог его написать? — спросил он. — Кто имеет доступ к вашим бланкам?

Пастор покачала головой.

— Пасторская служба — это не банк, — ответила она. — Да и работают у нас только женщины.

— Дело не в том, мужчина это или женщина, — разъяснил Валландер.

— Не знаю, кто бы это мог быть, — ответила она.

— Может, кто-нибудь из конторы живет в Хельсингборге? Или часто ездит туда?

Она снова показала головой. Валландер понимал, что она действительно хочет помочь ему.

— А сколько человек здесь работает? — спросил он.

— Вместе со мной четыре. Есть еще Андерсон, он помогает нам по саду. А также привратник, он здесь все время. Стуре Росель. Но он по большей части на кладбищах и в приходских церквах. Бланк, конечно, мог взять кто угодно. А может, кто-нибудь из тех, что приезжают в контору по делам.

— А почерк вам не знаком?

— Нет.

— Нет ничего предосудительного в том, чтобы подвезти одинокую девушку, — сказал Валландер. — Но зачем писать анонимные письма? Чтобы скрыть, что ты был в Хельсингборге? Не нравится мне это все.

— Я, конечно, могу выяснить у служащих, был ли кто-нибудь в Хельсингборге в тот день, — предложила она. — И могу также попытаться сверить их почерки с этим письмом.

— Буду вам очень признателен, — сказал Валландер и встал. — Можете застать меня в полицейском управлении Истада.

Женщина протянула бумагу, и он написал свой телефон. Она проводила Валландера до дверей.

— Никогда раньше не встречал женщину-пастора, — сказал Валландер.

— Многие до сих пор удивляются, — ответила она.

— У нас в Истаде женщина впервые заняла пост шефа полиции, — сказал он. — Все меняется.

— Будем надеяться, к лучшему, — ответила женщина, улыбнувшись.

Валландер взглянул на нее, подумав, что она очень красива. Кольца у нее на руке не было. По дороге к машине он не мог удержаться от грешных мыслей. Она в самом деле была очень привлекательна.

Мужчина, постригавший газон, присел на лавочку выкурить сигарету. Валландер, не отдавая себе отчета в том, зачем он это делает, тоже присел и заговорил с мужчиной, которому было около шестидесяти. Одет он был в синюю спецовку и грязные вельветовые брюки. На ногах были старые кеды. Валландер заметил, что мужчина курит «Честерфилд» без фильтра. Он вспомнил, что его отец курил ту же марку, когда сам он был еще ребенком.

— Обычно по нерабочим дням она не открывает, — философски заметил мужчина. — Если честно, такое случилось впервые.

— Пастор у вас очень красивая женщина, — сказал Валландер.

— А кроме того, приятная, — добавил садовник. — И проповеди она читает хорошие. Дело в том, что до нее у нас был священник еще лучше. И, разумеется, многие предпочли бы на ее месте мужчину.

— Вот как? — удивился Валландер.

— Многие и помыслить не могут о том, что священником может быть не мужчина. Сконцы в большинстве своем очень консервативны.

Беседа вскоре угасла. Валландер прислушивался к стрекоту кузнечиков. Пахло свежескошенной травой. Он подумал, что надо бы связаться с Хансом Викандером, коллегой из эстермальмской полиции, и порасспросить, не дала ли что-нибудь беседа с престарелой матерью Веттерстедта. Многое надо сделать. И времени сидеть на лавочке возле смедсторпской пасторской конторы у него совсем нет.

— У вас, наверно, есть пропуск? — внезапно спросил мужчина. Валландер вздрогнул, словно его застали врасплох.

— У меня всего лишь было несколько вопросов к пастору, — ответил он.

Мужчина посмотрел на него, прищурившись.

— Я вас знаю, — продолжил он. — Вы из Томелиллы?

— Нет, — ответил Валландер. — Я родом из Мальмё. Но уже много лет живу в Истаде.

Затем он встал и повернулся к садовнику, чтобы попрощаться. Взгляд его случайно скользнул по белой майке, видневшейся из-под расстегнутой спецовки. Он увидел на ней рекламу парома Хельсингборг-Хельсингёр. Случайность? Валландер сразу решил, что нет. Он снова уселся на лавочку. Мужчина потушил окурок в траве и собрался вставать.

— Постойте, — сказал Валландер. — Я хотел спросить у вас кое-что.

Мужчина услышал, как изменился голос Валландера, и выжидающе посмотрел на него.

— Я из полиции, — сказал Валландер. — И приехал я, на самом деле, не для того, чтобы побеседовать с пастором. Я приехал поговорить с вами. Не могу понять, почему вы не подписались под письмом, которое вы нам прислали. Я имею в виду письмо о девушке, которую вы подвозили из Хельсингборга.

Валландер понимал, ставка была чудовищной. Такой поступок шел вразрез со всеми его принципами. Это был мощный удар ниже пояса: полицейский не имеет права лгать, чтобы выдавить из подозреваемого правду. Во всяком случае, когда не было совершено никакого преступления.

Но удар был нанесен. Мужчина вздрогнул, выпад был совершенно неожиданный. И выпад этот оказался настолько сильным, что все мыслимые благоразумные возражения отпали сами собой. И откуда только Валландер узнал, что письмо написал он? Откуда он вообще мог что-то об этом знать?

От Валландера ничего не укрылось. И теперь, когда удар был нанесен, он тут же поднял соперника с воображаемого мата и стал успокаивать.

— Нет ничего противозаконного в том, чтобы писать анонимные письма, — говорил он. — Подвезти человека тоже не противозаконно. Я только хотел узнать, почему вы написали это письмо. И время, когда вы посадили ее в машину и когда высадили. Сколько было на часах. И говорила ли она что-нибудь, пока вы ехали.

— Теперь я узнал вас, — пробормотал мужчина. — Вы тот самый полицейский, что застрелил человека в тумане, несколько лет назад. На полигоне возле Истада.

— Вы правы, — ответил Валландер. — Это был я. Меня зовут Курт Валландер.

— Она стояла у южного выезда из города, — вдруг проговорил мужчина. — Было семь часов вечера. Я купил себе пару башмаков. У моего брата обувной магазин в Хельсингборге. Он делает мне скидки. Я никогда никого не подвозил. Но она была такая одинокая.

— И что произошло?

— В смысле?

— Что произошло, когда вы остановили машину? На каком языке она разговаривала?

— Я не знаю, что это за язык. Но это был не шведский. А по-английски я не говорю. Я сказал, что еду в Томелиллу. Она кивнула. И кивала всякий раз, когда я с ней заговаривал.

— У нее были с собой какие-нибудь вещи?

— Никаких.

— Даже сумочки не было?

— У нее не было ничего.

— Что случилось потом?

— Она села на заднее сиденье. Пока мы ехали, она не вымолвила ни слова. Все это показалось мне странным. Зря я ее подобрал.

— Почему?

— Может, ей вовсе и не нужно было ни в какую Томелиллу! Какого черта ей могло понадобиться в Томелилле?

— Так она ничего не сказала?

— Ни слова.

— А что она делала?

— Как это, «что делала»?

— Спала? Или смотрела в окно? Что она делала, пока вы ехали?

Мужчина задумался.

— Было кое-что, над чем я потом долго размышлял. Каждый раз, когда нас обгоняли, она вся сжималась. Словно хотела, чтобы ее не видели.

— Так она была испугана?

— Еще как.

— Что было потом?

— Я остановился у эстакады за Томелиллой и высадил ее. Если честно, мне показалось, что она совсем не понимала, где находится.

— То есть, ей не надо было ехать в Томелиллу?

— Если я правильно понял, ей надо было уехать из Хельсингборга. А я ехал дальше. Но когда я уже почти подъехал к дому, я подумал: «Нельзя было оставлять ее там». И я поехал обратно. Но ее уже не было.

— Сколько времени на это ушло?

— От силы минут десять.

Валландер задумался.

— Когда вы подобрали ее у Хельсингборга, она стояла возле автострады? А может, она направлялась в Хельсингборг? Или все-таки из города?

Мужчина подумал.

— Из города, — сказал он. — Если бы ей надо было на юг, она бы не стала там стоять.

— И больше вы ее никогда не видели? Вы не стали ее искать?

— А почему я должен был ее искать?

— Во сколько все это произошло?

— Я высадил ее в восемь часов. Помню, новости по автомагнитоле начали передавать в тот момент, когда она вышла из машины.

Валландер задумался. Он понимал, что ему повезло.

— Почему вы написали в полицию? — спросил он садовника. — И почему не стали подписываться?

— Я прочитал о девушке, которая сожгла себя, — ответил тот. — И сразу подумал, что, наверно, это была она. Но меньше всего мне хотелось, чтобы узнали обо мне. Я женат. И то, что я подвозил девушку, могло быть истолковано превратно.

Валландер почувствовал, что мужчина говорит правду.

— Считайте, что мы с вами не разговаривали, — сказал он. — И все-таки я вынужден записать ваше имя и телефон.

— Меня зовут Свен Андерсон, — ответил садовник. — Надеюсь, у меня не будет неприятностей?

— Никаких неприятностей, если вы рассказали все как есть.

Мужчина написал свой телефон.

— И еще, — сказал Валландер. — Вы не могли бы припомнить, не было ли у нее на шее украшения?

Свен Андерсон задумался. Затем покачал головой. Валландер поднялся и пожал ему руку.

— Вы нам очень помогли, — сказал он.

— Так это та самая девушка? — спросил Свен Андерсон.

— Вероятно, да, — ответил Валландер. — Теперь весь вопрос в том, что она делала в Хельсингборге.

Он оставил Свена Андерсона и пошел к машине.

Только он открыл дверцу, как зазвонил сотовый.

Первая его мысль была о том, что убийца Веттерстедта и Карлмана нашел себе новую жертву.

18

Валландер подошел к телефону и услышал голос Нюберга. Тот сообщил ему, что семь фотографий с пленки Веттерстедта уже лежат у него на столе. Когда Валландер понял, что звонок не касается убийцы Веттерстедта и Карлмана, то почувствовал облегчение. Потом, уже отъехав от Смедсторпа, он подумал, что нельзя давать волю нервам. Никто не может наверняка утверждать, что убийца наметил себе еще несколько жертв. Нельзя уступать страху, который только сеет беспокойство в душе. Он вместе со своими коллегами должен продолжать расследование так, словно все, что могло случиться, уже произошло, и на этом все закончено. Иначе их работа превратится в бесплодное ожидание.

Он направился прямиком в свою контору и законспектировал беседу со Свеном Андерсоном. Валландер безуспешно попытался связаться с Мартинсоном. Эбба знала только, что он уехал из полицейского управления, не сообщив, куда направляется. Валландер позвонил ему на сотовый и услышал сообщение о том, что аппарат абонента выключен. Он рассердился, что с Мартинсоном часто бывает невозможно связаться. На следующем заседании следственной группы надо будет распорядиться, чтобы все позаботились о том, чтобы с ними можно было установить связь в любое время. Затем он вспомнил о фотографиях, которые, по словам Нюберга, должны были лежать у него на столе. Он не заметил, что положил на конверт со снимками свою тетрадь с пружинкой. Вынув их из конверта, Валландер включил настольную лампу и принялся разглядывать фотографии, одну за другой. Он не знал точно, что, собственно, он ожидал на них увидеть, но был разочарован. На фотографиях были засняты вид из дома Веттерстедта с верхнего этажа, перевернутая лодка Линдгрена и море в минуту затишья. Людей на снимках не наблюдалось. Побережье было пустынным. Две фотографии вышли нерезкими. Он положил их перед собой, размышляя над тем, зачем Веттерстедту понадобилось отснять их. Если, конечно, это сделал он сам. В одном из ящиков письменного стола он нашел увеличительное стекло. Но все равно не смог разглядеть ничего интересного. Он убрал фотографии обратно в конверт и решил попросить кого-нибудь из следственной группы посмотреть снимки. Зачем кому-то понадобилось снимать такие виды, сам он понять не мог. Он уже собрался было звонить в Хэсслехольм, когда в дверь постучал секретарь, который принес факс от Ханса Викандера из Стокгольма. Это был законспектированный убористым почерком на пяти страницах разговор с матерью Веттерстедта. Валландер быстро просмотрел его: сделано на совесть, но фантазии никакой. Ни одного вопроса, который Валландер не мог бы предсказать заранее. По опыту Валландер знал, что допрос или любая другая беседа, связанная с расследованием преступления, должна включать неожиданные повороты. И тут же подумал, что он не прав в отношении Викандера. Ну с какой стати девяносточетырехлетняя женщина вдруг сообщит что-то неожиданное о своем сыне, которого она в последнее время едва ли видела, только по телефону разговаривала. Просмотрев записи Викандера, он понял, что в них нет ничего, что могло бы способствовать расследованию. Он сделал кофе и погрузился в размышления о пасторе из Смедсторпа. Вернувшись в свой кабинет, Валландер позвонил в Хэсслехольм. К телефону подошел молодой человек. Валландер представился и изложил свое дело. Через несколько минут Хуго Сандин взял трубку. Голос у него был громкий и четкий. Хуго Сандин ответил, что готов встретиться с Валландером в тот же день. Валландер достал тетрадь и со слов Сандина нарисовал схему проезда. В четверть третьего он выехал из полицейского управления. По дороге в Хэсслехольм он остановился перекусить и в начале шестого свернул в сторону перестроенной мельницы, вывеска на которой возвещала о том, что теперь здесь находится гончарная мастерская. Пожилой мужчина бродил возле дома и выдирал из земли одуванчики. Когда Валландер вышел из машины, человек вытер руки и подошел к нему. Сложно было поверить в то, что этому подтянутому мужчине уже за восемьдесят. Ведь Хуго Сандин и отец Валландера были почти ровесниками.

— Нечасто ко мне приходят гости, — сказал Хуго Сандин. — Из старых друзей уже никого нет в живых. Только один мой коллега из старого отдела по расследованию убийств еще жив. Но он теперь в доме для престарелых в пригороде Стокгольма и больше не помнит событий, произошедших после 1960 года. Старость — штука дерьмовая.

Валландер подумал, что Хуго Сандин повторяет слова, сказанные Эббой. Во всяком случае, разница между ним и отцом Валландера в том, что отец почти никогда не жалуется на старость.

В старом вагончике, перестроенном под выставку гончарной продукции, стоял стол с термосом и чашками. Валландер решил, что правила хорошего тона обязывают его уделить несколько минут восхищенному разглядыванию керамических поделок. Хуго Сандин уселся за стол и разлил кофе по чашкам.

— Вы первый полицейский, который проявил интерес к керамике, — заметил он с иронией.

Валландер подсел к столу. Он позволил себе возразить:

— Собственно, я не особо увлекаюсь керамикой.

— Полицейским обычно нравится рыбачить, — сказал Хуго Сандин. — Возле заброшенных уединенных островов. Или в дремучих смоландских лесах.

— Не знал, — сказал Валландер. — Я никогда не рыбачу.

Сандин внимательно посмотрел на него.

— А что же вы делаете в свободное время?

— Мне ужасно трудно забыть о работе.

Сандин одобрительно кивнул.

— Полицейский — это призвание, — сказал он. — Так же, как и врач. Мы всегда душой на работе. Неважно, есть на нас форма или нет.

Валландер решил не продолжать тему, хотя и был не согласен с тем, что профессия полицейского — это призвание. Когда-то он тоже думал, что это так. Но теперь все было иначе. По крайней мере, теперь он в этом сильно сомневался.

— Рассказывайте, — попросил Сандин. — Я читал в газетах, что там у вас в Истаде произошло. Рассказывайте о том, что в газетах не написано.

Валландер изложил ему обстоятельства двух убийств. То и дело Сандин задавал вопросы, всегда по существу.

— Другими словами, вероятно, это не последнее убийство, — сказал он, когда Валландер замолчал.

— Этого тоже нельзя исключать.

Хуго Сандин отодвинулся от стола, чтобы вытянуть ноги.

— Вы хотите, чтобы я рассказал вам о Веттерстедте, — начал он. — Расскажу с удовольствием. Только позвольте сначала спросить, как вы разузнали о том, что когда-то, сто лет назад, я проявлял к нему совершенно особенный пристрастный интерес?

— Есть в Истаде один журналист, к сожалению, совсем спившийся, который мне о вас рассказал. Его зовут Ларс Магнусон.

— Мне это имя ничего не говорит.

— Как бы то ни было, рассказал мне об этом он.

Хуго Сандин сидел, молча поглаживая губы рукой. Валландер понял, что он думает, с чего бы начать.

— С Густавом Веттерстедтом все ясно, как божий день, — сказал Сандин. — Он был мошенником. Как министр юстиции он был в некотором роде компетентным специалистом. Но он совершенно непригоден для этой должности.

— Почему?

— Его политическая деятельность, скорее, была продиктована заботой о собственной карьере, чем о процветании страны. А это самое худшее, что может быть сказано о министре.

— И тем не менее он был партийным лидером.

Хуго Сандин энергично помотал головой.

— Это была ошибка, — сказал он. — Это измышления газетчиков. В самой партии его никогда не считали партийным лидером. Вопрос еще, был ли он вообще ее членом.

— Но он же в течение многих лет оставался министром юстиции. Не мог же он быть совсем уж профессионально непригодным?

— Вы слишком молоды и многого не помните. Но где-то в 50-х годах случился перелом. Он произошел незаметно, но это факт. Швеция плыла на всех парусах, подгоняемая странным попутным ветром. Огромные денежные средства позволили искоренить последние остатки бедности в стране. И одновременно в политической жизни начались невидимые изменения. Политиками становились квалифицированные специалисты. Карьеристы. Раньше во главу угла ставилось стремление к идеальному общественному устройству. А теперь об этом начали забывать. На первый план вышли такие люди, как Густав Веттерстедт. Политический союз молодежи стал инкубатором для людей, устремленных в будущее.

— Давайте поговорим о скандалах вокруг Веттерстедта, — сказал Валландер, который боялся, что взволнованный своими воспоминаниями Хуго Сандин далеко уйдет от главного предмета разговора.

— Он путался с проститутками, — сказал Хуго Сандин. — И, разумеется, в этом он был не одинок. Но у него были особенные пристрастия, которые переходили границы дозволенного.

— Я слышал, одна девушка подала на него заявление, — сказал Валландер.

— Ее звали Карин Бенгтсон, — ответил Сандин. — Когда она жила в Экшё, у нее были тяжелые семейные обстоятельства. Девушка бежала в Стокгольм. Впервые ею занялся отдел морали и нравственности в 1954 году. Несколько лет спустя она попала в группу, из которой Веттерстедт выбирал себе девушек. В январе 1957-го она подала на него заявление. Он резал ей ноги бритвой. Я сам принимал у нее заявление. Она едва стояла на ногах. Веттерстедт понял, что зашел слишком далеко. Молчание Карин Бенгтсон было куплено, и заявление исчезло. Она получила деньги, чтобы вложить их в раскрученный шляпный магазин в Вестеросе. А в 1959-м у нее на счету появилось столько денег, что она смогла приобрести виллу. Начиная с 1960-го она каждый год ездила на Майорку.

— А откуда поступали деньги?

— Существовал в то время какой-то мудреный фонд.

— Карин Бенгтсон еще жива?

— Она умерла в мае 1984-го. Замуж так и не вышла. После того как она уехала в Вестерос, я ее больше не встречал. Но иногда она мне звонила. Вплоть до последнего года жизни. Чаще, когда напивалась в стельку.

— А почему она вам звонила?

— Я с ней познакомился, как только поползли слухи о том, что одна уличная девка собирается подать заявление на Веттерстедта. Хотел помочь ей. Жизнь ее была разбита. Да и веру в себя она потеряла.

— Почему вы решили поддержать ее?

— Я был возмущен. Тогда я был настроен весьма радикально. Слишком много работало в полиции тех, кто закрывал глаза на коррупцию. А это не по мне. До сих пор не могу с этим смириться.

— И что произошло потом? Когда Карин Бенгтсон уехала?

— Веттерстедт стал продолжать в том же духе. Издевался над другими девушками. Но заявлений больше никто не подавал. Зато, по крайней мере, две девушки просто-напросто исчезли.

— Что вы хотите сказать?

Хуго Сандин удивленно взглянул на Валландера.

— Я хотел сказать, что они исчезли. Больше о них ничего не слышали. Объявили розыск, началось расследование. Но девушки так и не нашлись.

— Что случилось? Как вы думаете?

— Я думаю, что их, разумеется, убили. Залили известью, утопили в море. Откуда мне знать?

Валландер не верил своим ушам.

— Неужели такое могло произойти на самом деле? — неуверенно спросил он. — Просто невероятно.

— Как там говорится? Невероятно, но факт?

— Неужели Веттерстедт мог совершить убийство?

Хуго Сандин покачал головой.

— Я не говорил, что Веттерстедт убил кого-либо своими руками. Я как раз убежден в том, что сам он этого не делал. Как было на самом деле, я не знаю. И наверняка никто об этом никогда не узнает. И все-таки кое-что нам и без того понятно. Хотя доказательств маловато.

— Все-таки сложно в такое поверить, — сказал Валландер.

— И тем не менее это так, — решительно ответил Сандин, словно пресекая любые возражения. — Веттерстедт был бессовестным человеком. Но, разумеется, доказать это невозможно.

— Слухов ходило много.

— И возникли они не на пустом месте. Веттерстедт использовал свое положение и власть для того, чтобы удовлетворять свои извращенные сексуальные потребности. При этом он еще и тайно наживался, проворачивая кое-какие темные делишки.

— Вы о продаже предметов искусства?

— О кражах картин позднее. В свободное время я потратил много сил на то, чтобы разобраться во всех его преступных связях. Я мечтал о том, что в один прекрасный день шлепну на стол главного прокурора расследование, в котором ни к чему не подкопаешься, и тогда уж Веттерстедту не выйти сухим из воды, он понесет заслуженное наказание. Но, к сожалению, этого я не добился.

— У вас, наверно, с тех пор осталась куча материалов?

— Несколько лет назад я все сжег. У сына в керамической печи. Там было минимум килограммов десять бумаги.

Валландер про себя выругался. Он представить себе не мог, как можно уничтожить материалы, добытые с таким трудом.

— Я до сих пор прекрасно все помню, — сказал Сандин. — Вероятно, я могу припомнить все, о чем говорилось в этих бумагах.

— Арне Карлман, — сказал Валландер. — Кто он?

— Человек, который поднял искусство Швеции на должный уровень, — ответил Сандин.

— Весной 1969-го он сидел в Лонгхольмене. Мы получили анонимное письмо, в котором сообщается, что в этот период он поддерживал отношения с Веттерстедтом. И что после того как Карлман вышел из тюрьмы, они встречались.

— Время от времени Карлман фигурировал в некоторых делах. Я думаю, он угодил в тюрьму просто за подделку чеков.

— Вы когда-нибудь слышали, что между ним и Веттерстедтом есть какая-то связь?

— Есть информация о том, что они встречались еще в конце 50-х годов. У них был общий интерес к игре на скачках. Где-то в 1962 году в связи с облавой в Тэбю всплыли их имена. Но участие Веттерстедта замяли, потому что посчитали неуместным официально сообщить, что министр юстиции делает ставки на скачках.

— А каким образом они общались между собой?

— Точно ничего неизвестно. Их пути время от времени перекрещивались, как орбиты двух планет.

— Мне нужно выяснить, что их связывало, — настаивал Валландер. — Я знаю, что мы должны найти точку соприкосновения, чтобы поймать преступника.

— Вам придется изрядно покопаться, — ответил Хуго Сандин.

На столе затрезвонил сотовый телефон Валландера. И тотчас вернулось ощущение леденящего страха.

Но и на этот раз опасения Валландера не подтвердились. Звонил Хансон.

— Я просто хотел узнать, появишься ли ты сегодня в управлении. Если нет, то я перенесу заседание на завтра.

— Что-нибудь случилось?

— Ничего особенного. Все продолжают заниматься расследованием.

— Завтра в восемь, — сказал Валландер. — Вечером собираться не будем.

— Сведберг ездил в больницу подлечить свои ожоги, — сообщил Хансон.

— Надо бы ему следить за собой, — ответил Валландер. — Каждый год одно и то же.

Он отложил трубку в сторону.

— А вы известный полицейский, — сказал Хуго Сандин. — Кажется, иногда вы действуете на свой страх и риск.

— Большинства слухов не соответствуют реальному положению вещей, — уклончиво ответил Валландер.

— Я часто задаюсь вопросом, что такое профессия полицейского? — сказал Сандин.

— Я тоже задаюсь этим вопросом, — ответил Валландер.

Они встали и направились к автомобилю Валландера.

— Нет ли у вас предположений, кому могла понадобиться смерть Веттерстедта? — спросил он.

— Да много кому, — ответил Сандин.

Валландер остановился.

— Возможно, мы ошибаемся, — сказал он. — Может быть, стоит разделить расследования этих двух убийств? Не искать здесь общий знаменатель? Найти два различных решения. Чтобы таким образом найти точку, где пересекаются пути Карлмана и Веттерстедта.

— Эти убийства — дело рук одного и того же человека, — сказал Хуго Сандин. — И оба расследования должны быть тесно связаны. Иначе вы пойдете по ложному следу.

Валландер кивнул, но ничего не сказал. Они попрощались.

— Звоните, — сказал Хуго Сандин. — Времени у меня хоть отбавляй. Старость неразлучна с одиночеством. Безутешное ожидание неотвратимого конца.

— Вы никогда не жалели о том, что стали полицейским? — спросил Валландер.

— Никогда, — ответил Сандин. — А почему я должен жалеть?

— Я просто поинтересовался, — сказал Валландер. — Спасибо, что нашли время поговорить.

— Вы поймаете его, — подбодрил его Сандин. — Даже если это и затянется надолго.

Валландер кивнул и уселся в машину. Тронувшись с места, он посмотрел в зеркало заднего вида. Хуго Сандин выдирал из земли одуванчики.

Валландер вернулся в Истад примерно без пятнадцати восемь. Он припарковал машину возле дома, но открыв дверь, вспомнил, что дома нет еды.

Затем ему пришло в голову, что он забыл пройти техосмотр.

Валландер громко выругался.

Он пошел в город, чтобы пообедать в китайском ресторанчике на площади. Там он был единственным посетителем. После обеда он прогулялся к пристани и вышел на пирс. Глядя на лениво покачивающиеся лодки, он размышлял о беседе с садовником.

Девушка по имени Долорес Мария Сантана летним вечером стояла у выезда из Хельсингборга и ловила машину. По-шведски она не говорила и пугалась машин, которые шли на обгон. Пока что им удалось выяснить только то, что она родом из Доминиканской Республики.

Валландер смотрел на старую ухоженную лодку, формулируя основополагающие вопросы.

Зачем и каким образом она оказалась в Швеции? От кого она скрывалась? Почему покончила с собой?

Он подошел ближе к воде.

На одном из парусников проходил праздник. Кто-то поднял бокал и кивнул Валландеру. Тот кивнул в ответ и согнул кисть так, будто в руке у него тоже был воображаемый бокал.

Затем прошел дальше по пирсу, уселся на швартовый пал и прокрутил в голове разговор с Хуго Сандином. Ему по-прежнему казалось, что все нити сплелись в запутанный клубок — ни малейшего просвета.

И тотчас подкрался страх. Страх перед тем, что все повторится, не хотел отступать.

Время близилось к девяти. Он бросил горсть гравия в воду и встал. Праздник на паруснике продолжался. Он прошелся по городу до дома. На полу по-прежнему лежала гора грязной одежды. Он написал себе записку и положил ее на кухонный стол. «Техосмотр, черт бы его побрал».

В десять часов Валландер позвонил Байбе. Ее голос звучал близко и ясно.

— Ты устал, — сказала она. — Много дел было?

— Все не так уж плохо, — уклончиво ответил Валландер. — Но мне тебя не хватает.

Байба рассмеялась.

— Скоро увидимся, — сказала она.

— А что, собственно, ты делала в Таллинне?

Она снова рассмеялась.

— Встречалась с другим мужчиной. Ты об этом подумал?

— Именно.

— Тебе надо выспаться. Ты же слышишь, теперь я наконец в Риге. Как я понимаю, у Швеции на чемпионате мира дела идут хорошо?

— Ты что, интересуешься спортом? — удивился Валландер.

— Иногда. Особенно, когда играет Латвия.

— Вот люди сумасшедшие.

— А ты что, не интересуешься?

— Я обещаю исправиться. Когда Швеция будет играть с Бразилией, постараюсь не уснуть.

Байба опять рассмеялась.

Он подумал, что хотел сказать ей кое-что еще. Но не мог вспомнить, что именно. Повесив трубку, он вернулся к телевизору. Какое-то время он пытался следить за происходящим на экране. Но затем выключил телевизор и пошел спать.

Перед тем как уснуть, Валландер подумал об отце.

Осенью они поедут в Италию.

19

Стрелки неоновых часов причудливо застыли, как две судорожно изогнувшиеся змеи. 28 июня, вторник, десять минут восьмого. Через несколько часов начнется футбольный матч между Швецией и Бразилией. Это также входило в его планы. Все будут напряженно следить за тем, что происходит на экране. Никто не увидит, что творится за окном в эту летнюю ночь. Подвальный пол холодил босые ноги. Он снова сидел перед зеркалами. Вот уже несколько часов прошло с тех пор, как великое превращение свершилось. На этот раз он изменил рисунок на правой щеке. Голубой кругообразный орнамент красовался на черном фоне. Раньше он использовал красную краску. Перемена пришлась ему по душе. Теперь его лицо было едва различимо за этой пугающей раскраской. Он отложил в сторону последнюю кисточку и подумал о задании, которое ожидало его сегодняшним вечером. Это самая большая жертва, которую он принесет сестре. Даже если ему придется нарушить свои планы. Ситуация сложилась самая неожиданная. На какое-то мгновение он почувствовал, что темные силы, витавшие вокруг, сегодня на его стороне. Чтобы обрести ясность мыслей, он провел целую ночь под окном сестры. Он сидел меж двух скальпов, зарытых здесь несколько дней назад, и ждал, когда подземные силы проникнут в его душу. В свете карманного фонарика он читал священную книгу, которую дала ему сестра, и чувствовал, что ничто не препятствует изменениям, которые он собирался внести в намеченный план.

Последней жертвой станет тот ненавистный мужчина, который был их отцом. Собственно, на его месте должен был оказаться человек, который неожиданно уехал за границу, и поэтому планы изменились.

Он прислушивался к тому, как бьется сердце Геронимо у него в груди. Его удары доносились словно сигналы из прошлого. Барабанным боем сердце выстукивало слова о том, что настало время исполнить священную миссию. Земля под окном сестры захлебывалась в предвкушении третьего возмездия.

Он подождет, пока третий мужчина вернется из путешествия. А пока его место займет отец.

В этот долгий день, что он провел перед зеркалами за великим превращением, он почувствовал, как не терпится ему встретить отца. Миссия требовала совершенно особенных приготовлений. Рано утром, закрыв за собой подвальную дверь, он приступил к выбору оружия, которым прикончит отца. Более двух часов он потратил на то, чтобы приковать новое острие к рукоятке игрушечного топора, который когда-то получил от отца в подарок ко дню рождения. Ему тогда исполнилось семь. Он до сих пор помнит, как подумал в тот день, что когда-нибудь зарубит его этим самым топором. Час пробил. Чтобы пластмассовая рукоятка с дурацкими цветными узорами не разлетелась, когда он нанесет удар, он обмотал ее специальной изолентой, которой хоккеисты обматывают клюшки. Ты не знаешь, как это называется. Это не просто топор. Это томагавк. Вспоминая о том, как отец представлял ему свой подарок, он испытывал жгучее презрение. Тогда это было бессмысленной игрушкой, пластмассовой подделкой, изготовленной в странах третьего мира. А теперь, с железным острием, она превратилась в настоящий топор.

Он ждал до половины девятого. В последний раз продумал все до мелочей. Посмотрел на свои руки и убедился, что они не дрожат. Все пройдет успешно.

Он убрал в рюкзак оружие, бутылку, завернутую в полотенце, и веревку. Затем надел шлем и погасил свет. Он вышел на улицу и посмотрел на небо. Было облачно. Может, дождь пойдет. Он завел мопед и поехал в центр города. На железнодорожной станции зашел в телефонную будку. Он заранее присмотрел самую крайнюю. На стекло он приклеил афишу воображаемого концерта в несуществующем молодежном клубе. Поблизости никого не было. Он снял шлем и повернулся лицом к афише. Затем вставил телефонную карту и набрал номер. Правой рукой он прижимал к губам тряпку. Часы показывали без семи минут девять. Прозвучало несколько гудков. Он был спокоен, поскольку знал, о чем будет говорить. Отец подошел к телефону. Хувер понял, что тот раздражен. А это значило, что отец выпивает и не желает, чтобы его беспокоили.

Тряпка заглушала его голос, трубку он держал на расстоянии.

— Это Петер, — сказал он. — У меня есть для тебя кое-что интересненькое.

— И что же? — отец по-прежнему был раздражен. Но тотчас поверил, что звонит Петер. Главная угроза осталась позади.

— Марки как минимум на полмиллиона.

Отец помедлил.

— Это точно?

— Минимум на полмиллиона. А может, и больше.

— Говори громче!

— Небось, связь плохая.

— Откуда звонишь?

— С виллы Лимнхамн.

Голос отца зазвучал более приветливо. Он заинтересовался предложением. Хувер остановился на марках, потому что как-то раз отец отобрал у него его филателистическую коллекцию, а потом продал ее.

— А до завтра не можешь подождать? Скоро начнется матч между Швецией и Бразилией.

— Завтра я уезжаю в Данию. Либо ты забираешь ее сегодня вечером, либо она достанется кому-то другому.

Хувер знал, отец никогда не допустит, чтобы такая сумма перекочевала в чужой карман. Он ждал, по-прежнему сохраняя полное спокойствие.

— Я приеду, — ответил отец. — Где ты находишься?

— Возле яхт-клуба в Лимнхамне. У парковки.

— А почему не в городе?

— Я же сказал, что я на вилле Лимнхамн. Ты что, не слышал?

— Сейчас приеду, — сказал отец.

Повесив трубку, Хувер надел шлем.

Телефонную карту он оставил в аппарате. Настало время ехать в Лимнхамн. Прежде чем выпить, отец обычно раздевался. Он всегда все делал не торопясь. Он был в равной мере ленив и жаден. Хувер завел мопед и поехал по городу в сторону Лимнхамна. У парковки, расположенной возле яхт-клуба, стояло только несколько автомобилей. Он загнал мопед в кусты и звякнул ключами. Снял шлем и вынул топор. Осторожно, чтобы не повредить бутылку, убрал шлем в рюкзак.

Затем стал ждать. Он знал, что отец обычно ставит свой автофургон, в котором перевозит краденое добро, в углу парковки. Хувер предполагал, что так же он поступит и в этот раз. Отец был человеком привычки. Кроме того, он уже пьян, голова его затуманилась.

Прождав двадцать минут, Хувер услышал шум приближавшегося автомобиля. Фары замигали сквозь кроны деревьев еще до того, как машина свернула к стоянке. Как он и предвидел, отец припарковал машину в том же самом углу. Хувер босиком, скрываясь в тени, пробежал через парковку к автофургону. Услышав звук открывающейся дверцы, он обогнул машину и приготовился. Как он и ожидал, отец выглянул из машины, повернувшись к нему спиной. Хувер занес топор и тупым концом ударил отца по голове. Это был самый ответственный момент. Он не хотел убивать его сразу. Но удар был достаточно сильным, чтобы большой и очень крепкий мужчина немедленно потерял сознание.

Отец, не издав ни звука, упал на асфальт. Опасаясь, что тот придет в себя, Хувер прождал еще мгновение, держа топор занесенным у него над головой, но отец не шевелился. Хувер вытащил ключи от машины и закрыл боковые двери фургона. Он поднял отца и повалил его в салон. Он знал, что это будет очень нелегко. Чтобы целиком запихнуть тело в машину, потребовалось несколько минут. Затем он сходил за рюкзаком, забрался в машину и закрыл дверцы. Зажег свет и убедился в том, что отец по-прежнему без сознания. Хувер достал веревку и связал ему руки за спиной. Скользящей петлей привязал ноги к железному основанию сиденья. Затем заклеил ему рот изолентой и погасил свет. Он переполз на шоферское сиденье и завел машину. Несколько лет назад отец учил его водить. Но фургоном он никогда управлять не пробовал. Хувер знал, как переключать скорости, где лежат инструменты. Выехав с автостоянки, он повернул к дороге, огибавшей Мальмё. Лицо его было раскрашено, и он не хотел проезжать по освещенным улицам. Он выехал на трассу Е65 и взял на восток. На часах было начало десятого. Скоро начнется матч с Бразилией.

Он нашел это место случайно. Это было по дороге обратно, к Мальмё, когда он весь день наблюдал за работой полиции на истадском побережье, где он впервые осуществил священное задание сестры. Проезжая по дороге, ведущей вдоль побережья, он обнаружил незаметную пристань, которую издали почти невозможно было различить. Он тотчас понял, что подходящее место найдено.

Время перевалило за одиннадцать, когда он свернул с дороги и погасил фары. Отец по-прежнему был без сознания, но тихо постанывал. Хувер поспешно ослабил веревку, крепко привязанную к ножке сиденья, и выволок отца из машины. Отец застонал, когда он поволок его к пристани. Там Хувер перевернул отца на спину и крепко привязал ему руки и ноги к железным кольцам, приделанным к доскам. Отец лежал, распластавшись, словно шкура какого-то животного. На нем был мятый костюм. Рубашка была расстегнута до самого живота. Хувер снял с него ботинки и носки. Затем сходил к машине за рюкзаком. Дул слабый ветерок. По трассе проехал одинокий автомобиль. Свет фар пристани не достигал.

Вернувшись обратно, он обнаружил, что отец пришел в себя. Он таращил глаза и вертел головой в разные стороны. Отец дергался, но освободиться не мог. Хувер разглядывал его, стоя в тени. Отец больше не был человеком. С ним произошло превращение. Теперь он стал животным.

Хувер вышел из тени и поднялся на пристань. Отец удивленно уставился на него. Сын понял, что он его не узнает. Ведь теперь они поменялись ролями. Он вспомнил, как каждый раз исполнялся леденящего ужаса, когда отец смотрел на него своим пристальным взглядом. Сейчас все было наоборот. Страх переоделся в другие одежды. Хувер так низко наклонился к лицу отца, что за слоем цветного грима тот смог узнать своего сына. И это было последним, что он увидел в жизни. Этот образ отец унесет с собой в могилу. Сын открыл бутылку и спрятал ее у себя за спиной. Затем достал и быстро капнул отцу несколько капель соляной кислоты в правый глаз. Из-под изоленты раздался сдавленный вопль. Отец изо всей силы рванул веревку. Хувер раздвинул веки другого зажмуренного глаза и капнул туда соляной кислоты. Затем поднялся и швырнул бутылку в море. Он видел перед собой животное, метавшееся на земле в предсмертной агонии. Хувер снова взглянул на свои руки. Пальцы слегка подрагивали. Теперь все кончено. Животное на земле подергивалось в конвульсиях. Хувер достал из рюкзака нож и срезал у него с макушки кожу. Он поднял скальп к темному небу. Затем достал топор и ударил животное по лбу с такой силой, что острие пробило голову насквозь и вонзилось в пристань.

Все кончено. Скоро сестра снова вернется к жизни.

* * *

В начале второго он подъехал к Истаду. В городе было пустынно. Хувер сомневался, правильно ли он поступил. Но в груди убедительно застучало сердце Геронимо. Он вспомнил, как на побережье копошились полицейские, он различал их сквозь туман рядом с усадьбой, где проходил Праздник середины лета. Геронимо уговаривал его вызвать полицию. Хувер свернул к железнодорожной станции. Он присмотрел это место заранее. Здесь велись ремонтные работы по смене канализационной трубы. Яма была накрыта брезентом. Выключив фары, он опустил стекло. Где-то вдалеке раздавались пьяные крики. Он вышел из машины и отодвинул край брезента. Затем посветил. На дороге ни души. Открыв дверцы фургона, он вытащил тело и втиснул его в яму. Положив брезент на прежнее место, быстро завел машину и поехал прочь. Без десяти два он припарковал машину на открытой стоянке возле Стурупского аэропорта. Тщательно проверил, ничего ли он не забыл. Машина была здорово перепачкана кровью. Кровь была у него на ногах. Он подумал, какая будет суматоха, когда недоумевающие полицейские будут разбираться в причинах происшедшего.

И тут его осенило. Он запер машину и неподвижно замер. Мужчина, который отправился за границу, может и не вернуться. Это значит, что надо подыскать ему замену. Он вспомнил о полицейских, которых видел на берегу возле перевернутой лодки. Он вспомнил о тех, которых видел рядом с усадьбой, где проходил Праздник середины лета. Об одном из них — его можно принести в жертву, чтобы вернуть к жизни сестру. Он должен выбрать. Надо выяснить их имена и кинуть камушек в окно, точь-в-точь, как это делал Геронимо. И тогда он убьет того, на кого падет жребий судьбы.

Он снял шлем. Затем подошел к мопеду, который накануне припарковал у фонарного столба. Он прикрепил его к столбу цепочкой на замке, а сам отправился обратно в город на автобусе, идущем из аэропорта. Теперь он завел мопед и поехал прочь. Было уже почти светло, когда он закопал скальп своего отца под окном у сестры.

В половине пятого он осторожно открыл дверь квартиры в Розенгорде. Он замер, прислушиваясь. Затем заглянул в комнату, где спал брат. Все было тихо. В спальне матери постель была пуста. Сама она спала на диване в гостиной, рот у нее был открыт.

Рядом на столе стояло полбутылки вина. Он осторожно укрыл мать одеялом. Затем заперся в ванной и стер с лица грим. Бумагу спустил в унитаз.

Когда он разделся и лег, было уже почти шесть. С улицы доносился чей-то кашель.

В голове было пусто.

Он почти тотчас уснул.

Сконе

29 июня–4 июля 1994 г.

20

Заглянув под брезент, мужчина вскрикнул и бросился бежать.

У здания железнодорожной станции стоял кассир и курил сигарету. Было двадцать девятое июня, почти семь часов утра. День обещал быть очень теплым. Внезапно кассиру пришлось отвлечься от своих мыслей, занятых в ту минуту не столько билетами, которые он продаст сегодня, сколько поездкой в Грецию, которая предстояла ему через несколько дней. Кассиру послышался крик, он обернулся и увидел, что какой-то мужчина отшвырнул от себя брезент и бросился прочь. Все это выглядело настолько странно, что можно было подумать, будто здесь проходят съемки фильма — вот только камеры нигде не было видно. Мужчина помчался в сторону пристани. Кассир потушил сигарету и направился к яме, которую накрывал брезент. Мысль о том, что там его может ждать что-то неприятное, возникла слишком поздно. Он уже держал брезент в руке и не заглянуть под него никак не мог. Там внизу его взгляд уперся в окровавленную голову. Кассир выпустил брезент из рук, будто обжегся, и быстро побежал на станцию. По дороге он споткнулся о сумки, которые небрежно расставил какой-то ранний отъезжающий в Симрисхамн; добежав до конторы, кассир бросился к телефону.

Сигнал тревоги поступил в полицию Истада по 90–000 в 7.04. Сведберг, который в тот день появился на службе на удивление рано, снял трубку и принял вызов. Выслушав путаный рассказ кассира, он похолодел. Дрожащей рукой записал всего только два слова — «железная дорога» — и повесил трубку. Он дважды нажимал не на те кнопки и должен был начинать сначала, прежде чем попал в квартиру Валландера.

— Похоже, у нас опять неприятности, — проговорил Сведберг.

Несколько коротких мгновений смысл этих слов не доходил до сознания комиссара, хотя каждый раз, когда раздавался телефонный звонок — будь то на работе или дома, рано утром или поздно ночью — он боялся услышать именно эти слова. Но теперь, когда самое худшее все же произошло, первой его реакцией было удивление или, скорее, безнадежно-обреченное желание все бросить и бежать куда глаза глядят.

Валландер сразу понял, что это одно из тех мгновений, которые он не забудет никогда. У него мелькнула мысль, что с такой же точностью человек предвидит собственную смерть. Мгновение, после которого уже невозможно отпереться и увильнуть, сославшись на незнание. Похоже, у нас опять неприятности. Неприятности. Валландеру пришло в голову, что он похож на заводную куклу. Запинающиеся слова Сведберга подействовали на него так, будто чья-то рука повернула в его спине невидимый «полицейский» ключик. Его завели, разбудили и вытащили из постели, распугали сны, которых он не помнил, но которые ведь могли же быть и приятными! Одеваясь, Валландер страшно нервничал: он даже оторвал несколько пуговиц и забыл завязать шнурки на ботинках. В таком виде он сбежал вниз по лестнице и вывалился в солнечный день, до которого ему, впрочем, не было никакого дела. Когда Валландер в своей машине прибыл на место (сегодня еще на техосмотр надо перезаписаться!), Сведберг уже был там. Несколько полицейских под руководством Нурена натягивали полосатую заградительную ленту, которая возвещала о новой катастрофе. Сведберг неловко похлопывал по плечу рыдающего кассира, в то время как еще несколько человек в синих комбинезонах разглядывали яму: должно быть, накануне они здесь работали, но теперь в яме творился сущий кошмар. Валландер подбежал к Сведбергу, даже не захлопнув дверцу машины. Зачем нужно было бежать, он не знал. Наверно, виной был все тот же полицейский часовой механизм. А может, он просто настолько боялся того, что ему предстояло увидеть, что подходить медленно просто не решался.

Сведберг был бледен. Он кивнул в сторону ямы. Валландер собрался с духом и приблизился к ней. Я словно участвую в поединке, в котором не имею ни единого шанса на успех, подумал он. Прежде чем заглянуть в яму, Валландер несколько раз глубоко вдохнул.

Все оказалось хуже, чем можно было предположить. На мгновение Валландеру показалось, что он смотрит прямо на оголенный человеческий мозг. Во всем этом было что-то неприличное, как будто убитого застали врасплох, будто он сам забрался в яму, желая побыть там одному. К Валландеру подошла Анн-Бритт. Он заметил, как та вздрогнула и отвернулась. Ее реакция неожиданно вернула Валландеру ясность мысли. Он начал думать, и чувства отступили. Он снова превратился в следователя по уголовным делам, и этому следователю стало ясно, что они имеют дело с тем же человеком, что убил Густава Веттерстедта и Арне Карлмана.

— Никаких сомнений, — сказал он Анн-Бритт и отвернулся от ямы. — Это снова он.

Анн-Бритт была очень бледна. Валландер испугался, как бы она не упала в обморок, и обнял ее за плечи:

— Как ты?

Она молча кивнула.

Мартинсон и Хансон приехали вместе. Валландер заметил, как они вздрогнули, заглянув в яму. Внезапно он почувствовал прилив ярости. Этого человека необходимо остановить. Любой ценой.

— По-видимому, это все тот же парень, — сказал Хансон дрожащим голосом. — И когда только это закончится? Я больше не могу нести ответственность за все, что здесь происходит. Бьёрк был в курсе дела, когда уходил? С меня довольно, я вызываю подкрепление из Государственной криминальной полиции.

— Хорошо, — сказал Валландер. — Только сначала дай нам вытащить его оттуда; посмотрим, может, все же справимся самостоятельно.

Хансон недоуменно взглянул на Валландера: он подумал, что тело будут вытаскивать голыми руками.

У ограждения уже успело собраться много народа. Валландеру вспомнилось чувство, которое он испытал на месте убийства Карлмана. Он отвел Нурена в сторонку и попросил одолжить у Нюберга фотоаппарат, чтобы по возможности незаметно заснять на пленку всех стоящих у ограждения. Тем временем на место прибыла оперативная бригада пожарных. Нюберг уже отдавал какие-то указания полицейским, обступившим яму. Валландер подошел к нему, стараясь не глядеть на тело.

— Доброе утро, — ухмыльнулся Нюберг. Цинизмом или черствостью тот вроде бы не отличался. По крайней мере, Валландер за ним такого не замечал. Их взгляды встретились.

— Мы должны поймать парня, который это сделал, — сказал комиссар.

— И желательно поскорее, — отозвался Нюберг и лег на живот, чтобы рассмотреть лицо убитого. Поднявшись, окликнул Валландера, который уже направлялся к Сведбергу. Комиссар вернулся к яме.

— Ты его глаза видел? — спросил Нюберг.

Валландер покачал головой.

— Что с ними?

Нюберг поморщился.

— Похоже, скальпа ему на этот раз показалось мало. Впечатление такое, что он выколол жертве глаза.

Валландер смотрел на него, не понимая.

— Ты это о чем?

— О том, что у парня, который лежит в яме, нет глаз. На их месте только две дырки.

Пока тело вытаскивали из ямы, прошло два часа. За это время Валландер успел переговорил с муниципальным рабочим — тем самым, который первым заглянул под брезент, и кассиром, мечтавшим о Греции на ступеньках железнодорожной станции. Валландер составил особую табличку, куда занес все временные показатели. Попросил Нюберга осмотреть карманы убитого: там могло оказаться что-то, что бы помогло им в установлении личности. После осмотра Нюберг сообщил, что карманы пусты.

— Совсем ничего? — удивился Валландер.

— Совсем. Но что-то ведь и выпасть могло. Надо внизу поискать.

Тело подняли на спасательном тросе. Сделав над собой усилие, Валландер заглянул убитому в лицо. Нюберг оказался прав. Глаз у скальпированного мужчины не было.

Валландер сел на ступеньки станционного здания. Изучив свои записи, он подозвал Мартинсона, который беседовал с подоспевшим врачом.

— Труп пролежал здесь недолго, — сказал Валландер. — Я разговаривал с рабочими, которые меняли в яме канализационную трубу. Они расстелили брезент вчера в четыре часа дня. Значит, тело попало в яму уже после этого, но не позднее семи утра сегодняшнего дня.

— Вечером здесь полно народа, — заметил Мартинсон. — Люди прогуливаются, машины ездят — то на станцию, то со станции. Опять же пристань рядом. Все должно было случиться ночью.

— Когда он умер? — проговорил Валландер. — Вот что я хочу знать в первую очередь. И кто он такой.

Никакого бумажника Нюбергу отыскать не удалось. Зацепиться в установлении личности было не за что. Анн-Бритт Хёглунд подсела к ним на ступеньки:

— Хансон собирается вызывать подкрепление из Государственной криминальной полиции.

— Знаю, — отозвался Валландер. — Но он ничего не будет предпринимать, пока я сам его не попрошу. Что говорит врач?

Она заглянула в свои записи.

— Убитому около сорока пяти лет. Крепкий, хорошего телосложения.

— Значит, этот пока самый молодой.

— Странное он выбрал место, чтобы спрятать труп, — заметил Мартинсон. — Он что, думал, что работы на летнее время прекращаются?

— Может быть, ему просто нужно было избавиться от тела, — предположила Анн-Бритт.

— Почему же он тогда выбрал яму? — возразил Мартинсон. — Он должен был потратить много сил, чтобы затащить туда труп. Опять же риск: здесь тело легко обнаружить.

— А может, он как раз и хотел, чтобы тело обнаружили, — задумчиво проговорил Валландер. — Мы не должны исключать такой возможности.

Анн-Бритт Хёглунд и Мартинсон вопрошающе посмотрели на начальника. Но ожидаемого продолжения не последовало.

Тело увезли. Валландер распорядился, чтобы оно было немедленно доставлено в Мальмё. Без четверти десять машина с телом покинула огороженный пятачок и направилась в управление. Валландер видел, как Нурен время от времени фотографирует большую толпу у ограды, в которой одни люди постоянно сменяли других.

Матс Экхольм подтянулся только к девяти. Он долго разглядывал тело. Потом к нему подошел Валландер.

— Ты получил, что хотел, — сказал он. — Вот, пожалуйста. Еще один труп.

— Ничего подобного я не хотел, — холодно ответил Экхольм.

Валландер пожалел о своих словах. Наверное, следовало объяснить Экхольму, что он имел в виду совсем другое.

В самом начале одиннадцатого они заперлись в конференц-зале. Хансон строго приказал не отвечать ни на какие телефонные звонки. Но не успели они начать, как зазвонил телефон. Хансон сделался совершенно красным, схватил трубку и что-то грозно прорычал. Но вдруг изменился в лице и медленно опустился на стул. Валландер понял, что на проводе большое начальство. Хансон даже съежился — точь-в-точь, как Бьёрк. Хансон вставлял короткие реплики, отвечал на вопросы, но больше слушал. Попрощавшись с собеседником, он положил трубку на рычажки так, словно это была хрупкая старинная вещь.

— Давай угадаю, — предложил Валландер. — Управление госполицией? Генпрокурор? Журналист с телевидения?

— Начальник управления государственной полицией, — ответил Хансон. — Выразил свое недовольство и поощрил к дальнейшей работе.

— Своеобразное сочетание, — сухо заметила Анн-Бритт.

— Лучше бы приехал сюда, да помог, — буркнул Сведберг.

— Да что он смыслит в полицейском деле, — прошипел Мартинсон. — Абсолютно ничего.

Валландер постучал ручкой по столу. Он понимал, что все взволнованны и не знают, как дело пойдет дальше. Раздражение могло прорваться наружу в любую минуту. Если следственной группе неожиданно случилось забуксовать, то сторонняя критика зачастую может оказать на нее прямо-таки парализующее действие и в самое короткое время лишить всякой возможности выбраться на твердый грунт. Валландер чувствовал, что уже совсем скоро на них обрушится шквальный огонь обвинений в бездеятельности и беспомощности, которая, конечно, есть установленный факт, а как же иначе? Они никогда не выработают иммунитета против подобных нападок. Единственное, что они могут им противопоставить, — сосредоточенность на расследовании. Они должны вести себя так, будто мир за пределами расследования не существует. Валландер попробовал собраться с мыслями. Он понимал, что зацепиться им особо не за что.

— Итак, что мы имеем? — начал он и оглядел собравшихся так, будто в глубине души надеялся, что кто-то из них сейчас вытащит из-под темного, солидного стола заранее припрятанного там кролика. Но с кроликом что-то не задалось, и комиссара встретило одно только устремленное на него серое, унылое внимание. Валландер решил, что именно так должен чувствовать себя священник, утративший веру. Да-а, а сказать-то мне совершенно нечего, подумал он. И все-таки надо попробовать, надо сказать нечто такое, что бы снова сплотило их, сделало одной командой, чтобы у них появилась хоть какая-то ясность относительно происходящего.

— Скорее всего тело попало в яму ночью, — начал Валландер. — Предположительно, еще до рассвета. За исходный пункт можно принять следующее: само убийство совершено не в яме. Иначе бы там было одно большое пятно крови. Когда мы уезжали, Нюберг ничего подобного не обнаружил. Это обстоятельство указывает на то, что тело доставили к яме на каком-то транспортном средстве. Что-нибудь мог заметить продавец из палатки с хот-догами. Причиной смерти, по мнению судмедэксперта, послужил мощный удар, нанесенный спереди. Удар рассек голову наискось. Это уже третий вариант того, как, с помощью топора, можно изуродовать лицо человека.

Мартинсон сделался белым, как мел. Ни слова не говоря, он поднялся и поспешно вышел из комнаты. Валландер решил продолжать, не дожидаясь его возвращения.

— Как и в других случаях, у убитого снят скальп. И выколоты глаза. Врач не мог с уверенностью сказать, как именно его ослепили. В глазницах имеются маленькие пятнышки, которые свидетельствуют о том, что в глаза убитому могло попасть какое-то едкое вещество. Может быть, у нашего консультанта есть какие-то соображения на этот счет?

Валландер повернулся к Экхольму.

— Пока нет, — ответил тот. — Еще рано.

— Но нам не нужен развернутый, готовый анализ ситуации, — напористо сказал Валландер. — На данном этапе наша задача — размышлять вслух. Среди всяких глупостей и ошибочных предположений, которые мы тут высказываем, неожиданно может оказаться частичка истины. Мы не верим в чудеса. Но в тех редких случаях, когда чудо все-таки происходит, грех от него отказываться.

— Я думаю, здесь кроется какой-то смысл, — проговорил Экхольм. — Можно не сомневаться в том, что это тот же человек, с которым мы имели дело раньше. Последний убитый моложе двух остальных, и ему выкололи глаза. Предположительно, еще при жизни. Он должен был страшно мучиться. Раньше убийца только снимал скальп. Зачем же ему теперь понадобилось ослеплять свою жертву? За что он так мстил?

— Этот парень просто какой-то садист-психопат, — неожиданно вмешался Хансон. — Маньяк-убийца! Я думал, такие только в Штатах и встречаются. Но здесь! В Истаде! В Сконе!

— Да, но при этом он не теряет контроля над собой, — сказал Экхольм. — Он знает, чего он хочет. Он убивает и снимает скальпы. Выкалывает глаза или выжигает их кислотой. Нет ничего, что бы указывало на неконтролируемую ярость. Психопат — да. Но он сохраняет контроль над своими действиями.

— Что-нибудь подобное уже встречалось? — спросила Анн-Бритт Хёглунд.

— С ходу припомнить не могу. Во всяком случае, не в Швеции. Есть американские исследования о значении глаз для убийц с сильными психическими отклонениями. Я сегодня же освежу их в памяти.

Валландер рассеянно слушал разговор, который происходил между его коллегами и Экхольмом. В голове у Валландера промелькнула какая-то мысль, но ухватить ее он не успел.

Что-то связанное с глазами.

Кто-то что-то сказал. О глазах.

Он пытался отыскать в памяти какую-то картинку, но та все время от него ускользала.

Внимание Валландера снова обратилось на совещание, но навязчивая мысль не переставала подспудно тревожить его.

— Еще что-нибудь? — спросил он у Экхольма.

— Пока это все.

В комнату вошел Мартинсон. Он был еще очень бледен.

— Мне в голову пришла одна идея, — сказал Валландер. — Не знаю, насколько это важно. Выслушав Матса Экхольма, я еще больше уверился в том, что убийство произошло в другом месте. Если человеку выкалывают глаза, он должен кричать. Просто не может быть, чтобы все это произошло прямо перед железнодорожной станцией и никто ничего не заметил. И не услышал. Мы, конечно, должны это проверить. Но пока будем исходить из того, что мое предположение верно. Тогда возникает вопрос: почему убийца решил спрятать тело в яме? Я разговаривал с одним из рабочих. Его зовут Персон, Эрик Персон. Так вот, он сказал, что яму вырыли в прошлый понедельник, во второй половине дня. То есть меньше двух суток назад. Конечно, убийца мог увидеть яму случайно. Но это не согласуется с общим впечатлением, которое производит убийство — что все было тщательно спланировано. Другими словами, с вечера понедельника преступник скорее всего появлялся у станции. И заглядывал в яму, чтобы проверить, достаточно ли она глубока. Поэтому нам нужно очень обстоятельно побеседовать с теми, кто там работал. Не проявлял ли кто-нибудь особого интереса к их яме? Не заметил ли чего кто-то из железнодорожных служащих?

Комиссар видел, что внимание у всех сидящих за столом обострилось. Это укрепило веру Валландера в то, что его догадка не так уж невероятна.

— Кроме того, я считаю, что для нас решающее значение имеет вопрос: хотел ли убийца спрятать тело? Он должен был понимать, что труп обнаружат уже на следующее утро. Почему же он тогда выбрал яму? Не потому ли, что как раз и хотел, чтобы тело нашли? Или этому есть другое объяснение?

Все ждали, что Валландер сам ответит на свой вопрос.

— Что это, вызов? — продолжал комиссар. — Уж не хочет ли он помочь нам — на свой, извращенный лад? Или он водит нас за нос? Водит за нос меня, чтобы я рассуждал именно так, как делаю это сейчас? А если нет, то как еще можно истолковать его действия?

За столом стало тихо.

— Фактор времени также важен, — сказал Валландер. — Убийство произошло совсем недавно. Это может нам помочь.

— Да-да, помощь нам необходима, — оживился Хансон. Он все ждал подходящего случая, чтобы поднять вопрос о подкреплении.

— Не сейчас, — сказал Валландер. — Мы решим вопрос о подкреплении сегодня, но только позже. Или завтра. Насколько я знаю, никто из присутствующих не собирается уходить в отпуск. Предлагаю в ближайшие несколько дней сохранить следственную группу в нынешнем составе. А потом можно будет вызвать подкрепление, если понадобится.

Хансон уступил. Валландер попытался припомнить, удавалось ли ему когда-нибудь переубедить Бьёрка.

— И наконец, взаимосвязи, — сказал он. — Нам нужно вписать новый эпизод в картину, которой у нас пока нет. Именно над этим мы и будем работать.

Валландер еще раз оглядел всех сидящих за столом.

— Мы должны четко сознавать, что он может снова убить. Пока мы не понимаем, что происходит, будем исходить из того, что он это сделает.

Совещание закончилось. Каждый уходил со знанием того, как ему действовать дальше. Оперативники уже исчезли в дверном проеме, но Валландер все сидел за столом. Он еще раз попытался вызвать в памяти ту картинку. Теперь он был уверен, что слова были сказаны кем-то в связи с расследованием трех смертей. Кто-то говорил о глазах. Валландер мысленно вернулся к тому дню, когда узнал, что Густав Веттерстедт найден мертвым. Он рылся в самых темных уголках своей памяти. Но ничего не находил. В раздражении он отшвырнул от себя ручку и резко поднялся. Сходил на кухню за чашкой кофе, вернулся в свой кабинет. Он уже собирался закрыть дверь, когда в коридоре показался Сведберг.

Сведберг почти бежал. Такое случалось только в экстренных случаях. У Валландера засосало под ложечкой. Только бы не еще один труп, подумал он. Иначе нам не справиться.

— Кажется, мы нашли место, — выпалил Сведберг.

— Где?

— Коллеги из Стурупа обнаружили на парковке автофургон, весь салон залит кровью.

Валландер что-то судорожно соображал. Затем кивнул — скорее собственным мыслям, чем Сведбергу.

Фургон. Подходит. Похоже, все складывается.

Через несколько минут они вышли из полицейского управления. Валландер торопился. Он не мог припомнить случая, чтобы в его распоряжении было так мало времени.

Машину должен был вести Сведберг. Выйдя на улицу, Валландер приказал ему установить на крыше мигалку.

На придорожном поле какой-то крестьянин, несмотря на поздний час, косил рапс.

21

Они прибыли в Стурупский аэропорт в самом начале двенадцатого. Воздух был неподвижен, и жара становилась угнетающей.

Им понадобилось меньше часа, чтобы с большой степенью вероятности установить, что убийство произошло в машине.

Они также полагали, что теперь им известно имя убитого.

Машиной оказался «форд» старой модели, выпуска конца 60-х годов, со сдвижными дверцами. «Форд» был перекрашен в черный цвет, причем очень неаккуратно, так что местами проглядывал изначальный серый. На корпусе виднелись следы от множества ударов. «Форд» стоял в дальнем конце парковки, напоминая старого боксера, которого только что отделали, и теперь он обвис на тросах в своем углу. Кое-кого из стурупских коллег Валландер уже знал. Он также знал, что не слишком популярен здесь после одного инцидента годичной давности. Валландер и Сведберг вылезли из машины. Дверцы «форда» были открыты. Несколько криминалистов уже осматривали фургон. Их встретил инспектор Вальдемарсон. Хотя они неслись из Истада, как сумасшедшие, Валландер старался казаться совершенно спокойным. Он не хотел выдавать волнения, в котором пребывал с того самого утра, когда у него дома раздался телефонный звонок, разрушив обманчивые надежды на то, что убийств больше не будет.

— Вид там неважный, — сказал Вальдемарсон, пожимая им руки.

Валландер и Сведберг подошли к «форду» и заглянули внутрь. Вальдемарсон светил им фонариком. Пол в машине действительно был залит кровью.

— Мы услышали в утренних новостях, что совершено еще одно убийство, — сказал Вальдемарсон. — Я позвонил в Истад, поговорил с одной вашей сотрудницей, не помню, как ее зовут.

— Анн-Бритт Хёглунд, — подсказал Сведберг.

— Наверно. В общем, она сказала, что вы ищете место преступления. И транспортное средство.

Валландер кивнул.

— Когда вы нашли машину? — спросил он.

— Мы проверяем стоянку каждый день. У нас тут были проблемы с угонщиками. Ты ведь знаешь.

Валландер снова кивнул. Занимаясь бесперспективным делом мафии, которая экспортировала в Польшу угнанные машины, он часто контактировал с полицией аэропорта.

— Мы знаем, что вчера во второй половине дня машины здесь не было, — продолжал Вальдемарсон. — Она находится на парковке не больше двадцати четырех часов.

— Кто владелец? — спросил Валландер.

Вальдемарсон достал из кармана записную книжку.

— Бьёрн Фредман. Живет в Мальмё. Мы звонили ему домой, но там никто не отвечает.

— Может ли он оказаться тем самым человеком, которого нашли в яме?

— У нас есть кое-что о Бьёрне Фредмане. Получили данные из мальмёского управления. Известен как укрыватель краденого и неоднократно сидел в тюрьме.

— Укрыватель краденого, — повторил Валландер и вдруг насторожился. — Как насчет предметов искусства?

— Таких сведений не имею. Вам бы следовало самим поговорить с коллегами.

— С кем нам связаться? — спросил Валландер и достал из кармана мобильный телефон.

— С комиссаром Форсфельтом. Стеном Форсфельтом.

