Ольга Светлакова

Предисловие

Предисловие это — для читателя, который умеет жить в большом времени. Для того самого, к которому Сервантес обращается в первой строке «Дон Кихота», называя «досужим» («desocupado»). Очень точное слово выбрал нашел Сервантес: читатель блаженно досужий и скептически благосклонный — лучший друг автора. Тот же, кому «недосуг», не читает книжных предисловий, да и книг не читает, по правде сказать. Возможно, читает газеты; но что нам, читателям книг, до читателей газет? Николай Гумилев, например, считал их существами чуждыми, о которых читатели книг никогда не думают и не говорят, ограничиваясь тем, что порой имеют с ними необходимые денежные дела. Роман, который читатель держит в руках, — для людей, живущих вместе с Гумилевым в большом времени, времени книг. Книгам же, имеющим свою судьбу, то есть истинно сущим Книгам, судьба порой выпадает весьма замысловатая. Впервые представляя русскому читателю шедевр нового латиноамериканского романа, созданный в одно время с маркесовским «Сто лет одиночества», то есть полвека назад, мы должны разобраться в драме его судьбы. Действующие лица: Автор, он же Текст, Переводчик, Читатель.

Писательская личность Гильермо Кабреры Инфанте (1929–2005) имеет своим истоком Кубу. Куба его породила, воспитала, дала язык, изгнала, измучила ностальгией, одарила большой биографией. Он написал в 1960-х в Лондоне свой знаменитый роман «по-кубински» — и это не только метафора для кубинской специфики кастильского языка. Автор «Рассвета в тропиках» и «Трех грустных тигров» сам стал Кубой для европейского культурного сознания 1960-х годов, а Куба — образом Другого, хотя и Того же Самого. Нас как чужих себе.

Кабрера Инфанте был родом с востока острова, из провинции Орьенте, из семьи убежденных коммунистов, которые впоследствии разочаровались в движении Фиделя, невзирая на его победу, и до конца жизни скептически относились к революционной деятельности сына. Но исходной точкой кубинского воспитания, да и всей жизни писателя стала Гавана, этот поразительный город, по сути, главный герой его главного романа. Встреча города и писателя произошла в 1941-м, когда семья двенадцатилетнего Гильермо перебралась в столицу. Тогда-то в жизни будущего романиста одновременно заработали важнейшие факторы его творчества: кино Голливуда, изобильно и без задержек представляемое в ту пору на экраны кубинских кинотеатров; благодатное, как полив молодого сада, жадное чтение подростком европейской и североамериканской литературы; наконец, его быстро совершенствующийся английский язык, которым писатель впоследствии владел как родным испанским: Кабрера Инфанте — один из писателей-билингвов XX века. Гавана и литература были фундаментом этой творческой личности, ее уникальной конструкции; кубинская социалистическая революция 1950-х годов — ее трагическим центром. Это они, революция и Куба, потребовали, чтобы явился гений и прояснил бы им то, что́ они собой представляют, сказал бы прямыми словами о скрытых смыслах исторического процесса, и литературный гений был им дан.

Обоюдность жертвы и ответственности здесь еще раз проявляет себя как закон. Как знать: быть может, публицист, переводчик и кинокритик Гильермо Кабрера Инфанте, лишенный опыта пережитой им трагедии, затерялся бы в петитах, которые в учебниках добавляют к обзорам литературного процесса. Его творчество вне публикуемого ныне по-русски романа не потрясает и почти ничего к нему не прибавляет, хотя с наслаждением изучается теми, кто профессионально занимается творчеством писателя или кинокритикой. Даже самый громкий успех Кабреры Инфанте времен эмиграции, участие в культовом фильме «Чудесная стена» (Wonderwall, 1968), поэтика которого напоминает «Фотоувеличение» (Blow-up, 1966) Антониони, связан не столько со сценарием Кабреты Инфанте, сколько с яростной психоделической визуальностью Кроненберга и саундтреком с участием «Битлз». В тяжбе «Кабрера Инфанте против кубинского революционного правительства» участники этого противостояния не кажутся равными: частное лицо восстает против воли истории. Но та же история показала впоследствии, что неравенство это было лишь видимостью, и Кабрера Инфанте как Автор уже не частное лицо — если мы всерьез перешли из мира газет в мир книг. Без его голоса Кубе грозила реальная опасность остаться лишь одним из тропических островов в Карибском море, где произошла одна из революций бурного XX века, опуститься в глубины историографии, так и не получив права на великое слово, звучащее в веках. Ее не спасли бы ни франко-испанский билингв Алехо Карпентьер, которого французские университеты включают в свои программы как замечательного французского писателя, рожденного на Кубе, ни проза Гертруды Гомес Авельянеды, называемая романной, но интересная лишь историкам литературы. Куба для нас осталась бы страной поэтов, страной великого Хосе Марти (чье присутствие, кстати, так мощно себя проявляет в «Трех грустных тиграх»), Николаса Гильена… Кабрера Инфанте написал роман, по праву стоящий в ряду таких, как «Игра в классики» (1963) Хулио Кортасара, «Сто лет одиночества» (1967) Гарсии Маркеса, «Смерть Артемио Круса» (1962) Карлоса Фуэнтеса, то есть один из лучших текстов так называемого «латиноамериканского бума», нынешней абсолютной литературной классики, и тем спас Кубу. Он дал нам ее, полную собой как никогда, Кубу за секунду до революции, великолепную, как Моби Дик, и тем спас ее от молчаливого погружения в забвение. Судьба заговорить, стать большой книгой выпадает не каждому событию национальной истории, и если это произошло, мы уже не слышим голосов конкурирующих интерпретаций: русское Смутное время навсегда запечатлено пушкинскими стихами «Бориса Годунова», а войны Алой и Белой Роз — шекспировскими сценами.

Как и всегда, цена подобного прояснения смысла, вечно необходимая некоему таинственному Абсолютному духу истории, была огромной. Огромной, взаимной и очень болезненной: той, что платят не дензнаками, а фунтами собственного тела, мясом и кровью. Кубинская революция потеряла своего, несомненно, самого блестящего публициста и поэта. Писатель потерял свой дом, которым были не только родной остров и Гавана, но и, в еще большей степени, родной «кубинский» язык: невосполнимое живое богатство устных говоров, местных словечек, англо-испанских гибридов, уникальных ритмов, интонаций, особого рода юмора, словесных и телесных жестов, неотделимых от пространства, в котором они родились; он лишился воздуха, которым дышал от рождения, и навсегда стал своего рода «ихтиандром» чужого языка. Опыт подобной трагедии так редок, что мы, возможно, и не понимаем ее до конца. Есть полуапокрифическая байка о том, что ответил старик Набоков юной и дерзкой Белле Ахмадуллиной (обожавшей его прозу и даже сбежавшей от советской писательской делегации в США, чтобы поговорить с ним) на ее восторженные похвалы его русскому языку. «Да, мой русский всё еще хорош, — мрачно проронил Набоков. — Как замороженная клубника. Блестит красиво, но аромат потерян, и есть невозможно». Сражение писателя с самим собой за подлинность поэтического языка, постыдное, героическое, отчаянное и величественное сражение за то, чтобы язык, главное его сокровище, жил в нем и здесь, в безвоздушном пространстве изгнания… что мы знаем об этой агонии, об этой ежедневной казни? Сколько надо было мук, чтобы роман восторгал нас, смешил, кружил нам голову, и ужасал, и леденил, наконец, поистине трагическим катарсисом концовки?

Первым, кто определил «Трех грустных тигров» как «роман языка», создав тем самым для теории романа весьма продуктивный термин, был, по-видимому, Эмир Родригес Монегаль, который в 1967–1969 годах увлеченно писал о Кабрере Инфанте в парижском «Мундо Нуэво» и буэнос-айресском «Сур»; он же закономерно сравнивал «Трех грустных тигров» с «Дон Кихотом». (Назовем здесь, кстати, блестящую статью 1976 года Хуана Гойтисоло «Сервантесовское прочтение „Трех грустных тигров“».) В «романе языка» смыслы почти окончательно уходят с сюжетно-событийного уровня, мало задерживаясь на композиционном и персонажном, — вместо полноценного романного героя бальзаковского типа в «романе языка» мы имеем не то символ, не то пародию на лирическое «я» авторской маски. Смыслы концентрируются в национально-языковом слое художественного текста, делая саму языковую игру главным героем романа (ведь и само его название — перевод испанской скороговорки «трес тристес тигрес» с ее чудесной фонетикой, одновременно ироничной и агрессивной). Там, на этом богатейшем уровне, а не внутри событий рассказываемой «истории», и происходит самое главное: языковое, поэтическое сверхутверждение состоявшейся кубинской культурно-исторической уникальности. Вот почему, казалось бы, непритязательная сага с различными интерлюдиями о ночных похождениях трех друзей по ночной предреволюционной Гаване 1958 года может быть названа (ну да, не без оговорок) кубинским эпосом и вот почему подлинный герой этого эпического странствия по Гаване — гениальный поэт, «желающий быть самим языком», Бустрофедон. Он, конечно, весьма далек от Сида-воителя, бородою славного и в добрый час рожденного, как и саркастически-пародийный тон «Трех грустных тигров» далек от величественного самоутверждения кастильцев в их древней поэме. Уже невозможна наивная и могучая эпичность «Песни о Сиде», опирающаяся сама на себя, не нуждающаяся в романном переходе в иную культурную реальность для взгляда на самое себя извне — эта эпичность осталась в XII веке; и всё равно в Гаване «Трех грустных тигров», равной человечеству, вселенной, сбегающимся галактикам, — в этой поэтической Гаване сквозит эпическое величие, сугубо кубинское самоутверждение в нем. Именно в образе Бустрофедона (это греческое слово, означающее способ письма, при котором прерывающиеся строки идут то справа налево, то слева направо, в виде борозд) сочетаются образы пахоты и быка, строки текста и земной борозды, а главное — подвластности стихийного («бычьего») могущества воле пахаря-поэта. Поворот строки в нужном, сколь угодно причудливом направлении по воле поэта, подчиняющего себе языковые стихии, не подвластные никому другому, самовластие поэта-творца — вот что значит имя главного героя. Это имя поэта, существа, равного «кубинскому» языку, его сына и одновременно победителя, того, кому язык теперь служит, как бык или «холоп», по восхищенной гиперболе Пушкина в отзыве его о ершовском «Коньке-горбунке» («Этот Ершов владеет русским стихом, точно своим крепостным мужиком»). Эпическое, взятое как языковое (и, наверное, в Новое время никак иначе и не может быть), сквозит за смеховыми и элегическими тонами этого столь богатого игровыми оттенками романа. Эпос и роман, герои хрестоматийного теоретического очерка Бахтина, плавятся друг в друге, пылая в языковой магме. Эпическое требует опоры на последние, неоспоримые истины, а язык есть то последнее, что нам не лжет, — лгут лишь людские речи. Истина эта, высказанная еще Мольером в его Дорине из «Тартюфа», не так проста для воплощения: тут нужен настоящий поэт. Гильермо Кабрера Инфанте не смог служить родному языку как публицист (читатель газет, который их еще и пишет). Ему, чья реализация себя как романиста шла с неудержимостью умирания или родов, оставалось жить внутри мучительного процесса, быть мужественным и терпеть. Роман — вид познания, а познание есть смерть идиллии и наивности, да и «простого человеческого счастья» тоже.

С каждым годом будет всё менее важно, что именно поссорило Фиделя Кастро с одним из самых активных и талантливых его соратников (после триумфа революции Кабрера Инфанте состоял в редколлегии газеты «Революсьон», главного органа кубинского правительства, фактическим редактором которого был Фидель, и руководил культурным приложением этого издания «Лунес де революсьон», работал в Совете по культуре, сопровождал кубинскую правительственную делегацию в США, Восточную Европу, СССР и т. п.). Для нас, читателей XXI века, в рисунке этого конфликта исчезнут все случайные мелкие линии, вроде весьма известных и пристрастно обсуждаемых фактов: запрета на фильм, снятый братом писателя, интервью буэнос-айресскому журналу «Примера Плана», прочих обид и амбиций Кабреры Инфанте — талантливого и пылкого индивидуалиста. Все они будут стерты временем, и всё четче будет проявляться рисунок из линий глубоких и неизменных. Объяснять появление романа «Три грустных тигра» желанием автора перевести на язык литературы, в отместку узколобым ханжам, содержание запрещенного ими фильма — не умнее, чем объяснять появление «Дон Кихота» искренним возмущением Сервантеса низким литературным качеством ренессансного рыцарского романа. Куба как социокультурный уникум дожила до своего зрелого исторического времени, что выразилось и в национальном революционном движении, и в литературе, которая дала в середине века подлинность романа; это вещи одностадиальные. Пусть при этом роман «Потерянные следы» Алехо Карпентьера (1953) использовал всеевропейский размах и опыт писательской личности, его создавшей, а «Три грустных тигра» (1967) потребовали взгляда на Кубу из Лондона — таковой оказалась специфика романно-эпического жанра на склоне XX века. То, что во времени газет кажется политико-идеологическим конфликтом (а Кабрера Инфанте и в самом деле долго, искренно, грубо, талантливо ненавидел Фиделя Кастро в своих памфлетах), — в большой истории литературы предстает как закономерность романного жанра; чтобы увидеть свое, надо стать ему чужим. Чтобы смеяться хорошо, надо быть немного мертвым, по дивному выражению Селина. Любовь требует опыта ненависти, парадоксов и многомерности, ибо мы более не в XII веке. Но Куба диктатуры и революции, гуахиро и мастера психоделической фотографии, океана и проституции, необъятная и маленькая Куба, объект желания и ненависти, — эта Куба останется в нашей памяти не в искренности своих революционных лозунгов, а в многоголосии великого романа невротически-остроумного ее изгнанника, всегда такого мрачного на фотографиях.

Творчество Г. Кабреры Инфанте — обязательный раздел любого курса латиноамериканской литературы XX века в любом европейском или американском (но по сей день не российском) университете. Однако исправления такого положения ждать не долго. Как ни причудлива была игра культурной рецепции, как ни запаздывало наше чтение — вот он, русский перевод этого ультимативно необходимого текста, в читательских руках. Скоро его включат в учебные списки. Наше знание о Латинской Америке и ее литературе станет более полным — и ничего не поделаешь с тем, что произошло это не в 1980-е, а в 2010-е годы. Рецепция чужого в большом времени знает сбои еще более причудливые, скажем: нелюбовь Тургенева к Достоевскому, на годы и годы задержавшую глубокое знакомство с «Идиотом» и «Братьями Карамазовыми» во Франции, а потому и в Испании, и в Италии… или Степана Щипачева, которого так хорошо перевели на чешский, что искренне считали там одно время лучшим русским поэтом… у Кабреры Инфанте есть, по крайней мере, почтенное политическое алиби. Но во всех случаях перед нами лишь своего рода экстрасистолия, неопасные сбои сердечного ритма литературного процесса. Эти мельницы мелют медленно, но размалывают все до конца.

Однако мелют они не сами, а с людской помощью. И здесь пора сказать о русском переводе и работе над ним. Даже из того приблизительного впечатления о романе, который следует из краткого предисловия, читателю уже ясно, что это произведение для перевода вряд ли удобно. Роман весь зиждется на глубинных слоях национально-языкового своеобразия — кубинского, далекого от нас своеобразия. «Изощренность» — вот то слово, которое приходит в голову первым; изощрение на грани разрушения — вот что было самым необходимым, и вряд ли достаточным, для Дарьи Синицыной, молодой петербургской переводчицы, в ее титанической работе (не упоминая о вещах очевидных, таких как глубинное овладение английским и кастильским языками; литературными, кинематографическими, музыкальными, политическими реалиями текста; немалым текстом романа и всеми его контекстами, творчеством писателя и его биографическими коннотациями, и пр., и пр.). Изощренность романной игры со словом на границах языков и культур, высший переводческий пилотаж. Но и это далеко не всё. Надо еще рассмешить читателя.

Дело в том, что кубинский автор создает свой роман в смеховом регистре, подобно Сервантесу (с которым, впрочем, всерьез сравнивать Гильермо Кабреру Инфанте я бы все же не торопилась — речь идет лишь о совпадении историко-стадиальной роли романов, написанных на одном языке). Умение смеяться — жестокое умение, требующее беспощадности, и «остроумие» в нем — только обертон. Военное, мужское, аристократическое умение смеяться — это способ презрительно преодолеть смехом боль и страх. Это умение не входит в «компетенции», получаемые в университетских аудиториях, — оно личностно. Дарье Синицыной, одаренной возможностью слышать музыку сквозь фальшь и визг обыденности, понять игру, попасть в тон — удалось приобщиться, приобщив и читателя, к смеховому в романе, удалось показать природу играющего слова, внутри которого виднее относительность границ и условность общепринятых ценностей.

Любое сравнение с оригиналом безбрежного романа Кабреры Инфанте, однако, покажет, что удалось это переводчику не во всем. Что сказать ему в ответ взыскательному читателю? Известен неуязвимый взгляд на проблему перевода: он состоит в снисходительной рекомендации изучать иностранные языки. Любой же, кто его не принимает и хоть немного знает специфический ад переводческой работы, глубоко чтит творческий подвиг тех «лошадей», что честно тянут воз во имя просвещения, по метафоре Пушкина. Переводческая утопия несбыточна. Подлинный перевод, за редчайшими гениальными исключениями (скажем, Лермонтов переводит восемь строк из Гёте), делается не с одного раза, его растят поколения людей, их творческая жизнь в родном языке, их истовое желание понять чужую культуру. Кабреру Инфанте часто сравнивают с Джойсом, так спросим себя: много ли у нас хоть сколько-то адекватных переводов великого ирландца?.. Вот именно. Так тем и лучше: всё впереди. Неси свой крест и веруй (о переводчик!), как велел устами Нины Заречной атеист Чехов.

Диапазон смеха Кабреры Инфанте феерически широк. Играющая в романе реальность предстает поистине космическим (ибо Гавана есть вселенная) карнавалом смены мест, масок и лиц, сюжетов в духе «плаща и шпаги», но чаще в духе жестокого фарса. Густая, жгучая, не без истерического надрыва, духовная атмосфера повествования напоминает барочные, всё менее жизнерадостные умножения иллюзии на иллюзию, театра на театр — и наслаждение самоценной игрой на грани потери ее смысла. Беснуется, глумится, кипит и пенится и вдруг нежно поет родной «кубинский» язык. Текст, играя, принимает в себя, в свое плотное плетение сотни цитатных нитей из кино (голливудского, вековой давности); классической литературы (испанской, порой не переведенной на русский); городского фольклора (далекой, незнакомой страны)… отвечай на вызов, переводчик! И ничего «кубинского», на что бы тебе опереться, нет в твоем русском читателе! Танцуй в воздухе!

Час настал. Гильермо Кабрера Инфанте, кубинский наследник великих романов Сервантеса и Джойса; переводческая личность Дарьи Синицыной и ее глубокая работа над текстом романа, которую мы в университете с уважением наблюдали последние десять лет; наконец ты, о лучший из читателей, пребывающий в большом времени, где возможен диалог Гомера и Гнедича, Гёте и Лермонтова, Рабле и Бахтина — сейчас перевернется страница, и произойдет драма вашей встречи, называемая иногда литературой. Сюжет драмы неизвестен. Занавес!

ТРИ ГРУСТНЫХ ТИГРА

Мириам, которой эта книга обязана куда большим, чем кажется

УВЕДОМЛЕНИЕ

Персонажи, хоть и имеют реальных прототипов, действуют как существа вымышленные. Имена собственные, встречающиеся в книге, следует считать псевдонимами. События — иногда — заимствованы из действительности, но в конечном счете обыгрываются как воображаемые. Любое подобие между литературой и историей несущественно.

ЗАМЕЧАНИЕ

Книга написана по-кубински. Под кубинским следует понимать различные диалекты испанского, на которых говорят на Кубе, а письмо есть не более чем попытка поймать человеческий голос в полете, так сказать. Разные формы кубинского сплавляются — по крайней мере, мне так кажется, — в единый литературный язык. Главный говор тем не менее — речь гаванцев, в частности, ночной жаргон, стремящийся, как и во всех больших городах, быть тайным языком. Воссоздать все это было нелегко, и некоторые страницы лучше слушать, а не читать; к примеру, неплохо было бы произносить их вслух. И под конец хочу присвоить следующее высказывание Марка Твена:

«Я пускаюсь в эти объяснения по одной простой причине: без них читатели могут предположить, что все персонажи пытаются говорить одинаково, но не преуспевают».

Г<ильермо> К<абрера> И<нфанте>

И она постаралась представить себе, как выглядит пламя свечи после того, как свеча потухнет.

Льюис Кэрролл

ПРОЛОГ

Showtime! Сеньоры и сеньориты. Ladies and gentlemen. Доброго, добрейшего вечера, дамы и господа, желаем мы всем вам. Good evening, ladies & gentlemen. «Тропикана», САМОЕ великолепное кабаре в мире… «Tropicana», the most fabulous night-club in the WORLD… представляет… presents… свою новую программу… its new show… в которой звезды, известные всему континенту… where performers of continental fame… перенесут вас в удивительный… They will take you all to the wonderful world… и необычайный… of supernatural beauty… и великолепный мир… of the Tropics… Тропики для вас, дорогие мои соотечественники… Тропики в «Тропикане»! In the marvelous production of our Rodney the Great… В потрясающей, изумительной постановке нашего ВЕЛИКОГО… Родерико Нейры!.. «Going to Brasil»… Песня под названием «Поеду я в Бразилию»… Тара-тара тара-ра тара-тара тара-ра тара-тарео… Брзыл терра д ностра феличидаде… That was Brezill for you, ladies and gentlemen. That is my very, very particular version of it! Бразилия, дамы и господа, внимающие мне сегодня вечером. Точнее, моя версия «Бразилии» Кармен Миранды и Джо Кариоки. Однако… Бразилия, достопочтенная публика, переполняющая этот колизей блаженства, радости и счастья! Бразилия раз и навсегда, вечная Бразилия, любезнейшие и достойнейшие собравшиеся на нашем римском форуме песни и танца и любви в полумраке! Ouh, ouh, ouh. Му apologies!.. Уважаемая публика, дражайшая публика, народ Кубы, самой прекрасной земли, какую видели глаза человеческие, как сказал Первооткрыватель Колумб (не тот Колумб из «Колумб, Кастильо и Кампанарио», о нет… Хо-хо-хо. А Христофор Колумб, капитан каравелл!)… Друзья, публика, дорогие собравшиеся, прошу извинить меня, я очень быстро обращусь на языке Шейкспира, на инглиш, к избранному обществу, которое заполняет сегодня все без исключения сидячие места в этом дворце любви и улыбок. Я хочу, если легендарная галантность Глубокоуважаемых кубинцев позволит мне, сказать несколько слов нашим ПАтрясающе многочисленным американским гостям, благородным и жизнерадостным туристам, почтившим своим присутствием этот край of the gay senyoritaes and brave caballerros… For your exclusive pleasure, ladies and gentlemen our Good Neighbours, you that are now in Cuba, the most beautiful land human eyes have ever seen, as Christophry Columbus, The Discoverer said once, you, hap-py visitors, are once and for all, welcome. WelCOME toCuba! All of you… be WELLcome! Добро пожаловать, as we say in our romantic language, the language of colonizadors and toreros (bullfighters) and very, very, nu very (I know what I say) beautiful duennas. I know that you are hear to sunbathe and seabathe and sweatbathe Ho ho ho… My excuses, thousand of apologies for You-There that are freezing in this cold of the rich, that sometimes is the chill of our coolness and the sneeze of our colds: the Air Conditioned I mean. For you as for everyone here, its time to get warm and that will be with our coming show. In fact, to many of you it will mean heat! And I mean, with my apologies to the very, very oldfashioned ladies in the audience, I mean, Heat. And when, ladies and gentlemen, I mean heat is HEAT! Уважаемая, глубокоуважаемая, наиглубочайше уважаемая публика, буквальный перевод для вас. Я сказал нашим американским друзьям, нашим добрым северным соседям, я сказал им, дамы и господа, господа и дамы, сеньоры, сеньориты и… сеньоритки, сегодня у нас всего хватает… Я сказал нашим высокочтимым северянам, что скоро, совсем скоро, через несколько мгновений, этот серебряный, расшитый золотом занавес, окутывающий знаменитые подмостки «Тропиканы», самого роскошного кабаре в мире! — я сказал, что зимняя стужа под покровом этой летней тропической ночи, тропический лед под хрустальными сводами «Тропиканы»… (Хорошо сказал, а? Бо-жест-вен-но!), этот недешевый мороз нашего кондиционированного воздуха скоро отступит под натиском зноя и перца первого шоу сегодняшнего вечера, как только распахнется сверкающий занавес. Но прежде, с позволения высокочтимой публики, я хочу поприветствовать некоторых старых друзей этого храма веселья… Ladies and gentlemen tonight we are honored by one famous and lovely and talented guest… The gorgeous, beauteous famous film-star, madmuasel Martin Carol! Lights, Lights! Miss Carol, will you please?.. Thank you, thank you so much Miss Carol! As they say in your language, Mersi boku! (высокочтимаяпубликакаквидитенаспосетиласегоднязвездаголубогоэкрананеподражаемаяослепительная Мартин Кароль! Less beautiful but as rich and as famous is our very good friend and frequent guest of Tropicana, the wealthy and healthy (he is an early-riser) Mr William Campbell the notorious soupfortune heir and World champion of indoor golf and indoor tennis (and other not so mentionable indoor sports — Hohohohohohoho), William Campbell, our favorite play-boy! Lights (Thank-you, Mr Campbell), Lights, Lights! Thanks so much. Mr Campbell, Thank-you very much! (Высокочтимаяитерпеливаякубинскаяпублика это Мистер Кэмпбеллзнаменитыймиллионернаследниксуповойимперии). Is also to-night with us the Great Emperor of the Shriners, His Excellency Mr Lincoln Jefferson Bruga. Mr Lincoln Jefferson? Mr. Jefferson? (Это мистер Линкольн Брага, магистр Шрайнеров, терпеливые друзья мои.) Thank-YOU, Mr Bruga. Ladies and Gentlemen, with your kind permission… Дамы и господа, мои дорогие кубинцы, настал черед представить наших соотечественников, которые оказали честь этому скромному заведению и приняли с баснословным великодушием и истинно креольской учтивостью, такой же нашенской, такой же кубинской, как эти пальмы за вашими спинами и эти рубашки, гуайяберас (обязательно с петелькой, правда?), которые носят стильные гаванцы, с этим неизменным гостеприимством вы позволили нам представить сначала наших международных прихожан. Теперь же, как тому и следует быть, обратимся к самым дорогим зрителям, светочам общественной, политической и культурной жизни. Дорогу победоносной и сознательной молодежи, дорогу непобедимым и юным душой гостям преклонных лет! Дорогу самой веселой и очаровательной публике во всей известной ВСЕЛЕННОЙ! Свет, пожалуйста?!! Вот так-то лучше. Поприветствуем очаровательную jeune-fille[1], как пишут наши светские обозреватели, сеньориту Вивиан Смит Корону Альварес де Реаль, она отмечает сегодня вечером свое пятнадцатилетие и выбрала для празднества неизменно прекрасную атмосферу кабаре под звездами, сегодня упрятанного под стеклянный купол от дождя и непогоды. К Вивиан пришла незабываемая, золотая пятнадцатая весна, а наши пятнадцатые весны, увы, остались в прошлом. Но мы можем утешаться тем, что нам дважды пятнадцать лет. Вивиан, наши поздравления. Happy, happy birhday! Давайте споем happy-birthday Вивиан. Начали! Happy-birthday to you, happy birthday to you, happy birthday dear Vivian, happy birthday to you! А теперь еще разочек, соберемся и споем все вместе, все до единого, хором с родителями Вивиан, супругами Смит Корона де Альварес, вот они, рядом со своим обожаемым чадом! Встали дружно! Happy birthday to you, happy-birthday to you, happy-birthday dear Vivian, happy-y-y-birthda-a-a-y-y-y to-o-o y-y-y-o-o-u-u-u-u-u! Отлично! А теперь к более серьезным телам, простите, делам, ха-ха. Мы имеем честь лицезреть сегодня среди нашей глубокоуважаемой публики полковника Сиприано Суареса Дамеру, высокопоставленного офицера, кавалера многочисленных орденов, бравого военного и безупречного джентльмена, в сопровождении, как всегда, его неотразимой, грациозной, элегантной супруги Арабеллы Лонгории де Суарес Дамеры. Прекрасного вечера вам, полковник, и вашей второй половине! Я вижу за тем столиком, да, да, вот там, рядом с танцплощадкой сенатора и публициста, доктора Вириато Солауна, частого гостя этого замка наслаждений, «Тропиканы»! Сенатор, как обычно, в прекрасной компании. Из мира культуры пожаловала украсить собой наши вечера в «Тропикане» ослепительная, изящная, просвещеннейшая поэтесса Минерва Эрос, чтица, обладательница недюжинного драматического таланта и незапятнанно чистого голоса: стихи становятся бархатистыми в ее нежном и томном исполнении. МИНЕРВА! свет! свет! СВЕТ! (бля). Одну минуту, пожалуйста, друг, сейчас очередь прелестниц. Однако кого я вижу! это наш знаменитый фотограф звезд. Yes, the Photographer of the Stars. Not a great astronomer but our friend, the Official Photographer of Cuban Beauties. Let’s greet him as he deserves! Аплодисменты Великому Кодаку! И вот, наконец, мы видим Минерву, Минерву Эрос, дорогие друзья. Ваши аплодисменты. Прекрасно. Хочу сказать вам, что, начиная со следующего месяца Минерва будет каждый вечер украшать своими исполненными благородства жестами, своей безупречной фигурой и своим голосом, а он не что иное, как глас культуры, последнее шоу в «Тропикане». До скорой встречи, Минерва! И успехов! Нет, Минерва, это тебе спасибо, ты муза наших столиков. А теперь… and now… дамы и господа… ladies and gentlemen… наша разборчивая публика… discriminatory public… без перевода… without translation… Без лишних слов, за исключением ваших восторженных возгласов, и без лишнего шума, за исключением ваших жарких аплодисментов… Without words but with your admiration and your applause… Без слов, но с музыкой, незамутненной радостью и раскованностью… Without words but with music and happiness and joy… Для вас!.. To you all! Наше первое великолепное шоу сегодня вечером… в «Тропикане»! Our first great show of the evening… in Tropicana! Занавес!.. Curtains up!

ДЕБЮТАНТЫ

Вот уж чего мы никогда никому не рассказывали, так это что мы тоже кое-чем занимались под машиной. Зато остальное мы рассказали, а народ со всего городка тут же пронюхал, приходили нас расспрашивать и все такое. Мама была вся из себя гордая, и каждый раз, как кто-то приходил в гости, она звала их в дом и варила кофе, а когда кофе был готов, гости выдували его залпом, а потом ставили чашечку, медленно так, аккуратно, как яичную скорлупку, на стол и глядели на меня, а сами уже животики надрывали, по глазам было видно, но притворялись, что ничего не знают, и самым невинным голосом произносили всегда одно и то же: «Малышка, поди сюда, расскажи давай, что это вы делали под машиной?» Я ничего не отвечала, и тогда мама становилась передо мной, брала меня за подбородок и говорила: «Доченька, расскажи, что ты видела. Расскажи так, как мне рассказывала, не смущайся». Я и не думала смущаться, но отказывалась открывать рот, если и Аурелита не станет со мной вместе рассказывать, и тогда бежали за Аурелитой, та приходила со своей мамой, и на пару мы с ней рассказывали все как по писаному. Нам было ясно, что мы местные знаменитости, про нас по всему кварталу, а потом и в центре, и во всем городе узнали, так что мы гуляли по парку, задрав носы, ни на кого не смотрели, но зато на нас все смотрели и шептались, когда мы проходили мимо, искоса поглядывали и все такое.

Всю неделю мама наряжала меня в новое платье, я шла за Аурелитой (она тоже была вся в обновках), и мы выходили ближе к вечеру гулять по главной улице. И весь город высыпал на порог посмотреть на нас, иногда нас подзывали, ну там, из какого-нибудь дома, и мы все выкладывали от начала до конца. К концу недели все уже всё знали, никто нас больше не звал и ничего не спрашивал, и тогда мы с Аурелитой принялись выдумывать разное. Каждый раз мы подпускали в рассказ все больше мелочей и в итоге чуть не сболтнули, чем мы занимались, но все-таки всегда успевали затормозить и так и не рассказали, что занимались кое-чем, пока подсматривали. Когда в конце концов Сиана Кабрера переехала со своей дочкой Петрой в Пуэбло Нуэво, нас перестали расспрашивать, и тогда мы с Аурелитой взяли и пошли в Пуэбло Нуэво и всё рассказали тамошним. Каждый раз мы придумывали что-нибудь новенькое, а когда меня заставляли поклясться матерью, я обцеловывала себе по очереди все пальцы и клялась, вот так, потому что не разбирала, где тут правда, а где нет. В Пуэбло Нуэво, в отличие от нашего района, нас расспрашивали в основном мужики, они вечно торчали в лавке на въезде в город, подзывали нас, облокачивались на прилавок и совали в рот сигареты, и по их глазам было видать, что им смешно, будто они уже знают всю историю, но все равно им вроде было интересно, и они так тихонько, как бы ни при чем, нас звали: «Девчушки, ну-ка подойдите». Они переставали разговаривать, и нам, хотя мы и стояли прямо перед ними, полагалось подойти поближе, и тут они спрашивали: «А вот скажите, чем это вы занимались под машиной?» Самое смешное, что, как только я слышала такой вопрос, мне казалось, что они хотели спросить совсем не про то и что они хотели разузнать, чем мы с Аурелитой на самом деле занимались под машиной, и несколько раз чуть не проболталась. Но мы с Аурелитой всегда одинаково рассказывали историю и никогда не говорили, что и сами кое-чем занимались под машиной.

А дело было так, мы с Аурелитой ходили в кино по четвергам, потому что это был дамский день, но на самом деле мы в кино не ходили. Мама давала мне полтину, Аурелита заходила за мной пораньше, и мы шли в кино, потому что четверг был дамским днем и с девочек брали всего полтину. В кино крутили фильмы с Хорхе Негрете и Гарделем и всякое такое, нам сразу делалось скучно, мы уходили и гуляли по парку и глазели. Иногда показывали и смешные фильмы, эти нам нравились, ну а так, прямо в начале мы руки в ноги и линяли и залезали под грузовик табачной компании. Когда грузовика там не было, мы прятались в кустах перед домом. Оттуда видно было хуже, но зато, когда грузовика не было, они вытворяли гораздо больше всякого. Так уж выходило, что жених Петры, Сианиной дочки, тоже приходил по четвергам. Ну, вообще-то, по четвергам и воскресеньям, но по воскресеньям они ходили в парк гулять, а вот по четвергам все пропадали в кино, потому что был дамский день, и они сидели дома в гостиной и пользовались случаем. Мы-то по воскресеньям не ходили, а вот по четвергам делали вид, будто идем в кино, а сами бегали подсматривать. Мамаша тоже была дома, но она бродила где-то внутри, а пол у них был деревянный, так что он скрипел, только она подойдет, и тогда она подымалась и снова садилась на свое место, а мамаша заходила и разговаривала с ними или высовывалась в окно, смотрела во все стороны на улицу или на небо или делала вид, что смотрит на улицу или на небо, а потом снова уходила и оставалась там внутри. Но пока мать бродила в глубине дома, до того, как она заходила в гостиную поболтать с ними, или поглядеть в окно, или сделать вид, что глядит в окно, они времени даром не теряли, а нам их было видно как на ладони, потому что дверь они оставляли открытой, строили из себя паинек.

Начиналось всегда одинаково. Она сидела в своем кресле-качалке, а он сидел в своем, тут же, рядышком, и на ней всегда были платья солнце-клеш, широченные, и вот она так спокойненько сидела себе в своем кресле-качалке в своих полутраурных платьях с юбками солнце-клеш и болтала либо делала вид, будто болтает. Потом, пока старуха бродила внутри, она вытягивала шею и осматривалась, а он тогда доставал свою штуковину, а она начинала ее трогать, водить там рукой, гладит-гладит, а сама следит, не идет ли старуха, потом она раз — и вставала с кресла, задирала юбки и садилась сверху на него, потом она начинала ерзать, а он принимался раскачиваться, и вдруг она спрыгивала и садилась обратно в свое кресло, а он клал ногу на ногу, все там так прикрывал, чтобы было незаметно, а это, оказывается, старуха приходила, и старуха, ничего не подозревая, подходила к окну и глядела на улицу или на небо или делала вид, что глядит на улицу или на небо, и снова уходила, а они снова начинали друг друга гладить, она все трогала его хозяйство, а он теперь ее щупал везде, и вдруг она опускала голову и тыкалась ему между ног, посидит-посидит так и вдруг вскакивает, это опять старуха пришла, а потом они опять принимались друг друга оглаживать. Так они и убивали целый вечер, старуха приходила, высовывалась в окно, а иногда он прикрывался и разговаривал со старухой и смеялся, и она, Петра, тоже смеялась и громко разговаривала, а старуха опять подходила к окну и возвращалась назад в комнаты и долго там сидела, молилась, наверное, потому что она была жуть какая набожная и все время молилась, особенно после того, как у нее муж умер. Тут-то они и начинали сеанс заново, а мы за ними подсматривали из-под грузовика и тоже времени даром не теряли.

Скандал приключился в тот день, когда грузовик нас чуть не задавил, потому что шофер тронулся с места, пока мы сидели внизу, и чуть не проехался по нам задними колесами, но тут мы как завопили, и весь народ сбежался посмотреть, что случилось. Наверное, шофер не знал, что мы под машиной, но иногда я думаю, что он знал, что он-то один-единственный и знал, что мы с Аурелитой тоже кое-чем занимались под машиной. В общем, все сбежались, шофер на нас орал, и Петра на нас орала, и Петрин жених на нас орал, а Петрина мать, Сиана, не стала на нас орать, но зато сказала, что все расскажет моей маме и маме Аурелиты, тут-то мы решили, если она все расскажет, то и мы тоже все расскажем. Ну вот, раз она рассказала, мы тоже рассказали. Мамуля точно собиралась меня выпороть, но когда я ей все выложила, только посмеялась и сказала, мол, Петре уже давно пора было. По-моему, она хотела сказать, что Петра уже совсем старуха и вот уже десять лет как помолвлена, потому что так по всему кварталу говорили, а еще мама сказала вот что: «Ну, видно, решила Петра в обход церкви замуж выскочить». Я-то знаю, это не значит, что Петра обошла церковь и там, с другой стороны, вышла замуж; это совсем другое значит, но еще я знаю, что говорить про это мне никак нельзя (и про то, чем мы с Аурелитой занимались под машиной, тоже), и я спросила у мамули: «Мамуль, а как выскакивают замуж в обход церкви? Без священника?» — и мама расхохоталась и сказала: «Да, солнышко, точно: без священника», просто помирала со смеху. А потом позвала соседок.

Вот как получилось, что мы с Аурелитой стали всем рассказывать эту историю, и каждый раз, как приходили гости (к тому времени мама уже перестала варить им кофе), они только успевали поздороваться и тут же говорили: «Девчушки, идите-ка сюда. Что это вы делали под машиной?» И мы все рассказывали и рассказывали, пока чуть не проболтались, чем мы на самом деле занимались под машиной. Но тогда уже Сиана Кабрера со своей дочкой Петрой переехали в Пуэбло Нуэво, Новый Поселок, хотя по-настоящему это никакой не поселок и никакой он не новый, просто квартал на другом конце города, еще беднее нашего, народ там живет в домах с земляными полами и гуановыми крышами, и тогда в нашем квартале нас перестали расспрашивать, и мы с Аурелитой решили каждый день после школы ходить в Пуэбло Нуэво, чтобы и там нам все говорили: «Девчушки, подите сюда, что это вы делали тогда под машиной?»

В Пуэбло Нуэво мы узнали, что жених Петры перестал ездить в город и по четвергам, и по воскресеньям, правда, возвращался пару раз, но только по воскресеньям, погулять по парку, и что Петра никуда не ходит, потому что мамаша держит ее целый день взаперти, никого она не видит, а старуха ни с кем не разговаривает, когда идет по делам, и ни с кем они не дружат, не то что раньше, а то вечно бегали по гостям.

Гавана 22 апреля 1953 года

Эстельвина милая моя:

Ото всей души желаю чтобы это письмо застало тебя в добром здоровьи в кругу семьи, а здесь у нас, как всегда, ни хорошо ни плохо. Письмо твое Эстельвина уж так меня порадовало, ты подумай, как было приятно получить от тебя письмо, ведь ты столько времени нам не писала. Я конечно панимаю, кому и дуться на нас как не тебе, учитывая что случилос, как не понять, но мы-то не виноваты что твоя Глория сбежала из дому и сюда преехала к нам в Гавану. Между прочим она и нас тоже за нос водила, потому что она гаворила, это ты ее сюда прислала учится, и даже показала письмо якобы от тебя, мол ты в письме пишеш что послала ее сюда выучится чтобы человеком стала, а мы дураки и поверили и даже пустили ее периночевать, а ты представь себе каково это когда нам самим в этой комнате не вздохнуть не охнуть.

Теперь вот ты про нее спрашиваешь, говоришь вот уже почти восемь месяцев не пишет, ну так могу тебе сказать что мы уже давным давно нич. про нее не знаем, прямо ничевошеньки. Не знаю, туда где вы жевете у черта на рогах как говорит Хильберто доходит журнал Боэмия, если не доходит пускай тогда Басилио как поедит в поселок привезет тебе номер вот ты и узнаеш чем твоя дочка занимается. Она пошла вроде как в артистки. Не знаю ты знаешь ли что она начила работать через две недели ровно как приехала сюда в Гавану устроилась нянькой в районе Видадо где то в тех краях, а мы ее когда спросили где она учится она нам сказала что не собирается поступать учится это уж фигушки вот как сказала а еще сказала не желает четыре года или все пять корячиться днем на работе а вечером на учебе никуда не выходя безо всяких развличений чтобы потом в конторе горбатится за кукиш с маслом, вот как она сказала.

Чесное благородное слово Эстель прямо еле удержалась чтоб не надавать ей пащечин за бессовесность так она нагло это сказала с такой уверенностью будто сама она не зассыха от горшка два вершка шеснадцати еще нет. Ладно Хильберто удержал говорит в конце то концов она тебе не дочка и вообще никто, следи за своим домом а остальные пусть помалкивают. Знаешь что твоя дочка сказала? Вот то самое и сказала, что я тебе написала а сама ушла. И вобщем не было ее дней десять или две недели покрайней мере, а как вернулас так вся из себя красивая и еще прощения просила и сказала что она уже больше не нянькой а работает теперь в парикмахерской и это гораздо лучше платят больше намного и она периехала в пансион. Я прямо обрадовалась честное слово, и себе сказала ну дает Эстельвинина-то вот и прижелась уже в Гаване и честное слово тебе даю тут прямо все вспомнила как мы с тобой маленькие играли на сахарном заводе во дворе и как в школу ходили и от всех этих воспоминаний, а ты же знаешь какая я дура у меня аш слезы навирнулись а Хильберто на меня разозлился мол меня хлебом не корми дай только пориветь. Патом мы паругались и неделю не меньше не разгаваривали, тут то и пришло от тебя письмо и меня с него сестричка потому что ты ведь мне как сестра такая тоска взяла что разривелась как дурочка. Ну да на сердитых воду возят как гаварит Хильберто, вот я и не стала долга дуться. Я тебе клянус Святой Девой что мы ничего не знали про эта дело и что эта твоя дочка одно название что твоя кого хочеш облапошит.

Короче вернулас она скоро после того и письмецо я ей прачла. Вы девушка я ей гаворю будта и не дочка моей кумы Эстельвины моя кума Эстельвина гаворю женщина порядочная и ты гаворю поучилас бы у матери своей Эстельвины потому что второй такой как ты Эстельвина гаворю нет и что она тебя в гроб то вгонит а сама узнает каково без матери то жить мы то с тобой сиротами росли и тут твоя как залиется слезами в три ручя ну мне жалко ее стало давай утешать, ни за что не угадаеш что она мне сказанула перед уходом, это после того как она отривелась и я ей кофе сварила и она его все выпила. Стала такая в дверях одной рукой облокатилас а в другой сумочка хорошенькая такая у нее была, и гаварит мне а сама со смеху чуть не лопаится, нада не Эстельвина гаворить а Этельвина без сэ, захлопнула у меня под носом дверь и ушла я и не успела ее на место поставить. Ты Эстель эту дочку свою явно не с той ноги выродила, я тебе еще не все расказала.

Ну вот я посуду намыла после обеда а Хильберто опять пошел на работу и могу дальше тебе писать спакойненька письмо. Так я тебе о чем, дочка твоя такого шороху навела здесь в Гаване, а это город пропащий для молодежи да еще без опыта. Орсенио Куе который тут работает расказал что она все крутилась в Радиацентре это такой большой дом где радио CMQ и театр там есть и кафэ и рестораны и чево только нет. Глория дооолго так не заходила а тут вдруг зашла и только она зашла как гаварит а можна пива ты не ослышалас. Милая моя я ей говорю. Ты что думаеш тут кабак, нету у нас ни пива ни халадильника и Хильберто пить нельзя у нево печень и знаеш что она мне сказала. Пускай Хильберто себе пива то все же купит а то вы еще не знаете как я поднялас. Я в толк не взяла о чем это она. Поднялас говорю это куда ж ты поднялас? А она отвечает, вы газету купите и увидете. Хильберто бедняга пошел к Хенаро к соседу табачнику он сам негр но человек хароший и тот ему газету одолжил. Толко Хильберто пришел с газетой она ее выхватила открыла и подает нам и что ты думаеш мы там видим а видим мы твою дочку в рекламе Полара. Она там почти нагишом, в купальнике в этом который называеца бекини, хотя ты я думаю таково никогда и не видала, две заплатки сверху и одна снизу, ни дать ни взять маска мистер икс и платок носовой, и вот в таком вот виде она стоит рядом с белым медведем и кладет ему руку на спину куда там. И написано в рекламе Красавица и медведь вот симонимы Полара, а потом идет еще надпись вроде неприличная а вроде и нет как посмотреть и сделана эта надпись как рука с пальцами из букв и вот эта рука лапает за все места твою доч Глорию Перес а зовут ее кстати теперь не Глория и не Перес нет нет нет.

Зовут ее теперь Куба Венегас так вроде бы лучше продается как она нам сказала, но меня ты даже не спрашивай что продается. Ну так вот дочка твоя Куба Венегас и другие продукты рекламирует и даже Матерву, есть такая реклама там не как обычно а прямо написана Пейте то что Пьет Вся Куба и на этом на всем она сделалас жуть какая знаменитая и видемо зарабатывает неплохо потому что как то заежжала на такой большой машине вобще без крыши и нас кричала с улицы чтоб мы вышли посмотреть на кабриалет как она ее зовет. Я то не стала спускаться, у нас на шоссе на нашей улице оживлено так а я в домашнем халате, ну а Хильберто он же ж как ребенок, до машин всегда был сам не свой, так он бедняга спустился и говорит машина чудо. Еще он сказал что за рулем был мужик, я спрашиваю кто такой, а он не знаю, я спрашиваю какой из себя, а он внимание не обратил и пускай ево хоть режут но он не может сказать блондин или брюнет может и вовсе без носа, он только по усам и понял что мужик потому что хотя и есть усатые бабы, но усов щетачкой у них не бывает как у того мужика, вроде бы.

Твоя дочка Куба Венегас извени Эстель я не могу с нее со смеху, приежжала к нам неска рас и каждый рас все лучше была одета. Как то приехала, зашла, а с ней такой тощенький изящный парнишечка, все облизывался, а волосы такие глаткие, волной на лоб спускаюца, и нес за ней маленький плетеный чимоданчик, а сам и присесть не захотел, наверно, боялся о мои убогие стулья измарать свои белые брючки, они у него как бы из таково блистящего атласа, чесное благародное. Доч твоя одета была очень красива, просто атпад, сама элеганность, и сказала что она теперь старлепка или что то в этом роде, работает на радио и на теливидении, получает буть здоров, вот как сказала, а я у ней спросила посылает она тебе то, а она сказала да, посылала на пасху, но у нее самой бальшие расходы на одежду и туфли и на макияш там, а еше на сикретаря а сама кивает на тово париншичку с чемоданчиком. Ты представляешь, у твоей то сикретарь оказываеца есть. Ну и вот, она сказала чтобы я ее смотрела по теливизору и еще много всево наговорила, я уж и не помню. Потом как то прихадила в патрясающем платье сатиновом вроде, сказала, про нее пишут рипорташ, и с ней прихадил фотограф, мужик такой, в черных очках с зеленинкой, на жабу смахиваит, и усы у нево тоненькие как подрисованные, не тот что в первый рас, нет другой, по крайней мере Хильберто так сказал, ну и фотографировал ее у нас дома и доч твоя бывшая Глория сказала этот фотограф хочит про нее в журнале Картелес, есть тут такой журнал в Гаване, зделать падробную статью, вот как сказала, и щелкались тут до ночи. Фотограф к слову сказать совсем бессовесный, все лапал твою дочьку и целовались по всем углам, чуть не выгнала их не надо мне этово бизобразия в доме. Как уходил, сказал подарит мне фото, как я во дворике стераю, так вот жду до сих пор. Хильберто журнал то купил, а там от дома все самое мерское сфотографировано, двор да раковина да туалет и та чась где ваняет, но это как фон а впереди твоя дочька фигуряет, вобщем жуть а не статья, слава Богу еше мы туда не папали.

В последний рас видала твою дочь уж и не знаю как ее звать полгода назад где то. Заходила под вечер с падругой, блондинистой и обе в длинных штанах, я таких оптягивающих и ни видила никогда, все курили, вкусно пахло так слатко. Я им сварила кофе, они тут посидели а я прям порадовалас, такая она стала ис себя. Штукатурки на ней конечно, пудры и памады много но красиво ничево не скажеш. Они с падругой все шиптались, все у них какие то сикреты зла не хватает, и даже друг друшке прикуривали сигареты, знаеш, когда одна бирет в рот две штуки, што то мне все это не понравилос, и говорили так что и не поймеш их и хихикали бес причины и во дворе над соседями надсмехались а сами держатся за ручки и друг друшке говорят сестренка, падрушка, зайка моя, вот как и уходили все за ручки держались и смиялись будто я им аникдоты травила, я их проводила внис а они мне из машины памахали, завелис с таким грохотом и уехали веселые куда там. В последний рас тагда была тут твоя доч раньше Глория Перес а типерь Куба Венегас.

За всей этой чипухой чуть не забыла сказать тебе что вот уж год как потиряла я паследнюю надежду завести ребеночка. Обрадовалас было, да нет опять мимо, а типерь и не надеюс, мне уже в расход пора. Да Эстель, не молодеем веть а толька наоборот. Пиши, не забывай свою падругу, она тебя любит и помнит, как в школе вас путали будто родных сестер, твая навек

Делия Досе

Пос скриптум Хильберто твоему шлет привет

Нудумаю пагавари пагавари завидись патом ей надоела аяей пряма дарагуша, ты есси хочш знать сильнашибаишся (так и скаала) сама не знаиш как ты ашибаишся: я на самам дели проста хчу като развеица я грю не сабираюсь тут сю жинь сидеть я вам ни мумие штоп в магили лижать как фараены и прочии не ну самам дели я ж ни старуха дреня я от те клинусь я тут ни астанусь в вичерним плате а на танцы видитили ни хади щас: ждити даждетись и тадана ткая мне гврит, ты, ана ткая мне гврит, а сама так ручкай сваей верхвнис, вся иссибя, ты, грит, можеш катица куда хочш я тибя диржать ни стану и тармазить нистану: я знаиш тибе ни мать понила гврит и хлопаит рукой паэтим чорным сваим губищщам и как заарет мне прям в уха я тока шт ни аглохла, а я ей синьора (да да прям вотак синьора уш я т знаю када выпиндрица, типа культурная) ни умеити вы жить сиводнишним днем куда вам в этам ся бида, яснае дела вам миня ни панять из вас писок уже сыпица, а ана апять за свае и пашло паехала: да катисты куда твая левая нага зхочит, ссыкушка, мне глубако папалам на што ты там са сваей жинью и са сваей мандой делать сабираишся, дела твае и хахаля тваиво, а я в ети игры ниграю, так што топай давай на улицу не задерживаю, а я ей грю, ничиво-та ты, грю, ни панимаешь, милая, ничевошеньки, с чиво ты фтимяшила сибе, што я кхахалю я на карнавал, а в танцах ничо угаловнава нету, этт я ей так скала а ана мне ткая гврит, исканца-та в канец, я тибя напривязи ни диржу, а миня уже всю выбесила, чусвую сичас взарвусь и ткая гаварю ей мы адин рас живем милая и пражить тоже нада уметь а ни сякий умеит понила? и тут ана грит слуш слуш вонана твая музыка, тваи танцышманцы, блятки тваи, атправляйсь уже, тока спирва пслушай внимательна, иди и боше ни вазвращайся, сюда прихадить дажи думать нисмей, а придеш, так дверь будит закрыта на засоф, а будиш акклачиваца на лесницы, так пазаву упрафдомшу штоб тебя выкинула уяснила нда думаю эта уж полная жопа а сама слышу, точна, музыка грахатает, завадная такая, ритмичная, пачти на углу, и грю штош ты так разнерничилас падруга, успакойсь, успакойсь валирьяначки выпь и тут эта сучонка гврит замолкни и праваливай давай и се ниче боши ни грит ващ ничо ни славечка и спиной пварачиваица, и я тада тоже биру свае буа и сумачку и патихоньку ткая начинаю выходить, шажок стала и ищо шажок стала и ищо шажок стала и уже в двирях ткая разврачивюс низапна как БетаДевис и грю ей паслуш внимательна что я тибе скажу: один рас живем паняла ты или нет, чутьлини ару ва фсю глотку: адин рас пафтаряю живем, а как памру я, вот тада ни будит ни карнавала ни будит ни музыки ни будит ни виселля а пчему да патаму шта жини ни будит панила ты, патаму шта Магалена Крус каторая сичас пириттабой стаит будит уже на том свете ааттуа тово што здесь ни видна и ни слышна, се, кончин бал, пгасли свечи, милая мая, гврю ей, и тут ана гордая ткая пврачиваица ка мне в профль и гврит ну вот нашлась адвокатша для карнавала. Иди уже штоп я тя ни видила.