Номер мальмёской полиции был заложен в память сотового. Пока нашли Форсфельта, прошла добрая минута. Валландер представился и пояснил, что звонит из аэропорта. На мгновение разговор потонул в гуле взлетающего самолета. Мелькнула мысль о путешествии в Италию.

— Прежде всего нам нужно установить личность человека, труп которого был найден в яме, — сказал Валландер, когда самолет скрылся в направлении Стокгольма.

— Как он выглядит? — спросил Форсфельт. — Мне не раз доводилось встречать Фредмана.

Валландер попытался дать точное описание убитого.

— Это вполне может быть он, — ответил Форсфельт. — Фредман был крупным мужчиной.

Валландер задумался.

— Вы можете съездить в больницу на опознание? — спросил он. — Подтверждение нужно нам как можно скорее.

— Хорошо, я съезжу.

— Приготовьтесь к тому, что зрелище будет не из приятных. У него выколоты глаза. Или выжжены кислотой.

Форсфельт ничего не ответил.

— Мы едем в Мальмё, — сказал Валландер. — Нам понадобится помощь, чтобы проникнуть в его квартиру. У Фредмана была семья?

— Насколько я помню, он был разведен. Кажется, последний срок получил за побои.

— А я думал, за сбыт краденого.

— За это тоже. Бьёрн Фредман много чем занимался. И все — вне закона. В этом он был последователен.

Валландер попрощался с Форсфельтом и набрал номер Хансона. Кратко доложил о положении дел.

— Хорошо, — сказал Хансон. — Дай знать, когда появится новая информация. Знаешь, кто мне еще звонил?

— Нет. Опять начальник госуправления?

— Почти. Лиза Хольгерсон. Заместитель Бьёрка. То есть заместительница — ведь это теперь так называется. Пожелала нам удачи. Хочу, мол, спросить, как у вас дела, — прямо так и сказала, представляешь?

— Ну что ж, хорошо, что нам желают удачи, — ответил Валландер, недоумевая, почему Хансон пересказывает разговор с такой иронией.

Валландер одолжил у Вальдемарсона фонарик и посветил в фургон. В одном месте в крови отпечаталась ступня человека. Валландер подался вперед.

— Тут кто-то ходил босиком, — изумленно сказал он. — Это не отпечаток ботинка. Это левая ступня.

— Босиком? — удивился Сведберг. Взглянув, он убедился, что Валландер прав.

— Он что, убивает людей, а потом шлепает босиком в лужах крови?

— Может быть, это и не его след, — неуверенно сказал Валландер.

Закончив осмотр, они собрались ехать. Валландер сел в машину, а Сведберг побежал в аэропортовское кафе купить бутербродов.

— Ну и цены у них, ни стыда ни совести, — пожаловался он, вернувшись. Валландер ничего не ответил.

— Поехали, — только и сказал он.

Приближалась половина первого, когда они остановились перед полицейским управлением Мальмё. Выйдя из машины, Валландер увидел, что навстречу ему идет Бьёрк. Заметив Валландера, тот остановился как вкопанный и уставился на него так, будто застал за каким-то непристойным занятием.

— Ты — здесь? — воскликнул он.

— Приехал, чтобы попросить тебя вернуться, — неудачно пошутил Валландер. Затем он вкратце рассказал о последнем убийстве.

— Все это просто ужасно, — сказал Бьёрк, и Валландер почувствовал, что тот действительно переживает. Раньше ему и в голову не приходило, что Бьёрк может скучать по своим истадским подчиненным, хотя и проработал с ними много лет.

— Да, времена меняются, — сказал Валландер.

— Как дела у Хансона?

— Похоже, ему не слишком уютно в шкуре начальника.

— Пусть звонит, если понадобится моя помощь.

— Я передам ему.

Бьёрк убежал по своим делам, а Валландер со Сведбергом направились в дежурную часть. Форсфельт из больницы пока не возвращался. Чтобы скоротать время, они пошли в столовую пить кофе.

— Не понимаю, как тут можно работать! — сказал Сведберг, оглядывая толпу полицейских. Было как раз время ланча.

— В один прекрасный день мы, может быть, все здесь окажемся, — отозвался Валландер. — Если округа ликвидируют. На каждый лен — по одному полицейскому участку.

— Ну, такого они никогда не сделают.

— Не сделают. Но могут сделать. И им плевать, что из этого выйдет. У госуправления и у политиков-бюрократов есть одна общая черта. Их хлебом не корми, дай доказать невозможное.

Пришел Форсфельт. Они поднялись из-за стола, пожали друг другу руки и направились к нему в кабинет. У Валландера сразу сложилось о нем хорошее впечатление. Форсфельт чем-то напоминал Рюдберга. Возраст — не меньше шестидесяти, дружелюбное лицо. Слегка прихрамывая на левую ногу, Форсфельт принес в комнату еще один стул. Валландер сел и принялся разглядывать фотографии смеющихся детей, прикрепленные к стене булавками. Должно быть, Форсфельтовы внуки, подумал он.

— Это — Бьёрн Фредман, — сказал Форсфельт. — Никаких сомнений. Но вид у него, конечно, ужасный. Чьих же это рук дело?

— Если б знать, — отозвался Валландер. — Этого-то мы как раз и не знаем. А что известно о Бьёрне Фредмане?

— Ему было около сорока пяти, и он никогда в жизни не занимался честным делом. Многие подробности мне неизвестны. Но я попросил, чтобы вам вывели из компьютера полное досье. Фредман занимался сбытом краденого и сидел за побои. Кажется, довольно жестокие.

— А скупка и перепродажа предметов искусства?

— Такого не припомню.

— Жаль. Тогда бы мы смогли связать его с Веттерстедтом и Карлманом.

— Честно говоря, мне трудно представить, чтобы Бьёрн Фредман и Густав Веттерстедт имели общие дела, — задумчиво проговорил Форсфельт.

— Почему?

— Позволь мне ответить прямо и без прикрас, — сказал Форсфельт, переходя на ты. — Бьёрн Фредман был из тех, кого раньше называли дебоширами. Он пьянствовал и дрался. Образования у него, почитай, что и вовсе не было, разве только умел сносно читать и писать. Вряд ли его интересы простирались в сферу изящного. Да и сквернословил он — ого-го! По нескольким делам я его сам допрашивал, так он почти только одними ругательствами и разговаривал, до сих пор помню.

Валландер слушал очень внимательно и, когда Форсфельт умолк, медленно произнес:

— Ну что ж, расследование обретает второе дыхание. Но если мы не найдем связь между Фредманом и двумя остальными, то снова окажемся в начале пути.

— Но я ведь могу чего-то не знать, — предупредил Форсфельт.

— Пока я не делаю никаких выводов. Я просто размышляю вслух.

— А его семья? — спросил Сведберг. — Они живут здесь, в городе?

— Фредман был уже несколько лет как разведен. Это я точно помню.

Форсфельт снял трубку и позвонил по внутреннему телефону. Через несколько минут в комнату вошел секретарь с личным делом в руках и протянул его Форсфельту. Тот быстро просмотрел дело и положил перед собой.

— Бьёрн Фредман развелся в 1991 году. Жена с детьми живет на прежней квартире. В Розенгорде. В семье три ребенка, младший только родился, когда родители разъехались. Бьёрн Фредман вернулся в квартиру на Стенброттсгатан, которой владел много лет и в основном использовал как склад или офис. Не думаю, чтобы жена знала об этой квартире. Туда же он приводил своих дамочек.

— Вот с этой квартиры мы и начнем, — сказал Валландер. — Семья может подождать. Думаю, вы позаботитесь о том, чтобы их известили о его смерти?

Форсфельт кивнул. Сведберг вышел в коридор, чтобы позвонить в Истад и сообщить, что они узнали имя убитого. Валландер подошел к окну, пытаясь определить, что же сейчас самое важное. Его беспокоило, что между первыми двумя жертвами и Бьёрном Фредманом не хватало какого-то звена. У него впервые закралось сомнение в том, что они идут по верному следу. Может быть, он просто не заметил другого пути? Валландер решил, что сегодня же вечером пересмотрит все следственные материалы и попробует взглянуть на них свежим взглядом.

К нему подошел Сведберг.

— Кажется, Хансону полегчало, — сообщил он.

Валландер кивнул. Но ничего не ответил.

— Мартинсон говорит, что из Интерпола пришли подробные материалы о девушке с рапсового поля, — продолжал Сведберг.

Валландер не расслышал и должен был переспросить. Казалось, девочка, пылающая, словно факел, осталась где-то в далеком прошлом. И тем не менее Валландер знал, что рано или поздно он о ней еще вспомнит.

Они постояли молча.

— Мне не нравится в Мальмё, — неожиданно произнес Сведберг. — И вообще, мне хорошо только дома, в Истаде.

Валландер знал, что Сведберг очень не любит уезжать из города, в котором родился. В управлении, когда Сведберга не было рядом, над ним частенько подтрунивали. Но вдруг Валландер задумался: а когда же было хорошо ему самому?

Удалось вспомнить, что в последний раз это было в воскресенье, в семь утра, когда в дверях он увидел Линду.

Форсфельт уладил свои дела и зашел сказать, что они могут двигаться. Выехав с территории управления, они направились в промышленный район к северу от города. Становилось ветрено. Небо по-прежнему было безоблачным. Валландер сидел впереди рядом с Форсфельтом.

— Ты знал Рюдберга? — спросил он.

— Знал ли я Рюдберга? — медленно проговорил Форсфельт. — Разумеется. Мы были хорошими знакомыми. Случалось, он заезжал ко мне в Мальмё повидаться.

Такой ответ удивил Валландера. Он всегда считал, что Рюдберг — старый полицейский, который давно махнул рукой на все, что не касалось его работы, даже на друзей.

— Он научил меня всему, что я умею, — сказал Валландер.

— Да, трагичная кончина. Пожить бы ему подольше. Он ведь так мечтал хоть раз съездить в Исландию.

— В Исландию?

Форсфельт бросил на Валландера быстрый взгляд и кивнул.

— Это была его заветная мечта. Но — не получилось.

Валландера охватило какое-то смутное чувство, как будто Рюдберг скрыл от него нечто такое, о чем он должен был знать. Он и предположить не мог, что тот мечтал о путешествии в Исландию. Он вообще не мог себе представить, чтобы у Рюдберга была какая-то мечта. Но меньше всего он мог предположить, что у Рюдберга есть от него тайны.

Форсфельт затормозил перед доходным домом и указал на ряд занавешенных окон в нижнем этаже. Дом был старый и уже пришел в негодность. Окно входной двери было заделано куском ДВП. У Валландера возникло чувство, будто дом, в который он входит, уже давно прекратил свое существование. Ведь разве существование такого дома не было бы прямым нарушением шведской конституции? — с иронией подумал Валландер. В подъезде пахло мочой. Форсфельт отпер дверь в квартиру. Валландер удивился, откуда у того мог взяться ключ, но промолчал. Они вошли в прихожую и зажгли свет. На полу сиротливо валялась пара рекламных проспектов. Так как Валландер находился на чужой территории, он предоставил Форсфельту руководить осмотром. Сперва они обошли всю квартиру, чтобы удостовериться, что в ней никого нет. Квартира состояла из трех комнат и маленькой узкой кухни с видом на склад цистерн с бензином. Из всей обстановки, казалось, новой была только кровать. На остальном лежала печать запущенности. Мебель расставлена как придется. На книжной полке пятидесятых годов пылится дешевый фарфор. В углу кучей свалены газеты, там же лежит несколько гантелей. На диване валяется компакт-диск со следами кофе. На обложке Валландер с удивлением прочитал: «Турецкая народная музыка». Занавески были задернуты. Форсфельт обошел комнаты и с педантичной аккуратностью зажег все лампочки. Валландер следовал за ним в нескольких шагах. Сведберг тем временем расположился в кухне, намереваясь позвонить Хансону и сообщить, где они находятся. Валландер приоткрыл носком ботинка дверь в чулан. Там оказалось несколько нетронутых фирменных коробок с виски «Грант». Из грязной накладной следовало, что виски предназначалось шотландским изготовителем для бельгийского виноторговца, проживающего в Генте. Интересно, как они попали к Бьёрну Фредману? — подумал Валландер. Форсфельт вошел в кухню, держа в руке фотографии хозяина квартиры. Валландер кивнул. Не оставалось никаких сомнений, что в яму рядом с истадской железнодорожной станцией угодил именно Бьёрн Фредман. Валландер вернулся в гостиную и попытался определить, что же он, собственно, надеется здесь найти. Квартира Фредмана была прямой противоположностью вилле Веттерстедта и саду Карлмана, который тоже недешево обошелся своему владельцу. Вот она, Швеция, подумал Валландер. Разница между людьми такая же, как в те времена, когда одни жили в господских усадьбах, а другие в лачугах.

Его взгляд упал на письменный стол, заваленный журналами по антиквариату. Возможно, журналы имеют отношение к темным делам убитого, отметил про себя комиссар. В столе был всего один ящик. Он оказался не заперт. Помимо кучи квитанций, сломанных карандашей и портсигара, там лежала фотография в рамке. На фотографии был изображен Бьёрн Фредман в окружении семьи. Он широко улыбался в объектив. Рядом с ним сидела женщина, по-видимому, его жена. На руках она держала младенца. Наискосок от матери стояла девочка лет десяти с небольшим. Взгляд у нее был испуганный. Рядом с ней, прямо за спиной у матери — мальчик, немного младше сестры. Он стоял, крепко стиснув зубы, как будто даже в момент съемки продолжал сопротивляться фотографу. Валландер поднес фотографию к окну и отдернул штору. Он долго смотрел на снимок, стараясь понять, что же он на нем видит. Несчастливую семью? Семью, которая еще не знает о своем несчастье? Младенца, который не подозревает, что его ждет? В этой фотографии было нечто такое, что подавляло Валландера. Или расстраивало — он сам не мог определить точно. Валландер захватил карточку в спальню. Там он обнаружил Форсфельта, который, стоя на коленях, силился заглянуть под кровать.

— Ты говорил, что он сидел за побои, — сказал Валландер.

Форсфельт поднялся и взглянул на фотографию, которую Валландер держал в руке.

— Избиение жены стало его манией. Он бил ее в период беременности. Бил, когда ребенок только родился. Но, как ни парадоксально, за это его бы никогда не посадили. Однажды он сломал переносицу таксисту. Потом почти до смерти избил своего приятеля, который якобы его надул. Вот за них-то он и угодил за решетку.

Они продолжали обследовать квартиру. Сведберг уже успел поговорить с Хансоном. На вопрос Валландера: «Случилось ли что-нибудь важное?» — он покачал головой. Тщательный осмотр занял у них два часа. Валландеру пришло в голову, что в сравнении с этой квартирой его собственная могла бы показаться уютным гнездышком. Они не нашли ничего интересного, кроме дорожной сумки с антикварными подсвечниками, которую Форсфельт извлек из недр гардероба. Теперь Валландер понимал, что́ стоит за непрерывным потоком ругательств в речи Бьёрна Фредмана. Квартира была так же пуста и немощна, как и его язык.

В половине четвертого они вышли из дома и снова оказались на улице. Ветер усилился. Форсфельт позвонил в управление и убедился, что семья Фредмана уведомлена о его смерти.

— Я бы хотел поговорить с ними, — сказал Валландер, когда они уже сидели в машине. — Но думаю, с этим лучше подождать до завтра.

Валландер поймал себя на неискренности. Он бы должен был прямо сказать, что ему трудно вторгаться в семью, которая только что потеряла близкого человека. Тяжелее всего давались разговоры с детьми, у которых убили одного из родителей. Конечно, для них один день ничего не меняет. Но для Валландера это хоть какая-то отсрочка.

Они простились возле управления. Форсфельту необходимо было обсудить с Хансоном некоторые формальности, связанные с взаимоотношениями двух полицейских округов. С Валландером он договорился встретиться на следующий день в половине девятого.

Валландер и Сведберг пересели в свою машину и поехали обратно в Истад.

В голове у Валландера крутились разные мысли.

За всю дорогу оба не сказали ни слова.

22

Силуэт Копенгагена вырисовывался в солнечной дымке.

Валландер спрашивал себя: неужели через каких-нибудь десять дней он поедет туда встречать Байбу? Или преступник, о котором теперь им было известно едва ли не меньше прежнего, все-таки заставит его отложить отпуск?

Он размышлял об этом, стоя перед мальмёским терминалом, к которому причаливали катера на подводных крыльях. Было утро, последний день июня. Накануне вечером Валландер решил, что для разговора с семьей Фредмана возьмет в Мальмё не Сведберга, а Анн-Бритт Хёглунд. Он позвонил ей домой. Анн-Бритт только спросила, нельзя ли выехать пораньше, чтобы по дороге, еще до встречи с Форсфельтом, она успела уладить одно дело. Сведберг, узнав, что ему не придется два дня кряду выезжать за пределы Истада, не только не расстроился, но, наоборот, испытал явное облегчение.

Валландер ни о чем не расспрашивал Анн-Бритт и, пока она занималась своими делами на пристани, прогуливался по пирсу, глядя через залив в сторону Копенгагена. Какой-то катер — на борту у него можно было разобрать слово «Бегун» — как раз выходил из порта. Было тепло. Валландер снял куртку и перекинул через плечо. Зевнул.

Накануне вечером, вернувшись из Мальмё, он срочно собрал всех сотрудников, которые еще оставались в управлении. В дежурной части Валландер, при поддержке Хансона, дал импровизированную пресс-конференцию. На прошлой встрече с журналистами присутствовал Экхольм. Он продолжал работать над психологическим портретом преступника, стараясь все расставить по своим местам и всему найти объяснение; в случае успеха такой портрет стал бы для следствия большим подспорьем. Все вместе они решили, что Валландер может для прессы сделать следующее заявление: по всей вероятности, разыскиваемый преступник не представляет угрозы для случайных людей, но очень опасен для тех, кого заранее наметил себе в жертву. В полиции его действия объясняют по-разному. Но в любом случае, потенциальные жертвы сами могут определить, угрожает ли им опасность. Последнее обстоятельство Валландер подчеркнул особо и призвал таких людей, из соображений собственной безопасности, обратиться в полицию. Журналисты сразу же набросились на Валландера с вопросами. Он становился все мрачнее, понимая, что сейчас лучшей новости для газетчиков не придумать: скоро вся страна замрет, и начнется всеобщий летний отпуск. Когда и собрание, и пресс-конференция закончились, Валландер почувствовал, что страшно устал.

Но все же он еще задержался, чтобы вместе с Мартинсоном просмотреть длиннющий телекс, пришедший из Интерпола. В телексе сообщалось, что девушка, сгоревшая на рапсовом поле Саломонсона, исчезла из Сантьяго де лос Трейнта Кабальерос примерно в декабре прошлого года. Заявление об исчезновении девушки поступило в полицию четырнадцатого января от ее отца, Педро Сантаны, сельхозрабочего. В то время Долорес Марии было шестнадцать лет, но восемнадцатого февраля ей исполнилось семнадцать — это обстоятельство заметно расстроило Валландера, — и она перебралась в Сантьяго, надеясь устроиться домработницей. До этого она жила вместе с отцом в маленькой деревне в семи километрах от города. В Сантьяго Долорес Мария остановилась у своего дальнего родственника, двоюродного дяди по отцу, а потом внезапно исчезла. Судя по скудности следственных материалов, доминиканская полиция не слишком утруждалась ее поисками. Дело не закрывали только благодаря настойчивым просьбам отца, которому к тому же удалось заинтересовать исчезновением дочери одного журналиста. В конце концов полиция установила, что девушка, скорее всего, покинула страну и отправилась искать счастья за рубежом.

Тем все и кончилось. Расследование словно растворилось в пустоте. Комментарий Интерпола был краток. Последние данные относительно Долорес Марии Сантаны поступили к ним, когда она объявилась в одной из стран, подпадающих под юрисдикцию международной полиции. С тех пор о ней ничего не было известно. Вплоть до сегодняшнего дня.

— Значит, она пропала в городе под названием Сантьяго, — проговорил Валландер. — Спустя добрых полгода она неожиданно объявляется на рапсовом поле фермера Саломонсона и устраивает самосожжение. Ну и что все это значит?

Мартинсон бессильно покачал головой.

Валландер и сам был настолько усталым, что ничего не соображал, но тут он встряхнулся: вялость Мартинсона его раздражала.

— Нам не так уж мало известно, — энергично заговорил он. — Мы знаем что она вовсе не исчезла с лица земли, что она была в Хельсингборге и что у Смедсторпа ее подобрала машина. Мы знаем, что девушка, скорее всего, была в бегах. Наконец, мы знаем, что она мертва. Всю эту информацию нужно будет переправить в Интерпол. И пусть они особо проследят за тем, чтобы отца Долорес Марии известили о ее смерти. Когда закончится весь этот сумасшедший дом, мы выясним, кого она боялась в Хельсингборге. Но я думаю, с хельсингборгскими коллегами тебе надо связаться, не откладывая, лучше прямо с утра. Может быть, у них есть наработки по этому делу.

Выразив свой мягкий протест против вялости Мартинсона, Валландер поехал домой. По пути он остановился у палатки, чтобы купить гамбургер. Всюду были развешаны афиши, кричавшие о последних событиях на чемпионате мира по футболу. Неожиданно Валландеру захотелось сорвать их и закричать: «Довольно!». Но, конечно, он ничего такого не сделал. Он терпеливо дождался своей очереди, заплатил, взял гамбургер в бумажном пакете и вернулся в машину. Приехав домой, Валландер уселся за кухонный стол и разорвал пакет. Запил гамбургер водой. Потом сварил крепкий кофе и освободил место на столе. Хотя его уже клонило в сон, Валландер заставил себя еще раз просмотреть следственные материалы. Ощущение того, что они идут по ложному следу, не покидало Валландера. Он был не из тех, кто единолично решает, по какой дороге двигаться следственной группе. Но все же именно он руководил ее работой. Иными словами, это он определял направление движения и тот момент, когда им пора остановиться и взять новый след. Он искал те участки пути, где им следовало замедлить ход и приглядеться повнимательнее. Возможно, связь между Веттерстедтом и Карлманом уже очевидна, и они просто не замечают ее. Валландер напряженно всматривался в следы, оставленные убийцей на месте преступления — иногда им удавалось обнаружить вещественные свидетельства того, что убийца был там, но иногда Валландер просто чувствовал, что у него за спиной как будто тянет холодом.

Рядом с Валландером лежала тетрадь, в нее он заносил все вопросы, которые пока оставались без ответа. Его раздражало то, что многие лаборатории до сих пор не прислали результатов экспертиз. Уже перевалило за полночь, но Валландера так и подмывало позвонить Нюбергу, поинтересоваться, уж не устроили ли себе аналитики и химики летние каникулы. Но все-таки благоразумно отложил звонок. Валландер сидел, склонившись над бумагами до тех пор, пока у него не заболела спина и буквы не запрыгали перед глазами. Только когда время уже приближалось к половине третьего, он вылез из-за стола. В его усталой голове худо-бедно, но все же сложилась некая картина происходящего, и он решил, что надо двигаться по прежнему пути. Выбора у них, похоже, нет. Между тремя убитыми просто не может не быть связи. И то обстоятельство, что Бьёрн Фредман, на первый взгляд, так отличается от двух остальных, может помочь им найти разгадку. В зеркале все отражается в перевернутом виде; точно так же и тут: то, что теперь представляется им нелогичным, как раз и расскажет об истинной логике событий, поставит все обратно с головы на ноги. Значит, они будут двигаться в том же направлении. Но, во-первых, время от времени Валландер будет высылать вперед разведчика, чтобы проводить рекогносцировку. Во-вторых, он будет внимательно следить, чтобы у них были прочные тылы, и в-третьих, самое главное, он должен приучить себя просчитывать сразу несколько вариантов.

Когда Валландер наконец пошел спать, его взгляд наткнулся на кучу грязного белья, которая по-прежнему лежала на полу. Валландер подумал, что такой же беспорядок творится и в его голове. Ведь он опять забыл записаться на техосмотр! Валландера не оставляла мысль о подкреплении. Он решил, что поговорит с Хансоном рано утром, а сейчас несколько часов поспит.

Однако, поднявшись в шесть утра, Валландер передумал. Решил подождать еще день. Он позвонил Нюбергу, который всегда вставал ни свет, ни заря. Валландер пожаловался, что до сих пор не пришли заключения относительно следов крови и некоторых предметов, отосланных в Линчепинг. Валландер готовился к взрыву негодования. Но, к его большому удивлению, Нюберг согласился, что все делается чрезвычайно медленно, и обещал лично разобраться с этим безобразием. Потом поговорили о результатах осмотра ямы, в которой нашли труп Фредмана. Судя по следам крови, убийца припарковал машину совсем близко. Нюберг сам исследовал яму и к тому же успел съездить в Стуруп и осмотреть «форд». Не оставалось никаких сомнений, что труп перевозили именно в автофургоне. Но само убийство, по мнению Нюберга, произошло не в нем.

— Бьёрн Фредман был крупным и сильным мужчиной, — сказал Нюберг. — Не понимаю, как его можно было убить в машине! Думаю, убийство произошло в другом месте.

— Тогда возникает вопрос, кто сидел за рулем. И где произошло убийство.

В начале восьмого Валландер уже был в управлении. Он позвонил в отель, где остановился Матс Экхольм. Тот сидел в ресторане и завтракал.

— Я хочу, чтобы ты вплотную занялся глазами, — сказал Валландер. — Почему — сам не знаю. Но я уверен, что это имеет большое значение. Возможно, решающее. Почему он ослепил Фредмана? А других нет? Вот что я хочу знать.

— Все нужно рассматривать в контексте целого, — возразил Экхольм. — У психопата почти всегда имеются некие законы поведения. Он создает их рациональным путем и соблюдает так, будто они записаны в Священном писании. Глаза — это только часть концепта.

— Тебе виднее, — коротко ответил Валландер. — Концепт так концепт. Но я хочу знать: почему глаза выколоты именно у Бьёрна Фредмана. Что это значит.

— Не выколоты, а выжжены кислотой, — уточнил Экхольм.

Валландер сообразил, что забыл спросить Нюберга про эту деталь.

— Можно считать это установленным? — спросил он.

— Похоже, что так. Кто-то накапал ему в глаза кислоту.

Валландера передернуло.

— Ладно, поговорим после обеда, — сказал он и повесил трубку.

В начале девятого они с Анн-Бритт выехали из Истада. Они были рады вырваться из управления, куда непрерывно звонили журналисты. К тому же к делу уже подключилась общественность. Охота на преступника вышла за пределы полицейских владений, и теперь в ней участвовала вся страна. Валландер понимал, что это и правильно, и даже необходимо. Но сообщения от общественности шли таким плотным потоком, что их систематизация и обработка стоила полиции большого труда.

Анн-Бритт вышла из здания пристани и быстрым шагом направилась к Валландеру.

— Интересно, какое в этом году будет лето, — рассеянно сказал он.

— Моя бабушка — она живет в Эльмхульте — умеет предсказывать погоду. Так вот она утверждает, что лето будет долгим, теплым и сухим.

— А ее прогнозы часто сбываются?

— Почти всегда.

— А мне кажется, все будет наоборот. Дождь, холод и всякая чертовщина.

— Ты тоже умеешь предсказывать погоду?

— Нет. И тем не менее.

Они шли к машине. Валландера так и подмывало спросить у Анн-Бритт, что она делала на пристани. Но он так и не спросил.

В половине десятого их машина затормозила перед полицейским управлением Мальмё. Форсфельт уже ждал их на тротуаре. Он плюхнулся на заднее сиденье, объяснил Валландеру, куда ехать, и тут же завел с Анн-Бритт разговор о погоде. Когда машина остановилась у дома в Розенгорде, Форсфельт коротко рассказал о том, что произошло за вчерашний вечер.

— Известие о смерти бывшего мужа вдова приняла сдержанно. Лично я вообще ничего не заметил, но коллега, которая была со мной, утверждает, что от вдовы пахло вином. В доме неприбрано, и вообще, квартира очень обшарпанная. Младшему мальчику всего четыре года. Едва ли он осознает, что остался без отца: он его и так-то почти не видел. Старший сын, кажется, все понимает, а дочери не было дома.

— Как ее зовут? — спросил Валландер.

— Дочь?

— Жену. То есть, бывшую жену.

— Анетте Фредман.

— Она где-нибудь работает?

— Вот уж этого не знаю.

— На что же она живет?

— Понятия не имею. Но не думаю, чтобы Бьёрн Фредман был щедрым отцом. Он был не из таких.

Валландеру было не о чем больше спрашивать. Они зашли в подъезд и поднялись на четвертый этаж. В лифте валялись бутылочные осколки. Валландер обменялся взглядами с Анн-Бритт и покачал головой. Форсфельт нажал на кнопку звонка. Прошла почти минута, прежде чем им открыли. На пороге стояла женщина, очень худая и бледная. Худоба и бледность подчеркивались черным платьем. На незнакомые лица она глядела с испугом. Раздеваясь в прихожей, Валландер заметил, что кто-то выглянул в открытую дверь, ведущую в глубь квартиры, и снова исчез. Должно быть, дочь или старший сын, подумал Валландер. Форсфельт представил их хозяйке — обстоятельно и с большой доброжелательностью, без всякой спешки. Валландер подумал, что, наверное, мог бы многому у него научиться, как в свое время у Рюдберга. Вдова пригласила их в гостиную. Форсфельт сильно преувеличил, назвав квартиру обшарпанной. В гостиной стоял гарнитур с диваном, которым, похоже, еще почти не пользовались. Кроме того, имелись граммофон, видеоплеер и телевизор «Bang & Olufsen»; Валландер уже не в первый раз обнаруживал технику этой фирмы у людей, которым она должна бы быть не по карману. Анетте Фредман принесла кофе. Валландер прислушался: в семье есть мальчик четырех лет, в таком возрасте дети редко ведут себя тихо. Они сели за стол.

— Прежде всего я прошу вас принять наши соболезнования, — произнес Валландер, стараясь быть таким же доброжелательным, как Форсфельт.

— Спасибо, — ответила она голосом таким тихим и хрупким, что, казалось, он вот-вот сломается.

— Мне очень жаль, но я должен задать вам несколько вопросов, — продолжал Валландер. — Поверьте, я бы и сам предпочел отложить этот разговор.

Она молча кивнула. В этот миг дверь в одну из соседних комнат отворилась и в гостиную вошел крепкий мальчик лет четырнадцати. Лицо у него было открытое и приветливое, хотя в глазах читалась настороженность.

— Это мой сын, — сказала она. — Его зовут Стефан.

Валландер отметил про себя, что мальчик прекрасно воспитан: он обошел стол кругом, пожал каждому руку, а затем сел на диван рядом с матерью.

— Мне бы хотелось, чтобы он присутствовал при разговоре, — сказала вдова.

— Да, конечно, — ответил Валландер. — Я бы только хотел сказать… я очень сожалею о том, что случилось с твоим папой.

— Мы не так уж часто виделись, — ответил мальчик. — Но в любом случае, спасибо.

У Валландера сразу сложилось о нем хорошее впечатление. Стефан казался необычайно зрелым для своего возраста. Наверно, потому что мальчику пришлось занять пустовавшее место отца, подумал Валландер.

— Если я правильно понял, у вас есть еще один сын, — продолжал он.

— Он у моей подруги, играет с ее сынишкой, — ответила Анетте Фредман. — Я решила, что без него будет спокойнее. Его зовут Йенс.

Валландер кивнул Анн-Бритт, которая делала кое-какие пометки.

— Еще ведь есть старшая сестра?

— Да, Луиза.

— Но сейчас ее нет дома?

— Она уехала несколько дней назад. Ей необходимо успокоиться.

Об отъезде сестры сообщил мальчик. Он опередил мать с ответом, будто желая снять с нее непосильный груз. Его слова прозвучали спокойно и доброжелательно. И все-таки Валландер понял, что с сестрой что-то не так. Может быть, мальчик ответил немного быстрее, чем следовало? Или медленнее? Валландер заметил, что внимание Стефана мгновенно обострилось. Как будто он бесшумно выдвинул невидимые радиоантенны.

— Я понимаю. Недавние события должны были сильно подействовать на нее, — осторожно продолжил Валландер.

— Она очень чувствительная, — ответил брат.

Что-то тут не так, снова подумал Валландер. Но интуиция подсказывала ему, что сейчас допытываться не стоит. Лучше вернуться к девочке позже. Он мельком взглянул на Анн-Бритт Хёглунд. Похоже, она ничего не заметила.

— Я не стану повторять вопросы, на которые вы уже отвечали, — сказал Валландер и налил себе кофе, словно желая показать, что все идет как надо. Он чувствовал, что мальчик не спускает с него глаз. Во взгляде Стефана читалась настороженность, и из-за этого он немного напоминал птицу. Ему пришлось взвалить на себя слишком большую ответственность, подумал Валландер. Эта мысль огорчила его. Ничто не было так мучительно для Валландера, как видеть, что детям или подросткам приходится туго. Он подумал, что даже после ухода Моны никогда не перекладывал на Линду хозяйственные хлопоты. Может быть, он никудышный отец, но такого греха за ним не водилось.

— Я знаю, что никто из вас не видел Бьёрна Фредмана в последние недели его жизни, — продолжал Валландер. — А что вы скажете о Луизе?

На этот раз ответила мать.

— Луиза как раз вышла, когда он приходил домой в последний раз. Она не видалась с отцом много месяцев.

Валландер потихоньку приближался к самым деликатным вопросам. Понимая, что болезненных воспоминаний не избежать, он все же старался продвигаться вперед как можно осторожнее.

— Вашего бывшего мужа убили, — сказал он. — У вас предположения, кто мог это сделать?

Анетте Фредман взглянула на него с удивлением и вдруг изменилась в лице. Прежней робости как не бывало.

— А не лучше ли спросить, кто не мог этого сделать? — выпалила она. — Сколько раз я сама жалела, что у меня не хватает духа его прикончить.

Сын обнял свою мать.

— Мама, он же не то имел в виду, — успокаивающе сказал мальчик.

Она попыталась взять себя в руки, но снова не сдержалась.

— Я не знаю, кто это сделал, — сказала она. — И не желаю знать. Слава богу, что он больше никогда не переступит порог этого дома! И никто не смеет меня упрекать!

Она бурно поднялась и убежала в ванную. Валландер видел, что Анн-Бритт колеблется, не пойти ли ей следом, но тут в разговор вступил Стефан, и Анн-Бритт осталась.

— Мама очень взволнованна, — сказал он.

— Конечно, мы все понимаем, — ответил Валландер, который испытывал к Стефану все большую симпатию. — Ну а ты? Ведь ты, похоже, толковый парень. Может быть, у тебя у самого есть какие-то соображения? Я понимаю, все это очень неприятно, но все-таки…

— Я могу подозревать только папиных знакомых. Ведь мой папа был вором, — добавил Стефан чуть погодя. — И часто пускал в ход кулаки. Точно не знаю, но, кажется, таких называют гангстерами. Он занимался выбиванием долгов, угрожал разным людям.

— Откуда тебе это известно?

— Ну, как не знать.

— Ты подозреваешь кого-то в особенности?

— Нет.

Валландер молчал, давая ему время подумать.

— Нет, — повторил мальчик. — Никого конкретного я не подозреваю.

Анетте Фредман вернулась из ванной.

— Не помнит ли кто-то из вас, чтобы он общался с человеком по имени Густав Веттерстедт? Когда-то он был министром юстиции. Или с Арне Карлманом, этот торговал предметами искусства.

Посовещавшись, они покачали головами.

Разговор ощупью продвигался вперед. Валландер старался помочь им вспомнить каждую мелочь. Время от времени в разговор вмешивался Форсфельт. Наконец Валландер понял, что больше им здесь ничего не узнать. О дочери он решил пока не расспрашивать и дал знак своим спутникам, что можно уходить. Уже стоя в прихожей, Валландер записал Анетте Фредман номер своего рабочего и домашнего телефона и предупредил, что должен будет побеспокоить ее еще раз, и, видимо, очень скоро. Может быть, завтра.

Когда все трое снова оказались на улице, Валландер заметил, что Анетте стоит у окна и смотрит им вслед.

— Что нам известно о сестре? — спросил Валландер. — О Луизе Фредман?

— Вчера ее здесь тоже не было, — сказал Форсфельт. — Она вполне могла уехать. Ей уже есть семнадцать, я точно знаю.

На какое-то мгновение Валландер задумался.

— Я бы хотел встретиться с ней, — наконец проговорил он.

Все промолчали. Валландер понял, что только он заметил, как напряглось лицо Стефана, когда речь зашла о сестре.

Он думал и о самом Стефане, о его настороженных глазах. Валландеру было очень жаль его.

— Что ж, пока это все, но мы обязательно будем держать связь, — сказал Валландер, когда они подъехали к полицейскому управлению.

Простившись с Форсфельтом, Валландер и Анн-Бритт отправились обратно в Истад. Их окружала сконская природа, для которой лето — лучшее время в году. Анн-Бритт откинулась на сиденье и закрыла глаза. Валландер слышал, как она напевает себе под нос. Он мог только позавидовать ее умению отключаться от расследования, которое его наполняло такой тревогой. Рюдберг много раз повторял, что полицейский ни на минуту не может освободиться от возложенной на него ответственности. Валландер подумал, что в этом Рюдберг, пожалуй, был не прав.

Когда они миновали поворот на Стуруп, он заметил, что Анн-Бритт спит. Он старался ехать как можно мягче, чтобы не разбудить ее. Она открыла глаза только перед самым Истадом, когда Валландеру пришлось затормозить у въезда на кольцевую дорогу. В тот же миг в машине зазвонил телефон. Валландер подал знак, чтобы Анн-Бритт взяла трубку. Определить по разговору, кто звонит, он не мог. Но он сразу понял, что случилось что-то серьезное. Анн-Бритт слушала, не задавая вопросов. Разговор закончился, когда они уже приближались к полицейскому управлению.

— Это Сведберг, — сказала она. — Дочь Карлмана пыталась покончить с собой. Сейчас она в больнице, в реанимации.

Валландер молчал. Он нашел свободное место, припарковал машину, заглушил мотор и только потом повернулся к Анн-Бритт. Он понимал, что это еще не все.

— Что еще сказал Сведберг?

— Видимо, ей не выкарабкаться.

Валландер неподвижно уставился перед собой.

Он вспомнил пощечину, которую получил от дочери Карлмана, и, не говоря ни слова, вылез из машины.

23

По-прежнему стояла жара.

Только теперь Валландер понял, что лето уже почти добралось до середины. А он и не заметил.

После того как им с Анн-Бритт, только что вернувшимся из Мальмё, позвонил Сведберг, у Валландера даже не было времени зайти в дежурную часть, узнать, нет ли для него сообщений. Некоторое время Валландер неподвижно сидел в машине, будто разом растеряв все свои мысли. Потом медленно, растягивая слова, сказал Анн-Бритт, чтобы она проинформировала о случившемся всех коллег. А он тем временем отправится в больницу, где умирает дочь Карлмана. Валландер не стал дожидаться ответа, он просто повернулся и зашагал прочь. И именно тогда — спускаясь с пригорка и начиная покрываться мелкими каплями пота — он осознал, что кругом лето и что оно, наверно, будет долгим, теплым и без дождя. Валландер даже не заметил Сведберга, который обогнал его на машине и помахал рукой. Верный своей привычке, Валландер глядел себе под ноги: он делал так в тех случаях, когда нужно было что-то обдумать, то есть почти всегда. На этот раз он воспользовался короткой прогулкой от управления до больницы, чтобы поточнее сформулировать одну новую мысль, которая пока не давалась ему в руки. Однако сам посыл был очень прост. За слишком короткое время — меньше чем за десять дней — одна девушка устраивает самосожжение в рапсовом поле; другая, узнав, что ее отец убит, пытается покончить с собой; третья, отец которой тоже погиб, мистическим образом исчезает. Все девушки разного возраста, дочь Карлмана — старше других, но тем не менее всех их можно назвать молодыми. Две девушки, опосредованно, стали жертвой одного и того же преступника, третья казнила себя сама. Вот только установить между ними связь никак не удавалось: девушка с рапсового поля не имела никакого отношения к двум остальным.

Валландер чувствовал личную ответственность за их судьбы — потому что так воспитано все его поколение, и еще потому, что для собственной дочери он, похоже, был никудышным отцом.

Валландер часто замыкался в себе. Тогда общаться с ним становилось крайне трудно: он приобретал отсутствующий вид, погружался в меланхолию, и слова из него приходилось вытаскивать клещами. Приступы меланхолии нередко сопровождались бессонницей. Но сейчас он должен работать — работать во что бы то ни стало, как полицейский-одиночка и как руководитель целой команды. Потому-то Валландер и старался, пользуясь короткой прогулкой, подавить в себе чувство тревоги и привести мысли в порядок.

Он не уставал задавать себе один и тот же невеселый вопрос: в каком мире они живут? В мире, где молодые люди сжигают себя заживо или пытаются покончить с собой другим способом. Валландер решил, что сейчас они находятся в эпицентре эпохи, которую можно назвать эпохой несбывшихся надежд. То, во что они верили, что они так старательно возводили, на поверку оказалось гораздо менее прочным, чем ожидалось. Они думали, что строят дом, а на самом деле лишь возводили монумент над тем, что уже отошло в прошлое и даже успело наполовину забыться. Швеция рушилась вокруг них, словно опрокинутый гигантский стеллаж. И никто не знал, что за плотники стоят там в прихожей и ждут, когда можно будет войти и установить новые полки. И уж, конечно, никто и понятия не имел, как эти новые полки будут выглядеть. Кругом — полная неясность, если не считать жары и лета. Молодые люди кончают жизнь самоубийством или пытаются это сделать. В домах не живут, а прячутся. А полиция спокойно дожидается того дня, когда места предварительного заключения передадут в ведение частных охранных фирм и там появятся люди в совсем другой униформе.

Валландер утер пот со лба. Хватит. Нервы у него не железные. Но он все-таки продолжал думать о мальчике с настороженным взглядом. Потом — о Линде, а потом уже и сам не зная о чем.

Сведберг уже поджидал его на лестнице у больницы. Неожиданно Валландер покачнулся, будто собираясь упасть: сильно закружилась голова. Сведберг хотел было протянуть ему руку, но Валландер только отмахнулся. Заметил, что у Сведберга на голове красовалась чудаковатая кепка, которая к тому же была ему явно не по размеру.

После некоторых колебаний Валландер все же решил зайти в кафетерий, который располагался справа от входа. В кафетерии сидели бледные люди — кто на каталках, кто с переносными капельницами; они пили кофе в окружении бодрящихся друзей и родственников, которым больше всего на свете хотелось вновь очутиться на солнце и забыть о таких вещах, как больница, смерть и беда. Валландер взял кофе и бутерброд, Сведберг удовольствовался стаканом воды. Валландер понимал всю неуместность их трапезы, потому что в эту минуту дочь Карлмана находилась при смерти. Но для него кофе имел особое значение: кофе был его палочкой-выручалочкой. Он помогал Валландеру переносить все, что творилось вокруг, и перед решающим сражением комиссар прежде всего позаботился бы о том, чтобы у него в окопе всегда был горячий кофе.

— Звонила вдова Карлмана, — сказал Сведберг. — Она была на грани истерики.

— Что с собой сделала девушка? — спросил Валландер.

— Приняла таблетки.

— И что потом?

— Кто-то ее нашел, случайно. Она была без сознания. Пульс почти не прощупывался. Сердце остановилось, когда ее привезли в больницу. Дела у нее очень плохи. Тебе вряд ли удастся с ней поговорить.

Валландер кивнул. Он не расстроился: он понимал, что прогулка до больницы нужна прежде всего ему самому.

— Что говорит мать? — спросил Валландер. — Осталось какое-то письмо? Записка с объяснением?

— Все произошло совершенно неожиданно.

Валландеру снова вспомнилась пощечина.

— Когда я встречался с этой девушкой, мне показалось, что она не в себе, — произнес он. — Она действительно ничего не оставила?

— Во всяком случае, мать о письме не упоминала.

Валландер задумался.

— Окажи мне одну услугу, — сказал он чуть погодя. — Съезди туда и расспроси о письме: было оно или нет. И, пожалуйста, будь внимателен.

Они вышли из кафетерия и поехали назад. Валландер решил, что сможет узнать о состоянии девушки по телефону, поговорив с врачом.

— Ты найдешь у себя на столе кое-какие бумаги, — сказал Сведберг. — Я допросил по телефону журналиста и фотографа, которые были у Веттерстедта в день смерти.

— Это что-нибудь дало?

— Только подтвердило наши предположения. Веттерстедт вел себя, как обычно. Никакой угрозы поблизости не чувствовалось. По крайней мере, сам Веттерстедт ни о чем не подозревал.

— Значит, ты считаешь, что мне эти бумаги читать уже не обязательно?

Сведберг пожал плечами.

— Один ум — хорошо, а два лучше.

— Не уверен, — ответил Валландер и бросил рассеянный взгляд в окно машины.

— Экхольм работает над психологическим портретом. Делает последние штрихи, — сообщил Сведберг.

Валландер пробормотал в ответ что-то невнятное.

Сведберг высадил его перед управлением и сразу поехал к вдове Карлмана. Валландер забрал сообщения, оставленные для него в дежурной части. Там опять сидела новая девушка. Он спросил про Эббу. Оказалось, что та в больнице, снимает гипс с запястья. А ведь я мог бы ее навестить, подумал Валландер. Пока я был там. Впрочем, разве это называется «навестить»? Если человеку всего-навсего снимают гипс?

Он поднялся к себе в кабинет и распахнул окно. Не садясь за стол, он пролистал бумаги, о которых говорил Сведберг. Вдруг вспомнил, что просил также принести ему фотографии. Ну и где они, черт возьми? Валландер принялся искать номер сведбергова мобильника. Наконец нашел.

— Где фотографии? — спросил он, не стараясь скрыть свое раздражение.

— Разве они не лежат на столе? — удивился Сведберг.

— Ничего здесь не лежит.

— Значит, они у меня. Наверно, забыл в кабинете. Их прислали сегодня по почте.

Коричневый конверт с фотографиями лежал у Сведберга на столе, где царил педантичный порядок. Валландер тут же разложил карточки перед собой и уселся в кресло. Веттерстедт позировал у себя дома, в саду и на пляже. На одной из фотографий, на заднем плане, виднелась перевернутая гребная лодка. Веттерстедт улыбался фотографу. Седые волосы, которые скоро будут срезаны с его головы, взъерошены ветром. Фотографии излучали гармонию и безмятежность, с них глядел человек, смирившийся со своей старостью. Ничто не предвещало беды. Валландер подсчитал, что, когда делались эти снимки, Веттерстедту оставалось жить около пятнадцати часов. На фотографиях он видел Веттерстедта таким, каким тот был в последний день своей жизни. Валландер в задумчивости просидел над снимками еще несколько минут, потом засунул их в конверт и вышел из комнаты. От Сведберга он хотел было вернуться к себе, но вдруг передумал и остановился перед кабинетом Анн-Бритт Хёглунд. Дверь, как всегда, была приоткрыта. Анн-Бритт сидела, склонившись над какими-то бумагами.

— Я не помешал? — спросил Валландер.

— Конечно, нет.

Валландер вошел и уселся на стул для посетителей. Они обменялись несколькими словами о дочери Карлмана.

— Сведберг занимается поисками предсмертной записки, — сказал Валландер. — Если таковая вообще имеется.

— Наверно, они с отцом были очень близки, — вздохнула Анн-Бритт.

Валландер не ответил и сменил тему.

— Ты не заметила ничего странного, когда мы были у Фредманов?

— Странного?

— Будто в комнате неожиданно потянуло холодом.

Он тут же пожалел, что так выразился. Лоб Анн-Бритт Хёглунд наморщился, будто метафора Валландера показалась ей не вполне уместной.

— Тебе не показалось, что они уклончиво отвечали на мои вопросы о Луизе? — пояснил он.

— Нет. Но я заметила, что ты вдруг переменился.

Валландер рассказал ей о своих наблюдениях. Она задумалась, стараясь как следует все припомнить.

— Возможно, ты и прав, — наконец произнесла она. — Теперь, когда ты сказал об этом, мне тоже кажется, что они насторожились. Тот самый холод, о котором ты говорил.

— Вопрос в том, насторожились ли они оба или только один из них, — неопределенно сказал Валландер.

— И ты считаешь, что насторожился только один?

— Я не знаю. Просто у меня возникло такое ощущение.

— Уж не потому ли, что мальчик начал отвечать на вопросы, которые ты адресовал его матери?

Валландер кивнул.

— Именно поэтому. Не понимаю, почему он так себя повел?

— Но, может быть, это не так уж важно? — сказала Анн-Бритт.

— Может быть. Иногда на меня находит, и я зацикливаюсь на мелочах. И все-таки мне бы хотелось поговорить с этой девушкой.

На этот раз тему сменила Анн-Бритт.

— Знаешь, у меня мурашки бегут по коже, как подумаю о том, что нам сказала Анетте Фредман. Что, мол, и слава богу, что муж больше никогда не переступит порог ее дома. Наверно, мне так до конца и не понять, что значит жить в таких условиях.

— Он избивал ее, — сказал Валландер. — А потом, должно быть, взялся и за детей. Но в полицию никто из них не заявлял.

— Я не заметила у мальчика никаких отклонений. К тому же он так хорошо воспитан…

— Дети учатся выживать, — проговорил Валландер и на мгновение задумался о своей собственной юности и о том, многое ли он смог дать Линде.

Он встал.

— Я все же постараюсь разыскать девушку, — сказал он. — Луизу Фредман. Прямо завтра с утра, если получится. У меня предчувствие, что она никуда не уехала.

Он направился к себе в кабинет, предварительно взяв кофе. По дороге он столкнулся с Нуреном и вспомнил, что просил принести фотографии людей, стоявших у заградительной ленты и наблюдавших за работой полиции.

— Я оставил пленки у Нюберга, — сказал Нурен. — Но не думаю, чтобы из меня вышел хороший фотограф.

— Ну, к чему так прибедняться? — мягко сказал Валландер. Потом он заперся в кабинете и некоторое время сидел, уставившись на телефон и собираясь с духом: предстояло звонить на станцию техосмотра и договариваться о другом времени. Когда все уже было улажено, Валландер сообразил, что перенес техосмотр как раз на ту неделю, которую они с Байбой собирались провести в Скагене. Вот осел! — с досадой подумал он. Пришлось рассказать девушке из диспетчерской о том, какой у него напряженный график, и тогда она отвела ему какое-то резервное время, которое случайно оказалось свободным. Интересно, чье это время? — подумал Валландер, но спрашивать не стал. Положив трубку, он решил, что сегодня вечером нужно обязательно постирать. А если в прачечной не окажется свободных мест, то хотя бы записаться.

Зазвонил телефон. В трубке послышался голос Нюберга.

— Ты был прав, — сказал он. — Отпечатки пальцев на кульке, который ты подобрал за сараем ремонтников, совпадают с теми, что нам удалось обнаружить на разорванных комиксах. Так что теперь можно не сомневаться: это один и тот же человек. Через несколько часов мы узнаем, имеет ли он отношение к машине, найденной в Стурупе. И еще мы попытаемся снять отпечатки пальцев с лица Бьёрна Фредмана.

— Разве такое возможно?

— Если кто-то капал ему в глаза кислоту, то этот кто-то должен был одной рукой придерживать ему веки, — пояснил Нюберг. — Подробность, конечно, не из приятных, но именно так все и происходило. Если повезет, снимем отпечатки пальцев прямо с век.

— Да-а, хорошо, что нас никто не слышит, — проговорил Валландер.

— Как знать, может, и плохо, — возразил Нюберг. — Возможно, тогда бы люди больше ценили тех, кто старается поддерживать чистоту в этом обществе.

— Что насчет лампочки? — спросил Валландер. — Той, что была в разбитом фонаре у садовой калитки Веттерстедта?

— Я как раз собирался к этому перейти. Здесь ты тоже оказался прав. Мы нашли отпечатки пальцев.

Валландер выпрямился на стуле. Прежнее уныние словно ветром сдуло. Теперь он чувствовал, как напряжение у него внутри растет. Похоже, следствие начинает сдвигаться с мертвой точки.

— Они есть в нашем архиве?

— К сожалению, нет. Но я попросил, чтобы отпечатки перепроверили по Центральному реестру осужденных.

— Пока будем исходить из той информации, которую ты имеешь, — продолжал Валландер. — Выходит, мы имеем дело с человеком, у которого нет судимостей.

— Похоже на то.

— Пусть их проверят в Интерполе. То есть в Европоле. Попроси, чтобы этому уделили особое внимание. Скажи, что речь идет о серийном убийце.

Нюберг обещал все сделать. Валландер положил трубку, но тут же снял ее и попросил девушку на коммутаторе разыскать Матса Экхольма. Через несколько минут она перезвонила и сообщила, что Экхольм ушел на ланч.

— Куда именно? — спросил Валландер.

— Кажется, он сказал, что идет в «Континенталь».

— Пожалуйста, разыщите его там. И попросите прийти как можно скорее.

Когда Экхольм постучал в дверь, было уже половина третьего. Валландер как раз разговаривал по телефону с Пером Окесоном. Он указал на стул, приглашая Экхольма сесть. Окесон был настроен скептически, но Валландеру все же удалось убедить его в том, что увеличение следственной группы им сейчас не поможет. В итоге Окесон сдался, и они договорились повременить с принятием решения еще несколько дней.

Валландер откинулся на стуле и сцепил руки за головой. Он сообщил Экхольму, что идентичность отпечатков подтвердилась.

— Отпечатки с тела Бьёрна Фредмана тоже совпадут, — продолжал Валландер. — Можно уже не сомневаться. С сегодняшнего дня мы точно знаем, что имеем дело с одним и тем же убийцей. Вопрос только в том, кто он.

— Я подумал насчет глаз, — сказал Экхольм. — Все материалы, которые мне удалось достать, свидетельствуют о следующем: мститель, как правило, принимается за глаза в последнюю очередь, в этом отношении они уступают только половым органам.

— Что это значит?

— Это значит, что с ослепления жертвы редко начинают. Этим заканчивают.

Валландер кивнул.

— Мы можем двигаться с двух сторон, — сказал Экхольм. — Можно задаться вопросом, почему именно Бьёрну Фредману выжгли глаза кислотой. Но можно вывернуть ситуацию наизнанку и спросить, почему этого не сделали с остальными двумя.

— И каков твой ответ?

Экхольм сделал предупреждающий жест рукой.

— Ответа у меня нет, — сказал он. — Когда речь идет о человеческой психике, особенно поврежденной и больной, о людях с деформированным мировосприятием, мы попадаем в такую область, где абсолютных ответов вообще не существует.

Сказав это, Экхольм как будто ждал от Валландера комментариев. Но тот лишь покачал головой.

— У меня есть кое-какие наметки, — снова заговорил Экхольм. — Жертвы были выбраны заранее, и в основании всех убийств лежит один и тот же мотив. Преступник так или иначе связан с каждым из этих людей. Ему необязательно было знать их лично. Это могла быть символическая связь. Но только не в случае с Бьёрном Фредманом. Здесь я абсолютно уверен: факт ослепления показывает, что убийца был лично знаком с жертвой. И, судя по всему, довольно близко.

Валландер подался вперед и пытливо посмотрел на Экхольма.

— Насколько близкими? — спросил он.

— Они могли быть друзьями. Коллегами по работе. Соперниками.

— И между ними что-то произошло?

— Да, произошло. В реальности или в воображении преступника.

Валландер задумался, он старался понять, что это дает следствию. И можно ли считать версию Экхольма обоснованной.

— Иначе говоря, нам следует сосредоточиться на Бьёрне Фредмане, — проговорил он наконец.

— Это один из возможных путей.

Валландер почувствовал внезапное раздражение: Экхольм каждый раз уклонялся от определенных ответов. Это сердило Валландера, хотя он и понимал, что, Экхольм, конечно, прав, оставляя им свободу маневра.

— Поставь себя на мое место, — сказал Валландер. — Обещаю на тебя не ссылаться и не жаловаться, если окажется, что ты ошибался. Что бы ты сделал?

Экхольм ответил не раздумывая.

— Я бы стал подробно изучать жизнь Бьёрна Фредмана, — сказал он. — Но без зашоренности: по сторонам тоже надо поглядывать.

Валландер кивнул. Он его понял.

Экхольм отогнал пчелу, которая залетела в окно.

— Практические выводы ты можешь сделать сам, — сказал он. — Убийца — мужчина. По-видимому, физически сильный. Он расчетлив, действует безошибочно и не боится крови.

— И к тому же не числится в нашем реестре, — добавил Валландер. — А это значит, что он впервые оказывается в поле зрения полиции.

— Это обстоятельство еще больше убеждает меня, что в остальном убийца ведет абсолютно нормальную жизнь, — сказал Экхольм. — Психопатическое «я», психическая аномалия хорошо защищены от взгляда самого больного. Человек может сесть за стол, имея в кармане скальпель, и пообедать с большим аппетитом. Не знаю, понятен ли тебе этот образ.

Валландеру казалось, что понятен.

— Иначе говоря, у нас есть только две возможности до него добраться, — сказал он. — Или мы берем его с поличным. Или добываем такую гору улик, что его имя проступает на ней огненными буквами.

— Примерно так. Задачка у вас не из легких.

Экхольм уже собирался уходить, когда Валландер задал ему последний вопрос.

— Он снова убьет?

— Возможно, на этом все и закончится. Не исключено, что Бьёрн Фредман и эта история с глазами были финальным аккордом.

— Ты сам-то в это веришь?

— Если честно, нет. Думаю, он будет убивать дальше. То, что мы видели до сих пор, только первые звенья в очень длинной цепи.

Оставшись один, Валландер в первую очередь взял куртку и выгнал пчелу в окно. Затем он долгое время сидел не двигаясь, закрыв глаза и обдумывая все, что ему сказал Экхольм. В четыре часа он сходил за очередной порцией кофе и отправился в конференц-зал. Там уже собралась вся следственная группа.

Валландер попросил Экхольма повторить для всех то, о чем они только что говорили. После его выступления в зале надолго воцарилось молчание. Валландер выдержал паузу, он знал, что в эту минуту каждый пытается осмыслить услышанное. Сейчас идет процесс индивидуальной корректировки, подумал Валландер. Потом можно будет приступить к выработке нашей общей позиции.

Оперативники придерживались того же мнения, что и Экхольм: необходимо вплотную заняться Бьёрном Фредманом. Но при этом не забывать поглядывать по сторонам.

Под конец они условились, в каком направлении расследование будет двигаться дальше.

В начале седьмого все разошлись по кабинетам. Единственный, кто уехал из управления, был Мартинсон. Ему нужно было забрать детей. Остальные вернулись к работе.

Валландер подошел к окну и засмотрелся на летний вечер.

В глубине души его не оставляло беспокойство.

Мысль о том, что они все-таки идут по ложному следу.

Что же это за штука, которой я не вижу?

Валландер отвернулся от окна и обвел взглядом комнату, будто в ней находился невидимый посетитель.

Правильно, так оно и есть, подумал Валландер. Я гоняюсь за привидением. А должен искать живого человека. Который каждый раз оказывается не в той стороне, куда я бросаюсь.

Он просидел над делом до полуночи.

Лишь выйдя из управления, он вспомнил о куче грязного белья, которая так и осталась валяться на полу.

24

На следующий день, едва рассвело, Валландер, еще не успев как следует проснуться, спустился в прачечную и, к своему удивлению, обнаружил, что до него там уже кто-то побывал. Стиральную машину уже заняли, и ему пришлось довольствоваться тем, чтобы записаться на вторую половину дня. Валландер изо всех сил старался удержать в сознании сон, который видел той ночью. Сон был эротический: Валландер наблюдал со стороны, как участвует в драме, которая никогда бы не разыгралась в реальной жизни. Он видел женщину так явно, словно она вошла в двери его спальни. Но это была не Байба. Только на лестнице, возвращаясь из прачечной, он понял, что она походила на Гуннель Нильсон из Смедсторпа. Сначала это его удивило, и он даже слегка устыдился своего сна. Но пока Валландер поднимался в квартиру, сон успел занять подобающее ему место — место фантазии, которая появляется и исчезает по своим, никому неведомым законам. Валландер сидел на кухне и пил кофе. Он чувствовал, как через окно, открытое наполовину, в комнату проникает тепло. Возможно, бабушка Анн-Бритт права, и им предстоит по-настоящему жаркое лето. На часах было шесть с минутами. Он пил кофе и думал об отце. Часто, особенно по утрам, он мысленно возвращался в прошлое, во времена Благородных Меценатов, когда они с отцом так хорошо ладили друг с другом и он каждое утро просыпался с чувством ребенка, который любим своим папой. Но сейчас, с расстояния более чем сорока лет, ему уже трудно было разглядеть, каким был его отец в молодости. Уже тогда его картины ничем не отличались от нынешних, уже тогда он писал свои пейзажи — с глухарем или без — с твердым намерением в каждой последующей работе повторить предыдущую. Можно было с полным правом сказать, что за всю жизнь отец написал одну-единственную картину. Его устраивал тот уровень мастерства, которого он достиг в самом начале. Он никогда не пытался что-то улучшить. Совершенство далось ему с первой попытки. Валландер допил остатки кофе и попробовал представить, какой будет его жизнь, когда отца не станет. Оказалось, что это не так уж легко. Сейчас Валландера беспрестанно мучили угрызения совести. Но что он будет делать с пустотой, которая возникнет на их месте? Возможно, сентябрьская поездка в Италию — их последний шанс понять и помириться друг с другом, связать воедино счастливые времена Благородных Меценатов и все, что они пережили с тех пор. Валландер не хотел, чтобы прошлое стерлось из памяти в тот день, когда он вынесет из дома последние картины и уложит их в роскошное авто какого-нибудь скупщика, а затем они с отцом будут махать ему вслед, глядя, как тот исчезает в облаке пыли, мчась навстречу покупателю, который выложит за картины втрое, а то и вчетверо против той суммы, которую скупщик отсчитает отцу.

В половине седьмого, справившись с воспоминаниями, Валландер снова превратился в комиссара полиции. Одеваясь, он пытался сообразить, в каком порядке будет заниматься сегодняшними делами. В семь часов Валландер прибыл в управление. В дверях он столкнулся с Нуреном и задержался, чтобы перекинуться с ним парой слов. Тому оставался всего день до отпуска, но теперь с отдыхом приходилось повременить.

— Вот увидишь, как только мы поймаем этого маньяка, зарядит дождь, — сказал он. — Станет кто-то на небе заботиться о простом полицейском! Конечно, сейчас для маньяка-убийцы самое время!

Валландер пробормотал в ответ что-то невразумительное. Но в глубине души он сознавал, что в словах Нурена есть доля истины.

Первым делом Валландер отправился к Хансону. Казалось, тот вообще не отлучался из управления — настолько его угнетало это запутанное расследование и ответственность, которая лежала на нем как на исполняющем обязанности шефа районной полиции. Лицо у Хансона посерело и приобрело цвет асфальта. Когда вошел Валландер, он как раз орудовал допотопной электробритвой. Рубашка у Хансона измялась, в белках глаз проступили кровеносные сосуды.

— Ты бы ложился все-таки, хоть ненадолго, хоть на часок, — сказал Валландер. — Ответственности на тебе, в конце концов, не больше, чем на всех остальных.

Хансон выключил электробритву и мрачно посмотрел на себя в карманное зеркальце.

— Я вчера даже снотворное принял, — сказал он. — Все равно не заснул. Только голова разболелась.

Валландер молча смотрел на Хансона. Он ему искренне сочувствовал. Хансон никогда не рвался в начальники. По крайней мере, Валландеру так казалось.

— Я опять еду в Мальмё, — сказал он. — Хочу еще раз побеседовать с семьей Бьёрна Фредмана. В первую очередь, с теми, кого я не застал вчера.

Хансон взглянул на него с недоумением.

— Ты собираешься допрашивать четырехлетнего мальчика? Но ты не имеешь на это права.

— Меня больше интересует дочь. Ей уже исполнилось семнадцать. И, кроме того, я не собираюсь никого допрашивать.

Хансон кивнул и тяжело поднялся из-за стола, на котором лежала открытая книга.

— Вот, Экхольм дал почитать, — сказал он. — Бихевиористский подход применительно к нашумевшим серийным убийцам. Просто невозможно поверить, чего только люди не вытворяют, когда у них проблемы с головой.

— А про скальпирование там что-нибудь есть? — спросил Валландер.

— Угу, классифицируется как легкая форма собирания трофеев. Если бы ты знал, что у людей дома находят! Тебе бы дурно стало!

— Мне и так дурно, — буркнул Валландер. — Воображаю, чего там только не понаписано.

— Вроде обычные люди, — обреченно сказал Хансон. — Внешне совершенно нормальные. А внутри — безумцы, настоящие хищники. Во Франции один заведующий угольным складом вырезал у своих жертв желудки и засовывал туда голову: хотел задохнуться. Это тебе так, для примера.

— Им и ограничимся, — поспешно сказал Валландер.

— Экхольм хочет, чтобы я, когда прочитаю, передал книгу тебе.

— Конечно, хочет. Только вот не думаю, чтобы у меня было время ее читать. Да и желание тоже.

Прежде чем выйти из управления, Валландер зашел в столовую и сделал себе бутерброд. Он съел его в машине, пока раздумывал, можно ли сейчас звонить Линде. В итоге он решил подождать. Для Линды было еще слишком рано.