Мы с братом придумали способ раздобыть денег на кино, который следовало бы запатентовать. У нас больше не получалось, как раньше, просачиваться в «Эсмеральду», слишком мы выросли: заговорить зубы контролеру или отвлечь его, инсценировав потасовку и вопя «держи вора!», пока один не прошмыгнет в фойе, а второй появится позже и попросит разрешения войти, чтобы передать брату кое-что срочное от мамы, и оба мы в результате останемся внутри — такие штуки больше не срабатывали. Теперь мы отправлялись дорогой на Санта-Фе. Сначала собирали старые бумажные пакеты — за десяток давали один сентаво во фруктовом лотке на улице Бернаса (однажды тамошний хозяин посулил мне за сотню двадцать пять сентаво, и когда я, все еще ослепленный этим откровением: — Клондайк! Идиот! Считать не умеет! — прибежал к нему с двадцатью пакетами — жертва золотой лихорадки — и потребовал пять сентаво, то получил в ответ только ухмылку, потом хохот, а потом злорадное: «Ты что, думаешь, я совсем придурошный?» и почему-то вдобавок: «Да забери ты на хрен свои пакеты!»; так я познал горечь двойного обмана), а если пакетов было не набрать, мы соображали со старыми газетами, выклянчивали по всем соседям или искали где придется и, наконец, с драгоценным грузом являлись в рыбную лавку — там газеты шли дешевле, чем пакеты. (О том, чтобы ходить за соседей по магазинам и получать на чай, даже речи не было: в нашем доме все едва сводили концы с концами — и Лесбия Дюмуа, щедрая пятнадцатилетняя проститутка, и Макс Уркиола, транжира и полуночник, престарелый крупье, и донья Лала, расточительная пожилая обожаемая содержанка трижды героя: авиатора, полковника, политика (все они были и остались эпическими персонажами: не презирайте за скудость описания эти строки, стремящиеся быть всего лишь исключительно, навечно безделицей); все они переехали, пропали, умерли: мы потеряли их, как и детскую невинность, и научились, не стесняясь, принимать вознаграждение, мы росли и уже знали, что означает торговать своими услугами — легче торговать использованными пакетами, старыми газетами или…)

Нашей последней, самой золотоносной жилой стали книги: моего отца, моего дяди, его отца, — мы распродавали семейные ценности. Сперва в оборот пошли все экземпляры — целая куча — ужасающей пьесы Карлоса Монтенегро, подаренной моему отцу с целью помочь материально (ему же), морально (автору) и рекламно (книге), под названием «Псы Радзивилла». Я так ее и не прочел, да что там, никто ее не читал, все до единой книжки были не разрезаны. Тот же писатель преподнес нам в подарок другое произведение. «Полгода в штурмовом батальоне (или отряде?)». Оба тиража отправились дорогой на Санта-Фе, непорочные, как зачатие: мы продали их на вес. Не вышло и на полпесо: книгопродавцы никогда не умели ценить литературу. Затем и другие, не такие именитые или чаще читаемые (и, следовательно, менее доступные) книжки последовали тайной тропой. Иногда они шли (в сопровождении нас с братом: сам товар до базара не дотопает) по пятерке за пять, иногда по десятке за десять, чаще по три за семь штук, по два за четыре и так далее. (Избавляю читателя от криков, взрывов ярости, дамокловых проклятий моего отца, не избавляю только от ругательств — потому что ни разу не слышал от него ни единого бранного слова. Я также опускаю слабые, но имевшие воздействие увещевания мамы, которая непонятно как умудрялась смирить любовь отца к библиотеке, постепенно превращавшейся в воспоминание: книги на опустевших полках клонились вправо и влево, тоскуя о былой тесной близости с товаркой, принесенной в жертву кино (надо сказать, что каждый том, отправлявшийся в Освенцим книжного развала (а уж сколько их, этих манящих развалов, было в нашем районе, просто диву даешься — на каждом углу по дороге… на Санта-Фе), из литературного свинца преображался в чистое золото кино — философским камнем служили дорога и песенка), названия будто бы еще держались в памяти, но не было уже корешков, на которых можно прочесть их по-настоящему — все указывало на то, что лиса повадилась в курятник. Экая метафора! Не лучше ли сказать «цыпочки не укрылись от ястреба»?)

Я иду дорогой

на Санта-Фе

Вариация первая:

Я иду,

бреду

дорогой

на Санта-Фе)

(Вариация вторая:

Я иду, все иду, все иду, все

иду дорогой на Санта-Фе)

(Вариация третья:

Я

Иду, я

иду,

иду, иду

дорогой/дорогой/дорогой/дорогой

на Са-а-анта-а-а-а-а-а-а-Фе-е-е-е-е-е-е-е-е-е-е-е-е-е-е-е-е-е-е.)

Эти слова (в метро-голдвин-майеровских вариациях) пелись под соответствующий мотивчик, музыку из фильма «Дорога на Санта-Фе», только мы тогда этого не знали. И откуда мы с братом их взяли? Наверняка из какого-нибудь фильма — вестерна, само собой.

В тот день, в тот четверг (тогда билеты в кино по четвергам стоили дешевле), о котором я хочу рассказать, мы уже преодолели половину пути в Санта-Фе (потому что Санта-Фе, вы, должно быть, уже сами догадались, есть не что иное, как Аркадия, царствие небесное, панацея от всех отроческих бед: кино) и до прихода отца с работы успели вымыться и выбрать картину (точнее, выбрать кинотеатр — «Верден», тихий, несмотря на воинственное название, небольшой и прохладный, с крышей из железа и цинковых листов, которая шумно, со скрипом и треском отодвигалась куда-то вглубь, как только наступал жаркий вечер, но неизменно заклинивала в случае дождя; внутри, перед экраном, было уютно (особенно если удавалось разместиться в первом ряду галерки (именуемой также «раёк») — в другие времена, на других представлениях эти кресла — императорская ложа — доставались князьям) сидеть прямо под звездами: чуть ли не лучше, чем в воспоминании) и уже выходили из дому, когда столкнулись на лестнице с Малышкой Неной, которая, как и многие наши соседи, была не человеком, но персонажем. Увы, встреча с Малышкой Неной (сутулой, беззубой, неряшливой старухой, отличавшейся ненасытным сексуальным аппетитом) сулила лишь беду. «В кино собрались?» — кажется, сказала она. Мы с братом подтвердили эту догадку, не прекращая спускаться по кривой и грязной барочной лестнице. «Ну, повеселитесь хорошенько», — пожелала нам Нена, бедняжка, с усилием преодолевая подъем. Мы не поблагодарили ее: единственное, что тут можно было сделать, — сплюнуть три раза через левое плечо, скрестить пальцы и особенно осторожно переходить улицу.

Мы направились к кинотеатру. В Центральном парке темнело. Завернули в аркаду Галисийского центра взглянуть на фотографии испанских балерин и, чем черт не шутит, какой-нибудь танцовщицы в купальнике. Потом перешли на сторону бывшего кафе «Лувр», где уже начали собираться, как всегда под вечер, любители вести разговоры за бесконечным кофе в баре на углу, и застряли у газетного киоска, вместе со стаей таких же мотыльков, слетевшихся на яркие огни американских журналов, все бродили вокруг да около, ничего не покупая, не трогая, не понимая. Тротуар у «Лувра» никогда не кончается: тут же вдобавок лоток с кофе, народ, рядом толкуют о чем-то люди под большими написанными маслом портретами кандидатов в мэры, в депутаты, в сенаторы, которые смахивают на оскаровских номинантов благодаря мастерской кисти, возвеличившей их — и слегка подправившей. Чуть дальше — тир, шесть «флипперов» и механическая боксерская груша. Сухие выстрелы стрекочут поверх перезвона колокольчиков на пинболе и крепкого словца какого-то шулера, устроившего автомату с покером полный тилт. И наконец, чавкающий удар в ветхую грушу, которую давно уже нельзя скушать. Кто-то (парень за пинболом, моряк в тире, негр, колотящий грушу) выигрывает. Мы сворачиваем за угол, окутанные запахами бутербродов, сосисок в тесте и гамбургеров из лотка неподалеку, ad hoc dog. Мы не ужинали и не собираемся. Кто же думает о еде, когда перед ним расстилается долгая дорога, которую нетерпение делает короче, — или наоборот — на Санта-Фе, а там — приключения, свобода, мечта? Мы разом переходим сразу три улицы, Прадо, Нептуно и Сан-Мигель, по суматошному, шумному, пахучему, разноцветному, густому перекрестку, где однажды будет прогуливаться «Обманщица», покачивая бедрами в гармоничном ча-ча-ча. Оказываемся у кинотеатра «Риальто», важной точки на нашем пути. Сегодня дают «На лезвии ножа», но (опасаемся мы) не слишком ли уж философское это название? Сходимся на том, что да, слишком, только говорим другими словами. Лучше дождаться следующей недели, точнее, следующего книгопожертвования и посмотреть «Недолгое счастье Фрэнсиса Макомбера». Название длинное и какое-то непонятное, да еще играет эта тетенька, которая так похожа на Геди Ламарр. Зато там про львов, про сафари и про охотников — словом, про Африку, а Африка и есть сама сущность Санта-Фе. Сходим.

Мы по-прежнему в водовороте городского шума, а теперь еще и запаха фруктов (мамея, манго и, точно, анноны: зловещего плода хамелеоновского зеленого цвета снаружи и с серой, как серое вещество больного мозга, мякотью внутри, в которой там и сям чернеют косточки, упрятанные в клейкие кистозные мешочки, но пахнет он разом всеми фруктами, что свисают с древа познания добра и зла, аромат его — аромат садов Вавилонских, а на вкус он — чистая амброзия, что бы это ни было), фруктовых коктейлей, дынного, тамариндового, кокосового лимонада, все запахи сливаются в один новый, а еще несет ваксой, гуталином и тряпками от монументального сооружения, за которым сидит чистильщик обуви, и на углу мы остановим дилижанс и сменим лошадей, в заведении «Стояк» — что всего-то и означает, что посетителям там сесть негде, хотя звучит, определенно, вовсе не так невинно — за шесть сентаво (считай за подшивку журнала «Новое поколение») нам нальют две «кафиколы», и мы ринемся с ними через безводную пустыню, полную опасностей и сюрпризов.

Вновь пыльная дорога. Впереди — манящий «Алькасар», где всегда показывают хорошие фильмы. Только вот на прошлой неделе выступавшая перед сеансом певичка так вопила, что с улицы слышно было, хотя сама по себе картина, «Кровь на снегу», была про войну; черт бы побрал эти принудительные шоу, это всё сами артисты придумали. Чуть подальше, у самого Санта-Фе, — «Мажестик», там отличные программы, сдвоенные, строенные, счетверенные (последнее слово нам тогда не давалось), но часто не для детей до шестнадцати, и приходится пресмыкаться перед билетером, бегать на угол ему за кофе, чтобы потом (всего-то) увидеть каких-то ненормальных, женщину (на редкость тощую), стыдливо плещущуюся в ванне (полной пены), или парочку, которая сбегает из дома однажды ночью, разражается гроза, а в следующем кадре она уже рожает. Фигня.

Внезапно все приходит в замешательство. Люди бегут, кто-то толкает меня в плечо, какая-то женщина визжит и прячется за машиной, а брат дергает, дергает, дергает, как в настырном сне, меня за руку, за локоть, за рубашку и кричит: «Сильвестре, тебя сейчас убьют!» — и я по наитию кидаюсь в дверь, которая, как потом выяснится, ведет в китайский магазинчик, и падаю под стол, чтобы разделить с уже затаившейся там парочкой сомнительное укрытие из плетеного стула и горшка с арекой, и по полу до меня докатывается братнино, не ранен ли я, и только тут я слышу выстрелы очень далеко/совсем близко и вскакиваю (чтобы удрать? чтобы забиться вглубь лавчонки? чтобы встретить опасность? нет, чтобы лучше видеть) и выглядываю в дверь, а на улице уже пусто, и неподалеку на тротуаре, или на углу, или всего в нескольких шагах (не помню) вижу толстого старого мулата (и как это я успел заметить, мулат он или нет), который лежит на асфальте, ухватив за ноги другого мужчину, а тот пытается ногами стряхнуть его руки, но тщетно, и тогда он не находит лучшего способа избавиться от преследователя, чем выстрелить два раза подряд ему в голову, но я не слышу выстрелов, только вижу искру, бело-красно-оранжевую или зеленую молнию, высверкнувшую из его ладони и осветившую лицо мертвого мулата — поскольку нет сомнений в том, что теперь он мертв, а второй высвобождает одну ногу, потом другую и бросается наутек, паля в воздух не для того, чтобы напугать или расчистить себе путь, а победоносно, как мне кажется, словно петух, который кукарекает, убив в схватке противника, и улица вновь кишит народом, все кричат и зовут на помощь, женщины жалостно завывают, и совсем рядом кто-то говорит: «Все-таки убили!» — как будто это какой-то знаменитый покойник, а не просто валяющийся посередь улицы тюфяк, который теперь с огромным трудом четверо мужчин перетаскивают то ли за угол, то ли в автомобиль, словом, в темную ночь. Откуда-то появляется мой брат, он напуган. «Видел бы ты себя!» — говорю я. «А ты себя!» — отвечает он.

Мы продолжаем путь. На углу под фонарем растекается черная лужа крови, вокруг толпятся люди, смотрят и переговариваются. Как ни стараюсь, я не могу вспомнить название фильма, на который мы хотели попасть, и попали, и посмотрели его в тот вечер.

Ливия? Беба, Беба Лонгория. Она самая. Как поживаешь, милая моя? Ну слава богу. Я лучше всех. Да бог с тобой, здорова как корова. Да, недавно, голос простуженный, да. То ли ото сна. Умеешь — держись, а не умеешь — утопись, моря-то вон на всех хватит. Ты же знаешь, я всегда была соня, всегда мне лениво вставать, так теперь я пользуюсь случаем, могу себе позволить, знаешь ли. Хочешь пить — сиди под кокосовой пальмой, прабабушка моя говорила, а я так скажу, если так уставать, надо и отдыхать соответственно. Я? Чем это? Вся та же, что и всегда. А с чего бы мне измениться? Ой, Ливия, детка, обожди секундочку, не вешай, ладно?.. Так о чем я? Нет, оставила флакон «Шанели», не закрыла, так думаю, выдохнется еще. О чем мы говорили-то? Ну не суть. Ничего важного, дорогая. Ты спросила, что я, только что встала, а я сказала, как всегда, вот в точности, как когда мы с тобой жили. Так точно? Так точно. Может, от него привязалось, он-то сам во всем ему подражает, во всем, во всем, просто во всем. Ну разве что в этом. Думаю. Да, они все так разговаривают. Давай уже оставим эту апсракную тему, как мой муж говорит, и я тебе расскажу, что хотела рассказать, точнее, зачем я тебе и позвонила. Представляешь, моего приняли в «Ведадо-теннис». Да, милая, да. Пришлось, у них выхода не было. Там сам надавил через двух министров, которые члены-основатели, и ничего, приняли как миленькие, веришь не веришь. Наверно, теперь придется нам обвенчаться и все такое прочее, это сейчас модно, понимаешь. Я уже и платье заказала. Представь, я — в невестах, это после того, как мы с Сиприано живем с незапамятных времен, а тут вдруг в белом платье, на тебе выкуси. Короче, нас приняли, вот я тебе звоню похвастаться. Вчера вечером, чтобы это дело отметить, мы завалились в «Тропикану». В какую еще «Тропикойку»? Фу, какая ты пошлячка. Мы пошли в «Тропикану» и провели там время и-зу-ми-ми-тель-но. Ты же знаешь Сиприано… А? Что? Ну да, ты, а я, по-твоему? Я сама смеюсь. Он злится ужасно, но я просто не могу сдержаться, так смешно. Хотя он говорит, это ему имя удачу приносит. Если уж самого Генерала зовут Фульхенсио, а брата — Эрменехильдо, почему бы ему не зваться Сиприано? Он сам так говорит. Сиприано? Отлично, замечательно. На коне. Не знаю, говорила я тебе или нет, ему дали рынок в Ла-Лисе. Да, с месяц назад. Это мы тоже вчера отмечали, кроме «Тенниса». Сенкью, подруга. Нет, по бензину работает брат его, Деограсия. Не говори. Мамашка, наверное, не в себе была, когда их называла. У них у всех такие имена странные. Еще одного брата зовут Беренисе, а того, который умер, давно еще, бедняга, звали Методио, а еще одного, который живет в деревне, пока еще, если не умер, он такой бобыль, с семьей не общается, зовут Диоген Лаеский. Ну, естественно, откуда ж еще, оттуда все, с Моа, с Тоа, с Баракоа, из Орьенте. Я точно не знаю, но вроде бы они с Генералом там и познакомились, в этих гребенях, потом они вместе служили, им одновременно звания давали и все такое… Вот и я о том же, но он говорит, выше полковника не надо, мол, посмотри на Хеновево, посмотри на Гомесгомеса, на того на сего, чтоб я их всех знала, и вот так он мне рот и затыкает. Говорит, лучше не светиться, руки будут свободнее. Нет, милая моя, ничего подобного. Хотели его послать, но он отвертелся. Ой, он такой лис у меня, ловкий как я не знаю кто. Он взял и сказал Фульхену, что в Главном штабе без него не обойтись, у него знание тактики, у него то-сё, пятое, десятое, ну, его там и оставили. Нет, сейчас-то все спокойно. Помнишь про Курбело, да? Ну, по крайней мере, говорят. Да, да, диеты, все серьезно. Да, точно, конечно, точно, но все на нервах же, и потом он знает, я в деревне жить не стану ни за какие деньги, знать ничего не желаю ни про москитов, ни про мошек, ни про клещей, а для меня все, что дальше Альмендареса, уже деревня. Вот именно, потому и не поеду, с места не двинусь, Сиприано тут в Гаване дом предлагали и в Контри, и в Билморе. А он же меня без внимания не оставляет, ну, сама знаешь. Конечно, а как же. Да, да, как штык. Я? Дала? Ничего я ему не давала. Ничегошеньки. Я не трачу время на эти глупости. Я за позитив: чем богата, то и дарю, — опыт. Это называется уровень: одного убыло, другого прибыло. И перенапротив. Но все же что-то во мне есть, он ко мне сильно прикипевши. Прямо до ужаса. Да, да, да, полтинник давно уже стукнул. Типун тебе на язык, Ливия! Даже не говори мне ни про какую эмболию, и вообще ни про что такое, я так пугаюсь. Радость моя, ты слышала про Мигеля Торруко? Торрук о. То-рру-ко. Да, мексиканский актер. Он самый. Умер на руках у жены, прямо на диване. На диване, на кровати — какая разница. А знаешь, что случилось с подругой моей подруги? У нее тоже мужик помер, она с ним была на углу Одиннадцатой и Двадцать четвертой. Да брось ты, не строй из себя!.. Конечно, мотель. Дом терпимости, милая, у речки, как на Мирамар ехать. А, вот видишь. Конечно, бывала. Скажи еще, что ты не бывала. Еще бы. Ну так вот, они там, и вдруг этот мужик помирает прямо в постели. В два часа ночи. Ни души. И догадайся, что она сделала? Взяла так, спокойненько, одела его, позвала там кого-то, его отнесли в машину, она села за руль… Я вот тоже водить учусь, вдруг придется. Завелась, значит, и поехала в больницу, а там заявила, прямо как в газетах пишут, что он скончался от сердечного инфаркта за рулем. Как тебе, а? Идеальное преступление. Само собой, я осторожно. Да ему и дела нет, глупышка… Нет, он мне разрешает, он знает, меня на привязь не посадишь. Скажу тебе откровенно, подруга, я думаю, в глубине души ему даже нравится. Да, они все такие. Возраст. Не мальчики уже. Да, бес в ребро. Ну разумеется. Короче говоря. Это-то от нас никуда не убежит. С кем я танцевала, все мои. Ну, скажи так, если тебе это слово больше нравится. Только, ради бога, не говори никому. Да, да, как только захочешь. Теперь я могу пригласить тебя в «Теннис». Договорились? Ну ладно, дорогая, я пойду, пожалуй, хочу принять ванну и вымыть голову, а потом в парикмахерскую. Нет, «Мирта де Перале». Замечательно, спасибо, что подсказала. Так подстригли, просто чудо. Ну, увидишь. Ну, давай, радость моя, пока. Бай-бай.

Видано ли! Мне преподали урок сложения. Я окаменел, уставив невидящий взгляд на стену. Точнее, на литографию позади — позади него, а не позади стены: я же не Супермен, от силы Супермышь. Это была картинка в духе романтизма, на которой несколько капризных акул (акула — пидор активный, сказал бы Кодак) окружили несомый течением то ли плот, то ли шлюпку, то ли лодку с парой-тройкой таких накачанных и смазливых типов, что смахивали они скорее на моделей из «Youth and Health», чем на жертв кораблекрушения; все художественно возлежали на левом борту Мне подумалось, что акулы с картины — просто робкие сардинки по сравнению с той акулой из настоящей жизни, которая пристально глядела мне в глаза, не испытывая ни замешательства, ни жалости, явно считая, что краснеть в этих обстоятельствах должен я. Помню, с картины я перевел взгляд на стол, из бурливого шумного моря (или говорят «шумливого бурного моря»?), разбивавшегося вдали о Малекон или о то место, где Малекон теперь, потому что в глубине, на самом заднем плане, невероятно, но факт, виднелась серая Гавана восемнадцатого века, я выскочил на сушу, с зыби на твердь, от морской волны перешел к бильярдно-зеленому сукну стола, агрессивному ножу для бумаг, длинному клыку в золоченой десне ручки, к полированной коричневой коробке для сигар с монограммой в стиле рококо на крышке, возможно, выполненной тем же гравером «голубых» — и акул, к барочной папке из черной кожи с золотыми застежками, и вскарабкался глазами по его угольно-черному итальянскому шелковому галстуку, впился недоверчивыми зрачками в гигантскую жемчужную луковицу под безупречным треугольником узла, снял досадливой сетчаткой изображение воротничка рубашки, сшитой на заказ у «Мьереса», и увидел его голову (вот нашлась бы непростая задача для гильотины, будь он акулой XVIII века: шея отсутствовала) внезапно, словно одну из хокусаевских полных лун, что летом выкатываются, оранжевые, на небо, и ты сначала принимаешь ее за фонарь, потом за луну, в конце концов утверждаешься во мнении, что видишь необычную лампочку, экстравагантную выходку службы уличного освещения, пока не понимаешь, что это и в самом деле карибская луна, а не спелый тропический плод, подвешенный на невидимую ветку, дабы сбить с толку Ньютона. На гладко выбритом пухлом лице играла почти что улыбка, а светлые европейские глаза смотрели на меня прямо и по-деловому — именно этот взгляд превратил его из нищего эмигранта в главу компании (и в главу кампании?), а рот — тонкие бескровные губы, дорогостоящие зубы, язык, давно привыкший к деликатесам, — пришел в движение, чтобы мягко спросить: — Понимаете?

Я хотел сказать, что умею не только вырисовывать, но и складывать числа, но открыл не рот, а дверь, на которой по стеклу было написано ыпидохв ен адалкод зеБ. Десять. Нет, меньше. Пять, три минуты назад я еще сидел снаружи, в приемной, в которую теперь выхожу вновь, ибо ничего не остается, кроме как распрощаться навсегда, а не до скорой встречи и удалиться и бесшумно закрыть за собой дверь и вернуться за чертежный стол («на галеры», сказал бы Арсенио Куэ своим светотеневым голосом). Тогда я еще думал, что он меня не примет, и предавался этим мыслям, как раз когда то ли Йоси, то ли Йосси, то ли Джосси позвала меня: «Сеньор Солаун примет вас немедленно, Рибот». Я поправил то ли Йоси, то ли Йосси, то ли Джосси: «Гражданин Максмилиан Робеспьер Рибо», но она не поняла. Вот он, мой автопортрет: всю жизнь я только и делаю, что растрачиваю свой скудный запас патронов на бессмысленные залпы. Я мог бы назваться, как в те предыдущие разы, когда она тоже не поняла или даже не расслышала, Джамбаттистой Бодони Риботто, или Уильямом Кеслоном Рэйботом, или Сильвио Гриффо ди Болонья. Теперь я был уже не типографом-хохмачом и не знаменитым музыкантом (Серхио Крупой или Чанопосо Рибо), а видным революционером, вилланом, отстаивающим собственные права перед феодалом. Почти что поверх внешне услужливого, но в действительности высокомерного голоса, переспрашивающего откуда-то из горних областей: «Что, простите?», я подумал, что господин Солаун, исключительно из-за вчерашнего происшествия, допустил меня в замок и удостоил аудиенции, хоть и знает, что я попрошу о ремесленнической прибавке к жалованью и ответил: «Да нет, ничего».

Вот уже больше месяца я бился, чтобы Гильдия рекламщиков устроила мне прибавочку, и все без толку, от профсоюза графиков ничего другого тоже ожидать не приходилось, поскольку я не являлся рабочим. Еще я не являлся художником и народным умельцем. Я был профессионалом (написать, что ли, с заглавной буквы и отпечатать шрифтом «Стайми Болдс 90»?) и болтался по этой полосе отчуждения, во рву моего ремесла XX века: не художник, не техник, не народный умелец, не ученый, не люмпен, не шлюха — гибрид, помесь, выродок, такой parturiunt montes (сказал бы ты, Сильвестре, на латыни с орьентским акцентом) nascetur ridiculus mus. Одним словом, рекламщик. И уже неделю пытался добиться личного участия в моей судьбе, с чувством, будто плыву наугад по безразличному или враждебному морю, как бутылка с посланием еще одной жертвы кораблекрушения. Я на своем гетеросексуальном плоту, как и ребята с картинки, полностью зависел от течения.

И тут случился номер на трапеции. Вчера, утром, я заметил в приемной темного, неопрятного, всего в заплатах мужчину. Он не курил и не разговаривал с другими вечно там ждущими. У него не было ни папки, ни портфеля, никакой сумки. Может, он анархист, отчаянный запоздалый читатель Бакунина с бомбой наперевес, креольский цареубийца? Я трижды задал себе этот тройной вопрос. Я видел его, когда пришел на работу, он сидел там в обед, я снова заметил его в полдень, а под вечер, когда я направлялся к выходу, он вдруг поднял со стула свои шесть футов росту и мы вместе пошли вниз по лестнице. В этот миг появился сенатор Солаун, хозяин, властитель, прирожденный иерарх. Маленький, толстенький, проворный, он выпрыгнул из машины в белом тиковом костюме и соломенной шляпе, нахлобученной на лысину. Послышалась барабанная дробь. Едва ли не раздался голос: «Дамы и господа! Сенатор Солаун поднимается по лестнице. Без страховки, дамы и господа! Без страховки! Просим тишины, малейший шорох может стоить ему жизни». Мы с загадочным посетителем увидели его одновременно, но подумали совершенно точно не об одном и том же. Он еще сильнее ссутулился, потупился и, не глядя на Солауна Великого, идущего по лестнице, чуть было не протянул руку в просительном жесте, точнее, в отсутствии жеста, подавшись вперед всем телом: воплощенное нищенство.

— Сеньор Солаун, — произнес он голосом, который расслышался только из-за тишины, воцарившейся в звездный миг, оскверненный присутствием нас, немых свидетелей. Солаун смерил его взглядом, и тут я понял, что необязательно быть выше собеседника, чтобы смотреть на него сверху вниз. Дробь оборвалась, заглушенная рыком: рычали не львы, а Солаун.

— Вы что, совсем уже? Ну не на лестнице же!

Дальнейшие слова оказались излишни, потому что посетитель, попрошайка, профессиональный вымогатель испарился и на его месте стоял просто ссутулившийся неудачник, осмеянный, поставленный под конец пьесы в нелепое положение. Я хотел было захохотать, захлопать, вмешаться, но не сделал ничего, лишь зачарованно наблюдал за сценой. Или то был страх, а не чары? Солаун заметил меня и сказал незнакомцу:

— Обратитесь к моему секретарю, — и продолжал подниматься по лестнице, но на сей раз уже как простой смертный, одолевающий самым обычным шагом самую банальную лестницу. Совету последовал не посетитель, а я, и вот уже Йосси или, может, Хосефа Мартинес опускает для меня подъемный мост, и я пересекаю феодальный ров несколько неуклюже, ни дать ни взять крестьянин, которого впервые принимают в замке.

— Проходите, проходите, — сказал Вириато Солаун со всем радушием, на какое был способен, занимаясь чем-то жизненно важным: выписывая чек жене для похода по магазинам, в который раз звоня любовнице, закуривая ароматного вечернего «Черчилля» (он был настолько богат, что мог позволить себе выкуривать — образно говоря — по премьер-министру Англии каждый час), — чем я могу вам помочь, молодой человек?

Я посмотрел на него и чуть не сказал: даровать мне жизнь, а может, заодно и смерть. А сказал вот что:

— Дело в том, что, понимаете, у меня затруднения…

— Продолжайте, продолжайте…

— Я очень мало зарабатываю.

— Разве? Мы же вам повысили зарплату полгода назад?

— Да, верно, когда я женился, но…

— Продолжайте, продолжайте…

Он как будто говорил: «Не продолжайте ни в коем случае», но вставлял эти два слова или повторял одно это слово так умело, что я сдался.

— В общем, дело в том, что у меня будет ребенок.

— Ах, вот как. Сын. — Я мог бы его поправить: или дочь, или, может, гермафродит. Но заговорил снова он: — Это не шутки. Вы хорошо подумали?

Точно, я не подумал, ни хорошо, ни плохо, никак вообще. Детей не выдумывают, даже не чувствуют, их поначалу и не видно вовсе. Они просто появляются и все. Как опечатки. Черт, в мою раскладку шрифта «Мехораль» вкрался ребенок. Должно быть, просмотрел.

— Наверное, нет, подумать как следует не подумал.

— Что ж вы так, Рибот, детей нужно обдумывать.

Потомство — умственная проблема, сказал бы Леонардо. Все понял. В следующий раз сяду за стол, подопру кулаком щеку, как Нобель на портретах, а на дверях повешу объявление: Не беспокоить. Обдумываю хорошенького восьмифунтового младенца.

— Вы правы, — ответил я заискивающе, — нужно обрисовывать, обдумывать.

Теперь хозяин мог примирительно снизойти до крепостного Сергия.

— Ну что ж, — продолжил он, — что я могу для вас сделать?

Я не нашелся что сказать. Не ожидал, что моей просьбе придется стать ответом. Я собирался задавать вопросы и заранее отрепетировал. Что может сделать суша для потерпевшего крушение? Только и пришло мне в голову. Встретить на берегу? Бросить мне канат? Забыть обо мне за горизонтом? Я выбрал самое легкое. Или самое трудное?

— Я бы хотел, не могли бы вы, по возможности, как-нибудь поднять — мне, то есть, — заплату, зарплату, пожалуйста. Если это возможно, конечно.

Я выдал именно ту грамматическую конструкцию, которая в испанском языке создает впечатление уважительного отношения, соблюдения иерархии и почтительной дистанции. Все это располагает к благотворительности, как публичной, так и частной. Но ответа не последовало. По крайней мере, сразу. Вот он, секрет великих людей. В том числе маленьких великих людей. Они знают цену и стоимость всего, даже слов. И тишины, как музыканты. И жестов. Как актеры или буддисты. Солаун, будто совершая религиозный обряд, вытащил из внутреннего кармана футляр свиной кожи и крайне медленно и осторожно извлек из него бифокальные очки. Неспешно водрузил на себя. Посмотрел на меня, посмотрел на чистый лист (чисто лис), лежавший на столе, спокойно взял бесполезную ручку из никчемной чернильницы — потому что и чернильница, и ручка, обе черные, были таким же декором, как гравюра, жемчужина, коробка для сигар, папка и нож для бумаг. Наступила полная тишина. Я мог бы услышать все шумы мироздания, но слышал лишь морозный гул кондиционера, звук ручки, выцарапывающей маорийскую татуировку на белом листе, и ураганный ветер, гулявший у него в животе после плотного обеда. Боссфинкс заговорил.

— Сколько вы получаете?

— Двадцать пять в неделю.

Вновь повисла тишина, как мне показалось, окончательная. На сей раз настала очередь обоняния, но вдыхать было почти нечего, не считая тонкого делового аромата «Герлен» от голубого платка, парящего, словно тканая линия горизонта, чуть повыше береговой кромки нагрудного кармана. Думаю, именно тогда, с некоей метафорической симпатией я начал вглядываться в шедевр изобразительного искусства, сливший воедино картографическую гравюру, экзотическую тематику и педерастию. Теперь его рука, уже приведенная в порядок (мои руки с цирюльной точки зрения были невыразительным эмбрионом и инструментом неизвестного художника, идеально изобразившего сцену романтической трагедии, которая однажды станет аллегорией; эта рука, обратившаяся уже в прах и забвение, представляла собой идею не-руки, по мнению руки с маникюром), гротескно обхватила ручку, будто верную шпагу деловых боев, и обе порхали вверх-вниз с фальшивой, в силу невозможности извлечь выгоду, тщательностью. Не отвлекись я в тот момент на картину и морские размышления, расслышал бы шум слагаемых в примере — слух у меня такой же острый, как и глаз. Строго говоря, если бы в моей жизни не было столько мусора, «Картинки с выставки» написал бы я, а не Мусоргский. Зримо звучное движение вырвало меня из мира грез, достойных (или спертых у) Бустрофедона.

Солаун-и-Сулуета, Вириато — пожизненный Сенатор Республики, бизнесмен, почетный председатель Баскского центра и Союза работников торговли, член совета «Habana Yacht & Country Club», первый акционер «Парелимпорта» и главный управляющий «Издательского дома Солас», который со всеми своими сыновьями, дочерьми, невестками, зятьями, внуками, племянниками и внучатыми племянниками занимал в гаванском путеводителе «ху из ху» целую страницу, как следует проиллюстрированную семейными фото, заговорил наконец вновь:

— Двадцать пять в неделю? Побойтесь бога, Рибот, это же целая сотня в месяц.

Прежде чем постучаться, я посмотрел на руки: под каждым ногтем черный полумесяц. Снова спустился по лестнице. Уже во второй раз. В первый я заметил, что ботинки все в грязи, и вышел на улицу почистить. Это была ошибка. У левого почти отошел каблук, и пришлось сплясать безумную чечетку на тротуаре, чтобы закрепить его. Не вышло, зато какая-то старуха с собакой остановилась на другой стороне улицы и воззрилась на меня. «Я — кубинский ответ Фреду Астеру», — прокричал я, но она притворилась, будто не слышит: ответил только пес, заливаясь лаем, — еще один ненормальный в этом тихом закоулке. Теперь я поискал на улице, нашел палочку и аккуратно вычистил ногти. Снова взошел по мраморным ступеням, не торопясь, внимательно рассматривая ухоженный сад, любуясь белым фасадом из тесаного камня. Наверху подумал: а не лучше ли зайти как-нибудь в другой раз, но уже взялся за дверной молоток, и потом, кто знает, смогу ли я вернуться? Силы были на исходе.

Я громыхнул. Хотел постучать тихонько, осторожно, но не удержал молоток, звук получился как от выстрела: молоток был бронзовый, тяжеленный. Никто не открывал. Лучше я пойду. Снова постучал, на этот раз дважды, потише. Вроде бы что-то послышалось, но открыли еще очень нескоро. Тип в униформе.

— Чего, — сказал он мне, как бы давая понять, что я слишком тут расстучался, и добавил тоном, в котором, несомненно, было больше презрения, чем любви, — тебе?

Я стал шарить по карманам в поисках записки. Я ее не находил. Вытащил квитанцию на перевод, и адрес преподавателя дикции и произношения Эдельмиро Санхуана, и последнее письмо от матери, без конверта, измятое. Куда же я задевал записку? Тип ждал, и было ясно: он скорее захлопнет дверь у меня перед носом, чем проявит хоть каплю терпения. Наконец я ее нашел и отдал ему; он взял брезгливым жестом. Думал, на этом все закончится. Я сказал, кому это и что меня ждут.

— Здесь постойте, — буркнул он и закрыл дверь. Я хорошенько рассмотрел молоток. Это была ампутированная лапа бронзового льва, длинными бронзовыми когтями она обхватила бронзовый шар. Наверняка ее привезли откуда-нибудь из Бронкса. Стало слышно, как где-то играют дети, выкрикивают имена. В парке какая-то птица выводила, на манер карканья, «тиатира» «тиатира». Было нежарко, но, похоже, к вечеру собирался дождик. Дверь снова открылась.

— Проходите, — нехотя сказал тип.

Не успел я войти, как до меня долетел вкусный запах съестного. Я подумал, может, меня пригласят отобедать. Вот уже по крайней мере три дня у меня не было ничего, кроме кофе с молоком и изредка хлеба с постным маслом. Я увидел перед собой молодого человека (когда я вошел, он стоял сбоку, но я повернулся к нему) утомленного вида, с всклокоченными волосами и мутными глазами. Он был плохо одет, в грязную рубашку с кое-как завязанным галстуком, болтавшимся на воротничке с оторванной пуговицей. Ему не мешало бы побриться, над губой топорщились редкие и неухоженные усики. Я было протянул ему руку и слегка кивнул, он тоже. Я увидел, что он улыбается, и почувствовал, что сам улыбаюсь, — мы оба поняли одновременно: зеркало.

Тип (кто он был — мажордом, секретарь, телохранитель?) все еще ждал меня в конце коридора. Изнывая от нетерпения или, может, от скуки.

— Вас просят подождать здесь, — сказал он и указал на дверь, которая, как единственное спасение, открывалась слева в темноту гостиной, где я уже так и видел вазоны с искусственными цветами, мягкие кресла, журнальный столик. В следующей двери виднелась другая гостиная, там было светло. (Из темной гостиной мне показалось, что она залита солнцем.) Я вошел. Увидел, что свет идет из окон, двух огромных, до пола, окон, распахнутых настежь. Там стояли манильская плетеная софа, весьма затейливая, и коричневое кожаное кресло, и венский стул, а еще секретер из дорогого дерева и, кажется, спинет или барочное пианино. На стенах висели картины в изящных рамах. Ни сюжетов, ни красок было не разглядеть, лак слишком отсвечивал на солнце. По-моему, там была еще какая-то мебель, и не успел я сесть со стойким ощущением, будто попал в антикварный магазин, как одновременно или почти одновременно произошли три вещи. Я услышал напряженный вибрирующий звук и потом — оглушительный хлопок в ладоши, выстрел и увидел, как рука в форменном рукаве и перчатке закрывает дверь.

Я сел, решив, что кто-то постучал в дверь, и, устроившись поудобнее (я вдруг понял, как сильно устал — чуть ли не до тошноты), увидел ангелочка. Это была статуэтка, то ли фаянсовая, то ли бисквитная, то ли из матового фарфора, на пьедестале из того же материала — или гипсовом. Ангел был крепкий, с нимбом над затылком. В одной руке он держал открытую книгу, левой ногой стоял на куче камней, правой — на подставке, которая должна была изображать землю, а вторую руку воздевал к небу. Больше всего меня влекла книжечка кремового цвета (статуэтка была раскрашенная), она смахивала на марципан и казалась почти съедобной. Я так оголодал (утром выпил только кофе на углу), что с удовольствием съел бы книжечку, если бы ангел мне ее предложил. Постарался думать о чем-нибудь другом.

Впрочем, долго стараться не пришлось, потому что дверь отворилась и появилась девушка, очень молодая, и взглянула на меня без удивления. Она была мокрая с головы до ног, точнее, вода ручьями текла с ее черных слипшихся волос по лицу, рукам и ногам. У нее были высокие и широкие скулы, квадратный подбородок с ямочкой, большой пухлый рот, вздернутый нос с высокой переносицей, большие черные глаза и еще более черные ресницы и брови. Она была бы красавицей, если б не лоб, слишком высокий, выпуклый и мужской. Она высовывала язык, слизывая воду или силясь завязать верхнюю часть желтого бикини — больше на ней ничего не было. Потеряла одну лямку и придерживала лифчик правой подмышкой, заведя левую руку назад. Невысокая, с выпуклыми бедрами и полными ногами. Очень загорелая, хотя совсем белой она никогда и не была. Она снова на меня посмотрела, прижавшись щекой к груди, как будто хотела челюстью удержать воображаемое соскальзывающее полотенце.

— Габриэля не видал? — спросила она и, видимо, сразу поняла нелепость вопроса, потому что развернулась и ушла, не дожидаясь ответа и не закрыв дверь. Я увидел, как она, в конце концов, снимает лифчик. У нее была длинная, смуглая и блестящая спина с глубоким желобком, спускавшимся до трусов. Я встал и закрыл дверь. Успев услышать еще один удар молотком, еще один выстрел.

Я еще не успел сесть, когда дверь снова отворилась. Подумал было, ну вот, еще один незваный гость, но не успел: это был он. С моей запиской в руке. Он рассматривал меня, точнее, пытался смотреть — я стоял между ним и открытым окном. Он не стал здороваться, а просто поднял руку с запиской.

— Это в-в-ваше… — он не утверждал и не спрашивал, и меня удивил не его бесцветный тон, не заикание (неожиданное: я представлял себе другой голос, может, более властный или более мужественный: о нем ходило столько историй, всегда невероятных и скандальных), не то, как он шагал ко мне с запиской, воздев вопрошающий перст, не то, что он обращался ко мне на «вы» (до сих пор все в этом доме мне тыкали) и не смотрел свысока; меня поразило другое: в левой руке он сжимал длинный черный пистолет. Он шел ко мне, и я хотел было пожать ему руку, но вот какую? Он проследовал к окну и закрыл его, заткнул детские голоса, пение, карканье птицы и свет: вечер. Потом уселся напротив. И заметил, что я на него не смотрю, что меня завораживает оружие у него в руке.

— У меня тир, — сказал он, как будто этого объяснения было достаточно. Он был не старый и не молодой — он был состарившийся. Никогда раньше я не видел его живьем, только краем глаза, по телевизору, он один за другим поглощал хот-доги в рекламе сосисок. Это было давно, теперь он стал знаменитостью, магнатом, видным политиком. Он и вправду питался хот-догами, судя по тому, что до неприличия растолстел. На нем была белая водолазка, небесно-голубые шорты и яркие сандалии цвета морской волны. Еще у него были очки и торчащие усы («английские», писали про них в газетах), а волосы были светлее и курчавее, чем по телевизору. Он смахивал на Граучо Маркса, но в нем явно была негритянская кровь. «Похож на русского, — сказал мне кто-то. — На русского мулата». Глаза у него были маленькие и жадные, а еще хитрые.

— Так ты, значит, сын Марии, — произнес он на этот раз, ничего не утверждая.

— Говорят, — ответил я, улыбаясь. Он не улыбнулся в ответ.

— Тебе что-то надо.

— Да, — сказал я, — меня надо сориентировать.

— Что? — в первый раз он о чем-то спросил. Я уже собрался ответить, как вдруг услышал, что вместо голоса у меня изо рта струится музыка: яростная, неудержимая, ритмичная. Это был рок-н-ролл, он доносился откуда-то изнутри дома, думаю, даже из-под моего стула. Он сразу же определил источник музыки: ему было известно больше моего, — вскочил, кинулся к двери, открыл ее правой рукой (я спросил себя, куда он подевал записку) и, размахивая пистолетом в левой, зычно заорал поверх музыки, которая врывалась в дверь, выжимая весь воздух к окну.

— Мага!

Музыка продолжалась в том же качающемся, варварском ритме.

— Мага!

Кажется, мне послышался человеческий голос среди стонов электрогитар, токующих саксофонов и завываний какого-то испаноязычного Элвиса.

— Магалена БЛЯ!

Музыка притихла и легла ненавязчивым фоном под милый невинный голосок.

— Что, папуля?

Как только она произнесла «папуля», я понял: он ей не отец.

— То, — сказал он.

— Что то? — сказала она.

— Музыка.

— А что музыка? Тебе не нравится?

— Да нет, лапочка, просто не так громко, плиз.

— Уже убавила, — отвечала она откуда-то из глубин дома.

— Хорошо, — сказал он и закрыл дверь.

Он сел и стал меня рассматривать. На этот раз мне почудилось в его взгляде нечто странное. Даже не странное, нечто резкое. Я попытался напомнить ему, на чем музыкальная пауза прервала мою автобиографию.

— Так я говорю, меня надо сориентировать.

— Как именно? — спросил он уже знакомым приглушенным, плоским голосом.

— Не знаю. Правда, я не знаю, что мне делать со своей жизнью. Я больше не мог в деревне. Там никому не пробиться.

— Ну что ты будешь делать.

— Это я и хочу узнать. Я бы хотел, чтобы вы мне помогли. Я собирался учиться.

Он долго не думал.

— Где. Школы везде есть. Что ты хочешь изучать.

— Театр.

— Ты актер, что ли?

— Нет, я хочу писать для театра, для ТВ.

Я так и сказал: тэвэ. Я раскачивался на маятнике иллюзии, между придурковатостью и голодом.

— Да ты хоть знаешь, как там все запущено. Сплошные извращенцы. Это не про таких деревенщин, как ты.

— Вы не думайте, я много чего повидал. И уже писал раньше.

Мне бы следовало уточнить, что я много чего повидал на пути от деревни до Гаваны, ибо тут мой порыв и иссяк, и что написал я сборник сонетов и пару рассказов. Но я не стал: голод не дал мне этого сказать: до сих пор я неплохо держался, полдень, становящийся все жарче и жарче в закрытой комнате, как-то заслонял желание поесть. Я опять бросил взгляд на ангела и захотел есть сильнее. Если бы марципановая книжечка и впрямь была съедобной, если бы буквы в ней оказались печеньями! Я заглянул ангелу в глаза. Он как будто протягивал мне открытую книгу. Я присмотрелся, и мне показалось, что он улыбается. От голода становятся святыми?

— Ах вот к-к-как, — сказал он, и меня удивило, что он споткнулся на трех словах. Все это время он проговорил со мной, не заикаясь. Я заметил, что он перешел на «ты», не потому, что он говорил слово «ты», а потому, как изменился его тон.

— Ну да. Вы не видели записку? Она в стихах.

На самом деле он ничего не видел и не слышал.

— Ну, как тебе? — спросил он ни с того ни с сего.

— Что «как»? — почему-то я подумал, что это он про стихи.

Он в первый раз улыбнулся.

— Она.

— Кто?

— Магалена.

Он имел в виду ту девушку: ту, что устраивала рок-н-ролльные взрывы наверху, плескалась в бассейне во дворике и искала какого-то Габриэля, не иначе типа в униформе. Я чуть было не спросил, не дочь ли она ему, ради интереса, посмотреть, что скажет. Он не дал мне времени.

— Ничего, да.

Я не нашелся что ответить и просто сказал:

— Конечно.

— Нравится?

— Она? Мне?

Кто же еще, кому же еще? Но что-то надо было сказать. Нехорошо как-то получилось.

— Ну ясно — тебе. Мне-то она очень нравится, ясно.

— Мне, не знаю. Не разглядел, я ее почти и не видел.

— Она же тут с тобой разговаривала.

— Да нет, она пришла, открыла дверь, спросила про какого-то Габриэля и ушла, и дверь не закрыла, — тут я прибавил еще нечто, до боли нелепое, но уж лучше так, чем голодные колики: — С нее текло, — но он все принял всерьез:

— Да, понаделала луж — и в гостиной, и в коридоре, и наверху.

Он будто погрузился в какие-то гидравлические раздумья, но тут же вернулся к разговору.

— Ладно, так она тебе нравится или нет.

— Наверное, да, — сказал я робко. Я ведь не местный.

Он поднялся. Что-то его мучило.

— Ладно, покончим с этим. Чего т-т-ты хочешь.

— Помощи, — по-моему, я принял трагический вид. — У меня нет выхода. В деревне я больше не могу. Здесь без денег, сижу на одном кофе с молоком уже не первый день. Если мне никто не поможет, останется только руки на себя наложить, в деревню я возвращаться не стану.

— Тебя зовут Антонио.

Я подумал, это вопрос.

— Нет, Арсенио.

— Да нет, я говорю, твое настоящее имя Антонио, ты у нас святой Антоний.

— Не понял. Почему?

— Поймешь. Хочешь, чтоб тебе помогли.

— Да, — сказал я.

— Ладно, я тебе помогу, — сказал он, поднял пистолет и прицелился. Расстояние между нами было не больше двух метров. Он выстрелил. Я почувствовал удар в грудь, толчок в плечо и резкий пинок в солнечное сплетение. Потом услышал все три выстрела, они показались мне стуком в дверь. Я обмяк и упал навзничь, уже ничего не видя и тяжело ударившись головой о закраину колодца в полу, уходящего вглубь.

Она пела болеро

Я познакомился со Звездой, когда ее звали просто Эстрелья Родригес и она не была знаменитой, и никто не думал, что она умрет, и, если бы она умерла, ни один из ее знакомых не собирался по ней плакать. Я фотограф и в то время снимал певцов и людей из тусовки, из ночной жизни, все гулял по кабаре и найт-клубам, по таким местам, фотографировал. На это у меня уходил весь вечер, весь вечер и вся ночь и все утро. Иногда я шлялся без дела, все, что надо было снять для газеты, было снято, и часа в три, в четыре ночи я заходил в «Сьерру», или в «Лас-Вегас», или в «Националь» поболтать там с приятелем — ведущим шоу или поглядеть на девочек из подпевки или послушать певиц и отравиться дымом и прогорклым запахом выпивки и воздуха, прокачанного кондиционерами. Вот такой был я, и никто мне был не указ, потому что время шло, и я старел, и дни шли и превращались в даты, а годы превращались в годовщины, а я все держался ночей, окуная их в стакан со льдом, или в проявитель, или в воспоминание.

Одной такой ночью я приехал в «Лас-Вегас» и застал там всех этих людей, которым никто не указ, и будто из-под воды голос из темноты сказал мне: Фотограф, присаживайся, выпей, я угощаю, и это был не кто иной, как Витор Перла. У Витора такой журнал, где печатают фотографии полуголых девчушек и подписывают их: Будущее этой модели бросается в глаза, или Аппетитные аргументы Тани Такой-то, или: Кубинская ББ заявляет: это Брижит похожа на меня, всё в таком духе, не знаю, откуда они это берут, надо же полные мозги говна иметь, чтобы умудриться наговорить столько про малявку, которая еще вчера была няней, или служанкой, или продавщицей на улице Муралья, а теперь выбивается в люди всеми частями тела. Вот видите, я и сам заговорил, как они. Но по некоей загадочной причине (и на месте редактора желтой газеты я бы поставил слово «загадочной» в кавычки из знаков доллара) Витор впал в немилость, поэтому я удивился, что он до сих пор в таком приподнятом настроении. Нет, вру, сначала я удивился, что он еще на воле, и сказал себе, Плавает еще говно-то, и так ему и сказал. Ну, то есть я сказал, Испанец, ты прямо как ваша испанская пробка, а он спокойненько так, весело ответил, Ага, только в меня, наверное, грузило забили, что-то на бок клонит. И мы разговорились, и он мне много чего рассказал, поведал все свои несчастья, но я повторять не стану, он их рассказал строго между нами, а я все-таки мужчина и не собираюсь трепать языком. И потом, его проблемы — это его проблемы, решит их — тем лучше для него, а не решит, ну что ж, тогда сухари суши, Витор Перла. В общем, я устал слушать, как он канючит о своих бедах, тут еще рот у него стал кривиться, не было желания глядеть на эту рожу, короче, я сменил тему, и мы стали говорить о разных других вещах, о женщинах там и тому подобное, и вдруг он говорит, Я тебя познакомлю с Иреной, и откуда-то вытащил мелкую-премелкую блондиночку, роскошную, вылитую Мэрилин Монро, если бы Мэрилин Монро поймали индейцы и от нечего делать усушили ей не только голову, но и туловище и все остальное, и когда я говорю «все остальное», я хочу сказать, все остальное. Так вот, он за локоть вытащил Ирену, будто выудил как рыбу из моря темноты, и сказал мне, точнее, ей сказал, Ирена, познакомься с лучшим фотографом в мире, но имел в виду, что я работаю в газете «Эль Мундо» — «Мир», и блондиночка искренне рассмеялась, задирая губку и показывая зубы, как будто задирала платье и показывала бедра, а зубы у нее очень красивые, в темноте было видно: ровные, хорошей формы, великолепные и чувственные, как бедра, и мы стали разговаривать, и то и дело она показывала зубы безо всякого стеснения, и они мне так нравились, что я чуть не попросил дать их потрогать, и мы нашли столик и сели, и Витор подозвал официанта, и мы стали выпивать, и раз-раз я уже легонько, как бы нечаянно, наступил блондиночке на ногу и еле понял, что наступил, такая он была малюсенькая, но она улыбнулась, когда я извинился, и раз-раз я уже взял ее за руку, так чтобы понятно было, это уже нарочно, и ее рука затерялась в моей, и битый час я искал ее среди желтых пятен от растворителя, которые очень по-чарльзбойеровски выдавал за пятна от никотина, а потом, когда нашел ее руку и стал гладить, не извиняясь, я уже называл ее Иренита, это имя ей больше всего шло, и мы стали целоваться, а когда я поднял глаза, Витор уже канул куда-то, очень тактично с его стороны, и так мы еще посидели, прижимаясь друг к другу, в обнимку, погрузившись в темноту, целуясь, забыв обо всем, о том, что шоу кончилось, и что оркестр играет для танцев, и народ танцует и танцует и устает танцевать, и музыканты зачехляют инструменты и уходят, а мы остались одни, теперь уже в полной темноте, а не в неясном мраке, как поет Куба Венегас, уже в глубоком мраке, на темноте пятьдесят, сто, сто пятьдесят метров под поверхностью света, плавая в этой темноте, мокрые, целуясь, забывшись, поцелуи и поцелуи и поцелуи, самозабвенно, нету тел, только губы и зубы и язык, затерявшись в слюне поцелуев, молча, тихие, влажные, пахли слюной, но не чувствовали, набухали, целовались, целовались, черт, выпали из мира, абсолютно на своей волне. И собрались уходить. Именно тогда я впервые ее увидел.

Это была огромная мулатка, толстая-претолстая, руки у нее были, как ляжки, а ляжки были похожи на два ствола, а на них, как чан с водой, стояло туловище. Я сказал Ирените, спросил у нее, сказал, Кто эта толстуха, потому что она явно царила надо всей компашкой — а теперь я должен пояснить, что это за компашка. Компашка — это люди, которые собирались у стойки, рядом с музыкальным автоматом, после того как заканчивалось последнее шоу, и, тусуясь там, отказывались признавать, что на улице уже день и весь честной народ давно на работе или идет на работу, весь честной народ, кроме народа, который погружается в ночь и заплывает в любую темную дыру, пусть даже искусственную, кроме всего честного сословья ночных людей-амфибий. Так вот, в центре компашки была сейчас толстуха в дешевом платье из блекло-карамельной ткани, сливающейся с шоколадом ее шоколадной кожи, в старых худых сандалиях и со стаканом в руке, она покачивалась под музыку, покачивала бедрами и всем телом красиво, не похабно, а очень сексуально и красиво, двигалась в такт, напевала, не разжимая сочных губ, пухлых и лиловых, в такт, встряхивала стакан в такт, ритмично, красиво, а еще артистично, и все это вместе создавало впечатление такой иной, такой ужасающей, такой новой красоты, что я пожалел, что не захватил фотоаппарат, чтобы сделать портрет этого вальсирующего слона, этого гиппопотама на пуантах, этого дома, двигающегося под музыку, и я сказал Ирените, еще до того, как спросить имя, запнулся, спрашивая имя, собравшись спросить имя, Это дикая красота жизни, так, что она не услышала, само собой, да она и не поняла бы, если бы услышала, само собой, и я сказал ей, спросил у нее, сказал, Слышь, кто это. Она ответила жутко поганым тоном, Чудище морское, черепаха, одна такая черепаха, которая поет болеро, и засмеялась, и тут Витор прошел мимо меня, с темной стороны и тихонько сказал мне на ухо, Берегись, это сестра Моби Дика, Черный Кит, и мне стало весело, что я навеселе, что пару-тройку опрокинул, потому что я вцепился Витору в тиковый рукав и сказал, Спанец сраный, дискриминатор хренов, расист ты хренов, жопа; жопа ты, а он сказал мне, Я тебе прощаю, потому что ты пьяный, больше ничего не сказал и шагнул в темноту, как за занавеску. Я подошел и спросил у нее, кто она такая, и она сказала, Звезда, а я сказал, Да нет, как вас зовут, а она сказала, Звезда, я Звезда, мальчик, и расхохоталась глубоким хохотом-баритоном, или как там называется этот женский голос, который соответствует басу, но звучит баритоном, контральто или чем-то в этом роде, и сказала, улыбаясь, Меня зовут Эстрелья, Эстрелья Родригес, к вашим услугам, сказала она мне, и я сказал себе, Негритянка, темная, темная, совершенно темная негритянка, и мы разговорились, и я подумал, что за скучная страна получилась бы у нас, если бы не падре Лас Касас, и сказал ему, Благословляю тебя, падре, за то, что из Африки привез негров в рабство, чтобы облегчить рабство индейцам — те так и так уже собирались напрочь повымереть, и я сказал ему, Падре, благословляю тебя, ты спас эту страну, и сказал уже Эстрелье, Звезда, я вас люблю, а она захохотала и сказала, Да ты пьянющий, я запротестовал и сказал, Нет, я не пьян, сказал я, я трезв, а она меня перебила, В жопу пьяный, сказала она, а я сказал, Вы же дама, а дамы не выражаются, а она сказала, Я не дама, я, бля, артистка, и я перебил и сказал, Вы Звезда, в шутку, а она сказала, Ну ты пьяный, а я сказал, Я как бутылка, сказал я, налитый спиртом, а не пьяный, и спросил у нее, Вот бутылки пьяные, и она сказала, Да ну прямо, и снова засмеялась, а я сказал, Но больше всего на свете я люблю Звезду, я вас люблю больше всех остальных аттракционов, вместе взятых, Звезда мне милее американских горок, самолетиков, лошадок, и она опять расхохоталась, заколыхалась и, наконец, шлепнула себя по бесконечной ляжке нескончаемой рукой, и хлопок прогромыхал по стенам бара, как будто ежевечерний выстрел из пушки крепости Кабанья вдруг перенесли на утро, и тут она спросила, Страстно, и я ответил, Страстно, безумно, горячо, а она сказала, Да нет, страшное дело, патлы страшные, и подняла руки к голове, показывая на волосы, а я сказал, Всю вас целиком, и вдруг вид у нее стал счастливый-пресчастливый. И тогда я сделал Звезде великое, неповторимое, безнадежное предложение. Я придвинулся к ней и тихонько, на ухо сказал, Звезда, у меня к вам непристойное предложение, сказал я ей. Звезда, давайте выпьем, и она ответила, С у-до-воль-ствием, и одним глотком допила свой стакан, протанцевала шагом ча-ча-ча к стойке и сказала бармену, Миленький, того самого, и я спросил, Чего того же самого, а она ответила, Нет, не того же самого, а того самого, а это не то же самое, что то же самое, и засмеялась и сказала, То самое пьет одна Звезда, а больше никто этого пить не может, и опять захохотала, так что ее огромные груди тряслись, как трясутся брызговики на старом грузовике, если завести мотор.

И тогда чья-то ладошка обхватила мой локоть, и это была Иренита, Ты тут всю ночь сидеть собираешься, спросила она, с толстухой, а я не ответил, и она снова спросила, С толстухой сидеть будешь, и я сказал, Да, просто сказал, Да, и все, а она ничего не сказала, только вонзила ногти мне в ладонь. И тогда Звезда расхохоталсь, надменно, самоуверенно, взяла меня за руку и сказала, Да брось ты ее, пускай кошкам на крыше свои когти показывает, а Ирените сказала, Ты, мелочь, на стул залезь, и все засмеялись, даже Иренита, ей пришлось засмеяться, чтоб не показаться дурочкой, чтоб не стать посмешищем, и во рту у нее стали видны две дырки на месте верхних клыков.

В компашке всегда было свое шоу, после того как основное кончалось, вот и теперь одна танцовщица танцевала румбу под музыку из автомата и вдруг остановилась и сказала проходящему официанту, Мальчик, включи свет, зашибись получится, и официант пошел к рубильнику и крутанул, и еще, и еще, но каждый раз, когда музыка в автомате смолкала, танцовщица зависала в воздухе и делала странные, долгие движения всем своим головокружительным телом и вытягивала ногу, то канареечно-желтую, то цвета земли, то шоколада, то табака, то сахара, то почти черную, то коричную, то кофейную, то кофейно-молочную, то медовую, блестящую от пота, гладкую от танца, иногда юбка взлетала, открывая круглые и глянцевые, канареечные и коричные и табачные и кофейные и медовые коленки, до бедер, долгих, полных, упругих и безупречных, — и лицо ее запрокидывалось назад, вверх, в одну сторону, в другую, налево и направо, снова назад, всегда назад, назад затылком, в вырез на сверкающей табачной спине, назад и вперед, — поводя ладонями, руками, плечами, а кожа этих плеч, невообразимо эротичная, невообразимо чувственная, к этому не привыкнешь, невообразимая, поводя и неся их над грудью, впереди, над полными и плотными грудями, явно свободными, явно незанятыми, явно нежными: танцовщица без ничего под платьем, Оливия звали ее, зовут ее и сейчас где-то в Бразилии, ее, уже без мужчины, свободную, уже незанятую, ее, с лицом девчонки, ужасно развращенной, но и удивительно невинной, рождающей движение, танец, румбу сейчас у меня на глазах: все движение, всю Африку, всех женщин, все танцы, всю жизнь, у меня на глазах, а при мне не было этого чертового аппарата, а за спиной у меня Звезда смотрела на все это и спрашивала, Что, нравится, нравится, и вдруг поднялась со своего трона у стойки, когда танцовщица еще не довела румбу до конца, и пошла к проигрывателю, к рубильнику, приговаривая, Тоже мне выдумает, и отключила его, чуть не вырвала с яростью, ругань текла у нее изо рта, как пена, и сказала, Все, а теперь будет музыка. И без музыки, я имею в виду, без оркестра, без аккомпаниатора она запела неизвестную, новую песню, она лилась у нее из груди, из двух ее огромных титек, из ее брюха, из бочки, из этого чудовищного тела, и едва-едва я смог вспомнить сказку про кита, который пел в опере, потому что она вкладывала в песню что-то еще, не только приторное, фальшивое, сентиментальное, притворное, никакой дурацкой слащавости, никакого идущего на продажу feeling’а, вместо этого настоящее чувство, и голос ее струился нежно, вязко, как масло, густой голос, текущий из всего ее тела как плазма, и внезапно я содрогнулся. Давно уже ничто так меня не волновало, и я начал улыбаться вслух, потому что узнал песню, начал смеяться, хохотать, это была «Бессонная ночь», и я подумал, Агустин, ничего ты не изобрел, ничего не сочинил, эта тетка сейчас сочиняет твою песню: приходи завтра, забирай ее, записывай и по новой ставь на ней свое имя: «Бессонная ночь» рождается сегодня ночью.

Звезда пела дальше. Она была неутомима. Кто-то попросил «Пачангу», и она, замерев, выставив одну ногу вперед, ровные валики жира на руках над целым волнующимся морем жира на бедрах, постукивая об пол сандалией, которая, как лодка, терпела крушение в океане жира, раскатисто и мерно ударяя подошвой в пол, нависая потным лицом, рылом дикого зверя, лесного вепря, истекая потом с усов, бросая вперед все уродство своего лица, глаз, сузившихся, злобных, затаившихся под бровями, да и не бровями вовсе, а просто двумя козырьками жира, подведенными шоколадным темнее кожи, все лицо впереди нескончаемого тела, она ответила, Звезда поет только болеро, и добавила, Хорошие песни, с чувством, такие, что идут от сердца на язык, а с языка тебе в уши, милая, чтоб ты знала, и она запела «Нас», сочиняя для Неудачника Педрито Хунко, превращая его плаксивую вещицу в настоящую, мощную песню, полную тяжелой и правдивой тоски. Звезда пела дальше, она пела до восьми утра, пока официанты не стали все прибирать, и один из них, с кассы, сказал, Сворачиваемся, родные, и он вправду хотел так сказать, родные, а не просто ляпнул, сказал «родные», а имел в виду совсем другое, нет, он на самом деле хотел сказать «родные», он сказал, Родные, нам закрываться надо. Но еще до того, чуть раньше, один гитарист, хороший гитарист, тощий, сухенький тип, мулатик, простой и порядочный, работать он не работал, уж очень был скромный и без выкрутасов и очень добрый, но отличный гитарист, умел по-особому сыграть какую угодно модную песенку, будь она даже дешевка дешевкой, он умел выудить чувство со дна гитары, перебором достать до сердцевины любой песни, любой мелодии, любого напева, он был одноногий, носил деревянную ногу, а в петлице — гардению, всегда, мы его ласково называли Голубчик Нене, в шутку, ну, как всех этих певцов фламенко зовут Голубчик Сабикас, или Голубчик из Утреры, или Голубчик из Пармы, Голубчик Нене сказал, попросил, Можно тебе разок подыграть болеро, Звезда, и Звезда очень горделиво, поднеся руку к груди и ударив два или три раза по своим огромным титькам, Нет, Голубчик, нет, сказала она, Звезда всегда поет сама, музыка ей ни к чему. После этого она как раз спела «Злую ночь», свою знаменитую пародию на Кубу Венегас, мы все чуть не полегли со смеху, а потом спела «Ночь и день», а потом кассир велел расходиться. И раз ночь уже кончилась, мы разошлись.

Звезда попросила меня отвезти ее домой. Велела подождать минутку, пока она кое-что заберет, и вынесла пакет, и когда мы садились в машину, а у меня такой английский спортивный автомобиль, и, еще не устроившись как следует, впихивая свои триста фунтов на сиденье, куда не помещалась даже одна ее ляжка, она сказала мне, положив пакет посередине, Это туфли, мне подарили, и я взглянул на нее и понял, что она нищая как не знаю кто, и мы поехали. Она жила у одной пары актеров, то есть один был актер, его звали Алекс Байер. На самом деле этого парня так не зовут, а зовут Альберто Перес, или Хуан Гарсиа, или как-то так, но он выбрал себе имечко Алекс Байер, потому что таких типов всегда зовут Алексами, а Байера он слизал с компании «Байер», ну, которая лекарства делает, так вот, некоторые его не называли, например народ из кафе Радиоцентра, его приятели, его не называли Алекс Байер так, как он это произносил: А-лекс Ба-йер, заканчивая программу, а называли, да его и сейчас так величают, Алекс Аспирин, Алекс О’кей, Алекс Касторка, в таком духе, и все знали, что он голубой, в общем, он жил с одним врачом, жили, как нормальные муж с женой, открыто, и везде ходили вместе, везде-везде ходили за ручку, и Звезда жила там, у них дома, была у них кухаркой и служанкой и готовила им обедики и стелила им постельку и наливала им ванночку и так далее и тому подобненькое, а если она и пела, так ради собственного удовольствия, ради чистого наслаждения, пела, потому что ей хотелось, потому что она любила петь в «Лас-Вегасе» и в баре «Селеста» или в «Кафе Ньико» или в любом другом баре или кафе или клубе, которых столько в районе Рампы. В общем, я вез ее на машине, утром, жутко довольный, хотя нормальные люди чувствовали бы себя глубоко несчастными, или им было бы неловко или просто неудобно везти эту огромную негритянку в своей машине, поутру выставляя ее на показ всему честному народу, а все идут на работу, работают, шагают, садятся в автобусы, заполняют улицы, наводняют всё: проспекты, проезды, улицы, переулки, снуя между домами, будто суматошные колибри. Я вез ее к ним домой, туда, где она, Звезда, работала кухаркой, служанкой и уборщицей. Приехали.

Это была тихая улица в Ведадо, и люди там еще спали, еще видели сны, еще храпели, и я стал глушить мотор, убрав ногу с педали и наблюдая, как нервные стрелки спидометра возвращаются к мертвой точке покоя, и видел в стекле часов отражение своего усталого лица, по-утреннему постаревшего, побежденного ночью, когда вдруг почувствовал ее руку у себя на ляжке: она положила свои пять сарделек мне на ляжку, ее пять колбас украшали мой окорок, ее рука у меня на ляжке, и эта рука закрывала ляжку целиком, и я подумал, Красавица и чудовище, и, подумав про красавицу и чудовище, улыбнулся, и тут она мне сказала, Пойдем, я одна, сказала она, Алекса и его врача прикроватного, сказала она и засмеялась смехом, который мог бы пробудить ото сна, от кошмаров или от смерти всю округу, сказала она, дома нет, они на пляж уехали, на уикен, заходи, мы будем одни, сказала она мне. Я ничего в этом не увидел, никакого намека, ни сексуального, никакого, но все равно ответил, Нет, мне надо ехать, сказал я, на работу надо и поспать, а она ничего не сказала, просто сказала, Ладно, и вылезла из машины, точнее, начала операцию по выходу из машины, и полчаса спустя, клюнув носом и проснувшись, я услышал, как она сказала, уже с тротуара, ставя вторую ногу на тротуар (когда она угрожающе склонилась над машиной, чтобы забрать пакет с туфлями, одна выпала, и это были не женские туфли, а ношеные мужские ботинки), она сказала, Знаешь, а у меня сын есть, она не оправдывалась, ничего не объясняла, просто поставила в известность, она сказала, Знаешь, он у меня дурачок, но я его ой как люблю, сказала она мне и ушла.

Первый

Вы будете смеяться. Нет, вы не будете смеяться. Вы вообще никогда не смеетесь. Не смеетесь, не плачете и ничего не говорите. Просто сидите себе и записываете. Знаете, что говорит мой муж? Что вы — Эдип, а я — сфинкс, только я ничего не спрашиваю, потому что ответы мне уже ни к чему. Теперь я просто говорю, Слушай или я тебя сожру, и рассказываю, и рассказываю, и рассказываю. Я рассказываю все. Даже чего не знаю и то рассказываю. Поэтому я — сфинкс, чуждый тайн. Так говорит мой муж. Очень образованный человек мой муж, очень одаренный человек, очень умный. Только в одном он промахнулся — в том, что я здесь, а он там, где бы это «там» ни было, и я говорю, а вы слушаете, а когда он приходит домой, он садится и читает или обедает и заводит музыку в своей комнате, в той, которую он зовет студией, или говорит мне, Одевайся, в кино пойдем, и я руки в ноги и одеваюсь, и мы выходим из дому, и опять он ничего не говорит, потому что он за рулем, только качает головой и отвечает «да» или «нет» на все, что я ни спрошу.

Вы не знали, что мой муж — писатель? Ну конечно, знаете, вы ведь всё знаете. А вот, наверное, не знаете, что мой муж написал рассказ про всех вас. Нет, не знаете, не знаете. Очень забавный рассказ. Про одного психиатра, который разбогател, но не потому, что у него все клиенты — миллионеры, а потому, что ему как расскажут сон, он тут же раз — и ставит на какой-нибудь номер в лотерею. Вот кто-нибудь расскажет, что ему приснилось, будто он видел черепаху в пруду, психиатр тут же раз — и звонит своему человеку и говорит: Панчо, пять долларов на шестерку. Или другой человек расскажет, что видел во сне коня, — он звонит и говорит: Панчо, десять на единицу. Или еще кто-нибудь расскажет, что ему снится бык, стоящий в воде, а в воде будто бы полно креветок, он тут же звонит Панчо и говорит: Старик, пять на шестнадцать и еще пять на тридцать на всякий пожарный. И этот психиатр в рассказе всегда выигрывает, потому что его клиентам каждый раз снится тот номер, который выпадет, и однажды он выигрывает главный приз и уходит на пенсию и живет припеваючи до конца своих дней, разгадывая кроссворды у себя дома, а дом у него — дворец в форме кушетки! Ну, как вам? Симпатично, правда? Но вы всё не смеетесь. Иногда я думаю, что это вы сфинкс. И мой муж тоже мало смеется. Он смешит других своими рассказами и своей колонкой в газете, но сам смеется нечасто.

А вы знаете, что у меня тоже есть рассказ про психиатра? Нет, не знаете, потому что я его не записывала, я эту историю никогда никому, кроме мужа, не рассказывала. Это случилось в первый раз, когда я решила сходить к психиатру. В первый или во второй раз? Нет, не в первый. Да, в первый. Я два раза сходила на прием. У этого психиатра в приемной была ненавязчивая музыка. Представьте себе, ненавязчивая музыка. Помню, песня кончалась, проходило какое-то время, и вот вы уже снова ее узнавали, потому что она крутилась по новой. Это был какой-то беспрерыв. Можно так сказать, беспрерыв? Прием начинался, и я сидела там и слушала музыку, поджидая своей очереди, и потом, когда моя очередь подходила, музыка все играла, и даже когда я уходила уже к вечеру и секретарша, наряженная медсестрой, улыбалась мне — «счастливо» — во все шестьдесят четыре зуба и говорила До встречи, вся из себя уверенная, что завтра я опять приду на прием, эта чертова музыка и не думала кончаться. Иногда это были аргентинские танго, шаг вперед и три назад, или американские румбы. Или на самом деле ненавязчивая музыка, непонятно, откуда она берется, не только из какого места в доме, но и вообще из какого места. И вот я уже два раза подряд ходила туда послушать эту музыку и этого врача с рожей, как у крокодила, и в очках, который все расспрашивал и расспрашивал и расспрашивал. А уж что он спрашивал. Задавать такие неприличные вопросы, это еще надо уметь. Вы меня простите, но я думаю, что не в пример психиатру моего мужа, психиатру из рассказа моего мужа, этот психиатр после моего сеанса шел к себе и, простите, дрочил или уж я не знаю. А может, когда я уходила, туда к нему заходила медсестра, он ей все пересказывал, она заводилась, и они прямо на кушетке вместе дрочили. У меня грязные мысли, это правда. Вот и муж так говорит. Но не грязнее, чем у того психиатра. В первый день он дал мне книжечку, чтобы я записывала все, что придет на ум, дома. Потом я должна была ему ее показывать. В первый раз в первый класс. Я брала книжечку, записывала все, что приходило на ум, не то, что со мной происходило, я-то думала, он это имел в виду, а то, что приходило в голову, то, о чем я думала или думала, что думаю, а потом он все это читал, спокойно так, читал и перечитывал и, пока читал, щипал себя за губу, точнее, за черную полоску над губой, такие у него были усы, и качал головой взад-вперед. Прочитает и скажет, Превосходно, а больше ничего не скажет. На третьем сеансе он вдруг раз — и садится ко мне на кушетку, чуть ли не на ноги мне усаживается. Я подскакиваю как ужаленная, и тогда он мне говорит, Не бойтесь, сеньора, говорит, Я, говорит, — специалист. Ах специалист, говорю, говорю я себе, по нахальству вы специалист, вот вы кто, но ему ничего не говорю, а сажусь, ноги вместе, руки на коленки. Никуда не смотрю, только в пол, и так мы чуть-чуть посидели, а потом, чувствую, он привстал и передвинулся, почти на меня сел, прямо так прижался, буквально сел мне на коленки. Мне так показалось, честное слово. Я закрыла глаза и стала подыматься, но совсем подняться не смогла, и получилась какая-то глупость. Я снова села на кушетку, но подальше, а он снова подсел ближе ко мне, и я снова отодвинулась и села подальше, а он снова ко мне прижался. Так мы и елозили, пока не переползли через всю кушетку, и ни один не сказал ни слова. Мне казалось, что край кушетки — это утес, и так было трудно удержаться на нем, как будто и вправду я висела над пропастью. Тогда я встала и, уж не знаю, как у меня прорезался такой тоненький, как у старушенции, голосок, сказала этому типу, Простите, доктор, но у вас вся кушетка вышла, развернулась и ушла. Мой муж чуть не умер со смеху, когда все это услышал, и сказал, что хорошо бы про это написать рассказ, только и всего. Но когда я опять стала чувствовать себя так, как сейчас, он снова завел эту волынку насчет психиатра, пока не отправил-таки меня еще к одному. Этот был последователь школы рефлексов. Павловианец, как он себя величал. Еще он был последователь школы гипноза. Гипноза, он говорил. И так глазами стрелял, вылитый Валентино. Смотрел он так на меня, смотрел, с месяц приблизительно. В книжечку ничего записывать не заставлял, на кушетку не укладывал, кляксы не показывал, ничего такого. В конце концов месяца через полтора он мне вдруг заявляет, Вы нуждаетесь в таком мужчине, как я. Уверенно так, будто кандидат на выборах. Почти как: Гавана нуждается в таком мэре, как я. Я рассказала мужу, и знаете, что он мне ответил? Придется тебе написать книгу под названием Мой психиатр, кушетка и я. Остроумный у меня муж. И все же это он меня всегда отправляет к психиатру.

А вы консевратор, доктор? Надо говорить консерватор, верно? Я просто спрашиваю, потому что не вижу у вас тут ни кушетки, ни большущего кресла у стенки, ничего такого, а вы ведь не рефлексолог, я знаю. Хоть не бросаете таких взглядов, как павловианцы, и то спасибо. Ага, вот теперь вы улыбаетесь. Нет, правда, доктор, я вам серьезно говорю: знаете, на этот раз я сама решила прийти к вам на прием.

Она пела болеро

Ах, «Фельове» по радио пели «Манго Мангуэ», и музыка, скорость и ночь окутывали нас, будто хотели уберечь, закатать в вакуумную упаковку, и она сидела со мной рядом, напевала, выстукивала ритм какой-то мелодии, и она была не она, то есть не Звезда, а Магалена, или Иренита, или, наверное, Миртила, короче, точно не она, потому что я уж как-нибудь отличу кашалота от сардинки или вуалехвоста, возможно, рядом сидела Иренита, она как раз была вуалехвостом, с ее конским хвостиком, ослиным хвостом, белобрысым ее расхристанно-утянутым пучком и рыбьими зубками, торчащими из ротика, не из огромной китовой пасти Звезды, в которой плескался океан жизни, но что для тигра лишняя полоска? Эту полоску я подобрал у «Пигаля», по пути в «Лас-Вегас», поздно ночью, она стояла одна под фонарем и крикнула мне, когда я притормозил, Задержи свой бег, Бен Гур, я подкатил к тротуару, и она спросила, Куда едешь, красавчик? и я сказал, В «Лас-Вегас», а она спросила, не подкину ли я ее чуть дальше, Куда это, спросил я, а она, На ту сторону границы, Куда-куда? а она, Ну как переедешь Тексас, она сказала Тексас, а не Техас, за это я и решил ее подвезти, ну и за кое-что другое, теперь в машине стало хорошо видно, еще в свете фонаря я разглядел ее огромные груди, пляшущие под блузкой, и спросил, И это все твое? пошутил, понятно, а она ничего не ответила, просто распахнула рубашку, потому что на ней была мужская рубашка, а не блузка, расстегнулась и подставила ветерку нет, не грудь: огромные буфера, круглые, полные и с острыми сосками, розовые, белые, серые, а потом опять розовые в свете проносящихся улиц, и я не знал, куда смотреть, вперед или вбок, и тут я струхнул, как бы нас не увидели, как бы не остановила полиция, потому что, будь хоть двенадцать, хоть два часа ночи, народ все равно по улицам шляется, и я проскочил Инфанту на шестидесяти, у ларька с устрицами закусывали люди, а ведь есть взгляды стремительнее звука и прицельнее фоторужья Марея, я услышал, какой там поднялся гам и как орут Дыньки на базар! и я дал газу и на всех парах пролетел Инфанту и Карла Третьего, а Угол Техаса скрылся за поворотом на Хесус-дель-Монте, а на Агуадульсе я плохо повернул и чуть не впилился в десятку автобус и мы подкатили к «Сьерре», куда этой девице, которая теперь невозмутимо застегивает рубашку перед кабаре, и надо было, и тут я говорю, Ну что, Иренита, а рукой тянусь к одной из дынь, что так на базар и не попали, раз никто не снес, а она мне и говорит, Я не Иренита, а Ракелита, но ты меня называй не Ракелита, а Манолито Бычок, так меня зовут друзья, и убрала мою руку и вышла из машины, Надо выяснить, нельзя ли по второму разу креститься, сказала она мне и перешла улицу, где у входа в кабаре стояла куколка, чудо, а не девочка, ждала ее, и они взялись за руки и расцеловались и о чем-то зашушукались там у входа, под вывеской, которая зажигалась и гасла, и я их видел и не видел и видел и не видел и видел и я вышел из машины, перешел улицу к ним и сказал, Манолито, и она меня перебила, а это вот Пепе, показывая на свою подружку, которая смотрела на меня очень серьезно, но я ответил, Приятно познакомиться, Пепе, и она улыбнулась, а я продолжал, Манолито, сказал я, за ту же цену прокачу тебя обратно, она сказала, мол, не интересуюсь, и, — поскольку я не хотел заходить в «Сьерру», потому что не имел ни малейшего желания столкнуться с мулатом Эрибо, или с Бени, или с Куэ и чтобы они развели всякую музыкальную заумь, которая уместнее была бы в «Лисеуме», или в обществе «Друзей Родины», или у Карпентьера, тоже мне разговор о музыке, сплошной расизм: две четвертных, черных, как их еще называют, — это все равно что одна половинная, белая, или нет, но уж черная с точкой, негритянка с изюминкой, и в одиночку может с белой потягаться; а вот синкильо — чисто кубинский ритм, нет такого ни в Африке, ни в Испании, а бой барабанов есть прародительский звон (как выражается Куэ); а на клавес уже никто не играет на Кубе, но они всегда звучат в голове истинного музыканта, и от истинного музыканта они переходят к истине как таковой, к потаенному вообще, и распинаются о гаданиях, о сантерии, о ньяниго и о призраках, которые являются людям не в заброшенных домах и в полночь, а средь бела дня во время репетиции, и о пианино, которое играло само по себе в студии радио «Прогресо», когда умер Ромеу, и обо всем таком, от чего я не смогу потом уснуть, если придется спать одному, — я развернулся и пошел к машине, не забыв при этом вежливо распрощаться с Пепе и Манолито, Пока, девушки, и уехал.

Встав у «Лас-Вегаса», я подошел к кофейному ларьку и повстречался там с Ласере и сказал ему, Здоров, Роландо, как оно, а он ответил, Все путем, приятель, и мы разговорились, я объявил, что собираюсь снять его вот так, за чашкой кофе, как-нибудь вечером, потому что выглядел Роландо шикарно, настоящим певцом, настоящим кубинцем, самым что ни на есть настоящим гаванцем в своем белом тиковом костюме и маленькой соломенной шляпе, надвинутой так, как одни только негры умеют надвигать, кофе он пил с превеликой осторожностью, чтобы не залить безупречный костюм, слегка отклячившись назад, тянулся губами, в одной руке чашка, а другая на прилавке, пил по глоточку, и я попрощался с Роландо, Давай, сказал я, а он ответил, Не пропадай, приятель, и только захожу я в клуб, как угадайте — кто попадается мне в дверях. Не кто иной, как Алекс Байер, идет мне навстречу, машет и говорит, А я тебя ждал, весь из себя такой изящный, культурный, элегантный, и я говорю, Кого, меня? а он мне, Да, тебя, а я, Хочешь заказать фотосессию? а он, Нет, хочу с тобой переговорить, а я, Ну, говори, раз так, а то поздно будет, а сам думаю, дойдет до скандала или нет, с этими никогда не знаешь, к примеру, когда Хосе Мохика был в Гаване, он гулял по Прадо под ручку с двумя актрисами, или певицами, или просто знакомыми девушками, и какой-то тип со скамейки крикнул ему вслед: Пока, три красавицы, и Мохика с очень серьезным видом, как и положено мексиканскому актеру, чеканно, как будто на сцене, прошагал к скамейке и осведомился, Что вы сказали, сеньор, а парень ему, Что слышал, сеньора, и тут Мохика, он же был огромного роста (может, и сейчас такой, он жив еще, но люди всегда к старости усыхают), поднимает его над головой на вытянутых руках и швыряет на мостовую, точнее, на газон между оградой бульвара и мостовой, и пошел дальше гулять как ни в чем не бывало, непринужденно и ослепительно, будто исполняя своим мохиканским речитативом «Поклянись мне», в общем, не знаю, может, Алекс подумал о том же, что и я, или о том же, что и Мохика, или просто подумал, сам по себе, только он залучился улыбкой и сказал, Пошли, а я, У стойки сядем, а он покачал головой, Нет, про это лучше на улице, а я, Ну, давай тогда в машине моей, а он снова отнекался, Нет, давай прогуляемся, такая прекрасная ночь, и мы двинулись по улице Пэ, идем, и он вдруг опять, Хорошо гулять по Гаване такой ночью, правда ведь, я киваю и, Да, конечно, вроде прохладно, Да, отвечает, прохладно, так чудно, я часто гуляю, нет лучшего тоника для физического и духовного здоровья, а пошел бы ты, думаю, делать больше нечего, кроме как шататься тут со мной и корчить из себя сраного гуру.

Мы шагали, и навстречу нам из темноты вышел Хромой с Гардениями, на костыле, с лотком гардений и этаким особым «доброй вам ночи», исполненным учтивости и известной тонкости, более искренней, чем может показаться, а на следующем перекрестке я услышал пронзительный, гнусавый, безжалостный голос мексиканского пастуха Хуана Чарраскеадо, распевающего единственную строчку из песенки о себе же, в стотысячный раз, Обрати внимание, обрати внимание и обрати внимание, Обрати внимание, обрати, чтобы ему кидали мелочь в пропотевшее сомбреро, с которым он настырно обходит местных завсегдатаев, создавая некую нервозность в обстановке, впрочем, слабенькую, поскольку каждый знает, что Хуан больной на всю голову. Мне попалась на глаза вывеска ресторана «Гумбольдт Клуб», и я подумал о Звезде, она всегда там столовалась, и о том, что сказал бы прославленный барон, заново явивший миру Кубу, если бы узнал, что его свели к названию одного ресторана, одного бара и одной улицы в этом краю, который он если и не открыл, то уж приоткрыл всяко. Бар «Сан-Хуан» и клубы «Тикоа», «Ворона и лисица» и «Иден Рок», куда однажды по ошибке спустилась пообедать негритянка, а ее выперли, слили, под тем соусом, что она не из сливок общества, где она, а где сливки, и тогда она принялась вопить ЛитлРокЛитлРокЛитлРок, потому что заваруха с губернатором Фобусом была тогда на слуху, и разразилось черт знает что, и «Грот», где у всех глаза светятся, этот бар, он же клуб, он же бардак, населен глубоководными рыбами, и «Пигаль», или «Пигяль», или «Пигаллль», так и так и так говорят, и «Вакамба Селф Сервис» и «Маракас» с английским меню и меню в витрине с неоновыми китайскими буквами, Конфуций ногу сломит, и «Сибелес» и «Кольмао» и отель «Фламинго» и «Фламинго Клуб», и на углу Н и Двадцать пятой я замечаю четырех стариков в майках, играющих в домино под фонарем, и улыбаюсь, смеюсь даже, а Алекс спрашивает, над чем это я смеюсь, а я, Да ни над чем, а он, А я знаю, над чем ты смеешься, а я, Ну-ка, а он, Над поэтичностью этой четверки, и я думаю, Ды ты, бля, эстет, как Бетет, был такой у нас в газете, испанец, вел культурную хронику, и всякий раз, когда его называли корреспондент Бетет, он отвечал, Какой к хренам Бетет, я эстет, в итоге все его стали звать Ебтет, до ебт он был охоч, что правда, то правда. И тут я соображаю, что Алекс так ничего и не сказал, и напоминаю ему, а он говорит, не знает, как начать, а я, мол, чего проще, Начинай с начала или с конца, а он, Вот ты журналист, а я ему, Нет, вообще-то фотограф, Но работаешь на газету, это он мне, а я, Ну да, на газету, есть грех, а он, Ладно, начну с середины, а я, Ладно, а он, Ты ведь не знаешь Звезду, а распускаешь ложные слухи, так что давай я расскажу, как все есть на самом деле, и я не обижаюсь ни капельки и вижу, что и он ни капельки не обижен, и говорю, Отлично, можешь начинать.

Второй

Там было три санатория, все рядом друг с другом, и я зашла в крайний, на открытую террасу с деревянным полом, у стенки стояло много кресел, в которых люди дышали свежим воздухом и разговаривали и спали. Я кого-то спросила, уже не помню кого, и мне сказали посмотреть на пляже. Я вышла на улицу, солнце жутко пекло. Все кругом было белое от солнечного света, трава пожухла. К пляжу нужно было идти налево, подальше, я пошла и вышла на спокойный пляж, волны там выбегали далеко на берег и возвращались в море и снова тихо наползали. На берегу играла собака, но потом она вроде бы уже не играла, потому что вдруг побежала через весь пляж и сунула морду в воду, и тут я увидела, что от нее валит дым: валит дым от морды и от спины и от хвоста, прямо как от факела. А потом был деревянный дом, очень бедный, справа, а небо, которое минуту назад было как теплой зимой, посерело, и по нему шла туча, всего одна, пухлая такая, большущая и мягкая, и ветер дул, а дождь шел или нет, не знаю. Смотрю, прибежали еще две собаки, сначала ко мне, от них тоже шел дым, а потом в воду. Потом они, по-моему, пропали. Я завернула за угол дома, потом за другой, потом за третий и увидела двух или трех собак, они крутились вокруг костра и совались в него мордами и старались что-то оттуда вытащить. Одна за другой, обожжется и убегает к морю, море теперь было вдалеке. Я подошла и увидела, что в костре еще одна собака, горит огнем, громадная, валяется в костре кверху лапами, вся вздулась, и некоторые места, лапы там, обуглились, и ни хвоста, ни ушей не было, наверное, совсем обгорели.

Я стояла и глядела на горящую собаку, а потом вроде бы решила зайти в дом, через дверь, которая выходила на площадь, где жгли эту собаку (потому что это была площадь, а собака горела на куче песка), сказать кому-нибудь. Я постучала, никто не ответил, и тогда я открыла дверь. Внутри, прямо у входа, стояла огромная собака, почти с теленка, с косматой головой и острыми ушами, грязно-серая, страшенная. Глаза у нее, по-моему, были красные или, может, светились, потому что в комнате или в зале было очень темно. Когда я приоткрыла дверь, она поднялась, зарычала и пошла ко мне. Я уже хотела закричать, но тут поняла, что она идет мимо меня, отпихивая всей тушей дверь. Она побежала к куче, где горела собака, и все ей нипочем, сунулась прямо в огонь и стала кусать ту собаку. Я помню, она стояла с куском дымящегося мяса в зубах. Потом снова схватила ту собаку и подняла ее, а та была почти такая же большая, да и то только потому, что у нее некоторых кусков не хватало, сгорели. Живая собака вскинула мертвую над огнем, подняла ее без труда и побрела с ней назад к дому, и ни одна часть тела мертвой не волочилась по земле. Наверное, они прошли совсем рядом со мной — я стояла как вкопанная, — но я ничего не почувствовала.

Она пела болеро

Ты несправедлив, сказал Алекс, и я хотел было возразить, но он перебил, Нет уж, позволь мне рассказать, и, честное слово, сам поймешь, что несправедлив, и я позволил ему рассказать, позволил ему рассказывать округлым, прекрасным, ухоженным голосом, который произносил все «с» и все «д» и все «р» как настоящие «р», и, слушая, я начал понимать, почему он такой знаменитый актер на радио и каждую неделю получает тысячи писем от разных женщин, я понимал, почему он отказывается от всех предложений, и еще я понял, почему он любит разговаривать, рассказывать, толковать: он был Нарцисс, роняющий слова в заводь беседы, и с наслаждением купался в звуковых волнах, которые сам и распространял. Это голос сделал его голубым? Или наоборот? Или просто в каждом актере прячется актриса? Ах, не гожусь я задавать вопросы.

Ты не знаешь, о чем говоришь, сказал он мне, мы и все, ничего не уточнил, мы не хозяева Эстрельи, или Звезды, как, я знаю, ты ее называешь. На самом деле, мы Полифемовы овцы. (Красиво, правда? Так надо было это слышать.) Она заправляет в доме. Никакая она не служанка, ничего подобного, она — непрошенная жилица: зашла как-то, полгода назад, мы пригласили, услышали, как она поет в баре «Селеста»: я ее и пригласил выпить с нами. Она осталась ночевать и проспала весь день, а вечером ушла, не сказав ни слова, но на следующее утро уже снова стучалась в дверь. Она поднялась, легла в комнате, которую мы ей выделили, в моей студии, кстати сказать, я там рисовал, потом перенес студию в комнату прислуги на чердаке, — пока мы в отпуск ездили, она рассчитала служанку, которая у нас работала тыщу лет, и привела в дом повара, молоденького негра, он ее во всем слушался и каждый вечер куда-нибудь с ней ходил. Нет, ты вдумайся. Несессер за ней таскал, а по тем временам за несессер у нее могла сойти драная камуфляжная сумка или целлофановый пакет из магазина «Энканто», и они шатались по ночным заведениям и возвращались утром. Пока мы его не выгнали. Это, конечно, уже потом было. Через неделю она нам наплела про своего ребенка-инвалида и, воспользовавшись нашим сочувствием — мимолетным, надо заметить, — попросила приютить ее, раз попроситься пожить она не могла, ибо и так уже неделю жила. Мы ее приютили, как она выражается, а через несколько дней она попросила на время ключ, мол, «чтобы не беспокоить», и на следующий день вернула, но беспокоить больше не беспокоила, потому что больше не стучалась. А знаешь почему? Потому, что сделала дубликат и ключ у нее был теперь свой.

Тебя, как и нас, растрогала эта сказочка про сына-идиота? Так это неправда, могу тебе сообщить: нет у нее никакого ребенка, ни дебила, ни вундеркинда. Это у мужа ее есть дочка, лет двенадцати, совершенно нормальная. Ему пришлось отослать ее в деревню, а то Эстрелья ей всю жизнь отравила. Она замужем, вот это точно, за лоточником с пляжа Марианао (он запнулся, потому что чуть было не сказал Марианадо), она из него, доходяги, деньги тянет, ездит к нему и ворует хот-доги, яйца и фаршированную картошку, а потом съедает это все у себя в комнате. Должен тебе сказать, ест она, как полк солдат, а платим за все мы, и всегда ей мало, так голодной и остается. Вот поэтому она громадная, как бегемот, и так же, как он, — амфибия. Моется по три раза в день: когда возвращается утром, в полдень, когда просыпается к обеду, и вечером перед уходом, потому что потеет она!.. с нее течет, как будто у нее не проходит жар, и вот так всю жизнь проводит в воде: потеет, пьет и моется. И все время поет: приходит домой — поет, в душе поет, наряжается перед выходом — поет, всегда поет. Утром, когда она заходит в дом, ее слышно еще до того, как запоет, потому что она виснет на перилах, а ты знаешь, какие в старом Ведадо бывают мраморные лестницы с железными перилами. И вот она поднимается, уцепившись за перила, и они по всей лестнице дрожат и качаются, и, как только железяки начинают постукивать о мрамор, она запевает. Мы имели тысячу и одну проблему с соседями, но ей говорить бесполезно, не желает вникать. «Завидуют — говорит, — все завидуют. Вот увидите, как они передо мной станут стелиться, когда я прославлюсь». Потому что она помешана на славе, и мы тоже помешаны на ее славе: мы спим и видим, как она прославится и наконец уберется отсюда со своей музыкой или со своим голосом, — она всегда говорит, что ей не нужна музыка, чтобы петь, музыка у нее внутри, — уберется со своим голосом куда подальше.

Когда она не поет, она храпит, а когда не храпит, разносит по всему дому запах духов, в которых купается, потому что она не душится, — это «Парфюмом-то Тысяча Восемьсот», представь себе, хоть и нехорошо с моей стороны так отзываться о спонсоре моего Сериала в Час Пополудни — нет, она им поливается, как в душе; ей удержу нет, и тальку столько же на себя изводит, сколько духов и воды, а как она ест, милый, не по людским меркам, смею тебя уверить, не по людским. (И перед вами один из немногих кубинцев, которые умеют вот так выразиться: «смею тебя уверить», смею вас уверить.) Ты видел, какие у нее валики мяса, жира на шее? Так присмотрись в следующий раз — и увидишь: в каждой складке корка из талька. Она помешана еще и на приятных запахах, целый день обнюхивает себя и поливается дезодорантом и духами и выщипывает и бреет волосы от бровей до подошв, клянусь, не преувеличиваю, мы один раз пришли домой не вовремя и застали ее голую, она расхаживала в чем мать родила по всему дому, и мы хорошо, к несчастью, рассмотрели, она вся — огромный ком плоти без единого волоска. Поверь мне, твоя Звезда — это сила природы или больше того, она — космическая стихия. Ее единственная слабость, хоть что-то человеческое — это ноги, не с виду, а потому что они у нее болят, плоскостопие, и она стонет, это единственное, из-за чего она страдает, стонет и кладет ноги повыше, стонет, стонет, и уже почти начинаешь жалеть ее, проникаешься, как она встает и принимается орать на весь дом: «Все равно я прославлюсь! Я прославлюсь! Прославлюсь, бля!» Знаешь, кого она не любит? Стариков, ей нравятся только молоденькие, в мальчишек она влюбляется как кошка; в импресарио, которые станут на ней наживаться, когда она прославится, будут звать ее черномазой или насмехаться при ней над неграми, будут делать жесты, которых ей не понять, смеяться неизвестно над чем, будут говорить какими-то загадками, а она не сможет разгадать ipso facto. И все это кончится ничем. Я знаю, что ты скажешь, прежде чем признать мою правоту: она безнадежна — в этом ее величие. Все так, но величие, кроме как в классических трагедиях, дорогой мой, невыносимо.

Я ничего не забыл? Ах да, хотел тебе сказать, что предпочитаю свободу справедливости. Не верь в то, что есть на самом деле. Будь и дальше к нам несправедлив. Люби Звезду. Но, пожалуйста, помоги ей прославиться, сделай ее знаменитой, избавь нас от нее. Мы будем поклоняться ей, как святой, в мистическом экстазе воспоминания.

СЕСЕРИБО

Экуэ был священен и жил в священной реке. Однажды к реке пришла Сикан. Имя Сикан могло означать «любопытная женщина» — или просто «женщина». Сикан, как и положено женщине, была не только любопытна, но и неблагоразумна. Однако есть ли на свете любопытный, который был бы благоразумен?

Сикан пришла к реке и услышала священный шум, что был известен лишь нам, немногочисленным людям Эфо. Сикан услышала, послушала — а потом поведала. Она все рассказала своему отцу, но тот не поверил, ибо Сикан часто рассказывала сказки. Сикан вернулась к реке и услышала, а теперь еще и увидела. Она увидела Экуэ и услышала Экуэ и поведала об Экуэ. Для того чтобы ее отец поверил ей, она погналась за священным Экуэ с тыквой (в которой носила воду) и изловила его, ведь Экуэ не был создан, чтобы убегать. Сикан принесла Экуэ в деревню в своей тыкве для воды. Тогда отец ей поверил.

Когда немногочисленные люди Эфо (нет нужды повторять их имена) пришли к реке поговорить с Экуэ, они его не нашли. От деревьев они узнали, что его вынудили убегать, что за ним гнались, что Сикан поймала его и унесла в тыкве для воды. Это было преступно. Но позволить Экуэ говорить, не зажав своих непосвященных ушей, поведать его тайну и быть женщиной (а кто же еще мог сотворить подобное?) было более чем преступно. Это было кощунственно.

Сикан заплатила за святотатство собственной шкурой. Она заплатила жизнью, но еще и шкурой. Экуэ умер, одни говорят, от стыда быть уловленным женщиной и от удручения после путешествия в тыкве. Другие говорят, задохнулся на бегу, — определенно, он не был создан, чтобы бежать. Но не были утеряны ни его тайна, ни обычай собраний, ни радость знать, что он существует. Его кожей обтянули экуэ, он волшебный и говорит теперь на праздниках посвященных. Кожа Сикан Неблагоразумной пошла на другой барабан, у которого нет ни палочек, ни ремней и который не должен говорить, поскольку все еще несет наказание тех, кто не умеет держать язык за зубами. По четырем углам у него четыре султана из перьев с четырьмя самыми древними силами. Поскольку он женщина, следует превосходно украшать его, цветами, ожерельями и каури. Но к его коже в знак вечного молчания пришит петушиный язык. Никто не играет на нем, а сам он говорить не может. Он тайна, он табу и называется он сесерибо.

Миф о Сикан и Экуэ

(из афро-кубинских верований)

I

По пятницам в кабаре выходной, так что ночью мы свободны, а эта пятница и вовсе много сулила, потому что должны были запустить танцплощадку под открытым небом в «Сьерре». Получалось самое то — заскочить туда послушать Бени Морэ. А еще в тот вечер в «Сьерре» дебютировала Куба Венегас, и я обязан был прийти туда. Как вы знаете, Кубу открыл не Христофор Колумб, а я. К тому времени как я услышал ее впервые, я уже снова начал играть и везде слушал музыку, слух у меня настроен идеально. Я оставил музыку ради рекламной графики, а еще немного подрабатывал в одном агентстве, где сочиняли в основном эпитафии, а потом, раз уж пооткрывалось столько новых кабаре и ночных клубов, достал из шкафа свою тумбу (тумба под тумбой, все время повторяю это в шутку и каждый раз, повторяя, вспоминаю Иннасио, я имею в виду Игнасио Пиньеро, написавшего ту бессмертную румбу, в которой поется, как один измученный, отвергнутый и мстительный влюбленный написал на могильной тумбе своей возлюбленной (надо слышать, как это поет сам Иннасио) такие слова, перекликающиеся с другой румбой: Не плачь по ней, могильщик, не плачь по ней, всем бандиткам бандитка, могильщик, не плачь по ней) и принялся рьяно репетировать, стучать и за неделю достучался до правильного, сочного, вкусного звука и отправился к Баррето и сказал ему: «Гильермо, я снова хочу играть».

И вот значит, Баррето устроил меня во второй оркестр в «Капри», тот, который играет в перерывах между шоу и после последнего, чтобы народу было подо что потанцевать (тем, кто это любит), или пообжиматься в ритме танца, или посдирать мозоли в ритме шесть восьмых. Кому что нравится.

Тогда-то я и услышал, как кто-то поет за окном, и мне показалось, что в этом голосе есть фишка. Песня («Картинки» Франка Домингеса, да вы знаете, ну эта, Словно во сне, так нежданно, ты подошла, и чудесной той ночью…), то бишь голос шел снизу, а потом я увидел, как вслед за голосом идет высокая мулатка, с хорошими волосами, осанистая, она уходила со двора и снова выходила, развешивала белье. Вы догадались: это была Куба, которую тогда звали Глория Перес, и, само собой, — недаром в рекламе столько оттрубил — я переименовал ее в Кубу Венегас, потому что ни один человек по имени Глория Перес никогда не будет хорошо петь. В общем, эта мулатка, которую тогда звали Глория Перес, и есть Куба Венегас собственной персоной (или наоборот) и, раз она сейчас обретается в Пуэрто Рико, или в Венесуэле, или фиг ее знает где и вообще сейчас не о ней, я могу вот что вам рассказать между делом.

Куба врубилась с ходу: недолго думая, вовремя разругалась со мной, стала встречаться с моим другом Кодаком — фотографом, модным в том году, — а потом с Пилото и Вера (сначала с Пилото, потом с Вера), у которых есть пара неплохих песен, например «Долгожданная встреча», — ее Куба превратила в свое творение. В конце концов она стала жить с Уолтером Сокаррасом (Флорен Кассалис писал в своей колонке, что они поженились: я знаю, что они не поженились, но это не имеет ни малейшего значения, как сказал бы Артуро де Кордова), он умеет обделывать дела и отправил ее в турне по всей Латинской Америке; и в тот вечер на пианино в оркестре «Сьерры» играл он. (Это тоже не имеет ни малейшего значения.) В общем, я пошел в «Сьерру» послушать Кубу Венегас, у которой очень красивый голос и очень хорошенькое личико (в шутку ее называют Идеальный Кубик) и потрясающая фигура, когда она на сцене, и понадеяться, что она меня заметит и подмигнет и мне посвятит «Не говори со мной».

II

Итак, я сидел в «Сьерре» за стойкой, выпивал и болтал о том о сем с Бени. Дайте я расскажу вам о Бени. Под Бени я имею в виду Бени Морэ, а говорить о нем — это все равно что говорить о музыке, так что дайте мне рассказать о музыке. За воспоминаниями о Бени мне пришли на ум прежние времена, дансон «Исора», где тумба следует за двойным перебором контрабаса, заполняющим все время звучания и побеждающим даже самого неутомимого танцора, которому ничего не остается, кроме как покориться скошенной частоте ритма, почти что уходу в пике. Этот тюряжный перебор на контрабасе повторяет оркестр Чапоттина на одной довольно известной сейчас пластинке, записанной в пятьдесят третьем: сьенфуегосский монтуно, гуагуанко, сыгранный как сон, и вот там-то контрабас действительно ведет. Раз я спросил у Чапо, как это у них так вышло, и он сказал (многая лета пальцам Сабино Пеньялвера), что сымпровизировали прямо на записи. Только так и чертится круг музыки счастья в жесткой квадратуре кубинского ритма. Мы говорили об этом с Баррето на радио «Прогресо», когда записывались, он сидел на ударных, а я стучал в свою тумбу и иногда сбивался. Баррето пояснял, что нужно сломать обязательный квадрат ритма, всегда томящийся в собственных рамках, и я привел ему в пример Бени, который своими сонами, своим голосом вырывался из квадратного плена, прокладывая мелодию поверх ритма, заставляя оркестр лететь за собой и делать музыку податливой, как звук саксофона или трубы, как будто этот сон пластичный. Я помню, играл один раз в его оркестре, заменял ударника, моего приятеля — тот меня попросил выручить, потому что хотел, олух, пойти потанцевать! Охренительно было сидеть за спиной у Бени, а он поет, изгаляется, запускает мелодию поверх наших пришпиленных к полу инструментов, а потом вдруг оборачивается и просит тебя ударить точно в этот момент. Ох уж этот Бени!

И вдруг он хлопает меня по плечу и спрашивает: «Старик, это не твоя там краля?» Я не понял, о чем это Бени толкует, да и почти никогда не знаешь, о чем это он толкует, поэтому особого внимания не обратил, но взглянул все же. И знаете, что я там увидел? Я увидел девушку, почти совсем девчонку, лет шестнадцати, которая смотрела на меня. В «Сьерре», что внутри, что снаружи, всегда темно, но я сидел за стойкой, а она была с другой стороны, на воздухе, и между нами стояло стекло. Я внимательно посмотрел на нее и увидел, что она смотрит на меня, тоже внимательно, не оставалось никаких сомнений. К тому же она мне улыбнулась, и я улыбнулся, извинился перед Бени и зашагал к ее столику. Сначала я ее не узнал, потому что она сильно загорела и распустила волосы, выглядела совсем взрослой. На ней было белое платье, закрытое спереди, но с глубоким вырезом сзади. С очень, очень глубоким вырезом, вся спина открыта, виднелась очень красивая открытая спина. Она снова улыбнулась и сказала: «Ты меня не узнаешь?» И тогда я узнал: Вивиан Смит-Корона — и вы сами знаете, что означает эта двойная фамилия. Она представила меня своим приятелям: кое-кто из Гаванского яхт-клуба, кое-кто из «Ведадо-тенниса», кое-кто из «Касино Эспаньол». Стол был неслабый. Во-первых, длинный, как три составленных, а, во-вторых, за ним на железных стульях сидело несколько миллионов, вдавливая в решетчатые сиденья ягодицы, выдающиеся как в социальном, так и в физическом смысле. Никто мной сильно не заинтересовался, а Вивиан была там при ком-то третьей лишней, блюла целомудрие подруги, так что нам удалось перекинуться парой слов, я стоял, она сидела, и, раз уж никто не предложил мне присесть, я сказал ей:

— Выйдем, — в смысле, на улицу перед клубом, куда всегда все выходят поговорить и подышать горячим и вонючим дымом автобусов, когда внутри слишком жарко.