Валландер приехал в Мальмё около половины девятого. Летняя неподвижность уже начала расползаться над землей. Поток машин на въезде в город, где пересекалось сразу несколько шоссе, был реже обычного. Валландер свернул к Розенгорду и остановился перед домом, в котором побывал накануне. Заглушил мотор. Некоторое время он просто сидел в машине, пытаясь понять, что же заставило его приехать сюда снова. На оперативке они договорились сосредоточиться на жизни Бьёрна Фредмана. Это — главная причина. Кроме того, ему необходимо повидать девушку, которая вчера отсутствовала. Мальчик четырех лет был ему менее интересен. Валландер порылся в бардачке, выудил оттуда грязную квитанцию на бензин, достал ручку. С раздражением обнаружил, что ручка протекла и вокруг нагрудного кармана образовалось чернильное пятно. Величиной в пол-ладони. Впечатление создавалось такое, будто ему выстрелили прямо в сердце. Рубашка была почти новой. Байба купила ее в июле: тогда она хорошенько перетряхнула его гардероб и выбросила всё старое и поношенное.

В первую минуту Валландер с досады готов был вернуться в Истад и завалиться спать. Он уже сбился со счета, сколько рубашек он перепортил за год из-за того, что забывал убрать стержень, прежде чем положить ручку в карман.

Он прикинул, стоит ли ехать за новой рубашкой в город. Тогда бы пришлось ждать по меньшей мере час, пока откроются магазины. Эта идея ему не понравилась. Он выбросил перепачканную ручку в окно и извлек из бардачка, забитого всяким хламом, другую. На обратной стороне квитанции записал несколько ключевых слов. Друзья Б.Ф. Старые и новые. Необычные происшествия. Кое-как сложив листок, Валландер уже собирался сунуть его в нагрудный карман, но передумал, вылез из машины и снял куртку. До подкладки чернила не добрались. Некоторое время Валландер стоял, мрачно разглядывая пятно на рубашке. Затем вошел в подъезд, толкнул дверцы лифта. Там по-прежнему валялись осколки стекла. Валландер поднялся на четвертый этаж и позвонил в дверь. Из квартиры не доносилось ни звука. Возможно, они еще спали. Валландер подождал с минуту. Затем позвонил снова. На сей раз дверь открылась. На пороге стоял мальчик, Стефан. Казалось, приход Валландера его озадачил. Стефан улыбнулся. Но в его глазах читалась настороженность.

— Надеюсь, я не слишком рано, — сказал Валландер. — Мне, конечно, следовало сначала позвонить. Но я приезжал в Мальмё по другому делу. И решил зайти.

Вранье, конечно, так себе, не слишком убедительное. Но зато — всегда под рукой, подумал Валландер.

Стефан впустил его в коридор. Он был босиком, в поношенной майке и джинсах.

— Я один дома, — сказал он. — Мама с братом уехали. В Копенгаген.

— Да, хороший день для поездки, погода как на заказ, — сказал Валландер, желая расположить к себе мальчика.

— Маме в Копенгагене лучше. Можно отвлечься от всего этого.

В прихожей слова звучали как-то сиротливо. Валландер заметил, что мальчик на удивление спокойно говорит о смерти отца. Они прошли в гостиную. Валландер положил куртку на стул и показал на пятно:

— Со мной всегда так.

— А со мной — никогда, — ответил Стефан и улыбнулся. — Если хотите, я приготовлю кофе.

— Нет, спасибо.

Они сели за стол, друг против друга. На диване лежало одеяло и подушка — значит, ночью там кто-то спал. Под стулом Валландер краем глаза увидел пустую бутылку из-под вина. Мальчик сразу перехватил его взгляд.

Валландер сомневался: имеет ли он право поступать таким образом? Ведь он собирался говорить с мальчиком о смерти его отца, да еще в отсутствии родственников, пренебрегая правилами. Но ему не хотелось упускать случай. К тому же мальчик казался гораздо взрослее своих лет. Валландера не покидало чувство, что он разговаривает с ровесником. Даже Линда, которая была значительно старше Стефана, в сравнении с ним казалась ребенком.

— Какие у тебя планы на лето? — спросил Валландер. — С погодой нам повезло.

Стефан улыбнулся.

— Мне есть чем заняться, — ответил он.

Валландер ждал продолжения, но мальчик замолчал.

— В какой класс ты идешь осенью?

— В восьмой.

— Учишься хорошо?

— Да.

— И что, по-твоему, самое интересное?

— Интересного ничего. Но самое простое — математика. Мы даже организовали клуб, занимаемся мистикой чисел.

— Честно говоря, я даже толком не знаю, что это такое.

— Святая троица. Семь бед — один ответ. Предсказание будущего по комбинациям цифр, которые встречаются в нашей жизни.

— Звучит увлекательно.

— Да.

Валландер заметил, что мальчик, сидящий напротив, занимает его все больше и больше. Его рослое тело сильно контрастировало с ребяческим выражением лица. Но сразу было видно, что Стефан очень умен.

Валландер вынул из куртки скомканную квитанцию на бензин. Из кармана выпали ключи от дома. Он засунул их обратно и снова сел.

— У меня есть к тебе несколько вопросов, — начал он. — Но это не допрос. Если хочешь подождать возвращения мамы — только скажи.

— Не надо. Отвечу, если смогу.

— Когда возвращается твоя сестра? — спросил Валландер.

— Не знаю.

Мальчик смотрел ему прямо в глаза. Казалось, вопрос нисколько не затруднил его. Он дал ответ не колеблясь. Валландер начал сомневаться: уж не ошибся ли он вчера?

— Я думаю, вы с ней общаетесь? Знаете, где она находится? — продолжал Валландер.

— Она просто уехала. Это уже не в первый раз. Вернется, когда сама захочет.

— Но мне это кажется довольно странным.

— А нам — нет.

По-видимому, смутить мальчика было невозможно. Валландер не сомневался, что Стефан знает, где его сестра. Но ответа он от него не добьется. Впрочем, нельзя исключать и того, что девушка действительно сбежала из дома.

— А она не в Копенгагене? — осторожно спросил Валландер. — Твоя мама, случаем, не к ней поехала?

— Она поехала за ботинками.

Валландер кивнул.

— Давай поговорим о другом, — сказал он. — У тебя было время подумать. Ты можешь предположить, кто убил твоего отца?

— Нет.

— Ведь вы с мамой говорили, что многие были бы не прочь это сделать?

— Да, многие.

— Почему?

Тут неизменная вежливость и доброжелательность мальчика как будто впервые дала трещину.

— Мой отец был злым человеком, — жестко сказал Стефан. — И он уже давно потерял право на жизнь.

Эти слова, как гром, поразили Валландера. Откуда в четырнадцать лет взяться такой ненависти?

— Как же ты можешь говорить такое? — возмутился он. — Говорить, что человек потерял право на жизнь? Что бы он там ни натворил!

Мальчик снова обрел невозмутимость.

— Чем же он так провинился? — продолжал Валландер. — Многие люди воруют. Многие торгуют краденым. Но от этого они не становятся чудовищами.

— Из-за него мы жили в постоянном страхе.

— То есть?

— Его все боялись.

— Даже ты?

— Да. Вплоть до прошлого года.

— Почему именно до прошлого?

— Потом страх исчез.

— Ну, а мама?

— И мама боялась.

— А брат?

— Он даже прятался, когда думал, что идет отец.

— А сестра?

— Сестра боялась больше всех.

Валландер заметил едва заметную перемену в его голосе. Стефан на мгновение заколебался, в этом не было никаких сомнений.

— Почему? — осторожно спросил Валландер.

— Она была самой чувствительной.

Тогда Валландер решил рискнуть.

— Твой папа дотрагивался до нее?

— Как это?

— Я думаю, ты понимаешь, что я имею в виду.

— Понимаю. Но он никогда до нее не дотрагивался.

Вот оно, подумал Валландер, стараясь скрыть свои эмоции. Возможно, он насиловал собственную дочь. А может быть, и младшего сына. И того, с которым я сейчас разговариваю.

Дальше Валландер идти не хотел. Он не хотел в одиночку расспрашивать о сестре, о том, где она теперь находится и что с ней случилось в прошлом. Перед глазами у него все время маячили слова «превышение полномочий».

— У твоего отца был близкий друг? — спросил он.

— Он со многими общался. Но был ли кто-то из них его другом, я не знаю.

— А если бы я спросил тебя, кто хорошо знал твоего папу? Как ты думаешь, с кем бы мне следовало поговорить?

Губы мальчика растянулись в невольной улыбке, но он сразу же взял себя в руки.

— С Петером Йельмом, — сказал он.

Валландер записал имя.

— Почему ты улыбнулся?

— Не знаю.

— Ты знаком с Петером Йельмом?

— Разумеется, я его встречал.

— Как мне его найти?

— Он есть в телефонном справочнике, в рубрике «разнорабочие». Живет на Кюнгсгатан.

— В чем состояло их общение?

— Они пили вместе. Это я знаю. А чем они еще занимались, сказать не могу.

Валландер оглядел комнату.

— В квартире осталось что-нибудь из вещей твоего отца?

— Нет.

— Совсем ничего?

— Ни единой вещицы.

Валландер засунул бумажку в карман брюк. Сказать ему больше было нечего.

— А каково это, быть полицейским? — вдруг спросил мальчик.

Валландер почувствовал, что Стефан искренне заинтересован. В его настороженных глазах появился блеск.

— Есть хорошее, есть и плохое, — ответил Валландер в некотором замешательстве, потому что неожиданно понял, что толком и не знает, какого же он мнения о собственной профессии.

— А что вы чувствуете, когда поймаете убийцу?

— Холод и еще жалость, — ответил он и вспомнил отвратительные, насквозь лживые сериалы, которых, видимо, насмотрелся Стефан.

— А что вы станете делать, когда поймаете убийцу моего папы?

— Не знаю, — ответил Валландер. — Смотря по обстоятельствам.

— Должно быть, это опасный тип. Ведь он и многих других людей убил?

Любознательность мальчика тяготила Валландера.

— Мы его поймаем, — уверенно сказал он, чтобы закончить неприятный разговор. — Рано или поздно — поймаем.

Валландер поднялся со стула и спросил, где туалет. Стефан указал на дверь в коридоре. Заперевшись, Валландер принялся разглядывать свое лицо в зеркале. Да, немного солнца бы ему не помешало. Помочившись, он осторожно открыл туалетный шкафчик. Там стояло несколько пузырьков с таблетками. На одном из них было написано имя Луизы Фредман и дата ее рождения — девятое ноября. Он запомнил название лекарства и имя врача, который его выписал. Саротен. Раньше он о таком лекарстве никогда не слышал. Приедет в Истад — посмотрит в фармакологическом справочнике.

Когда Валландер вернулся в гостиную, Стефан сидел на диване все в той же позе. У Валландера вдруг промелькнуло сомнение в его нормальности: было что-то странное в его ранней взрослости и безупречном контроле над собой.

Мальчик повернул голову и улыбнулся. На мгновение настороженность в его глазах как будто исчезла. Валландер отогнал закравшиеся сомнения и взял куртку.

— Я еще дам о себе знать, — сказал он. — Не забудь сказать маме, что я заходил. И было бы здорово, если б ты передал ей все, о чем мы говорили.

— Можно я как-нибудь зайду к вам на работу? — спросил Стефан.

Вопрос застал Валландера врасплох. Как будто ему бросили мяч, а он его не поймал.

— Ты хочешь побывать в полицейском управлении Истада?

— Да.

— Что ж, пожалуйста, приходи. Только позвони сначала. Меня часто не бывает на месте. Но иногда меня там все-таки можно застать.

Валландер вышел на лестничную площадку и вызвал лифт. Стефан кивнул ему на прощание и закрыл дверь. Вскоре Валландер снова очутился на солнце. С минуту он не двигался, наслаждаясь теплом. Не теряя времени даром, пытался сообразить, что ему делать дальше. Решение далось без труда. Он поехал в мальмёское полицейское управление.

Форсфельт был у себя. Валландер пересказал ему свой разговор со Стефаном и попросил как можно скорее связаться с врачом по имени Гуннар Бергдаль. Он также поделился с Форсфельтом подозрениями о том, что Бьёрн Фредман имел связь с собственной дочерью, а возможно, и с обоими мальчиками. Форсфельт точно помнил, что Фредман ни в чем подобном раньше не подозревался, но обещал все перепроверить в кратчайший срок. Затем Валландер перешел к Петеру Йельму. Форсфельт знал его и мог о нем кое-что порассказать. Йельм во многом походил на Фредмана и успел побывать во многих тюрьмах. Они вместе проходили по делу о сбыте краденого. Форсфельт полагал, что Йельм и Фредман часто работали в паре: Йельм поставлял краденые вещи, а Фредман занимался их сбытом. Валландер спросил, можно ли ему побеседовать с Йельмом наедине.

— Я буду только рад не участвовать в этом, — сказал Форсфельт.

— Ты у меня будешь в резерве.

Валландер взял телефонный справочник, разыскал адрес Йельма и записал Форсфельту номер своего мобильника. Они договорились пообедать вместе. Форсфельт рассчитывал, что к этому времени у него уже будут копии всех материалов, которые накопились у мальмёской полиции за годы знакомства с Бьёрном Фредманом.

Валландер оставил машину возле управления, а сам отправился на Кюнгсгатан пешком. Он зашел в магазин одежды, купил рубашку и тут же ее надел. Старую, испорченную чернилами, после некоторых раздумий все-таки выбросил. Как-никак, подарок Байбы. Выйдя из магазина, Валландер несколько минут посидел на скамейке, жмурясь от солнечного света. Затем двинулся дальше в направлении дома, где жил Йельм. На подъездной двери оказался кодовый замок. Но Валландеру повезло. Всего через несколько минут из подъезда вышел пожилой мужчина с собакой. Валландер приветливо ему кивнул и вошел внутрь. Из списка жильцов он узнал, что Йельм живет на третьем этаже. Когда Валландер уже собирался открыть дверцу лифта, у него зазвонил мобильник. Это был Форсфельт.

— Ты где? — спросил он.

— Я в доме Йельма, стою перед лифтом.

— На это я и рассчитывал. Что ты туда еще не добрался.

— Что-нибудь случилось?

— Я связался с врачом. Оказалось, мы с ним знакомы. А я и забыл.

— Что сказал врач?

— Что он, вообще-то, не должен разглашать врачебные тайны. Но я обещал на него не ссылаться. Так что тебе тоже придется этого не делать.

— Хорошо, обещаю не ссылаться.

— Он сказал, что та особа, о которой мы говорим, но имени которой не называем, потому что разговор происходит по мобильному, содержалась в психиатрической больнице.

Валландер затаил дыхание.

— Этим и объясняется ее «отъезд», — наконец произнес он.

— Нет, — сказал Форсфельт. — Не объясняется. Она лежала в больнице три года назад.

Валландер ничего не ответил. Кто-то вызвал лифт, и тот с дребезжанием уехал наверх.

— Поговорим позднее, — сказал Валландер.

— Желаю удачи с Йельмом.

Разговор оборвался.

Валландер долго стоял, обдумывая слова Форсфельта, а затем стал подниматься по лестнице на третий этаж.

25

Из квартиры Йельма доносилась музыка, которую Валландеру уже доводилось слышать. Он прижался ухом к двери и прислушался. Наконец вспомнил, что какое-то время назад ее слушала Линда. В памяти смутно всплыло название группы — «Grateful Dead». Он позвонил в дверь. Музыка играла очень громко. Он позвонил еще раз — никакой реакции. Валландер принялся с силой колотить в дверь, и только тогда музыку выключили. Послышались шаги, дверь открылась. Валландер почему-то был уверен, что дверь лишь слегка приоткроют, но она распахнулась настежь. Не отшатнись он назад — обязательно получил бы по лбу. Дверь открыл совершенно голый мужчина. На нем не было абсолютно ничего. Валландер почувствовал, что тот был под кайфом. По его большому телу гуляла едва заметная дрожь. Валландер представился и показал удостоверение. На документы мужчина даже не взглянул. Он продолжал стоять, уставившись на Валландера.

— Я тебя видел, — произнес он. — По телеку. И в газетах. Впрочем, газет я никогда не читаю. Значит, я видел тебя на первой странице. Или в новостных афишах. Разыскивается коп. Стреляет в людей, не спросив разрешения. Как, говоришь, тебя зовут? Вальгрен?

— Валландер. Это ты Петер Йельм?

— Yes.

— У меня к тебе разговор.

Голый мужчина многозначительно указал в глубь квартиры. Валландер подумал, что тот был с дамой.

— Ничем помочь не могу, — сказал он. — Возможно, я не отниму много времени.

Йельм нехотя впустил его в прихожую.

— Надень что-нибудь, — внушительно сказал Валландер.

Йельм пожал плечами, сдернул с вешалки пальто и натянул на себя. Потом нахлобучил до самых ушей старую шляпу, как будто его об этом просили. Валландер шел за ним по длинному коридору. Квартира у Йельма была просторной, старой постройки. Валландер сам мечтал найти такую в Истаде. Как-то при случае он навел справки о большой квартире в красном доме возле рынка, с книжным магазином внизу, но размер месячной аренды сразил его наповал. Когда они вошли в гостиную, Валландер с удивлением обнаружил там другого голого мужчину, укутанного в простыню. Такого поворота событий он не ожидал. Он, со своим примитивным, полным предрассудков мировоззрением, полагал, что если голый мужчина открывает дверь и делает многозначительный жест, то это значит, что у него в квартире находится голая женщина, но никак не голый мужчина. Чтобы скрыть замешательство, Валландер, вспомнив, что он представитель власти, принял решительный вид. Он уселся на стул и жестом приказал Йельму сесть напротив.

— Вы кто? — обратился он ко второму мужчине, который был заметно моложе Йельма.

— Геерт не понимает по-шведски, — сказал Йельм. — Он из Амстердама. Можно сказать, случайно в гости зашел.

— Скажи ему, что я должен посмотреть его документы. Немедленно.

Йельм говорил по-английски очень плохо, существенно хуже Валландера. Мужчина в простыне исчез и вернулся с голландскими водительскими правами. Писать Валландеру, как всегда, было нечем. Он запомнил фамилию мужчины — ван Лоенен — и вернул ему права. Затем задал несколько коротких вопросов по-английски. Ван Лоенен утверждал, что работает официантом в одном из амстердамских кафе и что именно там он познакомился с Петером Йельмом. В Мальмё он в третий раз. Через два дня должен поездом вернуться в Амстердам. Выслушав все это, Валландер попросил его покинуть комнату. Тем временем Йельм — как был, в пальто и шляпе, надвинутой на лоб, — уже успел расположиться на полу. Но тут уж Валландер рассердился.

— А ну, сними шляпу! — прорычал он. — И сядь на стул. А то вызову машину и заберу в управление.

Йельм спорить не стал. Он отшвырнул шляпу в сторону, и та, описав широкую дугу, приземлилась в оконной нише, между двумя цветочными горшками. Приступая к разговору по существу, Валландер все еще сердился на Йельма. Он даже вспотел от злости.

— Бьёрн Фредман мертв, — резко сказал он. — Впрочем, для тебя это, может быть, не новость?

Йельм замер. Валландер понял, что тот ничего не знал.

— Его убили, — продолжал он. — Кроме того, ему в глаза накапали кислоту. И срезали часть кожного покрова головы. Это произошло три дня назад. И теперь мы разыскиваем преступника. До этого он убил еще двух человек. Сначала политика по имени Веттерстедт. А потом Арне Карлмана, который торговал предметами искусства. Пока тебе все ясно?

Йельм медленно кивнул. Валландер безуспешно пытался понять, что тот сейчас чувствует.

— Так вот почему Бьёрн не отвечает по телефону, — чуть погодя проговорил Йельм. — Я ему вчера весь день звонил. И сегодня утром тоже.

— И чего ты от него хотел?

— Думал пригласить его на обед.

Врет, ясное дело, подумал Валландер. Он все еще сердился на Йельма за его наглые выходки, и проявить жесткость не составило бы ему труда. За много лет работы в полиции Валландеру лишь дважды случалось потерять самообладание на допросе и ударить человека. Он знал, что, как правило, он в состоянии контролировать свои эмоции.

— Не ври, — сказал Валландер. — Если тебе не терпится увидеть, как я ухожу отсюда вон через ту дверь, то ты сейчас четко, внятно и, главное, правдиво ответишь на мои вопросы. Иначе я тебе такое устрою, что мало не покажется. Мы имеем дело с сумасшедшим серийным убийцей. И это дает полиции особые полномочия.

Последнее, разумеется, было ложью. Но Валландер видел, что его слова произвели на Йельма должное впечатление.

— Я звонил насчет одного пакета, который принадлежит нам обоим.

— Что за пакет?

— Так, экспорт-импорт. Бьёрн задолжал мне незначительную сумму.

— Незначительную — это какую?

— Незначительную. Тысяч сто. Не больше.

Валландер подсчитал, что эта «незначительная сумма» составляет несколько его месячных окладов. Это рассердило его еще больше.

— Ладно, мы еще вернемся к твоим делам с Фредманом, — сказал он. — Об этом позаботится мальмёская полиция. А мне ты скажешь, кто, по-твоему, мог убить Фредмана.

— Да уж во всяком случае не я.

— Ну, это мы еще посмотрим. Есть другие версии?

Валландер видел, что Йельм действительно старается.

— Не знаю, — наконец сказал тот.

— Похоже, ты сомневаешься.

— У Бьёрна были дела, о которых я ничего не знал.

— Например?

— Я не знаю.

— Отвечай как следует!

— Послушайте, какого черта! Я не знаю! Какие-то дела у нас с ним были общие. А чем Фредман занимался в остальное время, я понятия не имею. У нас и не принято слишком любопытствовать. Чем меньше знаешь, тем лучше. Впрочем, это уже другой разговор.

— У тебя есть хотя бы какое-нибудь предположение, чем мог заниматься Фредман?

— Ну, например, долги вышибать.

— Гангстер, значит?

— Что-то вроде того.

— А кто был его заказчиком?

— Не знаю.

— Не ври.

— Я не вру. Я правда не знаю.

Валландер ему почти поверил.

— Что еще?

— Он был очень скрытен. Много ездил. Возвращался загорелым. И сувениры привозил.

— Куда он ездил?

— Он никогда не рассказывал. Но после поездок у него всегда водились деньги.

Валландер подумал о паспорте Фредмана. Ведь паспорта они так и не нашли.

— Кто, кроме тебя, знал Бьёрна Фредмана?

— Да уж, наверно, многие.

— А кто был знаком с ним так же хорошо, как ты?

— Никто.

— У него была женщина?

— Что за вопрос? Естественно, у него были женщины.

— А постоянная подруга?

— Он часто их менял.

— Почему?

— А почему вообще меняют? Почему я меняю? Почему сегодня у меня парень из Амстердама, а завтра из Бьярреда?

— Из Бьярреда?

— Это я для примера, черт возьми! Пожалуйста, можно из Хальмстада, если вам больше нравится.

Валландер встал. Он наморщил лоб и разглядывал Йельма, испытывая к нему инстинктивное отвращение. Отвращение к вору, для которого сто тысяч — незначительная сумма.

— Густав Веттерстедт и Арне Карлман, — проговорил Валландер, выдержав паузу. — По твоему лицу я понял, что ты знал об этих убийствах.

— Газет я не читаю. Но телевизор смотрю.

— Ты не помнишь, чтобы Бьёрн Фредман упоминал их имена?

— Нет.

— Может, ты просто забыл? Может быть, Фредман все-таки знал их?

Йельм молчал больше минуты. Валландер ждал.

— Я совершенно уверен, что ничего не забыл, — наконец сказал тот. — Но я мог просто не знать об их знакомстве.

— Сейчас на свободе разгуливает опасный тип, — сказал Валландер. — Он хладнокровен и расчетлив. И он сумасшедший. Он влил кислоту в глаза Фредмана. Это было очень и очень больно. Ты понимаешь, что я имею в виду?

— Да.

— Я хочу, чтобы ты немного поработал для меня ногами. Будешь везде рассказывать, что полиция ищет связь между этими тремя людьми. Я полагаю, ты согласен с тем, что нам необходимо остановить этого парня. Того, кто влил кислоту в глаза твоему приятелю?

Йельм поморщился.

— Да уж ясное дело.

Валландер поднялся.

— Позвонишь комиссару Форсфельту. Или дашь знать мне. В Истад. Для нас важно все, что тебе удастся выяснить.

— У Бьёрна была телка, Марианна, — сказал Йельм. — Она живет у Триангеля.[5]

— Как ее фамилия?

— Кажется, Эриксон.

— Кем она работает?

— Не знаю.

— У тебя есть ее телефон?

— Могу найти.

— Поищи прямо сейчас.

Йельм вышел из комнаты, а Валландер остался ждать. До него доносилось перешептывание, и по крайней мере один голос казался слегка раздраженным. Вернувшись, Йельм протянул Валландеру листок бумаги и вышел вслед за ним в прихожую.

Казалось, кайф уже успел немного выветриться. Однако смерть друга, казалось, совершенно не взволновала Йельма. Его равнодушие неприятно действовало на Валландера. Он просто не мог этого понять.

— А этот сумасшедший… — начал было Йельм, но не закончил фразу. Однако Валландер угадал смысл незаданного вопроса.

— Он охотится за определенной группой людей. И если ты не видишь никакой связи между собой, Веттерстедтом, Карлманом и Фредманом, тебе вряд ли стоит беспокоиться.

— Что же вы его до сих пор не поймаете?

Валландер уставился на Йельма. Он чувствовал, что злоба возвращается.

— В частности, потому, что такие типы, как ты, никак не хотят отвечать на вопросы, — сказал он.

Дожидаться лифта Валландер не стал. Оказавшись на улице, он опять остановился, подставив лицо солнцу, и закрыл глаза. Он заново прокручивал в голове разговор с Йельмом, и у него снова возникло чувство, что они идут по ложному следу. Валландер открыл глаза и направился к стене дома, которая находилась в тени. Его никак не покидало ощущение, что он ведет следствие в тупик. К тому же внутренний голос подсказывал Валландеру, что однажды кем-то были произнесены очень значимые слова. Чего-то я не замечаю в этом деле, думал он. Между Веттерстедтом, Карлманом и Фредманом есть связь, и я все время натыкаюсь на нее, сам того не замечая. У Валландера неприятно засосало под ложечкой. Человек, за которым они охотятся, может совершить новое убийство, а между тем, у них нет ни малейшего понятия ни о личности преступника, ни о том, где его искать. Валландер вышел из тени и махнул таксисту, который как раз проезжал мимо.

Шел первый час, Валландер расплатился и вылез из такси перед полицейским управлением. От Форсфельта он узнал, что его просили позвонить в Истад. Неужели опять что-то серьезное? — с вновь подступившей тревогой подумал Валландер. В Истаде трубку взяла Эбба. Она успокоила его, как могла, и соединила с Нюбергом. Форсфельт уступил Валландеру место за письменным столом, и тот, придвинув к себе лист бумаги, записал все, что Нюберг имел ему сообщить. На левом веке Фредмана обнаружен отпечаток пальца. Не очень отчетливый. Но его все же удалось идентифицировать и сопоставить с отпечатками, обнаруженными на месте двух предыдущих преступлений. Теперь не оставалось никаких сомнений, что они разыскивают одного и того же человека. Судмедэксперту удалось установить, что Фредман был убит менее чем за двенадцать часов до обнаружения тела. Кроме того, эксперт уверен, что кислота попала в глаза Фредмана, когда тот был еще жив.

Потом Эбба соединила Валландера с Мартинсоном, которому пришел ответ из Интерпола: отец Долорес Марии Сантаны опознал образок. Образок действительно принадлежал его дочери. Еще Мартинсон сообщил, что шведское посольство в Доминиканской Республике всячески отказывается брать на себя расходы по перевозке останков девушки в Сантьяго. Валландер слушал не очень внимательно. Когда с жалобами на непокладистость посольства было покончено, он коротко спросил, чем занимаются Анн-Бритт и Сведберг. Мартинсон рассказал все как есть. Стараются изо всех сил. Но пока никому не удалось пробиться сквозь прочную скорлупу, в которой оказалось расследование. Валландер сказал, что появится в Истаде во второй половине дня, и повесил трубку.

Все это время Форсфельт стоял в коридоре и чихал.

— Аллергия, — сказал он и высморкался. — Летом — просто беда.

Погода стояла прекрасная, и они пошли в ресторанчик, куда Форсфельт частенько захаживал есть спагетти. Выслушав рассказ Валландера о визите к Йельму, Форсфельт завел разговор о своем летнем домике у дороги на Эльмхульт. Валландер сообразил, что тому не хотелось портить обед разговорами об убийствах. При других обстоятельствах Валландеру было бы сложно удержаться и не говорить на эту тему. Но в обществе Форсфельта все почему-то вышло само собой. Валландер все больше увлекался, слушая пожилого полицейского, который сидел напротив и любовно описывал, как идет восстановление старой кузницы. Только за кофе Форсфельт позволил разговору вернуться к расследованию. Он обещал допросить Марианну Эриксон в тот же день. Но более важным открытием ему казался тот факт, что три года назад Луизу Фредман забирали в психиатрическую больницу.

— Я точно не знаю, но догадываюсь, что она в Лунде, — сказал Форсфельт. — В больнице св. Ларса. Кажется, именно туда поступают самые тяжелые больные.

— Да, придется порядком попотеть, чтобы добраться до больничного журнала: в таких случаях всегда сталкиваешься с кучей препятствий. Конечно, в этом есть свой смысл. Но я считаю, что нам просто необходимо получить информацию о Луизе Фредман. Хотя бы потому, что семья скрывает от нас правду.

— Это еще ничего не значит, — возразил Форсфельт. — О психических заболеваниях в семье никто не любит говорить. У меня была тетка, так она постоянно переезжала из одной психбольницы в другую, всю жизнь. И, насколько я помню, о ней почти никогда не говорили при посторонних. Считалось, что это — позор семьи.

— Я попрошу кого-нибудь из истадских прокуроров связаться с Мальмё, — сказал Валландер. — Наверняка возникнет множество разных формальностей.

— Как ты собираешься обосновывать свое требование? — спросил Форсфельт.

Валландер задумался.

— Пока не решил, — сказал он. — Я подозреваю, что Бьёрн Фредман ее насиловал.

— Подозрений недостаточно, — с уверенностью сказал Форсфельт.

— Сам знаю. Мне нужно каким-то образом убедить их, что информация о Луизе Фредман важна для расследования убийств. Информация, которую мы можем получить о ней и от нее.

— Чем же, по-твоему, Луиза сможет вам помочь?

Валландер развел руками.

— Трудно сказать. Может быть, ничего и не прояснится от того, что мы узнаем, почему ее держат в больнице. Может быть, она вообще не в состоянии ни с кем разговаривать.

Форсфельт задумчиво кивнул. Валландер понимал, что возражения его коллеги небезосновательны. Но он не мог не считаться с собственной интуицией, которая подсказывала ему, что в этом деле Луиза Фредман играет не последнюю роль. Вот только с Форсфельтом об интуитивных домыслах не порассуждаешь.

Валландер расплатился за двоих. Когда они вернулись в управление, Форсфельт сходил в дежурную часть и принес черный пластиковый пакет.

— Вот тебе пара кило ксерокопий, они дают весьма полное представление о беспокойной жизни Бьёрна Фредмана, — сказал он и улыбнулся.

Но сразу же принял серьезный вид, как будто вспомнил, что в данных обстоятельствах улыбка неуместна.

— Вот ведь бедняга, — сказал он. — Наверно, страшно мучился. И что же он такого сделал? Чем он это заслужил?

— Вот именно, — сказал Валландер. — Что он сделал. И что сделал Веттерстедт. И Карлман. И кому они это сделали.

— Скальпы, кислота в глазницах. Куда же мы движемся?

— Если верить госуправлению полицией, мы движемся к тому, что в выходные дни в полицейском округе вроде истадского не всегда сыщешь людей для полицейского наряда, — сказал Валландер.

Форсфельт помолчал.

— Не думаю, чтобы это было правильной реакцией на развитие событий, — произнес он.

— Скажи это нашему верховному комиссару, — буркнул Валландер.

— А что он может сделать? У него свое начальство. А за их спинами — политики.

— В любом случае, он может отказаться, — возразил Валландер. — Мог бы подать в отставку, если дело зашло слишком далеко?

— Да, пожалуй.

— Ладно, спасибо тебе за помощь. И за рассказ про кузницу тоже.

— Ты бы как-нибудь заехал ко мне, навестил, — предложил Форсфельт. — Не знаю, действительно ли Швеция такая фантастическая страна, как о ней везде пишут. Но земли по-прежнему много. И природа красивая. И нетронутая. Даже удивительно. Надо только уметь видеть эту красоту.

— Не забудь про Марианну Эриксон, — напомнил Валландер.

— Посмотрим, может быть, смогу разыскать ее прямо сейчас. Я позвоню тебе во второй половине дня.

Валландер открыл дверцу машины и забросил внутрь пластиковый пакет. Выехав за пределы города, повернул на трассу Е65. Он опустил стекло и почувствовал, как в лицо пахнул летний ветер. Подъезжая к Истаду, он задержался у продуктового магазина, чтобы купить кое-какой еды. Стоя в очереди в кассу, вспомнил, что забыл взять стиральный порошок.

Валландер уже поднял покупки наверх и собрался открывать дверь, когда обнаружил, что у него нет ключей. Он спустился вниз, перерыл всю машину, но ключей так и не нашел. Позвонил Форсфельту — нет на месте. Кто-то из сотрудников сходил к Форсфельту в кабинет, посмотрел, не лежит ли связка ключей на столе. Нет, не лежит. Валландер поискал клочок бумаги, на который записал телефон Фредманов в Розенгорде. Трубку взял сын. Пока тот искал ключи, Валландер дожидался у телефона. Стефан вернулся и сказал, что ничего не нашел. Несколько секунд Валландер колебался: не должен ли он сказать, что знает о пребывании Луизы в психиатрической больнице? В итоге он решил ничего не говорить.

Валландер напряг память. Он мог оставить ключи в ресторанчике, где обедал вместе с Форсфельтом. Или в магазине, где покупал новую рубашку. В раздражении он вернулся к машине и поехал в управление. В дежурной части хранились запасные ключи. Он оставил Эббе название магазина и ресторана в Мальмё, и она обещала узнать, не находил ли там кто связки ключей. Валландер не стал разговаривать ни с кем из сослуживцев и сразу вернулся домой. Он чувствовал, что ему необходимо еще раз обдумать все, что произошло за день. Кроме того, нужно подготовиться к разговору с Пером Окесоном. Валландер втащил покупки в квартиру, часть поставил в кладовку, часть — в холодильник. Время, отведенное ему для стирки, уже пошло. Валландер взял пакет со стиральным порошком, сгреб белье в охапку. Когда он спустился в прачечную, там еще никого не было. Он рассортировал грязное белье, стараясь угадать, какие вещи стираются при одинаковой температуре. После некоторых хлопот Валландеру удалось запустить две стиральные машины, и он не без удовлетворения вернулся в квартиру.

Не успел он захлопнуть дверь, как зазвонил телефон. Это был Форсфельт. Он сообщил, что Марианна Эриксон находится в Испании. В турбюро ему дали адрес отеля, в котором она остановилась, и он попробует разыскать ее там. Валландер вытащил содержимое черного пакета. Оно заняло весь кухонный стол. Внезапно Валландеру захотелось пить, он достал из холодильника банку пива и уселся в гостиной. Поставил диск Йусси Бьерлинга. Через некоторое время Валландер растянулся на диване и вскоре он заснул.

Пробуждение настало мгновенно, как только умолкла музыка. Банка с пивом уже наполовину опустела. Не вставая с дивана, Валландер допил остатки пива. Снова зазвонил телефон. Валландер поплелся в спальню и взял трубку. Звонила Линда. Она спросила, нельзя ли ей несколько дней пожить у него: родители подруги уже вернулись домой. Валландер тут же почувствовал прилив энергии. Он сгреб с кухонного стола все бумаги и отнес в спальню, на кровать. Застелил постель в комнате, где Линда спала раньше, и открыл все окна, чтобы наполнить квартиру теплым вечерним воздухом. Она пришла в девять часов. К этому времени Валландер уже успел побывать в прачечной и разгрузить стиральные машины. К его удивлению, ни одежда, ни простыни не покрасились. Он развесил белье в сушилке и поднялся в квартиру. Еще по телефону она предупредила, что есть ничего не будет. Он отварил картошки и пожарил один кусок мяса. За ужином Валландер сначала думал о том, нужно ли позвонить Байбе. Потом — о пропавших ключах. О Луизе Фредман. О Петере Йельме. О куче бумаг, сваленной в спальне на кровати.

Но больше всего его мысли занимал человек, который в это время разгуливал по летним вечерним улицам.

Человек, которого им нужно поймать как можно скорее. Пока он не совершил новое убийство.

Валландер стоял у открытого окна и смотрел, как Линда идет по тротуару.

— Я люблю тебя, — сказал он вслух, но так, чтобы Линде не было слышно.

Он сбросил ей связку ключей, и та упала в ее руку.

26

Хотя они с дочерью проговорили полночи, уже в шесть часов он заставил себя встать. Валландер еще не совсем проснулся, и ему пришлось долго стоять под душем, чтобы усталость потихоньку начала покидать его тело. Он бесшумно перемещался по квартире, думая о том, что только с Линдой или Байбой чувствует себя здесь по-настоящему дома. Когда он один, квартира для него — просто крыша над головой, случайное и временное прибежище. Он сварил кофе, спустился в прачечную и разгрузил сушилку. Соседка по дому, которая как раз запихивала белье в машину, сделала Валландеру замечание: мол, вчера он оставил после себя беспорядок. Соседка была пожилая одинокая женщина, и при встрече Валландер обычно здоровался с ней кивком головы. Имени ее он не помнил. Пожилая дама показала место на полу, где она обнаружила кучку рассыпанного порошка. Валландер извинился и обещал в дальнейшем исправиться. Вот ведь старая карга, злобно думал он, поднимаясь по лестнице. Впрочем, он понимал, что соседка права. С уборкой он действительно нахалтурил. Валландер свалил белье на кровать и перенес папки, полученные от Форсфельта, в кухню. Он чувствовал угрызения совести, потому что ночью так и не успел просмотреть их. Но разговор с Линдой, который все тянулся и тянулся, час за часом, был важен для них обоих, и по многим причинам. Ночь выдалась очень теплая. Они сидели на балконе, он слушал ее и думал: рядом со мной сидит взрослый человек, я разговариваю со взрослым человеком. Линда перестала быть ребенком, и это удивляло его. Произошло нечто такое, чего он раньше не замечал. Оказывается, Мона говорила ей, что, может быть, снова выйдет замуж. Валландер неожиданно сник. Он понял, что Мона поручила Линде сообщить ему известие, которое так больно его задело — он даже сам не понимал почему. В ту ночь Валландер впервые серьезно заговорил с дочерью о причинах, по которым распался их брак с Моной. По комментариям дочери он понял, что у Моны было на этот счет свое мнение. Потом Линда стала спрашивать его о Байбе, и он старался отвечать по возможности честно, хотя многое в их отношениях оставалось неясным для него самого. Наконец они пошли спать. Засыпая, Валландер думал о том, что сегодня он убедился в главном: Линда не станет винить его во всем происшедшем, теперь она понимает, что развод родителей был неизбежен.

Он сел за кухонный стол и развернул первую страницу объемистого опуса, повествующего о беспокойной и запутанной жизни Бьёрна Фредмана. Два часа ушло на то, чтобы изучить все бумаги, после чего он еще раз бегло просмотрел отдельные куски. Время от времени он делал пометки в одной из своих школьных тетрадей, которые хранились тут же, в кухонном ящике. Когда он отпихнул от себя последнюю папку и потянулся, на часах было восемь. Он налил себе еще кофе и подошел к открытому окну. Опять будет чудный летний день. Валландер уже и забыл, когда в последний раз шел дождь. Он подвел итог прочитанному. С первого часа своей жизни Бьёрн Фредман был существом несчастным. Он вырос в тяжелой и неспокойной домашней обстановке и уже в семилетнем возрасте в первый раз столкнулся с полицией — по делу о краже велосипеда. С тех пор общение с полицией не прекращалось. Фредман с самого начала противился правилам, уважать которые у него не было никаких причин. Валландер думал о том, как много раз за годы полицейской службы ему доводилось читать эти унылые, бесцветные саги, первое же предложение которых предвещало плохой конец. Швеция — это страна, которой удалось победить нищету, в большей степени благодаря собственным усилиям и в меньшей — счастливым обстоятельствам. У самого Валландера еще сохранились детские воспоминания о людях, которые жили в настоящей бедности, хотя уже тогда их оставалось немного. Но вот другого рода бедность, думал Валландер, стоя с чашкой кофе у кухонного окна. Она никуда не исчезла. Она так и продолжает жить за каждым фасадом. И теперь, когда случайные взлеты, похоже, остались в прошлом, когда каждый тянет одеяло на себя, — теперь возвращается и эта неизжитая бедность семейных отношений. Бьёрн Фредман всегда был одинок. Нам не удалось создать общество, которое бы стало домом для таких, как он. Старое общество, в котором вся семья держалась вместе, взлетело на воздух, но мы забыли заменить его чем-то другим. Расплатой стало полное одиночество. Мы не предвидели этого или просто предпочли об этом не задумываться.

Валландер засунул папки обратно в черный пакет, подошел к двери Линдиной комнаты и прислушался. Линда спала. Он не удержался и осторожно приоткрыл дверь. Линда спала лицом к стене, свернувшись в клубочек. Он оставил ей на кухне записку и задумался, как быть с ключами. Вернулся в спальню и позвонил в дежурную часть. Трубку взяла какая-то девушка, от нее он узнал, что Эбба дома. Он разыскал ее домашний номер, но ничего утешительного Эбба сообщить не могла. Ни в ресторане, ни в магазине одежды ключей не находили. Валландер дополнил записку просьбой оставить ключ под ковриком у двери, после чего вышел из дома и отправился на работу. В управление он приехал еще до половины девятого. Там он обнаружил Хансона, лицо которого посерело еще больше. Валландеру вдруг стало его жаль: долго он так не протянет. Они вместе пошли в столовую пить кофе. Была суббота, к тому же июль месяц, и потому почти ничего не напоминало, что полным ходом идет самое крупное расследование в истории истадской полиции. Валландер сказал Хансону, что теперь понимает необходимость подкрепления, о котором у них уже не раз заходила речь. Он по-прежнему считает, что у них в запасе достаточно людей, но самому Хансону нужна разрядка. Тот пробовал было протестовать, но Валландер не уступал: достаточно взглянуть на посеревшее лицо Хансона и его бегающие глаза. В конце концов Хансон сдался и обещал в понедельник поговорить с начальником полиции лена и запросить интенданта из соседнего округа.

На десять часов было назначено собрание следственной группы. Валландер оставил Хансона, которому, похоже, уже несколько полегчало, и отправился к себе. Он позвонил Форсфельту, но сразу его разыскать не смогли. Форсфельт перезвонил ему лишь через пятнадцать минут. Валландер спросил о паспорте Бьёрна Фредмана.

— Вообще-то паспорт должен храниться в квартире, — сказал Форсфельт. — Странно, что мы его не нашли.

— Не знаю, имеет ли это значение, — проговорил Валландер, — но я хочу поподробнее разузнать о поездках, про которые говорил Петер Йельм.

— В Европе теперь вряд ли делают какие-то пометки в паспорте, когда пересекаешь границу.

— Мне показалось, что Йельм имел в виду более дальние вояжи. Впрочем, я могу ошибаться.

Форсфельт обещал начать поиски паспорта немедленно.

— Я вчера вечером разговаривал с Марианной Эриксон, — сказал он. — Думал тебе позвонить. Но было уже поздно.

— Где ты ее нашел?

— В Малаге. Она даже не знала, что Фредман убит.

— Она смогла что-нибудь рассказать?

— Вообще-то, не многое. Она, конечно, разволновалась. К сожалению, я не мог избавить ее от подробностей. Они с Фредманом встречались на протяжении последних шести месяцев. У меня такое чувство, что она действительно его любила.

— Что ж, тогда она первая. Если не считать Петера Йельма.

— Она думала, что Фредман — предприниматель, и понятия не имела о его темных делах. Она даже не знала, что у него была жена и трое детей. По-моему, все это ее порядком расстроило. Очень жаль, но мне пришлось разрушить тот образ Фредмана, который у нее был.

— А почему ты решил, что она его любила?

— Она огорчилась, когда узнала, что он лгал ей.

— Что-нибудь еще выплыло?

— Пожалуй, что нет. Но она возвращается в Швецию. В пятницу будет дома. Тогда я с ней и поговорю.

— А потом уйдешь в отпуск?

— Во всяком случае, собирался. Может, составишь компанию?

— Сейчас мне об этом лучше даже не думать.

— Знаешь, если уж дело начало раскручиваться, все может закончиться очень быстро.

Последнюю реплику Валландер оставил без комментариев. Он позвонил на коммутатор и попросил разыскать Пера Окесона. Меньше чем через минуту ему сообщили, что Окесон дома. Валландер взглянул на часы. Четыре минуты десятого. Что ж, можно съездить к нему домой. В коридоре он столкнулся со Сведбергом, у которого на голове по-прежнему была его чудная шапочка.

— Все облезаешь? — спросил Валландер.

— Уже лучше. Но ходить без шапочки пока не рискую.

— Как ты думаешь, можно в субботу раздобыть какого-нибудь слесаря? — спросил Валландер.

— Сомневаюсь. Если захлопнулась дверь, обратись к дежурным слесарям.

— Мне нужно сделать дубликат с пары ключей.

— У тебя дверь захлопнулась?

— Я потерял ключи.

— На них есть твое имя и адрес?

— Разумеется, нет.

— Тогда, по крайней мере, не придется менять замки.

Валландер предупредил, что едет на важную встречу с Окесоном и может опоздать на оперативку.

Пер Окесон жил за больницей, там, где начиналась частная застройка. Валландеру уже доводилось бывать у него, и дорогу он знал. Он заприметил Окесона, когда вылезал из машины: тот подстригал травку в саду и, увидев Валландера, выключил газонокосилку.

— Что-нибудь случилось? — спросил он, подходя к калитке.

— И да, и нет. Каждую минуту что-нибудь случается. Но существенного — ничего. Мне требуется твоя помощь, чтобы разыскать одного человека.

Они прошли в сад. Самый обыкновенный сад, мрачно подумал Валландер, ничем не отличается от других. От кофе он отказался. Окесон усадил его на тенистой веранде с жаровней, сложенной из камней.

— Сюда может выйти моя жена, — предупредил он. — Пожалуйста, не говори при ней, что я осенью еду в Африку. Очень меня обяжешь. Пока эта тема слишком болезненна.

Валландер обещал ничего не говорить и вкратце рассказал о Луизе Фредман — о том, что отец, возможно, насиловал свою дочь. Он честно признался, что этот путь может оказаться тупиковым и ни к чему их не приведет. Но рисковать они не имеют права: нужно проверять все. Дело представилось в новом свете после того, как они точно установили: Фредмана убил тот же человек, что расправился с Веттерстедтом и Карлманом. Бьёрн Фредман — белая ворона в этой скальпированной компании, сказал Валландер и сразу почувствовал, что образ у него получился сомнительный. Как им вписать его в общую картину? Почему у них это не получается? Возможно, если они начнут с Бьёрна Фредмана, который вроде бы не имел ничего общего с двумя остальными, они как раз и нащупают точки соприкосновения между всеми тремя. Окесон слушал внимательно, не делая никаких возражений.

— Я разговаривал с Экхольмом, — сказал он, когда Валландер закончил. — Похоже, хороший парень. Знающий. Реалистичный. После разговора с ним у меня сложилось впечатление, что этот человек может снова убить.

— Эта мысль не выходит у меня из головы, — отозвался Валландер.

— Что вы думаете насчет подкрепления?

Валландер рассказал о своей утренней беседе с Хансоном. Пер Окесон отнесся к их решению скептически.

— Думаю, ты совершаешь ошибку, — сказал он. — Поддержку должен получить не только Хансон. Мне кажется, ты склонен переоценивать работоспособность своих коллег, и свою тоже. Это большое расследование, слишком большое. И я хочу, чтобы над ним работало больше людей. Это, по крайней мере, означает, что несколько дел будут делаться одновременно. А не по очереди. Может произойти новое убийство. У нас просто нет времени.

— Я понимаю тебя, — сказал Валландер. — У меня у самого все время такое чувство, что мы уже опоздали. Именно это меня и беспокоит.

— Так что ты скажешь насчет подкрепления? — повторил Пер Окесон.

— Пока я скажу нет. Проблема не в этом.

Между Валландером и Окесоном сразу возникла напряженность.

— Предположим, что для меня как для руководителя предварительного следствия такая позиция неприемлема, — проговорил Пер Окесон. — А ты, со своей стороны, не хочешь привлекать дополнительные ресурсы. Что тогда получается?

— Получается затруднительная ситуация.

— Очень затруднительная. И неприятная. Если я запрошу дополнительные ресурсы вопреки твоей воле, то аргументировать смогу только тем, что нынешняя следственная группа не справляется. Мне придется признать вашу несостоятельность, пусть даже в мягкой формулировке. Мне бы этого не хотелось.

— Ты волен поступать так, как считаешь нужным, — сказал Валландер. — Но знай: в тот же день я уйду из полиции.

— Какого черта, Курт!

— Это ты развернул эту дискуссию. Не я.

— Ну, знаешь, у тебя свои обязанности. У меня — свои. А потому я полагаю, что совершу служебный проступок, если не запрошу вам в помощь еще людей.

— Угу. И собак, — сказал Валландер. — Мне тут очень не хватает собак. И вертолетов побольше.

На этом дискуссия была окончена. Валландер жалел, что перегнул палку. К тому же он сам не мог как следует разобраться, почему он, собственно, так возражает против подкрепления. Правда, по опыту Валландер знал, что в подобных случаях не всегда удается наладить контакт друг с другом, и это только тормозит расследование. Но, с другой стороны, они бы действительно могли делать несколько дел одновременно, тут Окесон был прав, и Валландер ничего не мог ему возразить.

— Поговори с Хансоном, — предложил он. — В конце концов, ему решать.

— Хансон ничего не делает, не посоветовавшись с тобой. А посоветовавшись, делает так, как ты скажешь.

— Я могу воздержаться от советов. В этом можешь на меня рассчитывать.

Из водопроводной трубы, там, где к ней прикреплялся пластиковый шланг, капала вода. Пер Окесон встал, закрутил вентиль и сел на прежнее место.

— Давай подождем до понедельника, — сказал он.

— Давай.

После этого разговор вернулся к Луизе Фредман. Валландер всячески подчеркивал: у него нет явных оснований полагать, что Бьёрн Фредман насиловал собственную дочь. Но он не может исключать такой возможности. Он вообще ничего не может исключать, и потому он пришел сюда за помощью. Ему необходимо проникнуть в палату, где лежит Луиза.

— Возможно, все мои предположения ошибочны, — заключил Валландер. — Это будет не первая моя ошибка. Но я не вправе упускать что-либо из виду. Я хочу знать, почему Луиза наблюдается в психиатрической больнице. А когда мы это выясним, то вместе решим, имеет ли смысл сделать следующий шаг.

— Это какой же?

— Поговорить с ней.

Окесон кивнул. Валландер не сомневался, что может рассчитывать на понимание с его стороны. Он хорошо знал Окесона. Знал, что тот с уважением относится к его интуитивным догадкам, даже если они не опираются ни на какие осязаемые доказательства.

— Это сложная процедура, — сказал Пер Окесон. — Но я попытаюсь кое-что сделать уже за выходные.

— Буду тебе очень признателен. Можешь звонить мне в управление или домой в любое время суток.

Окесон пошел в дом проверить, все ли телефоны Валландера у него записаны.

Напряженность между ними, похоже, исчезла. Окесон проводил Валландера до калитки.

— Лето начинается хорошо, — сказал он. — Но тебе сейчас, наверное, не до этого.

В его голосе Валландеру послышалось сочувствие.

— Да уж, — отозвался он. — Но бабушка Анн-Бритт Хёглунд утверждает, что хорошая погода продержится долго.

— Может, она нам еще скажет, где искать преступника?

Валландер вяло покачал головой.

— Советчиков у нас пруд пруди. Опять же наша обычная публика — ясновидящие и любители признаваться в убийствах — уже дает о себе знать. Несколько стажеров как раз занимаются систематизацией всех поступающих сообщений. Потом их просматривают Анн-Бритт и Сведберг. Но пока от этого — никакой пользы. Никто ничего не видел — ни возле дома Веттерстедта, ни в саду у Карлмана. Звонков по поводу ямы у железнодорожной станции и машины в аэропорту пока не так много. Но там, кажется, тоже пусто.

— Да, ваш преступник осторожен.

— Осторожен, изобретателен и начисто лишен обычной человеческой логики, — сказал Валландер. — Я просто не могу себе представить, как работает его мозг. Похоже, он даже Экхольма поставил в тупик. Впервые в жизни у меня такое чувство, будто на свободе разгуливает настоящий монстр.

Окесон на мгновение задумался.

— Экхольм говорил, что закладывает всю информацию в компьютер, — сказал он. — Согласно проекту, который реализует ФБР. Возможно, это что-то и даст.

— Будем надеяться, — ответил Валландер.

Он не договорил фразы до конца. Но Окесон его понял.

Будем надеяться, что к тому времени убийца не успеет нанести новый удар.

Будем надеяться, хотя мы даже не знаем, где его искать.

Валландер отправился назад в управление. Он приехал через несколько минут после начала собрания. Чтобы ободрить измотанных подчиненных, Хансон лично съездил в кондитерскую «Фридольф» и купил венских булочек. Валландер занял свое привычное место и оглядел присутствующих. Мартинсон, в первый раз за этот год, надел штаны до колена. У Анн-Бритт уже появился легкий загар. И когда она только успевает? — с завистью подумал Валландер. Единственным человеком, одетым официально, был Экхольм, который в этот раз оттянулся на дальние позиции, заняв самый конец стола.

— Редакция одной из наших вечерних газет решила блеснуть изысканностью вкуса и поместила в приложении исторический очерк о мастерстве скальпирования, — мрачно сообщил Сведберг. — Будем надеяться, что этот вид искусства не приобретет широкой популярности среди всевозможных сумасшедших, которые гуляют по улицам.

Валландер постучал карандашом по столу.

— Давайте начинать, — сказал он. — Мы разыскиваем самого опасного преступника из тех, с которыми нам доводилось иметь дело. Он уже совершил три жестоких убийства. Мы знаем, что действует один и тот же человек. Этим, собственно говоря, наше знание и ограничивается. Если не считать того, что новое убийство не только возможно, но и очень вероятно.

В комнате воцарилась тишина. Валландер отнюдь не стремился создать за столом атмосферу подавленности. Он знал по опыту, что, сохраняя легкость тона, легче расследовать даже самое запутанное дело, даже самое тяжелое и трагическое преступление. Он понимал, что каждый из сидящих за столом удручен не меньше его самого. Все оперативники были согласны в том, что преступник — чудовище в человеческом обличии и что в сознании чудовища все искажается настолько, что понять его действия почти невозможно.

Эта оперативка стала для Валландера одной из самых тяжелых за все годы его полицейской службы. За окном — лето, прекрасное до невероятия, венские булочки Хансона плавятся и тают на жаре, а у самого Валландера на душе так скверно, что он почти болен. Он внимательно следил за ходом обсуждения, но думал в это время о том, как он до сих пор выдерживает на такой работе. Не пришло ли время понять, что он уже свое сделал? Что жизнь — это не только служба? Но в глубине души Валландер сознавал, почему он так удручен: он не видел никакой возможности для прорыва, ни единой трещинки в стене, которую бы они стали потихоньку расширять и наконец протиснулись бы через нее наружу. Нет, они не буксовали, у них по-прежнему имелось много зацепок. Загвоздка состояла в том, чтобы решить, в какую сторону двигаться. В расследовании всегда присутствует некий невидимый ориентир, по которому следственная группа может корректировать свой курс. Но на этот раз им не на что было опереться. Они уже не могли просто искать связь между тремя убитыми. Пошатнулась их уверенность в том, что эта связь действительно существует.

Через три часа собрание закончилось, им оставалось одно — продолжать работу. Оглядев усталые лица коллег, Валландер сказал, что всем им необходим отдых. Он отменяет все встречи, назначенные на воскресенье. Они прощаются до понедельника. Делать оговорок он не стал, все было ясно и так: если не случится ничего серьезного, если человек, который разгуливает по летней Швеции, не нанесет новый удар.

Валландер пришел домой во второй половине дня. Линда оставила ему записку, что не вернется до вечера. Он чувствовал себя усталым и лег спать. Через несколько часов проснулся, дважды набрал номер Байбы, но там никто не отвечал. Валландер позвонил Гертруд. Она сказала, что с отцом все как обычно. Разве что теперь он часто заводит разговор о поездке в Италию. Валландер пропылесосил в квартире и починил сломанную оконную петлю. Все это время он не переставал думать о неуловимом преступнике. В семь часов приготовил незамысловатый обед — замороженное тресковое филе с отварной картошкой. Потом расположился на балконе с чашкой кофе и стал рассеянно листать старый номер «Истадс Аллеханда». В четверть десятого пришла Линда, и они вместе сели на кухне пить чай. В воскресенье она пригласила Валландера прийти на репетицию спектакля, который они ставили вместе с Кайсой. Линда держалась очень загадочно и даже не хотела сказать, о чем спектакль. В половине двенадцатого оба отправились спать.

Валландер заснул почти сразу. Линда не спала и, лежа в кровати, слушала ночных птиц. Потом она тоже заснула. Дверь в ее комнату оставалась слегка приоткрытой.

* * *

Никто из них не слышал, как в начале третьего наружная дверь осторожно отворилась. Хувер был босиком. Он неподвижно застыл в коридоре и вслушался в тишину. Из комнаты слева от гостиной доносился мужской храп. Хувер осторожно двинулся в глубь квартиры. Дверь в одну из комнат была чуть приоткрыта. Девушка. Наверно, ровесница его сестры. Хувер не удержался и подошел ближе. Она спала и была полностью в его власти. Он вышел из комнаты и двинулся дальше, туда, откуда доносился храп. Комиссар Валландер лежал на спине, сбросив с себя почти все одеяло. Он крепко спал. Его грудная клетка поднималась и опускалась в глубоких волнообразных движениях.

Хувер смотрел на него не шевелясь.

Он думал о сестре, о том, что скоро она вырвется из тьмы, которая ее окружает. Вернется к жизни.

Он взглянул на спящего мужчину. Вспомнил девушку в соседней комнате — должно быть, его дочь.

Он принял решение.

Через несколько дней он сюда вернется.

Хувер покинул квартиру так же бесшумно, как и проник в нее. Запер дверь ключом, который вытащил из куртки полицейского.

Вскоре раздался шум мопеда. Потом шум растворился вдали, и снова воцарилась тишина.

Только по-прежнему пели ночные птицы.

27

Проснувшись на следующее утро, в воскресенье Валландер впервые за долгое время почувствовал себя выспавшимся. Шел девятый час. В щели между занавесками виднелся клочок синего неба. По-прежнему стояла прекрасная погода. Он еще полежал в постели, прислушиваясь к звукам в квартире. Затем встал, надел чистый халат и заглянул в комнату Линды. Она спала. На мгновение Валландеру показалось, что он перенесся в то время, когда она была еще ребенком. Он улыбнулся этому воспоминанию и пошел на кухню варить кофе. Термометр за окном уже показывал девятнадцать градусов. Когда кофе сварился, он приготовил для Линды поднос с завтраком. Он не забыл, что́ она любит. Яйцо (варить три минуты), поджаренный хлеб, несколько кусочков сыра, очищенный помидор и стакан воды. Он выпил кофе и дождался, пока будет без четверти девять. Тогда он отправился ее будить. Линда очнулась от сна сразу же, как только услышала свое имя. Увидев в его руках поднос, рассмеялась. Он сел в изножье кровати и смотрел, как она ест. Мысль о расследовании промелькнула в голове, когда он только проснулся, и больше не возвращалась. Такое уже случалось с Валландером, например, когда он вел трудное дело об убийстве пожилой крестьянской пары, жившей на уединенной ферме близ Кникарпа. Каждое утро расследование проносилось в его голове, и все детали, все вопросы, на которые они не могли найти ответ, втискивались в несколько коротких мгновений.

Линда отодвинула поднос и, потягиваясь, откинулась на кровати.

— Почему ты ходил ночью? — спросила она. — Тебе не спалось?

— Я спал как убитый. Я даже не вставал в туалет.

— Значит, мне все приснилось. Мне вдруг показалось, что ты открыл дверь и зашел ко мне в комнату.

— Это был сон. Я в первый раз спал, не просыпаясь.

Час спустя Линда вышла из дома. Они условились встретиться в семь у Остерпортсторга. Линда спросила, помнит ли он, что как раз в это время Швеция будет играть в одной восьмой финала против Саудовской Аравии. Валландер ответил, что ему нет до этого дела. В действительности же он поспорил, что Швеция победит со счетом 3:1, и уже заплатил Мартинсону сто крон. Оставшись один, Валландер достал гладильную доску и принялся за выстиранные рубашки. Удовлетворительно справившись с двумя, он устал и решил позвонить Байбе в Ригу. Байба сняла трубку почти сразу, и по ее голосу Валландер понял, что она рада его звонку. Он рассказал, что сейчас у него гостит Линда и что сегодня он выспался — впервые за несколько недель. Байба уже сворачивала свои дела в университете. Ей не терпелось поехать в Скаген, она ждала этой поездки, как ребенок. Повесив трубку, Валландер пошел в гостиную и включил на полную мощность «Аиду». Чувствуя себя счастливым и полным энергии, он уселся на балконе и внимательно прочел газеты за последние несколько дней. Впрочем, сообщения о ходе расследования он пропускал. Валландер решил, что до двенадцати будет только отдыхать, а потом снова возьмется за работу. Но осуществить этот план все же не удалось, потому что Окесон позвонил ему в четверть двенадцатого. Он уже успел обсудить просьбу Валландера с главой мальмёской прокуратуры: ответ на часть своих вопросов касательно Луизы Фредман Валландер получит уже в ближайшие дни. Однако было одно обстоятельство, которое вызывало у Окесона недоумение, и он решил об этом спросить:

— А не проще ли было задать все вопросы маме девушки?

— Не знаю, — сказал Валландер. — Я не уверен, что услышу от нее ту правду, которая мне нужна.

— Это какую же? Можно подумать, что правд несколько?

— Мама защищает свою дочь, — сказал Валландер. — Это естественно. Я бы вел себя точно так же. Даже если она согласится говорить со мной, на ее рассказе так или иначе отразится желание защитить своего ребенка. Больничный журнал и заключение врача говорят совсем на другом языке.

— Ну что ж, тебе виднее, — сказал Окесон и обещал перезвонить в течение дня, как только появятся новости.

Мысли Валландера невольно вернулись к расследованию. Он решил прихватить на балкон тетрадь, чтобы просмотреть рабочий план на следующую неделю. Но вскоре проголодался и решил, что в это воскресенье может позволить себе сходить в ресторан. Без нескольких минут двенадцать Валландер вышел из дома — весь в белом, как теннисист, на ногах сандалии. Он поехал в направлении Остерлена. Пожалуй, после ресторана можно будет заглянуть к отцу, подумал он. Если бы расследование не висело у него на шее, он пригласил бы на обед и его, и Гертруд. Но сейчас Валландеру хотелось побыть одному: в последние недели он почти все время был на людях, то вел разговоры с глазу на глаз, то заседал на оперативках.

Незаметно Валландер добрался до Симрисхамна. Он решил оставить машину у лодок и пройтись пешком. Прогулявшись, Валландер завернул в «Портовый кабак», чтобы пообедать. Он уединился за столиком в углу и принялся рассматривать других посетителей, которые наслаждались летней праздностью. А ведь среди них может оказаться тот, кого я разыскиваю, подумал Валландер. Если теория Экхольма верна, если преступник ведет совершенно нормальную жизнь, если внешне ничто не выдает в нем того внутреннего уродства, которое позволяет ему творить с людьми самые страшные вещи, то он действительно может находиться в этом зале.

И в эту минуту летний день уплыл у него из рук. Он начал заново перебирать все, что произошло. По какой-то причине, неясной для него самого, его мысли обратились к девушке, которая сгорела в рапсовом поле Саломонсона. Она не имела никакого отношения к остальным событиям, это было самоубийство, и невыясненным оставался только мотив; во всяком случае, ей не перебили позвоночник и не проломили топором голову. И все же Валландер начал именно с нее. Так случалось каждый раз, когда он мысленно повторял весь пройденный ими путь. Но именно в то воскресенье, в Симрисхамне, когда Валландер сидел в «Портовом кабаке», в его подсознании что-то беспокойно зашевелилось. Ему смутно припоминались чьи-то слова, связанные с погибшей девушкой. Валландер застыл с вилкой в руке, пытаясь вытащить их из глубин памяти на поверхность. Чьи слова? Что за слова? Какое отношение они имеют к делу? Посидев так некоторое время, он сдался. Но он знал, что рано или поздно все вспомнит. Его подсознание всегда требовало к себе терпеливого отношения.