— Не могу, — сказала она, — я с подругой.

— Ну и что? — сказал я.

— Да-не-мо-гу-я, — отрезала она.

Я не знал, что сделать, и торчал там в нерешительности, то ли уйти, то ли остаться.

— Давай встретимся позже, — сказала она потихоньку.

Я задумался, что именно значит «позже».

— Позже, — сказала она, — когда меня отвезут домой. Папа с мамой на даче. Зайди за мной.

III

Вивиан проживала (школа Бустрофедона) в высотке «Фокса», на двадцать седьмом этаже, но познакомились мы с ней не так высоко. Познакомились мы чуть ли не в подвале. Как-то раз она зашла в «Капри» с Арсенио Куэ и моим приятелем Сильвестре. Куэ я знал только по имени, да и то смутно, но вот с Сильвестре мы учились вместе, пока в восьмом классе я не перешел в художественную школу «Сан-Алехандро» — я тогда воображал, что скоро мне придется сменить фамилию на Рафаэль, или Микеланджело, или Леонардо, а энциклопедия «Эспаса» посвятит том моему творчеству. Куэ сначала представил мне свою девушку или свою подружку, длинную и худую блондинку, плоскую как доска, но очень привлекательную — и видно было, что она это знает, — потом Вивиан и, наконец, представил им меня. Утонченный, черт, ни дать ни взять театр. Представлял он по-английски, а потом, чтобы дать понять, кто здесь современник ООН, заговорил по-французски со своей спутницей, или сожительницей, или кем она ему там была. Я ждал, когда же он перейдет на немецкий, или на русский, или на итальянский на худой конец, но он так и не перешел. Так и распинался то по-английски, то по-французски, то на обоих одновременно. Мы (все, кто был в клубе) здорово шумели, шоу шло себе, но Куэ голосил на своем английском и своем французском поверх музыки и поверх поющего голоса и поверх всего того банкетно-именинно-барного гвалта, который вечно стоит в кабаре. Оба, похоже, вовсю старались доказать, что им ничего не стоит болтать по-франглийски без отрыва от поцелуев. Сильвестре углубился в шоу (точнее, в танцовщицу — сплошные ноги и ляжки и груди) так, будто видел это в первый раз в жизни. На «Капри» груши — нельзя скушать. (От нашего Б.) Он предпочитал настоящему сокровищу рядом с собой призрачные сокровища с подмостков. Мне же эти лица и эти тела и эти ужимки были знакомы, как Везалиева анатомия, я был бедуин-кочевник в пустыне секса и потому припал к оазису, принялся разглядывать Вивиан, которая сидела напротив. Она смотрела на сцену, но умудрялась, умница девочка, не поворачиваться ко мне спиной, заметила мой взгляд (трудно было не заметить, я почти дотрагивался глазами до ее белой кожи под платьем) и развернулась поговорить со мной.

— Как, вы сказали, вас зовут? Я не расслышала.

— Так всегда случается.

— Да, все эти формальности все равно что соболезнования, так полагается, но никто их не слышит.

Я хотел уточнить, что так всегда случается со мной, но мне понравился ее такт, а еще больше ее голос, нежный, холеный и приятно низкий.

— Мое имя Хосе Перес, но друзья называют меня Винсент.

Она, кажется, не поняла и удивилась. Мне даже стало ее жалко. Я объяснил, что это шутка такая, пародия на пародию, слова, которые говорит Винсент Ван Дуглас в «Жажде жизни». Она сказала, что не смотрела, и спросила, ну и как, ничего, а я ответил, что картины ничего, а вот фильм так себе, что Керк Ваньког писал как плакал и наоборот, а Энтони Гокуин смахивал на ковбоя из салуна «Отверженные», но в любом случае лучше заручиться профессиональным, мудрым, мозговитым мнением моего друга Сильвестре. В конце концов я сказал, как меня зовут по-настоящему.

— Красиво, — сказала она. Я не стал спорить.

Кажется, Куэ все слышал, потому что высвободился от одного из щупалец костлявого осьминога, своей девушки, и сказал мне:

— Why don’t you marry?[2]

Вивиан улыбнулась, но машинальной улыбкой, почти рекламной гримасой.

— Арсен, — сказала его девушка.

Я воззрился на Арсенио Куэ, не отступавшего:

— Yes yes yes. Why don’t you marry?[3]

Вивиан перестала улыбаться. Арсенио, пьяный, тыкал в нас пальцем и говорил очень громко. Сильвестре даже отвлекся от шоу, но всего на секунду.

— Арсен, — нетерпеливо повторила девушка.

— Why don’t you marry?[4]

Был в его голосе какой-то странный звон, раздраженность, как будто я говорил с его девушкой, а не с Вивиан.

— Арсон, — выкрикнула она. Девушка, а не Вивиан.

— Арсен, — поправил я.

Она вперила в меня яростные голубые глаза, выпаливая всем недовольством, предназначавшимся Куэ.

— Ça alors, — бросила она мне. — Cheri, viens. Embrassezmoi[5], — a это уже Куэ, естественно.

— Oh dear[6], — выдохнул Куэ и позабыл о нас, погрузившись в эти локтевые, лучевые, ключичные, двуязычные. Трехъязычные.

— Что это с ними? — спросил я. У Вивиан.

Она пригляделась и ответила:

— Ничего, просто хотят превратить испанский в мертвый язык.

Мы оба рассмеялись. Мне стало хорошо, и теперь не только от ее голоса. Сильвестре вновь отвлекся от шоу, очень серьезно посмотрел на нас и опять уставился на цепочку грудей, ног, ляжек, выехавшую в стремительной конге на воображаемые рельсы — музыкальную, разноцветную, оглушительную. Номер назывался «Паровозик любви» и шел под «Морскую волну».

— Выйдем мы к морю, где плещутся волны, выйдем к зеленой морской волне, — сказала со значением Вивиан и ткнула девушку Куэ в плечо.

— Qu’est-ce que c’est?[7]

— Закрой французский кран, — сказала Вивиан, — и пошли.

— Куда? — осведомилась девушка Куэ.

— Yes where?[8] — подхватил Куэ.

— В пипи-рум, шери, — сказала Вивиан. Они поднялись и не успели уйти как Сильвестре развернулся внимающей спиной к сцене и почти закричал, бия ладонью по столу:

— Эта дает.

— Кто? — спросил Куэ.

— Да не твоя, другая, Вивиан. Точно дает.

— Вот уж не подумал бы, — сказал Куэ (а он, оказывается, пуританин, надо же), но вовремя добавил: — Потому что с Сибилой — так звали его девушку или кто она ему там, всю ночь я вспоминал и никак не мог вспомнить до сих пор, — совсем другое дело, — сказал он и улыбнулся в усы. — Сибила дает Самому — имея в виду себя, Куэ.

— Нет, Сибила, нет, — сказал Сильвестре.

— Дат, Сибила, дат, — сказал Куэ.

Оба были в стельку.

— А я говорю, другая дает, — повторил Сильвестре. Уже в третий раз.

— На чай, — продиктовал Куэ.

— Да не дает, а дает. Дает, зараза!

Я подумал, что пора вмешаться.

— Ну и славно, старичок, дает и дает. Давай смотри шоу, а то нас выкинут.

— Нас выведут, — сказал Куэ.

— Выкинут или выведут, какая разница.

— Очень большая, — сказал Куэ.

— Огромная, — сказал Сильвестре.

— Нас выведут отсюда, — сказал Куэ, — а тебя отсюда выкинут.

— Это правда, — сказал Сильвестре.

— Что правда, то правда, — сказал Куэ и зарыдал. Сильвестре попытался было его успокоить, но тут на сцену вышла Ана Глорьоса, а он не мог пропустить такую выставку ног и грудей и лукавой порочности, за которой угадывалось почти все. Когда вернулись Вивиан с Сибилой, шоу подходило к концу, а Куэ все еще плакал горючими слезами, уронив голову на стол.

— Чего это он? — спросила Вивиан.

— Qu’est-ce qu’il у a cheri?[9] — пропела Сибила, нависая над своим заплаканным возлюбленным.

— Он боится, что меня выкинут, — сказал я Вивиан.

— Да, да, вот такие у нас случаются сцены, — сказал Сильвестре, а Вивиан вставила поверх его голоса Вне сцены, — всех нас выведут вон, — продолжал он, описывая пьяным пальцем причудливую окружность, — а его, — и нацелил блуждающую указательную стрелу на меня, — вышвырнут с работы, бедолагу.

Вивиан прицокнула сложенными губками в притворном сокрушении, но на самом деле забавляясь, и Сильвестре глянул на нее в упор и чуть было не поднял снова руку, которой стучал по столу, настаивая на легкости поведения Вивиан, но отвлекся на девицу с подпевки, упорхнувшую к выходу, в ночную бездну забвения. Куэ еще порыдал. Когда я шел к оркестру, он продолжал убиваться, теперь за компанию с Сибилой, тоже пьяной, и я покинул столик, дрейфующий в море плача (Арсенио Куэ и К°) и замешательства (Сильвестре) и придушенного смеха (Вивиан), и вышел на сцену, которую теперь опустили до уровня танцплощадки.

Когда я начинаю играть, забываю обо всем. Так что я стучал, выстукивал, наяривал, расходился или сходился с фортепьяно и контрабасом и почти не различал в темноте столика, за которым остались мои плаксивые и смущенные и веселые друзья. Играю и вдруг вижу: Арсенио Куэ, позабыв о своих печалях, пляшет со все еще ухмыляющейся Вивиан. Я не ожидал, что она так хорошо танцует и чувствует ритм, настоящая кубинка. Куэ же позволял ей себя вести, затягиваясь сигаретой «кингсайз» в черном металлическом мундштуке и не снимая черных очков, идя наперекор всем остальным, нагло, самодовольно, дерзко. Они проплыли рядом, и Вивиан улыбнулась мне:

— Мне нравится, как ты играешь, — сказала она, и это «ты» было как еще одна улыбка.

Они несколько раз появлялись у самого оркестра и в конце концов там и прибились. Куэ был совсем косой, теперь он снял очки, чтобы подмигнуть мне, улыбнулся и подмигнул обоими глазами сразу и, кажется, одними губами беззвучно прокричал Дает дает. Музыка, великолепное болеро, «Солги мне», смолкла. Вивиан пошла к столику, а Куэ замешкался рядом со мной и ясно сказал мне в ухо: Во дает, — и расхохотался и указал на Сильвестре, уснувшего за столом, утопающего всем своим плюгавым аккуратным тельцем в костюме из натурального шелка, видно, что дорогом, даже с такого расстояния, являвшего собой голубое пятно на белой скатерти. Потом Арсенио Куэ танцевал (одно слово, что танцевал) с Сибилой, тоже спотыкающейся, отчего казалось, что он держится получше, не так безнадежно, как с Вивиан. Барабаня, я заметил, что она (Вивиан) не сводит с меня глаз. Потом она поднялась. Потом пошла к эстраде и встала у оркестра.

— Я и не знала, что ты так хорошо играешь, — сказала она, когда мелодия кончилась.

— Ни хорошо, ни плохо, — ответил я. — Так, чтобы на жизнь хватало.

— Нет, ты очень хорошо играешь. Мне понравилось.

Она не уточнила, что именно ей понравилось: что я играю, что я играю хорошо или я сам, хорошо играющий Может, она блаженненькая до музыки? Или перфекционистка? Я что, послал какой-то знак, чем-то себя обнаружил?

— Нет, серьезно, — сказала она, — хотела бы я так играть.

— Тебе-то зачем.

Она мотнула головой. Блаженненькая? Скоро узнаю.

— Девочкам из яхт-клуба незачем играть на бонго.

— Я не девочка из яхт-клуба, — сказала она и ушла, и я так и не понял, где у нее болит. Просто стал играть дальше.

Я все играл и играл и увидел, как Арсенио Куэ подзывает официанта и просит счет, играл и играл, будит Сильвестре, и этот смуглячок-писака встает и идет вслед за Сибилой и Вивиан, которые под ручку направляются к выходу, я играл, а Куэ расплатился за всех, я играл, и подошел официант, и Куэ дал ему на чай, я играл, видимо, неплохо дал, судя по довольной роже официанта, я играл, пошел и догнал всех у дверей, и швейцар раздвинул портьеры, я играл, и они вышли через красно-зеленый, ярко освещенный игорный зал, и портьеры упали, скрыв их из виду, я играл. Даже не попрощались. Но мне было все равно, потому что я играл, продолжал играть и собирался играть еще очень долго.

IV

До этой ночи в «Сьерре» я редко видел Вивиан, зато часто встречал своего друга Сильвестре и с ним Арсенио Куэ. Все время они мне попадались. Как-то раз я выходил с репетиции (кажется, в субботу днем) и столкнулся с Арсенио Куэ, который шел — пешком, на удивление — по Двадцать первой улице. Стояла страшная жара, и, хотя на юге небо затянуло тучами, дождя вроде не намечалось, тем не менее Куэ был в дождевике (он бы сказал, в плаще); курил сигарету в мундштуке, вышагивая своей неровной походкой носками наружу и выдувая дым носом, обеими ноздрями, так что над губой зрелищно вздымались два серых столба. Мне на ум пришел чокнутый дракон. Впрочем, не такой уж и чокнутый, неизменно в черных очках и с ухоженными усами.

— Чертово солнце, — сказал он вместо приветствия.

— Тебе как, не холодно? — спросил я, указывая на дождевик.

— В плаще или без плаща, в штанах или без штанов, в этом чертовом климате все равно подыхаешь.

Это было его любимое вступление. С него он начинал звучные обвинительные речи в адрес страны, народа, музыки, негров, женщин, отсталости. В адрес всего. И закруглялся на той же ноте, ругая погоду хорошо поставленным актерским голосом. В тот день он сообщил мне, что на Кубе (не Венегас, а другой) могут выживать только растения, насекомые и грибы, влача либо растительное, либо жалкое существование. Доказательство — скудость фауны, представшей глазам Колумба. Остаются еще птицы, рыбы и туристы. Все они могут улететь или уплыть как только пожелают. Потом, без всякого перехода, он сказал:

— Пошли со мной в «Фоксу»?

— Зачем?

— Да просто так. В бассейн заглянем.

Я не горел желанием. Устал, пальцы под защитным пластырем ныли, было жарко, и к тому же какое удовольствие тащиться в бассейн одетым, стоять на бортике, стараться не забрызгать костюм и рассматривать людей, как рыб в аквариуме. Да хоть бы в нем и русалки плавали, все равно. Я сказал, что не пойду.

— Там будет Вивиан, — сказал Куэ.

Бассейн в «Фоксе» был забит в основном детьми. Вивиан мы заметили сразу, она помахала из воды. Виднелась только голова без шапочки, волосы налипли на лицо и на шею. Совсем девчонка. Но, выйдя из воды, она уже не выглядела ребенком. Слегка подзагорела; кожа на плечах и на бедрах ярко отсвечивала, совершенно не похоже на молочную белизну под черным платьем в тот вечер, когда мы познакомились. И еще волосы теперь были светлее. Она попросила сигарету, добродушно отвечая на мои вопросы, видимо утопив в забвении прежние обиды:

— Я тут день-деньской сижу, до самого вечера. В няньках, — и махнула в сторону бассейна, кишевшего ребятишками. Когда я дал ей прикурить, она взяла мою руку и притянула к сигарете. Кисть у нее была длинная, костлявая, еще скукоженная и бесцветная от воды. Она мне нравилась, эта кисть, а еще сильнее нравилось то, как она обхватывает мою руку со спичкой и подносит к пухлым, полным губам.

— Какой ветер, — сказала она.

Куэ перешел на другую сторону бассейна к стайке девчушек, узнавших его. Автограф, что ли, попросят? Они сидели на бортике, болтали ногами в воде и сверкали мокрыми ляжками. Просто разговаривали. Мы с Вивиан добрели до каменной скамьи и сели за бетонный столик под металлическим зонтом. Под ногами расстилалась взамен газона зеленая мозаика. Я снимал пластыри с пальцев и клал в карман. Вивиан наблюдала, пока я на нее не взглянул.

— Куэ пришел к тебе, а сам смылся.

Она посмотрела в сторону бассейна, на Куэ и его восторженный водный гарем. Мне не пришлось показывать пальцем, да я и не стал бы, в любом случае.

— Нет, он не ко мне пришел. Он пришел покрасоваться.

— Ты в него влюблена?

Вопрос ее не удивил, она расхохоталась.

— В Арсена? — и прыснула, — ты его лицо хорошо рассмотрел?

— Ну, он не урод.

— Нет, не урод. Кое-какие девушки считают его красавцем. Хоть и не таким уж красавцем, как думает он сам. Но ты хоть раз видел его без очков?

— Когда я тебя встретил, — выдаю себя, — когда мы все познакомились.

— Я имею в виду, днем.

— Не помню.

И вправду. Кажется, пару раз видел на телевидении, когда он работал. Но не обратил внимания на глаза. Так и сказал Вивиан.

— На телевидении не считается. Там он играет, это другое дело. А вот на улице. Присмотрись в следующий раз, когда он снимет очки.

Она глубоко затянулась, как будто делала ингаляцию, и выдохнула клуб дыма ртом и носом. Я прервал ее никотиново-смоляную процедуру.

— Он знаменитый актер.

Она сняла с губ крошку табака, и я вдруг подумал, что на Кубе мужчины всегда сплевывают то, что липнет ко рту, а женщины подцепляют длинным ногтем.

— Никогда в жизни я не влюбилась бы в мужчину с такими глазами. Тем более в актера.

Я ничего не ответил, но почувствовал себя неуютно. А я актер? Спросил себя, что она может найти в моих глазах. И не успел себе ответить, как вернулся Куэ, то ли озабоченный, то ли довольный, то ли все вместе.

— Пойдем, что ли, — это мне. Вивиан он сказал: — Сибилы вроде бы не будет сегодня.

— Не знаю, — ответила та, и я заметил, или показалось, что она слишком уж сильно раздавила окурок о бетонный стол и отшвырнула в угол. И пошла к бассейну. — Пока, — бросила она и, глядя мне в глаза, сказала:

— Спасибо.

— За что?

— За сигарету и за спичку и, — добавила, ненарочно, кажется, сделав паузу, — за компанию.

Я посмотрел вслед удаляющемуся Куэ и увидел только спину в дождевике. Мы уже выходили, когда кто-то громко окликнул нас.

— Кричат. — Какой-то паренек махал нам из воды. Вернее, махал он Куэ, я с ним точно не был знаком. Куэ обернулся, — Это тебя, — сказал я ему.

Парень выделывал что-то странное руками и головой и кричал «Арсенио Ква-ква-ква». Тут я сообразил, что он изображает жабу, а у нас жабами называют голубых. Не знаю, понял ли Куэ намек. Думаю, да.

— Пошли-ка, — сказал он мне. Мы развернулись. — Это Сибилин братец.

Подойдя к бортику, Куэ поманил мальчишку: «Тони!» Тот подплыл.

— Что?

Тони был не старше Вивиан и Сибилы. Он схватился за бортик, и я заметил у него на руке золотой именной браслет. Куэ медленно и размеренно ответил:

— От жабы слышу, земноводное, — значит, понял. Я засмеялся. Куэ тоже. Один Тони не засмеялся, а продолжал смотреть на Куэ, скривившись от боли. Только теперь я заметил. Куэ поставил ему на руку ботинок и навалился всем весом. Тони закричал, отталкиваясь ногами от стенки бассейна. Куэ убрал ногу, и Тони отлетел назад, глотая воду, выгребая ногами, поднеся руку ко рту, чуть не плача. Арсенио Куэ все еще довольно улыбался. Больше всего меня удивило, как он радуется мести. Но, выходя, я заметил, что он вспотел, снял очки и утер пот, бежавший ручьями по лицу. В уступку жаре, вечеру и нашему климату перекинул дождевик через руку.

— Видал? — спросил он.

— Ага, — ответил я, стараясь получше рассмотреть его глаза.

V

Я сказал, что эта история не имеет отношения к Кубе, и теперь вынужден взять свои слова назад, ибо все, все в моей жизни связано с Кубой — Венегас. В тот вечер я отправился в «Сьерру» под предлогом послушать Бени Море, а это замечательный предлог, потому что сам Бени замечательный, но на самом деле, чего уж там, я пошел, чтобы увидеться с Кубой, а Куба («самая прекрасная смуглянка, которую когда-либо видели человеческие глаза», сказал как-то Флорен Кассалис) для глаза — то же, что Бени для уха: если уж пришел посмотреть на нее, смотри в оба.

— Проходи, проходи, — сказала мне Куба, отражаясь в зеркале гримерки. Она сидела в халатике поверх концертного платья и накладывала макияж. Никогда не видел ее такой прекрасной: выпуклые губы густо накрашены влажно-алым, на веках голубые тени, от которых глаза кажутся больше и чернее и сверкают ярче, причесана à la цветная Вероника Лейк, нога закинута на ногу и выглядывает из-под халатика повыше колена, тугая, смуглая и нежная, почти съедобная.

— Как поживает Вероника Лужица? — спросил я. Куба рассмеялась, чтобы показать большие, круглые, белые зубы над розовой десной, такие ровные, что их можно было принять за искусственные.

— К выходу готова, — ответила она, подводя черным карандашом уголок глаза.

— Что с тобой?

— Со мной ничего.

Я подошел и обнял ее за плечи, не целуя, но она очень изящно поднялась и скинула халат и с ним мои руки: не отвергла, а просто сняла меня с себя.

— Сходим куда-нибудь после шоу?

— Не могу, — сказала она. — Мне нехорошо.

— Просто посидим в «Лас-Вегасе».

— У меня, кажется, температура.

Я дошел до двери и ухватился за косяки, сдерживая вливавшуюся пустоту. Оттолкнулся локтями, чтобы вылететь в коридор, и вдруг она окликнула меня.

— Не обижайся, милый.

Я мотнул головой.

Сик транзит Глория Перес.

Через три часа я зашел за Вивиан в «Фоксу». Не успел я появиться в холле, как охранник двинул ко мне, но тут Вивиан меня окликнула. Она сидела в потемках — в смысле, на диване в потемках.

— Что случилось?

— Бальбина, наша домработница, не спала, когда я поднялась, вот я и спустилась обратно предупредить тебя, чтобы ты подождал.

— А чего смеешься?

— Да Бальбина сначала спала, это я ее разбудила, свернула в темноте лампу. Старалась не нашуметь, а сама устроила такой грохот, да еще мамину любимую лампу разбила.

— Материя осталась…

— …а вот с формой беда. Не ожидала от тебя этих банальностей.

— Я же простой бонгосеро, не забывай.

— Ты музыкант.

— И главный инструмент мой между ног.

— Отвратительно. В духе Бальбины.

— Домработницы.

— Что тут плохого? Не служанкой же ее называть.

— Да я не про нее, я про себя. Она черная?

— Начинается.

— Черная или нет?

— Ну, черная.

Я промолчал.

— Да не черная она. Она испанка.

— Не одно, так другое.

— А ты ни одно ни другое.

— Где тебе знать, красавица.

— Может, выйдем, разберемся, как мужик с мужиком?

Это она, конечно, в шутку сказала, и тут я увидел, что, несмотря на вечернее платье, она еще совсем девочка, и вспомнил, как однажды зашел в «Фоксу» в надежде случайно встретить ее (часа в четыре, якобы перекусить в кондитерской), и она прошла мимо в школьной форме какого-то очень крутого колледжа для девочек, — на вид ей было не больше тринадцати-четырнадцати, — обеими руками прижимая учебники к груди, стараясь защитить свое тело, свое детство, свою юность, сутулясь, почти сгорбившись.

— Ты что, не знаешь, меня называют Бились Кид? — сказал я и сам рассмеялся. Она тоже, но чуточку фальшиво, не потому, что ей было не смешно, а потому что она не привыкла смеяться громко, и, хоть ей хотелось показать, что она поняла и оценила шутку, собственный смех казался ей вульгарным, видимо, кто-то ей сказал, что воспитанные люди не хохочут в голос. Может, это сложновато, так это потому, что для меня самого это сложно.

Я попробовал еще:

— Или Билли Бился.

— Ладно, хватит уже. Не знаешь, когда остановиться.

— Мы идем куда-нибудь или нет?

— Идем, да. Хорошо, что я спустилась, охранник бы тебя не впустил.

— Как поступим?

— Жди меня на углу у клуба «21». Скоро буду.

На самом деле я уже не хотел с ней никуда идти. Не помню, то ли я задумался об охраннике, то ли был уверен, что у нас ничего не получится. Между Вивиан и мной лежала не одна улица. Я покинул метафорическую улицу, перешел настоящую и вспомнил еще одну, то есть ту же самую улицу в тот вечер, когда познакомился с Вивиан, а потом повстречал Сильвестре и Куэ, только что проводивших Вивиан с Сибилой домой.

— Что скажешь, Гуно страдальцев? — блеснул Куэ своей эрудицией в европейской музыке. — Ты вот знал, что Гуно, да, да, он самый, «Аве Мария», был тимбалеро?

— Нет, чего не знал, того не знал.

— Ты знал, кто такой Гуно, но… — сказал Сильвестре. Он был пьяный, аж падал.

— Гуноно? — переспросил я. — Нет. Кто такой Гуноно?

— Да не Гуноно, а Гуно.

Арсенио Куэ заржал.

— Тебя разводят, mon vieux[10]. Ставлю сто песо против огрызка сигары, он прекрасно знает, кто такой Гуно. Он тимбалеро культурный, — вот так, с умыслом. — Как Гоуно, он же Гуно.

Я ничего не ответил. Пока что. Но еще отвечу, Куэ, mon vieux.

— Арсенио, — начал я и уже собрался сказать «Сильвестре», как вдруг услышал, что за спиной у меня кто-то звучно рыгнул, это и был Сильвестре, все норовящий упасть на Куэ, — тот еще дуэт.

Они засмеялись! Засмеялись дуэтом! Я мог бы разрубить их напополам одним взрывом хохота, одной улыбкой или одним взглядом. С дуэтами вечно так. Я знаю по музыке. Всегда есть первый и второй, и даже унисон у них хрупкий.

— Сильвестре, ты понял, как Куэ только что облажался?

— Да ты что, — удивился Сильвестре, чуть не протрезвев. — Ну-куэ, ну-куэ, изложи-куэ.

— Сейчас изложу.

Куэ посмотрел на меня. Кажется, он был заинтригован.

— Арсенио, Монвью, вынужден тебя огорчить. Гуно никогда не был тимбалеро. Ты его спутал, он у тебя спутался с Гектором Берлиозом, автором «Путешествия Зигфрида по Сене».

Мне показалось, что на миг Куэ пожелал стать пьянее Сильвестре, а Сильвестре — таким же трезвым, как Куэ. Или наоборот, сказали бы оба или каждый из них по отдельности. Я даже знаю почему. Однажды Арсенио Куэ поймал машину, а у водителя было включено радио, и они с Сильвестре пустились спорить, кого это передают (играли классическую музыку), Гайдна или Генделя. Водитель слушал-слушал, а потом и говорит:

— Друзья, это не Хайден и не Хендель. Это Мосар.

Выражение лица у Куэ, наверное, было такое же, как сейчас.

— А вы откуда знаете? — спросил он у водителя.

— Дак ведущий сказал.

Арсенио Куэ, конечно, сразу не успокоился.

— А вас разве такая музыка интересует, вы же шофер?

Но и шофер за словом в карман не полез.

— А вас разве интересует, вы же багаж?

Куэ не знал, что я эту историю узнал намного раньше, чем познакомился с ним, тогда уже знаменитостью. А Сильвестре знал. Он-то мне ее и рассказал давным-давно и теперь, наверное, тоже вспоминал, катался со смеху, валясь под тяжестью двойной пьянки — духовной и телесной. Но Куэ достойно вышел из положения. Он же все-таки актер. Он закосил под своего в доску парня.

— Бля, mon vieux, ты меня уделал по музыке. Это я с пьяных глаз, старик.

— Крытунут, — одобрил Сильвестре, имея в виду «ну ты крут». Алкоголь превращал его в истинного ученика Бустрофедона, вместо разговора из него лился скороговор.

Куэ смотрел на меня как-то странно, будто прицеливался. Он обратился к своему партнеру Пара эстрадных комиков. Что за жалкая философия.

— Сильвестре, ставлю свою зарплату против сгоревшей спички, я знаю, что наш Винсент хочет у меня спросить.

Я подпрыгнул. Не из-за Винсента, это он мог случайно услышать.

— Спорнем, я знаю, что ты хочешь знать?

Я промолчал. Только посмотрел на него пристально.

— Знает? — спросил у меня Сильвестре.

Я знал, что он знает. Козел. Я это сразу понял, как только с ним познакомился. В любом случае, достоин восхищения.

— Есче как знаю-у-у-у, — заверил Куэ, по-моему, с мексиканским акцентом, и Сильвестре то ли улыбнулся, то ли хихикнул глуповато:

— Что что что.

— Вот и держи при себе, — сказал я Куэ.

— Да что, что знает-то, — не унимался Сильвестре.

— С чего бы это? На меня же заклятья не накладывали. Я же не священный барабан.

— Что люди что, — нудил Сильвестре.

— Ничего, — отрезал я, возможно, слишком грубо.

— Напротив, — сказал Куэ.

— В смысле, напротив? — сказал Сильвестре.

— Много чего, — сказал Куэ.

— Чего много чего, — сказал Сильвестре.

Я молчал.

— Сильвестре, — начал Куэ, — он, — и показал на меня, — хочет знать, правда это или нет.

Кот играл с мышью. С двумя мышами.

— Что правда, — сказал Сильвестре. Я снова промолчал. Скрестил руки физически и умственно.

— Правда ли, что Вивиан дает. Или не дает.

— Мне без разницы.

— Дает дает, — заявил Сильвестре, стукнув кулаком по воображаемому столу.

— Не дает не дает, — передразнил его Куэ.

— Еще как, мать ее, — сказал Сильвестре.

— Мне без разницы, — тупо произнес я.

— С разницей, с разницей. Я тебе больше скажу. Ты свяжешься с Вивиан, а оно не женщина…

— Она малолетка, — сказал я.

— Что ж плохого-то? — удивился Сильвестре с немалой долей логики.

— Да никакая она не малолетка, — Куэ уже обращался только ко мне. — Я сказал не «она», а «оно». Оно пишущая машинка. И имечко у нее как у пишущей машинки.

— Что-что, — встрял Сильвестре, позабыв в пьяном безобразии одного из многих своих учителей, — поясни-ка.

Арсенио Куэ, артист, взглянул на Сильвестре и взглянул на меня — снисходительно, — выдержал паузу и сказал:

— Ты когда-нибудь видел влюбленную пишущую машинку?

Сильвестре задумался, а потом сказал: «Нет, никогда не видел». Я промолчал.

— Вивиан Смит-Корона — пишущая машинка. Что в имени? В этом — всё. Самая что ни на есть пишущая машинка. Только выставочный экземпляр, из тех, что стоят в витрине, и рядом надпись «просьба руками не трогать». Они не продаются, никто их не покупает, никто на них не печатает. Они для красоты. Иногда и не поймешь, настоящие они или муляж. Фикция, сказал бы Сильвестре, кабы мог это сейчас произнести.

— Я могу, могу, — возмутился Сильвестре.

— Ну, скажи.

— Пишущая машинка с фрикцией.

Куэ рассмеялся.

— Это получше будет.

Сильвестре обрадованно улыбнулся.

— Кто может влюбиться в пишущую машинку?

— Я, я, — сказал Сильвестре.

— Ты-то, ясное дело, да не ты один. — Куэ посмотрел на меня.

Сильвестре громко заржал, но поперхнулся. Я молчал. Просто стиснул зубы и смотрел на него в упор. Кажется, он попятился или, по крайней мере, убрал ногу. Он наступил мне на руку, но знал, что я не Тони. Тут выступил посредником Сильвестре.

— Ну ладно, пошли уже. Пойдешь с нами?

Куэ тоже меня позвал. Вот так-то лучше. Я решил вести себя цивилизованно, как сказал бы Сильвестре.

— А куда вы? — спросил я.

— В «Сен-Мишель», поглядеть на трансвеститов.

Но не настолько цивилизованно.

— Не прельщает.

Сильвестре ухватил меня за рукав.

— Не валяй дурака, пойдем. Может, кого знакомого встретим.

— Вполне возможно, — сказал Куэ. — Ночью всякое бывает.

— Допустим, — сказал я все еще будто с ленцой. — Но все равно неохота смотреть на всех этих пидарасов в действии.

— Да они безобидные, — сказал Куэ. — Живи и давай жить другим. Они за сотрудничество, за сожительство и за мирное сосуществование.

— Имел я их в виду. Хоть активных, хоть пассивных, хоть мирных, хоть немирных.

— Хоть дантов, хоть виргилиев, — сказал Куэ.

— Хоть на суше, хоть на море, — сказал я.

— А на воздухе? — спросил Куэ.

— Там они в своей стихии, — сказал Сильвестре, будто бы злорадно.

— Нет, спасибо.

— А зря, — сказал Сильвестре.

— Ты-то у нас любитель, — сказал Куэ с мстительной усмешкой.

— Да ты что, бля, сдурел, — отвечал Сильвестре. — Я просто посмотреть, как они танцуют, и все такое.

— Ему надоело, что Джин Келли всегда танцует с Сид Чарисс, — сказал Куэ, — а ты куда направишь стопы?

— Мне в «Национале» надо встретиться кое с кем.

— Загадочный такой, — сказал Сильвестре.

Поржали. Попрощались. Разошлись. Сильвестре распевал неверным голосом переделанную песню: Загадочный весь из себя, / явился и хочет быть главным / он, может, конечно, и славный / да больно загадочный весь из себя.

— Ньико Сакито, — проорал Арсенио Куэ. — Саната сиблямоль опусь Культур 1958.

VI

Я никуда не пошел в ту ночь, так и остался стоять под фонарем, вот как сейчас. Я мог бы подцепить какую-нибудь девицу из подпевки после того, как в казино «Паризьен» закончится второе шоу. Но это означало бы оттуда в клуб, там выпивать, а потом в мотель и утром проснуться с окаменевшим обложенным языком, в незнакомой постели, с женщиной, которую и не узнать, потому что весь макияж она размазала по простыням и по моим губам и по мне, от стука в дверь и безликого голоса, мол, время вышло, одному принимать душ, отмываться от запаха постели, секса, сна, а потом будить эту незнакомку, и она скажет самым обычным голосом, будто мы уже десять лет женаты, с монотонной уверенностью, Пупсик, ты меня любишь, вот это она спросит, а должна бы спросить, как меня зовут, наверняка не будет знать, а я, поскольку тоже навряд ли буду знать, как ее зовут, отвечу ей, Еще как пупсик.

Я стоял и размышлял о том, что играть на бонго, или на тумбе, или на пайле (или на ударных, на литаврах, как говорил Куэ, давая понять, какой он образованный и в то же время ослепительный, сексапильный и всеми любимый за остроумие) означает быть одному, но не в одиночестве, это как летать на самолете, — я хочу сказать: сам-то я дальше острова Пинос не летал, — не пассажиром, а летать, как летает летчик, видеть из самолета распластанный внизу пейзаж в одном измерении, но знать, что измерения окружают тебя со всех сторон и что инструмент, будь то самолет или барабаны, ими управляет, и можно лететь низко и видеть дома и людей или лететь высоко и видеть облака и зависать между небом и землей, вне измерения, но одновременно во всех сразу, и вот я стучу, выстукиваю, наяриваю, расхожусь с мелодией, отбиваю ногой ритм, вымеряю его в уме, прислушиваюсь к трещотке внутри себя, которая все еще издает деревянный стрекот, хотя ее давно уже и в оркестре-то нет, считаю молчание, мое молчание, слушая оркестр, выделываю пируэты, завитушки, вонзаюсь, кружусь на левом барабане, потом на правом, потом на обоих сразу, изображаю авиакатастрофу, вхожу в пике, обманываю колокольчики, трубу, контрабас, вклиниваюсь безо всякого предупреждения, притворяюсь, что вклиниваюсь, вовремя выворачиваю, вхожу в рамки, направляю инструмент куда надо и, наконец, приземляюсь: играю с музыкой, дотрагиваюсь, выбиваю музыку из двух козлиных шкур, натянутых на деревянные ведра, из козла, увековеченного в блеянии, ставшем музыкой между ног, яйцами оркестра, вроде с ним заодно и все же настолько вне одиночества и вне компании и вне мира: в музыке. Полет.

Я все еще стоял и думал, с той самой минуты, как Куэ и Сильвестре отчалили любоваться райскими птицами в музыкальной клетке «Сен-Мишеля», когда мимо пронесся кабриолет и в нем, почудилось мне, Куба на заднем сиденье с мужчиной, возможно, моим другом Кодаком, а спереди другая парочка, и тоже в обнимку. Миновали меня и въехали в парк отеля «Националь», и я решил, что это не может быть Куба, она ведь, наверное, уже дома, спит. Кубе необходимо отдохнуть, она приболела, ей «нехорошо», она сама сказала: вот о чем я думал, когда снова раздался шум мотора, тот же кабриолет вновь проехал по улице Н и остановился в полквартале от меня, в темноте рядом с парковкой, и я услышал, как кто-то приближается, доходит до угла и сворачивает у меня за спиной, и я оглянулся и увидел Кубу с незнакомым мне мужиком, и обрадовался, что это не Кодак. Она, разумеется, меня увидела. Все зашли в клуб «21». Я остался стоять как стоял, с места не сдвинулся.

Чуть погодя вышла Куба и направилась ко мне. Я ничего ей не сказал. Она ничего не сказала. Положила мне руку на плечо. Я тряхнул плечом, и она убрала руку. Просто встала молча. Я смотрел не на нее, а на улицу и, забавно, подумал, что вот-вот появится Вивиан, и мне захотелось, чтобы Куба ушла, и, кажется, я состроил такую несчастную мину, будто у меня не душа болит, а зуб. Или он в самом деле заныл? Куба медленно зашагала прочь, обернулась и сказала так тихо, что я едва расслышал:

— Научись меня прощать.

Смахивало на название болеро, но я ей не сказал.

— Долго ждал? — спросила Вивиан, и мне показалось, что это Куба говорит, потому что она появилась сразу же после ухода той, и я спросил себя, видела ли она нас вместе.

— Нет.

— Успел заскучать?

— Да нет, что ты.

— Я боялась, ты не дождешься. Мне пришлось сидеть дома, пока Бальбина не заснула.

Она нас не видела.

— Нет, мне не было скучно. Я тут курил, думал.

— Обо мне?

— Да, о тебе.

Вранье. Когда появилась Куба, я думал об одном трудном куске, который мы репетировали днем.

— Вранье.

Казалось, она польщена. Она переоделась в то платье, в котором я увидел ее впервые. Выглядела гораздо взрослее, настоящей женщиной, но совсем не призрачно-белой, как тогда. Собрала волосы в высокий пучок и подкрасилась. Она была почти прекрасна. Я так ей и сказал, естественно, опустив «почти».

— Спасибо, — ответила она. — Что будем делать? Не стоять же нам здесь всю ночь.

— Куда ты хочешь?

— Не знаю. Куда скажешь.

Куда бы ее отвести? Уже больше трех. Много чего открыто, но что подойдет такой богатенькой девчушке? Грязный, но богемный бар, как у Чори? До пляжа далеко, я изведу всю получку на такси. Полуночный ресторан вроде клуба «21»?

Этим ее не удивишь, наверное, сто раз там ужинала. К тому же там Куба. Кабаре, найт-клуб, бар?

— Что скажешь насчет «Сен-Мишеля»?

Я вспомнил, туда пошли Куэ и Сильвестре, два брата-акробата. Но к этому времени уже, должно быть, закончилось безумное лихорадочное представление новоиспеченных девиц и высокодуховных негров и остались только кой-какие парочки, возможно, даже не голубые.

— Скажу, я «за». Он недалеко.

— Это мягко сказано, — улыбнулся я и указал ей на вход в клуб. — Недалеко луна.

В «Сен-Мишеле» почти никого не было, и длинный коридор, всего пару часов назад туннель содомии, тоже был пуст. Только рядом с музыкальным автоматом примостилась пара — мужчина и женщина — да двое робких, воспитанных трансвеститов в темном углу. Бармена — он же официант — я в расчет не брал, потому что не смог определить, то ли он вправду пидор, то ли притворяется для пользы бизнеса.

— Чтобудетепить?

Вивиан? Дайкири. Ну и мне тоже. Мы успели выпить по три, а потом ввалилась шумная компания, и Вивиан тихонько охнула: «О господи!»

— Что такое?

— Наши, из Билмора.

Это оказались какие-то знакомые то ли из ее клуба, то ли из клуба ее матери, то ли из клуба ее отчима, и, разумеется, ее узнали и подошли и стали представляться и так далее. Под «так далее» я имею в виду понимающие взгляды и улыбочки и то, как две из них, оповестив всех присутствующих, вышли в туалет, и бесконечную стрекотню. Чтобы не скучать, я переставлял бокал и считал кружки от воды на столике и делал новые кружки, сгоняя пальцем влагу по ножке бокала. Кто-то милосердно поставил музыку. На пластинке Звезда пела «Оставь меня». Я подумал, что эта огромная, необъятная, героическая мулатка с круглым и темным радиомикрофоном в руке, будто шестым пальцем, поет сейчас в «Сент-Джоне» (почему все найт-клубы в Гаване теперь носят имена каких-то заморских святых: что это, схизма или всё от снобизма?), всего-то в трех кварталах от нас, поет, возвышаясь на помосте над баром, как новая чудовищная богиня, как троянский конь, окруженная восхищенной толпой, поет без музыки, презрительно и победоносно, и вокруг вьются завсегдатаи, будто мотыльки у лампы, не видя ее лица, глядя только на ее сверкающий голос, ведь из искусной глотки ее льется пение сирен, а мы, каждый из публики, мы — Улиссы, привязанные к мачте барной стойки, сметенные этим голосом, которому не суждено кануть, потому что вот он, на пластинке, идеальное эктоплазматическое факсимиле, без измерений, как призрак, как полет на самолете, как звук тумбы: это и есть подлинный голос, а в трех кварталах — всего лишь его слепок, потому что Звезда — это голос, и ее голос я слышал и рвался к нему вслепую, ведомый мелодией, мерцающей в ночи, и, слыша, видя этот голос во внезапной темноте, произнес: «Звезда, приведи меня в порт, не дай мне погибнуть, будь стрелкой моего верного компаса. Моя Стелла Поларис» — и, должно быть, сказал это вслух, потому что за столиками рядом засмеялись и кто-то, вроде бы девушка, сказал: «Вивиан, тебя переименовали», и я извинился и встал и вышел в туалет и, отливая, напевал «Обставь меня», пародию, копирайт вашего покорного слуги.

VII

Когда я вернулся, Вивиан сидела одна над своим дайкири, а мой дожидался меня, почти не растаявший. Я выпил молча, а она допила свой, и я заказал еще два, и мы ни словом не обмолвились о людях, которые то ли были только что здесь, то ли приснились, то ли я их выдумал. Но они действительно были, потому что в третий раз играли «Оставь меня», а на черных виниловых столиках остались следы от стаканов.

Помню, над нами висел вычурный фонарь и заливал светлую макушку Вивиан, и тогда я начал молча вынимать шпильки из ее волос. Она смотрела мне в глаза, так близко, что даже слегка косила. Я поцеловал ее или она меня поцеловала, кажется, она меня, и в пьяном тумане я спросил себя, где эта малявка, которой не исполнилось еще и семнадцати, научилась целоваться. Я снова поцеловал ее, одной рукой прижимая к себе, а другой распуская волосы. Расстегнул молнию на платье, просунул руку пониже талии, и она встрепенулась, но не от смущения, кажется. Лифчика не было, первый сюрприз. Мы все целовались и не могли перестать, она сильно кусала мне губы и одновременно что-то говорила. Я продвинул руку под платьем и наконец нашел груди, совсем маленькие, и они как будто стали расти, круглиться, расцветать сосками под моими пальцами. А вы что думали, и я не чужд романтики, не смотрите, что бухой и бонгосеро в придачу. Я не стал убирать руку, оставил там. Вивиан говорила, не отрываясь от моего рта, и я почувствовал что-то соленое и подумал, она прокусила мне губу. На самом деле, она плакала.

Она отодвинулась и откинула голову назад, под свет лампы. Все лицо было мокрое. Отчасти от слюны, но в основном от слез.

— Посиди со мной, — сказала она.

И продолжала плакать, и я растерялся. Плачущие женщины всегда сбивают меня с толку, даже пьяного, в особенности пьяного: тогда они сбивают с толку сильнее, чем каждый следующий стакан.

— Я такая несчастная, — сказала Вивиан.

Я решил, что она влюблена в меня и знает — ей-то — и вдруг такое, — что у меня было со Всей Кубой (еще одно прозвище доньи Венегас), и растерялся еще больше. Влюбленные женщины сбивают с толку сильнее плачущих, сильнее каждого следующего стакана. А тут все навалилось разом: Вивиан рыдала, а официант принес два коктейля, хотя никто не заказывал. Видимо, он решил вывести нас из клинча. Но Вивиан, не стесняясь, заговорила при рефери.

— Я хочу умереть.

— Но почему? — удивился я. — Здесь тоже неплохо. — Она смотрела мне в глаза и заливалась слезами. Вся вода, что была в дайкири, выплескивалась через глаза.

— Боже мой, как ужасно.

— Что ужасно?

— Жизнь ужасна.

Еще одно название для болеро.

— Почему?

— Потому.

— Почему ужасна?

— Ах, все ужасно.

Вдруг она перестала плакать.

— Одолжи мне платок.

Я одолжил, она вытерла слезы, слюну и даже высморкалась. Мой единственный платок. В смысле, с собой: дома еще есть. Не вернула. В смысле, так никогда и не вернула: должно быть, все еще лежит у нее дома или в сумочке. Залпом выпила дайкири.

— Прости. Я такая дура.

— Никакая ты не дура, — ответил я и попытался ее поцеловать. Она не далась. Вместо этого застегнула молнию и пригладила волосы.

— Я хочу тебе кое-что рассказать.

— Конечно, расскажи, — сказал я, стараясь выглядеть таким внимательным, понимающим и искренним, что тянул на худшего в мире актера, который хочет выглядеть искренним, понимающим и внимательным да еще и обращается к публике, которая его не слышит. Второй Арсенио Куэ.

— Я хочу тебе кое-что рассказать. Об этом никто не знает.

— Никто больше и не узнает.

— Поклянись, что никому не скажешь.

— Никому.

— Особенно Арсену.

— Никому, — голос у меня был пьяный.

— Поклянись.

— Клянусь.

— Очень трудно, но лучше уж я скажу. Я больше не девушка.

Должно быть, лицо у меня стало, как у Арсенио Куэ после Гуно, Моцарта и Кº, оптом штампующих музыку к конфузам.

— Правда, — сказала она, хотя я и рта не раскрыл.

— Я не знал.

— Никто этого не знает. Ты, я и этот человек, больше никто. Он никому не расскажет, но я не могла больше молчать, иначе бы я умерла. Мне нужно было с кем-то поделиться. Сибила, конечно, моя единственная подруга, но меньше всего я хочу, чтобы она узнала.

— Я никому не скажу.

Она попросила сигарету. Я дал, но сам не закурил. Когда я поднес ей спичку, она едва коснулась моей руки сжатыми и потными дрожащими пальцами, и дрожь передалась мне. Губы у нее тоже дрожали.

— Спасибо, — сказала она, выдохнула дым и немедленно продолжила: — Он совсем еще юноша и совсем запутался, почти отчаялся, я хотела вернуть ему смысл жизни. Но я ошибалась.

Я не знал что ответить: принесение в дар девственности как акт альтруизма совершенно меня подкосило. Но кто я такой, чтобы оспаривать какие бы то ни было способы спасения души? В конце концов, я всего лишь простой бонгосеро.

— Ах ты, Вивиан Смит, — вздохнула Вивиан, никогда не оглашающая свою Корону, и мне вспомнился Лорка, который всегда представлялся «Федерико Гарсиа». В ее голосе не звучало ни жалобы, ни упрека, наверное, она просто хотела убедиться, что на самом деле сидит здесь со мной, и я не винил ее, для меня это тоже был сон. Правда, не желанный.

— Я его знаю? — спросил я, пытаясь не показаться любопытным или ревнивым.

Она ответила не сразу. Я присмотрелся — в баре стало темнее — она не плакала. Но собиралась. Не прошло и года, как она заговорила.

— Нет, не знаешь.

— Точно?

Я посмотрел на нее пристально, в упор.

— Ох, ладно. Знаешь. Он был в бассейне, когда ты приходил.

Я не хотел, не мог поверить.

— Арсенио Куэ?

Она рассмеялась или попыталась рассмеяться или и то и другое вместе.

— Ради бога! Ты думаешь, Арсен хоть раз в жизни запутался или отчаялся?

— Тогда, значит, не знаю.

— Это брат Сибилы, Тони.

Конечно, я его вспомнил. Но меня встревожило не то, что этот косоглазый сопляк, пловец хуев, при цепочке и именном браслете, этот гражданин Майями, что он и есть Запутавшийся Юноша Вивиан. Меня встревожило, что она не сказала «это был». Скажи она «это был», стало бы ясно, что все произошло случайно или под нажимом и что это несерьезно. Отсутствие «был» означало только одно: она влюблена. Я взглянул на Тони другими глазами. Что она там увидела?

— Ну да, — сказал я. — Знаю.

Я обрадовался, что Куэ отдавил ему руку. Нет, вру, мне захотелось, чтобы у Тони, как у меня, душа была в пальцах.

— Пожалуйста, ради всего святого, никому никогда не рассказывай. Обещаешь?

— Обещаю.

— Спасибо, — сказала она и взяла меня за руку и погладила, ни машинально, ни ласково, ни заискивающе. Это была мудрость самой руки, так же как поднести мою руку со спичкой к губам. — Прости, — добавила она, но не сказала за что. — Прости, слышишь.

В ту ночь все кому не лень извинялись передо мной.

— Брось, это не имеет ни малейшего значения.

Кажется, я сказал это слегка голосом Артуро де Кордовы, но и своим отчасти.

— Прости, мне так тяжко, — повторила Вивиан и снова не сказала, отчего ей тяжко. Может, оттого, что она мне все рассказала. — Закажи еще выпить.

Я щелкнул двумя пальцами, подзывая официанта, а для этого нужно хорошенько прицелиться, не так это просто, как может показаться со стороны: сам Фрэнк Бак ни за что не изловил бы официанта живым. Когда я повернулся к Вивиан, она снова плакала. Слизывая слезы, она спросила:

— Ты правда никому не расскажешь?

— Правда. Никому.

— Прошу тебя, никому, ни одной живой душе.

— Клянусь: могила.

Могильщик, на тумбе могильной сыграй / ей реквием мне на забаву / пусть дьявол потешится с нею на славу / могильщик, не плачь по ней (повторяется).

Она пела болеро

Чего же вы хотите от меня? Я почувствовал себя Барнумом и последовал мудреным советам Алекса Байера. Мне подумалось, что Звезду нужно открыть — это слово вообще-то придумали для Эрибо и, как бишь их, супругов Кюри, которые всю жизнь только и делают, что открывают элементы, ради радия, ради радио, ради кино и телевидения. Я сказал себе, надо намыть золото ее голоса из песка, в который его заключила Природа, Провидение или что там еще, надо извлечь этот брильянт из горы дерьма, под которой он захоронен, и я устроил вечеринку, взятие штурмом, сходочку, как сказал бы Рине Леаль, и тому же Рине я велел позвать всех кого сможет, а остальных позову я сам. Остальные были Эрибо и Сильвестре и Бустрофедон и Арсенио Куэ и Эмси, тот еще жополиз, но он мне вот так был нужен, он конферансье в «Тропикане», а Эрибо привел Пилото и Веру и Франэмилио, последнему должно было быть интереснее всего, он пианист, очень тонко чувствующий и слепой, а Рине Леаль притащил Хуана Бланко, хоть он и сочинитель музыки без чувства юмора (это я о музыке, не о Хуане, также известном как Йоханнес Вайт, или Джованни Бьянко, или Жуан Бранко: он сочиняет то, что Сильвестре и Арсенио Куэ и Эрибо — в те дни, когда ощущает себя раскаявшимся мулатиком, — величают серьезной музыкой), и чуть ли не Алехо Карпентьера, и нам не хватало только импресарио, но Витор Перла меня продинамил, а Арсенио Куэ напрочь отказался даже поговорить с кем-нибудь на радио, на том все и застопорилось. Но я надеялся на рекламу.

Вечеринку-невечеринку я устроил дома, в единственной довольно большой комнате, которую Рине упорно называет студией, и народ рано начал собираться, пришли даже люди, которых я не приглашал, например Джанни Бутаде (или что-то в этом роде), то ли француз, то ли итальянец, то ли монакец, то ли помесь, король травы, не потому, что имеет дело с сеном, а потому что имеет дела с марихуаной, именно он как-то раз попытался стать апостолом для Сильвестре и повел его слушать Звезду в «Лас-Вегас», когда все уже давно ее знали, а он-то искренне считал себя ее импресарио, и с ним пришли Марта Пандо и Ингрид Бергамо и Эдит Кабелл, по-моему, это были единственные женщины тем вечером, уж я позаботился, чтобы не появились ни Иренита, ни Манолито Бычок, ни Магалена, никакое другое создание из черной лагуны, будь оно кентавром (полуженщиной, полулошадью — сказочной зверюгой из ночной зоологии Гаваны, которую я не могу и не хочу сейчас описывать) или, как Марта Велес, крупная сочинительница болеро, полностью лошадью, и еще пришел Джессе Фернандес, фотограф-кубинец, работавший в «Лайфе», он как раз был на Кубе. Не хватало только Звезды.