Как будто желая доказать, что уж что-что, а терпение у него имеется, Валландер, против обыкновения, заказал перед кофе еще и десерт. По этому случаю он также с удовольствием отметил, что летние брюки, которые он в этом сезоне надел впервые, натягиваются на талии гораздо меньше, чем в прошлом году. Он съел яблочный пирог и лишь после этого попросил кофе. В течение следующего часа он еще раз прокрутил в голове весь ход расследования. Он старался взглянуть на цепь своих рассуждений так, как требовательный актер прочитывает текст новой пьесы. В каком месте цепи образовался разрыв? Где я оставил мысль недодуманной? Где я слишком небрежно соединил факты с обстоятельствами, упростил задачу и потому сделал неправильный вывод? Валландер мысленно прошел по дому Веттерстедта, вышел в сад, оттуда — на пляж; он превратился в преступника и бесшумной тенью следовал за своей жертвой. Забрался на крышу гаража и развернул комиксы «Фантом», дожидаясь, пока Веттерстедт сядет за письменный стол и, может быть, примется рассматривать коллекцию старых порнографических снимков. Затем он то же самое проделал с Карлманом: оставил мотоцикл позади сарая и поднялся проселочной дорогой на пригорок, с которого убийца вел наблюдение за садом жертвы. Время от времени Валландер делал пометки в тетради. Крыша гаража. Что он надеялся оттуда увидеть? Холм у дома Карлмана. Подзорная труба? Он методично перебирал все происшествия, не слыша и не видя суеты, которая творилась вокруг. Он снова посетил Хуго Сандина, снова переговорил с Сарой Бьёрклунд. Сделал себе пометку, чтобы побеседовать с ней еще раз. Может быть, теперь он на те же вопросы получит другие, более обдуманные ответы? И тогда чем они будут отличаться от прежних? Он долго думал о дочери Карлмана и о пощечине. О Луизе Фредман. О ее брате, который оказался таким благовоспитанным мальчиком. Вскоре Валландер заметил, что экскурс в прошлое заметно прибавил ему сил. Он отдохнул, усталость исчезла. Валландер подозвал официанта и расплатился. Только тут он заметил, что просидел в ресторане больше часа: прогулка в прошлое поглотила этот час. Он бросил взгляд на каракули в тетради, сделанные словно под гипнозом, и вышел из «Портового кабака». Уселся на одну из скамеек в парке по соседству с отелем «Свеа» и стал смотреть на море. Дул легкий теплый ветер. Команда парусной лодки с датским флагом вела безнадежную борьбу со спинакером.[6] Валландер перечитал свои торопливые заметки и подсунул тетрадь под себя.

Он думал о том, что связующие ниточки этого дела по-прежнему ускользают у них из рук. Думал о дочери Карлмана и о Луизе Фредман. Одна из них, узнав о смерти отца, пыталась покончить с собой, другая долгое время наблюдалась в психиатрической больнице. Неужели это простая случайность? Теперь он был уверен, что нет. Тогда получается, что Веттерстедт — исключение. Ведь взрослых детей было только двое. Валландеру вспомнились слова, как-то оброненные Рюдбергом. Если одно событие предшествует другому, это еще не значит, что с него все и началось. Не тот ли это случай? Валландер попробовал представить, что их преступник — женщина. Нет, невозможно. Недюжинная физическая сила, которую демонстрировал убийца, скальпы, топор, кислота в глазницах Фредмана. Нет, это — мужчина, решил Валландер. Мужчина, который убивает мужчин. А женщины тем временем убивают себя или становятся душевнобольными.

Валландер поднялся и перешел к другой скамейке, будто желая подчеркнуть, что это еще не единственно возможное объяснение. Густав Веттерстедт явно был замешан в темных делах, будь он хоть трижды министр юстиции. Между ним и Карлманом существует слабая, но очевидная связь. Предметы искусства, кражи, возможно, изготовление подделок. Но прежде всего — деньги. Что ж, если копнуть поглубже, то может оказаться, что у них и с Фредманом были какие-то делишки. В материалах, предоставленных Форсфельтом, Валландер ничего похожего не нашел, но сбрасывать эту версию со счетов все же не следовало. Они вообще ничего не должны сбрасывать со счетов, в этом-то и состояла их проблема. Но только так у них появлялся шанс докопаться до истины.

Валландер задумчиво наблюдал за датским парусником и за людьми на борту, которые теперь старались свернуть капризный парус. Валландер вытащил из-под себя тетрадь и прочитал последнее записанное им слово. Мистика. Убийства носили явно ритуальный характер. Так считал сам Валландер, на это обстоятельство во время последней оперативки указал и Матс Экхольм. Скальпы — это ритуал, каковым во все времена являлось собирание трофеев. Скальпы имеют такое же значение, как голова лося на стене в доме охотника. Скальп — это доказательство. Но доказательство чего? Кому оно нужно? Только ли преступнику или кому-то еще? Богу ли, дьяволу ли, порожденному его больным воображением? Другому ли человеку, который на вид так же невзрачен, неприметен и лишен какой-либо эффектности, как и сам преступник? Валландер задумался над тем, что Экхольм говорил о заклинании духов и обряде инициации. В этом случае жертвоприношение совершалось во благо другого человека — того, кто желал что-то получить. Богатство, талант, здоровье. Да мало ли что. Например, в одну банду мотоциклистов можно было попасть, только пройдя жестокое испытание и показав, на что ты способен. В США нередки были случаи, когда для вступления в какое-то общество требовалось убить случайного человека или любого, на кого тебе укажут. Страшное поветрие уже начало распространяться и в Швеции. Тут Валландер остановился. Он знал, что в Сконе существуют банды мотоциклистов, вспомнил сарай у Карлманова холма. В голову пришло невероятное: след, или, лучше сказать, отсутствие следа, ведет к банде мотоциклистов. Он старательно отогнал от себя эту мысль, хотя понимал, что исключать нельзя ровным счетом ничего.

Валландер снова пересел на первую скамейку. Вернулся к началу пути. Он понял, что должен с кем-то поговорить, иначе ему не продвинуться вперед ни на йоту. Он подумал об Анн-Бритт Хёглунд. Удобно ли беспокоить ее вечером в воскресенье? Валландер направился к машине. Позвонил. Анн-Бритт дома. Будет очень рада его видеть. Чувствуя угрызения совести, он отменил визит к отцу. Сейчас ему необходимо представить свои рассуждения на суд другого человека. Именно сейчас, пока он не запутался.

Валландер ехал в Истад, немного превышая допустимую скорость. Насколько он знал, никаких проверок на то воскресенье не намечалось.

В три часа он затормозил перед домом Анн-Бритт. Она встретила его в светлом летнем платье. Двое ее детей играли на участке соседей. Анн-Бритт предложила Валландеру сесть на подвесную садовую скамеечку, а сама расположилась в плетеном кресле.

— Я действительно не хотел тебе мешать, — сказал он. — Ты бы вполне могла отказаться.

— Вчера я была очень усталой, — ответила она. — И все мы были усталые. И сейчас — тоже. Но сегодня мне все-таки немного лучше.

— Да, прошлой ночью вся наша команда отсыпалась, — сказал Валландер. — Иногда наступает такой момент, когда чувствуешь, что уже ничего не можешь из себя выжать. Выходит только пустая и серая усталость. Вчера как раз наступил такой момент.

Валландер рассказал о своей поездке в Остерлен, о том, как он пересаживался с одной скамейки на другую.

— Я проделал заново весь наш путь, — сказал он. — Иногда это приводит к неожиданным открытиям. Впрочем, ты и сама это знаешь.

— Я очень надеюсь на Экхольма, — сказала Анн-Бритт. — Если программа хорошая, компьютер пройдет все следственные материалы вдоль и поперек и, как знать, может быть, выявит какие-то неожиданные взаимосвязи. Компьютеры не умеют думать. Но иногда умение комбинировать оказывается полезнее.

— Я не доверяю компьютерам. Наверно, старею, — сказал Валландер. — Но это не значит, что я желаю Экхольму неудачи. Ему и его бихевиористским подходам. Лишь бы они помогли нам поймать убийцу. Мне все равно, в чью ловушку он попадется, лишь бы попался. И поскорее.

Анн-Бритт серьезно взглянула на него.

— Он снова убьет?

— Думаю, да. Не могу сформулировать четко, но чувствую, что в нашей картине преступления есть какая-то неполнота. Чего-то в ней недостает. И это меня пугает. Это значит, что убийца может нанести новый удар.

— Как мы найдем место, где убили Фредмана? — спросила Анн-Бритт.

— Мы его не найдем. Только если повезет. Или если объявится свидетель.

— Я изучала сообщения, которые к нам поступают. Искала, не слышал ли кто-нибудь крика. Пока ничего не нашла.

Воцарилось молчание. Валландер медленно покачивался на своем пластиковом ложе.

— Решение редко приходит вдруг, на ровном месте, — сказал он, когда пауза слишком затянулась. — Там в парке, на скамейке я спрашивал себя: а не держал ли я уже в руках ключ к загадке? Ведь я мог случайно наткнуться на верный след. И не заметить его.

Анн-Бритт молча обдумывала его слова, время от времени поглядывая на соседский участок, где играли дети.

— Убийца снимает скальпы, выжигает глаза кислотой. К такому нас в полицейской школе не готовили, — произнесла она. — Я уже тогда подозревала, что действительность окажется более непредсказуемой.

Валландер молча кивнул. Затем, собравшись с духом, но не чувствуя в себе особой уверенности, он рассказал ей все, о чем думал на протяжении нескольких часов в Симрисхамне. Он знал по опыту, что публичное выступление хорошо проясняет мысли, гораздо лучше, чем если человек проговаривает их про себя. Он позвонил Анн-Бритт в надежде, что благодаря ее присутствию наконец уловит тот сигнал, который ему посылало подсознание и который до сих пор не достигал цели. Она слушала Валландера очень внимательно — сидя перед ним, как ученик у ног наставника, — но ни разу не перебила и не сказала, что здесь он ошибается или делает неправильный вывод. Дослушав до конца, она сказала только, что потрясена его проницательностью и умением собирать воедино весь необозримый материал расследования. Ей бы с этим ни за что не справиться. Анн-Бритт не могла ничего ни убавить, ни прибавить к его словам. Даже если уравнение Валландера составлено верно, оно содержит слишком много неизвестных. И Анн-Бритт Хёглунд бессильна ему помочь — так же, как и все остальные.

Она принесла чашки и термос с кофе. Тут прибежала младшая дочь и забралась к Валландеру на скамеечку. На мать она не похожа. Наверное, девочка пошла в отца. Сейчас он, кажется, в Саудовской Аравии, вспомнил Валландер. Внезапно он понял, что ни разу его не видел.

— Твой муж — просто ходячая загадка, — сказал он вслух. — Я уж начинаю сомневаться, существует ли он вообще. Может, ты его придумала?

— Иногда я сама задаю себе этот вопрос, — ответила Анн-Бритт и засмеялась.

Девочка убежала в дом.

— Что дочь Карлмана? — спросил Валландер, провожая ребенка взглядом. — Как у нее дела?

— Сведберг вчера звонил в больницу. Положение по-прежнему критическое. Но у меня все же сложилось впечатление, что сейчас врачи настроены более оптимистично.

— Она не оставила письма?

— Ничего.

— Я понимаю, что она прежде всего просто человек, — проговорил Валландер. — Но ничего не могу с собой поделать: для меня она в первую очередь — свидетель.

— Свидетель чего?

— Чего-то, что имеет отношение к смерти ее отца. Трудно поверить, что она случайно выбрала для самоубийства именно это время.

— По-моему, ты сам не очень уверен в том, что говоришь.

— Да, я действительно не уверен, — ответил Валландер. — Я иду на ощупь, вслепую. В этом деле мы располагаем пока только одним неоспоримым фактом — тем, что нам никак не удается взять след.

— Иными словами, неизвестно, движемся ли мы в правильном направлении или ложном.

— Или ходим по кругу. А может быть, топчемся на месте, и движутся только декорации вокруг нас. А мы и не подозреваем об этом.

Прежде чем задать следующий вопрос, Анн-Бритт долго колебалась.

— Может быть, нас слишком мало? — спросила она.

— До сих пор я упирался изо всех сил, — сказал Валландер. — Но теперь я начинаю сомневаться. Сегодня утром вопрос встал особенно остро.

— Пер Окесон?

Валландер кивнул.

— А что мы, собственно, теряем?

— Маленькая группа более мобильна. Конечно, можно возразить, что, мол, одна голова хорошо, а две лучше. Да и Окесон справедливо говорит, что тогда мы бы могли идти широким фронтом. Инфантерия рассредоточивается и покрывает большее пространство.

— Такое впечатление, что мы устраиваем облаву.

Валландер кивнул. Ее сравнение было точным. Оставалось только добавить, что облаву они устраивают на едва знакомой местности и даже толком не знают, кого искать.

— Мы чего-то не замечаем, — сказал Валландер после некоторого молчания. — Я все время пытаюсь вспомнить слова, которые кто-то обронил вскоре после убийства Веттерстедта. Но я не помню, кто это был. Я знаю только, что это важно. Тогда я этого еще не понимал.

— Ты всегда говорил, что в полицейском деле победу одерживает тот, у кого больше терпения.

— Это верно. Но у всякого терпения есть предел. К тому же кто поручится, что прямо в эту минуту не совершается новое преступление. Возможно, сейчас погибает человек. Задача полиции — не только раскрыть уже совершенное убийство. Предотвратить несчастье. Вот что всегда будет оставаться нашей обязанностью. И сейчас это очевидно, как никогда.

— Мы не можем делать больше того, что делаем.

— Откуда это известно? — возразил Валландер. — Откуда известно, что мы уже исчерпали все свои возможности?

Анн-Бритт ничего не ответила. Валландер бы и сам затруднился ответить на свой вопрос.

Он посидел у Анн-Бритт еще некоторое время. В половине пятого она предложила ему остаться на обед, но он вежливо отказался.

— Спасибо, что зашел, — сказала Анн-Бритт, проводив Валландера до калитки. — Будешь смотреть матч?

— Нет. Я встречаюсь с дочерью. Но думаю, что мы победим 3:1.

Она смотрела на него с удивлением.

— Я тоже поставила на этот счет.

— Значит, мы оба выиграем. Или оба проиграем.

— Спасибо, что зашел, — повторила она.

— За что спасибо? — удивился Валландер. — За то, что я испортил тебе воскресенье?

— Ты думал, что я скажу что-нибудь дельное. За это и спасибо.

— Я говорил это раньше, скажу и теперь: ты очень толковый полицейский. К тому же ты веришь, что компьютеры способны не только облегчить нам работу, но и улучшить ее. О себе бы я этого не сказал. Но, может быть, ты меня переубедишь.

Валландер сел в машину и поехал в город. По дороге он зашел в магазинчик, который работал, несмотря на выходной день, и сделал кое-какие покупки. Придя домой, Валландер расположился в кресле на балконе и стал дожидаться семи часов. Незаметно он задремал: сказывалось недосыпание. Однако без пяти семь Валландер уже стоял на Остерпортсторге. Пришла Линда и повела его в пустующий магазин неподалеку. Им с Кайсой временно разрешили использовать его как репетиционную базу. Девушки установили там несколько фотоламп и принесли стул для своего гостя. Валландеру было не по себе, он боялся чего-нибудь не понять или не вовремя засмеяться. Линда и Кайса исчезли в соседней комнате. Валландер ждал. Они появились через четверть часа, переодетые в одинаковые платья. Девушки управились с незамысловатыми декорациями, и репетиция началась. Оказалось, что спектакль продолжается примерно час и речь в нем идет о близнецах. Валландер чувствовал напряжение, так как был здесь единственным зрителем. Он больше привык сидеть в безопасной темноте, вместе с другими людьми, как это бывало на оперных представлениях в Мальмё и Копенгагене. Больше всего он боялся, что Линда окажется плохой актрисой. Но уже через несколько минут он понял, что эта парочка написала весьма лукавый текст, представив в нем, критично и с метким юмором, современную Швецию. Иногда они сбивались, иногда он замечал, что их игра не вполне убедительна. Но он видел, что девочки верят в то, что делают, и от этого чувствовал себя счастливым. Когда представление закончилось и они спросили его мнение, он честно сказал, что потрясен. Все было здорово, и он надолго запомнит их спектакль. Валландер видел, что Линда испытующе смотрит на него, желая понять, насколько он искренен, а убедившись, что отцу не приходится кривить душой, очень обрадовалась. Они вместе вышли на улицу.

— Не думал, что ты на это способна, — сказал Валландер. — Я-то считал, что ты хочешь стать дизайнером по мебельной обивке.

— Еще ничего не потеряно. Дай мне попробовать свои силы.

— Конечно, пробуй, — ответил он. — В молодости времени хоть отбавляй. Не то что у старого полицейского вроде меня.

Линда и Кайса хотели порепетировать еще часок-другой. Договорились, что Валландер будет ждать Линду дома.

Стоял славный летний вечер. Валландер медленно шел по Мариягатан, его переполняли впечатления. Несмотря на рассеянность, он заметил, что машины сигналят. Значит, Швеция победила. Валландер спросил у прохожего, как закончился матч — Швеция выиграла со счетом 3:1. Валландер рассмеялся. Затем его мысли вернулись к дочери. Ведь в сущности, он о ней почти ничего не знает… Пока он даже не спросил, есть ли у нее парень.

В половине десятого Валландер переступил порог квартиры. Не успел он захлопнуть дверь, как раздался телефонный звонок. Сразу засосало под ложечкой. Услышав голос Гертруд, Валландер успокоился.

Но — слишком рано. Гертруд была очень взволнованна, и поначалу он едва понимал, что она говорит. Валландер попросил ее успокоиться.

— Ты должен приехать, — сказала она. — Немедленно.

— Что случилось?

— Я не знаю. Но твой отец принялся жечь картины. Он сжег все, что было в мастерской. И запер дверь. Ты должен приехать.

Она положила трубку, чтобы он не тратил время на расспросы. Валландер стоял, уставившись на телефон.

Затем поспешно написал записку для Линды и оставил перед дверью на коврике.

Через несколько минут он уже был на пути в Лёдеруп.

28

Валландеру пришлось остаться в Лёдерупе на ночь.

Пока он ехал в машине, в голову приходили самые страшные мысли. Наконец он затормозил у маленького сада. Гертруд встретила его во дворе. Валландер понял, что она плакала, хотя сейчас уже взяла себя в руки и отвечала на его вопросы сдержанно. Помутнение рассудка, если это было оно, случилось у отца совершенно внезапно. Был летний воскресный вечер, они сидели и обедали; казалось, все идет как обычно. Они ничего не пили. После еды отец, по своему обыкновению, отправился на бывшую конюшню, где теперь помещалась мастерская. Неожиданно до Гертруд донесся шум. Выйдя на крыльцо, она увидела, что отец выкидывает в сад пустые банки из-под красок. Сначала она думала, что он хочет навести в мастерской порядок: там было достаточно хлама. Но когда в сад полетели неиспользованные картинные рамы, Гертруд решила вмешаться. Она подошла и спросила, что он делает, — отец не ответил. Вид у него был отсутствующий, он как будто не слышал, что к нему обращаются. Тогда Гертруд схватила отца за руку, но тот вырвался и заперся внутри. Через окно она видела, как отец разводит в камине огонь, а когда он начал рвать картины и засовывать в самое пламя, бросилась звонить Валландеру. Все это Гертруд рассказала, пока они спешили через сад к мастерской. Валландер увидел, что из трубы валит серый дым. Он подошел к окну и заглянул внутрь. Отец походил на дикаря или сумасшедшего. Волосы дыбом, очков нет — должно быть, он их потерял — мастерская полностью разгромлена. Отец шлепал босиком по лужам разлитых красок и топтал разбросанные по полу холсты. Валландеру показалось, что из камина выглядывает ботинок. Отец продолжал рвать картины и швырять куски в огонь. Валландер постучал в окно. Отец не обратил на него никакого внимания. Валландер подергал дверь — действительно заперто. Тогда он стал с силой барабанить в нее и кричать, что это он, его сын. Никакого ответа. Шум внутри продолжался. Валландер огляделся в поисках чего-нибудь, чем можно было выломать дверь. Он знал, что весь свой инструмент отец хранит в мастерской, в той самой комнате, где он теперь заперся. Валландер мрачно оглядел дверь, которую сам когда-то навешивал. Снял куртку и протянул Гертруд. Взяв небольшой разбег, он изо всех сил налег на дверь плечом. Дверная коробка затрещала, и он ввалился в комнату, стукнувшись головой о тачку. Отец лишь бросил на него отсутствующий взгляд и продолжал рвать картины. Гертруд тоже хотела войти, но Валландер жестом приказал ей оставаться снаружи. Однажды ему уже приходилось наблюдать отца в таком состоянии — отсутствующий вид и маниакальное помутнение рассудка: тогда он, в пижаме и с сумкой в руке, брел через глинистое поле. Валландер обнял отца за плечи и принялся успокаивать. Спросил, не случилось ли чего-нибудь. Сказал, что картины хорошие, лучше не бывает, а глухари так просто замечательные. Ничего особенного не произошло, никто не застрахован от случайного срыва. Но сейчас пора кончать с этой бессмысленной топкой, к чему топить посреди лета? Сейчас они приберут в мастерской и обсудят предстоящую поездку в Италию. Валландер говорил, не останавливаясь и крепко держа отца за плечи, — не как арестованного, но будто удерживая его в действительности. Отец совсем притих и близоруко смотрел на сына. Не переставая говорить, Валландер нашел взглядом его раздавленные очки. Гертруд по-прежнему оставалась снаружи. Он коротко спросил, есть ли у отца запасные. Запасные очки у отца были, и она побежала за ними в дом. Вернувшись, протянула Валландеру, а тот, протерев рукавом, посадил их отцу на нос. Все это время он не переставал его успокаивать, повторяя одни и те же слова, словно единственную затверженную наизусть молитву. Сначала отец глядел на него неуверенно и смущенно, но постепенно удивление брало верх. Теперь он окончательно пришел в себя, и Валландеру больше не нужно было держать его за плечи. Отец опасливо обвел взглядом произведенное им опустошение.

— Что здесь случилось? — спросил он. Валландер понял, что отец ничего не помнит. Никакого буйства будто и вовсе не было. Те несколько часов начисто стерлись из его памяти. Гертруд заплакала. Валландер строго приказал ей идти на кухню варить кофе. Они к ней скоро присоединятся. Тут отец, казалось, начал догадываться, что разгром в мастерской — дело его рук.

— Неужели все это я натворил? — спросил он и с тревогой посмотрел на Валландера, как будто боялся услышать ответ.

— Любому человеку когда-нибудь все надоедает, разве нет? Но теперь все позади. А навести в мастерской порядок совсем не сложно.

Отец взглянул на выломанную дверь.

— А зачем летом двери? — поспешно сказал Валландер. — Римляне в сентябре вообще не запирают дверей. Тебе надо привыкать. Заранее.

Отец медленно обошел мастерскую, разглядывая последствия буйства, причин которого не знал ни он сам, ни кто-либо другой. Валландер видел, что отец никак не возьмет в толк, что же с ним случилось, как это все могло произойти. У Валландера застрял ком в горле: отец казался ему таким беспомощным, покинутым, что он и сам растерялся. Он поднял сломанную дверь, прислонил к стене и принялся наводить порядок. Оказалось, что многие из картин уцелели. Отец сидел на скамеечке возле верстака и следил за передвижениями сына. Пришла Гертруд и сказала, что кофе готов. Валландер попросил ее увести отца в дом, а сам вернулся к машине и позвонил Линде. Репетиция уже закончилась. Линда спросила, все ли в порядке. Ей с трудом удалось разобрать записку, которую Валландер нацарапал перед уходом. Он не хотел пугать дочь и просто сказал, что дедушка почувствовал себя плохо. Сейчас все уже прошло, но он на всякий случай переночует в Лёдерупе. Поговорив с Линдой, Валландер отправился на кухню. Отец устал и вскоре пошел спать, а они с Гертруд просидели за кухонным столом несколько часов. Припадок мог иметь только одно объяснение: болезнь подкрадывалась все ближе. Но когда Гертруд сказала, что о поездке в Италию не может быть и речи, Валландер запротестовал. Он готов нести ответственность за своего отца. Он не боится отправиться с ним в далекое путешествие. Все остается в силе, если отец сам не передумает и если он по-прежнему будет на ногах.

Той ночью Валландер спал в столовой на раскладной кровати. Долгое время он лежал с открытыми глазами, глядя в светлую летнюю ночь, и только потом заснул.

Утром они с отцом пили кофе, казалось, все было забыто. Отец никак не мог понять, что случилось с дверью, и Валландер сказал, что это он снял ее с петель. В мастерской нужно поставить новую дверь, и он сам берется это сделать.

— Да где уж тебе, — буркнул отец. — У тебя даже нет времени, чтобы позвонить, предупредить, что приедешь.

Последние слова окончательно убедили Валландера, что все вернулось на круги своя. Без нескольких минут семь он выехал из Лёдерупа и направился в Истад. Он уезжал с сознанием того, что подобное будет повторяться; он с содроганием представил, что бы могло произойти, не окажись рядом Гертруд.

В четверть восьмого Валландер вошел в двери полицейского управления. Погода по-прежнему стояла прекрасная. Все говорили о футболе. Полицейские были одеты по-летнему, и собственно на полицейских походили только те, кто обязан был ходить в форме. Валландер подумал, что и сам он, весь в белом, мог бы легко сойти за персонажа итальянской оперы — одной из тех, что ему доводилось слушать в Копенгагене. У дежурной части его остановила Эбба и подозвала к телефону. Звонил Форсфельт. Несмотря на ранний час, у него уже были для Валландера кое-какие новости. Нашелся паспорт Бьёрна Фредмана: он был спрятан в тайнике у него на квартире. Там же оказалась крупная сумма валюты. Валландер спросил об отметках в паспорте.

— Должен тебя разочаровать, — сказал Форсфельт. — Паспорт выдан четыре года назад. За это время в нем появились штемпели Турции, Марокко и Бразилии. Это все.

Валландер был действительно разочарован. Хотя, что он, собственно, надеялся там найти? Форсфельт обещал прислать факс со всеми подробностями относительно паспорта и штемпелей. Оказалось, что у него в запасе есть еще одна новость. Правда, она не имела непосредственного отношения к делу, но все же могла навести Валландера на свежую мысль.

— Когда мы искали паспорт, то нашли ключи от чердака. Там, в залежах всякого хлама, оказался ящик с несколькими старинными иконами. Мы быстро установили, что иконы были похищены. И знаешь откуда?

Валландер задумался, с ходу в голову ничего не приходило.

— Кража из дома неподалеку от Истада, — сказал Форсфельт. — Несколько лет тому назад. Дом принадлежал Густаву Торстенсону и после его смерти был объявлен в наследство.

Валландер начал что-то припоминать. Один из двух адвокатов, убитых в прошлом году. У старшего в подвале была целая коллекция икон. Теперь одна из них висит у Валландера в спальне: он получил ее в подарок от секретаря покойного. Наконец Валландер вспомнил и кражу: ей занимался Сведберг.

— Вот все и выяснилось, — сказал он. — Полагаю, дело не закрыто?

— Тебе поручат довести его до конца.

— Не мне, а Сведбергу.

Форсфельт спросил, удалось ли добиться встречи с Луизой Фредман. Валландер пересказал последний разговор с Окесоном.

— Если нам немного повезет, то кое-какие новости появятся уже в течение дня, — заключил он.

— Надеюсь, ты будешь держать меня в курсе.

— Разумеется.

Повесив трубку, Валландер сверился со своей памяткой: он всегда составлял список вопросов, на которые им пока не удавалось найти ответ. Одни вопросы уже можно было вычеркнуть, другие он решил обсудить на оперативке. До ее начала оставалось совсем немного времени. Однако перед собранием Валландер еще успел заглянуть в комнату стажеров, где шла обработка всех поступающих сообщений. Его интересовали данные, которые бы помогли точно установить место убийства Фредмана. Для них это бы стало хорошим подспорьем.

Одного стажера, с короткой стрижкой и умными глазами, звали Турен. Валландер знал, что в управлении его считают толковым парнем.

— Так значит, вас интересуют люди, которые в понедельник, двадцать седьмого июня, слышали крики или видели автофургон марки «форд»? — уточнил Турен, после того как Валландер изложил им суть дела.

— Да, именно так.

Стажер покачал головой.

— Такое я бы запомнил, — сказал он. — В одной квартире, в Рюдсгорде, кричала женщина. Но это было во вторник. И женщина была пьяная.

— Ну, это нам вряд ли пригодится. Если появятся новости, сразу сообщите мне.

Валландер направился в конференц-зал. Возле дежурной части он заприметил Хансона, беседующего с каким-то журналистом. Валландер узнал этого парня: он представлял одну из основных вечерних газет. Вот только какую, Валландер не мог вспомнить. Однако вскоре Хансон уже занял свое привычное место в конференц-зале. Не успели они начать, как в комнату вошел Пер Окесон и сел на дальнем конце стола. Валландер вопрошающе вскинул брови — Окесон кивнул. Значит, есть новости. Валландеру не терпелось узнать их, но вначале он все же предоставил слово Анн-Бритт: она располагала последней информацией из больницы, где находилась дочь Карлмана. По мнению врачей, теперь ее жизнь вне опасности, и с девушкой можно будет встретиться уже в ближайшие сутки. Договорились, что в больницу поедут Анн-Бритт и Валландер. Затем комиссар быстро прошелся по списку вопросов, которые пока оставались открытыми. Многие пробелы тут же восполнил Нюберг. Он, как всегда, тщательно подготовился к оперативке и принес готовые результаты экспертиз. Впрочем, никаких сенсаций не последовало. В основном экспертизы только подтвердили их прежние умозаключения. Всеобщий интерес вызвали только частички коричневых водорослей, обнаруженные на одежде Фредмана. Значит, в тот день Бьёрн Фредман был где-то недалеко от моря. Валландер задумался.

— Где именно обнаружены частички водорослей? — спросил он.

Нюберг сверился с записями.

— На спинке пиджака.

— Очевидно, его убили у моря, — сказал Валландер. — Насколько я помню, в тот вечер было не очень ветрено. Но на берегу шум ветра усиливается. Этим может объясняться тот факт, что никто ничего не слышал.

— Если бы убийство произошло на пляже, мы бы нашли песок, — заметил Нюберг.

— Оно могло произойти на яхте, — предположил Сведберг.

— Или на пристани, — вставила Анн-Бритт.

Вопрос повис в воздухе. Конечно, они не в силах обыскать тысячи прогулочных яхт и пристаней. Валландер только заметил, что нужно будет с особым вниманием отслеживать информацию, которая поступает от людей, живущих близ моря.

Наконец слово взял Окесон.

— Мне удалось навести некоторые справки относительно Луизы Фредман, — начал он. — Вряд ли я должен напоминать, что информация строго конфиденциальная и ни под каким видом не должна обсуждаться за пределами следственной группы.

— Мы будем немы, как рыбы, — обещал Валландер.

— Луиза Фредман находится в больнице св. Ларса в Лунде. Она попала туда больше трех лет назад. Диагноз — глубокий психоз. Она не разговаривает, временами отказывается принимать пищу. Никаких признаков улучшения не наблюдается. Луизе семнадцать лет. Судя по фотографии, она очень красива.

В комнате стало тихо. Валландер знал, что всем было больно услышать такое о молоденькой девочке. Ему тоже стало не по себе.

— Как правило, психоз не появляется на ровном месте, — произнес Экхольм.

— Ее забрали в больницу в пятницу, девятого января 1991 года, — продолжал Окесон, заглянув в свои бумаги. — Насколько я понимаю, болезнь грянула, как гром среди ясного неба. Луиза неделю отсутствовала дома. Тогда же появились серьезные проблемы в школе, и она там почти не появлялась. Подозревали наркотики. Но сильных она не употребляла. В основном амфетамины. Возможно, кокаин. Когда Луизу подобрали в парке Пильдамм, она была совершенно невменяемой.

— У нее были телесные повреждения? — спросил Валландер, который слушал Окесона очень внимательно.

— Нет, если судить по материалам, которыми я на данный момент располагаю.

Валландер задумался.

— Значит, с ней нам поговорить не удастся, — сказал он чуть погодя. — Но я должен знать, были ли у нее телесные повреждения. И еще мне нужно поговорить с теми, кто ее нашел.

— Прошло три года… — сказал Пер Окесон. — Но, думаю, людей разыскать можно.

— Я поговорю с Форсфельтом из мальмёского криминального отдела, — продолжал Валландер. — Если ее подобрали в парке Пильдамм, в невменяемом состоянии, то на место наверняка выезжал полицейский патруль. Где-то должен храниться рапорт.

— А почему тебя так интересуют телесные повреждения? — спросил Хансон.

— Потому что картина происшедшего должна быть как можно более полной.

Закончив с Луизой Фредман, они двинулись дальше. Экхольм пока не мог им ничего сообщить. Он дожидался результатов компьютерной обработки всех материалов в надежде, что машина выдаст какие-нибудь интересные комбинации.

Валландер перешел к вопросу о подкреплении. Начальник полиции лена дал согласие на то, чтобы к ним прислали интенданта из Мальмё, и середине дня тот уже будет в Истаде.

— Что за интендант? — спросил Мартинсон, прежде хранивший молчание.

— Стуре Хольмстрём.

— Впервые слышу.

Оказалось, что остальные тоже ничего не слышали о Стуре Хольмстрёме. Валландер обещал позвонить Форсфельту и навести справки.

Затем он снова повернулся к Перу Окесону.

— Нужно решить, стоит ли нам запрашивать подкрепление, — сказал он. — Каково будет общее мнение? Я хочу, чтобы высказались все, и обещаю подчиниться большинству. Хотя по-прежнему сомневаюсь, чтобы разрастание следственной группы повысило качество нашей работы. Боюсь, как бы мы не потеряли темп. По крайней мере, в первое время. Но мне бы хотелось услышать, что думают остальные.

Оказалось, что все думали разное: Мартинсон и Сведберг были за то, чтобы привлечь к расследованию больше людей, Анн-Бритт Хёглунд, напротив, соглашалась с Валландером, а Хансон и Экхольм вообще предпочли не иметь собственного мнения на этот счет. Валландер чувствовал, как ответственность за принятие решения тяжелым грузом ложится на его плечи. Пер Окесон предложил подождать еще несколько дней.

— Если произойдет еще одно убийство, у нас не будет выбора. А пока оставим все как есть.

Оперативка закончилась без нескольких минут десять, и все разошлись по местам. Валландер отправился к себе. Чувство опустошенности и усталости, которое владело им все воскресенье, теперь исчезло. Он был доволен сегодняшним совещанием: вперед они, правда, не продвинулись, но зато показали друг другу, что их энергия и воля не сломлены.

Валландер собрался звонить в Мальмё, но тут в дверях появился Мартинсон.

— Я тут подумал об одной вещи, — сказал он и прислонился к дверному косяку.

Валландер ждал.

— Луиза Фредман плутала по парковым дорожкам, — продолжал Мартинсон. — Вот я и подумал, что тут есть какое-то сходство с той девушкой, которая бегала по рапсовому полю.

Мартинсон прав. Сходство есть, хотя и отдаленное, подумал Валландер.

— Пожалуй, — сказал он вслух. — Жаль только, что они не имеют друг к другу никакого отношения.

— И все равно странно.

Мартинсон собрался уходить, но снова задержался в дверях.

— На этот раз ты угадал, — сказал он.

Валландер кивнул.

— Я знаю. И Анн-Бритт тоже.

— Поделите тысячу на двоих.

— Когда принимаются ставки на следующий матч?

— Еще успеется, — сказал Мартинсон и вышел.

Валландер набрал номер.

Дожидаясь ответа, он выглянул в открытое окно. По-прежнему стояла чудная погода.

Но на другом конце провода раздался голос Форсфельта, и все мысли о погоде сразу забылись.

Вечером, в начале десятого, Хувер вышел из подвала. Перед тем он долго стоял над куском черного шелка, на котором были разложены наточенные топоры, и выбирал. В конце концов он остановился на самом маленьком — единственном, который пока еще не был в деле. Хувер заткнул топор за широкий кожаный пояс, надел шлем и вышел на улицу. Как и всегда в таких случаях, ботинки он оставил в подвале.

Вечер был очень теплым. Хувер избегал больших трасс, заранее наметив маршрут по карте. На дорогу, по его расчетам, уйдет почти два часа. В начале двенадцатого он будет на месте.

Накануне ему пришлось изменить планы. Неожиданно вернулся человек, которому в прошлый раз удалось улизнуть за границу. Хувер решил больше не рисковать, он не мог позволить ему уйти во второй раз. Он прислушался к сердцу Геронимо. Ритмичный стук барабана в его груди дал ответ. Ждать нельзя. Нельзя упускать случай.

Сквозь пластик шлема летний пейзаж казался синим. Слева краешком глаза он видел море, мигающий свет судов и датский берег. Хувер был взволнован и счастлив. Уже совсем скоро он принесет сестре последнюю жертву и наконец выведет ее из тумана, в котором она блуждала до сих пор. Она вернется к жизни в самый разгар лета.

В начале двенадцатого Хувер был в городе. Еще через пятнадцать минут он остановился невдалеке от большого особняка, скрытого в глубине старого сада. Он взял цепь и пристегнул мопед к фонарному столбу. По другой стороне улицы прогуливалась пожилая пара с собакой. Он подождал, пока они пройдут, снял шлем и засунул в рюкзак. Невидимый в тени деревьев, Хувер бросился на другой конец сада — туда, где начиналось футбольное поле. Он спрятал рюкзак в траве и стал пробираться сквозь живую изгородь, в которой предусмотрительно проделал лаз. Кустарник царапался и колол ему руки и ноги. Но Хувер научился не чувствовать боли. Геронимо не потерпит ни малейшего проявления слабости. Его цель свята, так говорится в книге, которую он получил от сестры. Для достижение цели потребуются все его силы, и он готов пожертвовать ими без остатка.

Он пробрался в сад чудовища и теперь находился к нему как никогда близко. В верхнем этаже горел свет, нижний был темен. Он вспомнил, что сестра бывала здесь прежде, и эта мысль привела его в бешенство. Она рассказывала ему о доме, и Хувер еще тогда решил, что спалит его дотла. Но — не сейчас. Позже. Он крадучись приблизился к подвальному окошку и осторожно вынул раму: крепеж был выкручен заранее. Пролезть внутрь не составило для него никакого труда. Он знал, что попадет в погреб, где раньше хранились зимние яблоки. Там и теперь чувствовался их слабый кисловатый запах. Хувер прислушался. Все тихо. Он прошмыгнул вверх по лестнице, ведущей из подвала, и очутился в просторной кухне. По-прежнему тишина. Только слышно, как вода шумит в трубах. Хувер включил духовку и, оставив дверцу открытой, двинулся на верхний этаж. В руке он сжимал топор. Хувер был совершенно спокоен.

Дверь в ванную была чуть приоткрыта. В темноте коридора он различил человека, которого должен убить. Тот стоял перед зеркалом, намыливая себе лицо. Хувер бесшумно скользнул по коридору и встал за дверью в ванную комнату. Затаился. Когда мужчина погасил в ванной свет, Хувер занес топор. Один удар — и мужчина повалился на ковер, не издав ни единого звука. Хувер срезал полоску кожи с его темени и сунул в карман. Затем стащил тело вниз по лестнице. Пижамные штаны, в которые был одет убитый, сползли и волочились следом, зацепившись за одну ногу. Хувер старался не смотреть на него.

Дотащив тело до кухни, он прислонил его к откинутой дверце духовки. Сунул голову трупа в жар и покинул дом тем же путем, каким проник в него.

В утренних сумерках он закопал скальп под окном сестры. Теперь оставалось принести ей всего одну, дополнительную жертву. Он закопает в землю последний скальп. И все кончится.

Он думал о том, что предстояло сделать. О мужчине, который сидел рядом с ним на диване и даже не подозревал о священной миссии, возложенной на Хувера.

Он еще не решил, возьмет ли с собой девушку. Ту, что спала в комнате по соседству.

Теперь он должен отдохнуть. Скоро рассвет.

Завтра он примет последнее решение.

Сконе

5–8 июля 1994 г.

29

Вальдемар Шёстен, мужчина средних лет, инспектор-криминалист из хельсинборгского полицейского управления, в теплое время года все свои свободные часы посвящал старой, тридцатых годов, лодке красного дерева, которая когда-то случайно попала в его руки. Он не собирался изменять своему обыкновению и пятого июля, во вторник, когда без нескольких минут шесть поднял жалюзи в спальне. Шёстен жил в недавно отремонтированном доходном доме в центре города. Пройти одну улицу, пересечь железнодорожные пути, потом территорию порта — и он уже у пролива. Погода стояла прекрасная, в точности как обещали газеты. Отпуск у Шёстена начнется не раньше чем через три недели. Предвкушая последний рабочий день, он каждое утро проводил в гавани для прогулочных лодок, до которой на велосипеде было и вовсе рукой подать. Осенью Вальдемару Шёстену исполнялось пятьдесят лет. Он три раза был женат, имел шестерых детей и теперь снова собирался жениться. Женщина, которую он повстречал, разделяла его любовь к старой лодке с импозантным названием «Морской король-2». Лодка унаследовала свое имя от красивой парусной шлюпки, на которой Шёстен в детстве плавал вместе с родителями. Шлюпка называлась «Морской король-1». Когда Шёстену было десять лет, ее пришлось продать какому-то норвежцу. Но он до сих пор помнил их первого «Морского короля» и часто думал о его судьбе. Плавает ли он, или уже утонул? А может быть, просто сгнил?

Шёстен наспех выпил чашку кофе и уже приготовился выходить. В эту минуту раздался телефонный звонок. Его удивило, что кто-то звонит ему в такую рань.

— Вальдемар?

Шёстен узнал голос интенданта Биргерсона.

— Да, это я.

— Надеюсь, что не разбудил.

— Я уже собирался уходить.

— Хорошо, что я тебя застал. Тебе лучше немедленно приехать.

Вальдемар Шёстен знал, что Биргерсон не стал бы ему звонить, не случись чего-то очень серьезное.

— Я выезжаю, — сказал он. — А в чем дело?

— В одном из старых особняков в Тогаборге был замечен дым. Когда пожарные вошли внутрь, то обнаружили в кухне человека.

— Мертвого?

— Убитого. Когда ты на него посмотришь, поймешь, почему я позвонил.

Вальдемар Шёстен видел, что с лодкой этим утром ничего не выйдет. Настроиться на рабочий лад не составило для него никакого труда: он был очень исполнительным полицейским, к тому же внезапная смерть обещала, что расследование будет интересным. Вместо ключей от велосипедного замка Шёстен взял ключи от машины и вышел из дома. Всего через несколько минут он затормозил возле полицейского управления. Биргерсон поджидал его на ступеньках. Он сел в машину и назвал адрес.

— Кто убит? — спросил Шёстен.

— Оке Лильегрен.

Шёстен присвистнул. Оке Лильегрен был хорошо известен не только в городе, но и во всей стране. Сам он любил называть себя ревизором, а в народе прослыл как серый кардинал: именно он в восьмидесятые годы стоял за рядом нашумевших махинаций с подставными акционерными обществами. Если не считать условного срока в шесть месяцев, полиции и суду никогда не удавалось привлечь Оке Лильегрена к ответу, несмотря на откровенно противозаконный характер его деятельности. Оке Лильегрен стал символом экономической преступности в самом худшем ее проявлении. Кроме того, оставаясь на свободе, он тем самым доказывал неспособность судебных органов противостоять таким, как он. Лильегрен был родом из Бостада, но в последние годы лишь изредка наезжал в Швецию и тогда жил в Хельсингборге. У Шёстена на памяти была одна газетная статья, в которой предпринималась попытка установить, сколькими домами и квартирами в разных уголках света владел Лильегрен.

— У нас есть временны́е ориентиры? — спросил Шёстен.

— Один ранний бегун заметил, что из форточек тянет дымом. Он и забил тревогу. Пожарные приехали на место в четверть шестого. Войдя внутрь, обнаружили на кухне труп.

— Где горело?

— Нигде.

Шёстен вопросительно посмотрел на Биргерсона.

— Лильегрен лежал, приваленный к откинутой дверце духовки, — продолжал тот. — Духовка была включена на полную мощность, а голова трупа засунута внутрь. Он жарился, в самом точном смысле этого слова.

Шёстен поморщился. Он начал понимать, какое зрелище его ожидает.

— Самоубийство?

— Нет. Кто-то ударил его топором по голове.

Шёстен невольно дал по тормозам и уставился на Биргерсона. Биргерсон кивнул.

— Лицо и волосы почти полностью обгорели. Но врач считает, что все-таки сможет установить, был ли Оке Лильегрен скальпирован.

Шёстен ничего не ответил. Он думал об убийствах близ Истада. Они стали главной новостью того лета. Сумасшедший убийца режет людей и снимает скальпы.

Они подъехали к особняку Лильегрена на Ашебергсгатан. У калитки стояло несколько машин — одна пожарная, несколько полицейских и «скорая помощь». Весь сад был обнесен заградительными лентами и уставлен табличками. Шёстен вылез из машины и, заметив бегущего к нему журналиста, отрицательно покачал головой. Они с Биргерсоном перелезли через ограждение и направились к дому. Войдя внутрь, Шёстен почувствовал странный запах. Чуть погодя он сообразил, что это пахнет тело Лильегрена. Биргерсон подал Шёстену носовой платок, чтобы тот прикрыл рот и нос. Кивнул в сторону кухни. У дверей дежурил полицейский, он был очень бледен. Шёстен подошел и заглянул внутрь. То, что он увидел в кухне, походило на кадр из фильма ужасов: полуголый мужчина стоит на коленях, тело привалено к дверце духовки. Шея и голова исчезли в черном проеме. Шёстен с отвращением вспомнил сказку о пряничном домике. Врач склонился над телом и светил в духовку фонариком. Шёстен спрятал носовой платок и попробовал дышать так, через рот. Врач подозвал его кивком головы. Шёстен подался вперед и заглянул в духовку. На ум пришло сгоревшее дочерна жаркое.

— О господи, — прошептал он. — Ну и вид.

— Его ударили топором по затылку, — сказал медик.

— Здесь, в кухне?

— На верхнем этаже, — ответил Биргерсон, который стоял у Шёстена за спиной.

Шёстен выпрямился.

— Вытащите его оттуда, — сказал он. — Фотограф здесь уже закончил?

Биргерсон кивнул. Шёстен проследовал за ним на верхний этаж. Идти по лестнице приходилось осторожно, потому что на ступеньках везде были следы крови. Биргерсон остановился перед дверью в ванную.

— Ты видел, что на убитом пижама, — сказал он. — Предположительная картина преступления такова: Лильегрен был в ванной. Когда он выходил, убийца уже поджидал его за дверью. Он ударил Лильегрена топором по затылку, а затем оттащил тело в кухню. Поэтому пижамные штаны висят на одной ноге. Он прислонил труп к духовке, включил ее на полную мощность и ушел. Как он проник в дом и как из него выбрался, мы пока не знаем. Я думал, что ты этим как раз и займешься.

Шёстен ничего не ответил. Он размышлял. Затем вернулся в кухню. Тело уже переложили на пленку, расстеленную на полу.

— Это он? — спросил Шёстен.

— Точно, Лильегрен, — ответил врач. — Хотя от лица ничего не осталось.

— Я не о нем. Это тот самый, который снимает скальпы?

Медик отвернул край пленки, который закрывал почерневшее лицо Лильегрена.

— Я почти уверен, что с лобной части головы срезан или сорван кусок кожи, — сказал он.

Шёстен кивнул и повернулся к Биргерсону.

— Пожалуйста, позвони в полицию Истада, — сказал он. — Разыщи Курта Валландера. Мне нужно с ним поговорить. Это срочно.

В тот вторник Валландер, вопреки обыкновению, решил приготовить себе настоящий завтрак. Он пожарил яичницу и как раз расположился за столом и развернул газету, когда раздался телефонный звонок. Задремавшая было тревога сразу пробудилась. Когда он узнал, что звонит интендант Биргерсон из полиции Хельсингборга, беспокойство усилилось.

Валландер сразу понял, что случилось именно то, чего он так боялся. Неизвестный нанес новый удар. Валландер мысленно выругался, и в этом ругательстве поровну смешались и страх, и озлобление.

Биргерсон передал трубку Вальдемару Шёстену. Валландер знал его. В начале восьмидесятых они вместе вели расследование, связанное с наркобизнесом, который в те годы опутал все Сконе. Несмотря на то что Валландер и Шёстен были очень разными, они хорошо сработались, и между ними даже начала завязываться дружба.

— Курт?

— Я.

— Давненько мы не разговаривали.

— Что произошло? Неужели это правда?

— К сожалению, да. Ваш убийца объявился у нас в Хельсингборге.

— Есть основания так полагать?

— Нет ничего, что бы свидетельствовало об обратном. Жертве проломили голову топором, а затем содрали скальп.

— Кто убитый?

— Оке Лильегрен. Это имя тебе ни о чем не говорит?

Валландер задумался.

— Глава государственной ревизионной службы?

— Именно. Сначала министр юстиции, потом торговец предметами искусства, а теперь аудитор.

— И укрыватель краденого, — добавил Валландер. — Не забывай и о нем.

— Я позвонил, потому что подумал, что ты захочешь приехать. Наши начальники и интенданты готовы уладить все сложности по разграничению ответственности между округами.

— Я приеду, — сказал Валландер. — Вот только думаю, не захватить ли мне с собой Свена Нюберга? Это наш эксперт-криминалист.

— Бери, кого хочешь. Я тебе препятствий чинить не буду. Мне только не нравится, что этот парень объявился у нас.

— Я буду в Хельсингборге часа через два, — сказал Валландер. — Если к этому времени тебе удастся нащупать связь между Лильегреном и остальными убитыми, это здорово продвинет нас вперед. Есть какие-нибудь зацепки?

— Таких уж очевидных нет. Но мы знаем, как все случилось. На этот раз обошлось без кислоты. Но он его зажарил. По крайней мере, голову и половину шеи.

— Зажарил?

— В духовке. Радуйся, что ты этого не видел.

— Что еще ты можешь сообщить?

— Я только что приехал. В сущности, рассказывать мне пока нечего.

Повесив трубку, Валландер взглянул на часы. Десять минут седьмого. То, чего он боялся, произошло. Он нашел в книжке телефон Нюберга, позвонил, коротко объяснил ему суть дела. Нюберг обещал быть возле его дома на Мариягатан в течение пятнадцати минут. Валландер набрал номер Хансона. Но в последний момент передумал и положил трубку. Потом снова снял и позвонил Мартинсону. Как всегда, ответила его жена. Мартинсон подошел к телефону только через несколько минут.

— У нас новое убийство, — сказал Валландер. — В Хельсингборге. Жертва — Оке Лильегрен, ревизор.

— Тот самый мясник-предприниматель? — спросил Мартинсон.

— Именно.

— Что ж, а убийца-то не без здравого смысла.

— Что ты болтаешь! — рассердился Валландер. — Я еду туда вместе с Нюбергом. Они сами попросили нас приехать. Пожалуйста, поставь в известность Хансона. Я свяжусь с ним сразу же, как только появятся новости.

— Теперь за дело возьмется Госполиция, — сказал Мартинсон. — Что ж, может, оно и к лучшему.

— К лучшему будет, если мы поскорее поймаем этого маньяка, — ответил Валландер. — Все, я выезжаю. Перезвоню позже.

Он уже ждал на улице, когда «амазон» Нюберга показался на Мариягатан. Валландер уселся на переднее сиденье. Они выехали за пределы города. Утро было прекрасное, Нюберг ехал быстро. У Стурупа они свернули на Лунд, а потом выехали на хельсингборгскую магистраль. Валландер рассказал Нюбергу то немногое, что было известно об убийстве ему самому. Вскоре ему на мобильник позвонил Хансон. Валландер слышал, что тот едва может говорить. Похоже, он боялся еще больше меня, промелькнуло в голове у Валландера.

— Новое убийство — это ужасно, — Хансон задыхался от волнения. — Это все меняет.

— Пока это ничего не меняет, — возразил Валландер. — Все целиком и полностью зависит от того, что именно там случилось.

Но Хансон продолжал горячиться и требовал вызвать подкрепление. По его голосу Валландер понял, что Хансон больше всего на свете хочет свалить с себя ответственность за расследование. Комиссар почувствовал, что начинает сердиться: он не мог отделаться от ощущения, что в словах Хансона есть доля недоверия к нему и его подчиненным.

— Хочешь подкрепление — вызывай. Но в таком случае за все последствия будете отвечать вы с Окесоном, — вспылил Валландер. — А за убийство в Хельсингборге ответит полиция Хельсингборга. Я еду туда только потому, что они сами меня попросили. Все, хватит. Об остальном поговорим в свое время.

Валландер нажал на «No». Нюберг молчал. Но Валландер знал, что тот прислушивался к разговору.

На въезде в Хельсингборг их ожидала полицейская машина. Валландер подумал, что приблизительно в этом месте останавливался Свен Андерсон из Люннарпа, чтобы подобрать Долорес Марию Сантану. Здесь она голосовала в последний раз в своей жизни. Следуя за полицейской машиной, они добрались до Тогаборга и остановились перед садом Лильегрена. Валландер с Нюбергом пересекли огороженную территорию. На ступенях у входа в особняк, который, как прикинул Валландер, был построен в конце прошлого или в начале этого века, их встретил Шёстен. Они поздоровались, вспомнили, когда они виделись в последний раз. Шёстен представил Нюбергу хельсингборгского криминалиста, который отвечал за осмотр места преступления, и они вместе направились в дом.

Шёстен затушил сигарету и каблуком вдавил окурок в гравий.

— Это ваш маньяк, никаких сомнений, — сказал он. — Вот и сюда добрался.

— Что ты знаешь об убитом?

— Оке Лильегрен — известная птица.

— Я бы сказал, печально известная.

Шёстен кивнул.

— Думаю, найдется немало таких, которые имели на него зуб, — сказал он. — Эх, если бы правосудие работало лучше… Если бы в законодательстве по экономическим преступлениям было меньше лазеек и если бы в эти лазейки было труднее пролезть, никакого убийства вообще бы не понадобилось. Потому что он бы просто сидел. По крайней мере, до тех пор, пока в шведских тюремных камерах не появились бы ванные и духовки.

Шёстен повел Валландера в дом. Там все еще чувствовался запах горелой кожи, и потому он предложил Валландеру прикрыть платком нос. Они вошли в кухню, где под куском пленки лежало тело Лильегрена. Валландер дал Шёстену знак, что хочет взглянуть. Лучше уж отмучиться сразу. Что он там ожидал увидеть, он и сам не знал. Но, увидев труп, содрогнулся. От лица почти ничего не осталось. Кожа обгорела, и оголились большие куски черепа. На месте глаз — две ямы. Волосы сгорели полностью, уши тоже. Валландер кивнул Шёстену, чтобы тот опять накрыл тело пленкой. Шёстен в нескольких словах описал, в каком положении лежал труп, когда его обнаружили. От фотографа, который как раз собирался переходить из кухни на верхний этаж, Валландер получил несколько поляроидных снимков. Видеть все это на фотографии было едва ли не страшнее, чем в жизни. Невольно поморщившись и покачав головой, Валландер вернул снимки обратно. Шёстен повел комиссара наверх, по дороге показывая следы крови на лестнице и объясняя, как было дело. Время от времени Валландер задавал уточняющие вопросы. Но в целом версия Шёстена сразу показалась ему правдоподобной.

— Что нам еще известно? — спросил Валландер. — Свидетели? Следы убийцы? Способ, каким он забрался в дом?

— Он влез через окошко в подвале.

Они спустились в огромный подвал Лильегрена, который тянулся под всем пространством дома. В одном из подвальных помещений окошко было слегка приоткрыто. Валландер уловил здесь запах зимних яблок, очевидно, сохранившийся еще с прошлого года.

— Мы полагаем, что он залез в дом через это окно, — сказал Шёстен. — И таким же образом выбрался наружу. Хотя он легко мог бы воспользоваться главным входом: Оке Лильегрен жил один.

— Убийца оставил какие-нибудь следы? Раньше он был очень аккуратен и не дал нам в руки ни единой ниточки. Но, с другой стороны, избыточной аккуратностью он тоже не отличался. У нас есть полный комплект его отпечатков пальцев. По словам Нюберга, не хватает только мизинца левой руки.

— Да, отпечатки пальцев, которых нет в полицейском реестре. И преступник прекрасно об этом знает, — медленно проговорил Шёстен.

Валландер кивнул. Шёстен высказал очень верную мысль. Сам Валландер раньше не формулировал ее таким образом.

— В кухне, рядом с плитой мы обнаружили отпечаток ноги, — продолжал Шёстен.

— Значит, он опять приходил босиком.

Валландер рассказал об отпечатке, который они обнаружили в залитом кровью автофургоне. Он подумал, что первым делом нужно будет ознакомить Шёстена и его коллег со всеми наработками, какие у них есть по первым трем убийствам.

Валландер осмотрел подвальное окно. Вдруг ему показалось, что возле одной из вырванных петель виднеются слабые царапины. Нагнувшись, он обнаружил, что рама действительно поцарапана, хотя из-за близости к земле разглядеть это было непросто. Дотрагиваться до рамы пальцами Валландер не стал.

— Похоже, петли выкрутили заранее, — сказал он.

— Выходит, он подготовил свой визит?

— Не исключено. Во всяком случае, это на него похоже, у него привычка готовиться. Он устанавливает слежку за намеченными жертвами. Ведет разведку. Почему и как долго он за ними следит, мы не знаем. Наш специалист по поведенческим вопросам, Матс Экхольм, утверждает, что такое часто свойственно людям, у которых есть склонность к психозу.

Они прошли в соседнее помещение с точно таким же окном. Здесь петли были нетронуты.

— Нужно тщательно осмотреть траву перед окошком в соседней комнате, там могут оказаться следы, — сказал Валландер, но сразу пожалел, что сделал это. Такой опытный следователь, как Вальдемар Шёстен, не нуждался в его указаниях.

Они вернулись в кухню. Тело Лильегрена уже собирались увозить.

— Я все время ищу связь, — произнес Валландер. — Сначала я искал связь между Густавом Веттерстедтом и Арне Карлманом, наконец я ее нашел. Потом — между Бьёрном Фредманом и двумя остальными жертвами, и здесь мы до сих пор не добились успеха. Хотя связь есть, я в этом не сомневаюсь. Я думаю, что и сейчас мы прежде всего должны искать точки соприкосновения Лильегрена с другими убитыми, хотя бы с одним из них. Вот только удастся ли нам это сделать?

— В каком-то смысле мы уже располагаем одной очевидной точкой соприкосновения, — тихо сказал Шёстен.

Валландер вопросительно посмотрел на него.

— Я хочу сказать, что точкой соприкосновения является сам преступник, — пояснил Шёстен. — Хотя мы пока и не знаем его имени.

Шёстен кивком головы указал на дверь в сад. Валландер понял, что тот хочет поговорить так, чтобы им никто не мешал. Выйдя из дома, они оба сощурились от яркого солнца. Им предстоял еще один теплый сухой день. Валландер снова попытался вспомнить, когда в последний раз шел дождь. Шёстен закурил и отвел Валландера к садовым стульям, стоявшим в некотором отдалении от дома. Они перенесли стулья в тень.

— Об Оке Лильегрене ходило много слухов, — сказал Шёстен. — Все эти махинации с подставными фирмами — только часть его деятельности. Здесь в Хельсингборге о нем рассказывают и кое-что другое. «Сессны», которые на бреющем полете сбрасывают мешки с кокаином. Героин, марихуана. Здесь одинаково сложно что-либо доказать или опровергнуть. Лично мне трудно представить, что Оке Лильегрен занимался подобными вещами. Но может быть, у меня просто неразвитая фантазия. Нам по старинке кажется, что на каждого преступника можно навесить ярлык. Закрепить за ним определенную группу преступлений. А он потом будет держаться означенных нами границ. И не залезать на чужую территорию, чтобы не путать классификацию.

— Иногда я тоже мыслю по старинке, — признался Валландер. — Но те времена уже прошли. С одной стороны, мир, в котором мы живем, становится все теснее, но с другой — теперь в нем больше хаоса.

Шёстен показал сигаретой в сторону особняка.

— Ходили и другие слухи, — сказал он. — Более правдоподобные. О буйных сборищах в этом доме. О женщинах, проституции.

— Буйных сборищах? — переспросил Валландер. — Вам приходилось вмешиваться?

— Никогда. Я сам не знаю, почему назвал эти сборища буйными. Но время от времени здесь неожиданно появлялись люди. А потом так же внезапно исчезали.

Валландер сидел молча. Он обдумывал слова Шёстена. В голове мелькнуло безумное предположение. Перед глазами встала Долорес Мария Сантана, как она голосует у южного выезда из Хельсингборга. Могла существовать какая-то связь между ней и тем, о чем сейчас говорил Шёстен? Неужели проститутка? Валландер поспешно отогнал эти мысли. Они не только не имели под собой никаких оснований, но и уличали его в том, что он начинает смешивать два разных расследования.

— Нам нужно действовать сообща, — сказал Шёстен. — У тебя была фора в несколько недель. Теперь добавился еще один убитый — Лильегрен. Как изменилась общая картина? Стало ли что-нибудь яснее?

— Думаю, вмешательства Государственной криминальной полиции теперь не избежать, — сказал Валландер. — Оно, конечно, хорошо. Но я всегда боюсь, что возникнут сложности с взаимопониманием и информация перестанет доходить по назначению.

— То же самое беспокоит и меня, — отозвался Шёстен. — А потому у меня есть к тебе одно предложение. Мы с тобой неофициально сформируем группу оперативников, которые, в случае необходимости, будут действовать в более тесном контакте.

— Хорошо, — сказал Валландер.

— Мы оба помним старые добрые времена, когда работала Государственная комиссия по убийствам, — проговорил Шёстен. — И ведь как работала!.. А ее взяли, да ликвидировали. И ничего лучшего пока так и не создано.

— Тогда времена были другие, — сказал Валландер. — С тех пор преступность изменила свой облик, к тому же убийств стало больше. Раньше тяжкие преступления классифицировались совсем по иным принципам, нежели сейчас. Я согласен, что Госкомиссия по убийствам сослужила нам хорошую службу. Но я не уверен, что сегодня она бы могла работать так же эффективно.

Шёстен поднялся.

— Ну что ж, значит, мы договорились? — спросил он.

— Конечно. Когда понадобится, будем собираться и обмениваться соображениями.

— Ты можешь остановиться у меня, — предложил Шёстен. — Если тебе нужно задержаться в Хельсингборге. Зачем жить в гостинице, если можно без этого обойтись.

Валландер поблагодарил коллегу за приглашение, но в глубине души он ничего не имел против того, чтобы пожить в отеле: хотя бы несколько часов в сутки ему было необходимо проводить наедине с самим собой.

Они двинулись обратно к особняку. Слева от дома располагался большой гараж с двумя подъемными воротами. Шёстен пошел в дом, а Валландер решил здесь задержаться. После некоторых усилий одни ворота поддались. В гараже стоял черный «мерседес». Валландер вошел внутрь и осмотрел машину. Стекла затемненные, внутрь не заглянешь. Некоторое время Валландер стоял в задумчивости, потом одолжил у Нюберга мобильник и позвонил Анн-Бритт. Коротко рассказал ей о случившемся и перешел к своей просьбе.

— Я хочу, чтобы ты связалась с Сарой Бьёрклунд, — сказал он. — Помнишь ее?

— Уборщица Веттерстедта?

— Именно. Пожалуйста, позвони ей и привези сюда, в Хельсингборг. Немедленно.

— Зачем?

— Я хочу, чтобы она взглянула на одну машину. А я буду стоять рядом и молить Бога, чтобы она ее опознала.

Анн-Бритт больше ни о чем не спросила. Разговор был окончен.

Валландер постоял, пытаясь привести мысли в порядок.

Затем он направился к особняку Лильегрена.

Сначала медленно, а потом все ускоряя шаг.

30

Сара Бьёрклунд долго разглядывала черную машину.

Валландер стоял тут же, но держался несколько сзади. Он хотел, чтобы Сара чувствовала его присутствие, но не подходил слишком близко, боясь помешать ей. Он понимал, что сейчас Сара Бьёрклунд напрягает все силы, чтобы дать ему точный ответ. Видела ли она эту машину раньше, когда перепутала дни и, вместо четверга, пришла к Веттерстедту в пятницу утром? Может быть, машина только похожа? Или именно эта машина отъехала тем утром от дома, в котором жил старый министр?

Валландер изложил свои соображения Шёстену, и тот с ним полностью согласился. Даже если Сара Бьёрклунд — эта поломойка, как ее презрительно называл Веттерстедт, — скажет, что тем утром видела машину той же марки, это еще ничего не доказывает. Это может послужить им только указанием, дать пищу для размышлений. Но они оба понимали, что даже эта информация имеет большую ценность.

Сара Бьёрклунд сомневалась. Так как в замке зажигания торчали ключи, Валландер попросил Шёстена сделать круг по саду. Может быть, если она закроет глаза и прислушается, то узнает шум мотора? Ведь машины шумят по-разному. Она закрыла глаза и прислушалась.

— Может быть, — сказала она чуть погодя. — Она похожа на машину, которую я видела тем утром. Но точно ли это та самая, я не знаю. Я не заметила номеров.

Валландер кивнул.

— Я на это и не рассчитывал, — сказал он. — Извини, что доставил тебе беспокойство.

Анн-Бритт предусмотрительно захватила с собой Нурена, которому теперь и поручили доставить Сару Бьёрклунд обратно в Истад. Сама Анн-Бритт предпочла остаться.

Время было еще раннее. Несмотря на это, казалось, что о случившемся уже знает вся Швеция. Шёстен устроил на улице импровизированную пресс-конференцию, а Валландер с Анн-Бритт тем временем поехали на пристань завтракать.

Он во всех подробностях рассказал ей о происшедшем.

— Оке Лильегрен фигурирует в следственных материалах по делу Альфреда Хардерберга, — сказала она чуть погодя. — Помнишь его?

Валландер мысленно вернулся к прошлому году. Он с неприязненным чувством вспомнил известного предпринимателя и мецената, который жил за стенами Фарнхольмского замка. Вспомнил те несколько трагических мгновений в Стурупском аэропорту, когда им все же удалось помешать ему и не дать улизнуть из страны. Имя Оке Лильегрена упоминалось в деле. Но он все время оставался в тени. Им так и не довелось допросить его.

Валландер сидел над третьей чашкой кофе и смотрел на пролив, который в то летнее утро наводняли парусники и паромы.

— Мы этого не хотели, но все-таки получили, — проговорил он. — Еще один убитый со снятым скальпом. Экхольм уверяет, что теперь мы достигли того магического рубежа, за которым наши шансы на идентификацию преступника резко возрастают. Все — согласно разработкам ФБР. Которые, вероятно, имеют большое значение. Теперь мы еще отчетливее сможем указать все сходства и различия нашего дела по сравнению с другими.

— Мне кажется… У меня такое чувство, что он ожесточился, — неуверенно сказала Анн-Бритт. — Если можно говорить о большей или меньшей степени жестокости, когда дело идет об убийствах и скальпировании.

Валландер с интересом ждал продолжения. Нерешительность Анн-Бритт часто свидетельствовала о том, что она напала на важную мысль. Валландер уже имел случай в этом убедиться.

— Веттерстедт лежал под гребной лодкой, — продолжала она. — Удар был нанесен сзади. Скальп срезан. Как будто преступник действовал не спеша, аккуратно. Или, может, здесь дело в неуверенности? Потому что это был его первый скальп? Карлмана он убил ударом спереди. Тот должен был видеть своего убийцу. Скальп сорван, а не срезан. Создается впечатление, что это был жест неистовства. Или презрения. А может быть, неконтролируемой ярости. Потом идет Бьёрн Фредман. Видимо, он лежал на спине. Скорее всего, связанный. Иначе бы Фредман сопротивлялся. Преступник влил ему в глаза кислоту и должен был придерживать рукой его веки. Удар по голове нанесен с большой силой. И наконец, Лильегрен. Голова засунута в духовку. Здесь появляется что-то новое. Ненависть? Или непостижимое наслаждение больного человека, который демонстрирует свою власть?

— Все это ты должна рассказать Экхольму, — сказал Валландер. — Пусть заложит в свой компьютер. Я с тобой согласен. В его поведении происходят очевидные изменения. Как будто он катится по наклонной плоскости. Но о чем это нам говорит? Иногда у меня возникает такое чувство, будто мы пытаемся расшифровать отпечаток ноги, которому уже миллионы лет. След доисторического животного, застывший в вулканической лаве. Что меня занимает больше всего, так это принцип, по которому упорядочены эти убийства. Мы исходим из того, что обнаружили трупы в определенной последовательности. Потому что в этой последовательности совершались убийства. Отсюда возникает естественная для нас взаимосвязь событий. Вопрос в том, не упорядочены ли они еще по какому-то принципу, который нам неизвестен? Может быть, какое-то из этих убийств важнее других?

Анн-Бритт задумалась.

— Ты хочешь сказать, что кто-то из убитых мог стоять к преступнику ближе, чем остальные?

— Вот именно, — сказал Валландер. — Стоит ли Лильегрен ближе к центру, чем, скажем, Карлман? И кто из них наиболее удален от этого центра? Или же всех их связывают с убийцей одинаковые отношения?

— Да, отношения, которые, возможно, существуют только в его извращенном сознании.

Валландер допил кофе и отпихнул от себя пустую чашку.

— Единственное, в чем мы можем быть уверены, так это в том, что жертвы выбраны не случайно, — сказал он.

— Бьёрн Фредман выпадает из общего ряда, — проговорила Анн-Бритт, поднимаясь из-за стола.

— Да, — сказал Валландер. — Выпадает. Но можно рассуждать наоборот, и тогда получится, что исключение составляют те трое.

Они вернулись в Тогаборг, где их встретило известие о том, что Хансон выехал в Хельсингборг для разговора с начальником районной полиции.

— Завтра госполиция будет здесь, — резюмировал Шёстен.

— Кто-нибудь разговаривал с Экхольмом? — спросил Валландер. — Ему бы следовало поскорее сюда приехать.

Анн-Бритт Хёглунд пошла узнавать, где Экхольм. Валландер и Шёстен тем временем еще раз обошли дом. Нюберг вместе с другими криминалистами осматривал кухню. Анн-Бритт догнала Шёстена и Валландера на лестнице, ведущей на верхний этаж, и сказала, что Экхольм выехал в той же машине, что и Хансон. Они продолжили осмотр дома вместе. Никто не говорил ни слова. Каждый шел своей невидимой охотничьей тропой. Валландер пытался ощутить присутствие убийцы. Точно так же он искал его в темноте веттерстедтова дома и в светлой садовой беседке Карлмана. Менее двенадцати часов назад убийца поднимался по этой лестнице. Дом все еще хранил незримый отпечаток его пребывания. Валландер двигался медленнее остальных. Он часто застывал на месте и молча всматривался в воздух. Или же садился на стул и глядел в стену, или на ковер, или на дверь. Как будто он осматривал художественную галерею, глубоко погружаясь в созерцание некоторых экспонатов. Время от времени он возвращался назад и еще раз проходил тем же путем. Анн-Бритт Хёглунд наблюдала за Валландером, и ей казалось, что он похож на человека, который движется по крайне тонкому льду. Если бы Валландер мог знать о ее наблюдениях, он бы, безусловно, с ними согласился. На каждом шагу — риск, смена ракурса, дискуссии с самим собой. В своих мыслях он проходил такой же долгий путь, как тот, что проделывал, осматривая очередное место преступления. Дом Густава Веттерстедта был странно пуст. Валландер ни разу не почувствовал присутствия человека, которого искал. В конце концов он заключил, что человек, убивший Веттерстедта, никогда не бывал в доме. Он никогда не подходил к нему ближе гаражной крыши, на которой проводил время за рассматриванием комиксов «Фантом», а затем разрывал их на кусочки. Но здесь, в доме Лильегрена, все было иначе. Валландер вернулся к лестнице и бросил взгляд в сторону ванной комнаты. С этого места преступник мог видеть мужчину, которого собирался убить. Если только дверь в ванную была открыта. А с какой стати ей быть закрытой, если Лильегрен жил в доме один? Он прошел дальше к ванной комнате и замер у стены. Затем Валландер вошел в ванную и на мгновение представил, что играет роль Лильегрена. Он вышел в коридор, представил себе удар, нанесенный не раздумывая, со всей силы, сзади наискосок. Представил, как падает на ковер. Затем он снова превратился в человека с топором в руке. В правой руке. Уже после убийства Веттерстедта они смогли установить, что преступник правша. Валландер медленно спустился по лестнице, таща за собой невидимый труп. В кухню, к духовке. Потом он спустился в подвал и остановился перед окошком. Для Валландера оно было слишком узким, он бы в такое не пролез. Человек, который смог воспользовался им как входом, явно не страдал избытком веса. Преступник должен быть худым. Валландер снова поднялся в кухню и оттуда вышел в сад. Перед подвальным окошком, у заднего фасада дома работали криминалисты, пытаясь снять отпечатки ног. Валландер знал, что они ничего не найдут. Он приходил босиком. Валландер бросил взгляд в сторону живой изгороди, проследив кратчайший путь от подвального окошка до улицы, которая проходила прямо за кустами. Валландер задумался. Почему убийца ходит босиком? Ему неоднократно случалось задавать этот вопрос Экхольму, но тот так и не смог дать ему удовлетворительного объяснения. Когда ходишь босиком, можно легко пораниться. Уколоться, порезаться, поскользнуться, в конце концов. И тем не менее преступник ходил босиком. Почему? Почему он снимает ботинки? Очередное правило, которое необходимо соблюдать? Преступник снимает скальпы. Убивает топором. Не носит ботинок. Валландер застыл на месте. Мысль настигла его внезапно. Она родилась в его подсознании, и подсознание послало сигнал. В эту минуту сигнал достиг цели.

Индеец, подумал Валландер. Воин из первобытного племени.

Внезапно он почувствовал, что на этот раз не ошибся. Человек, которого они разыскивают, — воин-одиночка, и он идет невидимой тропой, которую сам выбрал. Играет роль. Он убивает топором, снимает скальпы, не носит обуви. Но почему индеец разгуливает по летней Швеции и убивает людей? И кто, собственно, совершает эти убийства? Индеец или тот, воображает себя индейцем?

Валландер крепко ухватился за эту мысль, боясь потерять ее, так и не додумав до конца. Преступник перемещается на большие расстояния. У него должна быть лошадь. Мотоцикл. Который стоял за сараем ремонтников. Когда едешь в машине — сидишь внутри, когда едешь на мотоцикле — сидишь верхом.

Он двинулся обратно к дому. Впервые за время расследования он почувствовал, что у него начинает вырисовываться портрет человека, которого они ищут. Минутное напряжение, обострившаяся чуткость — и он сделал открытие. Но Валландер все же решил, что пока будет держать свои догадки при себе.

Одно из окон верхнего этажа распахнулось. Из него высунулся Шёстен.

— Поднимайся наверх! — крикнул он.

Валландер снова вошел в дом Лильегрена. Он недоумевал, что еще они могли там обнаружить. В одной из комнат, которая, по-видимому, служила хозяину кабинетом, возле книжной полки стояли Шёстен и Анн-Бритт. Шёстен держал в руке пластиковый пакетик.

— Похоже на кокаин, — сказал он. — Или героин.

— Где он лежал? — спросил Валландер.

Шёстен указал на выдвинутый ящик шкафа.

— Не исключено, что есть еще, — проговорил Валландер.

— Я позабочусь о том, чтобы сюда привезли собаку.

— Думаю, тебе также следует отрядить нескольких человек для опроса соседей. Пусть узнают, не обратил ли кто внимания на мужчину на мотоцикле. И не только вчера вечером или ночью. Раньше тоже. Скажем, в последние недели.

— Он приехал на мотоцикле?

— Думаю, да. Раньше он использовал мотоцикл. Ты потом все прочитаешь в деле.

Шёстен вышел из комнаты.

— В деле нет ни слова о мотоцикле, — удивилась Анн-Бритт.

— А должно бы быть, — рассеянно ответил Валландер. — Мы ведь установили, что у дороги на подъезде к дому Карлмана, на противоположной стороне стоял мотоцикл. Разве нет?

В ту же минуту он увидел в окно Экхольма и Хансона. Они шли по гравиевой дорожке, обсаженной кустами роз. Вместе с ними был еще один человек. Валландер догадался, что это начальник хельсингборгской полиции. На полпути к дому их встретил интендант Биргерсон.

— Нам, наверное, стоит спуститься, — сказал Валландер. — Ты что-нибудь нашла?

— Этот особняк напоминает мне дом Веттерстедта, — сказала она. — Та же мрачная буржуазность. Но здесь хотя бы есть кое-какие семейные фотографии. Не знаю, помогут ли нам они. По-видимому, у Лильегрена в роду были одни кавалеристы. Сконские драгуны. Если верить фотографиям.

— Фотографий я не видел, — произнес Валландер извиняющимся тоном. — Но охотно тебе верю. Его махинации с подставными акционерными обществами очень напоминают примитивное ведение войны.

— Есть фотография одной пожилой пары на фоне дачного домика, — сказала Анн-Бритт. — Если я правильно разобрала надпись на обратной стороне, это бабушка и дедушка Лильегрена по материнской линии, снимок сделан на Эланде.

Они спустились вниз. Лестница была перегорожена повдоль, чтобы не затаптывались следы крови.

— Пожилые одинокие мужчины, — произнес Валландер. — Наверно, их дома похожи, потому что сами хозяева были друг другу сродни. Кстати, сколько лет было Оке Лильегрену? Ему уже исполнилось семьдесят?

Вопрос повис в воздухе, потому что Анн-Бритт Хёглунд ничего не могла на него ответить.

Импровизированный конференц-зал устроили в столовой Лильегрена. Экхольму не было надобности присутствовать на оперативке, и Шёстен выделил в его распоряжение одного полицейского, который мог предоставить ему всю необходимую информацию. Когда все расселись по местам и совещание началось, Хансон поразил Валландера решительностью своих взглядов на то, как им действовать дальше. Хансон не терял времени даром и в дороге уже успел провести телефонные совещания с Пером Окесоном и с представителями Государственной криминальной полиции в Стокгольме.

— Было бы ошибкой утверждать, что положение серьезно изменилось из-за того, что произошло в этом доме, — начал Хансон. — Мы осознали его драматичность, как только поняли, что имеем дело с маньяком. Но, наверное, все же можно сказать, что сегодня мы перешли определенный рубеж. Нет никаких оснований полагать, что цепь убийств прервется. На это можно только надеяться. Государственная криминальная полиция, со своей стороны, готова оказать любую помощь, какая нам потребуется. Формальности, связанные с организацией следственной группы, в которую войдут представители разных полицейских округов, а также наши коллеги из Стокгольма, не доставят нам больших хлопот. Я думаю, никто из присутствующих не станет возражать против того, чтобы руководителем следственной группы остался Курт Валландер?

Никто не возражал. Шёстен одобрительно кивнул с другого конца стола.

— Курт пользуется определенной известностью, — продолжал Хансон без малейшей иронии. — Начальник Государственной криминальной полиции считает само собой разумеющимся, что Курт и дальше будет возглавлять расследование.

— Я не возражаю, — произнес начальник полиции Хельсингборга. Больше он не проронил ни слова.

— Существует отлаженный механизм, который позволит нам приступить к совместной работе в самом скором времени, — продолжал Хансон. — У прокуратуры на этот случай тоже предусмотрены свои процедуры. Теперь же самое главное — определить, какая именно помощь нам нужна от Стокгольма.

Валландер был горд и в то же время взволнован. Он был уверен в собственных силах и понимал, что вряд ли кто-нибудь другой лучше справится с руководством следственной группой.

— В нашей стране раньше случалось что-нибудь похожее? — спросил Шёстен.

— Экхольм утверждает, что нет, — ответил Валландер.

— Я просто подумал, что было бы неплохо подключить к работе полицейских, у которых уже есть опыт в раскрытии подобных преступлений.

— Тогда нам придется приглашать их с континента или из США, — сказал Валландер. — Я в это не особо верю. Во всяком случае, сейчас этого делать не следует. Вот кто нам действительно нужен, так это опытные следователи. Которые смогут повысить наш общий потенциал.

На принятие необходимых решений ушло меньше двадцати минут. После этого Валландер поспешно вышел из комнаты и отправился разыскивать Экхольма. Он нашел его в верхнем этаже, возле ванной комнаты. Они вместе перешли в гостиную, которой, судя по всему, уже давно не пользовались. Валландер открыл окно, чтобы освежить застоявшийся воздух. Затем сел на край кровати и изложил Экхольму все, о чем думал утром.

— Возможно, ты и прав, — проговорил Экхольм, когда Валландер замолчал. — Человек с психическими отклонениями играет роль воина-одиночки. В истории криминалистики подобных примеров немало. Но не в Швеции. Человек превращается в кого-то другого и отправляется мстить. Именно месть является самым распространенным мотивом. Переодевание освобождает убийцу от чувства вины. Точно так же актер не испытывает угрызений совести из-за поступков своего героя. Впрочем, не надо забывать, что есть еще и группа психопатов, которые убивают исключительно ради собственного удовольствия.

— В нашем случае такое маловероятно.

— Сложность состоит в том, что выбор роли — например, индейского воина-одиночки — совершенно не зависит от мотива убийства. Между ними может не оказаться никакого внешнего соответствия. Предположим, что ты прав и что он воображает себя босоногим воином. Зачем ему это нужно — нам не известно. Но он мог с тем же успехом перевоплотиться в японского самурая или гаитянского тонтон макоуте. Есть только один человек, который знает, почему выбор пал именно на индейца. Это сам преступник.

Валландеру вспомнился один из его первых разговоров с Экхольмом.

— Значит, может статься, что скальпы — это ложный след, — проговорил он. — Что охота за скальпами — всего лишь ритуальная составляющая той роли, которую он сам себе выбрал. И собирание трофеев никак не служит достижению его настоящей цели — той, ради которой он убил всех этих людей.

— Такая возможность существует.

— Значит, что мы снова начинаем с нуля.

— Мы должны проверять разные комбинации, снова и снова, — возразил Экхольм. — Мы никогда не возвращаемся в точку отправления, однажды ее покинув. Мы должны идти вслед за преступником. А он не стоит на месте. И события сегодняшней ночи подтверждают мои слова.

— У тебя уже составилось мнение о последнем убийстве?

— Что ж, духовка — это очень интересно.

Валландера покоробило это слово. Но он ничего не сказал.

— Что ты имеешь в виду?

— Он использовал духовку совсем иначе, чем кислоту в случае с Фредманом. Тогда он мучил еще живого человека. Пытка была частью умерщвления. Теперь, проявляя жестокость, он, скорее, обращался к нам.

Валландер внимательно посмотрел на Экхольма, пытаясь осмыслить услышанное.

— Преступник обращается к полиции?

— В сущности, я не вижу в этом ничего удивительного. Убийца меняется под влиянием собственных деяний. Трансформируются его представления о себе. Часто трансформация доходит до критической точки, и тогда он вынужден искать контактов с внешним миром. Его переполняет гордость, он должен найти подтверждение своему величию вовне. Но убитые не могут восстать из мертвых, чтобы устроить ему овацию. В таких-то случаях убийцы нередко обращаются к полиции. К тем, кто их преследует. К тем, кто хочет им помешать. Выражаться это может по-разному. Анонимные телефонные звонки, письма. Или труп в гротескной аранжировке, почему бы нет?

— Он бросает нам вызов?

— Не думаю, чтобы он имел в виду именно это. Сам он считает себя неуязвимым. Если он действительно избрал роль босоногого воина, то неуязвимость — один из его атрибутов. Нередки примеры того, что воины натирались особой мазью, чтобы сделаться неуязвимыми для меча или стрел. Сегодня в этой роли может выступать полиция.

Некоторое время Валландер сидел молча.

— Каков же будет его следующий шаг? — спросил он. — Сейчас убийца засунул голову жертвы в духовку. Ну а потом? Что будет, если это убийство не станет последним?

— Дальше события могут развиваться по-разному. В мировой практике известны случаи, когда убийца-психопат искал контакта с отдельным полицейским.

— Для чего?

Экхольм замешкался с ответом, и это не укрылось от Валландера.

— Случалось, что полицейский погибал, — сказал он наконец.

— Ты хочешь сказать, что этот сумасшедший следит за нами?

— Не исключено. Преступник забавляется тем, что вдруг, неожиданно выныривает под самым нашим носом. А потом снова исчезает. Но однажды такой игры ему, возможно, станет мало.

Валландеру вспомнилось смутное чувство, которое он испытал, стоя перед заграждением в саду у Карлмана. Когда в толпе зевак, наблюдавших за работой полиции, одно лицо показалось ему знакомым. Кажется, оно уже мелькало среди заградительных лент на пляже, когда они вытаскивали из-под лодки мертвого экс-министра.

Взгляд Экхольма стал очень серьезным.

— Тебя это касается в первую очередь, — сказал он. — Я и без нашего сегодняшнего разговора собирался тебя предупредить.

— Почему именно меня?

— Ты самый заметный. В преследование человека, совершившего четыре зверских убийства, вовлечено множество людей. Но только твое имя все время мелькает в газетах и на экране телевизора.

Валландер поморщился.

— Мне действительно стоит серьезно отнестись к тому, что ты сейчас сказал?

— Решай сам.

С этими словами Экхольм вышел из комнаты, и Валландер остался один. Он пытался разобраться в самом себе, разобраться, что же он чувствует теперь, когда знает, что убийца следит за ним.

Как будто в комнате потянуло холодом, подумал Валландер.

Больше он ничего не почувствовал.

В начале четвертого Валландер вместе с остальными оперативниками выехал в Истад. Они решили, что штаб-квартира по-прежнему будет оставаться там. Всю дорогу Валландер ничего не говорил и на вопросы Хансона отвечал односложно. По приезде они провели оперативку с участием Сведберга, Мартинсона и Пера Окесона. В шесть часов Валландер позвонил в Лёдеруп. Трубку взяла Гертруд. У них все идет как обычно. Отец уже и не помнит, что произошло несколько дней назад.

Потом Валландер позвонил домой. Никто не ответил. Линда где-то гуляла. Уходя с работы, Валландер заглянул к Эббе, спросил, нет ли новых сведений о его ключах. Нет, ничего нового. Валландер поехал в порт, прогулялся по пирсу. Потом зашел в портовое кафе и взял пива. Вдруг он заметил, что следит за людьми, которые сменяют друг друга за столиками. От этого настроение у Валландера испортилось, он поднялся и направился к той самой скамейке у красного сарая спасателей.

Летний вечер был тих и безветрен. В какой-то из лодок играла гармошка. По другую сторону пирса виднелся польский паром, направляющийся к причалу. И вдруг невольно, сама собой Валландеру открылась взаимосвязь событий этого запутанного дела. Валландер затаился и предоставил мыслям совершать свою работу. Казалось, он начинает различать контуры драмы, которая оказалась гораздо более жестокой, чем он предполагал. Еще оставалось много белых пятен. Но, похоже, теперь он знает, на чем им стоит сосредоточить усилия.

Валландер понял, что в целом тактика поиска, которой они придерживались до сих пор, не была ошибочной.

Ошибка крылась в выводах, которые он сделал.

Валландер поехал домой, сел за кухонный стол и набросал на бумаге краткий итог своих размышлений.

Ближе к полуночи пришла Линда. Она уже знала о случившемся из газет.

— Чьих же это рук дело? — спросила она. — Как должен быть устроен человек, чтобы оказаться способным на такое?

Валландер задумался, прежде чем дать ответ.

— По большому счету, так же, как мы с тобой, — сказал он. — Так же, как мы.

31

Валландер проснулся внезапно, как от толчка.

Он открыл глаза и продолжал лежать не двигаясь. Комнату освещал тусклый серый свет летней ночи. По квартире кто-то ходил. Валландер бросил взгляд на часы, стоявшие рядом на ночном столике. Стрелки показывали четверть третьего. На мгновение Валландер испугался. Он знал, что Линда не могла ходить по квартире в такое время. Она ложилась вечером и никогда не просыпалась до самого утра. Валландер затаил дыхание и прислушался. Шаги были очень тихими.

Ходили босиком.

Он осторожно встал. Огляделся в поисках подходящего предмета для самообороны. Табельное оружие осталось на работе, в запертом ящике стола. Из всего, что было в спальне, наиболее подходящей оказалась облезлая спинка стула. Валландер осторожно снял ее и снова прислушался. Похоже, шаги доносились из кухни. Он не стал надевать халат, чтобы не стеснять свободу движений. Вышел из спальни, бросил взгляд в сторону столовой. Потом — Линдиной комнаты. Дверь в ее комнату была закрыта. Линда спала. Теперь он испугался по-настоящему. В кухне действительно кто-то ходил. Валландер застыл в дверях столовой, прислушиваясь. Выходит, Экхольм был прав. Следовало приготовиться к встрече с очень сильным противником. На деревянную спинку, которую Валландер сжимал в руке, надеяться не приходилось. Он вспомнил, что в спальне, в одном из ящиков книжного шкафа, пылится пара допотопных кастетов. Идиотский приз, выигранный в полицейской лотерее. Валландер решил, что кулаки послужат ему лучшей защитой, чем спинка стула. Из кухни по-прежнему доносился шорох босых ног. Он осторожно прошел по паркетному полу и выдвинул ящик. Кастеты лежали под копией налоговой декларации. Валландер надел их на костяшки правой руки. В то же мгновение заметил, что шорох в кухне стих. Он резко повернулся и вскинул руки.

В дверях стояла Линда и смотрела на него с удивлением и испугом. Он смотрел на нее.

— Что ты делаешь? Что у тебя на руке?

— Я думал, кто-то забрался в квартиру, — сказал Валландер, снимая кастеты.

Линда видела, что отец потрясен.

— Мне просто не спалось, — сказала она.

— Разве вечером дверь в твою комнату не была открыта?

— Наверно, я ее и закрыла. Мне захотелось пить. Наверно, я боялась, что дверь захлопнет сквозняком.

— Ты же никогда не просыпаешься ночью.

— Это я раньше не просыпалась. А теперь бывает, что и не спится. Лезет в голову всякая всячина.

Валландер подумал, что человек в его положении должен чувствовать себя глупо. Но он испытал только облегчение. Он испугался, потому что решил, что сбываются предсказания Экхольма. Оказывается, он отнесся к ним гораздо серьезнее, чем сам сознавал. Валландер опустился на диван. Линда по-прежнему стояла в дверях и смотрела на отца.

— Меня всегда удивляло, как ты можешь так хорошо спать, — сказала она. — Как подумаю, чего тебе только не приходится видеть!

— Ко всему привыкаешь, — ответил Валландер, отлично понимая, что это неправда.

Она тоже села на диван.

— Я листала вечернюю газету, пока Кайса покупала сигареты в киоске, — продолжала она. — Наткнулась на большую статью об убийстве в Хельсингборге. Не понимаю, как ты все это выдерживаешь.

— Газеты вечно преувеличивают.

— Если чью-то голову запекли в духовке, что здесь еще можно преувеличить?

Валландер постарался уйти от этого разговора — может быть, жалея ее, а может, и себя самого.

— Это дело судмедэкспертов, — сказал он. — Я только осматриваю место преступления и пытаюсь восстановить ход событий.

Линда устало покачала головой.

— Ты никогда не умел мне врать. Маму ты еще мог обмануть, но меня — никогда.

— Разве я хоть раз сказал Моне неправду?

— Ты никогда не говорил ей, как сильно ты ее любишь. А молчание в некоторых случаях может быть приравнено к лжесвидетельству.

Валландер недоуменно смотрел на дочь. Он никак не ожидал, что Линда владеет такой лексикой.

— Когда я была маленькой, то читала тайком все бумаги, которые ты приносил с работы. А иногда, если ты занимался чем-то особенно увлекательным, даже звала друзей. Мы сидели в моей комнате и читали выписки из свидетельских показаний. Тогда я и научилась многим словам.

— Я даже понятия об этом не имел.

— А это и не предполагалось. Скажи лучше, кого ты думал обнаружить в нашей квартире.

Разговор сделал крутой вираж. Валландер сразу решил, что расскажет дочери хотя бы часть правды. Он стал объяснять, что известны случаи — очень редкие — когда полицейские, занимающие такую должность, как у него, и к тому же часто мелькающие на страницах газет и на экране, попадали в поле зрения преступников, приковывали к себе их внимание. Точнее, возбуждали интерес. В общем-то, вполне естественное явление, и волноваться тут не о чем. Сложность лишь в том, что никогда не знаешь, где естественный интерес переходит в неестественный. Поэтому разумнее признать существование такого внимания и разобраться, почему преступник выбрал именно тебя. Но в любом случае, до беспокойства здесь еще далеко.

Линда не обманулась ни на минуту.

— Знаешь, в этой комнате я не увидела никого, кто бы «отдавал себе отчет» и собирался в чем-то разбираться — это с кастетом-то на руке! Я увидела только папу, который работает в полиции. И который чем-то напуган.

— Может быть, мне приснился кошмар? — неуверенно сказал он. — Лучше расскажи, почему тебе не спалось.

— Я все думаю, что́ из меня получится, — ответила Линда.

— Ваш спектакль был просто замечательным.

— Но нам бы хотелось еще замечательнее.

— Что ж, у тебя есть время, чтобы испытать свои силы.

— А вдруг я захочу заниматься чем-то совсем другим?

— Чем, например?

— Вот в том-то все и дело. Об этом я и думаю, когда просыпаюсь. Лежу с открытыми глазами и думаю о том, что так до сих пор и не решила, чем я хочу заниматься.

— Но ты всегда можешь разбудить меня, — сказал Валландер. — Я полицейский, и уж если чему-нибудь научился в жизни, так это слушать. Вот только, боюсь, ответа тебе лучше поискать у других.

Она положила голову ему на плечо.

— Я знаю, — вздохнула она. — Ты хорошо слушаешь. Гораздо лучше, чем мама. Но ответ должна дать я сама.

Они еще долго сидели на диване и разошлись в четыре часа, когда уже совсем рассвело. Засыпая, Валландер вспоминал слова Линды, которые его очень обрадовали. Слова о том, что он слушает гораздо лучше, чем Мона.

В другое время он обрадовался бы этому комплименту еще больше. Но не сейчас. Сейчас у него есть Байба.

Валландер встал, когда на часах еще не было семи. Линда спала. Перед выходом он наспех выпил чашку кофе. Погода по-прежнему радовала, но ветер усилился. В управлении Валландер сразу столкнулся с Мартинсоном, который, заметно волнуясь, стал жаловаться на проклятое расследование. Свалилось, как снег на голову. Теперь и с отпусками — полная неразбериха: у многих отдых откладывается на неопределенный срок.

— Дело идет к тому, что у меня отпуск будет только в сентябре. А кому он тогда, к черту, нужен? — раздраженно заключил он.

— Мне, — ответил Валландер. — В сентябре мы с отцом собирались ехать в Италию.

Закрыв за собой дверь кабинета, Валландер неожиданно осознал, что сегодня уже среда, шестое июля. В субботу утром, без малого через три дня, он должен встречать Байбу в Каструпе. Только сейчас он всерьез задумался о том, что поездку придется отменить или, по крайней мере, отложить до лучших времен. В лихорадке последних недель ему удавалось обходить эту мысль стороной. Но теперь он понял, что дальше так продолжаться не может. Он должен сдать билеты и отказаться от номера в гостинице. Больше всего он боялся реакции Байбы. Валландер сидел не шевелясь и вскоре почувствовал, что у него начинает болеть живот. Должен же быть какой-то выход, подумал Валландер. Байба может приехать сюда. Или нам все же повезет, и мы поймаем этого чертова сумасшедшего, который снимает скальпы?

Валландер боялся разочаровать Байбу. Конечно, она уже была замужем за полицейским, но ей наверняка представлялось, что в такой стране, как Швеция, все должно быть иначе. Ну что ж, дальше тянуть нельзя, нужно сообщить ей, что поездка в Скаген — так, как они ее планировали, — не состоится. Нужно прямо теперь снять трубку и позвонить в Ригу. И все-таки Валландер продолжал отодвигать неприятный разговор. Пока он был к нему не готов. Вместо этого Валландер положил перед собой тетрадь и составил список дел, связанных с отменой поездки.

Покончив со списком, Валландер снова превратился в полицейского.

Он еще раз обдумал все, что ему открылось накануне вечером, когда он сидел на скамейке. Перед тем как выйти из дома, он вырвал из тетради листки с вчерашними записями. Теперь он разложил листки перед собой и внимательно перечитал их. Выводы показались ему вполне убедительными. Валландер снял трубку и попросил Эббу разыскать Вальдемара Шёстена из управления полиции Хельсингборга. Через несколько минут Эбба перезвонила.

— Мне сказали, Шёстен по утрам возится с какой-то лодкой. Но он должен появиться с минуты на минуту. Скорее всего, он перезвонит тебе в ближайшие десять минут.

Шёстен объявился почти через четверть часа. Валландер выслушал все новости, которые у того накопились в связи с расследованием. Полиции Хельсингборга удалось разыскать свидетелей — пожилую супружескую пару, которая утверждает, что видела на Ашенбергсгатан мотоцикл в тот самый вечер, когда был убит Лильегрен.

— Надо как следует их расспросить, — сказал Валландер. — Это обстоятельство может иметь для нас большое значение.

— Я займусь ими лично.

— Я бы хотел попросить тебя еще об одном деле, — проговорил Валландер, наваливаясь грудью на стол. Он словно нуждался в какой-то опоре. — Оно может оказаться очень важным. Мне бы хотелось, чтобы ты разыскал женщин, которые бывали на вечеринках в доме Лильегрена.

— Зачем?

— Думаю, это нам поможет. Их необходимо найти. Мне нужно знать, что происходило на вилле. Так, будто я сам там побывал. Ты все поймешь, когда изучишь дело.

Валландер хорошо знал, что материалы, собранные по трем предыдущим убийствам, никак не объясняли его просьбы. Просто сейчас ему не хотелось вдаваться в объяснения. Пока он будет преследовать убийцу в одиночку.

— Итак, ты хочешь, чтобы я раздобыл шлюху, — проговорил Шёстен.

— Да. Если проститутки действительно участвовали в вечеринках.

— Так говорят.

— Пожалуйста, сообщи мне, как только будет результат. Я сразу же выеду в Хельсингборг.

— Допустим, я ее найду. Должен ли я ее задержать?

— За что?

— Не знаю.

— Я хочу просто поговорить с ней. Ничего больше. Наоборот, ты объяснишь ей, что нет никаких причин для беспокойства. Если мы ее запугаем, она станет говорить только то, что мы якобы хотим от нее услышать. И от разговора не будет никакого толку.

— Ладно, я постараюсь, — сказал Шёстен. — Хорошенькое ты мне дал задание, ничего не скажешь.

Поговорив с Шёстеном, Валландер вернулся к своим вчерашним заметкам. В начале девятого позвонила Анн-Бритт Хёглунд и сказала, что ждет его у дежурной части, чтобы идти в больницу. Валландер захватил куртку и спустился вниз. Он предложил пройтись до больницы пешком, чтобы у них было время подготовиться к разговору. Валландер обнаружил, что даже не знает имени девушки, которая дала ему пощечину.

— Ее зовут Эрика, — сказала Анн-Бритт. — Кстати, имя ей совсем не идет.

— Почему? — удивленно спросил Валландер.

— Когда я слышу «Эрика», то сразу представляю эдакую крепкую, здоровую женщину. Буфетчицу в гостинице или крановщицу.

— А мне мое имя подходит? — спросил он.

Анн-Бритт весело кивнула.

— Конечно, глупо считать, что имя связано с определенным типом личности, — сказала она. — Все это не более чем развлечение, игра, за которой не стоит ничего серьезного. Но с другой стороны, трудно представить себе кота по кличке Фидо. Или собаку Миссан.

— Ну почему же, есть и такие, — возразил Валландер. — Но давай вернемся к Эрике Карлман. Что о ней известно?

Анн-Бритт сообщила, что Эрике Карлман двадцать семь лет. Что она недолгое время работала стюардессой в маленькой английской авиакомпании, специализирующейся на внутренних чартерных рейсах. Потом она перепробовала много профессий, но нигде подолгу не задерживалась и ни к чему не проявляла особого интереса. Эрика Карлман объездила весь мир, получая от отца щедрое денежное содержание. Была замужем за перуанским футболистом, но их брак быстро распался.

— Похоже, обычная девушка из высших слоев общества, — проговорил Валландер. — Которой в жизни практически все дается сразу и даром.

— Мать говорит, что с десяти лет у Эрики стала проявляться склонность к истерике. Она употребила именно это слово. Истерика. Очевидно, правильнее было бы говорить о неврозе.

— Она и раньше пыталась покончить с собой?

— Никогда. Во всяком случае, об этом никто не знал. У меня создалось впечатление, что ее мать меня не обманывала.

Валландер задумался.

— Ведь она сделала это всерьез, — проговорил он. — Она действительно хотела умереть.

— Мне тоже так кажется.

Они все приближались к больнице, и Валландер понял, что не может больше молчать о пощечине. Эрика скорее всего упомянет об этом в разговоре, и тогда Анн-Бритт обязательно подумает, что он молчал из мужского тщеславия.

Перед воротами больницы Валландер остановился и все ей рассказал. Он видел, что Анн-Бритт порядком удивлена.

— Я могу только предположить, что этот инцидент — проявление тех самых истерических наклонностей, о которых говорила мать, — наконец сказала она.

Валландер и Анн-Бритт двинулись дальше. Но через некоторое время она снова остановилась.

— Боюсь, как бы это не создало дополнительных осложнений, — сказала она. — Вероятно, девушка еще очень плоха. На протяжении многих дней ее положение было критическим, она находилась на грани жизни и смерти. Кто знает, может быть, она жалеет или даже проклинает себя за то, что ей не удалось умереть. У нее и так скверно на душе, а если ты появишься в комнате, это и вовсе может ее раздавить. Или вызвать агрессию. Или, наоборот, страх. И тогда она замкнется.

Валландер сразу понял, что Анн-Бритт права.

— Тогда будет лучше, если ты поговоришь с ней с глазу на глаз. А я подожду тебя в кафетерии.

— В таком случае, нам нужно обсудить, что мы, собственно, хотим у нее выяснить.

Валландер жестом указал на скамейку рядом парковкой такси. Они сели.

— В таком расследовании, как наше, всегда надеешься, что ответ окажется интереснее вопроса, — начал он. — Каким образом почти удавшееся самоубийство дочери связано со смертью отца? Вот твой пункт назначения. Как ты до него доберешься — не знаю, тут я тебе не помощник. Маршрут тебе придется разрабатывать самой. Ориентирами будут служить ее ответы: они подскажут тебе, о чем спрашивать дальше.

— Предположим, она даст положительный ответ, — сказала Анн-Бритт Хёглунд. — Скажет, что была настолько раздавлена горем, что не хотела жить.

— Тогда мы будем считать этот факт установленным.

— Но что, собственно, дает нам этот факт?

— Ты станешь расспрашивать ее дальше. Сейчас мы не в состоянии предусмотреть всех вопросов. Какие у них с отцом были отношения? Теплые, доверительные, как это обычно бывает между отцом и дочерью? Или нет?

— А если ответ будет отрицательным?

— Тогда ты перестанешь ей доверять. Только так, чтобы она этого не заметила. Во всяком случае, я ни за что не поверю, что она по каким-то своим, тайным причинам выжидала случая, чтобы устроить двойные похороны.

— Другими словами, если она скажет «нет», моя задача — выяснить, почему она говорит неправду.

— Примерно так. Но возможен и третий вариант. Она пыталась покончить с собой потому, что знала о смерти отца нечто такое, что решила унести с собой в могилу, не видя другого выхода.

— Эрика могла видеть убийцу?

— Не исключено.

— И она не хочет, чтобы его разоблачили?

— Тоже не исключено.

— Почему она этого не хочет?

— Здесь опять же возможны два объяснения. Она хочет защитить преступника. Или она хочет защитить память отца.

Анн-Бритт устало вздохнула.

— Не знаю, справлюсь ли я с этим.

— Конечно, справишься. Я жду тебя в кафетерии. Или здесь на скамейке. Разговаривай столько, сколько потребуется.

Валландер проводил ее в приемный покой. Вдруг он вспомнил, что несколько недель назад на этом самом месте узнал о смерти Саломонсона. Тогда он и не догадывался, что его ждет впереди. Анн-Бритт подошла к справочной, спросила, куда идти, и исчезла в больничных коридорах. Валландер отправился было в кафетерий, но передумал и вернулся на скамейку рядом с парковкой. Он вновь и вновь возвращался к своим вчерашним размышлениям. Из задумчивости его вывело пищание телефона, спрятанного в кармане куртки. В трубке раздался утомленный голос Хансона.

— Во второй половине дня в Стуруп прибывают двое наблюдателей от Государственной криминальной полиции. Людвигсон и Хамрен. Они тебе знакомы?

— Только по именам. Должно быть, дельные ребята. Ведь Хамрен, кажется, участвовал в деле с лазером?

— У тебя есть возможность их встретить?

— Нет, — ответил Валландер после минутного раздумья. — Возможно, я опять уеду в Хельсингборг.

— Так Биргерсон ничего тебе о них не сказал? Я же с ним недавно разговаривал.

— У них коммуникация поставлена не лучше, чем у нас, — терпеливо сказал Валландер. — Я думаю, было бы хорошим знаком, если бы ты сам их встретил.

— Хорошим знаком чего?

— Уважения. Когда я, несколько лет назад, приезжал в Ригу, меня встречали на «мерседесе». Пускай на русском, пускай на старом. Но все же на «мерседесе». Главное, чтобы человек чувствовал, что ему рады и что о нем заботятся.

— Ладно, — сказал Хансон. — Так и сделаем. Где ты сейчас находишься?

— В больнице.

— Ты заболел?

— Я у дочери Карлмана. Ты что, забыл о ней?

— Честно говоря, да.

— Ну что ж, каждый помнит о своем, — проговорил Валландер.

Он так и не понял, заметил ли Хансон его иронию. Он положил телефон на скамейку и стал наблюдать за воробьем, который балансировал на краю мусорного бака. Анн-Бритт отсутствовала уже почти тридцать минут. Валландер зажмурился и подставил лицо солнцу. Попробовал придумать, что он скажет Байбе. На скамейку тяжело опустился мужчина с гипсом на ноге. Через пять минут подъехало такси, и мужчина с гипсом исчез. Валландер походил взад-вперед перед входом в больницу. Опять сел. Анн-Бритт отсутствовала уже час.

Еще через несколько минут она подошла к скамейке и села рядом с Валландером. Угадать по ее лицу, как прошел разговор, Валландер не мог.

— Кажется, мы упустили из вида еще одну вещь, из-за которой человек может решиться на самоубийство, — сказала она. — Пресыщенность жизнью.

— Она так и ответила?

— Мне даже не пришлось ее об этом спрашивать. Представь: белые больничные стены, стул. Она — в больничном халате. Непричесанная, бледная, с отсутствующим видом. Наверно, она еще не пришла в себя после кризиса и препаратов. «Почему человек должен жить?». Вот что она сказала вместо приветствия. Честно говоря, у меня такое чувство, что она снова попытается покончить с собой. От пресыщенности.

Валландер понял, что ошибся. Он упустил из вида самый распространенный мотив самоубийства. Человеку просто надоело жить.

— Но, я полагаю, ты все-таки говорила с ней об отце?

— К отцу она питала отвращение. Но я почти уверена, что он ее не насиловал.

— Она сама тебе сказала?

— О некоторых вещах и говорить не обязательно.

— А что насчет убийства?

— Она до странности мало этим интересуется.

— Ты считаешь, что ее слова заслуживают доверия?

— По-моему, она говорила искренне. Сначала спросила, зачем я пришла. Я рассказала все как есть. Что мы ловим убийцу. Она сказала, что найдется много людей, которые желали смерти ее отцу. Он был человеком без стыда и совести — и в делах, и в жизни.

— Она не обмолвилась о том, что у него была другая женщина?

— Ни единым словом.

Валландер уныло наблюдал за воробьем, который уже успел куда-то слетать и теперь снова прыгал по краю мусорного бака.

— Ну что ж, будем считать факт установленным, — сказал он. — Тот факт, что ничего нового мы здесь не узнали.

Они побрели обратно в управление. Время было без четверти одиннадцать. Ветер заметно усилился и теперь дул им в лицо. На полпути у Валландера снова зазвонил телефон. Он повернулся к ветру спиной и поднес трубку к уху. На сей раз звонил Сведберг.

— Кажется, мы нашли место, где убили Фредмана, — сказал он. — Мост к западу от города.

Уныние, которое овладело Валландером после бестолкового визита в больницу, сразу исчезло.

— Молодцы, — сказал он.

— Поступила информация о том, что на мосту обнаружены пятна крови, — продолжал рассказывать Сведберг. — Не исключено, что кто-то просто чистил рыбу. Но мне в это слабо верится. Человек, который нам позвонил — медик-лаборант. Тридцать пять лет занимается анализами крови. К тому же он утверждает, что совсем рядом заметны следы колес. В те места редко кто заезжает. А тут — явно останавливалась машина. Так почему бы этой машине не оказаться «фордом» шестьдесят седьмого года?

— Выезжаем через пять минут. Надо во всем разобраться, — сказал Валландер.

Они заметно ускорили шаг. Валландер пересказал Анн-Бритт свой разговор со Сведбергом.

Об Эрике Карлман ни он, ни она больше не вспоминали.

Хувер сошел с поезда, прибывающего в Истад в 11.03. В тот день он решил оставить мопед дома. Он обошел станцию кругом и обнаружил, что заградительные ленты вокруг ямы, в которой еще недавно лежал его отец, убраны. Хувер ощутил укол разочарования и рассердился. Да эти полицейские слишком слабы для него! Их бы ни за что не взяли в академию ФБР. В груди заколотилось сердце Геронимо. Приказ прозвучал внятно и недвусмысленно. Он должен следовать намеченному плану. Прежде чем сестра вернется к жизни, он принесет ей две последние жертвы. Закопает под ее окном еще два скальпа. И сердце девушки — сердце станет его даром. А потом они вместе выйдут из больницы, и начнется другая жизнь. Возможно, когда-нибудь они с Луизой будут перечитывать ее дневник и вспоминать события, благодаря которым ей удалось вырваться из темноты.

Он направился в центр города пешком. Чтобы не привлекать внимания, надел ботинки. Хувер заметил, что ноги уже успели отвыкнуть от обуви. Дойдя до рынка, он свернул направо и двинулся к дому, в котором жили полицейский и девушка — видимо, его дочь. Хувер приехал в город днем, чтобы побольше узнать о них. Он решил, что завтра вечером все будет кончено. Самое позднее — послезавтра. Откладывать нельзя: сестра больше не может оставаться в больнице. Хувер расположился на ступеньках дома по соседству. Он долго приучал себя, если нужно, забывать о времени. Он будет сидеть здесь, ни о чем не думая, пока снова не придет пора действовать. Ему еще многое предстояло сделать, чтобы в совершенстве овладеть искусством терпения. Но он не сомневался, что однажды добьется своего.

Ожидание продлилось два часа. Девушка вышла из подъезда и, очевидно, куда-то опаздывая, заспешила по улице.

Хувер двинулся следом, не спуская с нее глаз.

32

Увидев мост, Валландер сразу понял, что они на верном пути. Именно так он представлял себе здешние места — побережье в миле к западу от Истада. Они ехали вдоль берега, пока не увидели мужчину, одетого в штаны до колена и футболку, которая рекламировала гольф-клуб города Мальмберга. Мужчина стоял у обочины и махал рукой. Он показал им неприметный съезд с шоссе, и они почти сразу увидели мост, который с главной дороги заметить было невозможно. Они затормозили, чтобы не уничтожить прежние следы колес. Лаборант Эрик Виберг, лет пятидесяти, рассказал им, что летом живет на даче, к северу от дороги, и частенько приходит к мосту, чтобы почитать утреннюю газету. Он поступил так и двадцать девятого июня. Тогда он обратил внимание на свежие следы колес и бурые пятна на досках, но не придал этому значения. В тот же день он вместе с семьей уехал в Германию и только по возвращении узнал из газет, что полиция ищет место, где было совершено убийство. Предположительно, на побережье. Тут он и вспомнил о бурых пятнах на мосту. Он работает в лаборатории и часто делает анализ крови крупного рогатого скота, и потому вполне уверен, что пятна, по крайней мере, похожи на кровь. Нюберг приехал сразу вслед за Валландером и теперь вместе с другими оперативниками, опустившись на колени, изучал следы колес. У Нюберга болел зуб. Он был не в духе и разговаривал только с Валландером.

— Не исключено, что на этом месте стоял «форд» Фредмана, — сказал он. — Но нам нужно все как следует осмотреть.

Валландер поднялся вместе с ним на мост. Он понимал, что им повезло. Сухое лето оказалось на руку. Пройди с тех пор дождь — и никаких следов бы они не обнаружили. Валландер обратился за справкой к Мартинсону, у которого была самая лучшая память на погоду.

— Ты не помнишь, после двадцать восьмого июня шел дождь? — спросил он.

Мартинсон ответил не раздумывая.

— Моросило только на Праздник середины лета, с утра, — сказал он. — С тех пор — никаких дождей.

— Тогда нужно ставить оцепление, — сказал Валландер, обращаясь к Анн-Бритт. Та сразу же отправилась вызывать людей, чтобы перекрыть район вокруг моста.

— И смотрите, куда ноги ставите, — добавил Валландер.

Он спустился вниз и посмотрел на мост с земли. Около четырех метров в длину, пятна примерно посередине. Валландер обернулся и смерил взглядом расстояние до шоссе. Оттуда доносился шум проезжающих машин, но их самих видно не было. Только быстро промелькнул верх грузовика. Валландеру пришла в голову мысль. Анн-Бритт Хёглунд все еще говорила с Истадом по телефону.

— Скажи, чтобы они захватили с собой карту, — крикнул Валландер. — Мне нужен район Истада, Мальмё и Хельсингборга.

Он опять поднялся на мост и посмотрел в воду. Дно было каменистым. Эрик Виберг стоял на берегу в нескольких метрах от него.

— Где находится ближайший дом? — спросил Валландер.

— В паре сотен метров отсюда. По другую сторону дороги. Направо.

К Валландеру подошел Нюберг.

— Что, будем нырять? — спросил он.

— Да. Для начала в радиусе двадцати пяти метров вокруг моста.

Валландер показал на кольца, вбитые в доски.

— На них могли остаться отпечатки пальцев, — сказал комиссар. — Если он убил Бьёрна Фредмана здесь, то наверняка сначала привязал его. И, как всегда, был босиком и без перчаток.

— Что будут искать водолазы?

Валландер задумался.

— Не знаю, — сказал он. — Посмотрим, что они выловят. Но думаю, на склоне — между мостом и тем местом, где кончаются следы колес, — вы найдете те же водоросли, что и на пиджаке Фредмана.

— Кстати, машина здесь не ждала, — сказал Нюберг. — Он сдал назад к шоссе. При этом сам он никак не мог видеть, есть ли кто-то на трассе. Значит, возможны два варианта. Если только он не совсем спятил.

Валландер вскинул брови.

— Но он сумасшедший, — сказал он.

— Я не это имел в виду.

Валландер понял его. Первый вариант: прежде чем сдать назад к главной дороге, преступник получил от сообщника сигнал, что на трассе никого нет. Второй вариант: если дело происходило ночью, преступник мог ориентироваться по свету автомобильных фар.

— Сообщника у него нет, — сказал Валландер. — И мы знаем, что убийство произошло ночью. Вопрос в том, зачем ему понадобилось подбрасывать труп Фредмана в яму у железнодорожной станции.

— Но ведь он сумасшедший. Ты сам сказал.

Через несколько минут появилась машина, привезли карту. Валландер одолжил у Мартинсона ручку и расположился на камне у моста. Перво-наперво он обвел в кружок Истад, Бьярешё и Хельсингборг. Затем отметил мост у съезда на Шарлоттенлунд. Все пронумеровал и подозвал Анн-Бритт Хёглунд, Мартинсона и Сведберга, который приехал последним. Теперь кепку на его голове сменила замызганная панама. Валландер указал на карту, разложенную у него на коленях.

— Я обозначил здесь все его перемещения, — пояснил он. — И места, где были совершены убийства. Как и все в этом деле, они должны укладываться в определенную схему.

— Получается улица, — сказал Сведберг. — Истад и Хельсингборг — крайние точки. Подумать только, охотник за скальпами на Южном склоне![7]

— Не вижу повода для шуток, — заметил Мартинсон.

— А я и не шучу. Говорю как есть.

— По большому счету, Сведберг прав, — сказал Валландер. — Преступник действует на ограниченной территории. Одно убийство совершено в самом Истаде. Другое, возможно, здесь, — пока мы этого не знаем — и тело доставлено в Истад. Третье убийство происходит под самым Истадом, в Бьярешё. Тело найдено там же. И наконец, Хельсингборг.

— Выходит, бо́льшая часть убийств сконцентрирована вокруг Истада. Значит ли это, что человек, которого мы разыскиваем, живет в этом городе? — спросила Анн-Бритт.

— За исключением Бьёрна Фредмана, все жертвы были найдены или дома, или где-то неподалеку, — продолжал размышлять Валландер. — Поэтому можно считать, что перед нами в то же время — карта проживания жертв.

— В таком случае, Мальмё тоже нужно отметить, — сказал Сведберг. — Там жил Бьёрн Фредман.

Валландер обвел Мальмё в кружок. Ветер трепал карту у него на коленях.

— Тогда картина меняется, — сказала Анн-Бритт. — Получается не улица, а угол. С вершиной в Мальмё.

— И Бьёрн Фредман снова выпадает из общего ряда, — проговорил Валландер.

— По-моему, нам следует нарисовать еще один кружок, — сказал Мартинсон. — Вокруг аэропорта. Что мы тогда имеем?

— Круговое движение, — сказал Валландер. — Круговое движение вокруг убийства Фредмана.

Валландер чувствовал, что они подходят к важнейшему выводу.

— Поправьте меня, если я ошибаюсь, — сказал он. — Бьёрн Фредман живет в Мальмё. Вместе со своим убийцей — держал тот его в плену или нет, неизвестно — он едет на восток. Машина — «форд». Они приезжают сюда. Здесь Фредман умирает. Дальше путь убийцы лежит в истадском направлении. Потом машина сворачивает на запад. Убийца припарковывает ее у аэропорта, примерно на одинаковом расстоянии от Мальмё и Истада. После этого все следы теряются.

— Из Стурупа можно уехать на чем угодно, возможностей — море, — сказал Сведберг. — Такси, аэропортовские автобусы, машины напрокат. Наконец, у него там могла быть заранее оставлена вторая машина.

— Иными словами, все это вряд ли указывает на то, что убийца живет в Истаде, — сказал Валландер. — Данные скорее говорят в пользу Мальмё. Но он с таким же успехом может жить и в Лунде. Или в Хельсингборге. Или в Копенгагене, почему бы нет?

— Все это так, но он может намеренно вести нас по ложному следу, — сказала Анн-Бритт Хёглунд. — Возможно, он на самом деле живет в Истаде и просто очень не хочет, чтобы мы об этом догадались.

— Мы не должны исключать такую возможность, — неуверенно сказал Валландер. — Но мне трудно в это поверить.

— Иначе говоря, мы должны сконцентрировать наши усилия на Стурупе, как и делали до сих пор, — резюмировал Мартинсон.

Валландер кивнул.

— Я полагаю, что наш преступник перемещается на мотоцикле, — сказал он. — Нам с вами уже приходилось говорить об этом. Какой-то мотоцикл был замечен в Хельсингборге, у того самого дома, в котором умер Лильегрен. Возможно, его видели и в других местах. Шёстен как раз занимается поиском свидетелей. Во второй половине дня мы получим подкрепление, и тогда сможем как следует разобраться, как он покинул аэропорт. Будем искать человека, который в ночь с двадцать восьмого на двадцать девятое июня припарковал в Стурупе машину марки «форд». И каким-то образом оттуда уехал. Если только он не сотрудник аэропорта.

— Ну, этого нам никак не проверить, — сказал Сведберг. — Известно, как выглядит это чудовище?

— О лице мы не знаем ничего, — сказал Валландер. — Но, во-первых, нам известно, что преступник обладает большой физической силой. Во-вторых, в Хельсингборге он смог пролезть в подвальное окошко. Значит, он довольно худой. Вместе два эти факта говорят о том, что мы имеем дело с хорошо тренированным человеком. Который к тому же привык ходить босиком.

— Ты только что упомянул Копенгаген, — сказал Мартинсон. — Думаешь, преступник может оказаться иностранцем?

— Вряд ли. Скорее всего, мы имеем дело с нашим, шведским маньяком.

— Да, зацепок не много, — произнес Сведберг. — Неужели мы не нашли ни одного его волоса? Он блондин или брюнет?

— Неизвестно. Экхольм считает, что наш убийца вряд ли бы стал намеренно привлекать к себе внимание. Как он одевается, собираясь на дело, мы пока тоже не знаем.

— А что насчет возраста? — спросила Анн-Бритт.

— Тоже ничего, — сказал Валландер. — Все его жертвы — пожилые мужчины. За исключением Бьёрна Фредмана. Если учесть, что преступник хорошо тренирован, ходит босиком и ездит на мотоцикле, то у нас вряд ли получится портрет пожилого человека. Впрочем, тут гадать сложно.

— По крайней мере, он старше восемнадцати, — сказал Сведберг. — Если уж он ездит на мотоцикле.

— Или шестнадцати, — поправил Мартинсон. — Если мотоцикл легкий.

— Может быть, нам стоит двигаться со стороны Бьёрна Фредмана? — спросила Анн-Бритт. — Он выделяется на фоне остальных: все они были существенно старше его. Может быть, между ним и убийцей есть возрастное соответствие? В таком случае, мы имеем дело с мужчиной лет пятидесяти. Среди них встречаются хорошо тренированные.

Валландер мрачно оглядел своих коллег. Всем им было к пятидесяти, Мартинсону, самому молодому, — тридцать с лишним. Но особой тренированностью никто из них похвастаться не мог.

— Экхольм сейчас набрасывает психологический портрет преступника, — сказал Валландер, вставая. — Для нас всех было бы не лишним перечитывать его заметки каждый день. Может быть, они натолкнут нас на свежую мысль.

Нурен подошел к Валландеру с телефоном в руке. Валландер присел на корточки, подставив ветру спину. Звонил Шёстен.

— Похоже, я для тебя кое-кого нашел, — сказал он. — Женщина, которая трижды была на вечеринках в доме Лильегрена.

— Отлично. Когда я могу с ней встретиться?

— Когда захочешь.

Валландер посмотрел на часы. Двадцать минут первого.

— Я буду у тебя не позднее трех, — сказал он. — Кстати, мы нашли место, где был убит Бьёрн Фредман.

— Слышал, — отозвался Шёстен. — А еще я слышал, что к вам из Стокгольма едут Людвигсон и Хамрен. Хорошие ребята. Оба.

— Как там свидетели? Те, что видели мужчину на мотоцикле?

— Никакого мужчины они не видели. Только мотоцикл. Сейчас мы пытаемся установить марку. Но тут дела идут туго. Оба свидетеля — люди пожилые. К тому же страстные приверженцы здорового образа жизни: ненавидят весь транспорт, который ездит на бензине. Так что может оказаться, что они видели обыкновенную садовую тачку.

В телефоне затрещало. Разговор затерялся в порывах ветра.

Нюберг стоял у моста, поглаживая воспаленную щеку.

— Ну, как дела? — бодро спросил Валландер.

— Жду водолазов, — ответил Нюберг.

— Очень болит?

— Зуб мудрости, будь он неладен.

— Ну так вырви его.

— Вырву. Только пусть сначала водолазы приедут.

— На мосту — кровь?

— Скорее всего. Не позднее сегодняшнего вечера ты узнаешь, текла ли она когда-то в жилах Фредмана.

Валландер предупредил всех, что едет в Хельсингборг. Он уже направлялся к машине, когда вспомнил, что забыл спросить о Луизе. Пришлось вернуться. Сведберг не знал, удалось ли Окесону выяснить о ней что-то новое, но обещал с ним связаться.

Валландер выехал на шоссе у Шарлоттенлунда. Расчет убийцы был точен: ближайший дом находится достаточно далеко, чтобы там не услышали криков. Сначала Валландер ехал по Е65, затем свернул на Мальмё. В окно задувал ветер, но на небе по-прежнему не было ни облачка. Валландер перебирал в памяти разговор о карте. Многое указывало на то, что преступник живет в Мальмё. Во всяком случае, не в Истаде. Но зачем ему понадобилось оставлять труп у станции? К чему такие сложности? И действительно ли преступник хотел бросить им вызов, уродуя тело Лильегрена? Не ошибся ли Экхольм? Теперь Валландер ехал в стурупском направлении. Он подумал, что мог бы заехать в аэропорт, но все же отказался от этой мысли. Сейчас важнее разговор, который ждет его в Хельсингборге. Валландер повернул на Лунд. Интересно, что за женщину откопал Шёстен?

Ее звали Элизабет Карлен. Было четыре часа, и ее только что доставили в полицейское управление города Хельсингборга, в кабинет инспектора Шёстена. Валландер пожал ей руку и подумал, что Элизабет Карлен, лет тридцати с небольшим, чем-то напоминает ему пасторшу из Смедсторпа. Может быть, дело в черном платье и макияже? Валландер предложил ей сесть. Шёстен описал ее очень точно. По его словам, привлекательность Элизабет Карлен была в холодном и неприязненном выражении, которое никогда не сходило с ее лица. Валландеру показалось, что она словно бросает вызов всем мужчинам, которые случайно оказываются поблизости. И еще он подумал, что ни у кого раньше не видел такого взгляда — заинтересованного и презрительного одновременно. Пока Элизабет Карлен раскуривала сигарету, он еще раз вспомнил всю ее историю. Шёстен рассказал ее с образцовой точностью и лаконизмом.

— Элизабет Карлен — шлюха, — без обиняков сказал он. — Не знаю, занималась ли она чем-нибудь еще с тех пор, как ей исполнилось двадцать. Она закончила начальную школу[8] и некоторое время работала официанткой на пароме, плавала по Эресунну. Потом ей это надоело, и они с подругой решили открыть собственный магазин. Не получилось. Между тем, в магазин она вложила деньги, взятые в долг под поручительство родителей. С родителями вышла ссора, и с тех пор она вела довольно беспорядочный образ жизни. Одно время — в Копенгагене, потом в Амстердаме. В семнадцать лет она ездила туда курьером за партией амфетамина. Она и сама употребляла наркотики, но, кажется, зависимости не приобрела. Именно тогда я и встретил ее в первый раз. Потом она исчезла на несколько лет — белое пятно, о котором я ничего толком не знаю. И вдруг Элизабет Карлен объявляется в Мальмё, в ловко замаскированном борделе.

В этом месте Валландер его перебил.

— Разве бордели еще существуют? — спросил он.

— Бордели, публичные дома — называй, как хочешь. Но, конечно, они существуют. А у вас в Истаде, неужели нет? Не волнуйся. Еще появятся.

Валландер больше не стал ни о чем спрашивать, и Шёстен продолжил прерванный рассказ.

— Элизабет Карлен никогда не околачивалась на улице. Она обустроила под свое дело целый дом. Составился кружок эксклюзивных клиентов. По всей вероятности, в ней была какая-то необычная привлекательность, потому что ее рыночная стоимость сразу взлетела до небес. Ты не найдешь упоминаний о ней ни в мелких рекламных объявлениях, ни в порногазетах. Может, спросишь у нее, что делает ее такой особенной? Интересно было бы узнать. В последние годы она время от времени появлялась в тех кругах, где вращался Оке Лильегрен. Ее видели в ресторанах с некоторыми из его директоров. Я связывался со Стокгольмом, и мне сказали, что Элизабет Карлен несколько раз, довольно некстати и, конечно, по чистой случайности, оказывалась под руку с тем или иным мужчиной, который очень интересовал полицию. Вот, собственно, и вся ее история. История преуспевающей шведской проститутки.

— Почему ты выбрал именно ее?

— С ней можно поладить. Мне много раз доводилось говорить с ней. Она не из пугливых, и если я скажу, что ее ни в чем не подозревают, она мне поверит. К тому же, мне кажется, что у нее, как и у любой проститутки, особо развит инстинкт самосохранения. Она многое замечает. И не любит полицейских. А как известно, лучший способ избежать общения с полицией — это с ней не ссориться.

Валландер снял куртку, повесил на стул и освободил от бумаг часть стола. Элизабет Карлен курила, следя за каждым его движением. Как настороженная птица, подумал Валландер.

— Вы уже знаете, что ни в чем не подозреваетесь, — начал он.

— Лильегрена зажарили в собственной кухне, — проговорила Элизабет Карлен. — Я видела его плиту. Дорогая штучка. Но я ее не включала.

— Мы так и не считаем, — сказал Валландер. — Нам нужна информация. У меня есть пустая рама, и я хочу вставить в нее фотографию, сделанную на вечеринке в доме Лильегрена. На его вилле. Я хочу, чтобы вы назвали мне его гостей.

— Неправда. Вы хотите совсем другого. Вы хотите, чтобы я рассказала вам, кто его убил. Ничем не могу помочь.

— Что вы подумали, когда узнали, что Лильегрен мертв?

— Ничего. Просто рассмеялась.

— Почему? Смех — весьма необычная реакция на смерть человека.

— Вы, должно быть, не знаете, что собственная кончина представлялась ему несколько иначе? Вы не слышали про мавзолей на кладбище под Мадридом? Лильегрен хотел, чтобы его похоронили там. «Сканска»[9] строила мавзолей по его собственным эскизам. Из итальянского мрамора. А он умер в собственной духовке. Думаю, ему бы самому стало смешно.

— Давайте вернемся к вечеринкам, — сказал Валландер. — Говорят, там занимались сексом.

— Не без этого.

— Как именно все происходило?

— По-разному.

— Нельзя ли чуть подробнее?

Она сделала несколько глубоких затяжек, что-то взвешивая. Все это время она неотрывно смотрела Валландеру в глаза.

— Оке Лильегрен любил собирать людей, которые могли позволить себе жить на полную катушку, — наконец проговорила она. — Людей, ненасытных во всем — во власти, в деньгах, в сексе. К тому же Лильегрена окружал ореол надежности. Он создавал вокруг своих гостей безопасную зону. Никаких скрытых камер, никаких шпионов. Никакая информация не могла просочиться за стены его дома. И еще он знал толк в женщинах, знал, кого приглашать.

— Например, вас?

— Например.

— А еще?

Казалось, она не сразу поняла вопрос.

— Какие еще женщины приглашались на вечеринки?

— Это зависело от пожеланий.

— Чьих пожеланий?