Я приготовил камеры (свои) и сказал Джессе, что он может взять любую, если ему понадобится, и он выбрал «Хассельблад», которую я купил недавно, и сказал, что хочет ее сегодня испробовать, и мы пустились обсуждать качества «Роллея» и «Хасселя», а потом перешли к преимуществам «Никона» перед «Лейкой» и к тому, какой должна быть выдержка, и бумаге «Варигам», тогдашней новинке, и всему тому, о чем мы, фотографы, говорим, это как мини и макси и всякие моды для женщин, или иннинг и база для бейсбольных фанатов, или ферматы и тридцать вторые для Марты и Пилото и Франэмилио и Эрибо, или печень, или грибки, или волчанка дом Сильвестре и Рине: темы дом разбавления скуки, словесные пули, чтобы убивать время, когда оставляешь на завтра мысли, которые можно высказать сегодня, бесконечно оттягиваясь, вот гениальная фраза, Куэ явно где-то ее свистнул. Рине между тем обносил народ выпивкой, шкварками и оливками. И мы говорили, говорили, и время пролетело, и с криком пролетела мимо балкона сова, и Эдит Кабелл крикнула: Чур меня! — и я вспомнил, я ведь сказал Звезде, что собираемся в восемь, чтобы уж к половине десятого она пришла, и взглянул на часы, десять минут одиннадцатого. Я зашел на кухню и сказал: Спущусь за льдом, и Рине удивился, потому что в ванне еще было полно льда, и я отправился искать по всем ночным морям эту сирену, обернувшуюся морской коровой, Годзиллу, распевающую в океанском душе, моего Ната Кинг Конга.

Я искал ее в баре «Селеста», между столиками, в «Закутке Эрнандо», словно слепой без белой трости (она была бы ни к чему, там и белую трость не разглядеть), и вправду ослепнув, когда выпал под фонарь на углу Гумбольдта и Пэ, в «Митио», на террасе, где вся выпивка отдает выхлопной трубой, в «Лас-Вегасе», стараясь не наткнуться на Ирениту или еще на кого или еще на кого, и в баре «Гумбольдт», и, уже утомившись, я дошел до Инфанты и Сан-Ласаро и не нашел ее и там, но по дороге назад опять завернул в «Селесту», и там, в глубине зала, оживленно беседуя со стеной, сидела она, пьяная вдрызг, одна. Видимо, она все напрочь позабыла, потому что одета была, как всегда, в свою сутану ордена Обутых Кармелиток, но, когда я подошел, она сказала: Здорово, милок, садись, выпей, и улыбнулась самой себе от уха до уха. Я, конечно, глянул на нее волком, но она меня тут же обезоружила, Ну не могу я, друг, сказала она. Страшно мне: больно вы городские, больно культурные, больно много чести для такой черномазой, сказала она и заказала еще выпить, опрокидывая стакан, держа его, как стеклянный наперсток, обеими руками, я сделал знак официанту, чтобы ничего не приносил, и сел. Она снова мне улыбнулась и замурлыкала что-то, я не понял, но это точно была не песня. Пойдем, сказал я ей, пойдем со мной. Нетушки, сказала она, фигетушки. Пошли, сказал я, никто там тебя не съест. Меня-то, то ли спросила, то ли не спросила она, это меня-то съест. Слушай, сказала она и подняла голову да я первая вас всех съем вместе взятых, раньше, чем кто-нибудь из вас пальцем тронет хоть один волосок моей аргентинской страсти, сказала она и дернула себя за волосы, резко, серьезно и смешно. Пошли, сказал я, у меня там весь западный мир тебя дожидается. Чего дожидается, спросила она. Дожидается, чтобы ты пришла и спела, и тебя услышат. Меня-то, спросила она, меня услышат, это у тебя дома, они же у тебя еще, спросила она, ну так они меня и отсюда услышат, ты тут за углом живешь, вот я только встану, и она начала подниматься у дверей и как запою от души, они и услышат, сказала она, что не так, и упала на стул, не скрипнувший, потому что скрип не помог бы ему, покорному, привыкшему быть стулом. Да, сказал я, все так, но лучше пойдем домой, и напустил таинственности. Там у меня импресарио и вообще, и тогда она подняла голову или не подняла голову, а только повернула ее и приподняла тонкую полоску, нарисованную над глазом, и взглянула на меня, и клянусь Джоном Хьюстоном, так же взглянула Мобидита на Грегори Ахава. Неужели я ее загарпунил?

Честное слово, мамой клянусь и Дагером, я было подумал свезти ее на грузовом лифте, но там ездят служанки, а я ведь Звезду знаю, не хотел, чтобы она взъерепенилась, и мы вошли с парадного входа и вдвоем погрузились в маленький лифт, который дважды подумал, прежде чем поднять такой странный груз, а потом прополз восемь этажей с печальным скрипом. С площадки было слышно музыку, и мы вошли в открытую дверь, и первое, что услышала Звезда, был этот сон, «Сьенфуегос», а в середине стоял Эрибо и все распространялся насчет монтуно, а Куэ одобрительно покачивал мундштук во рту вверх-вниз, а Франэмилио у двери, заложив руки за спину, держался стенки, как делают слепые: чувствуя, что они и в самом деле здесь, больше подушечками пальцев, чем ушами, и, завидев Франэмилио, Звезда взвивается и кричит мне в лицо свои любимые слова, выдержанные в спирте: Черт, ты меня обманул, зараза, а я ничего не понимаю, да почему, говорю, а она, Потому что здесь Фран, а он точно пришел играть на пианино, а я под музыку не пою, понял ты, не пою, и Франэмилио услышал и, прежде чем я собрался с мыслями и смог сказать себе, Да она, мать ее, совсем чокнутая, сказал своим нежным голосом, Проходи, Эстрелья, заходи, ты у нас за музыку, и она улыбнулась, и я велел выключить проигрыватель, потому что прибыла Звезда, и все обернулись, и люди с балкона зашли внутрь и зааплодировали. Вот видишь? сказал я ей, вот видишь? но она не слушала и уже совсем собиралась запеть, когда Бустрофедон вышел из кухни с подносом стаканов и за ним Эдит Кабелл с еще одним подносом, и Звезда на ходу взяла стакан и спросила у меня, А эта что тут делает? и Эдит Кабелл услышала и развернулась и сказала, Я тебе не «эта», понятно, я не ошибка природы, как некоторые, и Звезда тем же движением, которым брала стакан, выплеснула его содержимое в лицо Франэмилио, потому что Эдит Кабелл увернулась, а уворачиваясь, споткнулась и попыталась уцепиться за Бустрофедона, схватила его за рубашку, и он запутался в ногах, но, поскольку он очень подвижный, а Эдит Кабелл занималась пластическим танцем, никто из них не упал, и Бустрофедон раскланялся, как воздушный акробат после двойного сальто мортале без страховки, и все, кроме Звезды, Франэмилио и меня, зааплодировали. Звезда, потому что извинялась перед Франэмилио и вытирала ему лицо своим подолом, задрав юбку и открывая огромные темные ляжки теплому воздуху вечера, Франэмилио, потому что был слепой, а я, потому что закрывал дверь и просил всех успокоиться, уже почти полночь, а у нас нет разрешения на проведение вечеринки, полиция нагрянет, и все замолчали. Все, кроме Звезды; закончив извиняться перед Франэмилио, она повернулась ко мне и спросила, Ну и где твой импресарио, и Франэмилио, не успел я что-нибудь придумать, возьми и скажи, А он не пришел, потому что Витор не пришел, а Куэ разругался со всеми на телевидении. Звезда бросила на меня взгляд, исполненный серьезного лукавства, и глаза у нее стали той же ширины, что брови, и сказала, Значит, обманул все-таки, и не дала мне поклясться всеми моими предками и былыми мастерами, начиная с Ньепса, что я не знал, что никто не пришел, в смысле, что импресарио не пришел, и сказала мне, Ну так я и петь не буду, и отправилась на кухню чего-нибудь себе налить.

Стороны, похоже, были едины в своем решении; и Звезда, и мои гости были рады позабыть, что живут на одной планете, она на кухне пила и ела и гремела, а в комнате теперь Бустрофедон сочинял скороговорки, и я услышал одну, про трех грустных тигров в траве, и проигрыватель пел голосом Бени Море «Санта-Исабель-де-Лас-Лахас», а Эрибо наигрывал, стучал по моему обеденному столу и по стенке проигрывателя и объяснял Ингрид Бергамо и Эдит Кабелл, что ритм — это естественно, как дыхание, говорил он, всякий обладает ритмом так же, как всякий обладает способностью к сексу, а ведь, как вы знаете, есть импотенты, мужчины-импотенты, говорил он, и фригидные женщины, но никто из-за этого не отрицает существование секса, говорил он, Никто не может отрицать существование ритма, просто ритм, как и секс, — это естественно, и есть люди приостановленные, так и выражался, которые не умеют ни играть, ни танцевать, ни петь в такт, и в то же время есть люди, лишенные этого тормоза, и они умеют и танцевать, и петь, и даже играть на нескольких ударных инструментах зараз, говорил он, и точно так же, как с сексом, ведь вот примитивные народности не знают ни импотенции, ни фригидности, потому что им незнакома стыдливость в сексе, и так же, говорил он, им незнакома стыдливость в ритме, вот почему в Африке у людей столько же чувства ритма, сколько чувства секса, и, говорил он, я так считаю, если человеку подсунуть специальный наркотик, не обязательно марихуану, ни боже упаси, а вот, к примеру, мескалин, выговаривал он снова и снова, чтобы все знали, что он такое слово знает, или ЛСД, заорал он поверх музыки, то он сможет сыграть на любых ударных относительно неплохо, так же как любой пьяный может относительно неплохо танцевать. Это если на ногах устоит, подумал я и сказал себе, что за словесный понос, вот говно-то, и, когда я додумывал эту мысль, как раз когда я додумывал это слово, из кухни вышла Звезда и сказала, Вот говно-то Бени Море, и побрела со стаканом в руке, на ходу выпивая, в мою сторону, а все слушали музыку, разговаривали, беседовали, а Рине бился на балконе, вступил в любовную схватку, в Гаване это называют «биться», и она уселась на пол, прикорнула у дивана, а потом разлеглась с пустым стаканом и задвинулась под диван, а диван был не новый, что с него взять, кубинский, старенький, деревяшка да две соломинки, целиком забралась под него и уснула, и я слышал там, под собой, храп, словно вздохи кашалота, и Бустрофедон, который Звезды не заметил, сказал мне, Ты что, старик, матрас надуваешь, имея в виду (я-то его знаю), что я пержу, и мне вспомнился Дали, который сказал, что ветры суть вздох тела, а мне стало смешно, потому что раз так, то вздох есть ветры души, а Звезда все храпела, и на все ей было плевать, и выходило, что опростоволосился вроде один я, и я встал и пошел на кухню выпить, выпил в молчании и молча направился к дверям и ушел.

Третий

Доктор, как вы думаете, может, мне вернуться в театр? Муж говорит, у меня это все оттого, что я нервную энергию коплю и никак не выплескиваю. Раньше, в театре, я хоть могла представлять, будто я — это не я.

Она пела болеро

Не помню, долго ли бродил и где, повсюду я был одновременно, часа в два уже шел к дому мимо «Вороны и лисицы» и вижу, выходят оттуда две девушки с каким-то типом, одна веснушчатая и грудастая, а вторая — Магалена, помахала мне, подошла и представила свою подругу и своего друга, мужика в черных очках, иностранца, и он ни с того ни с сего вдруг объявил, что я — интересный малый, а Магалена сказала, Он фотограф, а он то ли воскликнул, то ли рыгнул, Агх, фотограф, пойдемте тогда с нами, и я спросил себя, а если бы Магалена сказала, что я грузчик: Агх, на рынке работаете, пролетарий, интересно, пойдемте тогда выпьем, а мужик спросил, как меня зовут, я сказал, Мохой-Надь, а он, Агх, венгр? а я, Агх нет, русский, Магалена чуть не описалась со смеху, но я все же отправился с ними, а она шла впереди с женой (в смысле, с женой этого мужика, который теперь шагал рядом со мной: не поймите меня неправильно, до поры до времени), кубинской еврейкой, а он сам грек, греческий еврей, с каким-то хрен знает каким акцентом принялся толковать мне про метафизику фотографии, игра-де света и тени, очень-де волнительно, соли серебра (бог ты мой, соли серебра: да он еще Эмиля Золя лично видел, наверное), надо же, презренный металл способен увековечить нас, это средство из скудного (у него получилось «паскудного») арсенала, данного для борьбы с небытием, и я подумал, везет как утопленнику на этих упитанных метафизиков, жрущих всякое трансцендентное дерьмо, как небесное сало, и мы дошли до «Пигаля», и не успели войти, как навстречу нам Ракелита, простите, Манолито Бычок, и ну целоваться с Магаленой, Привет, подруга, а Магалена, видно, тыщу лет с ней знакома, а этот недоделанный философ мне и говорит, Ваша подруга, интересно, а Манолито ловит мою руку и мне, Ну что, дружок, как живешь, и я обращаюсь к греку, представляя и исправляя одновременно, Мой друг Манолито Бычок, а это мой знакомый, и грек, Ах вот оно что, еще интереснее, говорит он этак с подоплекой, и, когда Манолито отходит, я спрашиваю, А вам, Платон, по вкусу эфебы? а он, Что, простите? а я, Я говорю, нравятся вам такие эффектные, как Манолито? а он, Такие да, вот такие да, и мы садимся за столик и слушаем Роландо Агило и его оркестр, и вскоре грек выдает, Почему бы вам не пригласить мою жену на танец? я говорю, Не танцую, а он, Да как такое возможно, чтобы кубинец и не танцевал? и тут Магалена, Таких целых двое, я тоже не танцую, и я ему, Вот видите, есть такой кубинец и такая кубинка, которые не танцуют, и Магалена тихонько запевает «Улечу я на луну», под музыку, и поднимается, С вашего позволения, говорит она звучно, замечательно, как умеют молвить гаванки, и жена грека, Елена, которой нипочем спустить тысячу кораблей в Мертвое море, спрашивает, Ты куда? а Мага, в туалет, а та, Я с тобой, а грек, само обаяние, Менелай, которому что Парис, что Париж, все едино, вежливо привстает и, стоит им раствориться, снова усаживается и, глядя на меня, улыбается. И тут я понимаю! Мать вашу, говорю я себе, да мы на острове Лесбос! и когда из туалета возвращается это сочетание тонов, эти две женщины, которых Антониони нарек бы Подругами, а Ромеро де Торрес написал бы цыганской своей кистью, а Хемингуэй вывел бы с большей сдержанностью, когда они садятся, я говорю, Извините, но мне пора, мне завтра рано вставать, и Магалена, Ах, но куда же ты уходишь, а я, из той же оперы, Цветок души моей, она смеется, грек встает и подает мне руку, Рад был знакомству, а я, Взаимно, и протягиваю руку этому библейскому сокровищу, для которого я не стану Соломоном, да что там, Давидом и тем не стану, и ухожу. В дверях меня догоняет Магалена и спрашивает, Ты что, обиделся? а я, С чего это? а она, Не знаю, так рано пошел и вообще, и поводит рукой, этот жест я назвал бы очаровательным, не повторяй она его так часто, и я говорю, Не волнуйся, я в порядке: стал печальней, зато мудрей, и она снова улыбается и снова поводит рукой, Пока, сладкая, говорю я, Пока, бросает она и возвращается за столик.

Думаю, не пора ли вернуться домой, интересно, там кто-нибудь еще сидит, и, проходя мимо отеля «Сент-Джон», я не могу не поддаться соблазну — нет, не тихих махин, одноруких бандитов, их полно в вестибюле, но никогда в жизни я не брошу им ни сентаво, ибо никогда не выиграю, — а другой Елены, Элены Бурке, она поет в баре, я сажусь за стойку послушать и остаюсь после выступления, потому что начинает играть джазовый квинтет из Майами, cool, но неплохой, и с саксофонистом, который просто сын родной Вана Хефлина от Джерри Маллигана, я вслушиваюсь в их «Tonight at Noon», пью и ухожу в чистый звук, и мне хочется подсесть к Элене за столик и угостить ее и рассказать, какие муки я претерпеваю с певицами, не желающими аккомпанемента, и как мне нравится не только ее голос, но и аккомпанемент, но, вспомнив, что за роялем у нее Франк Домингес, я решаю смолчать, потому что мы на острове двусмысленностей, отпускаемых пьяным заикой, которые всегда значат одно и то же, и я слушаю дальше «Straight no Chaser», из этого названия вышел бы неплохой девиз, как надо принимать жизнь, если бы это и так не было очевидно, и тут в дверях менеджер вступает в спор с малым, который уже давно играет и все время проигрывает, и этот малый, пьяный вдобавок, выхватывает пистолет и целится менеджеру в лицо, а тот и бровью не ведет, и, не успевает пьяный сказать «ба-бах!», возникают два бугая, отбирают пистолет, пару раз дают ему по морде и ставят к стенке, а менеджер вынимает из пистолета патроны, вставляет обойму обратно и возвращает пистолет пьяному, который так и не понял, что произошло, и велит бугаям вывести его, и его влекут к дверям и выкидывают, важная шишка, должно быть, иначе бы из него сделали фарш и подавали бы с оливками из «Манхэттенов», и тут подбегает Элена, и с нею весь бар (музыка смолкла), и спрашивает у меня, что случилось, я хочу ответить, Не знаю, но в этот момент менеджер оборачивается к народу и говорит, Ничего здесь не случилось, и делает знак квинтету играть дальше, и пятеро сонных, как мухи, американцев повинуются, словно пианола.

Я уже собираюсь уходить, когда у входа опять начинается суматоха, оказывается, как обычно в «Скай Клубе», зашел Вентура поужинать и послушать, как читает стихи Минерва Эрос, говорят, она любовница этого убийцы и в постели с ним от счастья буквально мычит, и он здоровается с менеджером и заходит с четырьмя охранниками в лифт, а еще десять или двенадцать рассыпаются по вестибюлю, и, убедившись, что все это не сон, и сосчитав, сколько неприятных моментов пришлось мне пережить сегодня ночью, а именно три, я решаю, что самое время попытать счастья в игре, и вытаскиваю из лабиринтоподобного кармана монетку, без минотавра, потому что это кубинский реал, а не американский четвертак, и бросаю в щелку везения и дергаю за рычаг, единственную руку богини Фортуны, и подставляю ладонь под рог изобилия, чтобы сдержать приближающуюся денежную лавину. Колесики крутятся, и сначала выскакивает апельсинчик, потом лимончик, и напоследок пара клубничин. Автомат издает угрожающий гул, наконец замирает, и наступает тишина, которая мне кажется вечностью.

Моя дверь закрыта. Наверное, дело рук Рине, Легального. Я отпираю и не вижу дружественного хаоса, пришедшего на смену немому порядку, который навела с утра домработница, потому что он мне не интересен, потому что я не хочу его видеть, потому что есть в жизни вещи поважнее беспорядка, потому что на белых простынях на моем диване-кровати, разложенном, вообразите, уже не диване, а полноправной кровати, на незапятнанных субботних простынях я вижу огромное, китообразное, коричневое, шоколадное пятно, нечто явно недоброе, и это не что иное, вы, разумеется, догадались, как Эстрелья Родригес, звезда первой величины, умаляющая белый небосвод моей кровати своим непостижимым обликом черного солнца: Звезда спит, храпит, пускает слюни, потеет и издает в моей постели странные звуки. Я принимаю этот факт с философским спокойствием потерпевших поражение и снимаю пиджак, галстук и рубашку. Иду к холодильнику, достаю молоко, наливаю стакан, и стакан пахнет не молоком, а ромом, но молоко на вкус вроде как молоко. Выпиваю залпом. Убираю ополовиненную бутылку в холодильник, а стакан швыряю в раковину, пусть затеряется среди своих. В первый раз за ночь ощущаю, какая удушливая жара стоит и, должно быть, стояла весь день. Снимаю майку и брюки, остаюсь в коротких трусах, снимаю ботинки и носки и ставлю босые ступни на пол, теплый, но все же более прохладный, чем Гавана и ночь. Иду в ванную, умываюсь, полощу рот и вижу, что в ванне стоит вода — ото льда одно воспоминание, — опускаю туда ноги — почти теплая. Возвращаюсь в единственную комнату этой идиотской квартиры, студии, как ее зовет Рине Леаль, и думаю, где бы поспать: на плетеной кушетке-деревяшке слишком жестко, а на полу грязно, мокро и полно окурков, а вот если бы это был фильм, а не жизнь, фильм из тех, в которых по-настоящему умирают, я пошел бы в ванную и нашел бы там не талую лужу, а удобное, надежное, сверкающее убежище — злейшего врага промискуитета — и постелил бы пледы, которых у меня в помине нет, и уснул бы ясным сном праведников, словно недоразвитый Рок Хадсон, чуждый всякого риска, и на следующее утро Звезда обернулась бы Дорис Дэй и пела бы без оркестра, но под музыку Бакалейникоффа, имеющую удивительное свойство быть невидимой (мать твою за ногу, Натали Кальмус: я уже разговариваю, как Сильвестре). Но, вернувшись в действительность, я осознаю, что уже утро, а этот кошмар лежит в моей постели, а я хочу спать, и я делаю то, что сделали бы вы и любой на моем месте, Орвал Фобус. Я ложусь в свою постель. С краешку.

Четвертый

Наверное, это было, когда я была маленькая. Помню только жестянку, то ли оранжевую, то ли красную, то ли золотистую, из-под конфет или из-под печенья, в общем, из-под сластей, на которой сверху, на крышке, была картинка, озеро, янтарного такого цвета, а на озере — кораблики, лодки, парусники, они плыли с берега на берег, а еще были опаловые облака, и казалось, что волны катятся так мягко и так плавно, и кругом было так спокойно, что славно было бы там жить, не в лодках, а на бережку, на краешке банки из-под леденцов, сидеть и глядеть на желтые кораблики и на спокойное желтое озеро и на желтые облака. Мне подарили эту банку как-то раз, когда я болела, и я, наверное, держала ее у себя в кровати, потому что мне снилось, будто я внутри картинки, да и до сих пор часто снится. Моя мама пела одну песню, там были такие слова: брось весло, лодочник, ты гребешь — я вся горю (затем шло нудное пререкание между влюбленной красавицей и этим лодочником, который не хотел бросать весло, боясь потерпеть крушение, но дальше я уже не слушала, потому что засыпала раньше, и даже если не засыпала, все равно не слушала), — и я все слушала и слушала эту песню, и мне казалось, что я сижу у краешка воды и гляжу, как лодки бесшумно плавают туда-сюда посреди этого вечного покоя.

ДОМ С ЗЕРКАЛАМИ

I

Мы с Сильвестре летели на моей машине по улице О, от отеля «Националь», проскочили Двадцать третью, просвистали перед «Маракой», а Сильвестре мне Фары, а я Чего, а он Фары, Арсен, остановят же, и точно, шел уже восьмой час, не успели мы спуститься под горку на О и переехать Двадцать третью, как стемнело, а в кабриолете не так-то просто сообразить, день на дворе или ночь (конечно, кто-то скажет, да как так, да в своем ли я уме, что я, лох, не понимаю, что кабриолет — машина открытая, и из него лучше видно: этому человеку, или людям, или толпище я отвечу, что сказал лишь «в кабриолете не так-то просто сообразить, день на дворе или ночь», смотри выше, а поднят верх или опущен, речи не было, я же не Пру, есть у меня приятель, Марсель Пру, производитель одноименной восточной шипучки, вот его хлебом не корми, дай пуститься в бесконечные ветвистые перечисления, а то, что я хотел сказать да не сказал, и так известно моим товарищам по счастью, обладателям кабриолетов, а я обращаюсь только к тем, кто не летел на кабриолете по Малекону, часов в шесть вечера, 11 августа 1958 года на ста или ста двадцати: эта привилегированность, это роскошество, эта эйфория дня, который подошел к своему лучшему часу, летнее солнце, оплывающее алым над морем цвета индиго, среди облаков, которые иногда все портят и напускают сумерек, как в конце какой-нибудь техниколоровской цветной ленты на религиозные темы, в тот вечер такого не случилось, хотя бывает, что наверху город кремовый, янтарный, розовый, а внизу море все темнеет, из синего становится пурпурным, фиолетовым, и это пятно выползает на Малекон и начинает заливать улицы и дома, и лишь отдельные небоскребы остаются розовыми, кремовыми, чуть ли не как безе, подрумянившееся в духовке у моей мамы, и на все это я смотрел и чувствовал вечерний ветерок лицом, а скорость — грудью и спиной, и тут этот Сильвестре как ляпнет: Фары), и я включил фары. Почему-то дальний свет, и он вырвался, словно горизонтальная струя муки, дыма, сахарной ваты до самого конца улицы, и Сильвестре сказал, Бабы, а мне опять послышалось Фары, и я отвечал, Ты что, епть, не видишь? а он, Еще как вижу, и глаза у него стали с тарелку, с две тарелки, и в каждой по яичнице (потому что глаза у него желтые-прежелтые), и короткая шейка высунулась из рубашки, и вся голова припала к лобовому стеклу, тут я подумал, мы врезались, но кругом не загрохотало и не тряхнуло от инерции, я глядел на него, на его голову, прилипшую к стеклу, как стекло трется о стекло, а машина тем временем все мчалась по улице О, и, отведя взгляд (я знал, что на дороге никого, не зря пять лет за рулем), я увидел их — и ногой по тормозам до отказа и встал как вкопанный с визгом, разнесшимся аж до проспекта Гумбольдта и в отголосках, превратившихся в стон того, из кого прямо там, на месте, выдавили душу через рот, как из тюбика с живой пастой. Высыпал народ, и мне пришлось залезть на машину, как политику на трибуну (я уж было начал: «Граждане Кубы, вновь мы собрались здесь и тэ дэ»), и проорать: Господа, все в порядке. Но народ столпился не из-за нас.

Все глазели на двух блондинок, а наш экстренный стоп послужил предлогом (хотя кому нужен предлог, блондинки сами по себе им являлись: к тому же на этом пятачке — «Марака», а напротив «Кимбо», тут же «Саньон», он же «Сент-Джон» и рядом «Пигаль» — вечно ошиваются самые ушлые и языкастые бабники, кучкуются кто у столба, кто у устричного лотка, у газетного киоска, в одном кафе, в другом, а кто и прямо в дверях «Мараки» и «Кимбо»), и все заулюлюкали, засвистели и стали выкрикивать «Эй, штучка!», «Красотульки», «На нашу долю оставьте чего», «Давай не стесняйся!», и один выдал «Все на выбор!», но лучше всех выступил тот, кто сложил ладони рупором (вне всякого сомнения, это был Бустрофедон, он всегда там бродит, и в голосе слышалась та же холодная хрипотца, что у Бустрофедона, но за толпой я не разглядел, врать не стану), так вот, этот тип, духовный похабник, завопил что есть сил: «По лицу меня пусть гладят только лесбиянки!» — и все-все-все просто полегли на поле брани от смеха, даже Сильвестре, который теперь и вправду влип мордой в стекло (а блондинки уже прошли мимо, уже почти обогнули машину и не подумали остановиться, и я сразу понял, что они не американки и не туристки, а самые настоящие кубинки, и не только потому, что шагали они посреди мостовой, конечно, нет: я понял это так же, как и маэстро Игнасио тридцать лет назад в еще одном, как и Гавана, чужеземном городе — Нью-Йорке: «те, кто не вышагивают грациозно и вкрадчиво, с несравненной осанкой, те — не кубинки») из-за того, что я резко затормозил, и корчился от боли, а я сказал, Ты посмотри, что ты сделал со стеклом, в шутку, естественно, но он не расслышал ни начала, ни конца, оно все в сале с твоего лобешника. Я и сам бы не расслышал, не будь это голос из тех, заслышав которые, если только ты не Улисс и не привязан к мачте, кинешься в воду к акулам или в жидкий огонь или грязь в белом тиковом костюме, и этот голос говорит, Арсен, и я оглядываюсь и вижу блондинок, стоящих над нами, и вижу, разумеется, два платья из тюля или органди (органзы, подтвердит одна из блондинок позже, когда платье было уже смято) или из какой-то другой очень легкой ткани, холмящихся над машиной четырьмя холмами, вот что предстает моему взору, и в устье двух лиловых вырезов (они одеты в одинаковые фиолетовые платья) я вижу то ли зарождение, то ли окончание белых, молочных, почти голубоватых в вольфрамовом свете, льющемся из «Пигаля», грудей и две длинные шеи, не лебединые, а как у белых, изящных, воспитанных кобылиц, венских, чего уж там, и затем два подбородка, гордых (возгордившихся), потому что им известно, что под ними тонкая, изящная, белая шея и бело-сиреневый бюст, приковывающий все взгляды (наши, мои, по крайней мере, от них не отрываются) перед тем, как они опустятся к остальным прелестям, скрытым от нас сейчас идиотской машиной, а потом (опять пошли вверх) пухлые, большие, алые губы (растянутые в улыбке, не открывающей пока зубов, потому что владелица в курсе, что Джоконда снова в моде) и тонкие (простите, другого прилагательного я не нахожу… пока) носы и, боже праведный! эти четыре глаза! Два из них лучатся смехом и доверчивостью, они голубые и обрамлены длинными ресницами, с виду накладными (так же, как губы с виду лиловые, а на самом деле алые), но через несколько секунд я узнаю, что нет, не накладные, а над ними высокий ясный лоб и светлая грива, забранная в одну из тех модных сегодня причесок (которые тогда только-только появлялись, и нужно было быть очень уверенной в собственной красоте и очень продвинутой и очень гордиться современными канонами, чтобы отважиться с такой прической показаться на гаванских улицах, пусть даже только в Ведадо или вообще только на Рампе), и на волосах бледно-лавандовая бархатная лента. Атомная бомба!

Нет нужды описывать ни рот, ни улыбку Моны Лизы, ни прическу, ни даже лавандовую ленту второй блондинки. Она отличается (если кто-то захочет их отличить) лишь тем, что глаза у нее зеленые, ресницы короче, а лоб не такой высокий — хотя сама она выше. Не гоняй так, говорит блондинка справа, моя знакомая блондинка: теперь, когда она откинула голову назад и в неоновом свете замерцали ее белые, гладкие, сияющие скулы (на лицо нанесено немного масла, чтобы подчеркнуть японскую прозрачность кожи), я узнаю ее. Ливия, отвечаю я, узнал бы тебя раньше, наехал бы, и в «скорой помощи» мы бы с тобой замутили. Она заливается грудным смехом, тряся закинутой головой, как будто полощет моей шуткой горло, и отвечает так же фальшиво, как смеется, Ах, Арсен, ты все тот же: ты не меняешься. Ливия из тех женщин, которые всегда хотят, чтобы ты менялся, как сама она меняет цвет волос. Тебе идет быть блондинкой, говорю я. Этого никогда нельзя говорить женщине (а кому можно, Либераче, что ли?), серьезнеет она все так же фальшиво, кривит влажные губки: стискивает и выпячивает, и делает жест, как будто стукает меня по голове веером: Противный. (Если бы эта сцена, а это именно сцена, происходила на холме Ангела, сто лет назад, Сирило Вильяверде и впрямь увидел бы веер.) Какой вы противный, говорит вторая блондинка, у которой, разумеется, не голос, а эхо. А кто вы такие? интересуется Сильвестре, Анна и Ливия Плюрабелль? Ливия окидывает его своим близоруким взглядом, а потом своим дерзким взглядом, а потом своим взглядом роковой блондинки, а потом своим признательным взглядом, а потом своим чарующим взглядом: у Ливии имеется такой арсенал, что, будь они ручными гранатами, их хватило бы на целый склад в казармах у Батисты. А вы, произносит она, а сама выбирает взгляд для знакомства с незнакомыми знаменитостями, будто вкладывает стрелу в арбалет и на счет «семь» выпускает, и выпаливает Сильвестре в лицо, Наверняка один из друзей Арсена, интеллектуалов, да? Да, говорю я, это Сильвестре Исла, автор романа «Почем звонит колокол». Подружка Ливии на свою беду встревает, Ой, а не по ком? Ну да, отвечаю я, это тоже он написал, это первая часть. Она, обращаясь в основном к Сильвестре, переспрашивает, Нет, что, правда? Правда, отвечает Сильвестре на голубом глазу. Однако следует помнить, говорю я, что он написал обе части под псевдонимом. Ливия считает, что хватит уже, что она должна вмешаться как дружественная держава, и бросает на союзный окоп испепеляющий взгляд и состраивает мину в мою сторону: Милая, взрывается она, ты что, не видишь, он тебя за дурочку держит? Я отвечаю, нет, не за дурочку, а всего лишь за ручку, а хотел бы держать и на ручках. И действительно: она уже давно положила руку на дверцу, а я уже давно накрыл ее руку своей, и вот так мы уже давно сидим-стоим, но отражение Ливии вроде бы этого не замечает. Но когда я заговариваю, она смотрит на мою руку как на свою — и наоборот. Улыбается, Ох и вправду. Высвобождает руку, опускает на несколько дюймов ближе к Ливии и говорит, Боже, ну вы и нахал, глядя не на меня и не на Ливию, а в какую-то срединную точку между нами и Лимбом. Меня зовут Мирча Элиаде. Мы с Сильвестре одновременно подпрыгиваем. Как? Мирта Секадес, повторяет она: мы плохо расслышали, ну конечно. Но мой профессиональный псевдоним — Миртила. Это я подобрала, говорит Ливия. Правда, здорово, скажи, Арсен? Потрясающе, уверяю я с лучшей из своих прежних актерских интонацией, Ты всегда прекрасно подбирала имена, Но не себе, отвечает она, Ливия — мое настоящее имя. Что ж, говорю я, тогда только мне остается представиться. Не утруждайтесь, это уже Миртила, вы Арсенио Куэ. И откуда же ты его знаешь, а это Сильвестре, милая лиловая Миртила? Ох, ну как же, неопределенный жест всеохватывающей оценки современной культуры, взгляд все еще устремлен в Лимб, телевизор смотрю. Сильвестре поясняет нам с Ливией, А, она телевизор смотрит, и обращается к ней, А в кино ты ходишь?

Да, хожу в кино, если только вечером не работаю.

Одна, Миртила? не отступает Сильвестре.

Если не с кем-то, то одна, отвечает Миртила с улыбкой, почти позволившей себе перейти в смешок, а Ливия по-товарищески заливается хохотом: вот ее истинное имя, Солидарная Ливия.

Остроумное создание, говорю я, она напоминает мне шахматный аппарат доктора Мельцеля, не знаю почему, но Сильвестре уже не в состоянии оценить мое остроумие, которое поэтому становится таким же личным делом, как мастурбация.

А со мной ты пошла бы? спрашивает Сильвестре.

Ох нет, отвечает Миртила.

(Мне на ум пришел доктор Джонсон и его речения, всегда открывавшиеся словом «сэр».)

Почему? настаивает Сильвестре.

(Слишком условное наклонение в вопросе, объясняю я — впустую, про себя.)

Ну, скажем, не люблю очкариков, говорит Миртила.

У меня желтые глаза, вдруг сообщает Сильвестре, я присматриваюсь, к тому же в кино я выгляжу почти что красавцем.

Это в каком же фильме? встревает зловещая Ливийская Сирень.

Сомневаюсь, отвечает Миртила, не глядя на Сильвестре.

Она не верит в чудеса, мальчик, говорит Коварная Ливия.

Сильвестре собирается снять очки, но это уже переходит всякие границы (даже с точки зрения Ливии, которая не выносит, если больше чем на десять секунд перестает быть центром всеобщего внимания), и я слышу благословенное гудение, странно, что только теперь, скопившейся сзади вереницы машин, ожидающих, что мы уберемся с середины дороги или поедем дальше, и в переключающемся свете фар (на какую-то секунду кажется, что Ливия сейчас на мировой премьере своего так и не состоявшегося фильма, утопает в обожании среди волн софитов) и гвалте гудков я слышу знакомый, не исключено, голос, орущий очень четко: «В мотель их!» Ливия делает такое лицо, будто вот сейчас учуяла, как что-то прогнило в датском королевстве, возвращаясь на улицу вокруг, как в двадцатый век, из диалога обутых кармелиток, Какой ужас, фу, хамство, какая пошлость, и Миртила, ничего не слышавшая, все же считает необходимым поддакнуть, Не говори, подруга, какая пошлость, вновь высвобождая руку из-под моей руки. Ливия говорит, Арсен, у нас тут апартамент дорогой (я было подумал, что она о цене, но потом понимаю, что это обращение ко мне, и еще вспоминаю, что она всегда говорит «апартамент», а не «апартаменты», как все добрые люди), недалеко на углу, и успевает поднять идеальную алебастровую руку и указать, Вон в том бордовом здании. Я почти срываюсь с места под новым шквалом клаксонов, Заходи к нам как-нибудь, и уже улетаю, когда поверх шума моторов, выхлопных труб, колес, перечеркивающих серым белые следы скорости на черном асфальте, слышу, как Ливия срывается со своего знаменитого тропического контральто почти на уличное сопрано и кричит вдогонку, Шестой этаж рядом с, и финальный вопль, слово, поднимающееся само по себе

и продолжающееся, пока мы не сворачиваем на Двадцать пятую улицу. Ну как тебе, спрашивает Сильвестре. Что как, я прикидываюсь, будто не понимаю. Миртила, отвечает Сильвестре и позволяет этому вопросу-невопросу повиснуть над нами, словно откидной крыше или бледному ореолу ночи, и под ним, в его тяжести, мы проезжаем этот темный участок между перекрестками Двадцать пятой и Н и Л и Двадцать пятой, никогда не любил этот пятачок, и уже на оживленном углу у отеля, кафе и пансионов, по которому девушки идут в сторону Радиоцентра, а студенты выпить кофе, я говорю, Миртила? Как женщина? Ничего. Высокая, красивая, но не до отвращения, одета со вкусом, и светофор (хамелеон дорожного движения, твой зеленый — цвет не надежды, но милосердия) не дает мне договорить, я еду дальше по Двадцать пятой и кляну себя на чем свет стоит, слишком мало говорил и слишком много думал о том, что мало говорю, и потому не свернул с этой улицы и вот-вот подъеду к мединституту, и при мысли о том, сколько мертвецов сложено там, за железной решеткой, в ужасающей формальдегидной посмертности, жму на газ. Нет, серьезно, снова пристает Сильвестре уже на авениде Президентов, как она тебе? где мне становится полегче, не от вопроса, а от скверов одной из моих любимых улиц. Придется ответить или он не успокоится и будет доставать меня всю долбаную ночь — за ужином, в кино, за стаканом лимонада или чашкой кофе на углу Двенадцатой и Двадцать третьей, где мы будем провожать взглядами последних простых теток, спешащих в свои, а не в наши, эх, постели, а потом я заброшу его домой и поеду спать, или читать до рассвета, или звонить кому-то, кто согласится поговорить на мою сегодняшнюю утреннюю тему, Куэбернетическую Теорию, — словом, я буду зажат в тисках допроса весь вечер. Уж лучше отвечу, а после пусть Элиа Казан социометафизическими конфликтами в потрясающем цвете «Делюкс» в «К востоку от рая» развлекает его и наталкивает на беспокойные раздумья и являет трогательные видения другого мира, который для него реальнее, чем тот кусок сельвы, который мы только что преодолели без единой царапины, заметной, по крайней мере. Ну ты наивный, говорю, мама дорогая, до чего же ты наивный.

II

Лифт не работал, и я уже почти развернулся и хотел уйти, но в конце концов решил подняться по лестнице. Только что, едва различая в сомнениях выход на улицу, ослепительное свечение в глубине длинного коридора, точнее, туннеля, я понял, что нахожусь в одной из самых глубоких, темных и извилистых угольных шахт на земле с тремя, нет, все же двумя жилами — одной выработанной (лифт) и двумя еще не совсем (переулок с той стороны дома, где придется орать им в окно, — или же лестница), — и возможностью отдохнуть от воздуха, от вечера: слуховое окно жизни, чуждая и непонятная свободная воля — я ведь сам пришел. Не исключено, что сыграла роль случайная утечка рудникового газа-меланхолии. Зачем я пришел? Откуда-то, вероятно, снизу (хотя внизу вроде бы не оставалось ничего, кроме того помещения, которое Жюль Ветр величал салоном феноменального ветра) донеслись звуки явно не в ответ мне, потому что это были вполне ясно различимые удары молотком. Лифт чинили. Я зашагал вверх по лестнице и почувствовал головокружение наизнанку (бывает ли такое ощущение?): если я что-то и ненавижу сильнее, чем спускаться по темной лестнице, так это подниматься по темной лестнице.

Зачем я пришел к тебе, Ливия Рос? (Это настоящее твое имя или, скорее, Лилия Родригес?) Ты всерьез пригласила меня в гости? Если хочешь, если можешь, ответь честно на оба вопроса и забудь ты про эти проклятые скобки. Я ни за что не смог бы объяснить Сильвестре, почему пересчитываю подошвами эти метафизические ступени и цепляюсь одной рукой (потной) за перила из полированного мрамора, а другой (робкой) тщетно пытаюсь дотянуться до вспотевшей гранитной стены. Видимо, я добрался, потому что невидимыми костяшками стукнул в несуществующую дверь и далекий, берущий за душу узнаваемый голос сказал, или прокричал, или прошептал, Уже иду. Я погрузился в сон о другой двери, других дверях и другом ответе на стук.

Я много чего мог бы рассказать Сильвестре. Например, что познакомился с Ливией Рос, когда она была еще брюнеткой, то есть давно. Меня восхитила белая, прозрачная, живая кожа и порадовали синие глаза и тронули волосы натурального черного цвета, как я думал. Она завладела моей рукой — или, по крайней мере, так долго не выпускала, что я и забыл о ней (я хочу сказать, о руке). Нас представил Тито Ливидо, тогда еще не кинорежиссер, а оператор на телевидении. Когда она перестала улыбаться, встряхивая волосами и покачивая головой в такт музыке и подергивая меня за руку, как в детской игре, когда заговорила, или, может, чуть раньше, когда открыла рот, я понял, что в моей руке сейчас лапы павлина, голос какаду, перепончатая поступь лебедя. Так вы, начала она, значит, пауза для взволнованного вздоха, тот самый, выражение узнавания, Арсенио Куэ? Что тут можно ответить? Нет, я его брат, но мы с ним тезки. Всеобщий, всемирный, всеохватный смех. Пояснение Тито, Арсен у нас отъявленный насмешник, Ливидо. Отравленный подснежник, сказал я. Снова смех, не знаю почему. А вы, молвила Ливия, впервые поднимая свой онтологический веер и легонько ударяя по моей дурной голове, вредный, тоном, претендующим на материнский, очень вредный. Кроме шуток, я не знал, что делать, потому что она до сих пор не отпустила мою руку. Затем, продолжая ту же детскую игру, оттуда, снизу, притянула меня к себе и, склонив голову, чтобы взглянуть на мою левую руку, вкрадчиво проговорила, одновременно давая понять всем кругом, что интерес к культуре ей не чужд, Ой, в точности тем же тоном, что Родриго де Триана, открыв Америку, да у вас там книга! (Знаю, звучит сложновато, но стоило это видеть и слышать: и слышать, потому что, увидев и только, к примеру, сквозь стекло, наблюдатель счел бы картину почти неприличной.) Что за книга? Я показал. Она прочла, словно малограмотная: За-ре-кой-в-те-ни-де-ре-вьев. Последовала гримаса чуть ли не отвращения. Хемингуэй? Вы читаете Хемингуэя? Кажется, я уже как-то говорил, да, читаю. А он разве не вышел из моды? Не исключено, что я улыбнулся: Я в детстве много болел, Тито, ливерный, что-то шепнул ей, и она уже открыла рот как бы для произнесения восклицательного знака без точки, когда я договорил, и теперь наверстываю упущенное. Она широко улыбалась всем своим большим розовым ртом (в тот день она была не накрашена, точно помню), улыбкой давая понять Просто я ТАКАЯ невежественная, но имея в виду, Дорогой мой, вы отстали от книжной жизни, и на самом деле говоря, Извини, интимная пауза, может, перейдем на ты? интимнейшее возобновление.

Давай, ответил я, конечно, и она сжала мою руку в знак благодарности. Спасибо, а она, оказывается, умеет подчеркнуть момент. Протянула другую руку к книге. Дай-ка на секунду, сказала она, мне пора идти, и залезла мне в карман пиджака (тут я понял, что она отпустила мою ладонь, которая беспомощно повисла в воздухе, как во время игры, когда-то кому-то не хватило стула: динамическое напряжение) и вытащила ручку, Я оставлю тебе свой телефон, уже пишет, позвони как-нибудь. Вернула всё (я взглянул на номер невидящими глазами) и улыбнулась улыбкой, классифицированной как Прощай Но Быть Может И До Встречи. Сказала, разумеется, Пока.

Я позвонил, когда в третий раз дочитал эту трогательную и грустную и веселую книгу, один из немногих настоящих романов о любви, написанных в этом веке, и увидел ее имя, выведенное поверх слова КОНЕЦ крупным, неровным, но приятным почерком: то ли лицемерным/деланым/мужеподобным, то ли нет. Дома ее не оказалось, зато я впервые поговорил с Ней. Я имею в виду, трубку сняла Лаура, ее подруга, сказал голос, показавшийся мне тогда слегка приторным. Ливии нет дома. Передать ей что-нибудь? Нет, спасибо, я перезвоню. И повесил трубку: любопытно, мы бросили трубки. Оборвали связь, вот так, одним движением, как только добрались друг до друга и смогли поговорить. Думаю, никогда больше (а времени было хоть отбавляй) мы не были так близко, вместе. Потом она рассказала, что осталась сидеть у телефона (который был на нижнем этаже, рядом со столовой, всегда забитой постояльцами пансиона) в семь часов с четвертью того вечера, ожидая, что я снова позвоню. Потом — это в тот день, когда Ливия нас познакомила, перед Радиоцентром. Она отделилась от своей компании и подошла поздороваться, знает, я не люблю компании. Арсен, тут одна, пауза, моя знакомая хочет с тобой познакомиться. Я понятия не имел, кто бы это мог быть, и уже собирался извиниться и сесть в машину, когда увидел высокую девушку, одетую бедновато, в черное, с волосами светло-каштанового, почти песочного цвета, она стояла у лестницы и улыбалась: я уже взглянул на нее, проходя мимо, радостно было видеть это стройное, ладно вылепленное молодое тело, и, кажется, посмотрел в ее серые, или карие, или зеленые тогда глаза (нет, не посмотрел, иначе бы запомнил: лиловых, темных, багровых ее глаз мне не забыть теперь) и пошел было дальше, но властная длань Ливии вернула меня к представлению, к представлениям: Лаура, подозвала она, и та тронулась с места, впервые выказав то послушание перед Ливией, за которое я потом по глупости столько раз ее укорял. Вот, хочу представить тебе Арсена. Арсенио Куэ — Лаура Диас. Признаюсь, меня слегка поразило это простое «Диас» после стольких звучных и экзотических и запоминающихся имен, но понравилось и нравится, что теперь, будучи знаменитостью, она не отказалась от него. В рукопожатии не было ничего выдающегося: за такую руку хорошо держаться, пожалуй, только в сельском скверике на гуляньях 20 мая. Я оглядел ее: оглядел лицо, и мне смешно вспомнить, что там, где сейчас столько изощренности, столько Брижит Бардо в выпяченной губке, столько густой туши, столько дневного/вечернего/рабочего грима, тогда была простая, провинциальная, открытая, но и спокойная, грустная, доверчивая красота, потому что красота и двадцать лет и вынужденное голодание — настоящие чемпионы по метанию вызова Гаване. Кроме того, она была вдова — этого я, само собой, не разглядел, как и многого другого, и, может, я больше узнал бы по телефону, чем тогда, когда она предстала такой, как застыла у меня в воспоминаниях: разговорчивой, смеющейся, на фоне солнца, закатывающегося за ее растрепанные волосы и за море, пять часов спустя, когда я вез ее из Мариеля, после позднего обеда на берегу, по Малекону к ним домой.

Между этим вступлением и последней точкой лежит другая история, из которой я хочу рассказать только конец. У Ливии есть свои бзики, выражаясь по-кубински, чтобы не назвать это медицинским словом «мании». Один из них — делить комнату с соседкой, другой — существовать на халяву (чтобы возили на машине, угощали, приглашали к себе пожить), и еще — «отбирать мужиков у подруг», как пояснила однажды Лаура. Ливия и Лаура были тогда не просто соседками, а неразлейвода, всюду вместе ходили и вместе работали (Ливия, благодаря свои редким способностям, превратила Лауру из гадкого захолустного утенка — слишком рослая, слишком тощая, слишком белая для Сантьяго — в лебедя от «Эйвон»: теперь она была моделью, снималась в рекламе для журналов и газет и участвовала в показах; Ливия научила ее ходить, одеваться, говорить, не стесняться больше длинной белой шеи, а нести ее так, «как будто на ней висит брильянт Хоуп», и, наконец, заставила ее покраситься в иссиня-черный — «цвет воронова крыла, дорогой мой», сказала бы Ливия, если бы заглянула мне через плечо и прочла это), и они слились: Лаура и Ливия/Ливия и Лаура/Лауриливия: две в одном. Еще один бзик Ливии состоял в том, что она была эксгибиционисткой (как и Лаура, и это наталкивает на мысль, что все знакомые мне женщины так или иначе эксгибиционистки — снаружи или изнутри, и нахальные, и робкие… но что же тогда до меня с моей машиной без верха, витриной на колесах, что же до всех нас, разве человек не выставляет себя напоказ космосу из огромного кабриолета этого мира? Но это уже метафизика, а я не хочу переходить границы физики: о плоти Ливии и о плоти Лауры и о моей плоти — вот о чем желаю я говорить сейчас) и жила в витрине. Однажды, в самом начале, когда я впервые зашел к ним в гости, она настояла, чтобы Лаура примерила новую модель купальника, в которой они должны были завтра сниматься для рекламы, и сама тоже надела бикини. Ливия предложила, А что, помучаем Арсена, с улыбкой, Лаура, включившись в игру, спросила, Проверим, джентльмен он или нет? и Ливия ответила, Проверим, мужчина он или всего лишь джентльмен, но Лаура перебила, Ради бога, напряженная пауза, Ливия, и сказала мне, Арсен, пожалуйста, выйди на балкон и не заходи и не смотри, пока мы не позовем.

Я видел слишком много картин «Метро Голдвин Майер», чтобы не совершить ошибку, чтобы повести себя в этот миг не как типичный кубинец, а как Энди Харди, когда тот встречается с Эстер Уильямс, и развернулся и вышел на балкон с улыбкой мужчины, спокойного за свое джентельменство, или наоборот. Помню, я все пропустил мимо ушей — грубый намек Ливии, тянущий почти на оскорбление, мелвилловское солнце снаружи, невинный двойной запрет Лауры — с изяществом и чуть ли не с походкой кубинского Дэвида Найвена. Помню, в сквере под солнцем, жарящим с неба и накалившем асфальт, играли дети, а три негритяночки, явно няни, разговаривали в тени цветущих фламбойянов. Помню, я сидел на идиллической скамейке в желанной прохладе деревьев, и меня позвали, и солнце со всей силы ударило мне в глаза, когда я обернулся: это была Ливия. Лаура стояла посреди комнаты в белом купальнике, не бикини, не раздельном, а «белоснежном трико» в техническом объяснении Ливии: с глубоким и широким вырезом на спине и еще одним спереди, до ложбинки между грудями, и закрытой шеей: никогда я не видел ее такой прекрасной, как в том полумраке, — разве что голой разве что голой разве что голой. Я сказал «ошибку», потому что с того дня у Ливии в каком-то отделе мозга, ответственном за прихоти, сфабриковалось желание/зуд/потребность, чтобы я увидел ее нагишом: я понял это по тому Арсен, как она подозвала меня, помоги-ка мне завязать здесь, указывая на спину и поддерживая лифчик от бикини руками, сложенными неуклюже не от недостатка опыта. Понял по тому, как — я заметил в зеркале — Лауре не понравилось, что я замешкался на минуту, больше чем просто минуту, над этим узлом гламура, надушенной кожи, последней моды.

Нет, в тот вечер у нас с Лаурой еще не было любви. Она была, она есть, она будет всегда, пока я жив, сейчас. Ливия знала об этом, мои друзья знали об этом, вся Гавана (а это все равно что сказать весь мир) знала об этом. Не знал только я. Не знаю, знала ли когда-нибудь Лаура. Ливия точно знала: я знаю, что она знала об этом, когда 19 июня 1957 года я заехал за Лаурой, а она пригласила меня войти. Проходи, сказала она, не бойся, не съем я тебя. Я ответил тем, что Ливия приняла за очередную остроту, вы сочтете признаком робости в чувствах, в действительности же это всего лишь шекспировская цитата: Мессала, сегодня день рожденья моего, сказал я, дай руку («Юлий Цезарь»/действие V/картина I). Ливия подумала, это я так обзываюсь, и расхохоталась: Ах, Арсен, что ты говоришь, дорогой. Это я-то Мессалина? Единственная Мессалина в этом доме — Эсперанса, кухарка-служанка-прачка-на побегушках у Лаурливии, вот у нее что ни день, то новый хахаль (трахаль, знаешь ли). Я вошел. Я одна, сообщила она. А Эсперанса, добрая душа? спросил я, а она забралась с ногами на диван и подложила две подушки под спину — на ней были брюки (капри из голубого латекса для Ливии) и мужская рубашка, встретила она меня босая — и ответила: Ушла, радость моя, приглаживая волосы, выходной и все такое. Потом застегнула рубашку на все пуговицы и сразу расстегнула, добившись наконец, чтобы я, к своему удивлению, обнаружил на ней лифчик.