— Гостей. Мужчин.

— Какого рода были эти пожелания?

— Кое-кто хотел переспать со мной.

— Это я понял. А кто еще туда приходил?

— Имен я не назову.

— Как они выглядели?

— Молодые. Совсем молодые. Блондинки, брюнетки. Черные. Иногда был кое-то постарше, были женщины спортивного склада. В общем, разные.

— Вы их знали?

— Не всех. Только некоторых.

— Как он их находил?

Она медлила с ответом. Потушила сигарету, зажгла новую. Она по-прежнему не спускала с Валландера глаз.

— Вы спрашиваете, как такой человек, как Лильегрен, находил то, что хотел? — проговорила она. — Лильегрен был не ограничен в деньгах. У него были помощники. Связи. Ради одной вечеринки ему могли доставить девушку из Флориды. Ей, может, никогда и в голову не приходило, что однажды она окажется в Швеции. А уж тем более в Хельсингборге.

— Вы сказали, что у Лильегрена были помощники. Кто они?

— Шоферы. Ассистент. Потом, Лильегрен обычно нанимал в дом мажордома. Разумеется, англичанина. Но они часто менялись.

— Как звали мажордома?

— Никаких имен.

— Но мы в любом случае до них доберемся.

— Не сомневаюсь. Но это не значит, что их имена вы получите от меня.

— А если вы назовете мне несколько имен, что тогда будет?

— Я могу умереть, — так же спокойно сказала она. — Может быть, в духовке не запекут. Но приятного все равно будет мало.

На какое-то время Валландер задумался. Он понял, что ему в самом деле не вытянуть из Элизабет Карлен ни одного имени.

— Среди гостей Лильегрена было много известных людей?

— Да.

— Политики?

— Да.

— Бывший министр юстиции Густав Веттерстедт?

— Я сказала, что вы не получите никаких имен.

Вдруг он заметил, что она подала ему знак. В ее словах был подтекст. Она знала, кто такой Густав Веттерстедт. Но он никогда не участвовал в вечеринках.

— Там бывали бизнесмены?

— Да.

— Арне Карлман? Он торговал предметами искусства.

— У него почти такая же фамилия, как у меня?

— Да.

— Никаких имен. Больше повторять не буду. Встану и уйду.

Тоже мимо, подумал Валландер. Ее намеки были очень прозрачны.

— Как насчет артистов? Так называемых «звезд»?

— Приходили пару раз. Очень редко. Думаю, Оке им не доверял. И, наверно, не без причины.

— Вы упомянули о черных девушках. Если я правильно понял, вы имели в виду цвет кожи, а не волос?

— Да.

— Вы не помните девушку по имени Долорес Мария?

— Нет.

— Она приехала из Доминиканской Республики.

— Я даже не знаю, где такая находится.

— А Луизу Фредман? Семнадцати лет. Может быть, моложе. Светловолосая.

— Нет, не помню.

Валландер сменил тему. Пока разговор ее не утомлял.

— На вечеринках занимались сексом?

— Да.

— Расскажете?

— Вы хотите деталей?

— Охотно.

— Описания голых тел?

— Не обязательно.

— Это были оргии. Остальное можете представить себе сами.

— Могу ли? Я в этом не уверен.

— Если бы я сейчас разделась и легла на этот стол? Неожиданный поворот, правда? Примерно так все и происходило.

— Значит, неожиданности?

— А разве может быть иначе, когда вместе сходятся ненасытные мужчины?

— Ненасытные мужчины?

— Именно.

Валландер быстро подвел итоги. Копнуть поглубже ему пока не удавалось.

— У меня есть к вам одна просьба, — сказал он. — И один вопрос.

— Я пока еще не ушла.

— Просьба моя такая: давайте мы с вами встретимся еще раз. Скажем, в течение нескольких дней.

Она кивнула. У Валландера возникло неприятное ощущение, что в их договоренности был подтекст. Смутно вспомнилось, как несколько лет назад он ездил в Вест-Индию. Ужасная поездка.

— А вопрос мой очень простой, — продолжил он. — Вы упомянули о шоферах Лильегрена. О сменяющемся штате прислуги. Но вы сказали, что у него был ассистент. Ведь вы употребили единственное число. Верно?

Он уловил легкое изменение в ее лице. Она поняла, что проговорилась, хотя не выдала ни одного имени.

— Этот разговор фиксируется только в мои личных записях, — сказал Валландер. — Так я правильно расслышал?

— Нет, неправильно, — резко сказала она. — Разумеется, у Лильегрена было несколько ассистентов.

Значит, я не ослышался, подумал Валландер.

— На сегодня достаточно, — сказал он вслух и поднялся.

— Дайте мне докурить.

При этих словах Элизабет Карлен впервые отвела от него взгляд.

Валландер выглянул в коридор и кивнул Шёстену, который все это время читал газету для яхтсменов. Элизабет Карлен поднялась, пожала Валландеру руку и в сопровождении Шёстена направилась к выходу. Вернувшись, Шёстен застал Валландера стоящим у окна: он наблюдал, как Элизабет Карлен садится в машину.

— Ну как, хорошо поговорили? — спросил Шёстен.

— В общем, да, — рассеянно ответил комиссар. — Она согласилась встретиться еще раз.

— Что она сказала?

— По большому счету, ничего.

— И это ты называешь «хорошо»?

— Она не знает того, что меня интересует. У дома Лильегрена необходимо установить круглосуточное дежурство. И, пожалуйста, приставь людей к Элизабет Карлен. Рано или поздно нужный человек объявится.

— Для установления наружки звучит не слишком убедительно, — заметил Шёстен.

— Это я улажу. — Валландер улыбнулся. — Меня ведь единогласно выбрали руководителем расследования.

— Если честно, я тебе не завидую. Ты останешься на ночь?

— Нет, поеду домой.

Они спустились на первый этаж.

— Ты читал о девушке, которая сожгла себя в рапсовом поле? — спросил Валландер, когда они уже прощались.

— Читал. Жуткая история.

— Она ловила машину под Хельсингборгом, — продолжал Валландер. — И была чем-то напугана. Вот я и думаю: а не имеет ли она отношения к нашим убийствам? Хотя в это почти невозможно поверить.

— Ходили слухи, что Лильегрен связан с торговлей девушками, — сказал Шёстен. — Впрочем, о нем много чего болтали.

Валландер насторожился.

— Торговля девушками?

— Поговаривают, что Швеция служит перевалочным пунктом для бедных латиноамериканских девушек, которых потом отправляют в бордели южной Европы и страны бывшего соцлагеря. Несколько раз к нам попадали те, которым удалось бежать. Но до организаторов мы пока добраться не можем. И доказать ничего нельзя. Полагаемся на интуицию.

Валландер уставился на Шёстена.

— И ты только теперь мне об этом говоришь?

Шёстен недоуменно покачал головой.

— Но ты об этом раньше и не спрашивал.

Валландер замер на месте. Горящая девушка снова замаячила у него перед глазами.

— Я передумал, — сказал он. — Я останусь здесь на ночь.

Было пять часов вечера. Среда, шестое июля.

Они снова поднялись к Шёстену в кабинет.

33

В начале восьмого, чудным летним вечером Валландер и Шёстен сели на паром до Хельсингёра, а потом пообедали в ресторанчике, в который сам Шёстен частенько захаживал. За обедом без уговора роли распределились таким образом, что Валландер слушал, а Шёстен развлекал его рассказами о лодке, которую пытался привести в порядок, о своих многочисленных супружествах и еще более многочисленных детях. К расследованию убийств разговор не возвращался до самого кофе. Валландер был благодарен коллеге за его истории, тем более что тот оказался отличным рассказчиком. К концу дня Валландер порядком устал. После вкусного обеда его потянуло в сон, но голова все же посвежела. За едой Шёстен выпил несколько рюмок водки и пиво — Валландер ограничился минеральной водой. Когда принесли кофе, собеседники поменялись ролями: теперь говорил Валландер, а Шёстен больше слушал. Валландер рассказал ему о ходе расследования. Свой рассказ он впервые начал с драмы, разыгравшейся в рапсовом поле, рассматривая ее как первое звено в цепи убийств. Проговаривая свои мысли вслух, он добивался большей ясности. Ведь раньше Валландеру трудно было поверить, что смерть Долорес Марии Сантаны могла быть связана с последующими событиями. В глубине души он даже полагал, что это только плод его воображения. Не логический вывод, а безответственная фантазия. Но Шёстен был вдумчивым слушателем и, заметив какую-нибудь неувязку, сразу бы сказал ему об этом.

Позже Валландер будет вспоминать о вечере в Хельсингёре как о поворотном моменте в ходе расследования. Взаимосвязь событий, которая открылась ему на скамейке возле сарая спасателей, теперь получала подтверждение. Пробелы постепенно восполнялись, дыры заделывались, вопросы получали ответы или, по крайней мере, их удавалось сформулировать более внятно и встроить в общую картину. Похоже, только теперь у Валландера появилось цельное представление об этом деле. Но в то же время его не покидало острое чувство вины: он должен был увидеть все гораздо раньше. Но вместо этого он с непостижимым упорством шел по ложному следу, не понимая, что цель лежит совсем в другой стороне. Валландера мучил один вопрос, он так и не решился задать его Шёстену. Можно ли было предотвратить последнее убийство? Пока последнее… Ответа Валландер не находил, он мог только вновь и вновь спрашивать себя об этом. Он знал, что вопрос будет преследовать его еще долгое время, и, возможно, он никогда не получит на него ясный ответ — тот, с которым можно было бы жить дальше.

Главным пробелом оставалось имя преступника. У них даже не было четкого следа, который бы указывал путь к цели. Не было даже подозреваемого, даже группы людей, из которой бы они могли выуживать преступника, как мальчишки сачком вылавливают из пруда всякую всячину.

Когда они с Шёстеном стояли на лестнице полицейского управления и тот мимоходом упомянул, что Хельсингборг, по слухам, используется как перевалочный пункт и место торговли южноамериканскими девушками, Валландера как громом поразило. Они тут же вернулись в комнату, где, несмотря на открытое окно, в воздухе еще висел запах сигарет, которые курила Элизабет Карлен. Шёстен был немало удивлен внезапным воодушевлением своего коллеги. Валландер даже по рассеянности занял его кресло, и Шёстену пришлось довольствоваться ролью гостя. Реакция Валландера стала понятна ему, когда тот рассказал о судьбе Долорес Марии Сантаны. Валландер особенно подчеркнул тот факт, что девушка, скорее всего, находилась в бегах.

— Раз в неделю к дому Густава Веттерстедта приезжала черная машина, — сказал Валландер. — Это обстоятельство случайно стало известно уборщице. Она была у нас и, как ты знаешь, почти опознала машину из гаража Лильегрена. Какие выводы мы можем сделать?

— Никаких, — ответил Шёстен. — Мало ли людей ездит на черных «мерседесах» с затемненными стеклами.

— А ты сопоставь все это со слухами, которые ходят о Лильегрене. И со слухами о торговле девушками. Почему бы нам не предположить, что Лильегрен устраивал вечеринки не только в собственном доме? Что они также занимались доставкой девушек на дом?

— Предположить-то мы, конечно, можем, — проговорил Шёстен. — Но доказательств — никаких.

— Мне необходимо знать, эта ли машина по четвергам приезжала к дому Веттерстедта. И в пятницу возвращалась в гараж.

— Как это выяснить?

— Есть соседи, они могли что-то видеть. Например, кто сидел за рулем. Лильегрена окружает странная пустота. А ведь у него был целый штат помощников. И ассистент. Где все эти люди?

— Мы уже ведем поиски.

— Давай выделим главное, — сказал Валландер. — Для нас важен, во-первых, мотоцикл, во-вторых, ассистент Лильегрена и, в-третьих, машина по четвергам. С этого и начни. Разбей своих подчиненных на три группы и распредели между ними задания.

Шёстен пошел отдавать распоряжения.

Вскоре он сообщил, что за Элизабет Карлен уже следят.

— Что она делает? — спросил Валландер.

— Сейчас она дома. Одна.

Валландер позвонил Перу Окесону.

— Мне кажется, что без разговора с Луизой Фредман нам не обойтись, — сказал он.

— Тебе придется привести очень веские аргументы, — ответил Окесон. — Иначе я ничем помочь не смогу.

— Я знаю, что встреча с ней может иметь большое значение.

— Курт, ты должен сделать это очевидным и для других.

— Всегда есть возможность обойтись без бюрократической волокиты.

— Что ты, собственно, хочешь от нее услышать?

— Не резал ли он ей подошвы бритвой. Например.

— Господи. К чему это?

Валландер не стал терять времени на объяснения.

— А нельзя ли получить согласие от ее матери? Вдовы Фредмана? — спросил он.

— Именно об этом я сейчас и думаю. Пожалуй, тебе лучше действовать через нее.

— Тогда завтра я съезжу в Мальмё. Мне понадобится от тебя какая-нибудь бумага?

— Если ты получишь ее согласие, то нет. Но ты не должен оказывать на нее давление.

— Я что, известен применением пыток?

— Я просто говорю, в каких границах тебе следует держаться. Не более того.

Валландер повесил трубку. Шёстен предложил ему переправиться через залив, где-нибудь пообедать, а заодно и спокойно все обсудить. Валландер согласился. Звонить Байбе было еще рано. По крайней мере, для него самого. У Валландера мелькнула мысль, что Шёстен, с его богатым опытом супружеской жизни, мог бы дать ему дельный совет, как лучше объявить Байбе, что поездка, которой она так ждала, отменяется или откладывается на неопределенный срок. Когда они плыли на пароме, Валландер думал о том, что хорошо бы переправа продолжалась как можно дольше. Потом они пообедали. Шёстен настоял на том, чтобы заплатить за них обоих.

Около половины десятого они гуляли по городу в ожидании обратного рейса. Перед одним подъездом Шёстен остановился.

— Здесь живет человек, который очень высоко ценит шведов, — сказал он и улыбнулся.

На табличке рядом с дверью Валландер прочел, что в этом доме находится врачебная практика.

— Он выписывает шведам запрещенные средства для похудания, — пояснил Шёстен, — и самые важные шведы каждый день выстаиваются здесь в очередь.

— А куда за этими средствами ездят датчане? — спросил Валландер, когда они продолжили путь.

Шёстен не знал.

Они уже поднимались в зал отправления, когда у Шёстена зазвонил сотовый. Не останавливаясь, он полез в карман.

— Похоже, один наш сотрудник, Ларсон, напал на золотую жилу, — сказал он, когда разговор был окончен. — Он нашел мужчину, который живет неподалеку от дома Лильегрена и видел две из интересующих нас вещей.

— И что же он видел?

— Черную машину и мотоцикл. Завтра мы с ним побеседуем.

— Мы побеседуем с ним сегодня, — сказал Валландер. — В десять мы уже будем в Хельсингборге.

Шёстен кивнул, но ничего не ответил. Он позвонил в управление и попросил Ларсона встретить их у причала.

Когда они сошли на берег, их уже ждал молодой полицейский, чем-то напомнивший Валландеру Мартинсона. Они сели в его машину и поехали в Тогаборг. По дороге Ларсон подготовил их к предстоящему разговору. Рядом с зеркалом заднего вида Валландер заметил флажок Хельсингборгского спортивного общества.

— Его зовут Леннарт Хейнеман, раньше он работал советником при посольстве. — Ларсон говорил на сконском диалекте. Его речь была настолько невнятной, что Валландеру приходилось порядком напрягаться, чтобы его понять. — Хейнеману почти восемьдесят. Но выглядит он очень моложаво. Его жена жива, но сейчас находится в отъезде. Сад Хейнемана расположен наискосок от главного въезда на участок Лильегрена, так что Хейнеман все видел и все запомнил.

— Его предупредили о нашем приезде? — спросил Шёстен.

— Я звонил ему. Хейнеман сказал, что все в порядке и что он редко ложится раньше трех часов ночи: сейчас он пишет критическую записку о деятельности шведских представительств за рубежом. Интересно, что бы это значило?

Валландер с неприязнью вспомнил женщину из Министерства иностранных дел, которая приезжала в Истад несколько лет назад в связи с расследованием, благодаря которому он встретил Байбу. Он попытался вспомнить ее имя, но безуспешно. Помнил только, что оно как-то связано с розами. Валландер отогнал от себя воспоминания, как только они затормозили перед особняком Хейнемана. Напротив, у дома Лильегрена, стояла полицейская машина. Им навстречу вышел рослый мужчина с седыми, коротко подстриженными волосами. Хозяин крепко пожал им руки, и Валландер сразу проникся к нему доверием. Большой особняк, куда их привел Хейнеман, похоже, был построен в то же время, что и особняк Лильегрена. Но разница между ними была разительной. Дом Хейнемана производил очень живое впечатление и был под стать своему энергичному хозяину. Хейнеман пригласил их сесть и предложил что-нибудь выпить. Валландер понял, что тому часто приходилось принимать у себя незнакомых людей. От выпивки они вежливо отказались.

— Да, страшные дела творятся на свете, — проговорил Хейнеман, усаживаясь в кресло.

Шёстен незаметным кивком головы дал понять Валландеру, чтобы тот вел разговор сам.

— Поэтому мы и не могли отложить разговор до завтра, — сказал Валландер.

— А зачем откладывать? Я никогда не понимал, почему шведы ложатся спать в такое раннее время. Континентальная традиция устраивать сиесту гораздо здоровее. Если бы я ложился спать так рано, меня бы уже давно не было.

Некоторое время Валландер обдумывал критику Хейнемана. Выдержав паузу, он продолжал:

— Нас интересуют все ваши наблюдения. Все, что касается транспорта, который приезжал и уезжал с виллы Лильегрена. Однако есть вопросы, которые представляют для нас особый интерес. Давайте начнем с черного «мерседеса».

— Их было, по крайней мере, два.

Ответ озадачил Валландера. Он не предусмотрел такой возможности, хотя в просторном гараже могли поместиться и две, и три машины.

— Почему вы считаете, что у Лильегрена машина была не одна?

— Я предлагаю перейти на ты, — сказал Хейнеман. — Что это за нелепое выканье? Думаю, за него держатся только в консервативных кругах Министерства иностранных дел.

— Так почему тебе кажется, что машин было две?

— Мне не кажется. Я просто знаю. Бывало, что из дома одновременно выезжали две машины. Или одновременно возвращались. Когда Лильегрен был в отъезде, машины оставались здесь. С моего верхнего этажа видна часть его сада — там и стояли две машины.

Значит, одной не хватает, подумал Валландер. Интересно, где она теперь.

Шёстен достал записную книжку и делал кое-какие пометки.

— Я бы хотел узнать насчет четвергов, — продолжал Валландер. — Мы предполагаем, что по четвергам одна, а может быть, и обе машины, должны были выезжать с виллы Лильегрена. Они выезжали вечером или ближе к вечеру и возвращались той же ночью или на следующее утро. Не припомнишь ли ты чего-либо подобного?

— У меня не очень хорошая память на даты. Но одна из машин действительно часто покидала виллу вечером. И возвращалась только на следующее утро.

— Нам очень важно знать, что это происходило именно по четвергам.

— Ну знаете, мы с женой никогда не придерживались идиотской традиции есть по четвергам гороховый суп.

Валландер сделал паузу, давая ему время вспомнить. Ларсон разглядывал потолок, Шёстен легонько постукивал по колену записной книжкой.

— Что ж, пожалуй, — неожиданно сказал Хейнеман. — Пожалуй, я могу скомбинировать для вас ответ. Я точно помню, что в прошлом году к нам приезжала свояченица, как раз в тот день, когда машина отправлялась в свой обычный рейс. Почему мне это запомнилось так отчетливо, сказать не могу. Но я уверен, что не ошибаюсь. Свояченица живет в Бонне и гостит у нас очень редко. Наверное, потому я это и отметил.

— Почему ты думаешь, что это было в четверг? — спросил Валландер. — Сохранилась запись в календаре?

— Никогда в жизни не держал календарей, — фыркнул Хейнеман. — За все годы, что я работал в МИДе, я не записал ни одной встречи. И ни одной не пропустил. За все сорок лет. Что неоднократно проделывали те, кто везде носился со своими календарями.

— Так почему четверг? — повторил Валландер.

— А я и не говорю, что это был четверг, — сказал Хейнеман. — Но в тот день у свояченицы были именины. Это я точно помню. Ее зовут Фрида.

— Какой был месяц?

— Февраль или март.

Валландер полез в куртку за календариком. Прошлого года там не было. Шёстен тоже покачал головой. У Ларсона календарика и вовсе не оказалось.

— В доме случайно нет старого календаря? — спросил Валландер.

— Возможно, на чердаке и завалялся какой-то из рождественских календарей, подарок внуков. У моей жены есть дурная привычка хранить всякое старье. Я — постоянно выбрасываю. Тоже мидовская привычка. В первый день месяца я беспощадно выбрасывал все ненужное, что у меня успело накопиться. Мое железное правило: лучше выбросить слишком много, чем слишком мало. Никогда не жалел о том, что что-то выбросил.

Валландер повернулся к Ларсону.

— Позвони и узнай, когда празднуют именины Фриды, — сказал он. — И какой это был день недели в 1993 году.

— Кто же такое знает? — удивился Ларсон.

— Черт возьми! — не выдержал Шёстен. — Звони в управление! У тебя ровно пять минут, чтобы вернуться с ответом.

— Телефон в коридоре, — подсказал хозяин.

Ларсон исчез.

— Признаться, я очень высоко ценю умение четко формулировать задачу, — сказал Хейнеман с довольным видом. — Хотя, кажется, в последние годы оно стало большой редкостью.

Валландер не мог двигаться дальше, пока не получил ответ. Чтобы чем-то занять время, Шёстен спросил у Хейнемана, в каких странах ему доводилось работать. Оказалось, что тот состоял при многих дипломатических миссиях.

— В последние годы положение несколько поправилось, — заключил он. — Но когда я только начинал служить, уровень людей, которые представляли нашу страну на других континентах, был угнетающе низок.

Ларсон отсутствовал почти десять минут. Он вернулся с листком бумаги.

— Именины Фриды празднуются восемнадцатого февраля, — сказал он. — В 1993 году восемнадцатое февраля пришлось на четверг.

— Именно так я и полагал, — проговорил Валландер.

Ему пришло на ум, что, в конечном счете, именно в этом и состоит работа полицейского: не сдаваться до тех пор, пока какой-нибудь клочок бумаги не подтвердит решающую, важнейшую деталь.

Валландер собирался задать Хейнеману еще ряд вопросов, но теперь решил с ними подождать. Для приличия он спросил только о «случайных гостьях» Лильегрена.

— В доме устраивались вечеринки, — сдержанно ответил Хейнеман. — С верхнего этажа я волей-неволей вижу некоторые из комнат. Разумеется, там были и женщины.

— Тебе когда-нибудь приходилось общаться с Оке Лильегреном?

— Да. Один раз я столкнулся с ним в Мадриде. Это было в последние годы моей мидовской службы. Он хотел получить аудиенцию, надеясь с нашей помощью установить контакт с некоторыми крупными строительными предприятиями Испании. Мы, конечно, прекрасно знали, кто такой Лильегрен. Аферы с подставными фирмами шли полным ходом. Мы обошлись с ним настолько вежливо, насколько это было возможно, но иметь дело с этим человеком было неприятно.

— Почему?

Хейнеман задумался.

— Он просто был неприятным, — наконец сказал он. — Лильегрен на все смотрел с неприкрытым презрением.

Валландер решил, что пора заканчивать.

— Мои коллеги свяжутся с тобой еще раз, — сказал он, вставая.

Хейнеман проводил их до ограды. Перед особняком Лильегрена по-прежнему стояла полицейская машина. В доме было темно. Валландер простился с Хейнеманом и подошел к полицейским. Один из них вылез из машины и отдал честь. Такое приветствие показалось Валландеру слишком официальным, и в ответ он только неопределенно помахал рукой.

— Есть происшествия? — спросил он.

— Все спокойно. Останавливались какие-то любопытные. Но больше — никаких новостей.

Ларсон довез их до управления, а сам поехал домой спать. Пока Валландер звонил по телефону, Шёстен снова погрузился в газету для яхтсменов. Первым делом Валландер позвонил Хансону. Тот сообщил о приезде Людвигсона и Хамрена, сотрудников Государственной криминальной полиции. Хансон поселил их в отеле «Секельгорден».

— Кажется, хорошие ребята, — сказал он. — Не такие заносчивые, как я ожидал.

— Почему они должны быть заносчивыми?

— Да уж всем известно, какие они там, в Стокгольме. Ты что, не помнишь прокурора, которая замещала Пера Окесона? Как ее звали? Бодин?

— Бролин, — сказал Валландер. — Но я ее не помню.

На самом деле Валландер все прекрасно помнил. Ему до сих пор было стыдно вспоминать, как он однажды набросился на нее, выпив лишнего и потеряв контроль над собой. Это был самый позорный поступок в его жизни. Валландера не извиняло даже то, что потом они с Анеттой Бролин провели одну ночь в Копенгагене гораздо более приятным образом.

— Завтра они начинают прорабатывать Стуруп, — сказал Хансон.

Валландер вкратце рассказал о встрече с Хейнеманом. Хансон обрадовался.

— Значит, мы сдвинулись с мертвой точки, — сказал он. — Ты считаешь, что Лильегрен каждую неделю отправлял к Веттерстедту проститутку?

— Да.

— Он мог оказывать те же услуги Карлману?

— Насчет таких же не знаю. Но я уверен, что круги Карлмана и Веттерстедта пересекаются. Хотя точки пересечения мы пока не нашли.

— А Бьёрн Фредман?

— Он по-прежнему исключение. Он никуда не подходит. И меньше всего — в круги Лильегрена. Если только он не выбивал долги по его поручению. Я думаю завтра съездить в Мальмё и снова побеседовать с его семьей. Кроме того, мне необходимо поговорить с дочерью, которая находится в больнице.

— Пер Окесон рассказывал о вашем разговоре. Надеюсь, ты понимаешь, что результат может оказаться отрицательным, как в случае с Эрикой Карлман?

— Конечно, понимаю.

— Я сегодня же свяжусь с Анн-Бритт Хёглунд и Сведбергом, — сказал Хансон. — Как бы там ни было, а новости у тебя хорошие.

— Не забывай про Людвигсона и Хамрена. С сегодняшнего дня они тоже члены нашей группы.

Валландер повесил трубку. Шёстен как раз вышел за кофе, и комиссар решил пока позвонить домой. К его удивлению, Линда ответила сразу:

— Я только что вошла. Ты где?

— В Хельсингборге. Я останусь здесь ночевать.

— Что-нибудь случилось?

— Нет, просто приехал в Хельсингборг, остался обедать…

— Я не об этом.

— Ничего не случилось. Просто работаем.

— Мы тоже. Сегодня снова прогнали всю пьесу. И снова на публике.

— Кто же был зрителем?

— Один мальчик, он сам нас попросил. Случайно услышал, что мы занимаемся театром. Ну, мы его и пригласили. Наверно, ему сказал продавец из палатки с хот-догами.

— Вы его не знаете?

— Он турист, и в нашем городе проездом. После репетиции проводил меня домой.

Валландер почувствовал укус ревности.

— Он и сейчас у тебя?

— Он только дошел со мной до Мариягатан. Это пять минут неспешным шагом. Проводил — и сразу уехал.

— Я просто спросил.

— У него странное имя. Хувер. Но он был очень мил. Мне кажется, ему понравилось то, что мы делаем. Обещал завтра снова прийти, если будет время.

— Придет, можешь не сомневаться, — буркнул Валландер.

В комнату вошел Шёстен, держа в руках две чашки кофе. Валландер спросил номер его домашнего телефона и продиктовал Линде.

— Это моя дочь, — сказал он, повесив трубку. — В отличие от тебя, у меня только один ребенок. Она каждое воскресенье ездит в Висбю на театральные курсы.

— Да, и один ребенок придает жизни смысл, — сказал Шёстен, протягивая Валландеру чашку.

Они еще раз обсудили разговор с Леннартом Хейнеманом. Валландер видел, что Шёстен настроен скептически. По его мнению, тот факт, что Лильегрен поставлял Веттерстедту проституток, не сильно приближал их к поимке преступника.

— Мне бы хотелось, чтобы завтра ты собрал всю имеющуюся информацию о транспортировке девушек. Почему их везут именно через Хельсингборг? Как они сюда попадают? Этому должно быть какое-то объяснение. Кроме того, меня тревожит пустота, которая окружает Лильегрена. Не понимаю, как такое возможно.

— Что касается девушек, то это, по большей части, пустая болтовня, — сказал Шёстен. — Мы никогда не вели официального расследования. У нас просто не было на то причин. Как-то раз Биргерсон заговорил об этом с прокурором. Но тот сразу отказал в возбуждении дела, заметив, что нам и так есть чем заняться. И был совершенно прав.

— И все же я хочу, чтобы ты в этом покопался, — сказал Валландер. — Завтра в течение дня составь резюме и перешли по факсу в Истад. Как можно скорее.

Было почти полдвенадцатого, когда они приехали к Шёстену домой. Валландер подумал, что теперь-то он точно должен позвонить Байбе. Отступать некуда. Четверг на носу, и она уже складывает чемоданы. Откладывать разговор больше нельзя.

— Мне нужно позвонить в Латвию, — сказал Валландер. — Совсем коротко.

Шёстен показал, где телефон, и пошел в ванную. Валландер снял трубку. Набрал номер. Послышался первый гудок, и он поспешно положил трубку на рычажки. Он не знал, что сказать. Не мог собраться с духом. Наверное, лучше подождать до завтрашнего вечера и придумать неожиданные обстоятельства, из-за которых он вынужден просить Байбу приехать в Истад.

Валландер решил, что это — лучший выход. По крайней мере, для него самого.

Они проговорили еще полчаса за стаканом виски. Один раз Шёстен выходил звонить: нужно было убедиться, что за Элизабет Карлен по-прежнему следят.

— Она спит, — сообщил он, вернувшись. — Нам бы это тоже не помешало.

Шёстен отвел Валландеру комнату, где на стенах висели детские рисунки, и выдал постельное белье. Погасив свет, Валландер почти сразу провалился в сон.

Он проснулся весь мокрый от пота. Должно быть, ему приснился кошмар, хотя он ничего не помнил. Часы показывали половину третьего. Прошло всего два часа. Почему же тогда он проснулся? Валландер повернулся на бок, собираясь снова заснуть. Но вдруг сон как ветром сдуло. Откуда взялось это чувство, он не знал. Для него не было никаких причин. И тем не менее Валландера охватила паника.

Линда осталась одна. Он не должен был оставлять ее. Нужно ехать домой.

Валландер встал, быстро оделся и написал записку для Шёстена. Без четверти три он уже сидел в машине, направляясь к выезду из города. Он хотел позвонить Линде. Но что он ей скажет? Звонок только испугает ее. Машина Валландера неслась сквозь светлую летнюю ночь. Он не понимал, откуда взялся страх. Но он боялся, и ничего не мог с собой поделать.

Без нескольких минут четыре Валландер остановился на Мариягатан. Он подошел к дверям собственной квартиры и осторожно повернул ключ. Необъяснимый страх не оставлял его. Валландер успокоился лишь тогда, когда тихонько заглянул в чуть приоткрытую дверь Линдиной комнаты, увидел на подушке голову дочери и услышал ее дыхание.

Валландер опустился на диван. Страх сменился чувством неловкости. Он покачал головой, написал Линде записку и оставил на диванном столике: «Планы переменились, вернулся ночью». Прежде чем лечь — на этот раз в свою постель — Валландер поставил себе будильник. На пять часов. Он знал, что Шёстен встает очень рано, чтобы успеть сходить в гавань. Как объяснить Шёстену свое ночное бегство, Валландер не знал.

Он лежал и думал, откуда взялся страх. Но ответа не находил.

Заснуть ему удалось не скоро.

34

Когда раздался звонок, Валландер сразу понял, что это может быть только Байба. Больше некому. Удивительно, но это его ничуть не взволновало. Даже при том, что ему было бы сложно объяснить, почему он не предупредил ее, что поездка откладывается. Валландер вздрогнул и сел в кровати; никакой Байбы за дверью, конечно, не было. Звонил всего-навсего будильник, стрелки которого, напоминая широко раскрытую пасть, показывали три минуты шестого. После первого краткого замешательства Валландер выключил будильник и некоторое время сидел в полной тишине, не двигаясь. Действительность возвращалась к нему постепенно. Город был еще тих. Почти одно только птичье пение проникало в комнату и в сознание Валландера. Он даже не мог вспомнить, снилась ему Байба или нет. Внезапное бегство из дома Шёстена теперь казалось Валландеру следствием непостижимого, позорного помутнения рассудка. Громко зевнув, он вылез из кровати и пошел на кухню. Линда спала. На кухонном столе он обнаружил оставленную для него записку. Даже когда дочь приезжает в Истад, я общаюсь с ней посредством бесчисленных записок, подумал Валландер. Вернувшись поздно ночью, он не заметил Линдиного письма. Прочитав его, он понял, что сон про Байбу был вещим и что, проснувшись, он не зря ожидал увидеть ее за дверью. Байба звонила ему и просила Линду передать папе, чтобы он с ней связался. Даже по Линдиной записке Валландер чувствовал, что Байба находится в растерянности. Растерянность была еле уловимой, и тем не менее он ее чувствовал. Нет, сейчас он не сможет набрать ее номер. Не теперь. Он позвонит ей поздно вечером, а может быть, и завтра. Или попросит об этом Мартинсона. Пусть он скажет Байбе, что мужчина, с которым она собиралась ехать в Скаген; мужчина, который через два дня должен встречать ее в аэропорту; что этот мужчина именно теперь гоняется за сумасшедшим, который разносит топором черепа своих собратьев и вдобавок скальпирует их. В словах Мартинсона правда будет смешана с ложью. Ложь с парой приклеенных фальшивых крыльев, которые должны сделать ее правдоподобной. По-человечески это можно понять. Но никто никогда не сможет объяснить или оправдать его лень: из-за лени он не сделал того, что должен был сделать. Он не позвонил Байбе. А может, виной была не лень, а страх?

В половине шестого Валландер потянулся к телефону. Но звонить он собирался не в Ригу, а в Хельсингборг, чтобы хоть как-то объяснить Шёстену свое ночное бегство. Вот только что он ему скажет? Что ж, можно рассказать всю правду. Рассказать о внезапном страхе за дочь — страхе, который знаком всем родителям, о необъяснимой панике, которой все они иногда поддаются. Но когда в трубке послышался голос Шёстена, Валландер сказал совсем другое: соврал, что они с отцом договорились встретиться сегодня утром, а он и забыл об этом. Шёстен никогда не сможет проверить его слова, даже если у него возникнет такое желание. И случайно такая ложь тоже не выйдет наружу, потому что пути Шёстена и отца вряд ли когда-нибудь пересекутся. Они договорились созвониться еще раз, когда Валландер вернется из Мальмё.

Теперь дышать ему стало легче. Валландеру и раньше случалось начинать день с маленькой лжи, уверток и самообманов. Он принял душ, выпил кофе, написал Линде очередную записку и, когда стрелки часов едва перевалили за половину шестого, вышел на улицу. В управлении царила тишина. В этот утренний час Валландеру было особенно приятно идти по коридору к своему кабинету; это был единственный час, когда управление затихало: сотрудники, изможденные ночным дежурством, разбредались по домам, а для дневной смены время было еще слишком раннее. В этот утренний час жизнь обретала какой-то особенный смысл. Валландер никогда не мог понять, с чем это связано. Но это чувство было знакомо ему с незапамятных времен, уже, наверно, лет двадцать. Рюдберг, его старый наставник и друг, испытывал то же самое. Как-то раз он сказал Валландеру: «У каждого человека есть скромные и очень личные мгновения, которые святы только для него одного». Эти слова он произнес, когда им выдалась редкая возможность, поплотнее прикрыв дверь кабинета, распить бутылочку виски. Вообще-то они не имели обыкновения пить спиртное на работе. Но, может быть, тогда у них для этого был радостный повод? Или печальный? Сейчас Валландер этого уже не помнил. Но ему очень недоставало тех коротких философских бесед с Рюдбергом. Это были мгновения дружбы и взаимного доверия, которое ничем нельзя заменить.

Валландер сел за стол. Он засучил рукава, будто готовясь к схватке, и принялся разбирать стопку накопившихся бумаг. В одном отчете он прочитал, что тело Долорес Марии Сантаны уже выдано для погребения и теперь девушка покоится на том же кладбище, что и Рюдберг. Потом Валландер просмотрел результаты лабораторных исследований с комментариями Нюберга на полях и, наконец, — сводку звонков, поступающих от общественности. Их число постоянно росло, но тем не менее было гораздо меньше обычного: лето давало о себе знать. Похоже, Турен — исключительно усердный молодой человек, подумал Валландер. Интересно, означает ли это, что в будущем он станет хорошим полицейским? Или, наоборот, это уже сейчас указывало на то, что Турену место где-нибудь в спокойных бюрократических угодьях? Валландер читал быстро, но внимательно, не упуская ничего важного. В кратчайший срок им удалось установить, что Бьёрн Фредман действительно был убит на мосту у дороги, ведущей к Шарлоттенлунду. Это обстоятельство Валландер считал самым существенным. Он отодвинул от себя стопку бумаг и в задумчивости откинулся на стуле. Он размышлял. Что объединяет этих мужчин? Бьёрн Фредман по-прежнему остается исключением, стоит особняком. Но, так или иначе, он и остальные жертвы должны составлять единую группу. Бывший министр, торговец предметами искусства, аудитор и вор. Всех их убил и скальпировал один и тот же человек. Тела обнаружены в том порядке, в каком произошли убийства. Веттерстедт, номер первый, был едва спрятан: его просто подсунули под лодку. Карлман, номер два, убит во время Праздника середины лета в собственной беседке. Потом преступник захватывает Бьёрна Фредмана, отвозит его подальше от человеческого жилья, к мосту и там убивает. Тело мы обнаруживаем на станции в Истаде, спрятанное под куском брезента — словно памятник, дожидающийся открытия. Затем убийца перемещается в Хельсингборг, и там его жертвой становится Оке Лильегрен. Нам почти сразу удается выявить его контакты с Веттерстедтом. Теперь остается установить связь между остальными убитыми. Когда мы узнаем, что их связывает, можно будет перейти к следующим вопросам: кто хотел их смерти? Почему преступник не только убил, но и скальпировал их? Как зовут этого воина-одиночку?

Валландер долго сидел, размышляя о Бьёрне Фредмане и Оке Лильегрене. В двух последних убийствах появилось нечто новое. Похищение и кислота — в случае с Фредманом, духовка — в случае с Лильегреном. Преступнику было недостаточно убить их и снять скальп. Но почему? Что толкнуло его на следующий шаг? Да, вода вокруг него становится глубже, дно потихоньку уходит из-под ног. Убийца явно идет на риск. Что до разницы между Фредманом и Лильегреном, то здесь все очевидно. Кислота попала в глаза Бьёрна Фредмана, когда тот был еще жив, Лильегрен оказался в духовке мертвым. Валландер вновь попытался представить себе преступника. Худой, тренированный, босоногий, безумный. Если его цель — уничтожение злодеев, то Бьёрн Фредман должен быть в его списке первым. Затем идет Лильегрен. Затем, примерно на равных, Карлман и Веттерстедт.

Валландер поднялся и подошел к окну. Его что-то смущало в последовательности, в какой совершались убийства. Бьёрн Фредман был третьим. Почему? Ведь именно он — корень зла, и потому логично предположить, что преступник должен был расправиться с ним в первую или в последнюю очередь. Убийца безумен, но в основе его поступков лежит точный расчет. Взять тот же мост. Очевидно, он привлек убийцу своим уединенным расположением. Но сколько же мостов он осмотрел, прежде чем остановить свой выбор на этом? А может, он постоянно находится у моря? Может, убийца — безобидный на вид рыбак или служащий береговой охраны? Или спасатель, у которого есть лучшая в городе скамейка — та самая, на которой так хорошо думается? Почему бы нет? Кроме того, мы знаем, что преступнику удалось доставить Фредмана к мосту в его собственной машине. Но к чему такие сложности? Или он только так и мог заполучить Фредмана в свои руки? Возможно, они условились о встрече. Возможно, были знакомы друг с другом. Что говорил о Фредмане Петер Йельм? В своих ответах он был очень точен. Во-первых, Бьёрн Фредман иногда уезжал, и по возвращении у него появлялись большие деньги. Во-вторых, поговаривали, что он занимается выбиванием долгов. В-третьих, Петер Йельм знал жизнь Фредмана лишь отчасти. Остальное тонуло во мраке, и полиции еще предстояло с этим разобраться.

Валландер снова опустился на стул. В очередности убийств была какая-то нелогичность. В чем же тут дело? Валландер решил выпить еще кофе.

К этому времени на работе уже появились Сведберг и Анн-Бритт. Сведберг сменил панамку. Щеки у него были красные и шелушились. Анн-Бритт стала еще смуглее — Валландер, наоборот, побледнел. Вслед за ними пришел Хансон, таща на буксире Матса Экхольма. У того тоже начал появляться загар. Но Хансон выглядел усталым, и в белках глаз у него проступила сеточка кровеносных сосудов. Он смотрел на Валландера с недоумением, пытаясь сообразить: что же он напутал? Разве Валландер не говорил ему, что ночует в Хельсингборге? Сейчас только половина восьмого. Что-нибудь случилось? Почему он уже вернулся в Истад? Валландер прочитал мысли Хансона и еле заметно покачал головой. Все в порядке, никто ничего не напутал, хотя путаница все же получилась порядочная. Никакой оперативки на то утро назначено не было. Людвигсон и Хамрен уже выехали в Стуруп, Анн-Бритт Хёглунд собиралась туда же. Сведберг с Хансоном занялись кое-какими хвостами по делу Веттерстедта и Карлмана. В дверь просунулась чья-то голова: Валландеру звонят из Хельсингборга. Рядом с кофеваркой стоял телефон, и Валландер взял трубку. Послышался голос Шёстена. Он сообщил, что Элизабет Карлен еще спит. К ней никто не приходил, и у особняка Лильегрена тоже никто не показывался, если не считать нескольких любопытных.

— У Оке Лильегрена не было семьи? — спросил Мартинсон. В его вопросе слышалось легкое смущение, как будто он находил в холостяцком положении Лильегрена нечто предосудительное.

— После себя он оставил только одну категорию скорбящих — работников лопнувших предприятий, — отозвался Сведберг.

— Лильегреном занимаются в Хельсингборге, — сказал Валландер. — Нам остается только ждать.

Валландер видел, что Хансон хорошо проинформировал коллег о вчерашних событиях. Догадка Валландера о том, что Лильегрен в определенные дни поставлял Веттерстедту женщин, показалась всем правдоподобной.

— Выходит, к Лильегрену возвращается былая слава, — ухмыльнулся Сведберг.

— Нам необходимо найти связь между ним и Карлманом, — сказал Валландер. — Она существует, в этом я убежден. Веттерстедта предлагаю на время оставить. Карлман сейчас важнее.

Оперативники оживились. Они нащупали одну точку соприкосновения, и это обстоятельство заметно прибавило им энергии. Валландер пригласил в кабинет Экхольма и поделился с ним своими выводами. Экхольм, как всегда, слушал его с большим вниманием.

— Возьмем, к примеру, соляную кислоту и духовку, — сказал Валландер. — Я пытаюсь понять язык, на котором говорит убийца. Говорит с самим собой и со своей жертвой. Что он, собственно, хотел этим сказать?

— Твои соображения насчет очередности убийств кажутся мне весьма интересными, — проговорил Экхольм. — В своем кровавом ремесле убийцы-психопаты, скорее, склонны к педантизму. Возможно, вмешались какие-то непредвиденные обстоятельства, которые заставили его изменить план.

— Что за обстоятельства?

— На этот вопрос тебе никто не ответит — только сам убийца.

— И все же мы должны попытаться найти ответ.

Экхольм промолчал. Валландер чувствовал, что тот пока мало что может им сказать.

— Давайте их всех пронумеруем, — предложил Валландер. — В какой последовательности нам их расположить?

— Фредман, пожалуй, — первый или последний, — сказал Экхольм. — Лильегрен непосредственно перед Фредманом или после него, смотря по обстоятельствам. Позиции Веттерстедта и Карлмана определяются двумя предыдущими.

— У нас есть основания полагать, что преступник уже выполнил все задуманное?

— Не знаю. Трудно предсказать его дальнейшие шаги.

— А что говорят твои компьютеры? Им удалось что-нибудь скомбинировать?

— Честно говоря, нет.

Было видно, что Экхольм и сам озадачен таким результатом.

— Как это объяснить? — спросил Валландер.

— Думаю, мы имеем дело с серийным убийцей, который, если не считать мелочей, ничем не похож на своих предшественников.

— И что из этого следует?

— Что мы впишем новую страницу в историю криминалистики. Если только мы его поймаем.

— Должны поймать, — сказал Валландер, но его слова прозвучали слишком неубедительно. Он сам это почувствовал.

Валландер поднялся и вместе с Экхольмом вышел за дверь.

— С нами связались бихевиористы из ФБР и Скотленд-Ярда, — сказал Экхольм. — Они внимательно следят за нашей работой.

— У них есть, что нам предложить? Мы готовы выслушать любые их соображения.

— Если появится что-нибудь стоящее, я тебе сообщу.

Они расстались у дежурной части. Валландер перебросился парой слов с Эббой, у которой с запястья уже сняли гипс, а затем прямиком поехал в Стуруп. Людвигсон и Хамрен сидели в конторе аэропортовской полиции. Валландер с большим неудовольствием обнаружил там же молодого полицейского, который год назад при задержании человека, пытавшегося улизнуть за границу, грохнулся в обморок. Тем не менее он пожал полицейскому руку и даже сделал вид, что сочувствует ему в связи с тем инцидентом.

Через некоторое время Валландер вспомнил, что встречал Людвигсона и раньше, когда приезжал в Стокгольм. Это был рослый, крепкий мужчина, который, по всей вероятности, страдал гипертонией. Лицо у Людвигсона было красное, но не похоже, чтобы от солнца. Хамрен был полной его противоположностью — маленький, хрупкий и в сильных очках. Валландер по-приятельски с ними поздоровался и спросил, как дела. Очевидно, главным у них был Людвигсон.

— Похоже, местные таксомоторные парки ведут друг с другом настоящую войну, — заговорил он. — Прямо как в «Арланде».[10] Нам до сих пор так и не удалось выяснить, какие именно у него были возможности, чтобы покинуть аэропорт в интересующее нас время. Мотоцикла тоже никто не заметил. Впрочем, мы не особенно далеко продвинулись в наших расспросах.

Валландер выпил чашку кофе и дал пояснения по некоторым вопросам, которые интересовали двух сотрудников криминальной полиции. Затем они простились, и Валландер поехал в Мальмё.

Когда он припарковался перед домом в Розенгорде, часы показывали десять. Было очень тепло. К тому же снова установилась безветренная погода. Валландер поднялся на лифте на четвертый этаж и позвонил в дверь. На этот раз открыл не сын Фредмана, а его вдова. Валландер сразу почувствовал, что от нее пахнет вином. У ног женщины на корточках сидел мальчик трех-четырех лет. Похоже, ребенок был очень забитым: малыш заметно испугался, когда Валландер наклонился к нему. В эту минуту перед глазами Валландера снова пронеслась картинка, которую ему никак не удавалось зафиксировать. Ситуация показалась ему знакомой. Что-то подобное уже случалось с ним раньше. А может, кто-то только рассказывал об этом? В подсознании Валландера шевельнулось и напомнило о себе нечто очень важное. Рано или поздно он поймает эту ускользающую мысль. Он в этом не сомневался. Анетте Фредман предложила ему войти. Малыш по-прежнему цеплялся за ее ноги. Вдова была непричесана, на лице — никакого макияжа. На диване Валландер заметил одеяло: значит, ночь она провела здесь. Как только они сели, в комнату вошел старший сын, Стефан. Его взгляд был таким же настороженным, как и в тот раз, когда Валландер беседовал с ним один на один. Стефан поздоровался, по-взрослому пожал ему руку и сел на диван рядом с матерью. Все повторялось. Изменилось только одно: теперь на коленях у Анетты Фредман, крепко уцепившись за нее руками и странно скорчившись, сидел ее маленький сын. Похоже, он был не вполне нормален. Он ни на минуту не спускал глаз с Валландера. Как Элизабет Карлен, мелькнуло в голове у комиссара. В наше время люди держат друг друга под неусыпным наблюдением. Будь то проститутка, маленький мальчик или подросток. Повсюду — страх и дефицит доверия. И неусыпная бдительность.

— Я пришел из-за Луизы, — начал Валландер. — Я понимаю, как трудно говорить о дочери, которая лежит в психиатрической больнице. Но, поверьте, это необходимо.

— Почему бы вам не оставить Луизу в покое? — сказала женщина, но ее голос звучал неуверенно и так затравленно, будто она и сама не верила, что сможет защитить дочь.

Валландер чувствовал себя очень неловко. Он от всей души желал бы обойтись без этого разговора, тем более что даже плохо понимал, как к нему подступиться.

— Поверьте, нам самим жаль нарушать ее покой, — сказал он. — Но таковы обязанности полиции: чтобы распутать тяжкое преступление, приходится собирать самую разную информацию.

— Она много лет не виделась с отцом и не может сообщить вам никаких важных сведений.

Внезапно Валландеру пришла в голову мысль.

— Скажите, Луиза знает, что ее отец мертв?

— Зачем ей об этом знать?

— Но разве это не было бы естественным?

Валландер видел, что женщина, сидящая перед ним, начинает падать духом. С каждым вопросом и ответом чувство неловкости только усиливалось. Сам того не желая, Валландер подвергал ее давлению, против которого ей было не устоять. Старший сын молчал.

— Вы должны понять, что сейчас Луиза полностью оторвана от реальности, — сказала она таким тихим голосом, что Валландеру пришлось податься вперед, чтобы разобрать ее слова. — Для Луизы все уже позади. Она живет в своем мире. Она ни с кем не разговаривает и никого не слышит. Она играет в невидимку.

Валландер все хорошенько взвесил и только потом сделал следующий шаг.

— Видите ли, полиции важно знать, что послужило причиной ее болезни — сказал он. — Я пришел просить вас, чтобы вы разрешили мне встретиться с вашей дочерью. И поговорить с ней. Теперь я понимаю, что это не имеет смысла. Но в таком случае, вы сами должны ответить на мои вопросы вместо нее.

— Я не знаю, что вам сказать. Луиза просто заболела. Без всякой причины.

— Ее ведь подобрали в парке Пильдамм, — проговорил Валландер.

При этих словах и мать, и сын будто окаменели. Казалось, общее напряжение задело даже малыша, который сидел на коленях у матери.

— Как вы узнали? — спросила она.

— Сохранился рапорт. Там описано, как и когда ее доставили в больницу. Но больше мне ничего не известно. Все, что связано с ее болезнью, — тайна, о которой знает только сама Луиза и ее врач. И вы. Впрочем, еще мне известно, что у вашей дочери были сложности в школе — как раз незадолго до того, как она заболела.

— Сама Луиза никогда ни на что не жаловалась. Хотя была очень чувствительной.

— Я понимаю. Но обычно непосредственным толчком для острого психического расстройства становятся какие-то конкретные события.

— Откуда вы можете это знать? Вы что, врач?

— Я полицейский. Но, поверьте, я знаю, что говорю.

— Ничего подобного с ней не случалось.

— Но, когда Луиза заболела, вы, наверно, задумывались о причинах?

— Когда Луиза заболела… Да с того вечера я только и делаю, что думаю о моей девочке.

Валландеру стало очень тяжко. Как бы ему хотелось закончить этот разговор! Ответы матери все равно не продвигали его вперед. Хотя ему казалось, что она почти во всем была искренна. По крайней мере, в чем-то.

— Не могли бы вы показать мне фотографию вашей дочери? — попросил он.

— Вам этого хочется?

— Да, пожалуйста.

Валландер заметил, что в эту минуту Стефану как будто захотелось вмешаться. Порыв был мимолетным, но он не укрылся от Валландера. Похоже, мальчик не хочет, чтобы я увидел фотографию его сестры, подумал он. Интересно, почему?

Мать встала с дивана. Малыш сидел у нее на руках и не переставал крепко за нее цепляться. Она открыла ящик шкафа и достала несколько фотографий. Валландер разложил их на столе. Со снимков ему улыбалась девочка по имени Луиза Фредман. Светловолосая, похожая на старшего брата. В ее взгляде не было той недоверчивости, которая окружала Валландера в этом доме. Она улыбалась фотографу открыто и сразу располагала к себе. Девочка была по-настоящему красива.

— Очень благородная внешность, — сказал Валландер. — Вы не должны отчаиваться, ваша дочь выздоровеет.

— Я давно перестала на это надеяться, — сказала мать. — Какой смысл себя обманывать?

— Врачи сделают для нее все возможное.

— Луиза обязательно выйдет из больницы, — неожиданно сказал Стефан. Его голос звучал уверенно. Он улыбнулся.

— Правильно. Очень важно, чтобы она чувствовала поддержку своей семьи, — сказал Валландер и смутился: фраза получилась слишком искусственной.

— Мы поддерживаем ее, как можем, — продолжал мальчик. — А ваше дело — найти убийцу нашего папы. Вам не за чем тревожить сестру в больнице.

— Если я собираюсь навестить ее, то не по собственной прихоти. Это — часть расследования.

— А мы считаем, что вам лучше ее не беспокоить, — упрямо повторил мальчик.

Валландер кивнул. Стефан был настроен очень решительно.

— Если прокурор примет решение, я буду обязан с ней встретиться, — сказал Валландер. — Скорее всего, так оно и будет. И очень скоро. Может быть, уже сегодня. Или завтра. Но я обещаю не упоминать о смерти ее отца.

— Тогда что вы там будете делать?

— Просто посмотрю на нее. Ведь фотография остается фотографией. Впрочем, снимки я все равно должен забрать с собой.

— Это еще зачем?

Вопрос Стефана последовал мгновенно. В голосе мальчика слышалось такое раздражение, что Валландер даже слегка растерялся.

— Я только покажу фотографии нескольким людям, — сказал он. — Мне нужно знать, был ли кто-то из них знаком с твоей сестрой. Вот и все.

— Вы передадите их журналистам! — выпалил Стефан. — Ее лицо появится в каждой газете!

— С чего ты это взял? — удивился Валландер.

Вдруг Стефан вскочил и, быстро перегнувшись через стол, схватил фотографии Луизы. Все произошло настолько стремительно, что Валландер не успел ему помешать. Придя в себя, он понял, что оказался в весьма сложной ситуации.

— В таком случае, я буду вынужден прийти еще раз, с судебным постановлением об изъятии фотографий, — сказал он. В ту минуту его ничуть не заботило, правда это или нет. — Вероятно, тогда об этом прознают журналисты и тоже придут сюда. Помешать им я буду уже не в силах. Но если вы отдадите фотографии сейчас, я просто пересниму их, а оригиналы отдам вам. И неприятностей можно будет избежать.

Мальчик впился в Валландера неподвижным взглядом. Прежняя настороженность уступила место чему-то другому. Ничего не говоря, он пододвинул к Валландеру одну карточку.

— У меня есть к вам еще всего несколько вопросов, — сказал комиссар. — Вы не знаете, Луиза была знакома с мужчиной по имени Густав Веттерстедт?

Мать бросила на него непонимающий взгляд. Стефан отошел к открытой двери балкона и замер, повернувшись к ним спиной.

— Нет, я никогда о нем не слышала, — сказала мать.

— А имя Арне Карлмана вам что-нибудь говорит?

Она покачала головой.

— Оке Лильегрена?

— Нет, ничего.

Газет она не читает, подумал Валландер. Под одеялом наверняка спрятана бутылка вина. И в этой бутылке заключена вся ее жизнь.

Он встал, готовясь уходить. Мальчик обернулся, не отходя от балконной двери.

— Так вы навестите Луизу? — спросил он.

— Не исключено.

Валландер простился и вышел на лестничную клетку. Оказавшись на улице, он сразу почувствовал облегчение. Стефан наблюдал за ним из окна. Валландер сел в машину. Он решил повременить с визитом к Луизе Фредман. Сейчас важнее выяснить, узнает ли ее на фотографии Элизабет Карлен. Валландер опустил стекло и набрал номер Шёстена. Силуэт в окне четвертого этажа исчез. Ожидая, пока на другом конце возьмут трубку, Валландер рылся в памяти, пытаясь найти объяснение подсознательному беспокойству, которое возникло у него при виде маленького запуганного ребенка. Но воспоминание по-прежнему ускользало у него из рук. Валландер предупредил Шёстена, что едет в Хельсингборг: у него есть одна фотография, и он хочет, чтобы Элизабет Карлен на нее взглянула.

— По последним донесениям, она загорает, лежа на балконе, — сказал Шёстен.

— Как продвигается дело с подручными Лильегрена?

— Мы пытаемся выйти на человека, который был с ним наиболее близок. Его имя — Ханс Логорд.

— У Лильегрена не было семьи? — спросил Валландер.

— Похоже, что нет. Мы связались с адвокатской конторой, которая вела большинство его личных дел. Завещания как такового он не оставил. Сведений относительно прямых наследников у них тоже нет. Создается впечатление, что Оке Лильегрен жил в своем, изолированном мире.

— Понятно. В течение часа я буду у тебя.

— Вызвать Элизабет Карлен?

— Да, вызови. Но будь с ней поделикатнее. Не привози ее в патрульной машине. Думаю, она может нам еще пригодиться. А если что-нибудь перестанет ее устраивать, она просто даст задний ход.

— Я могу привезти ее лично, — сказал Шёстен. — Как твой папа?

— Мой папа? — не понял Валландер.

— Разве ты не должен был встречаться с ним сегодня утром?

Валландер уже успел забыть, какое оправдание придумал своему ночному бегству.

— Самочувствие у него хорошее, — сказал он. — Но мне необходимо было его повидать. Было важное дело.

Валландер повесил трубку. Бросил взгляд на окно в четвертом этаже. Больше за ним не следили.

Валландер завел мотор и тронулся с места. Взглянул на часы. Он будет в Хельсингборге еще до двенадцати.

Хувер был у подвала без нескольких минут час. Он запер за собой дверь и разулся. Ступни сразу ощутили холод камней. Тонкие солнечные лучи прокрадывались сквозь трещинки в краске, которой было замазано подвальное окно. Хувер опустился на стул и замер, глядя на свои отражения в зеркалах.

Он не позволит этому полицейскому добраться до сестры. Теперь они почти у цели, еще совсем чуть-чуть — и настанет святая минута: он навсегда изгонит злых духов, которые поселились в ее голове. Он не допустит, чтобы теперь Луизу кто-то беспокоил.

Хувер понял, что был прав. Визит полицейского еще раз напомнил ему, что ждать нельзя. Сестре небезопасно оставаться там, где она сейчас находится. Она не пробудет там ни одного лишнего дня.

Он должен покончить с этим делом. Как можно скорее.

Он думал о девушке, с которой так легко познакомился. Она чем-то напоминала Луизу. Это был добрый знак. Сестре понадобится много сил — все, что он только сможет ей дать.

Он снял куртку и оглядел комнату. Здесь было все, что ему нужно. Он ничего не забыл. На черном куске материи посверкивали топоры и несколько ножей. Он выбрал кисточку и провел на лбу единственную линию.

Время истекло. Если ему вообще было отпущено какое-то время.

35

Валландер перевернул фотографию Луизы белой стороной вверх и положил на стол.

Элизабет Карлен взглядом следила за его движениями. На ней было белое платье, похоже, очень дорогое. Они расположились в кабинете у Шёстена: Валландер занял место за письменным столом, сам Шёстен стоял в сторонке, облокотившись о косяк двери. Элизабет Карлен сидела на стуле для посетителей. Было десять минут первого. Через открытое окно в комнату ветром задувало летнее тепло. Валландер заметил, что начинает потеть.

— Я покажу вам фотографию, — сказал он. — Ваша задача — ответить на простой вопрос: знаете ли вы человека, который изображен на этом снимке.

— Вы не можете обойтись без этого пустого драматизма? — поморщилась Элизабет Карлен.

Ее надменно-равнодушный тон не нравился Валландеру, но он смолчал.

— Мы разыскиваем человека, который совершил четыре убийства, — терпеливо пояснил он. — У всех убитых сняты скальпы. Одному убийца выжег глаза кислотой. Другого засунул головой в духовку.

— Он псих, и ему нечего разгуливать на свободе. Это ясно, — спокойно сказала она. — Может быть, посмотрим на фотографию?

Валландер пододвинул к ней карточку и приглашающе кивнул. Элизабет Карлен перевернула снимок. Ей широко улыбнулась Луиза Фредман.

Валландер наблюдал за лицом женщины, сидевшей напротив. Она взяла фотографию в руки и задумалась. Прошло почти полминуты. Наконец она покачала головой.

— Нет, — сказала она. — Раньше я никогда ее не встречала. По крайней мере, я ее не помню.

— Подумайте еще. Это очень важно, — сказал Валландер, чувствуя подступающее разочарование.

— У меня хорошая память на лица. Я впервые вижу это лицо. А кто она такая?

— Не имеет значения. Вспомните как следует.

— Где я должна была ее видеть? В доме Оке Лильегрена?

— Да.

— Но мы могли с ней разминуться.

— Вы бывали не на всех вечеринках?

— В последние годы — почти на всех.

— Что значит «в последние годы»?

— Может быть, года четыре.

— Но она могла там бывать?

— В общем, да. Есть категория мужчин, которые предпочитают молоденьких девочек. Бедалаги.

— Кто бедалаги?

— Да эти мужчины: только и мечтают, как бы переспать с собственной дочерью.

Валландер снова почувствовал, что начинает сердиться. Элизабет Карлен прямо ответила на его вопрос. Но равнодушие этой женщины его раздражало. Она была одной из тех, кто вовлекал в преступный бизнес все новых несмышленых девочек, тем самым разрушая их жизнь.

— Если вы не можете сказать, бывала ли она на вечеринках Лильегрена, то кто может это сделать?

— Никто.

— Отвечайте как положено. Кто может это сделать? Мне нужны имя и адрес.

— Все происходило анонимно, — пояснила она. — Таково было правило, установленное Лильегреном. Мы знали друг друга в лицо. Но визитными карточками не обменивались.

— Откуда брались девушки?

— Из разных мест. Дания, Стокгольм, Бельгия, Россия.

— Их доставляли для участия в какой-нибудь вечеринке и потом они исчезали?

— В общем, да.

— Но ведь вы живете здесь, в Хельсингборге?

— Из Хельсингборга я была единственной.

Валландер взглянул на Шёстена, будто желая убедиться, что разговор движется в нужном русле. После этого он продолжил.

— Девушку на фотографии зовут Луиза Фредман, — сказал он. — Это имя вам что-нибудь говорит?

Она насупила брови.

— А разве его не так же звали? Того убитого? Разве его фамилия не Фредман?

Валландер кивнул. Она снова взглянула на фотографию. Казалось, это обстоятельство на мгновение взволновало ее.

— Так это его дочь?

— Да.

Она вновь покачала головой.

— Я никогда ее не видела.

Валландер знал, что Элизабет Карлен его не обманывает. Ей незачем было врать. Разве только у нее были какие-то скрытые, неизвестные ему причины? Валландер пододвинул фотографию к себе и стал вертеть в руках, будто желая, чтобы Луиза Фредман оставалась участницей их разговора.

— Вы бывали у человека по имени Густав Веттерстедт? — спросил он. — В Истаде?

— Что мне там делать?

— То же, что и обычно. Он был вашим клиентом?

— Нет.

— Вы уверены?

— Да.

— Вы совершенно уверены?

— Да.

— Случалось ли вам бывать в доме Арне Карлмана? Он торговал предметами искусства.

— Нет, не случалось.

Валландеру пришла в голову мысль. Может быть, она просто не знала их по именам?

— Сейчас вам покажут еще несколько фотографий, — сказал он, вставая. Они с Шёстеном вышли за дверь.

— Что ты обо всем этом думаешь? — спросил Валландер.

Тот пожал плечами.

— Думаю, она не врет, — сказал он.

— Нам нужны фотографии Веттерстедта и Карлмана. И Фредмана тоже. Они есть в деле.

— Которое лежит у Биргерсона, — подхватил Шёстен. — Я принесу их.

Валландер снова вернулся в комнату и предложил ей кофе.

— Предпочитаю джин с тоником.

— Бар еще не открылся.

Элизабет Карлен улыбнулась. Ответ ей понравился. Валландер снова вышел в коридор. Элизабет Карлен была очень красивой женщиной. Очертания ее тела угадывались под тонкой материей платья. Валландер вспомнил о Байбе: должно быть, теперь она в ярости, оттого что он до сих пор ей не позвонил. Показался Шёстен с пластиковой папкой в руках, и они вместе вернулись в кабинет. Элизабет Карлен курила. Валландер положил перед ней фотографию Веттерстедта.

— Лицо мне знакомо, — сказала она. — Я видела его по телевизору. Это не он резвился с проститутками в Стокгольме?

— Может, не только в Стокгольме?

— Может. Но не со мной, — сказала она все тем же безразличным тоном.

— И вы никогда не бывали в его доме в Истаде?

— Никогда.

— Вы знаете кого-нибудь, кто там бывал?

— Нет, не знаю.

Валландер поменял фотографию. Теперь перед ней был Карлман. Он стоял рядом с каким-то произведением современного искусства. Если Веттерстедт на фотографии был серьезен, то Карлман улыбался во весь рот. На этот раз ей не пришлось качать головой.

— Я его видела, — уверенно сказала она.

— У Лильегрена?

— Да.

— Когда это было?

Валландер заметил, что Шёстен полез в карман за записной книжкой. Элизабет Карлен задумалась. Валландер исподтишка разглядывал ее тело.

— Примерно год назад, — сказала она.

— Точно?

— Да.

Валландер кивнул. Становится горячо. Еще один встал на свое место, подумал он. Теперь остается только найти нишу, в которую мы поместим Бьёрна Фредмана.

Он показал его фотографию Элизабет Карлен. Фредман играл на гитаре. Снимок был сделан в тюрьме, видимо, довольно давно: у Фредмана были длинные волосы и брюки-клеш. Фотография уже успела выцвести.

Элизабет Карлен покачала головой: она никогда его не встречала.

Валландер с досадой шлепнул руками по столу.

— На сегодня у меня к вам больше нет вопросов, — сказал он. — Передаю вас моему коллеге, инспектору Шёстену.

Они поменялись местами.

— Черт возьми, никак не пойму, как можно вести подобный образ жизни? — неожиданно сказал Шёстен. Вопрос был задан с широкой улыбкой и почти по-приятельски. Элизабет Карлен ничуть не смутилась.

— А вам какое дело?

— Никакого. Так, чистое любопытство. Интересно, каково тебе каждое утро на себя в зеркало смотреть?

— А сам ты о чем думаешь, когда себя в зеркале видишь?

— А вот что: как бы там ни было, но я не заваливаюсь на спину перед кем ни попадя за несколько крон. А кредитные карточки ты берешь?

— Да пошел ты, знаешь куда!..

Она вскочила, собираясь уйти. Валландер не на шутку рассердился. Кого черта Шёстену вздумалось ее дразнить? Она им еще может понадобиться.

— Прошу прощения, — сказал Шёстен все с той же улыбкой. — Оставим вашу личную жизнь. Ханс Логорд. Это имя вам что-нибудь говорит?

Она глядела на него, ничего не отвечая. Затем повернулась к Валландеру и посмотрела ему в глаза.

— Я задал вопрос, — сказал Шёстен.

Валландер понял ее взгляд. Она будет разговаривать только с ним. Он вышел в коридор и позвал Шёстена за собой. Прикрыв дверь кабинета, Валландер заявил, что тот все испортил: Элизабет Карлен больше не будет им помогать.

— В таком случае, мы ее задержим, — сказал Шёстен. — Какая-то шлюха еще будет диктовать мне условия!

— За что мы ее задержим? — прошипел Валландер. — Жди здесь, а я пойду к ней и буду разговаривать. И успокойся, черт бы тебя побрал!

Шёстен пожал плечами. Валландер вернулся в кабинет и занял прежнее место за столом.

— Ханс Логорд общался с Лильегреном, — сказала она.

— Вы знаете, где он живет?

— Где-то за городом.

— А точнее?

— Не знаю.

— Чем он занимается?

— Не имею понятия.

— Он участвовал в вечеринках?

— Да.

— Как гость или как хозяин?

— Как хозяин. И как гость.

— Вы знаете, где его можно найти?

— Нет.

Валландеру по-прежнему казалось, что Элизабет Карлен не врет. Похоже, через нее им на Логорда не выйти.

— Какие у них были отношения? У Лильегрена с Логордом?

— Ханс Логорд всегда был при деньгах. Какие услуги он оказывал Лильегрену — не знаю, но зарабатывал он неплохо.

Элизабет Карлен затушила сигарету в пепельнице. Валландер чувствовал себя так, будто не он вызвал ее на допрос, а она удостоила его аудиенции.

— Ну что ж, мне пора, — сказала Элизабет Карлен и поднялась.

— Я провожу вас.

В коридоре они столкнулись с Шёстеном. Элизабет Карлен прошила его невидящим взглядом. Валландер посмотрел, как она садится в «ниссан-кабриолет». Машина тронулась с места, но он оставался стоять на ступеньках, пока следом не двинулась другая машина. Значит, она все еще под наблюдением, подумал Валландер и вернулся в кабинет.

— Зачем тебе понадобилось ее дразнить? — спросил он у Шёстена.

— Она ответственна за то, что мне ненавистно. И тебе, я думаю, тоже.

— Сейчас она нам нужна. А потом можешь ненавидеть ее, сколько угодно.

Они принесли кофе и решили подвести итог. В качестве стороннего наблюдателя Шёстен пригласил интенданта Биргерсона.

— Наша проблема — это Бьёрн Фредман, — начал Валландер. — Он по-прежнему стоит особняком. Что до остальных, то, похоже, нам удалось нащупать кое-какие связующие нити. Легкие точки соприкосновения.

— Что ж, возможно, так оно и должно быть, — медленно проговорил Шёстен.

Валландер невольно насторожился. Он понял, что у Шёстена есть что-то на уме, и ждал продолжения. Но никакого продолжения не последовало.

— Ты чего-то недоговариваешь, — сказал Валландер.

Шёстен задумчиво смотрел в окно.

— Почему бы не предположить, что Фредман действительно не связан с остальными жертвами? — сказал он. — Да, Фредмана убил тот же человек. Но мотив у него мог быть совсем иным.

— Ну, это маловероятно, — сказал Биргерсон.

— А что вообще в этой истории кажется тебе вероятным?

— Значит, ты предлагаешь искать два разных мотива, — уточнил Валландер. — Так?

— Да. Но я ни на чем не настаиваю. Просто мне в голову пришла такая мысль. Вот и все.

Валландер кивнул.

— Может быть, ты и прав, — сказал он. — Мы учтем твою версию.

— Это — ложный след. Тупик, глухой переулок! Это просто невозможно! — воскликнул Биргерсон.

— Мы не забываем и об этой опасности, — сказал Валландер. — Мы вообще ни о чем не должны забывать. Но сейчас наша задача — найти Ханса Логорда. Это — самое главное.

— У Оке Лильегрена очень необычное жилье, — проговорил Шёстен. — Мы не нашли там ни единого документа. Никаких адресных книг. Ничего. Тело обнаружили рано утром, и с этого времени особняк находился под охраной, так что никто не мог туда проникнуть и, тем более, что-то вынести.

— А это значит, что мы просто плохо искали, — сказал Валландер. — Без Ханса Логорда нам с места не сдвинуться.

Шёстен и Валландер наскоро пообедали в ресторанчике, который находился в том же доме, что и полицейское управление. В начале третьего их машина остановилась перед особняком Лильегрена. Сад по-прежнему был обнесен заградительной лентой. Калитку им открыл полицейский. Сквозь листву деревьев просачивался солнечный свет. У Валландера вдруг возникло ощущение полной нереальности происходящего. Удел чудовища — темнота и холод. Но никак не лето, жарче которого никто не мог припомнить. Валландеру вспомнилось одно ироничное замечание Рюдберга: «На маньяков сезон открывается осенью. А летом лучшая охота — на старичков-медвежатников». Валландер улыбнулся этой шутке. Шёстен бросил на него удивленный взгляд, но ничего не сказал. Они вошли в дом. Криминалисты уже сделали свое дело. Валландер с неохотой заглянул в кухню: дверца духовки была закрыта. Он мысленно вернулся к тому, что говорил Шёстен. Бьёрн Фредман не вписывается в общую схему. Возможно, этим и определяется его истинное место в расследовании. Похожие преступления и разные мотивы. Неужели такое бывает? Валландер бросил взгляд на телефон, стоявший на одном из столиков. Снял трубку. Телефон пока не отключили. Он позвонил в Истад и попросил Эббу разыскать Экхольма. Ждать пришлось почти пять минут. Валландер наблюдал, как Шёстен обходит нижний этаж, комнату за комнатой, и отдергивает гардины на окнах.

В дом ворвался яркий солнечный свет. В воздухе еще чувствовался невыветрившийся запах химикалий, которыми пользовались криминалисты. В трубке раздался голос Экхольма. Валландер начал с главного. Его вопрос касался данных, которые Экхольм заложил в компьютер. А что если развернуть дело несколько иначе? Серия убийств с разными мотивами. Какие наработки есть в этой области? Что говорит по этому поводу мировая бихевиористика? Экхольм, как всегда, отнесся к версии Валландера с большим интересом. Валландер даже начал сомневаться, не шутка ли это. Неужели Экхольм и вправду готов восхищаться всем, что бы он ни сказал? Валландеру вспомнились издевательские песенки, в которых некомпетентность шведской полиции доводилась до абсурда. За последние годы у них заметно прибавилось специалистов по самым разным вопросам. Но почему-то никто из них не мог ничего объяснить.

Впрочем, Валландер не хотел быть к Экхольму несправедливым. За несколько дней тот успел проявить себя как хороший слушатель. Он усвоил главное правило полицейского: умение слушать не менее важно, чем умение задавать вопросы. Полицейский должен слушать всегда. Улавливать скрытый смысл слов, чувствовать возможные мотивы преступления, даже если они не лежат на поверхности. И еще он должен слышать невидимое присутствие преступника. Как в этом доме. На месте преступления всегда остается нечто такое, чего нельзя увидеть глазом, чего не выявит никакой эксперт-криминалист. Не помогут ни кисточки, ни порошки. Но опытный полицейский, обладающий чутким ухом, услышит, что произошло. Возможно, преступник не оставил на месте преступления свои ботинки. Но там несомненно остались его мысли.

Валландер повесил трубку и присоединился к Шёстену. Оба молчали. К этому располагал сам особняк: душа Лильегрена — если она у него была — беспокойно витала у них над головами. Валландер поднялся на верхний этаж. Открывая двери, он неспешно переходил из комнаты в комнату. Нигде не было никаких бумаг. Лильегрен жил в доме, где заметнее всего была пустота. Мысли Валландера снова вернулись к тому, чем был известен Оке Лильегрен, вернее — печально известен. Аферы с липовыми акционерными обществами, увод активов, перекачивание денег за рубеж. Но что это говорит о его личных качествах? У него были дома в разных уголках мира, и этот особняк — только один из множества.

Валландер остановился перед дверью, которая, очевидно, вела на чердак. В детстве он сам устраивал убежища на чердаке дома, в котором жила их семья. Валландер открыл дверь. Лестница была крутой и узкой. Он повернул старый выключатель. Комната под крышей, с выступающими балками, оказалась почти пустой. Там было только несколько пар лыж, старые сумки и кое-что из мебели. На чердаке чувствовался тот же запах, что и внизу, в доме. Значит, криминалисты побывали и здесь. Валландер огляделся по сторонам: никаких потайных дверей и помещений. От листов кровельного железа исходило тепло.

Валландер спустился вниз и повел поиск с еще большим усердием. Он вытащил из шкафов всю одежду Лильегрена. По-прежнему ничего интересного. Валландер сел на край кровати и попробовал сосредоточиться. Не может быть, чтобы Лильегрен все держал в голове. По крайней мере книжка с адресами у него должна была быть. Но ее не было. Больше того. В доме не хватало еще чего-то. Поначалу Валландер не мог понять, чего именно. Он снова задумался над вопросом: кем был Оке Лильегрен? Главой ревизионной службы. Значит, он много ездил. Сумки. Вот чего недоставало в доме. Здесь не было даже портфеля для документов. Валландер встал и спустился к Шёстену.

— У Лильегрена должен быть еще один дом, — сказал Валландер. — Или, по крайней мере, кабинет.

— У него дома по всему свету, — проговорил Шёстен, не отрываясь от своих мыслей.

— Я имею в виду дом в Хельсингборге: этот особняк противоестественно пуст.

— Вряд ли, — сказал Шёстен. — Будь у него еще один дом, мы бы об этом знали.

Валландер кивнул. Последнюю реплику он оставил без ответа, хотя не сомневался в своей правоте. Он продолжил осмотр в подвале. В одном из помещений он обнаружил гимнастическую скамью и несколько гантелей. Там же стоял гардероб со спортивной формой и дождевиками. Валландер в задумчивости разглядывал одежду. Затем поднялся к Шёстену.

— У Лильегрена была лодка?

— А как же! Точно была. Только не здесь. Иначе бы я об этом знал.

Валландер молча кивнул.

— Может быть, она была записана на чужое имя? — спросил он, чуть погодя.

— Что?

— Лодка. Она могла быть зарегистрирована на чужое имя. Например, на Ханса Логорда.

Шёстен понял, куда клонит Валландер.

— Почему ты считаешь, что Лильегрен пользовался лодкой?

— В подвале висит одежда. Насколько я могу судить, именно в такой одежде ходят под парусом.

Они спустились в подвал.

— Возможно, ты и прав, — сказал Шёстен, когда они оказались перед открытым гардеробом.

— В любом случае, было бы нелишним это выяснить, — сказал Валландер. — Дом кажется слишком пустым. Здесь что-то не так.

Снова поднявшись наверх, Валландер распахнул балконные двери и вышел на солнце. Он вспомнил о Байбе, и у него сразу засосало под ложечкой. Почему он ей не позвонил? Неужели он до сих пор верит в то, что в субботу утром будет встречать ее в Каструпе? Меньше, чем через двое суток? Просить Мартинсона, чтобы он врал ради него по телефону, — очень неудобно. Но теперь этого не избежать. Дело зашло слишком далеко. С чувством крайнего презрения к самому себе Валландер вернулся в тень комнаты. Шёстен разговаривал по телефону. Когда нам ждать следующего убийства? — мелькнуло в голове у Валландера. Шёстен простился со своим собеседником и сразу набрал новый номер. Валландер отправился на кухню выпить воды. На плиту он старался не смотреть.

Он вернулся в комнату как раз в ту минуту, когда Шёстен с грохотом бросил трубку на рычажки.

— Ты был прав, — сказал он. — На имя Логорда записана парусная лодка. Он состоит членом в том же яхт-клубе, что и я.

— Надо ехать в клуб, — сказал Валландер, чувствуя, как напряжение у него внутри растет.

В порту их встретил лодочник. Он отвел их туда, где была пришвартована лодка Логорда. Лодка оказалась красивой и ухоженной: корпус был пластиковый, но зато палуба — из натурального тика.

— «Комфортина», — с удовольствием отметил Шёстен. — Очень красивая. И хозяин у нее заботливый.

Он привычно перемахнул на палубу и сообщил, что вход в рубку закрыт.

— Вы, конечно, знакомы с Хансом Логордом? — спросил Валландер у лодочника, который стоял рядом на мостках. Лицо у него было обветренное, а на футболке красовалась реклама норвежских тефтелей.

— Вообще-то он не очень разговорчив. Но мы здороваемся, когда он здесь бывает.

— Когда он приходил в последний раз?

Лодочник задумался.

— На прошлой неделе. Впрочем, сейчас разгар лета, легко ошибиться.

Шёстену удалось вскрыть люк рубки и, проникнув внутрь, открыть двухстворчатую дверь. Валландер неловко вскарабкался на борт. На палубе он чувствовал себя, как на только что залитом льду. Он сполз на сиденья и по ним кое-как переместился к рубке. Шёстен проявил предусмотрительность, захватив с собой карманный фонарик. Они быстро обыскали рубку, но ничего не нашли.

— Не понимаю, — сказал Валландер, когда они снова оказались на мостках. — Должна же быть у Лильегрена штаб-квартира, откуда он проворачивал свои аферы.

— Мы проверяем его сотовые, — сказал Шёстен. — Может быть, это что-то даст.

Они двинулись обратно к берегу. Лодочник в футболке с тефтелями шел рядом.

— Вы, наверно, и другую лодку хотите посмотреть, — сказал он, когда длинные мостки остались позади. Валландер и Шёстен встрепенулись.

— У Логорда есть еще одна лодка? — спросил Валландер.

Лодочник показал в сторону дальнего пирса.

— Белая, во-он там. С краю. Называется «Розмарин».

— Конечно, мы посмотрим, — сказал Валландер.

Перед ними была длинная, мощная, но в то же время маневренная моторная яхта.

— Да-а, дорогая штука, — присвистнул Шёстен. — Хороших денег стоит, очень хороших.

Они шагнули на палубу. Дверь в каюту была заперта. Лодочник наблюдал за ними с мостков.

— Он знает, что я из полиции, — сказал Шёстен.

— Мы не можем ждать. Выламывай дверь. Только аккуратно.

Шёстену удалось высадить дверь так, что только в одном месте отскочил кусочек планки. Они вошли в каюту. Валландер сразу понял, что они нашли то, что искали. Вдоль одной из стен тянулась полка, уставленная многочисленными папками.

— Сейчас самое главное — найти адрес Логорда, — сказал Валландер. — Остальным можно заняться позже.

Через десять минут поисков они нашли членскую карточку гольф-клуба под Энгельхольмом, на которой значилось имя и адрес Ханса Логорда.

— Он живет в Бьюве, — сказал Шёстен. — Это недалеко отсюда.

Они уже собирались уходить, когда Валландер, движимый интуицией, открыл платяной шкаф. К его удивлению, там оказались женские платья.

— Может быть, они и здесь устраивали оргии, на борту? — сказал Шёстен.

— Может, — задумчиво проговорил Валландер. — Но я в этом не уверен.

Они вылезли из лодки и снова двинулись по мосткам.

— Не могли бы вы позвонить мне, когда объявится Ханс Логорд? — сказал Шёстен, протягивая лодочнику карточку с номером телефона.

— Насколько я понимаю, все должно остаться между нами? — спросил тот.

Шёстен улыбнулся.

— Совершенно верно, — сказал он. — Ведите себя, как ни в чем не бывало. А потом позвоните мне. В любое время дня и ночи.

— Ночью здесь никого не бывает.

— Тогда будем надеяться, что он объявится днем.

— Можно спросить, что он сделал?

— Спросить можно. Но ответа не будет.

Они вышли с территории яхт-клуба. Было три часа.

— Вызовем людей? — спросил Шёстен.

— Еще не время, — ответил Валландер. — Сначала нужно найти его дом и узнать, там ли он сейчас.

Они выехали из Хельсингборга и направились в Бьюв. Этой части Сконе Валландер не знал. Становилось душно. Валландер подумал, что вечером будет гроза.

— Когда в последний раз шел дождь? — спросил он.

— В июне, на Праздник середины лета или около того. Да и то не дождь, а так, морось.

Они как раз въехали в Бьюв, когда у Шёстена зажужжал мобильник. Он слегка притормозил.

— Это тебя, — сказал он, передавая трубку Валландеру.

Звонила Анн-Бритт Хёглунд.

— Луиза Фредман сбежала из больницы, — выпалила она.

Валландер не сразу понял, о чем она говорит.

— Можешь повторить, что ты сейчас сказала?

— Луиза Фредман сбежала из больницы.

— Когда это произошло?

— Несколько часов назад.

— Как ты об этом узнала?

— Кто-то связался с Пером Окесоном. А он позвонил мне.

Валландер задумался.

— Как это случилось?

— Кто-то приехал и забрал ее.

— Кто?

— Не знаю. Никто ничего не видел. Она просто испарилась.

— Вот черт!

Шёстен понял, что случилось что-то серьезное, и сбросил скорость.

— Я перезвоню позже, — сказал Валландер. — Пока попробуй разузнать все, что там произошло. И прежде всего, кто ее забрал.

Анн-Бритт Хёглунд обещала все сделать. Валландер нажал на «No».

— Луиза Фредман сбежала из больницы, — сказал он.

— Зачем?

Валландер ответил не сразу.

— Не знаю, — проговорил он. — Но я уверен, что в этом замешан наш убийца.

— И что теперь? Разворачиваемся?

— Нет. Едем дальше. Нам необходимо разыскать Ханса Логорда. Теперь или никогда.

Они въехали в город и остановились. Шёстен опустил стекло и спросил, как проехать к улице, указанной на карточке гольф-клуба.

Они спросили у трех человек, но все отвечали им одно и то же.

Никто даже не слышал об улице, которую они разыскивали.

36

Они уже были близки к тому, чтобы сдаться и вызвать подмогу, когда неожиданно напали на след Ханса Логорда. В ту же минуту на Бьюв упало несколько капель дождя. Гроза прошла стороной, значительно западнее.

Улица, которую они разыскивали, называлась Хердерстиген. Судя по индексу, она должна была быть в Бьюве. Но здесь такой улицы не было. Всю дорогу Валландер почти непрерывно разговаривал по телефону, пытаясь поподробнее узнать, при каких обстоятельствах исчезла Луиза Фредман. Поэтому Шёстен должен был взять поиски затерявшегося дома Логорда на себя. Через несколько часов Валландер сходил на почту и выяснил, что в Бьюве даже нет почтового ящика Логорда. Не находя других объяснений, они уже начали подозревать, что адрес на карточке ненастоящий. И тут Валландеру пришло в голову попытать счастья в кондитерской. Покупая кулек коричных булочек, он завел любезный разговор с двумя дамами, которые стояли за прилавком. И одна из них разрешила загадку. Хердерстиген — это не улица. Это название усадьбы к северу от города: если не знать дороги, найти ее будет нелегко.

— Там живет человек по имени Ханс Логорд, — сказал Валландер. — Вы его знаете?

Женщины переглянулись, словно обращаясь к некой коллективной памяти, и синхронно покачали головами.

— У меня был дальний родственник, который жил в Хердестигене, когда я была маленькой, — сказала та, что была постройнее. — Но после его смерти усадьбу продали кому-то из чужих. Так она и переходила из рук в руки. Хердестиген — это название усадьбы, я точно знаю. Но почтовый адрес должен звучать как-то иначе.

Валландер попросил ее нарисовать дорогу. Продавщица разорвала хлебный кулек и начертила план. На часах было уже шесть.

Покинув злополучный город, они поехали в направлении Хёганеса. Валландер показывал дорогу, сверяясь обрывком кулька. Жилые дома попадались им все реже. Поначалу они заехали не туда и оказались в буковом лесу. Лес был чарующе красив, но все же это было не то. Пришлось возвращаться на главную дорогу и начинать сначала. Следующий поворот налево, затем направо и опять налево. На этот раз дорога закончилась прямо посреди поля. Валландер тихо выругался, вылез из машины и огляделся, ища глазами колокольню: о ней говорили дамы из кондитерской. Он подумал, что сейчас похож на моряка, которого вынесло в открытое море, и теперь он ищет маяк, чтобы сориентироваться. Найдя колокольню и еще раз сверившись с планом, Валландер понял, почему они заблудились. Они опять сдали назад и на сей раз попали туда, куда нужно.

Хердестиген представлял собой старый усадебный дом, чем-то напоминающий усадьбу Арне Карлмана и расположенный на отшибе, без соседей. С двух сторон его обступал буковый лес, с третьей тянулось покатое поле. Возле усадьбы дорога заканчивалась. Валландер отметил, что почтового ящика у ворот не было. Значит, сельский почтальон никогда не посещал Логорда по этому адресу. Его почта должна была приходить куда-то еще. Шёстен уже собирался вылезать из машины, но Валландер остановил его.

— Мы не знаем, как нас там встретят, — сказал он. — Что нам известно об этом Логорде? Кто он такой?

— Ты считаешь, что он может быть опасен?

— А что если это он убил Лильегрена? И остальных тоже? У нас же нет о нем никакой информации.

Ответ Шёстена был неожиданным.

— У меня в багажнике дробовик, — сказал он. — И патроны. Можешь взять себе. А у меня — табельный пистолет.

С этими словами Шёстен полез под сиденье.

— Не по уставу, конечно, — сказал он, улыбаясь. — Но если бы соблюдались все существующие правила, то нашу профессию давно бы запретили. По закону об охране труда.

— К черту твой дробовик, — буркнул Валландер. — У тебя хоть лицензия на оружие есть?

— Конечно, есть. А ты что думал?

Они вылезли из машины. Шёстен засунул пистолет в карман куртки. Они стояли не двигаясь и прислушивались. Где-то вдалеке шла гроза, но в Хердерстигене было тихо и душно. Кругом — ни души. Казалось, что усадьба необитаема. Они двинулись к дому, который имел форму вытянутой буквы L.

— Должно быть, одно крыло сгорело, — сказал Шёстен. — А может, снесли. Но дом красивый, ухоженный. Как та яхта.

Валландер постучал в дверь. Никакого ответа. Он постучал сильнее. Снова никакой реакции. Он заглянул внутрь через окно. Шёстен стоял позади, держа одну руку в кармане куртки. Валландер никогда не любил оружия. Они обошли вокруг дома. По-прежнему никаких признаков жизни. Валландер остановился и задумался.

— Здесь на каждом окне и на двери приклеены предупреждения, что все под сигнализацией, — сказал Шёстен. — Но даже если она сработает, пройдет чертовски много времени, прежде чем сюда кто-нибудь приедет. Мы успеем залезть внутрь и убраться отсюда.

— Здесь что-то не так, — сказал Валландер. Казалось, он даже не слышал Шёстена.

— Что же здесь не так?

— Не знаю.

Они прошли к крылу, где располагались подсобные помещения. На двери висел крепкий замок. Через окна им было видно, что внутри свалено всевозможное старье.

— Здесь никого нет, — уверенно сказал Шёстен. — За усадьбой можно установить наблюдение.

Валландер огляделся. И все-таки что-то здесь не так. Но вот что именно? Он снова обошел вокруг дома, заглянул внутрь через разные окна, прислушался. Шёстен следовал за ним на расстоянии. Когда дом был осмотрен повторно, Валландер остановился возле черных мешков с мусором, стоявших у стены. Мешки были небрежно завязаны веревкой. Вокруг вились мухи. Валландер открыл один из них. Остатки еды, бумажные тарелки. Двумя пальцами он осторожно вытащил оттуда пластиковую упаковку мясокомбината «Скан». Шёстен стоял в стороне и наблюдал за его действиями. Валландер разглядывал маркировки, на которых еще можно было что-то разобрать. Он чувствовал, что от пластика пахнет свежим мясом. При такой жаре они не могли лежать здесь долго. Валландер открыл второй мешок. Тот тоже был наполнен упаковками из-под полуфабрикатов. Большое количество еды, которая была съедена совсем недавно.

Шёстен стоял рядом с Валландером и тоже разглядывал содержимое мешков.

— Должно быть, у него была вечеринка.

Валландер пытался сосредоточиться. От удушающей жары голова сделалась тяжелой, как свинец. Он чувствовал, что скоро у него начнется мигрень.

— Нам нужно попасть внутрь, — сказал он. — Я хочу осмотреть дом. Это можно сделать в обход сигнализации?

— Если только через дымоход.

— Ну, тогда будь что будет, — сказал Валландер.

— У меня в машине есть лом.

Шёстен сходил за ломом. Валландер изучающе смотрел на дверь. Ему вспомнился вечер в Лёдерупе. По числу вышибленных дверей это лето, пожалуй, станет рекордным. Они зашли с другой стороны дома. Похоже, тут дверь была не такой прочной. Валландер просунул лом меж двух петель и посмотрел на Шёстена. Тот бросил взгляд на часы.

— Давай, — скомандовал он.

Валландер изо всех сил навалился на лом. Петли поддались, посыпалась штукатурка и старый кирпич. Валландер отскочил в сторону, чтобы дверь его не зашибла.

Они вошли внутрь. Здесь усадьба еще больше напоминала дом Карлмана. Стены снесены, много открытого пространства. Современная мебель, недавно настеленные дощатые полы. Они снова прислушались. Все тихо. Слишком тихо, подумал Валландер. Как будто дом затаил дыхание. Шёстен указал на факсовый аппарат, который стоял на столе. Лампочка автоответчика мигала. Валландер кивнул. Шёстен нажал на кнопку прослушивания. Раздался треск и щелчки. Потом послышался голос. Валландер заметил, что Шёстен вздрогнул. Мужской голос попросил Ханса Логорда перезвонить как можно скорее. Затем снова стало тихо. Лента остановилась.

— Да это же Лильегрен! — выдохнул Шёстен. — Черт возьми!

— Значит, сообщение оставлено достаточно давно, — сказал Валландер.

— И с тех пор Логорд сюда не приезжал.

— Не обязательно, — возразил Валландер. — Он мог прослушать сообщение. И не стереть его. А потом произошел сбой с электричеством, и лампочка снова замигала. Мы же не знаем, может, здесь была гроза.

Они двинулись в глубь дома. Узкий коридор вел в ту его часть, которая образовывала угол буквы L. Дверь туда была заперта. Неожиданно Валландер вскинул руку. Шёстен резко остановился у него за спиной. Валландер услышал шум. Сначала он не мог определить, что это такое. Казалось, кто-то скребется. Затем эти звуки сменились осторожным бормотанием. Валландер посмотрел на Шёстена. Потрогал дверь. Только теперь он заметил, что она стальная. Бормотание прекратилось.

— Какого черта там происходит? — прошептал Шёстен.

— Не знаю. Ломом эту дверь не возьмешь.

— Думаю, минут через пятнадцать здесь будет машина охранной фирмы.

Валландер задумался. От духоты у него начала кружиться голова. Он чувствовал, что за дверью находится человек. Может быть, много людей. Валландер понимал, что дверь необходимо открыть.

— Дай пистолет, — сказал он.

Шёстен полез в карман.

— Отойдите подальше! — изо всех сил крикнул Валландер. — Я буду стрелять в дверь!

Он осмотрел замок и, отступив назад, прицелился. Взвел курок. Оглушительно грянул выстрел. Уши сразу заложило. Валландер выстрелил еще и еще. Одна пуля со свистом отрикошетила в дальний конец коридора. Валландер отдал пистолет Шёстену и пнул дверь ногой.

Они оказались в большой комнате без окон. Там стояло несколько кроватей, за перегородкой находился туалет. Холодильник, рюмки, чашки, несколько термосов. В углу, сбившись в кучу и крепко обняв друг друга, сидели четыре молоденькие девушки, до смерти перепуганные грохотом. По крайней мере две из них напомнили Валландеру ту, что подожгла себя в рапсовом поле, в каких-нибудь двадцати метрах от него. За несколько коротких секунд, когда в ушах у Валландера еще звенело, перед ним пронеслись все события этого дела, одно за другим; они все связались воедино, и не осталось ничего неясного. Но это чувство исчезло быстро, как поезд, который на большой скорости пронесся через туннель, оставив после себя лишь легкое дрожание земли. К тому же времени на раздумья не было. В углу жались четыре девушки. Они испытывали настоящий страх, и им требовалась помощь.

— Что здесь, черт возьми, происходит? — снова спросил Шёстен.

— Нужно вызвать людей из Хельсингборга, — сказал Валландер. — Немедленно.

Он опустился на колени, Шёстен тоже. Со стороны казалось, что они собирались молиться. Валландер заговорил с девушками по-английски. Но они или вовсе не понимали его, или понимали очень плохо. Валландер подумал, что все они были не старше Долорес Марии Сантаны.

— Ты знаешь что-нибудь по-испански? — спросил он у Шёстена. — Я — ни слова.

— Что ты хочешь, чтобы я им сказал?

— Ты говоришь по-испански? Да или нет?

— Да не говорю я по-испански! Вот черт! Кто на нем вообще говорит? Знаю только пару слов. Что ты хочешь, чтобы я им сказал?

— Да что угодно! Лишь бы их успокоить.

— Сказать, что я из полиции?

— Ты что, рехнулся? Говори что хочешь, только не это!

— Buenos dias, — неуверенно произнес Шёстен.

— Улыбайся! — прошипел Валландер. — Ты что, не видишь, как они напуганы?

— Да я и так стараюсь.

— Давай еще раз. Поприветливей.

— Buenos dias, — повторил Шёстен.

Одна из девушек ответила. Голос был очень тонкий. Валландеру показалось, что этого ответа он ждал с тех самых пор, как увидел перепуганную Долорес Марию в рапсовом поле.

В ту же минуту что-то произошло. За домом послышался шум, похоже, кто-то открыл дверь. Девушки снова съежились.

— Должно быть, охрана, — сказал Шёстен. — Лучше бы нам их встретить. Иначе не разберутся, что к чему, да и устроят тарарам.

Валландер дал девушкам знак, чтобы они оставались на месте, а сам вместе с Шёстеном двинулся обратно по узкому коридору. На этот раз Шёстен шел впереди. Это чуть не стоило ему жизни.

Только они оказались в большой комнате, на открытом пространстве, как раздалось несколько выстрелов. Судя по тому, что они следовали очень плотно, стреляли из скорострельного оружия. Первая пуля попала Шёстену в правое плечо и раздробила ключицу. Его с силой швырнуло назад, и он, как стеной, закрыл своим телом Валландера. Вторая, третья и, возможно, четвертая пули просвистели выше.

— Не стрелять! Полиция! — крикнул Валландер.

Он не мог видеть стрелявшего. Тот разрядил в них еще одну очередь. Шёстена вновь ранило: на этот раз зацепило правое ухо.

Валландер бросился к выступу стены и рванул за собой товарища. Шёстен вскрикнул и потерял сознание.

Валландер выстрелил наугад. Успел подумать, что в магазине осталось только два или три патрона.

Никакого ответа. Сердце у Валландера колотилось. Послышался шум отъезжающей машины. Только теперь он опустил Шёстена на пол и, пригнувшись, бросился к окну. Успел заметить хвост черного «мерседеса», который тут же исчез за буковыми деревьями. Валландер вернулся к Шёстену. Тот был без сознания, из раны сочилась кровь. Валландер нащупал пульс на окровавленной шее. Пульс был учащенный. Валландер подумал, что это хорошо. Лучше частый, чем никакой. Не выпуская пистолет, он снял телефонную трубку и набрал 90 000.

— Мой напарник ранен! — крикнул он, как только услышал в трубке чей-то голос. Потом Валландер все же взял себя в руки, назвался и объяснил, что случилось и где они находятся. Затем он вернулся к Шёстену, который снова пришел в себя.

— Все будет хорошо, — раз за разом повторял Валландер. — Помощь уже идет.

— Что тут произошло? — тихо спросил Шёстен.

— Не разговаривай. Все будет в порядке.

Он лихорадочно искал отверстия, через которые вошли пули. Ему казалось, что Шёстена зацепило, по крайней мере, трижды. Но ранений было всего два — в плечо и в ухо. Он наложил две тугие повязки. Куда же подевались эти чертовы охранники? И почему задерживается помощь?

Наконец послышались сирены. Валландер поднялся и вышел во двор, чтобы встретить машины. Первой приехала «скорая помощь», затем Биргерсон, две патрульные машины и, напоследок, пожарные. При виде Валландера все невольно вздрагивали: он и не заметил, что перепачкался кровью. К тому же в руке Валландер все еще сжимал пистолет.

— Как он? — спросил Биргерсон.

— Шёстен в доме. Думаю, он справится.

— Что здесь произошло, черт возьми?

— Здесь были заперты четыре девушки, — сказал Валландер. — Возможно, из тех, кого через Хельсингборг переправляют в бордели южной Европы.

— А стрелял кто?

— Я его не видел. Думаю, что Ханс Логорд. Это его дом.

— У выезда на главную дорогу «мерседес» столкнулся с машиной охранной фирмы, — сообщил Биргерсон. — Пострадавших нет. Но водитель «мерседеса» угнал их машину.

— Так, значит, они видели этого парня? Это должен быть он. Охранники ехали сюда: сигнализация сработала, когда мы вломились в дом.

— Вломились?

— Да черт с ним, с домом! Ищите машину охранников. Где криминалисты? Здесь же вагон работы! Отпечатки пальцев надо снимать! А потом сравнить их с теми, что у нас уже есть — с места убийства Веттерстедта, Карлмана и всех прочих.

Вдруг Биргерсон заметно побледнел. Казалось, ему только теперь стало ясно, что здесь произошло.

— Это был убийца?

— Возможно. Но точно мы не знаем. А теперь действуйте! И не забудьте про девушек! Заберите их отсюда и обращайтесь с ними повежливее. Понадобится переводчик с испанского.

— Я вижу, ты уже чертовски много знаешь, — сказал Биргерсон.

Валландер неподвижно уставился на него.

— Я ничего не знаю, — процедил он. — Принимайтесь за дело!

В ту же минуту вынесли Шёстена. Валландер поехал с ним в город на «скорой помощи». Один из водителей дал ему носовой платок, и Валландер попытался стереть пятна крови. Прямо из машины он позвонил в Истад. На часах — начало восьмого. Трубку взял Сведберг. Валландер объяснил, что произошло.

— А кто такой этот Логорд? — спросил Сведберг.

— Именно это нам и предстоит выяснить. Луизу Фредман еще не нашли?

— Нет.

Валландер почувствовал, что ему необходимо спокойно подумать. То, что минуту назад представлялось очевидным, теперь начало вызывать сомнения.

— Я перезвоню, — сказал он. — Но ты должен обо всем проинформировать следственную группу.

— Людвигсон и Хамрен нашли в Стурупе интересного свидетеля, — сказал Сведберг. — Он ночной сторож и видел человека на мопеде. Время совпадает.

— На мопеде?

— Да.

— Черт побери, не думаешь ли ты, что наш преступник катается на мопеде? Как мальчишка?

Валландер заметил, что начинает сердиться. Это нехорошо. Сведберг-то уж совсем ни в чем не виноват. Лучше им поскорее закончить этот разговор.

Шёстен смотрел на него с носилок. Валландер улыбнулся.

— Все в порядке, — сказал он.

— Такое чувство, будто тебя лошадь лягнула, — простонал Шёстен. — Дважды.

— Ты, главное, не разговаривай. Скоро будем в больнице.

Ночь с четверга на пятницу восьмого июля стала одной из самых беспорядочных, какие Валландеру довелось пережить за время службы в полиции. Во всем происходящем ему чудилось нечто нереальное. Он никогда не забудет эту ночь, но он также никогда не будет уверен в том, что запомнил ее точно. После того как они сдали Шёстена на руки врачам и те заверили, что его жизни ничто не угрожает, Валландер на патрульной машине поехал в управление. Интендант Биргерсон показал себя хорошим организатором. На место происшествия уже начали стекаться журналисты, и он предусмотрительно устроил для них особую зону: туда, где работала полиция, журналистов не пропускали. Валландер вернулся из больницы в десять часов. Чистую рубашку и брюки он одолжил у одного из сотрудников. Однако брюки оказались узки в талии, и застегнуть ширинку ему не удалось. Биргерсон заметил, что есть проблемы, и позвонил владельцу одного элегантного магазина. Подозвал к телефону Валландера. Вопрос об объеме талии поставил комиссара в тупик: уж слишком много событий произошло в тот вечер. В конце концов курьер доставил в управление несколько пар брюк, и они выбрали подходящие.

К этому времени Анн-Бритт Хёглунд, Сведберг, Людвигсон и Хамрен уже прибыли в Хельсингборг и включились в работу. Машина была объявлена в розыск, но результатов это пока не дало. Между тем в разных кабинетах управления шло сразу несколько допросов. К каждой девушке был приставлен переводчик. С одной из них разговаривала Анн-Бритт, еще три женщины-полицейских занялись остальными. В следующем кабинете допрашивали двух охранников, с которыми, удирая, столкнулся преступник. Эксперты-криминалисты сличали отпечатки пальцев. Несколько полицейских сидели за компьютерами, пытаясь собрать всю возможную информацию о Хансе Логорде. Работа шла серьезная, но никто не шумел. Биргерсон обходил всех по очереди и следил, чтобы запущенная машина не дала сбой. Валландер расспросил о положении дел и заперся в кабинете с несколькими истадскими коллегами. Биргерсон уже дал согласие на подобное совещание. Валландер понимал, что тот являет собой образец начальника, какой не часто встретишь. В Биргерсоне почти не было завистливого цехового духа, который нередко мешал полиции работать на полную мощность. Биргерсона интересовало лишь то, что и должно было интересовать: чтобы человек, стрелявший в Шёстена, был пойман, чтобы они разобрались в происходящем и узнали имя преступника.

Они принесли кофе и заперли дверь. На телефонную связь вот-вот должен был выйти Хансон.

Валландер представил свою версию случившегося. Однако главной его целью было понять причины собственного беспокойства. Получалось слишком много неувязок. Человек, который ранил Шёстена, был подручным Лильегрена и держал взаперти четырех девушек. Но действительно ли он тот самый воин-одиночка? Валландеру было трудно в это поверить. Но времени остановиться и задуматься не было, все кругом неслось в непостижимом вихре. Думать нужно было сейчас, всей командой, когда все они были в сборе. Теперь расследование входило в острую фазу, а в таком случае всегда возникает опасность, что события выйдут из-под контроля — как взбесившаяся лошадь, которая несется вперед, норовя сбросить седока.

Комиссар обвел взглядом комнату и спросил, почему отсутствует Экхольм.

— Он сегодня утром уехал в Стокгольм, — сказал Сведберг.

— Но он нам как раз сейчас и нужен, — Валландер был очень удивлен.

— Экхольм вернется завтра рано утром, — сказала Анн-Бритт. — Кажется, его дочь, Линдгрит, попала под машину.

Валландер кивнул и хотел продолжать, но его прервал телефонный звонок. В трубке послышался голос Хансона.

— Несколько раз звонила Байба Лиепа из Риги, — сказал он. — Она просит, чтобы ты с ней связался.

— Сейчас я не могу с ней связаться. Объясни ей это, если она позвонит еще раз.

— Если я ее правильно понял, в субботу ты должен встречать ее в Каструпе. Потому что вы собирались провести отпуск вместе. Как ты себе это представляешь?

— Я обязательно позвоню. Только не сейчас. Позже.

Казалось, никто, кроме Анн-Бритт Хёглунд, не понял, что разговор имеет личный характер. Валландер перехватил ее взгляд. Она улыбнулась, но промолчала.

— Давайте продолжать, — сказал Валландер. — Мы разыскиваем человека, который совершил покушение на двух полицейских. Мы также нашли четырех девушек, запертых в доме недалеко от Бьюва. Можно предположить, что они, как и Долорес Мария Сантана, — одни из тех, кого через Швецию перебрасывают в бордели бог знает каких стран. Девушек заманивают сюда люди, связанные с Оке Лильегреном. А также Хансом Логордом. Если только это — его настоящее имя. Мы полагаем, что он же стрелял в нас с Шёстеном. Но достоверно нам ничего не известно. У нас даже нет его фотографии. Может быть, сотрудники охранной фирмы, у которых он угнал машину, дадут толковый словесный портрет. Но похоже, что они до сих пор не вышли из шока. Скорее всего, запомнилось только дуло пистолета. Как бы там ни было, сейчас мы охотимся за Хансом Логордом. Но значит ли это, что мы охотимся за убийцей? За тем, кто убил Веттерстедта, Карлмана, Фредмана и Лильегрена? Нам это неизвестно. И я хочу честно сказать: я сомневаюсь. Будем надеяться, что угонщика поймают в самом скором времени. А пока его не поймали, я думаю, мы будем считать сегодняшний инцидент периферийным и продолжать работу в прежнем направлении. Меня очень интересует судьба Луизы Фредман. А также новости из Стурупа. Но сначала я бы хотел услышать ваши замечания в связи с тем, что вы только что услышали.

В комнате воцарилось молчание. Никто не говорил ни слова. Тишину нарушил голос Хамрена.

— Я здесь человек посторонний и не боюсь наступить на чью-то мозоль: как бы я ни старался, все равно кого-нибудь, да задену. Так вот, мне версия комиссара кажется вполне логичной. И еще она хороша тем, что в ней просчитано сразу несколько вариантов. Зачастую мы не можем поймать преступника именно потому, что предусматриваем только одну возможность. А преступник — десять.

Хамрен, сам того не подозревая, попал в самое яблочко. Он и не догадывался, насколько его слова были приятны Валландеру.

— Луиза Фредман исчезла, как в воду канула, — заговорила Анн-Бритт. — У нее был посетитель. Затем они вместе вышли на улицу. Никто из тех, что дежурили в больнице, раньше ее гостя не видел. Имя, занесенное в книгу посетителей, разобрать невозможно. Обычная система контроля в больнице сейчас почти отсутствует, так как летом основной штат сотрудников уходит в отпуск.

— Но кто-нибудь должен был видеть человека, который ее увез, — возразил Валландер.

— Совершенно верно, — согласилась Анн-Бритт. — Его видела медсестра, Сара Петтерсон.

— С ней уже разговаривали?

— Она в отъезде.

— Где именно?

— Путешествует, пересаживаясь с поезда на поезд. Сейчас она может быть где угодно.

— Вот черт!

— Мы можем разыскать ее через Интерпол, — флегматично заметил Людвигсон. — Должно сработать.

— Да, думаю, мы так и сделаем, — сказал Валландер. — Ждать нельзя. Пусть кто-нибудь свяжется с Окесоном сегодня же вечером.

— Вообще-то мы здесь в гостях. Это — мальмёский округ, — заметил Сведберг.

— Я плевать хотел на то, какой это округ, — сказал Валландер. — Пусть Окесон займется Интерполом.

Анн-Бритт Хёглунд обещала взять переговоры с Окесоном на себя. Валландер повернулся к Людвигсону и Хамрену.

— Мне докладывали о каком-то мопеде, — сказал он. — И о свидетеле, который видел нечто интересное в аэропорту.

— Совершенно верно, — сказал Людвигсон. — Время совпадает. В ту самую ночь по трассе Е65 из аэропорта уехал мопед.

— И что же в этом интересного?

— Охранник вполне уверен, что мопед покинул территорию аэропорта в то самое время, когда там появился фургон. «Форд» Бьёрна Фредмана.

Валландер понял: сейчас Людвигсон сказал очень важную вещь.

— В это время суток в аэропорту все замирает, — продолжал тот. — Никаких такси или другого транспорта. Полная неподвижность. И вдруг — появляется фургон и становится на парковку. А через несколько минут с места трогается мопед.

В комнате стало тихо.

Все понимали, что подошли к преступнику как никогда близко. Если в расследовании преступления бывают волшебные минуты, то это была как раз одна из них.

— Мужчина на мопеде, — проговорил Сведберг. — Неужели это был убийца?

— А приметы есть? — спросила Анн-Бритт.

— Охранник говорит, что на голове у мужчины был шлем. Так что лица он не видел. Но он уже много лет работает в Стурупе, и на его памяти это первый случай, когда мопед уезжал с территории аэропорта ночью.

— Почему он уверен, что человек на мопеде поехал в Мальмё?

— А он в этом вовсе не уверен. Я этого не говорил.

У Валландера перехватило дыхание. Голоса остальных звучали где-то далеко, словно трудноуловимые помехи в эфире.

Валландер чувствовал, что теперь стало по-настоящему горячо.

37

Хувер слышал, что где-то вдалеке идет гроза.

Тихо, чтобы не разбудить спящую сестру, он считал секунды между вспышками молнии и протяжными раскатами грома. Гроза прошла стороной, не задев Мальмё. Хувер смотрел на сестру. Она мирно спала на матрасе. Он был бы рад предложить ей что-нибудь получше этого. Но все произошло слишком быстро. Тишину, в которой его сердце отстукивало послание к Геронимо, нарушил Полицейский. Теперь Хувер питал к нему настоящую ненависть. Про себя он звал его Очень Любопытным Человеком или Полковником Перкинсом — это имя подходило ему больше всего. Полковник Перкинс пришел требовать фотографию Луизы и угрожал навестить ее. В это мгновение Хувер понял, что нужно срочно изменить план. Он заберет Луизу еще до того, как скальпы и последний дар, сердце девушки, будут зарыты под окном больницы. Все пришлось делать в непредвиденной спешке. Потому-то он и успел захватить с собой только матрас и одеяло. А задумано у него было совсем иначе. В Лимхаме пустовал просторный дом. Женщина — хозяйка дома — каждый свой отпуск проводила у родственников, в Канаде. Когда-то она была его учительницей. Несколько раз он навещал ее и выполнял кое-какие поручения и потому знал, что сейчас хозяйка в отъезде. Дубликат ключа от входной двери был давно готов. Хувер хотел поселиться с сестрой в том доме, пока не станет ясно, как им быть дальше. Но на пути встал Очень Любопытный Человек. И пока он жив — а жить ему осталось недолго — им с сестрой придется довольствоваться подвалом.

Она спала. Забирая сестру из больницы, Хувер захватил из шкафчика ее лекарства. Тогда он не стал раскрашивать лицо. Но у него при себе был топор и несколько ножей на тот случай, если бы кто-нибудь захотел им помешать. В больнице было на удивление тихо и безлюдно. Все оказалось гораздо проще, чем он предполагал. Сперва Луиза не узнала его или, по крайней мере, колебалась. Но услышав голос брата, оставила сопротивление. Они миновали больничный парк и взяли такси. Все очень просто. Она ничего не говорила, не спрашивала, почему должна лежать на матрасе. Она просто легла и почти сразу уснула. Хувер тоже чувствовал, что устал, и примостился у нее за спиной. Засыпая, он думал о том, что долгожданное будущее теперь совсем близко. Энергия скальпов, зарытых под окном, уже начала оказывать свое действие. Его сестра возвращается к жизни. Скоро все переменится.

Он посмотрел на Луизу. Был вечер. Шел одиннадцатый час. Хувер принял решение. Завтра, с наступлением сумерек, он вернется в Истад в последний раз.

* * *

Время уже приближалось в полуночи. Толпа журналистов осаждала заграждение, которое приказал установить Биргерсон. На место происшествия прибыл начальник районной полиции. Машину охранной фирмы объявили в общегосударственный розыск, но напасть на ее след пока не удавалось. По настоянию Валландера к поискам Сары Петтерсон, которая путешествовала на поезде со своей подругой, подключили Интерпол. Ночь в управлении выдалась жаркой. В Истаде на связи постоянно находились Хансон и Мартинсон, принимая всю новую информацию и пересылая Валландеру те материалы дела, в которых возникала необходимость. Пер Окесон был дома, но они могли связаться с ним в любую минуту. Несмотря на позднее время, Валландер отправил Анн-Бритт Хёглунд в Мальмё, к Фредманам. Он хотел удостовериться, что это не они забрали Луизу из больницы. Больше всего ему хотелось поехать в Мальмё самому, но не мог же он разорваться на части! Валландер лично поговорил с вдовой Фредмана по телефону, и только после этого, в половине одиннадцатого, Анн-Бритт села в машину. Валландер рассчитывал, что она вернется около часа ночи.

— Кто же присмотрит за детьми, пока тебя нет? — спросил он, когда она собиралась выезжать.

— У меня потрясающая соседка. Она меня здорово выручает.

Как только Анн-Бритт уехала, Валландер позвонил домой.

Линда была на месте. Валландер кое-как объяснил, что происходит; когда вернется, пока не знает — может, ночью, а может, на рассвете. Смотря по обстоятельствам.

— Но мы еще увидимся до моего отъезда? — спросила Линда.

— Твоего отъезда?

— Ты забыл, что я еду на Готланд? Мы с Кайсой едем в эту субботу. А ты в ту же субботу едешь в Скаген.

— Конечно, я не забыл, — уклончиво сказал Валландер. — И, конечно, мы еще увидимся.

— Ты разговаривал с Байбой?

— Да, — сказал Валландер в надежде, что голос его не выдаст.

Он дал Линде номер телефона в Хельсингборге. Задумался, стоит ли позвонить отцу. Пожалуй, время слишком позднее. Они уже наверняка легли спать.

Валландер направился в координационный центр, откуда Биргерсон руководил всей оперативной работой. Прошло уже пять часов, а угнанную машину так никто и не видел. Значит, Логорд — если только это был он — не на трассе. Он где-то спрячется. Валландер и Биргерсон вместе пришли к такому выводу.

— В его распоряжении есть две лодки, — сказал Валландер. — И дом недалеко от Бьюва, нам едва удалось его найти. У Логорда наверняка есть и другие убежища.

— Пара наших ребят занимаются лодками, — сказал Биргерсон. — И Хердестигеном. Я распорядился, чтобы они постарались выявить все места, где он может находиться.

— Кто же он такой, этот чертов Ханс Логорд? — проговорил Валландер.

— Мы уже начали прорабатывать отпечатки пальцев. Если он когда-нибудь имел дело с полицией, то мы его скоро найдем.

Валландер отправился в комнату, где еще продолжался допрос четырех пленниц. Допрос был очень утомительным, так как каждую фразу приходилось переводить. К тому же девушки были сильно напуганы. Валландер попросил полицейских объяснить им, что их ни в чем не обвиняют. Но про себя Валландер боялся, что страх уже глубоко проник в их души. Он вспомнил Долорес Марию Сантану. Никогда в жизни ему не доводилось видеть таких испуганных глаз. Однако, несмотря ни на что, к полуночи картина все же начала проясняться. Оказалось, что некоторые из девушек родом из Доминиканской Республики. Они не были знакомы друг с другом раньше, но все в свое время перебрались из деревень в крупнейшие города страны в надежде устроиться домработницами или получить работу на фабрике. Однажды к ним обратились какие-то мужчины, очень вежливые, и предложили такую же работу в Европе. Девушкам показывали фотографии больших красивых домов на берегу Средиземного моря и обещали, что заработки у них будут в десять раз выше тех, на которые они могли рассчитывать дома, если им вообще удастся найти работу. Некоторые из девушек колебались, другие — нет, но в конце концов все они приняли предложение. Им сделали паспорта, однако на руки так и не выдали. Сначала девушки прилетели в Амстердам — по крайней мере, двум из них казалось, что город, где они приземлились, назывался именно так. Оттуда их на микроавтобусе перевезли в Данию. Еще примерно через неделю, темной ночью по воде переправили в Швецию. Каждый раз рядом с ними оказывались новые люди, и их вежливость уменьшалась по мере того, как девушки удалялись от дома. Когда их заперли в уединенной усадьбе, они испугались всерьез. Один из мужчин, который приносил им еду, сказал, что скоро они двинутся дальше и что остался всего один переход. Но девушки уже поняли, что их обманули. И тогда страх перешел в ужас.

Валландер попросил хорошенько расспросить их о людях, которые находились при них в усадьбе. Там был только один мужчина, или их было несколько? Может быть, девушки смогут описать яхту, на которой их переправили в Швецию? Как выглядел капитан? Или на лодке была целая команда? Одну из девушек необходимо отвезти в яхт-клуб: возможно, она опознает каюту на моторной яхте Логорда. Оставалось еще много вопросов. Но общие контуры событий все же начали вырисовываться. Валландеру хотелось на время запереться в кабинете и все как следует обдумать.

Он с нетерпением ждал возвращения Анн-Бритт. Еще больше ему не терпелось узнать, кто же такой этот Логорд. Валландер искал связь между мопедом из Стурупского аэропорта; убийцей, который с помощью топора скальпирует своих жертв; и человеком, который чуть было не застрелил их из полуавтоматического оружия. Все расследование от начала до конца и от конца к началу проносилось у него перед глазами. Вскоре началась мигрень, появление которой Валландер предвидел; он выпил дисприл, но до конца боль так и не утихала. Воздух был очень спертым. Над Данией шла гроза. Валландер снова вспомнил, что меньше чем через двое суток должен встречать Байбу в Каструпе.

На часах было двадцать пять минут второго. Валландер стоял у окна. Он смотрел в светлую летнюю ночь и думал о том, что мир пришел в невообразимый хаос. В эту минуту послышались шаги и появился Биргерсон, торжествующее размахивая какой-то бумагой.

— Ты знаешь, кто такой Эрик Стуресон? — спросил он.

— Нет.

— А Стуре Эриксон?

— Тоже нет.

— Это один и тот же человек. Потом он сменил имя еще, по крайней мере, один раз. Поменять местами имя и фамилию ему показалось мало, и он подыскал себе нечто с ароматом родовитости. Ханс Логорд.

Мир, лежащий в хаосе, был сразу забыт. Явился Биргерсон — и внес необходимую ясность.

— Отлично, — сказал Валландер. — Что о нем известно?

— Отпечатки пальцев, обнаруженные в Хердестигене и на яхте, занесены в Центральный реестр осужденных. Только на имя Эрика Стуресона и Стуре Эриксона, а не Ханса Логорда. Эрику Стуресону — будем называть его так, потому что именно это имя он получил при крещении — сорок семь лет. Родился в Шевде, отец был кадровым военным, мать — домохозяйкой. Оба умерли в конце шестидесятых годов, отец страдал алкоголизмом. Эрик рано попал в дурную компанию. В четырнадцать лет — первый привод в полицию. Потом покатился по наклонной плоскости. Коротко говоря, Эрик Стуресон успел отсидеть в Остерокере, Кульме и Халле. Прибавь к этому краткий визит в Норрчепинг. Кстати, в первый раз он поменял имя, когда вышел из Остерокера.

— По каким статьям он сидел?

— Можно сказать, прошел путь от простого разнорабочего к специалисту. В начале — кражи и мошенничество. Несколько избиений. Потом более тяжкие преступления. Ну и, конечно, наркотики. Сильнодействующие. Подозревали, что он был агентом турецких и пакистанских наркодилеров. Это — резюме. Дальнейшие подробности поступят в течение ночи. Сейчас мы прорабатываем все возможные каналы.

— Нам нужна его фотография, — сказал Валландер. — А отпечатки пальцев надо сравнить с теми, что фигурируют в деле Веттерстедта и Карлмана. И Фредмана тоже: не забудьте про отпечаток, снятый с его левого века.

— Этим занимается Нюберг. Который, кажется, вечно всем недоволен…

— Какой есть, — отозвался Валландер. — Зато добросовестный.

Они уселись за стол, весь уставленный пустыми чашками из-под кофе. Телефоны не умолкали ни на минуту. Но оперативники как будто отгородились ото всего невидимой стеной. Внутрь пропустили только Сведберга. Он тоже подсел к столу.

— Вызывает интерес тот факт, что Ханс Логорд вдруг перестал появляться в тюрьмах, — сказал Биргерсон. — В последний раз он сидел в 1989 году. С тех пор на его биографии — ни единого пятнышка. Как будто переродился.

— Если память мне не изменяет, примерно в это время Оке Лильегрен купил дом в Хельсингборге? — спросил Валландер.

Биргерсон кивнул.

— Мы еще не окончательно с этим разобрались, — продолжал он. — Но похоже, что документация на приобретение Хердерстигена получена Логордом в 1991 году. Получается зазор в несколько лет. Но ведь в это время Логорд мог жить где-то в другом месте.

— Это нужно немедленно выяснить, — сказал Валландер и пододвинул к себе телефон. — Как мне позвонить Элизабет Карлен? Найдите листок на столе у Шёстена. За ней по-прежнему следят?

Биргерсон снова кивнул. Валландер быстро принял решение.

— Снимите наблюдение, — сказал он.

Кто-то положил перед Валландером листок бумаги. Он набрал номер и стал ждать. Элизабет Карлен взяла трубку почти сразу.

— Это Курт Валландер.

— Сейчас я в управление не поеду, — сказала она.

— А я вас об этом и не прошу. У меня к вам только один вопрос: в 1989 или 1990 году Ханс Логорд уже входил в компанию Оке Лильегрена?

Валландер услышал, как чиркнула зажигалка. Элизабет Карлен выпустила дым прямо в трубку.

— Да, — сказала она. — Думаю, тогда он уже был там. С 1990 года уж точно.

— Замечательно.

— Почему вы за мной следите? — спросила она.

— На всякий случай. Чтобы с вами ничего не случилось. Но сейчас мы наблюдение снимаем. Если надумаете куда-нибудь уехать, обязательно дайте знать. А то я могу и рассердиться.

— Не сомневаюсь. — Элизабет Карлен повесила трубку.

— В эти годы Ханс Логорд уже входил в компанию Лильегрена, — сообщил Валландер. — Похоже, что он объявился у него, когда тот переехал в Хельсингборг. А через несколько лет Логорд становится хозяином Хердерстигена. Скорее всего, именно Оке Лильегрен стоит за его перерождением.

Сейчас Валландер пытался собрать разрозненные фрагменты воедино.

— Слухи о торговле девушками начали распространяться примерно тогда же. Ведь так?

Биргерсон кивнул.

На несколько мгновений в комнате воцарилась тишина, все думали, что означает такое совпадение.

— Логорду в прошлом часто доводилось пускать в ход силу? — спросил Валландер.

— На его счету несколько тяжких избиений, — сказал Биргерсон. — Но он никогда не пользовался огнестрельным оружием. Во всяком случае, у нас такой информации нет.

— И никаких топоров?

— Никаких. Вообще ничего похожего.

— Как бы то ни было, мы должны его найти, — сказал Валландер, вставая. — И где он только прячется, черт его дери?

— Мы найдем его, — отозвался Биргерсон. — Рано или поздно он вылезет из своей норы.

— Вот только не пойму, зачем ему понадобилось стрелять? — проговорил Валландер.

— Об этом тебе лучше спросить его самого.

С этими словами Биргерсон вышел из комнаты.

Сведберг стянул с головы панамку.

— Неужели Логорд действительно тот человек, которого мы разыскиваем? — спросил он с сомнением.

— Не знаю, — ответил Валландер. — Не уверен. Хотя я могу ошибаться. Будем надеяться, что так оно и есть.

Сведберг ушел, и Валландер остался один. Сейчас ему как никогда не хватало Рюдберга. Всегда остается вопрос, который ты еще не задал. Рюдберг часто повторял эти слова. Так что же это за вопрос, который он еще должен себе задать? Валландер искал его. И ничего не находил. Вопросы были заданы. Не хватало только ответов.

Наверно, именно поэтому он испытал большое облегчение, когда в комнату вошла Анн-Бритт Хёглунд. Было без трех минут час. Валландер снова позавидовал ее загару. Они сели.

— Луизы там нет, — сказала она. — Мать была пьяна. Но ее тревога за дочь показалась мне искренней. Она ума не приложит, что там могло произойти. Я думаю, она сказала правду. Мне ее очень жаль.

— У нее вообще нет никакого объяснения?

— Никакого. Она прикидывала и так, и эдак.

— А раньше такое случалось?

— Никогда.

— А что сын?

— Старший или младший?

— Старший. Стефан.

— Его не было дома.

— Он отправился разыскивать сестру?

— Если я правильно поняла мать, время от времени он не ночует дома. Я, конечно, ухватилась за ее слова и попросила осмотреть квартиру. На тот случай, если Луиза все-таки у них. Зашла в комнату Стефана. Матраса на его кровати не оказалось. Остался один диванный чехол. Ни матраса, ни подушки, ни одеяла.

— Ты спросила, где Стефан?

— К сожалению, нет. Но я подозреваю, что она все равно ничего бы не смогла мне ответить.

— Мать сказала, когда он ушел из дома?

Анн-Бритт задумалась и сверилась с записями в блокноте.

— Он ушел из дома вчера, после обеда.

— В тот же день и час, когда пропала Луиза.

Анн-Бритт удивленно смотрела на Валландера.

— Неужели это он ее забрал? Где же они сейчас, в таком случае?

— Два вопроса — два ответа: я не знаю, я не знаю.

Валландер почувствовал, как по телу расползается неприятное предчувствие. Он не мог понять, в чем дело. Но знал, что оно появилось неспроста.

— Ты случайно не спрашивала, есть ли у Стефана мопед?

Он видел, что Анн-Бритт плохо понимает смысл его вопросов.

— Нет, — ответила она.

Валландер кивком указал на телефон, стоявший на столе.

— Звони Анетте Фредман, — сказал он. — И спроси про мопед. Она пьет по ночам. Так что ты ее не разбудишь.

Анн-Бритт набрала номер. Прошло порядочно времени, прежде чем ей ответили. Разговор продолжался всего несколько секунд, и Анн-Бритт снова положила трубку. Валландер видел, что ей заметно полегчало.

— У него нет мопеда, — сообщила Анн-Бритт. — По крайней мере, мать об этом ничего не знает. И потом, ведь Стефану еще нет пятнадцати, разве нет?

— Да, конечно. Просто мне в голову пришла одна мысль, — пробормотал Валландер. — Да и в любом случае, не мешало проверить. Ты же знаешь, молодежь сейчас не слишком считается с правилами.

— Когда я собиралась уходить, проснулся ее младший сынишка, — сказала Анн-Бритт Хёглунд. — Он спал на диване рядом с мамой. У меня сердце так и сжалось.

— Отчего? Оттого, что малыш проснулся?

— Когда он меня увидел… Я никогда не видела, чтобы у ребенка были такие испуганные глаза.

Валландер грохнул кулаком по столу. Анн-Бритт вздрогнула.

— Все. Вспомнил, — выдохнул он. — Вспомнил то, чего не мог вспомнить все это время. Черт возьми!

— Что ты вспомнил?

— Погоди, погоди минуту.

Валландер принялся тереть виски, стараясь вытащить на поверхность памяти картинку, которая так долго тревожила его подсознание. Теперь он ее поймал.

— Ты помнишь врача, который производил вскрытие Долорес Марии Сантаны в Мальмё?

Она задумалась.

— Кажется, это была женщина?

— Да. Женщина. Как ее звали? Мальм?..

— У Сведберга хорошая память. Я схожу за ним.

— Не надо. Я уже вспомнил. Ее звали Мальмстрём. Нужно ее разыскать. Немедленно. Займись этим, пожалуйста. Одна нога здесь, другая там.

— Зачем?

— Потом объясню.

Анн-Бритт вышла из комнаты. Теперь Валландер всерьез начинал верить в то, что раньше казалось ему невероятным. Неужели Стефан Фредман причастен к убийствам? Валландер снял трубку и позвонил Окесону. Тот ответил сразу. Хотя времени было в обрез, Валландер сперва доложил о положении дел и только потом перешел к своей просьбе.

— Не мог бы ты оказать мне одну услугу, — сказал он. — Срочно. Прямо сейчас. Пожалуйста, позвони в клинику, где наблюдалась Луиза Фредман. Пусть они снимут копию с той страницы, где расписался ее посетитель, и факсом перешлют в Хельсингборг.