Мы поговорили. О моем дне рождения, который был не сегодня, а через три месяца, о годовщине две недели назад, о том дне, когда Молл и Блум, сидя на унитазе, испражнились в долгий поток-сознания, ставший перевальным пунктом в литературе, о фотографиях с Ливией, которые сделал Кодак и которые должны были появиться в «Боэмии»: обо всем — или почти обо всем, потому что за секунду до того, как я решил было не ждать больше Лауру и возвращаться домой, всплыло то, что Сильвестре называет Темой. Кодак считает, заметила Ливия, что некоторые фотографии (самые лучшие, естественно) не напечатают, и обхватила руками шею. Вот как, ответил я с тем же интересом, какой мог бы иметь к предмету, скажем, Махатма Ганди, а почему. Она улыбнулась, засмеялась, заодно облизнула губы и наконец сказала: Потому, что я там au naturel, само собой, она не сказала в точности «au naturel», но именно на «о натюрель» больше всего походил этот странный звук. Конечно же, они не отважатся, трусы несчастные. Я возмутился: Мерзавцы! Сами не знают, что творят, взглянул в ее синие глаза, на платиновые тогда волосы и черную мушку на подбородке, служившую ей в качестве контраста, чтобы подчеркнуть прозрачность кожи, Прости же их, Ливия, будь миролюбивее, на туловище, которое состояло целиком из бюста, достойного пьедестала или музея или книжной полки, ведь ты их счастливее, на ноги великолепной формы, скорее, подчеркнутой, чем скрытой тугими брюками, и, наконец, на ногти, выкрашенные в наимоднейший — парадигма эротики на плакатах в каждом магазине — цвет, у тебя есть лак «Нивия», голосом диктора, который звучит, пока ее холеные пальчики красят ногти на ногах в рекламном ролике на телевидении и в кино.

Закончив выпускать круглые взрывы хохота в потолок, словно кольца дыма, она сказала мне, Ах, Арсен, какой же ты все-таки, и встала, Хочешь глянуть? Я не понял, она заметила это по лицу, Да снимки же, милый, разводя руками притворно-рассерженно. А ты думал что? Я пристально посмотрел на нее, Оригинальные, надо думать. Не копии. Она вновь рассмеялась: Ты никогда не изменишься, и переспросила, так хочешь или нет? Я хотел, и она удалилась в спальню, Подожди. Я посмотрел на часы, но не помню, сколько они показывали. Зато помню, что в этот момент Ливия позвала меня из спальни, Иди сюда, Арсен, и я вошел. Дверь была открыта, а она раскладывала на кровати фотографии своей обнаженной груди. Они были большие. Я имею в виду фотографии: две или три покрывали всю кровать. На них Ливия была

голая до пояса с

руками, скрещенными на груди или

в рубашке, полураспахнутой до живота или

полностью распахнутой до середины живота

или голая спиной

или голая, упрятанная в сложную светотень

но целиком грудей не было видно ни на одной. Я сказал ей об этом. Она рассмеялась, вытащила снизу стопки фотографий и сказала, А вот на этой, то ли вопросительно, то ли утвердительно. Я не успел взглянуть, как она спрятала снимок за спину. Я плохо разглядел, сказал я, И не разглядишь, ответила она, Ее запрещено разглядывать, и расхохоталась: она была cockteaser, как говорят американцы, испанцы таких называют дразнилками, а на Кубе у нас нет слова, может, потому, что их слишком много — таких женщин, я имею в виду. Я собрался уходить. Ливия поняла, Обиделся наш маленький, просюсюкала она. Если наш мальчик останется еще на чуточку, его ждет приз. Я посмотрел на нее, и она выдержала взгляд, Ладно, и швырнула снимок на пол: на нем она сидела, опять голая, и на этот раз груди были видны, но слегка непропорциональны из-за специальной подчеркивающей линзы с широким углом: они были белые, безупречные, прекрасные, и Ливия не без оснований могла ими гордиться и ревностно относиться к своим фотографиям и негодовать, если бы запретили показать в журнале это чудо простой плоти, которая одновременно — и объект эстетики, и предмет страсти. Я в них не верю, сказал я тем не менее, это стереосиськи: сгодятся для Арча Оболера, она встала как вкопанная, хотя никуда не шла до этого. А кто это? спросила она, кажется, почти яростно, Режиссер «Дьявола Бваны». Она, не сходя с места, наклонилась, подобрала снимки с пола и с кровати, убрала в шкаф и исчезла в ванной, бросив: Не уходи никуда, прежде чем закрыть за собой дверь. Потом она вышла. Прошло, наверное, минуты две или три, но в воспоминании она вошла и вышла почти одновременно. Голая. То есть в черных трусиках, но и только. А теперь? с вызовом спросила она и двинулась ко мне на цыпочках, выпятив грудную клетку и откинув назад руки и плечи, наверное, подсмотрела жест у Джейн Мэнсфилд, но мне даже не стало смешно, потому что напротив меня (и против меня) была красота, которую можно увидеть, потрогать, услышать, понюхать и вкусить всеми чувствами: увидеть руками, услышать губами, вкусить глазами, понюхать порами кожи: Настоящие они или поддельные? спросила она. Чей-то голос взволнованно произнес, Они театральные, и голос этот принадлежал не мне: я повернул голову, мы повернули голову и увидели на пороге Лауру, которая в одной руке держала круглую коробку, а в другой — ладошку маленькой светленькой некрасивой девочки, ее дочки.

Открывая дверь нового дома Ливии, я вспоминаю другую, закрывающуюся, дверь и беспомощную, вульгарную фразу Лауры, поразительно драматичную из-за внезапно ледяного тона, В следующий раз дверь закрывайте, то, как она ушла, и неизменное безразличие ко всем моим звонкам, попыткам ее увидеть, дома или на телевидении, и вежливую отчужденность, в которую вылились наши отношения, где Привет и Как дела и Ну давай, пока заменили все прежние жаркие нежные слова — слова любви? О-о-о, кого мы видим, сказала Ливия, Миртила смотриктокнампришел, куда-то в спальню и сама ушла туда же, оставив распахнутыми обе двери, — из одежды на ней были только брюки, — и, садясь за туалетный столик, бросила мне, Проходи, Арсен, располагайся, я сейчас, а сама разглядывала меня в зеркале и красила губы с той же тщательностью и точностью и мастерством, с которой, судя по репродукциям, Вермеер выводил голландские рты, хотя, может, одежды было меньше, в смысле, на Ливии, не на Вермеере и не на женщинах с его миниатюр. Голос из ванной выкрикнул, Иду! вышло очень похоже на «пли!», потому что дверь тут же распахнулась и появилась Мирча Элиаде, Мирта Секадес, для вас и для рекламы и для друзей просто Миртила всухую, голая, да, и она тоже, нагишом, и сказала, Ах это ты, Арсен, узнав, извини, не знала, что ты тут, вернулась в ванную и, не закрывая двери, взяла халат (прозрачный) и снова вышла в чем мать родила и начала вдевать влажные от жары и после душа руки в белые в голубой цветочек рукава. Она не запахнула халат, а принялась шарить в шкафу/на туалетном столике/в аптечке в ванной/в чемоданах на полу/в шкафу в гостиной/на кухне/в холодильнике и чуть что подходила к дивану, где сидел я, выглянуть в окно, не собирается ли дождь. Ну вот, опять сегодня не одеть плащ, блин, сказала она мне, Ох извини, Арсен, но меня это ТАК бесит. Даже времен года нормальных и тех тут нет. Ливия поднялась, вышла в ванную и, осторожно сбрызгивая накрашенное лицо, сказала, Она-то сама с севера, из Канады (Драй, знаешь такую). Миртила вынырнула из-под чемоданов с голубыми брючками в одной руке и белыми босоножками без каблуков в другой, Ну допустим, я из Которро, ну и что теперь, времен года-то все равно нет, она надевала трусики и а тебе Ливия прекрасно известно женщина чтобы была элегантной сбросила бледно-голубые банные тапочки и сунула ноги в босоножки, не умолкая, так надо-то, чтоб хоть зима и лето были Ливия разразилась оглушительным хохотом. Нет, Арсен, ты послушай, как она говорит, а еще дикторшей хочет стать, заметила она, поправляя (застегивая) лифчик на спине Нужно, чтобы, по крайней мере, учись, детка, а Мирта села за туалетный столик, Нужно там или надо, должна же элегантная женщина выгуливать свой градероб Только в наморднике подумал я а в этой говенной стране обернувшись ко мне Прости ради бога Арсен обернувшись к Ливии и того нельзя встала и прокричала в окно И того нельзя громче Ничего тут мать вашу нельзя и снова упала за столик и взглянула на меня Извини правда но у меня уже вот здесь вот это все стоит и подняла длинную узкую руку и дернула себя за прядь соломенных, сто, тысячу раз перекрашенных волос, уже мертвых, мумифицированных белой краской, настоящей, металлической, минеральной платиной: настоящие волосы Фальмера.

Можно пару слов о грудях? Я видел в зеркале их отражение в профиль. В вечер нашего знакомства они были большие, рвущиеся перепрыгнуть барьер целомудрия и декольте, юные, а сейчас выглядели вялыми, длинными и заканчивались темно-лиловыми большими сосками: они мне не нравились. Груди Ливии, я и их успел заметить, тоже изменились не в лучшую сторону, и я решил больше не смотреть, чтобы сохранить навсегда хорошее/плохое воспоминание: лучше лишиться рая из-за обманчивого румяного яблока, чем из-за сухого скучного плода с древа познания. В первый вечер Миртиле можно было дать лет пятнадцать-двадцать, а теперь стало непонятно, сколько ей лет на самом деле, ясно одно, когда-то — в детстве — она страдала рахитом, потому что грудная клетка выглядела явно искривленной, и вся она была не стройная, а истощенная. Без помады губы оказались того же фиолетового цвета, что и соски, только бледнее, и, несмотря на невероятно тонкий восхитительный нос и большие светлые глаза с длинными ресницами, какая-то бабушка-негритянка проглядывала за химией всевозможных притирок и физикой ламп накапливания красоты: как и Ливия, Миртила теперь выходила из дому только вечером; обе густо красились. Еще я заметил, что она напрочь выбривает брови, и лоб от этого становился неестественно высоким. Она мне не нравилась: не ради такой тетки я бросился в омут адского зноя августовским вечером, во мрак уходящего света, в спираль вопросов без ответов, которые Миртила, красясь, задает почти готовой к выходу Ливии:

Ливия милочка включи свет пожалуйста Ливия ты как считаешь чем лучше очищать лицо вяжуще-освежающим кремом Лисабе Тарден или ванишинкримом Понс/ Ливия не слышит, она в гостиной у окна красит ресницы/ Ливия золотце а тональник лучше Лильдефрансе или АморетаКрем или как думаешь лучше Сияющий Вечер, если сверху арденовскую пудру/ Ливия садится, ставит на колени лаковую шкатулку и начинает что-то искать/ А вот помаду как тебе кажется Арден Пин или Голден Попи, не знаю, они обе на вкус противные. Луис Иксвэ от Ревлон подойдет, не подойдет? Какая погода-то будет, подруга?/ Ливия достает из шкатулки крупный перстень/ Росаурора ничего такая, но с этими брюками как-то не знаю/ Ливия достает серьги в тон перстню и надевает/ Ладно, намажусь ванильным кораллом ревлоновским и дело с концом: надоело уже выбирать в самом деле/ Ливия достает из лакированной шкатулки длинное ожерелье из искусственно выращенного жемчуга: все, что она носит, не лишено качества, но качества посредственного, поддельного: как-то раз один снимавший ее фотограф, Джессе Фернандес, сказал мне: «Старик, здесь она, может, и модель, но в Нью-Йорке или в Элэе была бы дорогой девочкой по вызову»/ Ливия Шелковый Лик от Лены Рубинстейн лучше Маскараматика или Айчадо лучше, или Косметик от Ардена/ Ливия идет на кухню, открывает холодильник и наливает стакан молока, подкормить нарождающуюся язву/ М-да, конечно. Прикинь, я на себя вылила целое ведро освежающей воды. Морни, Июньские Розы, вот теперь не знаю, чем душиться. Как считаешь, Мисдиором или Диорамой. Я-то сама думаю, лучше всего Диорисимо/ Ливия садится на тот же стул в гостиной и медленно пьет молоко/ Хотя, в общем, Маги ланконовские или Арпеге вот эти, Ланвин, тоже очень ничего, даже очень и очень ничего. Или все-таки Линтердит от Гивенчи, это мои счастливые.

Я смотрю на Ливию, а она впервые смотрит на меня: беззвучно выругавшись, подносит ладонь к горлу. Миртила поднимается и надевает черную полуграцию и черный же пояс для чулок и начинает натягивать чулки (темно-лиловые), сидя на краешке банкетки у туалетного столика: я вглядываюсь и нахожу, что она напоминает броненосца, средневекового японского воина, хоккеиста. Сходим сегодня куда-нибудь? сам не зная почему У нас сегодня съемка для Энканто отвечает она, не отрываясь от деликатного процесса обволакивания длинных точеных ног темной, шелковистой, эластичной сеткой А потом? спрашиваю я Потом домой, нужно отдохнуть. Вчера я вообще нисколько не спала, ни вот столечки ВООБЩЕ. Она встает и поворачивается ко мне Как я выгляжу? Я окидываю ее взглядом и говорю Потрясающе, и она вправду выглядит потрясающе: другая женщина. Ты еще платья не видел: сегодня в первый раз надену. Задать ей, что ли, третий вопрос (Everything happens in threes), но зачем. К счастью, Ливия зовет меня, я иду в гостиную. В другой раз Арсен говорит Миртила. Не помню, что я ответил.

Ливия Эта деревенщина у меня уже в печенках сидит шепчет мне Что ни день, то выпендрежнее, и еще меня учить пытается и громче это меня-то, да я ее пообтесала хоть немножко, и вот благодарность. И тут же громко Как я тебе, милый? спрашивает Правда же я хороша как никогда? Я смеюсь Да королева но в дремучем лесу живет Белоснежка, в сожительстве с семью гномиками. Она мягко ударяет меня по голове своим невидимым веером Опять за свое. Нет, серьезно, ты роскошно выглядишь. Вы обе роскошно выглядите. Не знаю, кого выбрать. Я открываю дверь Но я-то всегда говорит Ливия была твоей настоящей любовью и ухожу. Да отвечаю с площадки. Единственной и последней. Натыкаюсь на перила и начинаю спускаться, кляня лестницу: шаг в обморок, следующий — в бездну, следующий — в небытие. Когда уже починят свет в этом чертовом доме?

Пятый

Помню, я тогда еще была невестой своего мужа. Нет, вру, еще не невестой, но он за мной заходил, водил в кино или гулять, а в один прекрасный день пригласил к себе домой, познакомить с родителями. Это был Новый год, он заехал поздно, где-то в восемь, я уж думала, не приедет, и соседи со всего дома вышли на балкон посмотреть на нас, а моя мама не стала выходить, знала, что все смотрят, и очень мной гордилась, что у меня молодой человек при деньгах и приехал за мной на открытой машине и повезет к себе домой ужинать, и она мне сказала: «Солнышко, его уже весь квартал видел. Теперь он на тебе обязан жениться. Не дай нам опозориться», — и я, помню, ушла мамой недовольная. И хотя на носу был Новый год, стояла страшная жара, а я очень волновалась, на мне было единственное приличное платье, совсем летнее, и я хотела дать понять, что из-за жары-то его и надела, и поэтому, только села в машину, сказала своему жениху: «Рикардо, как жарко», а он сказал: «Да, невозможно. Хочешь, уберу крышу?» — так внимательно, так воспитанно, так галантно.

Когда мы приехали к нему, я сразу себя почувствовала в своей тарелке, потому что все были одеты очень просто, даром что жили в Контри, и его папа был от меня в восторге и хотел как-нибудь научить играть в гольф, и мы решили пообедать в саду, а вот аперитивы выпить в доме. Мне было так хорошо там с Артуро, то есть Рикардо, и с его братом, который учился на врача, и с его мамой, очень молодой и красивой, будто Мирна Лой, только кубинка, очень изысканная женщина, и с папой Рикардо, он был высокий и интересный и весь вечер не сводил с меня глаз. Я чуть-чуть выпила, мы сидели в гостиной, разговаривали и ждали, когда индюшка хорошенько подрумянится, и папа Рикардо позвал меня с ним сходить на кухню. Помню, у меня закружилась голова, и папа Рикардо крепко держал меня за локоть, до самой кухни, и еще у меня заболели глаза от яркого белого света на кухне, потому что во всем доме было темновато из-за деревьев за окнами. Я подошла посмотреть индюшку и тут заметила служанку, которая нам подавала напитки и помогала повару (они были очень богатые, у них была не кухарка, а повар), и тут я заметила, что она не старая, и вспомнила, как мама Рикардо говорила что-то насчет опыта у нее нет, я увидела ее при свете кухни, как она ходит от стола с салатами к раковине или к холодильнику и ни разу на нас не взглянет, и мне показалось знакомым ее лицо, я заметила, что она не старая еще, и тут-то вдруг поняла, что мы с ней учились в школе в моей деревне и что вот уже лет десять, наверное, прошло, как мы с родителями переехали в Гавану, как я ее не видела. Она так постарела, доктор, так плохо выглядела, а она ведь была моего возраста, моя ровесница, мы с ней играли, когда были маленькие, и очень дружили и обе были влюблены в Хорхе Негрете и в Грегори Пека, сидели по вечерам у меня под окном и мечтали, что мы сделаем, когда вырастем, и мне стало так горько, как я ее узнала, я даже не поздоровалась, подумала, ей будет неловко, и вышла из кухни. Потом уже, в гостиной, я чуть не пошла опять на кухню с ней поздороваться, потому что подумала, что раньше не поздоровалась, чтобы семья Рикардо не узнала, что я сама деревенская и раньше тоже бедно жила. Но так и не пошла.

Мы все не садились за стол, не знаю: что-то там не то было с индюшкой, и мы выпивали и выпивали, и тогда брат Рикардо захотел показать мне дом, и мы сначала сходили в комнату Рикардо, а потом в комнату брата, и, не знаю зачем, я зашла в ванную, занавеска в душе была задернута, а брат Рикардо сказал: «Не смотри туда», но мне стало так интересно, что я отодвинула занавеску и заглянула, а там, в ванной, в грязной воде лежал скелет еще с ошметками мяса, человеческий скелет, и брат Рикардо мне сказал: «Я его чищу». Не знаю уж, как я выбралась из ванной, как спустилась по лестнице, как села за стол во дворике. Только помню, брат Рикардо взял меня за руку и поцеловал, и я его поцеловала, а потом он провел меня через темную комнату.

Во дворике было очень красиво, светло, зеленый газон, стол красиво накрыт, дорогущая скатерть, и первой положили мне, потому что мама Рикардо так сказала. А я только и сделала, что уставилась на мясо, на кусочки индюшки, хорошо пропекшиеся, с корочкой, в коричневом соусе, сложила приборы на тарелке, опустила руки и разревелась. Я испоганила Новый год этим людям, таким милым и любезным, и вернулась домой печальная, уставшая и так тихо, что мама даже не услышала, как я пришла.

Она пела болеро

Мне приснилось, что вот уже 68 дней подряд я выхожу в ночной Гольфстрим и не поймал ни одной рыбы, ни одной сардины, а Бустрофедон и Эрибо и Арсенио Куэ не велят Сильвестре ходить со мной, потому что, говорят они, я уже окончательно и явно «салао», но на шестьдесят девятый день (счастливое число в ночной Гаване: Бустрофедон считает, что это потому, что оно симметричное, у Арсенио Куэ свои соображения и у Рине тоже: это номер его дома) я снова вышел в море, один, и из глубины синих, фиолетовых, ультрафиолетовых вод всплыла мерцающая рыбина, она была длинная и походила на Кубу, а после сжималась и превращалась в Ирениту, становилась темной, чернявой, черной и превращалась в Магалену, и, клюнув на мою удочку, она начала расти и расти и стала размером с лодку и осталась плавать на поверхности, кверху брюхом, задыхаясь, свистя сквозь печеночную свою пасть, урча, рыча и издавая еще какие-то звуки, вроде засоренной трубы, и затихла, и стали появляться акулы, барракуды, пираньи с незнакомыми мордами, только одна сильно смахивала на Джанни Бутаде, а другая на Эмси, она держала в зубах звезду, а еще одна была Витор Перла, у нее лежала жемчужина в зобу, а зоб напоминал кровавый галстук, и я стал сматывать бечеву и говорил ей, большая рыба, моя громадная рыба, благородная рыба, я тебя загарпунил, я тебя поймал, но я не дам им тебя съесть, и начал поднимать ее на борт, и завалил хвост в лодку, теперь белую и блестящую, а рыба стала угольно-черной, и хотел ухватить ее за бока, мягкие, будто желатиновые, и увидел, что в этом месте она не рыба, а медуза, и снова дернул и потерял равновесие и упал на дно лодки, и вся рыба навалилась на меня, она не умещалась в лодку и не давала мне дышать, и я задыхался, потому что жабры лезли мне в рот и в нос и всасывали весь воздух, не только воздух снаружи, но и из моего носа и рта и из легких, и на мою долю не оставалось, и я задыхался. Я проснулся.

Я больше не боролся с благородной рыбой из сна, зато дрался, пинал, выпирал вероломного кашалота, который влез на меня наяву и лобызал огромными губами-легкими, в глаза, в нос, в губы, кусал за уши, за шею, за грудь, Звезда сползала и вновь садилась на меня и издавала странные, невероятные звуки, как будто пела и храпела одновременно, и вперемежку с этим мычанием говорила мне, миленький, родненький мой, полюби меня, поцелуй свою милую, ну, ну, ну давай, и все такое, над чем я посмеялся бы, если бы хватало воздуху, и я со всей силы пихнул ее, оттолкнувшись от стены (потому что оказался вжат в стену этой экспансией материи, смят взгромоздившейся на меня вселенной), отчего она покачнулась и упала с кровати и там, на полу, сопела и фыркала, а я одним прыжком подскочил к выключателю, зажег свет и увидел ее: она была совершенно голая и ее груди, такие же толстые, как ее руки, каждая вдвое больше моей головы, свисали одна вбок, до самого пола, а вторая над серединным валиком из трех огромных валиков, отделявших ноги от того, что было бы шеей, имей она шею, а первый валик над ляжками был продолжением лобка, и тут я убедился в правоте Алекса Байера, она полностью выбривалась, на всем теле не было ни волоска, и это было как-то неестественно, хотя в Звезде вообще не было ничего естественного. Именно тогда я спросил себя, не марсианка ли она.

Если сны разума порождают чудовищ, что порождают сны безумия? Мне приснилось (я опять уснул: сон — штука такая же назойливая, как бессонница), что марсиане завоевывают землю, не так, как боялся Сильвестре, на бесшумных космических кораблях, садящихся на крыши, и не как воинственные духи, которые просачиваются в земную материю, превращаются в микробов и селятся в людях и животных, а в истинном марсианском обличье тварей с присосками, способных возводить стены из воздуха, спускаться и подниматься по невидимым лестницам, величаво выступать и сеять ужас своим черным, сверкающим, молчаливым присутствием. В других снах или в том же, только преобразившемся, марсиане оказывались вездесущими звуковыми волнами, которые завораживали, словно пение сирен: вдруг вступала отупляющая музыка, парализующий звук, и никто не мог воспротивиться этому вторжению из космоса, потому что никто не знал, что музыка — это тайное смертельное оружие, никто не затыкал уши не то что воском, даже пальцами, и под конец сна я пытался поднести ладони к ушам, я все понял, но руки и спина и шея были приклеены к чему-то невидимым клеем, и я проснулся не на кровати, а в луже пота, на полу. Тут я вспомнил, что повалился в другом конце комнаты, у двери, и там и уснул. Может, мне в рот засунули перчатку автомеханика? Не знаю, чувствовался только вкус желчи, хотелось пить, но блевать сильнее, чем пить, и все равно я крепко подумал, прежде чем встать. Я не хотел видеть, как Звезда, будь она там монстр или человек, дрыхнет на моей кровати, храпит с открытым ртом и полуоткрытыми глазами и ворочается с боку на бок: никто, проснувшись, не желает видеть недавний ночной кошмар. Начал прикидывать, как мне бесшумно дойти до ванной, умыться, вернуться за одеждой, одеться и свалить. Проделав все это мысленно, я составил мысленную же записку Звезде, что-то вроде, чтобы, когда встанет, пусть уйдет тихо, нет, не годится: пусть наведет за собой порядок, нет, тоже не то: закроет дверь — черт, все это детский лепет и к тому же бессмысленно, Звезда, наверное, и читать-то не умеет, ну ладно, напишу толстым карандашом, крупными буквами, и, потом, кто сказал, что она не умеет читать? Расовая дискриминация, кажется, сказал я себе и решил подняться, разбудить ее и поговорить прямо. Только сначала оденусь, само собой. Я встал и окинул взором диван-кровать, и ее там не было, и долго искать не пришлось: передо мной была пустая кухня и открытая дверь в пустую ванную: все, нет ее, ушла. Часы, так и не снятые вчера ночью, показывали два (пополудни?), должно быть, она рано встала и неслышно вышла. Какая деликатность с ее стороны. Я пошел в ванную и, сидя на унитазе, читая инструкции, которые пишут на каждой пленке «Кодак», а их, неизвестно почему, валялось там много, читая, с какой удобной простотой вся жизнь делится на Солнце, Пасмурный Пейзаж, Полумрак, Пляж и Снег (ага, бля, снег, это на Кубе-то) и, наконец, Светлый Интерьер, читая, но не вникая, услышал звонок, и, кабы мог без антисанитарных последствий выпрыгнуть из окна, выпрыгнул бы, поскольку был уверен, это камбэк Звезды, а звонок все надрывался, и я заиндевел, так что кишки и легкие и все тело погрузились в абсолютную тишину. Однако нет друга настойчивее, чем кубинец, и кто-то гукнул мое имя в колодец двора, а сделать это проще простого, если знать планировку дома, обладать телосложением гимнаста, глоткой оперного тенора и прилипчивостью лейкопластыря и, рискуя жизнью, высунуться в окно лестничной площадки. Голос был не марсианский. Я открыл, не забыв предварительно проделать соответствующие гигиенические процедуры, и Сильвестре вихрем ворвался в комнату, взволнованно крича, что Бустро заболел и очень серьезно, Кто? переспросил я, приглаживая взметнувшиеся от вихря волосы, и он ответил, Бустрофедон вчера я его отвез домой уже утром потому что ему плохо стало рвало а я еще над ним прикалывался я-то думал он пить умеет а он сказал чтобы я езжал уже а сегодня я за ним зашел мы на пляж собирались и служанка сказала никого нет ни сеньоры ни хозяина ни Бустрофедона его в больницу увезли, сказал мне Сильвестре вот так, без единой запятой. И служанка так его и назвала — Бустрофедон? только и спросил я тупо, сонный, похмельный, уставший, Да нет же, черт, нет, конечно, назвала по имени, но точно про Бустрофедона говорила. И что говорят, что с ним? спросил я по пути на кухню за стаканом молока из оазиса в утренней пустыне пьяниц. Не знаю, сказал Сильвестре, думаю, ничего серьезного, но хорошего тоже ничего. Симптомы так себе, уж не аневризма ли или закупорка, не знаю, мне стало смешно еще до того, как он сказал «не знаю». Чего лыбишься? сказал Сильвестре. Гиппократ ты хренов, ответил я. Это почему еще? заорал он, и я понял, всерьез обиделся. Нипочему, нипочему. Ты что, тоже думаешь, что я ипохондрик? Нет, отвечал я, просто меня насмешили все эти названия и как он быстро поставил диагноз, все точно, по науке. Он улыбнулся, но промолчал, избавил меня от рассказа, как поступил или собирался поступать в медицинский, но как-то раз зашел с одноклассником на факультет, в прозекторскую и увидел трупы и почувствовал запах формалина и мертвечины и услышал, как хрустят кости под пилой в руках преподавателя или что там еще. Я предложил ему молока, но он уже завтракал, и с завтрака мы перескочили на то, что ему предшествовало, то есть не на молоко, а на вчерашнюю ночь.

Что делал вчера? спросил Сильвестре, в жизни не видел таких любопытных, как он: настоящий Почемучка. Гулял, вышел пройтись. Где? Да везде, сказал я. Ты уверен? Еще как уверен, как ни посмотрю, всё я да я иду, под рубашкой моей я, в моих ботинках я. А-а-а-а, протянул он, будто что-то знал, интересно. Я воздержался от расспросов, и тогда вступил он. А знаешь, что вчера было? Здесь? сказал я, стараясь не спросить лишку. Нет, не здесь. На улице. Отсюда мы самые последние ушли, что ли. Да, точно, последние, Себастьян Моран ушел еще до того, как вы со Звездой эстрады (мне послышался звон в его голосе) вернулись, а потом Джанни и Франэмилио, а мы с Эрибо и Куэ разговаривали, перекрикивали храп Звезды, и Эрибо и Куэ и Пилото и Вера ушли вместе, а мы с Бустрофедоном увели Ингрид и Эдит, а Рине вроде еще раньше ушел с Джессе и Хуаном Бланко, не знаю. Короче, я дверь закрыл, и мы с Бустро хотели с Ингрид и Эдит поехать в бар Чори, а Бустро такое откалывал, надо было слышать и запоминать раз и навсегда, но ему стало плохо, пришлось возвращаться, и в итоге Эдит сказала, что у него останется.

Я бродил по комнате в поисках носков, которых вчера было два, а сегодня каждый из них вознамерился быть в единственном экземпляре, и, устав искать их по всей вселенной, вернулся к себе в галактику, открыл шкаф и взял чистые и стал натягивать, пока Сильвестре продолжал рассказывать, а я соображал, на что потратить хвост воскресенья. В общем, развел я Ингрид (и тут я должен пояснить, что Ингрид — это Ингрид Бергамо, ее, понятно, зовут по-другому, но мы ей дали прозвище, потому что она говорит не «Ингрид Бергман», а «Ингрид Бергамо»; мулаточка, почти что белая, как говорит она сама, когда в ударе, осветляет волосы, сильно красится, втискивается в самые тесные платья на этом острове, где у женщин принято носить не одежду, а перчатки на все тело, и довольно слаба на это дело (что не умаляет ликования Сильвестре, потому что не бывает легких женщин до), развел я ее и привез в мотель на Восемьдесят четвертой, и уже приехали, а она нет и нет и ни в какую, и пришлось разворачиваться и уезжать, и все на такси. Но, продолжал он, уже опять в Ведадо, туннель уже раз пять проехали туда-сюда, мы стали целоваться и все такое, и она согласилась доехать до угла Одиннадцатой и Двадцать четвертой, а там все по новой, с той разницей, что таксист сказал, мол, он нам тут не нанялся сутенером и давайте платите, он поехал, и тогда Ингрид пристала, чтобы он отвез ее домой, но тут я под шумок расплатился, и он свалил. Ингрид, само собой, взвилась, подняла образцовый хай в ночи, мы ругались на улице, точнее, она брыкалась, а я пытался ее успокоить, я был рассудительнее самого Джорджа Сандерса (ввернул тут Сильвестре, который всегда говорит кинотерминами: однажды он сложил ладони рамкой, будучи за фотографа, и велел мне: не двигайся, из кадра выпадаешь, а в другой раз я приехал к нему, и в комнате было темно, двери балкона закрыты, потому что вечером солнце с этой стороны жарит по всем уголкам, и я открыл балкон, и он сказал, Ты мне двадцать тысяч фул-кэндлов в лицо засветил! а еще как-то раз мы сидели с ним и Куэ, и он рассказывал что-то про джаз, а Куэ ввернул какую-то банальщину про истоки нью-орлеанского джаза, и Сильвестре заметил ему, Не надо вот этих флэшбэков в разговоре, старик, и еще много, сейчас не вспомню), и за спорами мы незаметно добрели до угла Второй и Тридцать первой и в тамошний мотель уже зашли как ни в чем не бывало. Думаю, она не соображала от усталости, но это было только начало, в номере у нас развернулась борьба злодея из фильма Штрогейма с невинной героиней из фильма Гриффита, чтобы она села, представь, просто присела, даже не на кровать, а на стул, а когда села, вцепилась в сумочку и не хотела выпускать ее из рук. Наконец я вроде ее успокоил, она более или менее расслабилась, почти развеселилась, и тут я снимаю пиджак, и она вскакивает как ужаленная и к двери, и я крупным планом вижу ее руку на ручке двери, так что приходится надеть пиджак и снова ее усмирять, она дает слабину, садится на кровать, но тут же подпрыгивает, будто это йогова лежанка из битого стекла, а я очень по-светски, прямо как Кэри Грант, уговариваю не волноваться, мол, сесть на кровать ничего еще не значит, кровать — такой же предмет обстановки, как все остальные, на которые можно присесть, и она спокойно встает и кладет сумку на тумбочку и снова усаживается. Тогда я почуял, продолжал Сильвестре, уж не знаю как, что можно уже снять пиджак, снимаю, подсаживаюсь к ней, начинаю ее целовать и оглаживать и между делом подталкиваю назад, чтобы легла, и она ложится, но тут же опять садится, как на пружине, а я опять подталкиваю, и она опять ложится, уже вальяжно, настоящая романтическая сцена, хотя и чересчур откровенная, и я говорю, как жарко, и еще, очень жалко, если помнется такое элегантное платье, а она говорит, Правда, красивое? и сразу решает снять, чтобы не помялось, но больше ни-ни, она останется в комбинации, и снимает. И снова ложится, а я уже снял ботинки и забыл про кодекс Хейза и начинаю прорабатывать ее на средних планах или на американском плане и прошу, умоляю, чуть ли не на колени становлюсь в постели, чтобы она сняла комбинацию, я хочу видеть ее прекрасное тело киноартистки, пусть остается в лифчике и трусиках, это ведь просто кружевной купальник, плавать в постели, и к этим доводам, старик, она прислушивается и снимает-таки комбинацию, предупредив, правда, что дальше ни-ни. Точка. И мы целуемся и обнимаемся и ласкаем друг друга, и я говорю, у меня брюки помнутся, и снимаю и рубашку тоже снимаю и остаюсь в трусах, но обратно в постель она меня не пускает, снова рассердилась или делает вид, что рассердилась. Но мало-помалу я опять начинаю ее трогать за все места, и мы опять начинаем целоваться и все такое, и я очень тихо, почти off, начинаю уговаривать ее снять все, что осталось, ну хоть бюстгальтер, и дать мне взглянуть на ее великолепную грудь, а она не ведется, и я уже почти теряю терпение, когда она вдруг говорит, Ну ладно, чего уж там, и срывает с себя лифчик, и в красноватом свете лампы (это еще одна была битва: погасить верхний свет и включить красный ночник) я вижу восьмое чудо света, восьмое и девятое, два чуда, и я вдохновляюсь, и она вдохновляется, и вообще атмосфера перетекает от саспенса к эйфории, как по мановению Хичкока. В общем, чтобы тебя не томить, с помощью той же техники и тех же аргументов мне удается снять с нее трусики, но в тот момент, когда старик Хич вставил бы эпизод с фейерверками, все застопорилось, веришь, дальше я не зашел: она была непреклонна, и я заключил, что изнасилование — это как подвиг Геракла, такого просто не бывает, если жертва в сознании и насильник только один. Ноу, зэтс куайт импоссибл, диар Де Сад.

Меня распирает сейсмический приступ хохота, но Сильвестре перебивает. Подожди, обожди, как говорит Ингрид, еще не конец истории. Мы феерически проводим ночь или кусок ночи, и, утешенный ее умелыми руками, почти удовлетворенный, я в экстазе засыпаю, а когда просыпаюсь, уже светает, и я присматриваюсь к своей любимой и вижу, что моя co-star за ночь изменилась, сон сотворил с ней нечто, и вслед за Кафкой я называю это превращением, ибо, хоть рядом со мной лежит не Грегор Замза, все же это какая-то другая женщина: ночь, поцелуи и сон смыли не только помаду, но и весь макияж, вообще весь: ровные брови, черные тяжелые длинные ресницы, мерцающую кожу, нет, ты подожди ржать и возьмись за что-нибудь, сейчас качнет: у меня под боком, между мной и ею, словно бездна лицемерия, лежит что-то желтое, круглое такое, шелковистое, я дотрагиваюсь и подпрыгиваю: оно волосатое. Осторожно беру в руки, рассматриваю при свете и, тревожная музыка, это парик! Она лысая, лысая-прелысая. Ну, то есть, не совсем, три волосины бесцветные растут, выглядит отвратно. Вот так я, Ионеско Мальгре Луи, переспал с лысой шантатрис. Кажется, я так крепко об этом задумался, что, сам того не заметив, сказал вслух, потому что она заворочалась и начала просыпаться. В непосредственно предшествующем кадре я кладу парик на место, снова ложусь и прикидываюсь спящим, а она окончательно просыпается и первым делом подносит руку к голове, исступленно, в панике, шарит, находит парик и надевает… задом наперед, прикинь, задом наперед. Встает, идет в ванную, закрывается, включает свет, а когда выходит, все уже на месте. Она замечает меня и не узнает, от страха, что потеряла шевелюру, забыла о моем существовании, а теперь вспомнила, она в номере мотеля, со мной. Вглядывается, чтобы понять, сплю ли я, но издалека, а я сплю как убитый, только приоткрыв глаза: скрытая камера. Она берет сумочку, подбирает одежду и снова в ванную. Возвращается новая женщина. Точнее, та женщина, которую ты знаешь и все мы знаем и которую с таким трудом я вчера уломал на сеанс полного стриптиза, au depouillement à la Allais[11].

Все это время я помирал со смеху, Сильвестре излагал свою одиссею поверх моего хохота, а теперь мы уже оба покатывались. Но он вдруг умолк, а потом говорит, Не очень-то смейся над Барнумом, Бейли, ты и сам имеешь дело с монстрами. Что, простите, говорю я. Не отпирайтесь, дядя, вы тут сношались с цветным Оливером Харди. Что, повторяю я. Да-да-да. Понимаешь, по выходе с детектора лжи я отвез вновь похорошевшую блондинку домой и на том же такси поехал к себе, часов в пять утра проезжал мимо тебя и смотрю, вверх по Двадцать пятой несется разъяренная Звезда, растрепанная, в шлепанцах и с авоськой. Я ей свистнул и подвез до дома, и по дороге, друг мой оператор, она рассказала, что ее постигло нечто страшное, она заснула в этой камере обскуре, а вы, в пьяном виде, пытались ее изнасиловать, и ноги ее больше здесь не будет никогда, говорю тебе, она была в диком возмущении. Выходит, два монстра, два фиаско. Она так и сказала? спросил я. Ну, она сказала, ты хотел взять ее силой, так она выразилась. Но я тебе представляю киноверсию, не буквально.

Смеяться было не над чем, обижаться не на что, я оставил Сильвестре сидеть на кровати и пошел чистить зубы. Из ванной я спросил, в какой больнице Бустрофедон, и он сказал, в Антомарки. А он пойдет вечером навестить его? Нет, в четыре у него свидание с Ингрид из Бергамо, и сегодня он не намерен оставлять на завтра то, что можно было сделать вчера. Я уже машинально рассмеялся, а он велел мне перестать хихикать, его, видите ли, интересует не тело, а эта обнаженная душа, и к тому же есть прецеденты в мифологии, например, Джин Харлоу тоже носила парик. Работы Макса Фактора.

Шестой

Доктор, как пишется «психиатр», через «е» или через «и»?

ГОСТИ

ИСТОРИЯ С ТРОСТЬЮ И НЕКОТОРЫЕ ЗАМЕЧАНИЯ МИССИС КЭМПБЕЛЛ

ИСТОРИЯ

Мы прибыли в Гавану в пятницу, около трех пополудни. Стояла невыносимая жара. Низко лежали серые или, скорее, черные тучи. Когда паром вошел в порт, ветерок, обдувавший нас, пока мы плыли, вдруг прекратился. Нога у меня снова разнилась, и спускаться по трапу было очень больно. Миссис Кэмпбелл следовала за мной, болтая без умолку, и все находила очаровательным: очаровательный город, очаровательная бухта, очаровательная набережная за очаровательной пристанью. По моим ощущениям, влажность воздуха достигала девяноста или девяноста пяти процентов, и было ясно как день, что нога проболит все выходные. Удачно придумала миссис Кэмпбелл отправиться на этот жаркий и сырой остров. Я так и сказал ей, завидев с палубы сплошной свод грозовых туч над городом. Она заспорила: в агентстве побожились, будто на Кубе стоит вечная весна. Всей ногой я чувствовал эту треклятую весну! Мы попали в экваториальный пояс. Так я и сказал, а она ответила: Honey, this is the Tropic![12]

На пристани расположилось несколько очаровательных аборигенов, они играли на гитаре, размахивали маракасами и издавали адский грохот, который, видимо, почитался у них за музыку. Кроме того, в качестве фона для туземного оркестра там находился лоток, торгующий плодами с древа туризма: кастаньетами, разрисованными веерами, деревянными маракасами, барабанными палочками, ожерельями из ракушек, безделушками из рога, жесткими желтыми соломенными шляпами и всем в таком роде. Миссис Кэмпбелл накупила всего. Она была в восторге. Я велел ей подождать с покупками до отъезда. «Honey, — сказала она, — they are souvenirs»[13]. Не понимает, что сувениры покупают в последний момент. И объяснять бесполезно. К счастью, таможенники все провернули быстро, что меня удивило. И были обходительны, слегка даже приторны, ну, вы понимаете.

Я пожалел, что не привез машину. Зачем плыть на пароме, если не везешь с собой автомобиль? Но миссис Кэмпбелл считала, что мы только потеряем время, постигая местные дорожные правила. На самом деле, она опасалась еще одной аварии. Теперь у нее появился новый довод. «Honey, с такой ногой ты не сможешь вести машину, — сказала она. — Let’s get a cab»[14].

Мы направились к такси, и несколько туземцев — явно больше, чем достаточно — помогли нам с чемоданами. Миссис Кэмпбелл была в восторге от знаменитой латинской галантности. Бессмысленно было бы напоминать ей, что за эту галантность знатно уплачено. Все равно они показались бы ей изумительными, еще дома она знала, что все будет изумительно. Когда багаж и тысяча и одна хрень, купленная миссис Кэмпбелл, оказались в машине, я захлопнул дверцу, едва успев наперерез шоферу, также порывавшемуся ее закрыть, и зашел с другой стороны, чтобы разместиться с бо́льшим комфортом. Обычно я сажусь первым, а миссис Кэмпбелл — следом, для ее же удобства, но на сей раз я поддался непрактичной любезности, и миссис Кэмпбелл с восторгом оценила мой жест как «very latin», а вот я из-за него попал в незабываемую передрягу. Потому что именно тогда я и увидел трость.

Трость была необычная, и уже только поэтому не следовало ее покупать. Она бросалась в глаза, сложно украшенная, явно дорогая, явно из какой-то ценной древесины, по-моему, черного дерева или чего-то подобного, и по всей длине вилась обильная и искусная резьба — которую миссис Кэмпбелл окрестила изысканной, — и, в пересчете на доллары, не так уж дорого и стоила эта трость. Вблизи резные рисунки оказались гротескными, ничего не изображали. Набалдашник был в форме головы негра или негритянки — поди пойми этих художников — с грубыми чертами. Омерзительно, одним словом. Тем не менее трость сразу же привлекла мое внимание, и, хоть я не легкомысленного десятка, думаю, купил бы ее даже при здоровой ноге. (Не исключено, что миссис Кэмпбелл, видя мой интерес, подтолкнула меня к покупке.) Она, разумеется, нашла ее восхитительной, оригинальной и — дайте-ка я соберусь с духом, прежде чем произнести это, — возбуждающей. Вот ведь женщины!

Мы приехали в отель, с удивлением и радостью убедились, что заказанный номер и вправду ждет нас, поднялись и приняли душ. Заказали небольшой снэк в рум-сервисе и устроили сиесту — с волками жить… Нет, кроме шуток, на улице стояли гвалт и зной, солнце слишком шпарило, и в чистом, удобном и прохладном, почти холодном от кондиционера номере было очень хорошо. Отель попался вполне приличный. Правда, дороговатый, но оно того стоило. Если кубинцы чему-то и выучились у нас, так это чувству комфорта, и «Националь» — удобный отель, более того, продуманный. Проснулись мы уже под вечер и вышли прогуляться.

У отеля мы повстречали таксиста, который вызвался стать нашим гидом. Он сказал, что зовут его Рэймонд Как-то, и в доказательство предъявил грязное выцветшее удостоверение. Потом показал нам кусок улицы, известный среди кубинцев как Рампа, с магазинами, буйством огней и толпой гуляющих. Очень даже ничего. Мы хотели попасть в «Тропикану», ее везде рекламируют как «самое великолепное кабаре в мире», и миссис Кэмпбелл чуть ли ни ради нее одной и приехала. Было еще слишком рано, и мы отправились в кино на картину, которую собирались посмотреть еще в Майями и пропустили. Кинотеатр был новый, с кондиционерами и совсем рядом с отелем.

Затем мы вернулись в номер и переоделись. Миссис Кэмпбелл настояла, чтобы я надел смокинг. Сама она облачилась в вечернее платье. Нога снова разболелась — кажется, из-за всего этого искусственного холода в кино и в отеле, — и, выходя, я прихватил трость. Миссис Кэмпбелл не стала возражать, напротив, это, кажется, ее позабавило.

«Тропикана» довольно далеко от центра. Этакое кабаре в чаще сельвы. Сады начинаются уже на подъездах, кругом деревья, всякие вьющиеся растения и подсвеченные фонтаны. Издали может показаться, что оно на самом деле великолепно, но шоу — предположу, что во всех латинских кабаре они одинаковы, — состоит из полуголых танцовщиц румбы, своры горлопанов, выводящих нечто совершенно идиотское, да крунеров, поющих в стиле старика Бинга Кросби, только по-испански. Национальный кубинский напиток называется «дайкири», это что-то вроде шербета с ромом, отлично подходит к местной жарище — на улице, я имею в виду; в самой «Тропикане» установлены «типично», как нам сказали, «кубинские кондиционеры», читай северный полюс в четырех тропических стенах. Под открытым небом есть точно такое же кабаре, но в тот вечер оно не открылось, ожидался дождь. Кубинцы — неплохие метеорологи, потому что не успели мы приступить к ужину из блюд, как они это называют, «интернациональной кухни», до безобразия жирных, пережаренных и пересоленных, в сопровождении приторного десерта, как начался ливень, заглушив наяривающий что-то такое местное оркестр. Этим замечанием я хочу подчеркнуть мощь низвергавшегося потока воды, ибо мало что в мире звучит оглушительнее кубинского оркестра. Миссис Кэмпбелл все это казалось апофеозом утонченной дикости: дождь, музыка, еда; она просто сияла. Все бы ничего, жить можно — по крайней мере, перейдя на простой виски с содовой, я почувствовал себя почти как дома, — если бы этот тупой конферансье, пидор хренов, который представлял не только артистов публике, но и публику артистам, не спросил, как нас — в смысле, всех американцев, зовут, и не начал выкрикивать наши имена на невообразимом английском. Мало того что он перепутал меня с владельцами суповой империи, это частая и простительная оплошность, так он еще представил меня как «плейбоя международного размаха». Но миссис Кэмпбелл впала в совершеннейший экстаз и чуть не описалась со смеху!

Когда мы вышли из кабаре, уже за полночь, дождь кончился и удушливый давящий зной спал. Мы оба порядочно набрались, но трость я не забыл. Так что на одной руке у меня висела трость, а на другой — миссис Кэмпбелл. Шофер взялся препроводить нас на другое представление, о котором я не стал бы писать, не будь у меня того оправдания, что миссис Кэмпбелл и я были совершенно пьяны. Миссис Кэмпбелл это второе шоу показалось очень возбуждающим — как всё на Кубе, — а мне, должен признаться, стало так скучно, что, кажется, я заснул. Наемные шоферы действуют в этом ответвлении туристического бизнеса как торговые агенты. Они хватают тебя и везут, и не успеваешь опомниться, как ты уже там внутри. Снаружи дом выглядит вполне тривиально, но потом тебя проводят в гостиную, где стулья расставлены кругом, будто в одном из этих театров, ставших модными в пятидесятые, круговой театр, только посередине не сцена, а кровать, круглая. Подают выпивку — и берут за нее гораздо дороже, чем в самом дорогом кабаре, — и затем, когда все расселись, гасят свет и направляют два прожектора — красный и синий — на кровать, так что все отлично видно. И входят две девушки, нагишом. Они бросаются на кровать и начинают целоваться и заниматься любовью отвратными, глубоко развратными и совершенно негигиеничными способами. Потом входит мужчина — негр, а в таком освещении он казался еще чернее — с неправдоподобно большим членом и вступает с девушками в ужасно интимную связь, и все втроем, по-видимому, весьма довольны собой. Там сидело несколько морских офицеров, я еще подумал, как непатриотично, но и они, кажется, веселились вовсю, да и не мое дело, в форме они забавляются подобным образом или в штатском. После перформанса свет зажегся, и — стыд и срам — девушки и негр раскланялись перед публикой. Они отпустили пару шуточек насчет моего смокинга и моей черной трости, стоя в чем мать родила перед нами, моряки улюлюкали, а миссис Кэмпбелл вроде бы тоже было очень весело. Под конец негр подошел к одному из моряков и сказал на донельзя кубинском английском, что не любит женщин, с грязным намеком, но они только расхохотались, и миссис Кэмпбелл вместе с ними. И все зааплодировали.

Мы проспали до десяти, и в одиннадцать утра в субботу отправились на этот пляж, Варадеро, что в пятидесяти милях от Гаваны, и пробыли там до вечера. Солнце нещадно пекло, но вид изменчивого переливающегося моря и белого песка и старых деревянных бунгало был достоин цветной киноленты. Я много фотографировал, в общем, мы прекрасно провели время. Хотя к вечеру я совершенно сжег спину и заработал несварение из-за непомерно тяжелых кубинских блюд из морепродуктов. Рэймонд привез нас обратно в Гавану уже за полночь. Мне приятно было увидеть в номере поджидающую меня трость, днем она была ни к чему — от солнца и морской воды и жары, не такой влажной, как в городе, ноге полегчало. Мы с миссис Кэмпбелл просидели в баре допоздна, вновь под эту экстремистскую музыку, которая ей так нравится, и я чувствовал себя отлично, потому что трость была теперь при мне.

На следующий день, в воскресенье утром, мы спровадили Рэймонда до отъезда. Паром уходил в два часа. Мы решили прогуляться по старому городу, осмотреться слегка и подкупить сувениров, по желанию миссис Кэмпбелл. Набрали всего в работающем без выходных туристическом магазинчике у испанской крепости, напоминающей гнилой зуб. Нагрузившись пакетами, решили сесть в старом кафе и чего-нибудь выпить. Кругом было очень тихо, и мне эта старинная, степенная воскресная атмосфера в историческом центре города пришлась по душе. Мы просидели там около часа, расплатились и вышли. В двух кварталах я вспомнил, что оставил трость в кафе, и вернулся. Вроде никто ее не видел, что неудивительно: такое случается на каждом шагу. Скиснув, я вышел на улицу, слишком подавленный для такой незначительной потери. Каково же было мое радостное удивление, когда, завернув на узкую улочку по дороге к стоянке такси, я увидел старика с моей тростью. Вблизи он оказался не стариком, а мужчиной неопределенного возраста, законсервировавшийся монголоидный кретин. Не представлялось возможным изъясниться с ним ни на английском, ни на относительном испанском миссис Кэмпбелл. Он ничего не понимал и вцепился в трость.

Я побоялся просто схватить трость и потянуть за один конец из-за возможного слэпстика, так как попрошайка — а это именно был профессиональный попрошайка, каких полно в таких странах — был дюжий. Я попытался знаками дать понять, что трость моя, но он в ответ лишь издавал какие-то странные звуки горлом. На минуту мне вспомнились туземные музыканты и их гортанное пение. Миссис Кэмпбелл предложила перекупить трость, но я воспротивился. «Дорогая, — сказал я, одновременно закрывая нищему пути отступления собственным телом, — это дело принципа: трость принадлежит мне». Еще чего: чтобы он преспокойненько улизнул только потому, что он дефективный; а о покупке вообще речи быть не могло — это значило бы под даться вымогательству. «Я не из тех, кого можно шантажировать», — сказал я миссис Кэмпбелл, соскакивая с тротуара на мостовую вслед за нищим, который чуть было не сбежал на другую сторону улицы. «Я знаю, honey», — ответила она.

Вскоре вокруг нас собралась небольшая толпа местных, и я занервничал: не хотелось пасть жертвой линчевания, уж очень смахивало, будто иностранец придирается к беззащитному туземцу. Народ, однако, вел себя вполне прилично, учитывая обстоятельства. Миссис Кэмпбелл, как смогла, объяснила ситуацию, и даже нашелся кто-то, кто говорил по-нашему, правда, на довольно примитивном английском, и вызвался быть посредником. Он попытался наладить контакт с этим идиотом, но все без толку. Тот лишь прижимал к груди трость и знаками и мычанием показывал, что она — его. Народ, как это обычно бывает, становился то на мою сторону, то на сторону нищего. Моя супруга все пыталась разъяснить. «Это вопрос принципа, — сказала она на каком-то подобии испанского. — Мистер Кэмпбелл — законный владелец трости. Он купил ее вчера, сегодня утром забыл в кафе, а этот сеньор, — и указала пальцем на малахольного, — ее присвоил, но она ему не принадлежит, нет, друзья». Толпа перешла на нашу сторону.

Очевидно, мы нарушали общественный порядок, и явился полицейский. К счастью, он говорил по-английски. Я все рассказал. Он попытался разогнать толпу, но народ был заинтересован исходом дела не меньше нашего. Потом обратился к идиоту, но, как я уже сказал, тот не вступал в контакт. Нельзя не признать, полицейский потерял терпение и вытащил пистолет, дабы припугнуть нищего. Народ стих, я стал опасаться самого худшего. Но тут он, кажется, понял и отдал мне трость со странной гримасой. Полицейский убрал пистолет и предложил мне дать полудурку денег, не в качестве компенсации, а в подарок «бедняге», как он выразился. Я был категорически против: это означало бы пойти на поводу у социального шантажа, ведь трость-то была моя. Так я и сказал полицейскому. Миссис Кэмпбелл пыталась вмешаться, но я не видел причины уступать: трость была моя по праву, а попрошайка нагло присвоил ее; давать ему деньги за возврат — поощрять вора. Неприемлемо. Кто-то из толпы, как объяснила миссис Кэмпбелл, предложил собрать какую-то сумму в его пользу. Миссис Кэмпбелл по своей благоглупости хотела внести сколько-нибудь из своего кармана. Нужно было поскорее покончить с этой нелепой ситуацией, и я сдался, хоть и не следовало. Я протянул идиоту несколько монет — не знаю в точности, но почти столько же, во сколько обошлась трость, — хотел вложить ему в руку, без всякого злорадства, но он не желал брать. Теперь он изображал глубоко оскорбленного. Вступила миссис Кэмпбелл. Нищий передумал было, но тут же вновь отверг деньги все теми же гортанными восклицаниями. Только когда полицейский взял их и передал ему, он согласился. Мне очень не понравилось его лицо, когда он смотрел вслед уносимой мною трости, как собака на кость. Наконец-то неприятный инцидент был исчерпан, и мы тут же сели в такси — о нем любезно, как и положено ему по службе, позаботился полицейский; кто-то зааплодировал, когда мы отъезжали, и многие провожали нас одобрительными криками. Я не увидел выражения лица кретина и был только рад. Миссис Кэмпбелл не проронила ни слова, видимо, мысленно распределяла подарки. Я прекрасно чувствовал себя в компании вновь обретенной трости, которой суждено было стать сувениром с историей, куда более ценным, чем вся гора безделушек, накупленная миссис Кэмпбелл.

Мы приехали в отель, и я предупредил служащих у стойки, что после обеда мы отправляемся домой, чтобы приготовили счет и что обедать будем в отеле. Затем мы поднялись наверх.

Как обычно, я отворил дверь и пропустил вперед миссис Кэмпбелл, чтобы она включила свет, потому что портьеры были еще задернуты. Она прошла через гостиную в спальню. Вспыхнул свет, и тут же послышался крик. Я подумал, ее ударило током, за границей всегда такие опасные выключатели. Потом подумал, что ее укусило какое-то ядовитое насекомое или она застукала вора. Я вбежал в спальню. Миссис Кэмпбелл застыла, потеряв дар речи, почти в ступоре. Сначала я не понял, отчего она стоит посреди комнаты, будто громом пораженная. Но тут, булькая ртом, она указала на тумбочку Там, поверх стекла, чернела на светло-зеленой столешнице другая трость.

ЗАМЕЧАНИЯ

Мистер Кэмпбелл, профессиональный писатель, написал из рук вон плохой рассказ, как всегда, впрочем.

Вид Гаваны с корабля ослеплял. Море было спокойное, голубое, почти небесного оттенка подчас, прорезанное широким лиловым швом — Гольфстримом, как кто-то объяснил. Маленькие пенистые волны напоминали чаек в опрокинутом небе. Город, белый, головокружительный, возник внезапно. По небу неслись грязные тучи, но солнце сияло, и Гавана казалась не городом, а миражом города, призраком. Потом она раздвинулась вширь, и стремительно замелькали цвета, тут же сливавшиеся с солнечной белизной. Перед нами были панорама, волшебный фонарь, кинематограф жизни: это польстит мистеру Кэмпбеллу, любителю кино. Мы плыли меж зеркальных зданий, в слепящих бликах, мимо ярко-зеленых или жухло-зеленых парков к другому, более старинному, более темному, более прекрасному городу. Медленно, непреклонно навалилась пристань.

Да, кубинская музыка примитивна, зато в ней есть веселое очарование, неизменно резкий сюрприз в запасе и нечто неопределенное, поэтичное, что взлетает ввысь, до неба, под звуки маракасов и гитары, барабаны же привязывают ее к земле, а клавес — две музыкальные палочки — словно этот ровный горизонт.

К чему так драматизировать неудобства, связанные с больной ногой? Возможно, мистер Кэмпбелл хочет создать впечатление, будто у него боевое ранение. В действительности он страдает ревматизмом.

Трость была самая обычная. Темного дерева, вполне симпатичная, но без всяких там странных рисунков и гермафродитовой головы на набалдашнике. Таких грубо вырезанных, по-своему привлекательных и живописных тростей полно: назвать ее необычайной — нонсенс. Думаю, у многих кубинцев есть подобные. Я не говорила, что трость возбуждающая: это грязный фрейдистский намек. И вообще, в жизни не купила бы такой пошлой штуки, как трость.

Стоила она, кстати, совсем недорого. Кубинский песо равен доллару.

Многое в Гаване показалось мне очаровательным, но я никогда не стыдилась собственных чувств и могу назвать, что именно. Мне понравился старый город. Мне понравился характер местных жителей. Мне очень-очень понравилась кубинская музыка. Мне понравилось в «Тропикане»: да, это аттракцион для туристов, что чувствуется во всем, но там красиво, зелено, феерично: «Тропикана» — сам остров в миниатюре. Еда была так себе, выпивка — как везде, но музыка и красота танцовщиц и необузданная фантазия хореографа — незабываемы.

Мистер Кэмпбелл по причинам, ведомым ему одному, тщится сделать из меня прототип обычной женщины: то есть дефективного существа с интеллектульным уровнем дебила и тактичностью кредитора у постели умирающего. Я не говорила ничего похожего на: «Honey this is the Tropic» или: «They are souvenirs». Это он начитался комиксов о Блонди — или пересмотрел все фильмы с Люсилль Болл.

В рассказе много раз встречается слово «туземец», но не нужно винить мистера Кэмпбелла: думаю, это неизбежно. Когда мистер (который так чопорен, что наверняка взбесится, увидав, как я сократила его сиятельство) Кэмпбелл узнал, что администрация отеля «из наших», по его выражению, он улыбнулся улыбочкой знатока, ведь для него жители тропиков — поголовно ленивые и неуклюжие. И чего различать, как их там зовут. К примеру, шофер вполне четко и разборчиво сказал, что его зовут Ррррамон Гарсия.

Мне вовсе не казалось забавным, что М-р. Кэмпбелл повсюду разгуливает с тростью. Выходя из «Тропиканы» в стельку пьяным, в вестибюле он выронил ее трижды, мешая всем вокруг. Как обычно, остался необычайно доволен тем, что его приняли за миллионера Кэмпбелла; сам вечно утверждает, будто они родня. Я смеялась не над «плейбоем международного размаха», а над лицемерным негодованием М-р. Кэмпбелла, когда его назвали «владельцем суповой империи».

Да, Рэймонд (пришлось и мне, в конце концов, так его называть) предложил поехать посмотреть tableaux vivants[15], но лишь после намеков М-р. Кэмпбелла, который, хоть и умалчивает об этом, купил дюжину порнографических романов во французской книжной лавке, включая одно критическое издание XIX века, напечатанное по-английски в Париже. Не я одна получила удовольствие от зрелища.

Трость он «встретил» не на улице, вышагивающей рядом с хозяином, подобно персонажу Гоголя, а прямо в кафе. Там было полно народу, и, уходя, М-р. Кэмпбелл заграбастал темную и узловатую, точь-в-точь как у него, трость с соседнего столика. Уже почти на улице мы услышали, как вдогонку нам бросился кто-то, издавая странные звуки: это и был хозяин трости, только тогда мы еще не знали, что он — истинный хозяин. М-р. Кэмпбелл хотел было отдать ее, но я воспротивилась. Я сказала, он купил ее на честно заработанные деньги, а тот факт, что нищий — умственно неполноценный, не дает ему права присваивать чужую собственность. Что правда, то правда, подтянулись люди (в основном завсегдатаи кафе) и начали переругиваться, но оставаясь исключительно на нашей стороне: нищий был немой. Думаю, полицейский (из тех, что должны охранять туристов) проходил мимо случайно. Он также принял нашу сторону, да так яро, что арестовал беднягу. Никто не предлагал собрать деньги в его пользу, и М-р. Кэмпбелл ничего ему не давал, да я бы и не позволила. В его рассказе я, как по мановению волшебной трости, превращаюсь в доброго ангела. На самом деле, несомненно, я больше всех настаивала, чтобы трость не возвращать. С другой стороны, не я напомнила взять ее со столика. (Весь эпизод описан м-р. Кэмпбеллом так, словно он итальянский киносценарист.)

Мой испанский далек от совершенства, но объясниться я могу.

Не было никакой мелодрамы. Ни линчевания, ни аплодисментов, ни сокрушенной мины нищего — мы и взглянуть на него не успели. И уж точно я не кричала при виде другой трости (до чего же жалок этот напыщенный курсив у М-р. Кэмпбелла: «другая трость», почему не «другая трость»?), я просто указала на нее, без истерики и ступора. Разумеется, весь ужас несправедливости сразу стал очевиден, но я подумала, что ошибку еще можно исправить. Мы поехали и нашли кафе и узнали у людей адрес участка, куда увезли попрошайку, обвиненного в краже: это оказалась та самая гнилозубая испанская крепость. Нищего там не было. Полицейский, под шуточки других полицейских, у дверей отпустил рыдающего вора, а в действительности единственного обворованного. Естественно, никто не знал, где его теперь искать.

Мы опоздали на паром, и пришлось лететь домой самолетом и увозить с собой обе трости.

РАССКАЗ О ТРОСТИ, ДОПОЛНЕННЫЙ НИЧЕГО СЕБЕ ИСПРАВЛЕНИЯМИ СЕНЬОРЫ КЭМПБЕЛЛ

РАССКАЗ

Мы зашли в порт Гаваны однажды в пятницу под вечер, и что за жаркий выдался вечер под низким покровом темных, тяжеловесных туч. Когда корабль вошел в бухту[16] узость канала погасила бриз, освежавший нас в течение плавания. Было свежо, и внезапно все изменилось. Вот так, просто. Писатель Хемингуэй, спесивец, назвал бы это вентилятором моря. Теперь нога болела, как тысяча чертей, и по трапу я спустился, испытывая сильную боль, но стараясь не подавать виду из уважения к гостям и гостеприимным хозяевам острова. (Или назвать их туземцами и первооткрывателями?) Сеньора Кэпмбелл шла за мной, болтая, жестикулируя, удивленно ахая без всякой передышки, и любую мелочь находила очаровательной: очаровательная голубая бухта, очаровательный старый город, очаровательная и живописная маленькая улочка перед очаровательной пристанью. А что я? Я в это время думал, что влажность воздуха достигает по меньшей мере девяноста, а то и девяноста пяти процентов, и был более чем уверен, что проклятая нога проболит все чертовы выходные. Демоническая идея была отправиться в отпускную поездку на этот огненный[17], мокрый остров, если не выжженный, то выцветший под солнцем. Дантов гАд. Проект сеньоры Кэмпбелл, разумеется. (Так и подмывает сказать «экзекуция сеньоры Кэмпбелл» и вышить у нее на платье, на спине, «Палач».) Я поставил ей на вид, как только различил купол грозовых туч, висящий над городом, словно меч Дамокла над моей ногой. Она страшно обиделась и сказала, что туристический агент поклялся, положа руку на постеризованное сердце[18], что на Кубе вечная весна. Всем большим пальцем ноги я чувствовал эту треклятую весну! Туристические агенты! Самое им место — в «Торговце Хорне» с Кэри и Ренальдо и чтоб они там подцепили болезнь Бут (в смысле, Эдвины Бут, женскую болезнь). Мы накрепко застряли в зараженном москитами, покрытом малярией, населенном тропическими лесами экваториальном поясе. Так я и сказал сеньоре Кэмпбелл, на что она, разумеется, ответствовала: «Медовый мой, это же Тропики!»

На пристани, как неотъемлемая деталь механизма высадки на берег, расположилось трио этих очаровательных аборигенов; они перебирали струны гитары, потрясали двумя большими гремучками как будто из тыквы, стучали в деревяшки и издавали кровожадные вопли, которые, должно быть, почитают за музыку. В качестве décor[19] для туземного оркестра кто-то возвел магазинчик на свежем воздухе, торгующий разнообразными плодами с туристического древа познания: кастаньетами, раскрашенными habanicos, овощными гремучками, музыкальными палочками, ожерельями из ракушек, четками из древесины и косточек, посредственными безделушками из рога серого вола и шляпами из жесткой, сухой, желтой соломы: Tutti frutti[20]. Сеньора Кэмпбелл купила по паре экземпляров каждой единицы товара и вся сияла. На-сла-жда-лась. Пребывала в экстазе. Я посоветовал ей отложить все эти покупки до последнего дня на этой земле. «Медовый мой, — отвечала она, — это же souvenirs[21]». Она не могла понять, что souvenirs, как предполагается, покупают лишь перед отъездом из страны. Слава богу, на таможенном посту все прошло быстро, что меня весьма удивило, должен признать. И офицеры были обходительны, даже приторны, если вы понимаете, о чем я.

Я пожалел, что не привез «бьюик». Какой смысл плыть паромом, если не везешь с собой машину? Однако сеньора Кэмпбелл в последний момент решила, что мы потеряем много времени, постигая местные правила дорожного движения и улицы. Актуально, она опасалась еще одной аварии. Теперь у нее прибавился довод. «Медовый мой, с ногой в таком (указывая на ногу) состоянии тебе нельзя за руль, — сказала она. — Возьмем лучше такси».

Мы направились к такси, и несколько туземцев (больше, чем было необходимо) помогли нам с багажом. Сеньора Кэмпбелл пришла в восторг от так называемой латинской галантности. Знаменитой, как она выразилась. Рассовывая чаевые по лишним рукам, я подумал, как бессмысленно напоминать ей, что за эту галантность знатно уплачено. Все равно местные кавалеры показались бы ей изумительными, что бы они ни делали и/или как бы ни доказывали обратное. Еще дома она знала, что все пройдет просто изумительно. Когда чемоданы и тысяча и одна вещь, купленные сеньорой Кэмпбелл, оказались в такси, я захлопнул дверцу (едва успев наперерез также рвущемуся закрыть ее шоферу, очевидно состоящему в родстве с Джесси Оуэнсом) и зашел, чтобы сесть, с другой стороны. Обыкновенно я сажусь первым, а сеньора Кэмпбелл — следом за мной, чтобы облегчить ей задачу. Однако на сей раз я поддался непрактичной любезности, и сеньора Кэмпбелл, захлебываясь от восторга, оценила мои манеры как mucho latino[22], а вот я из-за них попал в незабываемую передрягу. Потому что именно тогда я (другим глазом) увидел трость.

Трость была необычайная, и уже поэтому не следовало ее покупать. Мало того что вычурная и кривоватая, так еще и дорогая. Правда, из какой-то ценной твердой древесины, по-моему, черного дерева или чего-то подобного, и по всей длине вилась обильная и искусная резьба (изысканная деталь — заметила сеньора Кэмпбелл). В пересчете на доллары, однако, не так уж дорого и стоила эта трость. При ближайшем рассмотрении резные рисунки оказались гротескным орнаментом, лишенным всякого значения. Набалдашник был в форме головы Негра или Негритянки (поди пойми этих малых, художников) с откровенно грубыми чертами. In toto[23], кроме как «омерзительной», назвать ее было нельзя. Вот глупец, трость сразу же привлекла мое внимание, и даже не могу сказать чем. Я вовсе не легкомыслен, но, думаю, купил бы ее все равно, болела нога или нет. Возможно, сеньора Кэмпбелл, заметив мой интерес, подтолкнула меня к покупке. Как всякая женщина, она обожает скупать все подряд и потому сказала, что трость восхитительна и оригинальна и — дайте-ка я наберу воздуха, прежде чем произнести это, — возбуждающа. Боже праведный! Los mujeres[24].

В отеле удача пока еще не покинула нас, и забронированные номера оказались свободны. Я начал думать, что трость волшебная и приносит счастье. Мы поднялись, приняли душ и заказали кое-чего перекусить в обслуживании номеров. Обслуживание произошло быстро, трапеза была вкусна, и мы с удовольствием прилегли вздремнуть, осуществить Кубинскую сиесту — в Гаване жить… Нет, кроме шуток, на улице было жарко, шумно и душно, а в комнате было чисто, удобно и прохладно. Приличный, спокойный отель с кондиционерами. Правда, дорогой, но оно того стоило. Если кубинцы у нас чему-то и выучились, так это чувству комфорта, и «Националь» — удобный отель, и не просто удобный, а продуманный. Встали мы поздно, ранним вечером, и прогулялись по окрестностям.

В душистых садах у отеля мы повстречали некоего шофера такси, который вызвался стать нашим гидом. Он сказал, что зовут его Рамон Как-то, и в доказательство демонстрировал грязное и мятое удостоверение личности. Затем он вывел нас сквозь лабиринт пальм и припаркованных автомобилей на широкую улицу, которую los habañeros[25] называют Ла Рампа, с магазинами, клубами, ресторанами по всей ее длине, неоновыми рекламами, оживленным дорожным движением и толпой людей, идущих по мостовой, как по рампе, откуда и берется название проспекта. Очень даже ничего, похоже на Сан-Франциско. Мы хотели попасть в «Тропикану», ночной клуб, который рекламируется как «самое великолепное кабаре в мире». Сеньора Кэмпбелл чуть ли не ради него одного и приехала. Мы, точнее, она решили там отужинать. А покуда отправились в кино на картину, которую хотели посмотреть еще в Майями да пропустили. Театр был рядом с отелем, новый, современный и кондиционированный.

Затем мы вернулись в номер, чтобы переодеться сообразно случаю. Сеньора Кэмпбелл настояла, чтобы я надел полуделовой костюм. Сама она облачилась в расфуфыренный вечерний наряд. Когда мы выходили, нога снова разболелась, кажется, от холода в театре и в отеле, и я прихватил с собой трость. Сеньора Кэмпбелл не высказалась против. Напротив, ее это позабавило.

«Тропикана» находится в отдаленном районе. Этакое кабаре в джунглях. Сады раскинулись над проулками, ведущими к входу, и каждый квадратный ярд покрыт деревьями, кустарниками, лианами и эпифитами, которые сеньора Кэмпбелл упорно принимает за орхидеи, а также античными статуями, истекающими водой фонтанами и упрятанными в траву цветными прожекторами. Сам по себе клуб можно назвать великолепным, высшим достижением, но представление незамысловато и зиждется на обнаженке, как во всяком латинском кабаре, смею предположить: полуголые танцовщицы румбы, толпа мулатов, выводящих нечто оглушительное и дебильное, да накрахмаленные затейники, наживающиеся на стиле Старика Бинга[26], только поют они по-испански, естественно. Национальный кубинский напиток называется «Дайкири», это пойло наподобие шербета с ромом, отлично подходит обычному кубинскому климату, которому недалеко до раскаленной печи. Я имею в виду жару на улице, потому что в кабаре установлена «типично», так нам сказали, «кубинская система охлаждения», читай погодные условия Северного полюса, утрамбованные в квадрат комнаты. Под открытым небом есть кабаре-близнец, без крыши, но оно не работало в тот вечер, поскольку часам к одиннадцати ожидали дождь. Кубинцы — неплохие метеорологи. Едва мы приступили к одному из этих ужинов, называемых на Кубе «интернациональными», здорово жирных, со всяческими ужаренными и пересоленными ингредиентами, в сопровождении приторного десерта, как зарядил такой проливной дождь, что его было слышно поверх музыки. Это я для того, чтобы подчеркнуть мощь ливня, ибо мало что в этом лучшем из миров звучит оглушительнее типичного кубинского оркестра. По мнению сеньоры Кэмпбелл, мы достигли предела, акме, суммума, квинтэссенции утонченной дикости: сельва, дождь, музыка, еда, лесной пандемониум — она была просто очарована. Что ж, оно и к лучшему на Очарованных островах. Все это было бы терпимо и даже приятно с того момента, как мы перешли на бурбон с содовой[27], — почти совсем как дома, — если бы этот пидор эмси[28] не начал представлять артистов публике, а публику артистам, и наоборот, и тут — внимание, последняя капля! Этот клоун или шут прислал какого-то малого спросить наши имена и ввел нас на своем невообразимом английском. Мало того что он принял меня за одного из этих суповаров, это частая и не столь важная оплошность, так он еще заявил (в громкоговоритель, на минуточку), будто я «плейбой[29]международного размаха». О мальчик! Да уж, конечно, «плейбой» всего западного мира. И как вы думаете, чем занята все это время сеньора Кэмпбелл? Заливается, рыдает от смеха, ее душат приступы хохота. Наслаждается!

Когда мы вышли из кабаре, далеко за полночь, дождь прекратился и воздух был свежим и прозрачным; чистое новое утро. Мы оба порядочно проспиртовались, но трость я не забыл. Я нес ее одной рукой, а другой проделывал то же самое с сеньорой Кэмпбелл. Шофер-гид-советчик, этот Вергилий ночного Ада, твердо вознамерился препроводить нас на другое представление (шоу). Я не стал бы об этом писать, не будь у меня того оправдания, что как сеньора, так и сеньор Кэмпбелл были совершенно пьяны. В, д, р, ы, з, г. Миссис Кэмпбелл нашла зрелище очень возбуждающим, что меня не удивило. Должен признаться, мне оно показалось неприятным, скучным, и, кажется, я проспал какую-то часть. Подобные выступления — побочный продукт местного туристического бизнеса, при этом таксисты выступают рекламными (admen) и торговыми агентами одновременно. Они хватают вас, не спрашивая, везут, и не успеваете вы реализовать, что на самом деле происходит, как вы уже там внутри. Внутри — в смысле, в доме, вполне тривиально смотрящемся с улицы, но как только дверь за гостями захлопывается, вас по коридору с дверями[30] проводят во внутреннее святилище, чертог утех, то есть в гостиную, где стулья расставлены кругом, будто в одном из этих небродвейских камерных театров, ставших модными в середине пятидесятых, театр-арена, только на сей раз посередине не сцена, а большая круглая кровать в самом центре. Является Ганимед[31] и предлагает напитки (правда, за плату, и куда более высокую, чем выпивка в «Тропикане»), до сапог (?), и позже, но не сильно позже, когда все гости прибыли и устроились, гасят свет[32] и включают два прожектора (красный и синий), направляя их на кровать, так что и сцена хорошо видна, и можно забыть о присутствии соседа, которое вскоре станет стесняющим. И входят две девушки, зверски обнаженные. Потом входит обнаженный мужчина, Негр, черный как ночь в таком освещении, оборотистый Отелло, профессиональный Лотарио, всем известный как Супермен. Среди публики присутствовало несколько офицеров нашего Военно-морского флота, и все это выглядело по-настоящему антиамериканским, но веселились они вовсю, к тому же что мне за дело, в форме они расхаживают или в штатском. После представления зажгли все огни, и — вот это нервы — девушки (они были совсем молоденькие) и Негр раскланялись перед публикой. Этот Секс-Самсон и его Сотрудницы прошлись насчет моего смокинга и черноты, в частности, моей трости, по-Испански, само собой, и с соответствующими жестами, стоя в чем мать родила перед нами, моряки помирали со смеху, а сеньора Кэмпбелл тщетно пыталась сделать вид, будто ей не смешно. Под конец Негр подошел к одному из моряков и сказал на обабленном, дробленом (fractured) английском, что не любит женщин, но они только прыснули, и миссис Кэмпбелл вместе с ними. И все, включая меня, зааплодировали.

В субботу мы проспали допоздна, и около одиннадцати утра отправились на Варадеро, это пляж, что в ста сорока одном километре к востоку от Гаваны, ни дальше, ни ближе, и провели там остаток дня. Солнце жестоко пекло по обыкновению, но вид умиротворенного разноцветного открытого океана, белых ослепительных дюн, псевдососен, пальмовых зонтиков и пляжных деревянных поздневикторианских вилл порадовал бы Натали Кальмус. Я много фотографировал, разумеется, на цветную пленку, но также и на В & W[33], и был счастлив там находиться. Ни народа, ни музыки, ни швейцаров, ни шоферов, ни конферансье, ни девиц легкого поведения, ни агрессивных эксгибиционистов, ничего того, что вызывает у вас ненависть и/или презрение или же выставляет на посмешище. Обретенный рай? Пока еще нет. К вечеру я совершенно сжег спину и руки и — к тому же — в обед заработал дикую изжогу из-за морепродуктов, непомерно тяжелой пищи. Тщетно я пытался победить хвори «Бромом-3» и холодным кремом[34] — поглощая таблетки и втирая в себя повсеместно мазь, не наоборот. Безрезультатно. Сумерки также оказались чреваты ордами трансильванских[35] москитов. Мы поспешно отступили в сторону Гаваны.

Мне приятно было увидеть в номере поджидающую меня трость, жертву пренебрежения, едва ли не забвения, с тех пор как солнце и песок и удвоившаяся жара облегчили боли в ноге. Сгоревшие, но преодолевшие недомогания, мы с сеньорой Кэмпбелл спустились и сиднем просидели в баре допоздна, вновь под эту экстремистскую музыку, которая так пришлась ей по душе, но теперь несколько смягченную, приглушенную полуночью и портьерами, и я чувствовал себя отлично, не расставаясь с тростью.

На следующее утро, и что это было за чудесное воскресное утро, я спровадил Рэймонда до обеда, когда он должен был забрать нас из отеля и отвезти к парому, на котором мы отчалим навсегда. Отплытие намечалось на три часа дня. Поэтому мы решили посетить Havana Vieja, в последний раз осмотреться и подкупить сувениров. Как видите, вновь это было скорее ее, чем наше общее, решение. Мы закупились ими («Теперь, — сказала сеньора Кэмпбелл, — ты здесь») в туристическом магазинчике напротив старой, обветшавшей Испанской крепости. Работаем Без Выходных, Включая Воскресные Дни — Мы говорим по-Английски. Нагрузившись cadeaus[36], мы решили сесть impropmptu и пропустить по паре освежающих, приятственных стаканчиков в старом café, которое сеньора Кэмпбелл углядела на другом конце площади, в двух кварталах. Заведение тавтологически называлось «Старое кафе», но было совсем неплохо находиться в тихой, удушливой, живописной атмосфере цивилизованного Воскресенья, в старой нижней части Испанского Города. Мы просидели там около часа, расплатились по счету и вышли. Тремя кварталами позже я вспомнил, что забыл трость в кафе, и повернул назад. Никто из присутствовавших, кажется, не видел ее и в помине, что меня ни капли не удивило. Подобные странности на каждом шагу встречаются в таких странах. Снедаемый досадой, я вновь вышел на улицу, слишком глубоко подавленный для такой незначительной потери.

«В мире полно тростей, дорогой», — сказала сеньора Кэмпбелл, и, помню, я как бы увидел себя со стороны смотрящим на нее не с удивлением или яростью, а в некоем трансе, не в состоянии оторваться или удалиться от слепящего сияния, исходящего от этого доктора Панглосса в юбке, выпущенного на свободу.

Я быстро зашагал в поисках стоянки такси, завернул за угол, остановился, посмотрел вперед, потом назад и встретился с удивленным лицом сеньоры Кэмпбелл, которое теперь было подобно зеркалу, поскольку она, в свою очередь, смотрела на мое удивленное лицо. Чуть поодаль, по узкой улочке шел цветной старик с моей тростью. Вблизи он оказался не стариком, а человеком без возраста, этаким монголоидным придурком. Не представлялось возможным прийти к соглашению с ним ни на Английском, ни на относительном Испанском сеньоры Кэмпбелл. Цветной не понимал ни одного языка; вот она, Немезида иностранца. Обеими руками он вцепился в трость, будто утопающий.

Из-за возможного слэпстика[37] я побоялся просто схватить трость и дернуть за один конец, как советовала поступить сеньора Кэмпбелл, поскольку, смерив взглядом попрошайку (это был один из тех профессиональных попрошаек, что можно встретить за границей где угодно, даже в Париже), убедился в крепости его сложения. Я попытался знаками дать понять, что трость моя, но потерпел полный крах, а он в ответ издавал лишь какие-то странные, хрюкающие звуки, настолько же чуждые мне, насколько ему — человеческая речь. На минуту мне вспомнились туземные музыканты и их лирические глотки. Нищий своим поведением также противоречил научной теории, утверждающей, что все монголоиды веселы, приветливы и склонны к музицированию. Где-то поблизости радио орало самые оглушительные Кубинские песни. И поверх (краха) сеньора Кэмпбелл, полностью ассимилировавшись, выкрикнула предложение перекупить трость, но я, само собой, этому воспротивился. «Дорогая, — отчаянно провыл я, одновременно пытаясь блокировать продвижение нищего вперед собственным недюжинным скелетом и укрепить позиции, — это дело принципа: трость принадлежит мне», — и тут же усомнился в смысле этих слов, ибо истошно выкрикнутый принцип перестает быть таковым. В любом случае, я не собирался дать ему улизнуть только потому, что он был дефективный, и уж всяко не стал бы снова покупать трость, наступая на горло своим убеждениям. «Я не из тех людей, которых можно шантажировать», сказал я миссис Кэмпбелл, уже не так громко, сходя с тротуара на мостовую вслед за нищим, который чуть было не сбежал на другую сторону улицы. «Я знаю, медовый мой», ответила она ответила.

Однако кошмары Саванны — реальность Гаваны. Как водится, вскоре вокруг нас собралось небольшое скопище местных, и я разволновался, так как не желал пасть жертвой ярости линчевателей. Со стороны я выглядел иностранцем, наживающимся на беззащитном туземце, а в толпе было немало и черных лиц. В центре же непоколебимо возвышается единственный Лютеранин, одинокий Максималист, сражается с иррациональными доводами извне.

Народ, однако, вел себя в рамках, учитывая обстоятельства. Сеньора Кэмпбелл в меру своих способностей объяснила ситуацию, и один из собравшихся, владеющий ломаным английским, в примитивных выражениях даже вызвался быть посредником. Сей доморощенный Хаммаршельд попытался без видимого успеха наладить контакт с этим монголом, мякиноголовым или марсианином. Тот лишь отступил на пару шагов назад, словно обращаясь в бегство, держа, прижимая, обнимая трость и бормоча нечто на неизвестном языке, с шумом и яростью, ничего не значащее разумеется. Или, точнее, в который раз давая понять, что трость — его частная собственность. Толпа, как свойственно толпам, выступала то за нас, то в пользу нищего. Моя супруга все еще пыталась умолять. «Это область принципа, — сказала она, не исключено, что именно по-испански. — Этот сеньор, Кэмпбелл, — законный владелец прогулочной трости. Он купил ее вчера для себя и сегодня утром оставил в старом кафе, а этот кабальеро… — имея в виду малахольного, нацелив на него левый указательный палец, — взял ее оттуда, где мой муж… — указывая на меня правым пальцем, — ее оставил, но она ему не принадлежит, — отрицательно покачивая белокурой головкой, — нет, друзья». Сомнительный случай мелкой кражи, двусмысленное выражение, лазейка, странная фраза (он — это кто?), однако вдохновенная речь ходатайствующей завоевала симпатии уличного суда, и присяжные решительно перешли на нашу сторону.

Очевидно, мы нарушали общественный порядок, и явился полицейский. Двойная удача: это был англоговорящий полицейский. Я все ему рассказал. Он тщетно пытался разогнать гурьбу народа, но народ был не меньше нашего заинтересован поиском решения задачи. Потом обратился к монголу, но вступить с этим ничтожеством в контакт, как я уже сказал, было невозможно. Нельзя не признать, полицейский потерял душевное равновесие и взялся для устрашения нищего за пистолет. Толпа вдруг стихла и как-то выросла, и я уже опасался самого худшего. Но тут придурок, кажется, наконец понял и отдал мне трость со странной гримасой, которая мне совсем не понравилась. Полицейский убрал пистолет в кобуру и предложил, чтобы я дал идиоту денег. «Не в качестве компенсации, а в подарок бедняге», по его словам. Я возражал. Это означало бы откровенно пойти на поводу у социального шантажа, ведь трость принадлежала мне. Так я и сказал стражу порядка. Сеньора Кэмпбелл пыталась вмешаться, но я не видел причины уступать. Трость была моя по праву, а попрошайка присвоил ее без спросу; давать ему какие-то деньги за возврат — потакать воровству. Я категорически отказался доставить ему такое удовольствие.

Кто-то из толпы, объяснила мне сеньора Кэмпбелл, предложил добровольный и коллективный сбор средств. Сеньора Кэмпбелл, глупое и дорогое сердце, хотела внести сколько-нибудь из своей сумочки. Нужно было как-то покончить с этой нелепой ситуацией, и я сдался, чего делать не следовало. Я протянул идиоту несколько монет (не знаю в точности сколько, но наверняка больше, чем до того заплатил за трость), хотел вложить ему в руку, без всяких дурных чувств, но он не пожелал к ним и притронуться. Настал его черед изображать Униженное Человеческое Существо. Вновь вмешалась сеньора Кэмпбелл. Нищий, кажется, передумал, но через мгновение… — озарила мысль? — отверг деньги прежними горловыми восклицаниями. Только когда полицейский взял деньги и сам передал ему, он быстро вцепился в них. Мне не понравилось его лицо, когда он (пристально) смотрел вслед уносимой мною трости, как собака, вынужденная бросить закопанную/откопанную кость. Как только неприятный инцидент был исчерпан, мы сели в такси, результат любезности полицейского, положенной ему по службе. Один мужчина из толпы зааплодировал, когда мы отъезжали, а другой благосклонно помахал вслед рукой. Я не смог разглядеть последнего выражения лица кретина/вора/нищего, пугающе асимметричного, и был только доволен этим. Сеньора Кэмпбелл (в первый и единственный раз за всю поездку) молчала как рыба, видимо, мысленно пересчитывала свои многочисленные дары — принесенные человеком, но не Природой. Я превосходно чувствовал себя в компании моей вновь обретенной трости, претендующей на то, чтобы стать сувениром с историей, которую можно будет всем рассказывать, — куда более ценным, чем все безделушки, дюжинами скупаемые сеньорой Кэмпбелл.

Мы вернулись в отель. Я предупредил служащих из администрации, что мы отбываем сразу после обеда, что счет должен быть готов к тому времени, как мы спустимся, а обедать мы будем в отеле и расплатимся наличными. Затем мы поднялись наверх.

Как обычно, я отворил дверь, чтобы пропустить вперед сеньору Кэмпбелл, и она включила свет, потому что шторы были спущены. Она вошла в гостиную нашего люкса и проследовала в спальную комнату, а я подошел раздвинуть шторы, по пути вознося хвалу воскресному отдыху в Тропиках. Включив свет, она издала громкий, пронзительный крик. Я подумал, ее ударило током, все знают, какие за границей опасные выключатели. Потом подумал, что ее укусила какая-то ядовитая змея. Или, быть может, она застукала in fraganti еще одного вора. Я вбежал в спальню. Сеньора Кэмпбелл застыла, окаменела, почти в истерике, полностью потеряв дар речи. Сначала я не понял, что происходит, увидев, как она стоит посреди комнаты, будто в ступоре. Но тут она овладела собой и со странными гортанными звуками указала пальцем на кровать. Там было пусто. Ни мапанаре, ни вора, ни двойника Супермена. Тогда я перевел взгляд на тумбочку. Там, поверх стекла, на светло-зеленой столешнице чернела незаурядная, выдающаяся, обвинительная, наконец, отвратительная другая трость.

Señor[38] Кэмпбелл, профессиональный писатель, «как водится», плохо рассказал историю.

Вид Гаваны с корабля был прекрасен. Море было тихое, ясная поверхность почти кобальтового оттенка, изредка расчерчиваемая широким темно-синим швом — Гольфстримом, как кто-то объяснил. Была небольшая рябь из крохотных волночек, пенных чаек, спокойно парящих в опрокинутом небе. Город, белый, головокружительный, возник неожиданно. Я заметила в небе несколько грязных туч, но солнце просвечивало сквозь них, и Гавана казалась не городом, а видением города, привидением. Потом она раздвинулась вширь и принялась низать друг на друга мимолетные цвета, мгновенно тающие в солнечной белизне. Перед нами была панорама, реальный волшебный фонарь, кинематограф жизни: это польстит мистеру Кэмпбеллу, рьяному любителю кино. Мы плыли меж зеркальных зданий, бликов, gaseliers[39], искрящихся в глазу, мимо парка с блестящими или выжженными газонами, к другому городку — темному и старинному, более прекрасному. Пристань непреклонно навалилась на нас.

Да, правда, кубинская музыка примитивна, зато в ней есть жизнерадостное очарование, неизменный резкий сюрприз в запасе и нечто неопределенное, поэтичное, что взлетает ввысь, до неба, под звуки maracas и гитары и мужских голосов falsetto[40] или — иногда — хриплых вибрато, как у блюзовых[41] певцов, — гармонический ход, свойственный как Кубе и Бразилии, так и Югу, потому что это Африканская традиция; в свою очередь, барабаны bongó и conga привязывают ее к земле, a claves — загадочные «стучащие деревяшки» из рассказа сеньора Кэмпбелла — не инструменты для литургических заклинаний и не какой-то тайный код, а две маленькие палочки, чтобы играть на них, а не дирижировать, хрупкие ударные инструменты, которыми постукивают друг о друга col legno[42], см. заметки Джона Сэйджа на полях задней стороны обложки LP[43] Арпеджио «Ударные ударные» AGO690 — эти «музыкальные палочки» — словно бездвижный горизонт.

К чему так драматизировать неудобства, связанные с нездоровой, но явно же не атрофированной ногой? Возможно, сеньор Кэмпбелл хочет, чтобы это казалось боевой потерей. В актуальности же он ревматик.

Трость была именно что самая обычная. Из темной, вероятно, твердой древесины, но, в моем понимании, никак не черного дерева. Без всяких там странных рисунков и гермафродитовой головы на набалдашнике. Таких тростей клеится[44]на земле тысячи: грубовато вырезанная, по-своему привлекательная и живописная; назвать ее необычайной — нонсенс. Думаю, у многих кубинцев есть точно такие же. Я не говорила, что трость возбуждающая: это грязная Фрейдистская инсинуация. И вообще, в жизни не купила бы такой пошлой штуки, как трость.

Стоила она несколько сентаво. Кубинский песо равнозначен доллару. Кстати, «веер» по-испански abanico, а не habanico. Вероятно, путаница вызвана особой симпатией к La Habana. И не говорят habañeros, по той же причине, что не пишут Habaña. Прилагательное mucho всегда сокращается до тиу, когда ставится на место наречия. И еще las mujeres, а не los, поскольку именно las — женский род определенного артикля. Не ожидайте finesse[45] со стороны сеньора Кэмпбелла, когда он говорит о mujeres. О женщинах то есть[46].

Многое в Гаване я нашла очаровательным, но, никогда не стыдясь собственных чувств, могу назвать, что именно. Мне понравился, нет, я влюбилась, просто влюбилась в характер, актуально темперамент жителей La Habana и прочих мест. Я безумно влюбилась в Кубинскую Музыку, с Большой Буквы. Между мной и «Тропиканой» возникла любовь с первого взгляда. Несмотря на тот факт, что это аттракцион для туристов, и это чувствуется во всем, там красиво, зелено, фантастически; «Тропикана» — сам остров в миниатюре. Еда была съедобной, а это единственное качество, действительно присущее пище, выпивка же — как везде. Но музыку и красоту девушек из шоу и дикую необузданную фантазию хореографа я забыть не могу.

Конферансье был весьма импозантный, латинский типаж, высокий и смуглый с зелеными глазами, черными усами и ослепительной улыбкой. Настоящий профессионал, умеющий воспроизвести своим глубоким баритоном благозвучное Американское произношение, и ни в коей мере не пидор, как рискованно выразился сеньор Кэмпбелл; по-испански это слово означает «странный» или «королева».

По благороднейшей из причин сеньор Кэмпбелл предается словесным — единственным доступным ему — упражнениям с целью превратить меня в прототип уникального вида: характерную представительницу женского пола. То есть умственно отсталую с IQ[47] дурочки, туповатую Пятницу[48], тугодумную прямую женщину[49], не доктора Панглосса, а доктора Ватсона в юбке с запчастями от акулы-кредитора у смертного одра должника. Он сам настолько недалек, что ему вздумалось называть меня сеньора Кэмп toute courte[50]. Я не говорила ничего похожего на: «Медовый мой, это же Тропики», или: «Это же souvenirs, дорогой», или другой подобной белиберды. То ли он перечитал юмористических выпусков «Пепиты», то ли пересмотрел все телеспектакли с Люсилль Болл. С другой стороны, я бы не отказалась очутиться на месте Люсилль, если бы у сеньора Кэмпбелла был такой же взгляд, как у Дези Арнаса[51], — и такой же возраст.

По мере (недо)развития истории вы можете неоднократно встретить слово «туземец» в уничижительном контексте. Пожалуйста, не вините Старика сеньора Кэмпбелла за тавтологию. Думаю, это неизбежно. Когда Ср. — он, Сеньор с Большой Буквы, Сеньор Собственной Персоной, который так обожает все эти титулы, что наверняка рвет и мечет всякий раз, когда я умышленно забываю назвать его полностью, Сеньор «теперь ты здесь» — Сеньор Редьярд Киплинг Кэмпбелл узнал, что администрация отеля «из наших», как он выразился, имея в виду, состоит из Американцев, он улыбнулся широкой улыбкой завзятого conoisseur[52] в каком-нибудь музее. Для него hot polloi[53] Тропиков — неизбежно ленивые любители сиесты. И чего различать, как их там зовут. К примеру, шофер вполне четко и разборчиво сказал, что его зовут Ррррамон[54] Гарсия.

Мне вовсе не казались забавными его бесконечные хождения по всему городку с тростью в руке. Когда мы выходили из «Тропиканы» не п, р, о, с, п, и, р, т, о, в, а, в, ш, и, м, и, с, я, а просто совершенно пьяными, он то и дело ронял ее в небольшом, хорошо освещенном, забитом до отказа вестибюле, и его плачевные попытки сохранять равновесие вот уж действительно «нарушали общественный порядок».

Он просто обожает, когда его принимают за миллионера Кэмпбелла. Сам вечно утверждает, будто они близко связаны. Я смеялась не над званием «плейбоя мирового масштаба», а из презрения к его лицемерному недовольству, когда его назвали «владельцем суповой империи». Вшивый актеришка.

Преувеличенную и иногда надуманную любовь к выпивке, которой он так кичится, а также многие другие литературные приемы он беззастенчиво спер у Хемингуэя, Фитцджеральда et al[55].

Никакого сексуального похищения не было. Да, Рамон (я, в конце концов, тоже стала так его называть, пришлось) предложил поехать посмотреть живые картины, но лишь после многочисленных doubles entendres[56] сеньора Кэмпбелла, который, хоть и не говорит, купил в Бельгийском книжном магазине[57] не меньше дюжины романов издательств «Обелиск» и «Олимпия Пресс»[58], при всем честном народе тыча мне в нос обложками, на которых было написано, что эти книги запрещено продавать в UK[59] и в США, а также непременно пожелал приобрести дорогостоящий, пухлый Французский роман «Prelude Charnel»[60], с роскошными цветными иллюстрациями, который я потом должна буду переводить в постели. Он также словом не обмолвился о названии фильма, который мы смотрели. Baby Doll[61]. Он не осведомлялся напрямую о tableaux vivantes[62] и сексуальных подвигах, но неоднократно намекал на «Каса Марина» и район красных фонарей, Колон. Оставлю без комментариев его якобы сонливость при виде тщетных сладострастных трудов или переменчивых Sexe, Son et Lumieres[63]. Скажу лишь, что не только я, несчастная распущенная особа, получила удовольствие от вида Отелло/Лотарио/Супермена — позаимствуем у сеньора Кэмпбелла метафорику и пунктуацию. И добавлю, наконец, что со времен Синга Без Век[64] мой муж — единственный человек на земле, способный спать с широко открытыми глазами.

Трость он «встретил» не на улице, вышагивающей рядом с незнакомцем, подобно носу Гоголя[65], литературному персонажу-предмету, воистину прогулочной трости[66]. Она не покидала пределов «café», которое, к слову, называлось «Бар Лусеро». Мы сидели с ним в переполненном зале. Поднявшись, с-р Кэмпбелл попросту ничтоже сумняшеся заграбастал трость с соседнего столика: темную и узловатую, точь-в-точь как у него. Уже почти на улице мы услышали, как вдогонку нам бросился кто-то, издавая странные, незнакомые (а теперь уже знакомые нам) звуки. Мы посмотрели назад и увидели истинного хозяина трости, только тогда мы еще этого не знали. С-р Кэмпбелл уже протянул было трость, чтобы отдать ему, но я воспротивилась. Я сказала, он купил ее на честно заработанные деньги, и мы не должны отпускать идиота с нашей тростью на все четыре стороны только по причине его умственной неполноценности, ибо это еще не повод для воровства. Что правда, то правда, вскоре вокруг собрались люди (в основном завсегдатаи кафе), и было несколько смутных аргументов. Но все оставались исключительно на нашей стороне: нищий был немой, помните? Полицейский (из отдела преступлений против туристов) оказался замешан в деле по чистой случайности. Он также решительно и бесповоротно принял нашу сторону и без дальнейших проволочек забрал нищего в каталажку. Никто не предлагал собрать деньги в его пользу, и с-р Кэмпбелл ничего ему не давал в качестве компенсации; не было никакой компенсации. В любом случае я бы и не позволила этого сделать. Он так рассказывает, словно я по мановению волшебной трости[67]превратилась в божество. Ничего в этом сорте. Актуально, именно я больше всех настаивала, чтобы не позволить трости так просто улизнуть. Я терпеть не могу идиотов, с-р Кэмпбелл — единственный, к кому я проявляю какое-то понимание, которое с годами все истончается, так же как он с годами все жиреет. К тому же я не советовала хвататься за трость с противоположного конца. Весь эпизод описан так, словно с-р Кэмпбелл — сценарист итальянских картин поздних 1940-х.

Мой испанский не назовешь, боже упаси, идеальным, но объясниться и добиться понимания я могу. Я прошла интенсивный курс в «Параисо Альто» под профессором Риголем, а сеньор Кэмпбелл всего лишь ревнует[68]. Кроме того, я слегка подлатала его, прежде чем отправиться в путешествие. Никогда в жизни не стану изъясняться на языке, которым не владею. Кстати, on dit[69] «дамоклов меч», pas[70] «меч Дамокла».

Не было никакой мелодрамы. История с-ра Кэмпбелла не только скверно изложена, но и полна неточностей и вранья. Не было никакого Последнего Привала Генерала Кэмпбелла, толп линчевателей, ни аплодисментов, ни прощальной мины жалкого нищего — мы и взглянуть не успели из такси. И уж точно я не кричала при виде другой трости (до чего ужасен этот курсив, сплошной сопливый драматизм, метафора всего рассказа: «другая трость», почему не «другая трость»?). Не было никакой истерики: я ограничилась тем именно, что указала на нее, нашу актуальную трость. Разумеется, весь ужас ошибки сразу стал очевиден, но я подумала, что несправедливую ошибку еще можно исправить. Мы поехали назад в кафе и, опросив людей, сумели найти участок: это оказалась та самая кариозная испанская крепость. Нищего там больше не было. Полицейский, под шуточки своих, у дверей отпустил безутешно рыдающего вора, а в действительности единственного обворованного. Никто, «естественно», не знал, где его теперь искать.

Мы опоздали на паром, и пришлось лететь домой самолетом — со всем багажом, книгами, сувенирами плюс двумя тростями.

Седьмой

В пятницу я вам наврала, доктор. Очень сильно. Тот мальчик, про которого я рассказывала, на мне не женился. Я вышла совсем за другого, они даже не были знакомы, а тот мальчик ни на ком не женился, он был голубой, и я с самого начала знала, он мне сам сказал. Просто он стал со мной встречаться, потому что его родители заподозрили, что его лучший друг ему не просто лучший друг, и пригрозились отправить его в военное училище, если он не заведет девушку. Но я никогда по-настоящему и не была его девушкой. Хотя в училище его, в итоге, так и не отправили.

ГОЛОВОЛОМКА

Кем был Бустрофедон? Кем был, кем будет, кто есть Бустрофедон? Б.? Думать о нем — все равно что о курице, несущей золотые яйца, о загадке без отгадки, о спирали. Он был Бустрофедоном для всех, и все было Бустрофедоном для него. Черт его знает, где он откопал это имечко — или кличку. Помню только, меня он часто называл Бустрофотон, или Бустрофотоматон, или Буснефороньепс в зависимости от случая, к случаю, а Сильвестре был Бустрофеникс, или Бустрофавн, или Бустрофитцджеральд, а Флорентино Касалис стал Бустрофлореном задолго до того, как сменил имя и начал писать для газет под псевдонимом Флорен Кассалис, а одна из его девушек всегда звалась Бустрофедора, а его мать — Бустрофелиса, а его отец — Бустрофазер, и я даже не могу сказать, на самом ли деле девушку звали Федора, а мать — Фелиса и было ли у него имя, кроме того, что он сам себе дал. Думаю, всплыло в каком-нибудь словаре как название лекарства (не обошлось без Сильвестре?), что-то с континента Мутафлора, из бустрофлоралии бустрофаллосов.

Как-то раз мы отправились поужинать — он, Бустрофантаст (на той неделе так звался Рине, которого он, кроме того, величал Рине Легавый, а также Рине Лукавый, Рине Луковый, Рине Луговой, Рине Лепый, а потом был еще Ринессанс, а за ним Ринестанс, Ринешанс, Ринежанс, Ринеджазбанд, Ринеджазфан, Ринефанфан, Бомбонвиван, Бомбометан, Бурнофонтан, Бюстофантаст — вариации, отмечавшие перепады дружбы: слова как термометр) и я; они вдвоем явились ко мне в редакцию, и он сказал, Пошли в бустростоловку, потому что терпеть не мог дорогие рестораны, пышные люстры и искусственные цветы, и вот мы пришли, и, даже не успев сесть, он окликнул официанта, Бустромолодой человек, а вы ведь знаете, какие попадаются в Гаване поздно вечером официанты, они не любят, когда к ним так обращаются — ни официанты, ни носильщики, ни продавцы, ни все прочие, так что нарисовался тип с физиономией, вытянувшейся длиннее, чем хвост удава, и почти такой же холодной и чешуйчатой, и, в самом деле, он был уже совсем не молодой человек. Бустромы, сказал Бустро, х-х-хотели па-па-паужинать, пародируя гэг Бустрофаннимена, и официант глянул на него волком, а не удавом, волкодавом, а я затолкал в рот бумажную салфетку (столовка была из продвинутых), чтобы задушить смех, но у смеха была стальная глотка, а салфетка на вкус была как подстилка из-под тигра, и так уж совпало, что Б., которого в тот момент звали Бустрофат, возьми да и скажи, Надо было и Бустрофеликса с нами прикормить, а у меня смех уже подкатывал к самой бумажной плотине, А, что скажешь, Бустрофотик, а что я, у меня во рту, как мяч в воротах, салфетка, и вот я говорю, Фа, конефно, и салфетка вылетает, словно ракета средней дальности, а за ней — сверхзвуковой хохот, долгий ротовой, или рядовой, или родовой пердеж, и весь этот нарядный снаряд попадает официанту в лицо, которое еще сильнее вытягивается и превращается в посадочную полосу, и в конце концов приземляется прямо на его гладкий глаз, и он отказывается нас обслуживать и уходит из нашей жизни, как песок в море (музыка Сабре Маррокина) и закатывает вселенский скандал где-то в глубинах океана своему посейдоническому хозяину, а мы на кисейных берегах скатерти помираем со смеху, а наш умопомрачительный глашатай, герольд, Бустрофон кричит, БустрофеноНемо, старик, да ты Бустрофонбраун, Бустрошторм, кричит, Бустифон, Бустросамум, Бустромуссон, кричит, Буструраганный Ветер, кричит во всю глотку и во все легкие и во весь рот. Явился хозяин, толстый лысый маленький испанец, пониже официанта, он и дна-то ногами не доставал, похоже было, будто стоит на коленях, ходячий Бюст.

— Какие проблемы?

— Мы желаем (сказал преспокойно, не поворачиваясь, Бустро), желаем отужинать.

— Много будешь шуток шутить, не отужинаешь.

— А кто здесь шутки шутил (спросил Бустрофактотум — а он был длинный тощий малый с довольно кислой миной, изрытой к тому же то ли юношескими угрями, то ли взрослой оспой, то ли временем и морем, то ли поторопившимися стервятниками, то ли всем вместе, — привстал, поднялся на ноги, удвоился, утроился, разложился, как подзорная труба, вырастая в каждом движении до самого потолка, до балок, до крыши).

И мне вспомнилась Алиса в Стране чудес, и я поделился с Бустрофеноменальным, а он принялся выдавать, одаривать: Алиса в Степи небес, Алиса в Стане повес, Актриса в Стоне словес, Словеса, Словоблуд, Словоблудие, Словобоязнь, Словоговорение, Словоизвержение, Словоизлияние, Словоизменение, Словолитие, Словообилие, Словообразование, Словоохотливость, Словопрение, Словотворение, Чудотворение, Чудодействие, чудодей, чудовище, чудо-юдо и чудесница и кудесница и наездница, и начал напевать, вынужденно (врожденно) танцуя от моего Фа, конефно, и Алисы в Стене и Марти и Розовых башмачков, такую песню в самом что ни на есть тропическом ритме:

Лараларалара ларарарара

(настройка гитарного голоса)

Арриба! Поехали!

Бустропод солнцем форкочет фурко,

С фиска фыделяется фар,

Фыходит на фышку Филар,

Ф даль фоззряется зурко.