— Ты с ума сошел! Как ты себе все это представляешь?

— Не знаю. Но это может оказаться очень важным. Пусть они вычеркнут остальные имена. Мне нужна только одна подпись.

— Та неразборчивая?

— Именно. Мне нужно взглянуть на неразборчивую подпись.

Последние слова Валландер произнес с напором, и Пер Окесон понял, что тот действительно напал на нечто важное.

— Дай мне номер факса, — сказал он. — Я постараюсь.

Валландер продиктовал номер и повесил трубку. Настенные часы показывали пять минут третьего. Было по-прежнему душно. Рубашка Валландера пропиталась потом. Интересно, моя сегодняшняя обновка куплена за государственный счет? — рассеянно подумал он. Вскоре вернулась Анн-Бритт: у Агнеты Мальмстрём сейчас отпуск, и она проводит его на яхте, вместе с семьей. Где-то между Ландсортом и Оксельосундом.

— У этой яхты есть название?

— Кажется, это нечто вроде «макси». Название — «Санборомбон». Номер тоже известен.

— Звони на «Стокгольмское радио», — сказал Валландер. — На борту должна быть радиосвязь. Попроси их вызвать яхту. Объясни, что звонят из полиции. Поговори с Биргерсоном. Я хочу связаться с Агнетой Мальмстрём прямо сейчас.

Валландер заметил, что пришел в то состояние духа, в котором начинал приказывать. В дверях Анн-Бритт столкнулась со Сведбергом: он как раз принес протокол допроса охранников, у которых угнали машину.

— Ты был прав, — сказал Сведберг. — По большому счету, они видели только пистолет. К тому же все произошло очень быстро. Но они утверждают, что у преступника светлые волосы, голубые глаза, и одет он был в нечто вроде тренировочного комбинезона. Роста среднего, выговор стокгольмский. Кроме того им показалось, что парень был под кайфом.

— Почему?

— Глаза у него были какие-то странные.

— Вы уже разослали его приметы?

— Я за этим прослежу.

Сведберг исчез из комнаты так же быстро, как и появился. Из коридора доносились возбужденные голоса. Валландер догадался, что кто-то из журналистов штурмовал рубеж, установленный Биргерсоном. Он достал блокнот и поспешно записал несколько мыслей — в той последовательности, в какой они пришли ему на ум, лишь бы не забыть. Пот лил в три ручья, Валландер неподвижно уставился на часы. Он представил себе Байбу — как она сейчас сидит в своей спартанской квартире и ждет звонка. А телефон все молчит.

Приближалось три часа ночи. Машину охранной фирмы до сих пор не нашли: Ханс Логорд где-то прятался. Девушка, которую возили в порт, точно опознать яхту не смогла. Может, та самая, а может и нет. Человек у штурвала все время держался в тени. Никого из команды она тоже не вспомнила. Валландер с Биргерсоном решили, что девушкам необходимо дать отдых, в гостинице для них уже были заказаны номера. Идя по коридору, Валландер случайно встретился с одной из них, и та робко ему улыбнулась. Ну, слава богу. Значит, они скоро оправятся, подумал он, и у него сразу поднялось настроение. Валландер даже повеселел.

Время от времени Биргерсон обходил все комнаты и приносил дополнительные справки о Хансе Логорде. В три пятнадцать Валландер узнал, что тот был дважды женат и имел двух несовершеннолетних детей: девочка жила вместе с мамой в Хагфорсе, а мальчик девяти лет — в Стокгольме. Еще через семь минут Биргерсон вернулся и сообщил, что у Логорда, по-видимому, был и третий ребенок, но документальных подтверждений тому они пока не нашли.

Валландер сидел, закинув ноги на стол, и пил кофе. В половине четвертого к нему в кабинет вошел усталый полицейский и сообщил, что «Стокгольмскому радио» удалось установить связь с яхтой, на которой находилось семейство Мальмстрёмов. Они были в семи морских милях от Ландсорта, курс — зюйд-зюйд-вест. Яхта направлялась в Аркэсунд. Валландер тут же вскочил и вместе с полицейским отправился в координационный центр. Там они нашли Биргерсона, который что-то кричал в телефонную трубку. Затем он протянул ее Валландеру.

— Они находятся примерно посередине между двумя маяками, «Хевринге» и «Густав Дален», — сказал он. — Можешь поговорить с Карлом Мальмстрёмом.

— На черта он мне сдался? Я должен поговорить с его женой.

Валландер быстро вернул трубку Биргерсону.

— Надеюсь, ты понимаешь, что разговор услышат на сотнях прогулочных яхт, которые принимают береговое радио?

Из-за спешки Валландер совсем упустил это из вида.

— Тогда лучше по сотовому, — сказал он. — Спроси, есть ли у них на борту мобильник.

— Уже спросил. Они считают, что в отпуске мобильный телефон — вещь совершенно лишняя.

— Тогда пусть пристанут к берегу и позвонят оттуда.

— Ты представляешь, сколько на это уйдет времени? Знаешь, где находится этот «Хевринге»? И это посреди ночи! Им что, сейчас парус поднимать?

— Я плевать хотел на то, где находится «Хевринге», — взорвался Валландер. — И откуда ты знаешь, может, они и ночью не становятся на якорь и идут под парусом? Может, поблизости есть другая яхта, и там найдется мобильный телефон? Пусть делают, что хотят, но я должен связаться с ними в течение часа — с ней, а не с ним.

Биргерсон только покачал головой и снова принялся кричать в телефонную трубку.

Ровно через тридцать минут с мобильного телефона, который удалось одолжить на случайно повстречавшейся в море яхте, позвонила Агнета Мальмстрём. Валландер сразу перешел к делу, даже не извинившись за причиненное беспокойство.

— Вы помните девушку, которая подожгла себя в рапсовом поле? — спросил он. — Несколько недель назад?

— Конечно, помню.

— А телефонный разговор, который у нас тогда состоялся, помните? Я спросил вас, много ли людей способны на такое. Возможно, тогда я выразился несколько иначе.

— Боюсь, у меня не такая хорошая память, — сказала она, замявшись.

— В ответ вы рассказали мне об одном случае, с которым столкнулись совсем недавно. Вы рассказали о мальчике — маленьком мальчике, который так боялся собственного отца, что пытался лишить себя зрения.

Агнете Мальмстрём не стоило жаловалась: с памятью у нее было все в порядке.

— Да, помню, — сказала она. — Но с тем малышом работала не я, а мой коллега. Он мне и рассказал про тот случай.

— Что за коллега?

— Мой муж. Он тоже врач.

— Значит, мне нужно поговорить с вашим мужем. Позовите его.

— Для этого потребуется некоторое время. Я должна сплавать за ним на ялике. Мы стоим на плавучем якоре не так далеко отсюда.

Только теперь Валландер понял, что должен извиниться.

— К сожалению, это необходимо, — добавил он.

— Вам придется подождать.

— А где находится этот чертов «Хевринге»? — спросил Валландер.

— Прямо посреди моря. Там очень красиво. Но теперь мы двигаемся на юг. Хотя ветер не благоприятный.

Прошло двадцать минут, прежде чем снова раздался звонок. На сей раз у телефона был Карл Мальмстрём. Валландеру уже успели сообщить, что тот работал в Мальмё педиатром. Валландер продолжил прерванный разговор.

— Да, я помню этого мальчика, — сказал врач.

— Вы можете назвать мне его имя?

— Пожалуй, могу. Но не кричать же об этом по мобильному телефону.

Мальмстрём был прав. Валландер лихорадочно соображал, как им поступить.

— Давайте сделаем так, — наконец сказал он. — Я задам вам вопрос, на который вы сможете ответить «да» или «нет». Не называя имени.

— Хорошо, давайте попробуем.

— Имя имеет отношение к Бельману?[11] — спросил Валландер.

Карл Мальмстрём понял его. Ответ последовал почти незамедлительно.

— Да. В общем, имеет.

— Ну что ж, спасибо за помощь, — сказал Валландер. — Думаю, больше мне не придется вас беспокоить. Хорошего вам отпуска.

В голосе Карла Мальмстрёма не было и тени раздражения:

— Если видишь, что полиция старается, на душе как-то спокойнее, — только и сказал он.

Разговор был окончен. Валландер протянул трубку Биргерсону.

— Предлагаю через некоторое время собраться на оперативное совещание. Мне понадобится несколько минут, чтобы подумать.

— Можешь занять мой кабинет, — сказал Биргерсон. — Он как раз пустует.

Валландер вдруг почувствовал, что очень устал. Неприятное предчувствие крепко засело у него внутри, сердце заныло. Он и теперь не хотел верить, что его догадка справедлива. Он долго сопротивлялся, но больше так продолжаться не могло. Теперь все открылось, и картина, представшая взору Валландера, была ужасна. Маленький мальчик, который боится собственного отца. Рядом — старший брат. Он мстит и капает в глаза отца соляную кислоту. Он берет на себя безумное возмездие, за насилие, совершенное над его сестрой. Теперь все окончательно встало на свои места, концы сошлись с концами. Но Валландер знал, что в его подсознании страшная картина сложилась уже очень давно. Он просто отворачивался от нее. Он добровольно шел по ложному следу, который только уводил его от цели.

В дверь постучали.

— Пришел факс из Лунда, — доложил полицейский. — Из больницы.

Пер Окесон сработал оперативно. Это была копия со списка людей, которые приходили в психиатрическое отделение, где лежала Луиза Фредман. Все имена, за исключением одного, были перечеркнуты. Разобрать подпись было действительно невозможно. Валландер взял увеличительное стекло Биргерсона. Все равно ничего не выходило. Он отложил листок бумаги в сторону. Полицейский по-прежнему стоял в дверях.

— Позовите Биргерсона, — сказал Валландер. — И соберите моих истадских коллег. Кстати, как дела у Шёстена?

— Он спит. Врачи вынули из плеча пулю, — ответил полицейский.

Через несколько минут все были в сборе. Стрелки часов приближались к половине пятого. Все были измождены. Ханс Логорд все еще где-то прятался. На след угнанной машины напасть не удавалось. Валландер попросил всех сесть.

Вот и настал момент истины, подумал он.

— Итак, мы разыскиваем человека по имени Ханс Логорд, — начал Валландер. — И мы будем продолжать поиски до конца, так как пуля из его пистолета прострелила плечо нашему товарищу и Логорд причастен к незаконной переправке людей через границу. Но Ханс Логорд не совершал убийств и не снимал скальпов. Это дело рук другого человека.

Валландер сделал паузу, как будто в последний раз взвешивал все «за» и «против». Но страшную догадку опровергнуть было нечем. Он убедился, что не ошибается.

— Имя убийцы — Стефан Фредман, — произнес он. — Все это время мы охотились за четырнадцатилетним мальчиком. Который стал убийцей своего отца.

В комнате стало тихо. Никто не шевелился. Все глаза устремились на Валландера.

Чтобы изложить свою версию, ему потребовалось полчаса. Никто не усомнился в его правоте. Они решили возвращаться в Истад и пока хранить имя преступника в строжайшей тайне.

Позже, когда Валландер будет вспоминать эту ночь, он так и не сможет ответить на вопрос: какое же чувство из тех, что испытывали тогда его коллеги, было сильнее — чувство облегчения или растерянности?

Они готовились к отъезду.

Валландер говорил по телефону с Пером Окесоном. Сведберг рассматривал факс, полученный из Лунда.

— Интересно, — вдруг произнес Сведберг.

Валландер повернулся.

— Что интересно? — спросил он.

— Да вот эта подпись. Похоже, он подписался как Геронимо.

Валландер выхватил факс у него из рук.

На часах было без пяти пять.

Он понял, что Сведберг прав.

38

Они расстались на рассвете перед полицейским управлением Хельсингборга. Все были усталые, с осунувшимися лицами и, главное, потрясенные страшной правдой, до которой они так долго пытались докопаться. Они договорились встретиться в истадском полицейском управлении в восемь часов утра. Это означало, что времени у них хватит только на то, чтобы добраться до дома и принять душ. А потом они снова примутся за работу. На последней оперативке Валландер честно предупредил их: он считает, что все убийства совершены ради больной сестры. Но полной уверенности у него пока нет. Возможно, самой Луизе тоже грозит опасность, и они должны быть готовы к самому худшему.

Сведберг ехал в машине Валландера. День обещал быть погожим. Никто уже и не помнил, когда в Сконе шел настоящий дождь. Почти всю дорогу они молчали. На подъезде к Истаду Сведберг обнаружил, что куда-то подевал ключи от квартиры. Валландер вспомнил, что его собственные ключи так и не нашлись. Он пригласил Сведберга к себе.

Без нескольких минут семь они были на Мариягатан. Линда спала. Валландер одолжил Сведбергу чистую футболку, они по очереди сходили в душ и расположились в столовой пить кофе.

Никто из них не обратил внимания на чуть приоткрытую дверь гардеробной, которая располагалась рядом с комнатой Линды.

* * *

Хувер пришел в квартиру без десяти семь. Он уже направлялся в спальню Валландера, держа топор наготове, но тут услышал, как в замке входной двери повернулся ключ. Он быстро нырнул в гардеробную. Послышалось два голоса. Через некоторое время Хувер понял, что хозяин и гость расположились в столовой, и слегка приоткрыл дверь. Валландер называл своего гостя Сведбергом. Наверно, тоже полицейский, подумал Хувер. Он прислушался к разговору, ни на минуту не выпуская топор из рук. Вначале суть ускользала от него, он слышал только, что они вновь и вновь повторяют одно имя — Ханс Логорд. Похоже, Валландер пытался что-то объяснить тому другому, которого звали Сведбергом. Хувер слушал их все более внимательно и вскоре понял, что сюда его направила рука Геронимо, что тот уже в который раз пришел к нему на помощь. Ханс Логорд — приближенный Оке Лильегрена. Он нелегально перебрасывал в Швецию девушек из Доминиканской Республики, а может быть, и из других частей Карибов. Вероятно, именно он поставлял девушек Веттерстедту и Карлману. Валландер полагал, что Логорд тоже входит в список людей, которых Стефан Фредман приговорил к смерти.

На этом разговор оборвался. Через несколько минут хозяин и гость ушли. Хувер выбрался из гардеробной. Некоторое время он стоял не двигаясь.

Потом — бесшумно покинул квартиру.

Он шел к пустому магазину — тому самому, где Линда и Кайса раньше устраивали репетиции. Хувер знал, что магазин им больше не понадобится. Вчера вечером он оставил там Луизу, а сам отправился на Мариягатан, чтобы убить полковника Перкинса и его дочь. Но, пока он прятался в гардеробной, уже держа топор наготове, у него закралось сомнение. Оказывается, есть еще один человек, которого необходимо убить. Человек, которого он упустил из вида и которого зовут Ханс Логорд. По описанию Валландера Хувер догадался, что это тот самый мужчина, который однажды грубо изнасиловал и избил его сестру — это случилось еще до того, как ее накачали наркотиками и отвезли к Густаву Веттерстедту и Арне Карлману. Да, именно эти люди в конце концов свели Луизу во тьму, из которой Хувер теперь старался ее вывести. Об этом говорилось в книге, которую он получил от Луизы. Из той же книги он узнал, что должен действовать. Он думал, что Ханс Логорд живет за пределами Швеции, что он — Злой Чужестранец. Теперь Хувер понял, что ошибался.

Проникнуть в пустой магазин оказалось нетрудно. Накануне он видел, как Кайса положила ключ на дверной косяк. Так как теперь ему приходилось действовать днем, он не стал наносить боевую раскраску. К тому же он боялся, что напугает Луизу. Когда Хувер вернулся из дома Валландера, она сидела на стуле, глядя перед собой пустыми глазами. Он уже решил, что переведет ее в другое место. Еще до того как отправиться на Мариягатан, он взял мопед и проверил, все ли в порядке в том доме, который он присмотрел. Дом действительно был пуст. Но они переберутся туда только вечером. Хувер опустился на пол рядом с сестрой. Он думал о том, как ему найти Ханса Логорда раньше, чем до него доберется полиция. Он прислушался к себе, спрашивая совета у Геронимо. Но в то утро сердце странно молчало. Удары были настолько слабы, что Хувер с трудом воспринимал послание друга.

* * *

В восемь часов они собрались в конференц-зале. На оперативке присутствовал Пер Окесон и начальник полиции Мальмё. Интендант Биргерсон из Хельсингборга был на селекторной связи. Все были бледные, но сосредоточенные. Валландер обвел взглядом присутствующих и попросил, чтобы для начала каждый кратко отчитался в проделанной работе.

Полиция Мальмё, стараясь не афишировать свои действия, разыскивала убежище, где прятался Стефан Фредман. Пока поиски не принесли никаких результатов. Зато сосед по дому показал, что не раз видел Стефана на мопеде. Мать мальчика об этом ничего не знала, но свидетель, по сведениям полиции, заслуживал доверия. За домом Фредманов установлено наблюдение.

Биргерсон сообщил по селектору новости из больницы: самочувствие у Шёстена хорошее, но ухо, к сожалению, останется сильно деформированным.

— Сейчас пластическая хирургия творит чудеса! — ободряюще крикнул Валландер. — Передай ему привет от всех нас.

Биргерсон продолжал. Текущая проверка показала, что отпечатки пальцев на обрывке комиксов, на окровавленном бумажном кульке, духовке Лильегрена и левом веке Бьёрна Фредмана не принадлежат Хансу Логорду. Так что пока правильность их версии подтверждается. Сейчас мальмёская полиция снимает отпечатки пальцев Стефана с предметов, взятых из квартиры в Розенгорде. Но почти никто не сомневается в том, что на этот раз осечки не будет.

Затем они перешли к Хансу Логорду. Машина охранной фирмы до сих пор не найдена. Но поиск продолжается, так как Логорд чуть было не застрелил двух полицейских. Логорд опасен, хотя причина его агрессивности неясна.

Валландер подумал, что обязан напомнить и о другой опасности, которую им никак не следовало упускать из вида.

— Хотя Стефану Фредману всего четырнадцать лет, он серьезный противник, — сказал Валландер. — Из всех присутствующих я один встречался с ним лично, и я могу сказать: да, он сумасшедший. Но он не глуп. И очень силен. Реагирует быстро и четко. Одним словом, мы должны быть осторожны.

— Все это просто отвратительно! — взорвался Хансон. — До сих пор не могу поверить, что это правда.

— Нам всем трудно поверить в это, — сказал Пер Окесон. — Но Курт все рассчитал правильно. Будем действовать в соответствии с его версией.

— Стефан Фредман забрал сестру из больницы, — продолжал Валландер. — Сейчас мы разыскиваем девушку, которая сможет его опознать — она путешествует на поезде. Но можно считать, что она подтвердит наши предположения. Опасен ли Стефан Фредман для своей сестры, какие у него намерения, мы не знаем. Сейчас главное для нас — их найти. Мы должны добраться до него раньше, чем он успеет навредить Луизе. Вот только куда он мог податься? Думаю, если он перемещается на мопеде, и за спиной у него сидит девушка, то он не мог далеко уйти. Тем более что Луиза больна.

— Маньяк-убийца и его психически больная сестра на мопеде, — проговорил Сведберг. — Да, хорошие дела, нечего сказать…

— Стефан умеет водить машину, — заметил Людвигсон. — Ведь ездил же он на отцовском «форде». Он может совершить угон.

Валландер повернулся к начальнику мальмёской полиции.

— Займитесь угнанными машинами, — сказал он. — Всеми угонами, совершенными за последние сутки. В первую очередь — в Розенгорде и в районе больницы.

Полицейский из Мальмё подошел к телефону на столике у окна.

— Стефан Фредман тщательно продумывает свои преступления, — продолжал Валландер. — Было ли похищение сестры спланировано заранее, мы не знаем. Нужно попытаться представить себе ход его мысли. Что он будет делать? Куда они теперь направятся? Черт возьми, Экхольма нет как раз тогда, когда он нам больше всего нужен!

— Он будет через час, — сказал Хансон, бросив взгляд на часы. — Его встретят на машине.

— Как его дочь? — спросила Анн-Бритт Хёглунд.

Валландеру сразу стало стыдно. Он забыл, почему Экхольм отсутствует на совещании.

— У нее перелом ступни, — ответил Сведберг. — Но она еще легко отделалась.

— Осенью обязательно проведем в школах большую кампанию: «Безопасность на дорогах», — сказал Хансон. — Слишком много детей гибнет под колесами машин.

Полицейский из Мальмё положил трубку и вернулся к столу.

— Я полагаю, вы искали Стефана в квартире его отца? — спросил Валландер.

— Мы искали и в квартире, и вообще везде, где только бывал Бьёрн Фредман. Кроме того, мы припугнули Петера Йельма и заставили его вспомнить все убежища Фредмана-отца, о которых мог знать его сын. Ими сейчас занимается Форсфельт.

— Ну, тогда за эту часть работы можно не беспокоиться.

Собрание продолжалось. Но Валландер знал, что все просто ждут развития событий. На поиски Стефана Фредмана и Логорда была брошена армия полицейских.

Оперативники входили и выходили из конференц-зала, наливали себе кофе, посылали за бутербродами, перебрасывались короткими репликами и опять пили кофе. Время от времени появлялись новости: полиция Гамбурга задержала на вокзале Сару Петтерсон, и она сразу опознала Стефана. Без четверти десять из аэропорта приехал Матс Экхольм. Он был очень бледен и до сих пор не пришел в себя. Все переживали за его дочь и желали ей поскорее поправиться.

Без нескольких минут одиннадцать пришло долгожданное заключение эксперта. Отпечатки пальцев, не подошедшие Логорду, принадлежат Стефану Фредману. В конференц-зале стало тихо. Только слышались слабые помехи в селекторе, который соединял их с Хельсингборгом. Пути назад больше нет. Не осталось ни одного ложного следа, никакой надежды. Их взору предстала голая ужасная правда. Преступником оказался мальчик четырнадцати лет, это он хладнокровно спланировал и совершил четыре убийства.

Наконец тишину нарушил Валландер. Его слова надолго врезались им в память.

— Теперь нам придется поверить в то, во что так не хотелось верить.

Короткое затишье было позади, все снова взялись за работу. Сейчас у них нет времени на переживания. Этим они смогут заняться потом.

Валландер повернулся к Экхольму.

— Что он делает? — спросил он. — Каков ход его мысли?

— Я понимаю, что сейчас выскажу весьма рискованное предположение, — проговорил Экхольм. — Но я считаю, что он не причинит Луизе никакого вреда. Во всех его поступках есть смысл, своеобразная логика. Его цель — отомстить за младшего брата и за сестру. Изменив своей цели, он разрушит все, что возводил с таким трудом.

— Но почему он забрал ее из больницы? — спросил Валландер.

— Очевидно, хотел защитить ее от тебя.

— Защитить от меня? — Валландер был искренне удивлен.

— Можно предположить, что те четверо мужчин причинили его сестре немало зла. Это и движет преступником. Если наша теория верна, то Стефан Фредман постарается оградить сестру от контактов со всеми мужчинами. За исключением себя самого. К тому же он наверняка догадывается, что ты напал на его след. Ведь ему достоверно известно, что именно ты возглавляешь расследование.

Валландер неожиданно вспомнил о фотографиях. Они совсем было вылетели у него из головы.

— Что со снимками, которые делал Нурен? — спросил Валландер. — Фотографии людей, стоявших перед заграждением? Где они?

С места поднялся Свен Нюберг, который почти все время сидел молча, погруженный в свои мысли. Он сходил за фотографиями. Валландер разложил их перед собой, кто-то принес лупу. Все сгрудились вокруг стола. Первой Стефана обнаружила Анн-Бритт.

— Вот он! — сказала она и показала на него пальцем.

Стефана почти не было видно за другими зеваками. Высовывался только кусочек головы и часть мопеда.

— Черт возьми! — проговорил Хамрен.

— Можно попробовать установить номер мопеда, — сказал Нюберг. — Если увеличить снимок.

— Попробуйте, — сказал Валландер. — Для нас сейчас важна каждая мелочь.

Валландер подумал, что теперь и другое смутное чувство, беспокоившее его подсознание, получило свое разъяснение. Что ж, вот и положен конец моим подсознательным тревогам, подумал Валландер и поморщился.

Одно все же продолжало тревожить его: Байба. Было уже двенадцать часов. Сведберг заснул, сидя на стуле, Окесон не переставая говорил по телефону. Его собеседники сменяли друг друга настолько часто, что уже никто не мог за ними уследить. Валландер подал Анн-Бритт знак, что хочет с ней побеседовать, и они заперлись у него в кабинете. Ничего не скрывая, он рассказал ей, в какое неловкое положение сам себя поставил. Этот шаг стоил ему больших усилий. Позже Валландер так и не мог себе объяснить, почему он решился нарушить свое твердое правило: никогда не посвящать сослуживцев в личную жизнь. Валландер не делал этого с тех пор, как умер Рюдберг, но теперь практика откровенных бесед, похоже, возобновлялась. Впрочем, он не был уверен, что с Анн-Бритт у него сложатся такие же доверительные отношения. Не в последнюю очередь потому, что она была женщиной. Однако Валландер никогда не говорил ей о своих сомнениях. Не решался.

Анн-Бритт выслушала его очень внимательно.

— Что же мне теперь делать? Как ты считаешь? — спросил Валландер.

— Ничего, — ответила она. — Ты сам сказал, что время уже ушло. Но, если хочешь, я могу с ней поговорить. Ведь она знает английский? Дай мне номер ее телефона.

Валландер нацарапал на листочке телефон Байбы. Анн-Бритт уже потянулась к трубке, но он все же ее остановил.

— Еще несколько часов, — попросил он.

— Чудес не бывает, — сказала Анн-Бритт.

В эту минуту в комнату ворвался Хансон.

— Мы нашли убежище Стефана Фредмана, — выпалил он. — Подвал в школьном здании, предназначенном под снос. Совсем недалеко от его дома.

— Они там? — спросил Валландер, вставая.

— Нет. Мы их там не застали.

Все трое вернулись в конференц-зал. Там уже наладили селекторную связь с Мальмё, и Валландер услышал мягкий голос Форсфельта. Тот рассказал о своих находках. Зеркала, кисточки, грим. Магнитофон и кассеты с записью барабанного боя. Один фрагмент записи они тут же прослушали по селектору. Комната наполнилась эхом мистических звуков. Боевая раскраска, подумал Валландер. Какое имя он указал в журнале? Геронимо? Форсфельт сообщил, что на лоскуте ткани были разложены топоры и ножи разного размера. Даже бездушный громкоговоритель не мог скрыть, что инспектор сильно волнуется. Последние слова, сказанные Форсфельтом в тот вечер, тоже запомнились многим на долгие годы.

— Мы не нашли здесь скальпов, — сказал он. — Впрочем, поиски еще не закончены.

— Где же он их прячет, черт возьми? — воскликнул Валландер.

— Он мог забрать скальпы с собой. Или же спрятать там, где совершались жертвоприношения, — сказал Экхольм.

— То есть? У него что, есть для этого особое место?

— Не исключено.

Ожидание продолжалось. Валландер улегся на полу в своем кабинете. Ему удалось поспать с полчаса, но проснулся он еще более усталым, чем был. Все кости ныли. Время от времени Анн-Бритт бросала на Валландера вопросительный взгляд, но тот каждый раз только отрицательно качал головой. И презирал себя все больше и больше.

Было уже шесть часов вечера, а они так и не напали ни на след Логорда, ни Стефана Фредмана и его сестры. У них состоялась долгая дискуссия о том, нужно ли объявить брата и сестру в общегосударственный розыск. Почти все колебались: в ходе операции по задержанию с Луизой могло что-нибудь случиться. Риск был слишком велик. Пер Окесон высказался против, и они продолжали ждать. Над столом повисло долгое молчание.

— Вечером будет дождь, — неожиданно сказал Мартинсон. — В воздухе посвежело.

Никто ему не ответил. Но каждый прислушивался к своим чувствам, пытаясь понять, действительно ли дело идет к дождю.

* * *

В начале седьмого Хувер доставил сестру в опустевший дом Густава Веттерстедта. Мопед он припарковал с той стороны сада, которая выходила на пляж. Он быстро взломал замок на калитке. В доме было темно. Они двинулись по гравийной дорожке к парадному входу. Внезапно Хувер остановился и жестом приказал Луизе не двигаться. В гараже стояла машина. Утром, когда он приезжал сюда на разведку, ее не было. Хувер усадил Луизу на камень возле гаража, вынул топор и прислушался. Все было тихо. Он подошел ближе и осмотрел машину. Оказалось, что та принадлежит охранной фирме. Переднее окно было опущено. Хувер заглянул внутрь. На сидении лежали какие-то бумаги. Он собрал их и, просматривая пачку, обнаружил квитанцию. На ней стояло имя Ханса Логорда.

Хувер медленно положил квитанцию на место. Он замер и затаил дыхание. В груди раздался барабанный бой. Он вспомнил разговор, подслушанный в доме на Мариягатан: Ханс Логорд тоже скрывается от полиции.

Значит, им в голову пришла одна и та же мысль: пустой дом. Логорд был где-то здесь. Геронимо не предал его. Геронимо помог настигнуть зверя прямо в его берлоге. Недолго же Логорд от него прятался. Холодная темнота, проникшая в душу сестры, рассеется совсем скоро.

Хувер вернулся к Луизе и сказал, чтобы она оставалась на месте и не шумела. Он скоро вернется. Хувер вошел в гараж. Увидел несколько банок с краской. Осторожно открыл две из них. Кончиком пальца провел на лбу две линии — сначала красную, потом черную, и взял топор. Он снял ботинки и уже собирался двинуться в глубь дома, но тут ему в голову пришла неожиданная мысль. Хувер снова затаил дыхание. Он научился этому у Геронимо. Воздух, сдавленный в легких, способствовал прояснению мыслей. Он понял, что мысль хороша. Все упрощается. Уже сегодня ночью он закопает под больничным окном последние скальпы. Их будет два. Последним он закопает сердце. И после этого все будет кончено. В ту же яму он положит свое оружие. Хувер с силой сжал топор и двинулся в дом — туда, где прятался человек, которому предстояло умереть.

* * *

В половине седьмого Валландер предложил Хансону, который, как и Окесон, нес формальную ответственность за расследование, распустить людей по домам. Все устали, а ждать они с тем же успехом могут и дома. Главное, чтобы с каждым можно было связаться в любую минуту.

— А кто останется в управлении? — спросил Хансон.

— Экхольм и Анн-Бритт Хёглунд, — предложил Валландер. — Ну и еще кто-нибудь. Выбери того, кто меньше устал.

— Это кого же? — удивленно спросил Хансон.

Валландер не ответил. В итоге в управлении остались Людвигсон и Хамрен.

Все они сгрудились на одном конце стола, хотя места теперь было достаточно.

— Где он может прятаться? — начал Валландер. — Каким требованиям должно отвечать его убежище? Неприметность? Неприступность? Где будет прятаться сумасшедший, который воображает себя воином-одиночкой?

— Думаю, его расчеты в чем-то дали осечку, — сказал Экхольм. — Иначе бы они с сестрой оставались в подвале.

— Умный зверь всегда прорывает в норе запасной выход, — задумчиво проговорил Людвигсон.

— Ты хочешь сказать, что у него в резерве должно быть еще одно укрытие?

— Думаю, да. И было бы логично предположить, что оно тоже находится в Мальмё.

Вскоре дискуссия заглохла. Все молчали. Хамрен зевнул. Где-то зазвонил телефон. В дверях появился человек и сказал, что к телефону просят Валландера.

Комиссар был настолько измотан, что даже не спросил, кто ему звонит. Он и не вспомнил, что это может быть Байба. Он подумал об этом, только когда снял трубку и отступать уже было некуда.

Но ему звонила не Байба. Это был какой-то незнакомый мужчина, и говорил он очень невнятно.

— С кем я говорю? — раздраженно спросил Валландер.

— С Хансом Логордом.

Комиссар чуть не выронил трубку.

— Мне нужно с вами встретиться. Немедленно, — продолжал тот.

Голос Логорда звучал странно сдавленно, как будто каждое слово стоило ему огромных усилий. Уж не под кайфом ли он? — подумал Валландер.

— Где вы находитесь? — спросил он.

— Сначала вы должны дать мне гарантии, что приедете. Один.

— Гарантий не будет. Вы пытались меня убить, и моего напарника тоже.

— Вы должны приехать, черт вас подери!

Он почти выкрикнул последние слова. Валландер насторожился.

— Чего вы хотите?

— Я могу сообщить вам, где находится Стефан Фредман. И его сестра.

— Чем вы это докажете?

— Ничем. Но вы должны мне верить.

— Я приеду. Вы расскажете все, что знаете. А потом мы вас арестуем.

— Хорошо.

— Где вы?

— Вы выезжаете?

— Да.

— Я в доме Густава Веттерстедта.

Я должен был это предвидеть, пронеслось в голове у Валландера.

— У вас есть оружие, — сказал он вслух.

— В гараже стоит машина. В бардачке вы найдете пистолет. Я оставлю дверь в дом открытой. Руки буду держать на виду.

— Я выезжаю.

— Один?

— Да. Один.

Валландер повесил трубку. В мозгу шла лихорадочная работа. У Валландера не было ни малейшего желания ехать на встречу одному. Но он также не хотел, чтобы Хансон начал мобилизовывать большие силы. А что если сказать Анн-Бритт и Сведбергу? Но Сведберг уже уехал. Валландер набрал его домашний номер. Договорились встретиться через пять минут перед больницей. Оружие иметь при себе. Пистолет у него дома? Дома. Валландер скупо пояснил, что они едут брать Ханса Логорда. Сведберг начал было выспрашивать подробности, но Валландер сразу перебил его: через пять минут у больницы.

Он отпер ящик стола и достал пистолет. Опять это ненавистное оружие…. Валландер зарядил пистолет и сунул в карман куртки. Затем прошел в конференц-зал, кивнул Анн-Бритт и отвел ее к себе в кабинет. Все объяснил. Они встречаются со Сведбергом перед управлением прямо сейчас. Только пусть Анн-Бритт сначала захватит табельное оружие. Они возьмут машину Валландера. Хансону он сказал, что едет домой принять душ — тот молча кивнул, подавляя зевок.

Сведберг уже ждал их у больницы. Он плюхнулся на заднее сиденье.

— Что происходит? — спросил он.

Валландер вкратце пересказал свой разговор с Логордом. Если пистолета в машине не окажется, все отменяется. Равно как и в том случае, если дверь будет закрыта. Или если Валландер заподозрит что-то неладное. Сведберг и Анн-Бритт должны быть наготове, но ничем не выдавать своего присутствия.

— Надеюсь, ты понимаешь, что у этого парня может оказаться два пистолета, — сказал Сведберг. — Вдруг он попытается взять тебя в заложники? Не нравится мне все это. И откуда ему знать, где находится Стефан Фредман? Что он надеется у тебя выведать?

— Возможно, он настолько глуп, что рассчитывает выторговать себе смягчение приговора. Некоторые считают, что у нас здесь Америка. Но в этом они ошибаются.

Валландеру вспомнился голос Ханса Логорда. Что-то подсказывало ему, что тот действительно знает, где находится Стефан Фредман.

Они припарковали машину так, чтобы ее не было видно из дома. Сведбергу поручили охранять сад со стороны пляжа. На пляже было пустынно. Только какая-то девушка сидела на гребной лодке — той самой, под которой нашли тело Густава Веттерстедта. Казалось, девушка была зачарована видом моря и черных, стремительно приближающихся грозовых туч. Анн-Бритт Хёглунд осталась на улице, возле гаража. Валландер видел, что входная дверь открыта. Он двигался очень медленно. Машина охранной фирмы стояла в гараже. В бардачке лежал пистолет. Валландер вытащил из кармана свой, снял с предохранителя и осторожно двинулся к черному проему двери. Прислушался. Все тихо. Он подошел ближе. В темноте разглядел Ханса Логорда. Тот стоял, сложив руки за головой. Неожиданно Валландеру стало не по себе. Он не знал, откуда взялось это чувство. Он инстинктивно чуял опасность, но все-таки вошел внутрь. Ханс Логорд смотрел прямо на него. Дальше события развивались стремительно. Вдруг одна рука Логорда сползла с головы, и Валландер увидел зияющую рану, как от удара топором. Тело Логорда упало на пол. Позади него стоял человек, который и удерживал его в вертикальном положении. Это был Стефан Фредман. На лице — цветные полосы. Со страшной быстротой, занеся топор для удара, он бросился на Валландера. Тот поднял пистолет, чтобы выстрелить, но не успел. Он машинально уклонился от удара, но поскользнулся и упал на ковер. Топор просвистел рядом с его головой, зацепив острием плечо. Вспыхнул выстрел, пуля попала в картину на противоположной стене. В ту же минуту в дверях показалась Анн-Бритт, держа пистолет в вытянутых руках. Стефан Фредман заметил ее, когда готовился снова обрушить топор на голову Валландера, и метнулся в сторону. Валландер оказался прямо на линии прицела, и Стефан успел юркнуть в балконную дверь. Сведберг! — мелькнуло в голове у Валландера.

— Стреляй! — крикнул он Анн-Бритт.

Но Стефан Фредман уже исчез.

Когда раздался первый выстрел, Сведберг растерялся. Он крикнул девушке, которая сидела у моря, чтобы она спряталась. Но та даже не сдвинулась с места. Сведберг бросился к калитке, ведущей в сад. Внезапно та распахнулась и стукнула его по лбу. Пистолет выпал у него из рук. В тот же миг Сведберг увидел лицо, которое запомнилось ему на всю жизнь. Человек держал в руке топор. Сведбергу оставалось одно: он бросился бежать, зовя на помощь. Стефан Фредман схватил сестру, неподвижно сидевшую на лодке. Взревел мопед, и они исчезли с пляжа — в тот самый миг, когда Валландер и Анн-Бритт выбежали из сада.

— Поднимай тревогу! — крикнул Валландер. — Где Сведберг, черт возьми? Я попробую выследить их на машине.

И тут начался дождь. Грозовые тучи неслись почти в миле над землей. Валландер бросился к машине, на бегу пытаясь сообразить, по какой дороге они могли поехать. Видимость была плохая, дворники работали вовсю. Он уже думал, что потерял их, когда вдруг впереди показался мопед. Они ехали в направлении морского курорта. Валландер держался от них на расстоянии, боясь вспугнуть. К тому же мопед ехал очень быстро. Как же мне их остановить? — лихорадочно думал Валландер. Он потянулся к телефону, чтобы сообщить о своем местонахождении, но тут что-то произошло. Возможно, виной тому была вода, которая уже успела собраться на проезжей части. Валландер увидел, что мопед разворачивает, и затормозил. На его глазах мопед врезался в дерево. Девушку, которая сидела сзади, швырнуло прямо на ствол. Стефан Фредман упал рядом.

О, черт! — выругался про себя Валландер. Остановив машину посередине шоссе, он бросился к мопеду.

Валландер сразу понял, что Луиза Фредман мертва. Очевидно, у нее были перебиты шейные позвонки. Белое платье казалось еще светлее из-за крови, которая стекала с лица девушки. Стефан Фредман остался почти невредим. Кровь на его лице смешалась с краской. Воин-одиночка исчез, и перед Валландером стоял четырнадцатилетний мальчик. Комиссар молча смотрел, как Стефан опустился на колени рядом с сестрой. Дождь лил как из ведра. Мальчик заплакал. Похоже на звериный вой, подумал Валландер и присел на корточки рядом со Стефаном.

— Она мертва, — сказал Валландер. — Ничего не поделаешь.

Лицо мальчика мгновенно исказилось. Валландер быстро поднялся, боясь, как бы тот на него не набросился. Стефан продолжал выть.

Наконец сквозь шум дождя до Валландера донеслось гудение сирен. Через минуту к нему подбежал Хансон. Только теперь Валландер заметил, что у него у самого в глазах стоят слезы.

Больше он ни во что не вмешивался и предоставил действовать своим коллегам. Он только коротко рассказал Анн-Бритт, как все произошло. Потом увидел Пера Окесона и пригласил его в свою машину. По крыше барабанил дождь.

— Вот все и закончилось, — сказал Валландер.

— Да уж. Закончилось.

— Завтра я ухожу в отпуск. Предстоит еще много возни с отчетами… Но я уеду в любом случае.

— Поезжай. Конечно, поезжай, — уверенно сказал Пер Окесон и вылез из машины.

Валландер подумал, что ему бы следовало спросить, поедет ли тот в Судан. Или Окесон собирался в Уганду?

Валландер поехал домой. Линды еще не было. Он залез в ванну и вылез из нее, только когда Линда постучала к нему в дверь.

В тот вечер он обо всем ей рассказал — рассказал о том, каково ему пришлось в эти дни.

Затем он позвонил Байбе.

— Я уж думала, что больше никогда тебя не услышу, — сказала она, не пытаясь скрыть раздражения.

— Прости меня. Столько дел навалилось.

— Мне кажется, это плохое извинение.

— Я знаю. Но другого у меня нет.

Оба замолчали. Молчание гуляло по проводам — из Истада в Ригу и обратно.

— Увидимся завтра, — наконец сказал Валландер.

— Да. Может быть.

На этом разговор закончился. Валландер почувствовал покалывание в животе. А вдруг она не приедет?

Они с Линдой стали укладывать вещи.

Дождь перестал ближе к полуночи.

Они стояли на балконе, вдыхая ночную свежесть.

— Какое славное лето, — сказала она.

— Да. Славное, — отозвался Валландер.

На следующий день они вместе сели на поезд до Мальмё, а там — простились, помахав друг другу рукой.

Катер на подводных крыльях уносил Валландера в Копенгаген.

Комиссар смотрел на воду, бурлившую у бортов. Потом рассеянно заказал себе кофе с коньяком.

Через два часа приземлится самолет с Байбой.

Вдруг Валландера охватило чувство, похожее на панику.

Ему захотелось, чтобы дорога до Копенгагена не кончалась так скоро.

Но когда Байба прилетела, он уже ждал ее.

Лишь теперь мысли о Луизе Фредман рассеялись.

Сконе

16–17 сентября 1994 г.

Эпилог

В пятницу, 16 сентября, в южное Сконе вдруг пришла осень. Она пришла нежданно, и люди все еще цеплялись за воспоминание о лете, жарче и суше которого, казалось, никто не видел.

В то утро Курт Валландер проснулся очень рано. Он резко открыл глаза, будто кто-то толкнул его в бок. Он лежал в темноте не двигаясь и пытался что-то припомнить. Но в голове отдавалось только далекое эхо событий, которые уже умчались прочь и больше никогда не вернутся. Он повернул голову и взглянул на часы, стоявшие у кровати. Стрелки поблескивали в сумраке. Без четверти пять. Валландер повернулся на бок, собираясь снова заснуть. Но мысли о предстоящем дне не давали ему покоя. Он встал и пошел на кухню. Уличный фонарь перед окном одиноко раскачивался на ветру. Валландер взглянул на градусник: ртутный столбик съежился. За окном было всего семь градусов. Валландер вспомнил, что меньше чем через двое суток будет в Риме. Улыбнулся. Сейчас там, наверное, еще тепло. Валландер сел за кухонный стол, налил себе кофе. Он мысленно перебирал все приготовления к отъезду. Несколько дней назад он навестил отца и наконец починил дверь, которую пришлось высадить этим летом, когда у отца случилось помутнение рассудка: он заперся в мастерской и начал жечь свои ботинки и картины. Несколько дней назад Валландер также впервые увидел его новый паспорт. Путевки лежали в кухонном ящике. Валландер уже наменял в банке итальянских лир, запасся книжечкой дорожных чеков. Билеты на самолет он заберет в турбюро после обеда.

Сегодня его последний рабочий день, потом он уходит в недельный отпуск. На Валландере все еще висело дело об экспорте угнанных машин в страны бывшего соцлагеря. Он подумал, что скоро будет год, как он занимается этой бандой. Недавно полиция Гетеборга накрыла одну из мастерских, где угнанные машины обретали новую внешность и документы, прежде чем погрузиться на паромы и покинуть пределы страны. Но в этом запутанном деле многое еще оставалось неясным, и после недели отдыха Валландера снова ждала неблагодарная работа.

Если не считать угонов, последний месяц в Истадском полицейском округе выдался тихий. Валландер заметил, что его коллеги уже навели порядок на письменных столах. Огромное напряжение, которым сопровождалась погоня за Стефаном Фредманом, наконец начало спадать. Матс Экхольм предложил, чтобы несколько психологов исследовали реакцию полицейских на сильнейший стресс, пережитый ими за время расследования. С Валландером беседовали несколько раз, и он снова оказывался лицом к лицу с воспоминаниями. Долгое время он чувствовал себя подавленным и страдал от депрессии. Ему до сих пор была памятна одна ночь в конце августа: тогда он никак не мог заснуть, вышел на улицу и поехал на пляж в Моссбю. Он шел вдоль берега, в голове крутились мрачные мысли. В какое же время, в каком же мире он живет? Доступно ли это человеческому пониманию? Бедные девушки, которых обманом доставляют в бордели Европы. Торговля несовершеннолетними, от которой ниточки прямиком ведут в потайные комнаты на самых высоких этажах общественного здания. Ни одна тайна не выйдет за пределы этих стен. Их похоронят в архивах, и они никогда не станут достоянием гласности. Портрет Густава Веттерстедта так и будет висеть в кабинетах, где отдаются директивы высшим полицейским чинам страны. В это мгновение Валландеру показалось, что он почти чувствует власть серых кардиналов, которой, как он думал, уже пришел конец; теперь он видел, что их власть возвращается. От этой мысли ему стало не по себе. И еще из головы у него не шел рассказ Стефана Фредмана. Рассказ о том, как Стефан стащил ключи и не раз приходил в квартиру Валландера, собираясь убить и его, и Линду. Узнав об этом, комиссар уже не мог смотреть на мир прежними глазами.

Однажды ночью он стоял на побережье и слушал шум тысяч невидимых перелетных птиц, которые уже потянулись на юг. Это была минута великого одиночества и красоты, словно уверение в том, что теперь все переменится. Валландер почувствовал, что почва еще не совсем ушла у него из-под ног.

Ему вспомнился один из последних разговоров с Экхольмом. К тому времени убийца был уже давно пойман.

Экхольм приезжал в середине августа, чтобы еще раз просмотреть материалы дела, и снова собирался в Стокгольм. В последний вечер Валландер пригласил его к себе на спагетти. Они проговорили до четырех утра. Валландер купил виски, и оба они опьянели. Валландер раз за разом задавал ему один и тот же вопрос: как так получилось, что молодой человек, почти ребенок, оказался способен на такую жестокость? Ответы Экхольма раздражали его, так как тот все сводил к рассуждениям о человеческой психике. Валландер настаивал, что сегодня все больший груз вины ложится на социальную среду, на неотвратимые процессы деформации, которым подвергается каждый человек в мире, который стало невозможно постичь. Экхольм отвечал, что их время не хуже любого другого. Да, шведское общество скрипит и качается. Но этим не объяснить существования таких людей, как Стефан Фредман. Швеция по-прежнему остается одним из самых стабильных обществ в мире. Одним из самых чистых обществ — Экхольм несколько раз повторил эти слова. Стефан Фредман — лишь исключение, которое ничего не доказывает. Он — сам по себе, и второй такой человек вряд ли найдется. В ту августовскую ночь Валландер пытался рассказать Экхольму, скольким детям сейчас приходится туго. Он разговаривал с ним так, будто ему больше и не с кем было поговорить. Его мысли становились сумбурными. Но за ними стояло подлинное чувство, и никто не мог этого отрицать. Валландеру было неспокойно. Будущее пугало его. Пугали те силы, которые собирались и крепли, оставаясь незримыми для глаз.

Он часто думал о Стефане Фредмане. Думал о том, почему так упорно шел по ложному следу. Он отказывался верить, что за всеми убийствами стоит четырнадцатилетний мальчик. Отказывался — хотя, когда он в первый раз переступил порог квартиры в Розенгорде и увидел Стефана, он уже нутром почувствовал, что очень близок к страшной разгадке. Валландер знал это, но шел по ложному следу, так как не в силах был принять такую правду.

В четверть восьмого Валландер захлопнул дверь и спустился к машине. Было прохладно. Он застегнул «молнию» на куртке и, поежившись, сел за руль. По дороге в управление он думал о встрече, которая предстояла ему в то утро.

Ровно в восемь Валландер постучал в кабинет Лизы Хольгерсон. Услышав ее голос, открыл дверь. Она кивнула, приглашая его сесть. У Валландера мелькнула мысль, что прошло всего три недели с тех пор, как Лиза Хольгерсон стала их начальницей, заняв место Бьёрка, и тем не менее ее присутствие уже заметно отразилось и на работе, и на общем настрое подчиненных.

Поначалу многие скептически отнеслись к женщине, которая пришла к ним из Смоландского полицейского округа. Вдобавок Валландера окружали люди, которые еще держались за старые предрассудки и считали, что женщинам вообще не место в полиции. Да еще на руководящей должности. Однако Лиза Хольгерсон быстро доказала свою профессиональную пригодность. Она поразила Валландера цельностью натуры, смелостью и умением делать образцовые по своей стройности доклады, о чем бы в них ни говорилось.

Накануне Лиза Хольгерсон предложила Валландеру встретиться. Но даже теперь, сидя в ее кабинете, он не знал, с какой целью она его пригласила.

— На следующей неделе вы уходите в отпуск, — сказала она. — Я слышала, что вы с отцом едете в Италию.

— Он мечтал об этой поездке, — ответил Валландер. — Возможно, такой случай больше не представится. Моему отцу почти восемьдесят лет.

— Моему восемьдесят пять. Бывают дни, когда голова у него совсем ясная. А бывает, он меня не узнает. Но я поняла, что от родителей все равно никуда не деться. Неожиданно замечаешь, что вы поменялись ролями. И они из родителей превратились в твоих детей.

— Примерно то же приходило в голову и мне, — сказал Валландер.

Она переложила на столе какие-то бумаги.

— Никакого определенного дела у меня к вам, собственно, нет, — произнесла она. — Но я вдруг поняла, что у меня так и не было случая поблагодарить вас за работу, проделанную этим летом. То расследование может считаться образцовым во многих отношениях.

Валландер смотрел на нее в недоумении. Неужели она говорит серьезно?

— Не могу с вами согласиться, — сказал он. — Я допустил много ошибок. Увлек расследование по ложному следу. Я мог провалить все дело.

— Хороший следователь тем и хорош, что умеет в нужный момент сменить ногу, — возразила она. — Вернуться к версии, которую уже сбросили со счетов. Ваша работа достойна подражания. Так же как и ваша выносливость. Умение нестандартно мыслить. Я хочу, чтобы вы знали об этом. Мне говорили, что начальник Госполиции несколько раз при случае выражал свое удовлетворение в связи с этим делом. Возможно, вам предложат прочитать о нем цикл лекций в высшей полицейской школе.

Валландер сразу заартачился.

— Я не могу, — сказал он. — Попросите кого-нибудь другого. Я не могу выступать перед незнакомыми людьми.

— Мы еще поговорим об этом, когда вы вернетесь, — сказала она и улыбнулась. — Сейчас мне было важно сказать вам, как я вас ценю.

Она поднялась из-за стола, давая понять, что встреча подошла к концу.

Валландер шел по коридору. Похоже, Лиза Хольгерсон говорила искренне, подумал он. Ее похвала заметно подняла ему настроение, хотя он старался себе в этом не признаваться. Скорее всего, они сработаются.

Он отправился в столовую и взял кофе, спросил Мартинсона, как идут дела у его дочери: девочка болела ангиной. Вернувшись в свой кабинет, Валландер позвонил в парикмахерскую и записался на стрижку. Потом положил перед собой список дел на сегодня, который составил накануне вечером. Он рассчитал, что должен выйти из управления около двенадцати, чтобы успеть покончить с последними приготовлениями.

Валландер как раз закончил подписывать накопившиеся бумаги, когда зазвонил телефон. Звонила Эбба из дежурной части.

— К тебе пришли, — сказала она. — По крайней мере, мне так кажется.

Валландер наморщил лоб.

— Кажется? — переспросил он.

— Здесь стоит какой-то мужчина. Он не говорит по-шведски, но имеет при себе письмо. На английском языке. На конверте стоит твое имя. Одним словом, он хочет тебя видеть.

Валландер вздохнул: времени у него было в обрез.

— Я сейчас спущусь, — сказал он и вылез из-за стола.

Мужчина, ожидавший его внизу, оказался невысокого роста. У него были темные волосы, на щеках — густая щетина. Одет он был очень просто. Валландер подошел и поздоровался. Мужчина ответил то ли по-испански, то ли по-португальски и тут же протянул конверт.

Валландер прочел письмо, и его сразу охватило чувство собственного бессилия. Он посмотрел на человека, который стоял перед ним. Затем взял за руку и отвел в свой кабинет. Принес еще кофе.

Письмо написал католический пастор Эстефано. Имя Валландера ему сообщили в Интерполе.

Пастор просил комиссара уделить часть его драгоценного времени Педро Сантане, который несколько месяцев назад потерял дочь при столь трагических обстоятельствах.

В письме рассказывалась трогательная история простого человека, который хотел побывать на могиле дочери, похороненной в далекой северной стране. Чтобы собрать деньги на дорогу, он продал большую часть того, что имел. К сожалению, Педро Сантана не говорит по-английски. Но пастор уверен, что это не помешает им понять друг друга.

Они пили кофе, ничего не говоря. Валландеру было не по себе. Они вышли из управления. Начинался дождь. Отцу Долорес Марии было холодно. Он шел рядом с Валландером, едва доставая ему до плеча. Валландер отвез его на кладбище. Пройдя мимо маленьких низких надгробий, они остановились перед холмиком, где покоилась Долорес Мария Сантана. В холмик был воткнут колышек с номером. Валландер кивнул и отступил назад.

Мужчина опустился на колени. Заплакал. Приблизив лицо к сырой земле, он жалобно заговорил с дочерью. Валландер не понимал слов, но чувствовал, что у него в глазах тоже стоят слезы. Он смотрел на человека, который прилетел с другого конца земли, и вспоминал девушку в рапсовом поле — как она испугалась его, а потом вспыхнула, словно факел. Валландер чувствовал, как сильный гнев зреет у него в душе.

У варварства всегда человеческое лицо, подумал он.

Именно это и делает варварство столь бесчеловечным. Валландер прочитал это в какой-то книге. Теперь он убедился, что это действительно так.

Вот уже почти пятьдесят лет, как он живет на свете. За это время общество изменилось, и вместе с ним изменился сам Валландер. Но только теперь он понял, что видел лишь часть этих драматических перемен. В обществе совершались еще какие-то процессы, которые пока были скрыты от их глаз. Общественное развитие имело свою теневую сторону: его сопровождали незримые процессы распада. Словно вирусное заболевание, которое долгое время может не иметь явных симптомов. Когда-то давно, когда Валландер только начинал работать в полиции, считалось, что любой конфликт можно решить мирным путем, применяя силу лишь в самом крайнем случае. Затем как-то незаметно оформилась группа проблем, которые стали все чаще решаться именно силовыми методами. И теперь это постепенное сползание вниз завершилось.

Неужели сегодня без применения силы уже ничего не добиться?

Если так — а именно этого Валландер боялся все больше и больше — то будущее страшило его. Обернувшись вокруг собственной оси, однажды общество предстанет перед ними в облике чудовища.

Малыш со спичечной этикетки, льняные волосы, тюбик с икрой…

Старая добрая Швеция…

Все это, конечно, так. Но не совсем.

Через полчаса мужчина поднялся с земли, перекрестился и посмотрел на Валландера. Тот потупил взгляд. Ему было тяжело смотреть в глаза этому человеку.

Он отвез Педро Сантану на Мариягатан. Предложил ему принять горячую ванну. Отменил визит в парикмахерскую.

Пока тот мылся, Валландер осмотрел его карманы и нашел там паспорт и билет на самолет. В воскресенье Педро Сантана уже летел назад, в Доминиканскую Республику. Валландер позвонил в управление и попросил Эббу разыскать Анн-Бритт Хёглунд. Анн-Бритт выслушала его, не задавая никаких вопросов, и обещала сделать все, как он сказал.

Через полчаса она стояла у него в прихожей. Она привезла Валландеру то, что он просил.

— Все это незаконно, — сказала она.

— Разумеется. Но ответственность я беру на себя.

Педро Сантана сидел на диване, неестественно вытянувшись. Она поздоровалась с ним и заговорила на своем скудном испанском.

Затем Валландер передал ему медальон, найденный в рапсовом поле. Педро Сантана долго смотрел на него. Затем поднял глаза на Анн-Бритт и Валландера и улыбнулся.

Они простились в прихожей. Педро Сантана переезжал на квартиру к Анн-Бритт.

Она обещала проследить, чтобы он не пропустил свой самолет в воскресенье.

Из окна кухни Валландер видел, как Педро Сантана садится в ее машину. Внутри у Валландера бурлил гнев.

В ту же минуту он понял, что только теперь дело можно считать по-настоящему закрытым. Стефан Фредман находится на лечении. Он будет жить. Луиза, его сестра, погибла. Она лежит в могиле, как и другая девушка — Долорес Мария Сантана. Расследование окончено.

Остался только гнев.

В тот день Валландер уже не стал возвращаться в управление. Встреча с Педро Сантаной вновь заставила его пережить события тех дней. Валландер сложил вещи, едва сознавая, что делает. Несколько раз он подходил к окну и рассеянно смотрел на улицу. Дождь усиливался. Лишь ближе к вечеру Валландеру удалось стряхнуть с себя апатию. Но гнев не утихал. Валландер чувствовал это. В четверть пятого он отправился в турбюро за билетами. Потом зашел в винный магазин и купил маленькую бутылку виски. Вернувшись домой, позвонил Линде. Сказал, что пришлет ей из Рима открытку. Линда куда-то спешила, но он не хотел ее ни о чем расспрашивать. Он постарался задержать ее у телефона подольше: рассказал о Педро Сантане и о долгом пути, который тот преодолел. Но Линда как будто не понимала его, или у нее действительно не было времени слушать. Разговор прервался слишком скоро.

В шесть часов Валландер позвонил Гертруд и спросил, все ли у них в порядке. Она сказала, что предстоящее путешествие очень взволновало отца и он едва может усидеть на месте. Валландер обрадовался — почти как в старые времена. Он отправился на машине в центр, пообедал в одной пиццерии. Вернувшись на Мариягатан, позвонил Анн-Бритт.

— Он очень приятный, — сказала она. — Уже успел поладить с детьми. Они и без языка прекрасно понимают друг друга. Он пел им песни. И танцевал. Должно быть, многое кажется ему здесь странным.

— Он что-нибудь говорил о дочери? — спросил Валландер.

— Долорес Мария была его единственным ребенком. Ее мать умерла вскоре после родов.

— Не рассказывай ему всех подробностей, — попросил Валландер. — Самого страшного ему лучше не знать.

— Я уже думала об этом, — сказала Анн-Бритт. — Я и так стараюсь говорить как можно меньше.

— Правильно.

— Счастливого тебе пути.

— Спасибо. Отец радуется, как ребенок.

— Да и ты, наверно, тоже.

Валландер не ответил. Но потом, уже положив трубку, он подумал, что Анн-Бритт права. Неожиданный приезд Педро Сантаны расшевелил задремавшие воспоминания, но теперь они снова обрели покой. Валландер заслужил свой отдых. Он налил в стакан виски и разложил перед собой карту Рима. Он никогда не бывал там. И не знал ни слова по-итальянски. Но ведь нас двое, подумал он. Отец тоже путешествовал по Риму только в мечтах. И тоже не знал итальянского языка. Вместе мы не пропадем.

Повинуясь внезапному импульсу, Валландер позвонил в метеорологическую службу Стурупского аэропорта. Спросил знакомого диспетчера, какая сейчас погода в Риме.

— В Риме тепло, — сказал диспетчер. — Сейчас там восемь часов десять минут. Двадцать один градус. Ветер юго-восточный, сила ветра — один метр в секунду, то есть почти безветренно. Зато есть легкий туман. По нашим прогнозам, в ближайшие двадцать четыре часа погода не изменится.

Валландер поблагодарил за помощь.

— Ты собрался путешествовать? — спросил диспетчер.

— Еду в отпуск вместе с отцом.

— Ну что ж, это хорошо. Я попрошу копенгагенских коллег, чтобы они поаккуратнее вывели вас на курс. Ты летишь на «Алиталия»?

— Да. В десять сорок пять.

— Буду о тебе думать. Счастливого пути.

Валландер еще раз посмотрел, все ли он взял. Проверил деньги и документы. В одиннадцать он позвонил Байбе, но вспомнил, что они уже попрощались накануне вечером. Сегодня Байба собиралась к родственникам, у которых нет телефона.

Валландер расположился в комнате со стаканом виски и поставил «Травиату». Музыка играла тихо. Ему вспомнилась поездка в Скаген. Он встретил Байбу в Копенгагене усталый и потрепанный, похожий на небритое привидение. Валландер чувствовал, что Байба разочарована, хотя ничего ему не сказала. Только когда они приехали в Скаген и он хорошенько отоспался за несколько ночей, он ей все рассказал. После этого они уже были по-настоящему вместе.

Когда до конца поездки оставалось всего несколько дней, Валландер спросил, выйдет ли она за него замуж.

Байба сказала, что нет. По крайней мере, не теперь. Прошло еще слишком мало времени. Ее муж, капитан Карлис, которого знал и Валландер, все еще жил в ее памяти. Его смерть неотступно преследовала Байбу. Но больше всего она боялась, что не сможет второй раз стать женой полицейского. Валландер понимал ее. Но ему хотелось ясности. Сколько времени ей потребуется, чтобы все обдумать?

Он знал, что Байба его любит. Он убедился в этом.

Но достаточно ли ее любви? А что же он сам? Действительно ли он хочет, чтобы под одной крышей с ним жил другой человек? Он этого не знал. Байба спасала Валландера от одиночества, которое преследовало его с тех пор, как он развелся с Моной. Отношения с Байбой были для него серьезным шагом. Но, может быть, на этом и стоит остановиться? По крайней мере, пока?

Валландер лег во втором часу. Он думал о том, спит ли сейчас Педро Сантана.

На следующий день, семнадцатого сентября, за ним заехала Гертруд. Было семь часов. Дождь не прекращался. Отец сидел на переднем сиденье, одетый в элегантный костюм. Перед поездкой Гертруд его постригла.

— Мы едем в Рим, — радостно сказал отец. — Подумать только!

Гертруд довезла их до мальмёской железнодорожной станции, там они пересели в аэропортовский автобус, следовавший через Лимхамн и Драгор. На пароме отцу непременно захотелось выйти на палубу, хотя дул сильный ветер. Он показал рукой в сторону шведского берега — на какую-то точку к югу от Мальмё.

— Вон там ты вырос. Помнишь?

— Конечно, как я могу забыть.

— У тебя было очень счастливое детство.

— Я знаю.

— И у тебя ни в чем не было недостатка.

— Да, ни в чем.

Валландер думал о Стефане Фредмане. О Луизе. Об их младшем брате, который пытался выколоть себе глаза. Обо всем, чего недоставало этим детям и чего они были лишены. Но он отогнал грустные мысли. Валландер знал, что они никуда не денутся, они будут возвращаться. Но сейчас он едет путешествовать вместе с отцом, и теперь это — самое главное. Все остальное может подождать.

Ровно в десять сорок пять самолет поднялся в воздух. Отец сидел у окна, Валландер посередине.

Он наблюдал за ним, пока самолет набирал скорость и медленно отрывался от земли. Отец прильнул к стеклу.

Валландер видел, что отец улыбается.

Это была улыбка старого человека.

Которому снова довелось испытать радость ребенка.

Послесловие

Эта книга — роман. Прежде всего это означает, что все мои герои вымышленные. В романе точное соответствие реальности не всегда возможно или же вовсе не требуется.

Я также хочу поблагодарить всех, кто помогал мне в работе над этой книгой.

Хеннинг Манкелль,

Падерне, июль 1995 года.

Примечания

1

Перевод Веры Потаповой.

2

Лен — административно-территориальная единица в Швеции.

3

В современной Швеции за редким исключением принято обращаться друг к другу на ты, независимо от возраста и степени знакомства собеседников.

4

Геронимо (Джеронимо) (англ. Geronimo) — легендарный военный предводитель чирикауа-апачей, который в течение 25 лет возглавлял борьбу против вторжения США на землю своего племени.

5

Крупный торговый центр.

6

Тип паруса.

7

Южным склоном шведы называют территорию, которая лежит к югу от шоссе, соединяющего Мальмё и Истад.

8

Начальная школа в Швеции является обязательной и включает девять классов.

9

«Сканска» — крупнейшее строительное предприятие Швеции.

10

Аэропорт под Стокгольмом.

11

Карл Микаэль Бельман (1740–1795) — поэт, автор сборников застольных песен «Послания Фредмана» и «Песни Фредмана», которые до сих пор пользуются популярностью в Швеции.

Content

Хеннинг Манкелль
Ложный след

Пролог Доминиканская республика. 1978 г.

Сконе 21–24 июня 1994 г.

1

2

3

4

5

6

7

8

9

10

Сконе 25–28 июня 1994 г.

11

12

13

14

15

16

17

18

19

Сконе 29 июня–4 июля 1994 г.

20

21

22

23

24

25

26

27

28

Сконе 5–8 июля 1994 г.

29

30

31

32

33

34

35

36

37

38

Сконе 16–17 сентября 1994 г.

Эпилог

Послесловие

Примечания