Фазер Фидель в рассрочку

фторит живей родная

из кастропленного рая

пошелко вомут височку.

АХ НЕТ, это не то, это надо было слышать, его надо слышать, как он читает свои «Urchania Darii»:

Омываний смрад мерцает в переливах бормотухи,

Бытовые катахрезы скрадывают послабленья

Вервей утлых, что сжимают жмых пустующих арыков,

И окостья загримасий всюду прапорно листвеют.

Неужто нет в заводе отводков сдобрить гликоний?

Волны зловолия околачивали телешом.

Сыроформы цугом не шпаклевали ли пропилеи?

О быстробегие шарабаны, блюющие в чистеху!

Плесневелое хитрованство испепеляется в квинте.

Алычовый пастернак обгоняет

Первокашку, а веснушки выдры

Раздували фосфены камнееда в зародыше.

И нету топи!

Празмовые смотритамже бодрятся

Ковригами, а поодаль ятаган резвился в мудросердии

Трисказаний свиязи.

Тяжеловесные алтеи,

Поднатужившись, снимали с якоря долото,

Извращая ящур и бороня чичимеков.

Не гоните волну!

Полиглотские подначки предисловят ляпис-лазурь

И сохнут по ряби гобеленов мужичьих,

Параграфы золотой распердихи впотьмах

Vale reis!

Не вписано меж строк объясниски?

Нотный настоятель!

Вавки погремушек одуряют душегуба,

И в далах, в далах Геенны

Змеятся урчания симонии апреля.

И не раньше, не позже, а в этом самом месяце по улице мимо столовки прошел Рохелито Кастресино, и мы взялись перепевать имена всех наших знакомых на разные лады, это такая секретная игра — пока не подвалил официчел или как его там и не встрял в церемонию, и Бустрофедон приветствовал его своим, как он говорит, говорил, бедняга, намасте, только не ладонями, а тыльными сторонами, вот так:

и мы стали заказывать.

Бустрофасоль, сказал Бустрофедон собственной персоной, С белым рисом, попытался вставить я, но он сказал, Бустрофиле, Бустрофедончай, сказал Бустрофедон, Бустрофрикасе, сказал Бустрофиолетовый фазан, говорил только он и все время смотрел на официанта в упор (упершись), лоб в лоб, глаза в глаза, в оба, даже сидя он был выше официанта и великодушно слегка ссутулился, а когда мы расправились с ужином, он заказал десерт на всех. Всеподзыватель. Бустрофлан, сказал он и добавил, Бустрофеко, и тут я наконец быстренько вклинился и сказал, Три кофе, но, стараясь держаться повежливее, ляпнул не Пожалуйста, а Пожалуйся или Пожуйлиста, не помню, и совсем не помню, как мы выбрались оттуда живыми и никто не обвинил нас в терроризме за оглушительные взрывы, разрывы смога, смеха, и когда принесли кофе, даже раньше, и мы выпили и расплатились и покинули реставрацию, то уж распевали Вариации Квистризини (copyright, Boustrophedon Inc) Кофейной кантаты, сочиненной Бустроффенбахом:

Ё тёбё нопоё

нопоё моё дётко

одной покостьё рёдкой

ё ё сом ёё пьё

КОФЁ

Е тебе нэпэе

нэпэе мэе деткэ

эднэй пэкэстье редкэй

е е сэм ее пье

КЭФЕ

И тиби ныпыи

ныпыи мыи диткы

ыдный пыкыстьи ридкый

И И СЫМ ИИ пьи

КЫФИ

Ю тюбю нупую

нупую мую дютку

уднуй пукустью рюдкуй

ю ю сум юю пью

КУФЮ

Я тябя напая

напая мая дятка

аднай пакастья рядкай

я я сам яя пья

КАФЯ

и я задавал ритм, подражал, доказывал, что человек восходит к обезьяне, шимпанзировал Эрибо, отщелкивал в такт мелодии (то есть мне так казалось: когда я пьяный, у меня прорезывается чувство ритма) пальцами, ложкой и стаканом, а потом, на улице — ладонями и кончиками пальцев, языком и иногда пятками. Эх, эх, ЭХ! Как же мы жгли той ночью, черт, той Ночью Черта, на славу, Бустрофедон выдумывал самые путаные, свободные и простые скороговорки вроде Тридцать три корабля лавировали, лавировали, да не вылавировали, и всякие «кулинархранилуки», например, этот, такой старый, такой классный, такой вечный, классика, Аргентина манит негра, и тут же на спор с Рине придумал еще три: Мир и Рим; Город уснул-то от лун судорог; Ага! Напор велел: Европа нага! простые, да не легкие, наполовину кубинские, наполовину экзотические или полностью экзотические для третьего равно(м)удаленного лица, и я удивился, потому что Рине давал три подсказки (две подножки, сказал Бустрофедон, правая и левая, одесную и ошую): Гавана и испанский флаг (почему? да потому, что мы гуляли по Центральному парку между двумя центрами — Галисийским и Астурийским), и мимо прошла мулатка, и нашлась еще одна подножка (Б. сказал, получилось четвероногое: Гну или Ну или Ню), наша извечная тема, Звезда, разумеется, и он сбустрофабриковал о ней анаграмму (которую тут же и превратил в «гарна-маму»): Чудо-дива Ночь, и если загнать ее в темницу, сделать змеей, пожирающей собственный хвост, кольцом, получался волшебный круг, а в нем зашифрована и расшифрована целая жизнь, стоило только начать читать с любого из трех слов — колесо Фортуны: дива, ива, но, ан, ночь, чу, чудо, до, уд, удод, и все сначала, пока не закатится на самый Чердак Мироздания и оттуда не поведает свою историю нам (слышащим Душу Вещей), а еще она идеально и материально подходила Звезде, потому что это слово-колесо, фраза, анаграмма из девяти букв и девяти слов:

сама была звездой и всегда напоминала о диве.

Он зачитывал нам огромные куски из того, что сам называл своим Словарем Конечных Слов и Бесконечных Идей, я помню не все, конечно, но многие — и слова, и объяснения (а не определения), которые он приводил по ходу: как, кок, Кук, кик; ага, ара, Ада, сокрушаясь, что Адам по-испански — не Ада (может, по-каталонски так? спросил он у меня), ибо тогда это был бы не только первый, но и идеальный человек, объявляя боб лучшим из растений, а око — самой важной частью тела, и да здравствует число 101, потому что оно, как и 88 (благословенно будь), — тотальное, круглое, равное самому себе, неизменное в вечности и, как на него ни посмотри, всегда одно и то же, одно, хотя самое идеальное-преидеальное, говорил он, — это 69 (к радости Рине), абсолютное число, не только пифагорейское (доводя Куэ до белого каления), но и платоновское и (льстя Сильвестре: a mystic bold of writerhood объединяло этих двоих) алкмеоническое, потому что само на себе замыкается, а сумма его составляющих плюс сумма суммы равна (в этом месте Куэ вставал и уходил) последнему числу, и еще черт знает сколько числовых запуток, неизменно выводящих Куэ из себя, и, когда тот уже хлопал дверью, Б. замечал с истинно кубинским лукавством, У кого что болит, друзья, у кого что болит.

Бустрофедон вечно охотился за словами в словарях (уходил на семантические сафари), переставал появляться, запирался с каким угодно словарем, обедал с ним, в туалет ходил с ним, спал с ним, целыми днями гулял по полям (словаря), больше он никаких книг не читал и утверждал, рассказывал Сильвестре, что это лучше, чем сны, лучше, чем эротические фантазии, лучше, чем кино. Да что там — лучше, чем Хичкок. Потому что в словаре царил саспенс слова, заблудившегося в лесу других слов (иголка не в стоге сена, где ее проще простого отыскать, а в игольнике), и было слово, зашедшее в тупик, и невинное слово и виновное слово и слово-убийца и слово-полицейский и слово-спаситель и слово конец, и саспенс крылся в том, чтобы отчаянно искать слово по всему словарю сверху донизу и найти, и, когда слово всплывало, он понимал, что оно значит нечто совершенно иное, и это было почище, чем разгадать тайну последнего свитка (тогда он как раз пребывал в страшном возбуждении, потому что узнал, что слово «adefesio», то есть бредятина, происходит от Послания апостола Павла к Ефесянам, и говорил он не кому-то одному, а всем нам, Прикинь, старик, и это придумал тот самый, на ком ответственность за все несчастливые пары и супружеские измены и танго об изменах, ведь брак, может, и есть самая большая бредятина, — Бустрофедон был ярым противником брака (на то он и брак, говорил он), и ярым сторонником замужних дам — как с безупречной репутацией, так и с оставляющей желать лучшего) Мертвого моря, и печалился он лишь о том, что словарь, словари вмещают так мало слов, да и те он уже выучил наизусть все (на одно — «олисбос», что означает «фаллоимитатор», — он попался, как на крючок, и носил его во рту несколько недель и, к досаде Сильвестре, поминал итальянский фильм «Нет мира под оливами» как «Нет мыла под олисбами»), например определение собаки из Словаря Королевской академии: ж., домашнее млекопитающее из семейства псовых, весьма разнообразных размеров, форм и мастей в зависимости от породы, но всегда с хвостом, уступающим длиной задним лапам (тут он делал паузу), одну из которых самец поднимает для мочеиспускания, а потом делился своими счастливыми словами:

Анна

око

пуп

ротатор

потоп (от него все пошло)

радар

кабак (любимое место)

сос и

гэг (самое веселое)

и чуть было не принял ислам из-за имени Алла́, идеального бога, и упивался крошечной разницей между аллегорией и аллергией и сходством забора, собора и запора и путаницей подобного и подробного, а еще составил список слов, обретающих иной смысл в Зазеркалье:

грот/торг

апорт/тропа

клоп/полк

ворон/норов

герб/брег

и отмечал перепады меняющихся местами слогов, чело и лечо, нора и рано, актер и терка, и не было этой алхимии конца, и он говорил и объяснял и толковал (он знал в этом толк) и играл словами до трех часов ночи (до тех пор, пока не стали передавать вальс «Три часа ночи», а ночь была точь-в-точь как та, когда он уел Куэ своей новой системой нерегулярного счисления, основанной на поговорке, которую он где-то вычитал (не исключено, что Б. предпочел бы сказать «подслушал»), мол, одна цифра стоит миллиона, где у чисел нет величины постоянной или определенной их порядком или местоположением, а есть произвольная, или переменная, или прикрепленная, и считать нужно: 1, 3, а после 3, естественно, не 4, а 77, или 9, или 1563, и тогда же он предсказал, что однажды все поймут, как несовершенна почтово-адресная система, логичнее нумеровать улицы, а каждому дому давать имя, и объявил, что идея близка к новому способу называть братьев или сестер — всем разные фамилии, но одно имя, и, несмотря на то что Куэ говнился (другого слова не подберешь, уж простите), это была короткая и счастливая ночь и все угорали, потому что в «Довиле» Сильвестре уцепился за карту, забракованную крупье — приятелем Куэ, двойку бубен, и сказал, что знает, где у нее верх, а где низ, не лицевая сторона и рубашка, а ноги и голова, знает, как поставить ее на ноги, Интуиция и ничего больше, сказал он, всем известно, двойка бубен всегда ложится одинаково, и Бустро страшно понравился этот графический палиндром, и он побился об заклад, что Сильвестре не сможет его разрушить, разгадав истинную направленность двойки, а Куэ сказал, что Сильвестре мухлюет, но тут Бустрофедон встал на его сторону и спас тем аргументом, что невозможно мухлевать одной-единственной картой, и уговорил Сильвестре сыграть в многоугодник (так он выразился), и Сильвестре спросил у всех, кроме Б., известно ли нам в точности, что такое шестиугольник, и Рине сказал, это многоугольник с шестью сторонами, а Куэ сказал, геометрическое тело с шестью гранями, а Сильвестре возразил, нет, это уж шестигранник, а я взял и нарисовал (Эрибо, понятное дело, не было: иначе бы рисовал он) на бумажке:

и тогда Сильвестре раскололся: на самом деле, это куб, потерявший третье измерение, и добавил в чертеж вот что:

и сказал, что, когда многоугольник найдет свое потерянное измерение и мы узнаем, как ему это удалось, мы сможем найти и четвертое, и пятое, и все остальные, сможем свободно разгуливать между ними (по бульвару Измерений, сказал Б., маша в сторону бульвара Испытаний) и войти в картину и встать в определенной точке и путешествовать из настоящего в будущее, или в прошлое, или еще куда-нибудь, стоит лишь открыть дверь, и Рине тут же пустился рассказывать про свои изобретения, вроде машины, которая превратит нас в световой луч (или в теневой луч, вставил я) и запустит на Марс или на Венеру (чур, я на Венеру, попросился Бустрофедон) или еще подальше, а через некоторое время другая машина перепревратит нас из света в твердые огни и тени, и мы станем космическими туристами, а Куэ сказал, Все равно что промежуточные порты захода, а Б. ответил, Порты Восхода и Заката, и Куэ совершил ошибку (Б. писал «ашипку»), признавшись, что однажды выдумал историю о любви, как один землянин знал, что на некоей планете в другой галактике (и Бустрофедон тут же перевел с греческого или с латыни, на пути всякого молока) живет женщина, которая его любит, и он тоже безумно в нее влюбляется, и оба знают, что это воистину трагическая любовь, ибо встретиться им не суждено, они обречены любить друг друга в молчании бесконечного космоса, и, конечно, Бустрофедон не мог удержаться и под самый конец ночи взбесил Куэ, сказав Трайстар и Изонда, и все (трам-пам-пам, трам-пам-пам, все уходят по домам, а у кого дома нет) так получилось, что — вот интересно (и не тесно) — мы повстречали Куэ в «Лас-Вегасе», а он всю ночь от нас бегал, потому как был с телкой, в народе давалкой, бабой, нимфой (может, я и говорю, как Бустрофедон, но извиняться не стану, это я нарочно, внеурочно, жаль только, что не могу так по-настоящему, естественно, всегда (всегда, включая прошлое, не только в будущем) забыть про свет и тени и светотени, про фотографии, ибо лучше один раз услышать его, чем тысячу раз увидеть), русой, высокой, белой, очень светлокожей, хорошенькой, фотогеничной моделью, просто куколкой, и Куэ сделал зверское лицо и стал говорить своим радиоголосом, а Б. бросил ему, Э, да в клубе полно элементарных частиц, и мы застебали его от души, и Бустро придумал криминальный призыв: Арсенику всем Куэ! и это был гимн той ночи, пока ночь не закончилась, и я хотел сделать его и гимном рассвета в тропиках, но Рине сказал, какие гимны в шесть утра, и я заткнулся и запнулся и недобрым словом помянул культуру, которая вечно своей метафизикой засрет всю малину.

Тогда я в последний раз (чуть не забыл, да и хотел бы забыть, зачем мне эта огромная скобка, лучше и не помнить: была суббота) видел живым Бустрофараона (как его иногда называл Сильвестре), а если вы не видели его живым, считайте, вы вовсе его не видели, а самый последний живым его видел Сильвестре. Не далее как третьего дня Бустрофильмец — так он звался на той неделе для нас и для вечности — пришел и рассказал мне, что Б. положили в больницу, а я подумал, наверное, что-то со зрением, потому что одним глазом он подкашивал, терялся в джунглях ночи, один в душу, другой на жопу, говорил Сильвестре, или, серьезно, в пустоту, и это хамелеоновское зрение, видимо, дурно влияло на мозг, у него часто бывали сильные головные боли, страшные мигрени, которые он, бедняга, называл Брутальные Гемикрании, или Брутокрании, или Бустрогемократии, и я хотел съездить навестить его в понедельник днем после ночной смены или, как говорил экономный и меткий Бустрофедон, носмены. Но вчера утром, во вторник звонит Сильвестре и ни с того ни с сего говорит, Бустрофедон только что умер, и я почувствовал, что слова из трубки будут означать то же самое даже задом наперед, как в одной из его игр, и понял, смерть — чужая шутка, еще одна комбинация: палиндром, льющийся из тысячи дырочек (дурочек) телефона, словно соляная кислота из душа. И вот совпадение, сов. падение, именно по телефону Бустрофонема, Бустроморфоза, Бустроморфема начал давать вещам новые имена, уже на самом, самом-пресамом деле больной, а не как в начале, когда он тоже все перевирал и мы не различали, в шутку он это или всерьез, да и потом не знали, в шутку ли, подозревали, что всерьез, что он абсолютно серьезен, потому что дело уже не ограничивалось феко с коломом, который он взял из аргентинского лунфардо в Нью-Йорке (где, кстати, с ним и познакомился Арсенио Куэ, первым его увидел — и услышал), от готан — танго навыворот — он произвел барум — румба наоборот, и танцуют ее вверх тормашками, вниз головой, вихляя коленками, а не бедрами, или выдавал свои Номера (позже: см. ниже), например, Америго Вепсуччьи и Гарун-аль-Гашиш и Невертити и Антигриппина, мать Негрона, и Дунс Кот и Граф Оргасм и Панамский перешейх и Вильям Shakeprick и Shapescare и Chasepear и Факнер и Скотч Физджеральд и Сомерседес Морем и Клеопутана и Карлик Великий и Александр Мудаконский и гениальный страдалец Игорь Стравилский и Жан-Поль Царьтр и Тиэсэлий и Томас де Закинься и Жорж Врак и Винсент Бонго (в пику Сильвио Серхио Риботу, более известному, благодаря Б., как Эрибо), и хотел написать Роман о Дафнисе и Клее и все такое и называл Эвтаназией Атанасию, кухарку родителей Кассалиса (косителей Розалиса), и соревновался с Рине Леалем, и тот один раз урвал победу, заявив, что украинцы тянут все, что плохо лежит, и на самом деле называются украдинцы, и говорил о себе, бессердечно одет, в смысле, с иголочки, или на спор с Сильвестре придумывал, кто больше, вариантов имени, допустим, Куэ, и назвал меня (окрестил меня заново, идея проявилась и отпечаталась и покрыла мраком мое прозаическое гаванское имя во вселенной графической поэзии) Кодаком и знал все, что нужно знать про волапюк и эсперанто и идо и нео и бейсик-инглиш, и у него была теория: в противоположность тому, что происходило в Средние века, когда из одного языка — латыни, или германского, или славянского — получалось по семь разных, в будущем этот двадцать один язык (говорил он, глядя на Куэ) превратится в один, подражание английскому, или слияние с английским, или следование английскому, и человек будет говорить — по крайней мере, в этой части света — на исполинском лингва франка, стабильном, разумном и возможном вавилонском, но человек-термит сожрет строительные леса башни еще до начала стройки, ибо каждый день он разрушает испанский, говоря, вслед за Витором Перлой (которого называл Фон Цеппелин за форму головы), «изорщенный» и «эзкотический» и «эмиферный», или говорил, если кто-то встречался с девушкой, что у того есть доступ в органы, или жаловался, что на Кубе не понимают его белый юмор, и утешался тем, что его оценят за границей или в будущем, Ведь нет, говорил он, порока в своем отечестве.

Дослушав Сильвестре молча, не успев повесить, вешая черную, уже в трауре, чудовищную трубку, я сказал себе, Бля, все умирают, в том смысле, что счастливчики и неудачники, талантливые и умственно отсталые, замкнутые и открытые, веселые и грустные, уроды и красавцы, безбородые и бородатые, высокие и низкие, угрюмые и радостные, сильные и слабые, могущественные и несчастные, ах да, и лысые: все, и те, кто, как Бустрофедон, могут из двух слов и трех букв сложить гимн, анекдот и песенку, такие тоже умирают, и я сказал себе, Бля. И всё.

Уже потом, сегодня, вот прямо сейчас я узнал, что на вскрытии, до похорон, на которые я не пошел, потому что Бустрофедон, лежащий в гробу, — это не Бустрофедон, а что-то другое, вещь, бесполезная вещица, зачем-то упрятанная в сейф, так вот, когда провели трепанацию Бустрофедонова черепа в форме вопросительного знака и вынули из природного ларца мозг, и патологоанатом взвесил его на одной руке и стал с ним играть и нарылся и накопался вдоволь, он наконец понял, что у Бустрофедона была патология (он бы, бедолага, сказал: потолокия) с самого детства, с рождения, даже до рождения: то ли кость, то ли (что, Сильвестре Икуэ: аневризма, эмболия, пузырь в юмористической вене?) узел в позвоночнике, то ли что-то еще давило на его мозг и заставляло говорить такие потрясные штуки и играть словами, словом, жить, называя все новыми именами, будто он и вправду изобретал новый язык, — и смерть показала, что прав был врач, который его умертвил, нет-нет, конечно, не убил, и в мыслях не имел, наоборот, хотел спасти по-своему, по-научному, по-медицински, как истинный филантроп, доктор Швейцер, у которого в ортопедическом госпитале был свой собственный Ламбарене с кучей увечных детей и паралитичек и инвалидов в полном его распоряжении, а он взял и раскроил череп в форме буквы «Б», чтобы избавить от головных болей, от словесных рвотных позывов, устных головокружений, чтобы раз и навсегда покончить (неслабое словечко, а?: навсегда, вечность, мать ее) с повторами, с переделками, с аллитерацией, с альтернацией проговоренной реальности, как выражался доктор, разя Сильвестре прямо в сердцевину вкуса, в ипохондрическое яблочко, в научный шов, Д-р и точка, а вокруг узоры, рисунки, формы, гарантирующее невозможное, выражался высокими, техническими, медицинскими словами в подтверждение того, что все эксперты — лжецы, но внушал, однако, доверие, ибо великим лжецам верят всегда, сыпал на языке Эскулапа, с камнем (философским или пробным?) в руках: «афазия», «дисфазия», «эхолалия», вот какими словами, крайне пренебрежительно, по словам Сильвестре, поясняя, что это Собственно, строго говоря, потеря речи, орального распознавания или, если угодно, точнее, не дефект фонации, а следствие дисфункции, возможно, разложения, аномалии, вызванной специфической патологией, которая, в конечном итоге, отделяет мозговую функцию от образности мышления и говорения или — нет, нет-нет, нет, к черту, и так все понятно, надо оставить его в покое, медики — единственные ископаемые педанты, мамонты дотошности, после того как вымерли в Мимоцене Джеймс Джус, Эзра Паук и Адольфо Салазарь. Все это лицемерные отговорки, диагноз, прикрывающий идеальное преступление, Гиппократова уловка, медицинское алиби, на самом деле он хотел дознаться, в каком уголке Бустрофедонова черепа, Бучерепа, как его отлично окрестил Сильвестреученик, в каком именно закоулке кроются чудесные превращения глупостей, банальностей, повседневностей в волшебные ночные речения Бустро, их не заспиртуешь в ностальгии, потому что из меня — а я больше всех с ним дружу, дружил — плохой хранитель слов, если они не под фотоснимком, да и там мой текст всегда выправляют. Но пусть утрачены игры и, как говорила мать Кассалиса, прибаутки, мне их не повторить; я не желаю забывать (храню: не в памятной памяти Сильвестре и не в невралгической злости Куэ и не в критических чествованиях Рине и не в точном фотографическом воспроизведении — такой снимок мне удалось сделать, — а в ящике стола, вместе с негативами одной незабываемой негритянки, фотографией, голым аффидавитом ее белой, просвечивающей, рубенсовской, как сказал бы Хуан Бланко, плоти, парой писем, ничем не ценных, кроме того, чем они были ценны при получении, и телеграммой от Амаполы дель Кампо, ну и псевдонимчик, боже праведный, некогда голубой, а ныне желтой телеграммой, написанной на испанском, выученном по радио: время и расстояние говорят мне, что я потеряла тебя: написать такое, господа присяжные, и отдать телеграфисту в Байямо — это ли не доказательство, что все женщины либо ненормальные, либо такие бесстрашные, что Масео и его героический скакун со всеми их четырьмя железными яйцами и рядом не валялись) его пародии, те, что мы записали дома у Куэ, точнее, записал их Арсенио, а я потом переписал и ни за что не вернул Бустрофедону, тем более после спора с Арсенио Куэ и тяжелого, сообща с ним принятого решения стереть записи — у каждого на то нашлись свои причины. Потому я и хранил то, что Сильвестре зовет «memorabilia», а теперь возвращаю хозяину — фольклору. (Неплохо сказано, а? Жаль, не я придумал.)

СМЕРТЬ ТРОЦКОГО, ОПИСАННАЯ НЕСКОЛЬКИМИ КУБИНСКИМИ ПИСАТЕЛЯМИ, ГОДЫ СПУСТЯ — ИЛИ ГОДАМИ РАНЕЕ

Хосе Марти

РОЗОВЫЕ ТОПОРКИ

Рассказывают, что незнакомец первым делом спросил не о том, где в этом городе можно утолить голод или жажду, а о том, где находится дом за высокими стенами, и, не отряхнув дорожной пыли, направился к своей цели, последнему прибежищу Льва Сына-Давидова Троцкого, старого эпонима, пророка еретической религии, мессии, апостола и еретика в одном лице. Путник, криводушный Жак Морнар, ведомый своей пылкой ненавистью, добрался до простого жилища великого иудея, даже именем схожего с бронзой и камнем, чей лик, казалось, облагораживали отсветы дум мятежного равви. Библейского старца отличали гордый, словно бы дальнозоркий, взгляд, старинная повадка, суровое чело и та дрожь в голосе, что свойственна смертным, коих боги наделяют даром веского красноречия. Будущего убийцу — бегающие глаза и осторожная, пугливая походка: и то и другое было столь невыразительно, что в диалектическом уме саддукея так и не сложился образ нового Кассия или Брута.

Вскоре они стали учителем и учеником, и, покуда благородный и радушный хозяин, позабыв о собственных заботах и печалях, позволял привязанности выжигать тропку любви к доселе скованному льдом сердцу, в пустой и черной как ночь дыре в груди злодея медленно, мрачно, неотступно зрел зародыш самой низкой измены — или хитроумной мести, ибо поговаривают, что в глубине его взора всегда тлела будто бы скрытая обида на того, кого с изощренным лицемерием он подчас называл Мастером с большой буквы в ознаменование важности этого знакомства. Их нередко видели вместе, и хотя добрейший Лев Давидович — так теперь мог обращаться к нему тот, кто не выдал собственного торгашеского имени, прикрываясь подложными верительными грамотами, — усиливал меры осторожности, — ибо, как и в схожей римской трагедии, не было недостатка в дурных предзнаменованиях, мимолетных пугающих озарениях и вечном ожидании покушения, он неизменно в одиночестве принимал молчаливого или временами — как в тот злосчастный день — смиренно молящего о совете посетителя. В бледных руках тот зажал обманчивые бумаги; его синюшное, тощее, дрожащее тулово укрывал лапсердак, показавшийся бы подозрительным в столь душный вечер более недоверчивому глазу, однако ни бдительность, ни систематическое сомнение — привычка оглядывать — не были сильными сторонами бунтаря. Под одеянием подлец скрывал вероломный клинок, убийственное тесло, резак, а еще глубже — душу пса, верного новому царю России. Простосердный ересиарх просматривал якобы рукописи, когда негодяй нанес предательский удар, и стальной бердыш засел в убеленном благородными сединами черепе.

Вопль полнит тихие покои, и приближенные (Гаити не пожелало послать своих говорливых негров) поспешно устремляются туда, готовые схватить виновника. «Не убивайте его», — успевает отдать приказание великодушный иудей, и взбешенные соратники повинуются тем не менее его воле. Сорок восемь бессонных, скрашенных надеждами часов длится несравненная агония именитого вождя, он умирает в борьбе, как и жил. Жизнь с ее политической суетой больше не принадлежит ему; ныне он обладатель славы в вечности истории.

Хосе Лесама Лима

ЗАВЕЩАТЕЛЬНАЯ РАСКРОЕННОГО

Край-безоблачной-ясности-воздуха, четверг, 16-е (N.P.) — Лев Давидович Бронштейн, архидиакон, влачивший также псевдоимя Тротский (sic), скончался в сем городе сегодня в вагнеровской агонии, извергая стоны с экуменическими скруглениями каденций, после того как Якопус Морнардус, или Мерседер (sic), или Мольнар извлек в схоластическом таинстве из якобы подмастерьева, а в действительности вероломного и изменнического жилета, упрятанного под тавтологическую шинель, словно вековечный Яго, занесший руку на Отелло, чья Дездемона — Россия-Матушка, терзаемого ревностью к демагогиям нынешней высокой политики и увлекаемого на дно свинцовым грузилом опасностей антисталинистской авантюры, начатой им — справедливая аналогия — на острове Принкипо, богоубийственное оружие. Вероотступник обнажил в ту сумеречную Valpurgis Nach (sic) смертоносную пику, или иудейский пробойник, или жалкое, алчущее конца кайло и забил его со злобным прицелом в череп, полный дьяволических тезисов, антитезисов и синтезов, в диалектическую маковку льва, рыкающего идейно туманно, но философски наивно: покончил с сим во время оно рассветным, а ныне закатным образом, с символом отца-ортодокса и еретика, явив себя, favori[71], вновь вступившего в таинственные и неисчислимые переходы Лекумберри, минотаврически запертого в лабиринте молчания и угрюмого прислужника. Говорят, Лев Давидович, прежде чем выдохнуть последний или апокалиптический, а потому показательный чох, произнес в некоем подобии сумерек богов в изгнании, в политическом Strung-und-Dran (sic), на Страшном суде истории, словно новый Иоанн Паннонский, ответствовавший на грубое вторжение аргументов нового Аврелиана в его богословскую частность, исторг: «Я словно одержимый, пронзенный мягким топором».

Вирхилио Пиньера

ВЕЧЕР УБИЙЦ

Я вот лично уверен: никто точно не знает, на кого работает. Этот малый, Морнар (строго между нами могу вам сказать, что по-настоящему его зовут Сантьяго Меркадер и он кубинец, я-то знаю, вас хлебом не корми, подкинь подробностей), приехал из Мексики ex professo[72] убить русского писателя Льва Д. Троцкого и втерся к тому в доверие под предлогом рукописей, которые маэстро соблаговолил прочесть и критически оценить. Троцкий так и не узнал, что Морнар пахал, как литературный раб, на Сталина. Морнар так и не узнал, что Троцкий пахал, как лошадь, на литературу. Сталин так и не узнал, что Троцкий с Морнаром пахали, как (извиняюсь) негры, на историю.

Когда Морнар ступил на ацтекские земли, стояла ночь и темень, как у негра в ухе, намерения же его были черны как эта ночь, подходящая, чтобы прятать трупы. Убийца, как водится у эпигонов, не отличался оригинальностью. У него, разумеется, немало предшественников, ибо история сей юдоли слез полна насилия. Вот почему я терпеть не могу историков — всеми силами души ненавижу насилие. Каковое, кажется, есть двигатель нашего мирка. Хотя насилие насилию рознь.

Французская аристократия, к примеру, пребывала в упадке, когда революция, Дантон, Марат и компания с ней покончили. Однако незадолго до того она пережила, как говорится, золотые дни расцвета, son age d’or. Я в этой эпохе разбираюсь будьте нате, прочел от корки до корки все до единого мемуары, написанные тогда, и до, и после… в общем, чтоб не утомлять вас эрудицией, которую и сам терпеть не могу, так же как всяческих экспертов и тому подобное, просто повторю: я назубок знаю все сплетни об этой Aristocratie, аристократии, здорово прогнившей, к слову: каждые полгода из Версаля приходилось переезжать в Лувр, потому что лестницы, переходы и залы дворца были невозможно загажены испражнениями и прочими выделениями знати. Еще через полгода приходилось переезжать из Лувра. А знаете ли вы, что королевский дантист, вместо того чтобы выдрать зуб, оттяпал Людовику XIV огроменный кусман нёбной занавески, и несчастный подцепил жуткую инфекцию, сопровождавшуюся таким зловонием, что люди боялись подходить к Королю-Солнцу, чтобы не упасть в обморок. Вот такие пироги. Что, однако, никак не оправдывает изобретение гильотины: все же отрубить ближнему голову — не лучший способ борьбы с дурным запахом изо рта.

Так вот, вернемся к нашим баранам… отпущения. Этот парень, Морнар, приехал убивать сеньора Троцкого, который как раз писал мемуары, а писал он, справедливости ради надо сказать, куда талантливее Сталина, Жданова и прочих. Я бы не удивился, узнав, что убийцу к нему подослали из зависти; вот уж эта зараза прет в литературном мире, как сорняк. А иначе зачем Антон Арруфат хочет написать книгу-пистолет? Затем, чтобы меня пристрелить, в литературном опять же смысле. Но есть еще Пиньера в пороховницах!

Все мастера вляпываются в одну и ту же неприятность со своими учениками, эпигонами, последователями и т. д., вот и Л. Д. Троцкому не следовало бы учить таких письму. От мастерства (особенно в литературе) добра не ищут. И вот тут мы приближаемся к «невралгической точке» проблемы. Подозреваю, что, когда Троцкий решился написать свою драму, ибо, признаем раз и навсегда без ненужных обиняков, воспоминания тех, кто творит, или творил, или будет творить историю, — не что иное, как исторические драмы. Сочиняя драму, не устаю я повторять, об антагонизме мастера-учеников, он встал перед выбором между реализмом, соцреализмом, эпическим методом и символическим. И выбрал последний. А с чего, собственно, символический метод? — возможно, зададутся вопросом любители задаваться вопросами или любители реализма, либо соцреализма, либо эпического метода или любители проверить эту жизнь на прочность, кому что нравится.

А выбрал он символический метод, потому как он ему нравился, выбрал, так сказать, руководствуясь животными инстинктами, как мы выбираем свиную отбивную, а не жареную рыбу, потому как больше любим свиную отбивную[73]. Троцкий, проще говоря, заказал свиную отбивную. Теперь разберемся, предполагает ли выбор свиной отбивной или символического метода миксологизацию и мифологизацию и миксомифологизацию (или мифомиксологизацию) антагонизма мастера-учеников, каковое, как мы уже доказали, эквивалентно, так сказать, антагонизму свиной-отбивной-жареной-рыбы. В любом случае, наверняка предполагает миксологизацию и мифологизацию и мифомиксологизацию, или миксомифологизацию антагонизма жареной-рыбы-свиной-отбивной, иначе говоря, антагонизма учеников — мастера, или мифологизацию и миксологизацию и миксомифологизацию, или мифомиксологизацию виновников этого антагонизма, или битву жареной рыбы со свиной отбивной. По-научному, ихтиосархомахию. Солянка сборная, как говорится. И не более того. В декорациях (декорациями и ничем иным, уясним себе раз и навсегда, был chateau крепостного типа, где преступник умертвил жертву) реализма, или соцреализма, или реалсоциализма они оказались бы демиксологизированы и демифологизированы и демиксомифологизированы, или демифомиксологизированы; в эпических декорациях роли бы, выражаясь технически, поделили герои и злодеи. В декорациях Троцкого, этого Агамемнона России-Клитемнестры, они оказались бы — и оказались ведь — мифологизаторами и мифомиксологизаторами, или миксомифологизаторами своих собственных политических личностей. Однако антагонизм, следует уточнить, оставался бы неизменным в обоих или во всех трех или четырех концепциях.

Отсюда с неизбежностью следует вот что: добрая или дурная сущность писателя. «Дурная сущность» Троцкого оказалась на кону, когда он выбрал символический метод для своего убийства? А выбери он реализм, или соцреализм, или реалсоциализм, или эпический подход для вышеназванного события — пришлось бы прибегнуть к «доброй сущности»?

Эти два вопроса наводят нас на следующие размышления: а нет ли особой подоплеки у сущности убийцы? Разве добрая сущность при выборе этих двух форм не перестает быть доброй из-за отказа от третьей, то есть божественной концепции, она же идеальная сущность мастера? Или убитый накладывает рамки, в данном случае, крепость своего черепа, сопротивляясь убийце или его проникающему инструменту, разницы особой нет, то бишь настырному ледорубу? Тут, как сказала бы домохозяйка у овощного лотка, есть из каких корешков выбрать.

И в силу чего символический метод обязан подчиняться дурной сущности убийцы? Или убитого, а это практически одно и то же? В тот вечер убийц (они выиграли, убийцы выиграли, а как же, потому что довели корриду до конца, и в час истины, или minute de la verité ученик, подобно тореадору, нанес последний удар своему быку отцу-мастеру, лидеру) строго выполняются все условия антагонизма мастера — учеников. Ни разу конфликт или драчка (которая для сына-автора закончилась бы парой шлепков по заднице от отца-мастера) не обесценивается или, как выражаются профессиональные фокусники, не дематериализуется; ни разу отпущение грехов мастерам и «гибрис» (или задиристость) учеников не предстают менее правдиво, чем получилось бы в реализме, или соцреализме, или реалсоциализме или эпическом методе; ни разу предполагаемые или мнимые недобрые намерения Троцкого не срываются, как у его учеников, в миксомифологизацию, или мифомиксологизацию и мифологизацию, или миксологизацию собственно антагонизма. А это все равно что сказать — чужого. Художественное решение, идеологическое содержание и мотивация сливаются в одно целое: заявленный конфликт. Или, как сказал бы автор криминальной хроники: происшествие.

И наконец, кое-что, представляющее, как мне кажется, немалый интерес: вполне вероятно, что родители Морнара (так же, как и многие другие родители, включая родителей Сталина, что, в общем, то же самое, потому что Жак Морнар и есть Сталин, это всякий знает) скажут: Ох, озорует пацан! Надо же, чего удумал, Троцкого порешить! Это простонародное определение дурной сущности. Иногда бывает так, что довольно частое для людей представление, или mirage, заставляет их принимать убийцу за убийцу в принципе, и тому приписываются все мифологизации и миксологизации и мифомиксологизации, или… (всё, устал!), которые он вложил в убийство. То есть в свои планы. Это видение, или mirage, нарушает уравнение, и «добрая сущность» автоматически становится дурной. Автоматически, читай по инерции, механически, то есть нет дурной сущности как таковой, а есть субъективизация сущности убийцы. Как говорится, пакость маленькая, а сердце радуется.

Кстати, о родителях, чуть не забыл сказать, что в прекрасную пору моей юности, в Сантьяго-де-Куба, у причалов я познакомился с матерью убийцы, или ученика, Каридад Меркадер, которую соседки неизвестно почему называли Качита. В девичестве пригожая девица Качита родила сыночка Сантьягито, ублюдка, как тогда говаривали кумушки, то есть безотцовщину («ребенка матери-одиночки» в местных гражданских органах), отсюда фамилия Меркадер, разумеется, куда более кубинская, чем Джугашвили. Каридад Меркадер, напевая колыбельные тогда еще маленькому Чаго в колыбели, говорила или повторяла (если говорила больше одного раза) фразу, которую, вероятно, следует счесть предначертанием, предсказанием, пророчеством или попросту направленной в будущее сплетней. Эта примерная мать (как сказала бы моя сестра Луиса) говорила:

— Мой сынок как вырастет — великим человеком станет.

Итак, Троцкий, урожденный Бронштейн, мертв (что, в конечном итоге, уже глупо отрицать), и тут уж ничего не поделаешь, потому как никакого «там» не существует, по крайней мере, для нас, тех, кто, как говорит кухарка Пепе Родригеса Фео, здеся. Как, наверное, не существует никакого «здеся» для тех, кто там, под хладным камнем, если позволите такое выраженьице, или кволибет. Морнар вроде бы жив, по крайней мере, в тюрьме его жизнь стараются поддерживать, и на том спасибо. Ему бы, Сантьягито Меркадеру, попросить бумаги и чернил да сесть за книгу: литература — лучшее успокоительное. Помню, в Буэнос-Айресе, где я провел шестнадцать горьких лет, сладостным утешением служило мне писательство. А это все равно что сказать — литература, и в моем случае — литература великая. Вирхилио Пиньера.

Лидия Кабрера

ИНДИСИМЕ ИСПИВАЕТ МОСКУВУ, КОТОРУЮ ПОСВЯЩАЕТ ЕМУ БОЛЬШЕВИКУА

Старая Кача (Каридад) уже позабыла о том, что Баро, ее бабалоша, наотрез отказался дать ей взаймы свою нганга для одного «мокрого» «дела», когда явился сам повелитель стихии, или ориша, не с чем иным, как со священно-магическим ужасным котлом (казан валабо) в черном мешке — ммунвбо фути. Дух (вихе), обитавший там, объявил, что он не против (наммальна), ибо «моана мунделе» (белая женщина, в данном случае Качита Меркадер) просила защитить ее сына и вспомоществовать в его будущей миссии (и’исси’м) с большим смирением. Старец поспешил удовлетворить эту просьбу (п’шалста), потому что его нганга тоже согласилась (дадабуду). Колдун спокойно дал соизволение на освящение — «клиент дает добро» — раз уж тот так хотел. Буруфуту нмобуту!

Нганга была что надо, и, поскольку белый оказался любителем фотографии (фоту-фоту фан), он пожелал снять благородного старца Баро (вспомнив, что в Сантьяго у него самого была чернокожая «тата»), для чего тот предварительно испросил разрешения у Олофи путем религиозных песнопений, или рели-пений.

Олофи!

Олофи!

Тендунду кипунгуле!

Нами масонго силанбаса!

Силанбака!

Бика! Дьоко! Бика Ньдьябме!

Олофи!

О!

Ло!

Фи!

— Что говорят ракушки (каури), о благородный старец Баро? — в нетерпении спросил белый. — Это возможно?

Благородный старец Баро улыбнулся своей африканской, а значит, таинственной улыбкой.

— Да? (или нет)? — вновь спросил нетерпеливый белый.

— Каури (ракшки) грят харашо, — отвечал благородный старец Баро, — Олофи доволен.

— Снимаемся? — спросил нетерпеливый белый.

— НЕТ! — отрезал благородный старец (или старый благородец) Баро.

— Почему? — спросил нетерпеливо нетерпеливый белый.

Баро отказал не из сомнений в чистоте намерений белого и не из страха, что его образ окажется в руках другого колдуна, так что тот, получив власть над портретом, сможет навести на него, Баро, порчу (билонго) или легко покончить с ним чарами булавок (тык-тык), и не потому, что нганга, профанации в сторону, спуталась и потеряла силу. И не потому, что он страшился тревожного (менсу) фотоаппарата. И не потому, что не доверял белому. И не потому…

— Тогда почему же? — возопил белый.

Баро, благородный и черный старец, глянул на него своими африканскими глазами, затем (все теми же африкансними глазами) глянул на фотоаппарат и наконец промолвил:

— Вашебный апрат, каторый лоит обрас пасресвам апичатка светвова атраження на чусвитльнай бамаге есть Асахи Пентакс Спотматик, с фотометром CdS и раскрытием f:2.8. Блаародный стариц Баро седа ошнь плоха палучаица на эттай мыльнице!

Безвыходное положение! Ничего (ничивоше) не оставалось (ре’тонго) делать (дела), кроме (иво финда) как (каг) уйти (фютеле-кан).

Белый отбыл в Мексику исполнять свой обет. На нем был белый костюм, белая рубашка с белыми пуговицами, белый галстук с белой булавкой, белый ремень с белой пряжкой, белые носки, белое нижнее белье, белые туфли и белая шляпа. Одеяние тех, кто «поступил в услужение» к одному из «святых» — и наскреб на приданое. Еще в pochette[74] у него был красный платок. Религия? Нет, быть может, просто украшение или мазок политического цвета, чтобы разбавить белое однообразие. Белого в белом звали Сантьяго Меркадер, и он намеревался убить Тайту Троцкого, могущественного повелителя стихии. Возможно, то был пароль для сообщника (падел’ника) — дальтоника.

Белый мужчина (мольна мунделе) пришел, увидел и убил Льва (Симбу) Троцкого. Он вонзил «перо» ему в «тыкву» и отправил «Ин-Камба финда нтото» (на тот свет). Прежде чем нанести последний удар, всегда обращаются за советом к оришам.

Словарь

Асахи Пентакс Спотматик — япон.; англ.; торг., фотоаппарат.

Бабалао — на лукуми, бабалоша.

Бабалоша — бабалао, то же на лукуми.

Баро — имя собственное. Фамилия.

Менсу — противоположность нганга. Приблизительно: сглаз.

Моана мунделе — белая женщина. По Пьеру Берже, «бледный ходячий язык».

Нганга — от дагомейского ороко. Амулет.

Олофи — возлюбленный бог. Иногда. В иных случаях — дьявол. Обычно изображается в обычной позе. В отдельных случаях, однако, он бывает снизу.

Ориша — от баконг. ориша. Бабалао, или бабалоша.

Перо — суахили, пиро. От араб., пира. Приблизительно: альпеншток.

Тата — кормилица, няня.

Тайта — отец или фигура отца. Соответствует русскому «тятя».

Лино Новас

А НУ, ДЕРЖИТЕ МОРНАРА!

— А ну, держите его! Вяжите крепче. Не пускайте. Держите, держите! Не уйдет. Вы посмотрите, что он со мной сделал. Эта штука (а она все еще там, штука (эта) железная, не деревянная, не каменная, нет, железная, из закаленной, что называется, стали, вбита, вколочена в кость, между лобной и теменной, ближе, скорее, к затылочной, не особо выверенно, не с холодным расчетом, но ловко введена, вонзена и вписана в голову того, кому суждено вскоре отправиться на тот свет, с бешенством, с холодной яростью, затмевающей ненависть и злопамятность и политическую вражду, превращает двух людей в одну-единственную штуку, лезвие, длящее руку человекоубйственным оружием, подобно жесту, скорее, в фиглярском подражании жесту, дружеском протягивании руки, и вот теперь они одно или, точнее, два: палач и его жертва) у меня в голове — это вам не севильский гребень. Вяжите его! Не уйдет. Не сбежит. Это вам не заколка. И не цветная ермолка. Держите, держите! Вот так. И не выбившаяся прядь. Это топорик. Засаженный. В череп. Будто так и надо. Держите этого малого! Отлично.

(Ибо он помнит, ибо не забывает, ибо все еще не позабыл, ибо все еще помнит, ибо прошлое представляется ему потоком беспорядочных, движущихся фотокартинок, отрывком из старого фильма, который показывали в кинотеатре где-нибудь в квартале Луйяно или в Лаутоне, на отшибе, у черта на рогах, где и крыши уже совсем не те, что в городе, и номера телефонов уже не буковка в начале, а потом цифры, и даже не просто цифры, их вообще нет, потому что нет надобности ни в цифрах, ни в буковках, ни в номерах. Нету там телефонов. Не нужны они. Кричишь кого надо и все. Проще некуда.

Там, на окраинах, мы играли в союзников и фрицев, и фрицы с союзниками же были шоферня, водилы тех колымаг, которые со временем стали называть автобусами, а пока они еще не автобусы, а совсем даже омнибусы, трамваи или как бишь их, а я был сорви-голова, и однажды моя подошла ко мне на остановке и, перекрикивая рев полудохлых рыдванов, сказала, что залетела, а я переспросил: «Что, в положении?» — и она, все еще сквозь рев рыдванов, кивнула, вот так, головой, вот так. Потому я знаю, что такое воспоминание, и знаю, что он, этот человек, вспоминает. Но то, что он вспоминает, не важно. Потому. Потому, что они то, что есть.

Воспоминания. И ничто иное. Ах он подлец! Это надо же отправить, заслать человека, куда он его заслал, отправил, и там одного кинуть. Ни спасения, ни даже попытки спасения, темница его была в крепости внутри еще одной крепости, тюрьмы Лекумберри, и никто его оттуда не вызволит. Подлец. Вот он кто. Этот тип, этот кровожадный тиран, этот палач народов, этот, Сталин, никто иной. Это он его заслал. Я точно знаю. Как же мне не знать. Я сам его на моей колымаге довез до причала Мачина, а там он сел на паром, той ночью светила девятая луна. Да, сеньор, его, собственной персоной. Его, его.

Убийцу. Того самого мужика, потому что он не баба и не ребенок и не извращенец, потому что одет он как мужик, хоть и поступил по-бабьи, изменник, наставил рога другому мужику, старику, тому, что читал рукописи. Да еще из-за спины.)

Из-за кресла, выбросив руку, скорее, в ralenti[75] движения, чем в самом движении, в застывшем жесте, в запоздалом рывке, опровергающем движение, но все же в движении. Убийца, Хакобо. Сантьяго, Яго, Диего. Как бишь его. Вон тот. Мольнар, Меркадер, как бишь его распроклятая фамилия. Он. Это он меня убил. Что значит, откуда я знаю? Да как же, мы были с ним вдвоем в комнате, больше никого, я сидел вот тут, в кресле, в качалке, в каталке, где теперь медленно умираю в не сладкой и не горькой и не кислой и не грустной и не важной агонии, медленными шагами медленно отхожу туда, откуда меня призывают, а у меня за душой ни слеповидения, как у Тамарии, ни моторизованных предсмертных хрипов Рамона Йендии, ни даже грязной связи, какая была у старика Ангусолы с его дочкой Софонзибой (красивые имена, скажите? я их вычитал у Фолкнера, а он, в свою очередь, вычитал, да неверно, в какой-нибудь энциклопедии или еще где, где писали про Софонисбу Ангиссолу, итальянскую художницу эпохи Возрождения), вообще ничего. Ничего. Вот так. Он стоял там, сзади, а я сидел тут, спереди, один (он) позади другого (меня), и таким манером, один сзади, другой спереди, все, читка, просмотр, да что угодно прошло бы «на ура», если бы только этому малому не взбрело вдруг накинуться на меня с выпученными глазами и воткнуть что он там воткнул мне в голову, сверху, сзади, сзади и сверху, и вот я тут, выпучив глаза (а может, и серое вещество), загибаюсь, а вы все выспрашиваете, или вы выспрашиваете, а я все загибаюсь, сыплете вопросами, и все мне да мне, и ни одного ему, тому, кого вы лишь знай валтузите по морде, по все еще выпученным глазам, колотите, колошматите и даже не спросите, где у нас с ним болит.

Вот так! Держите крепче! Не уйдет! Врет, не уйдет. Держите и вяжите (без разницы) да покрепче. Держите его! Крепче держите! Врет. Не. Уйдет. Вот так. А ну, держите его! Отлично.

Алехо Карпентьер

ПОГАНЯ[76]

Чтение должно занимать ровно столько времени, сколько звучит Pavane pour une infante défuncte на тридцати трех оборотах в минуту.

I

L’importanza del mio compito non me impede di fare molti sbagli… старик задержался на этой фразе, усеченной удрученным шипением, подумал: «Не выношу диалогов», одновременно переводя мысль на французский, чтобы попробовать на слух, и изобразил на своем почтенном, чтимом, учтивом лике улыбку, подобие засахаренного оскала, быть может, потому, что из открытого окна, с косяками, выстроившимися эскадрой вокруг рамы, свежевыкрашенными ставнями, спущенными жалюзи, верхним карнизом, проглядывающим сквозь портьеры прибывшего из Антверпена легкого муслина, золочеными петлями, щеколдами того же желтоватого бронзового оттенка, пазами, напротив, удивительной белизны, шпингалетами, задвижками и ореховыми косяками, выбеленными маслом льняного семени и широкой доской, уставленной горшками, крынками и вазонами с землей, засеянными лилиями и подсолнечниками, где, однако, он не увидел цветов в белоснежном сиянии, ибо они были посажены не на подоконнике, а снаружи, на краснокирпичном солнцепеке, вне полосатой защиты козырька, погоде в угоду, как предпочитала выражаться Атанасия, сведущая в простонародных присловьях ключница, сквозь залитое светом отверстие лились нежданные сладостные мелодии. Музыка доносилась не из граммофона, мурлычущего что-то родное, отдающее мелизмом, а издалека, то были не флейты-пикколо, не лютни, не дульсимеры, виуэлы, систры, спинеты, рабели, кларнеты, кифары или цитры, а струны балалайки, перебираемые в поисках терменвоксовских созвучий, по-киевски, «Киевский Термен», долетевший в воспоминаниях о нивах Украины. «Не выношу диалогов», — произнес он по-французски, думая, как бы это прозвучало по-английски. Мужчина — тот, что был моложе, ибо там присутствовали двое, — старик и юноша, и один в силу обстоятельств относительности должен был быть моложе другого, он-то и смотрел сейчас на собеседника, — заходился в вымученных взрывах довольного хохота, услышав фразу, оброненную с аллюзией на цитату. Старик, — ибо если кто-то из двоих, находящихся в горнице, убранной ворсистыми иркутскими коврами, был престарел, то ему, пригнутому к земле годами и воспоминаниями, и выпадало быть старше, — он-то и смотрел сейчас, обернувшись, и где-то в вышине, увидев огромный распахнутый рот своего ученика-фактотума в ракурсе визуального auris sectio[77], заметил, мысленно помечая в блокноте, губы (две), нёбо, заднюю дужку, глотку, миндалины (или ниши последних, удаленных в предпубертатной тонзиллоктомии), алый, как стяг, язык, зубы (едва ли тридцать два), собственно зубы на нижней челюсти и на верхней, резцы, клыки, малые коренные, моляры и зубы мудрости, и, поскольку тот не переставал смеяться, уж безо всякой причины, разве что свидетельствующей о недалекости, он увидел дышащие влагой нёбную занавеску, язычок (вновь), гортань, переднюю дужку, снова язык (тот же самый?), миндальные ниши и нёбно-глоточную дужку, одонтологическая усталость навалилась на него, и он вернулся к книге. Молодой, — ибо из двоих погруженных в opus magna, который ненавистный и ненавидимый мастер держал в руках, он был моложе, — отметил своей раздосадованной сетчаткой форзац, закраину, переплет, ярлычок, наугольник, корешок, корешок блока, нитки, рисованную концовку, оттиски, капталы, тканевую обложку, бумажную обложку, брошюровку печатных листов, верхний обрез, нижний обрез, передний обрез, иллюстрацию, верхнее поле, внешнее поле, суперобложку, надпись на корешке, и небрежно пробежал глазами текст. Мгновение спустя он уже отвлекся от искусства переплета, от библиографических ссылок, от книжной номенклатуры, чтобы ощутить под непромокаемым макинтошем, который, сообразуясь со случаем, наглухо застегнул, невзирая на знойные тропические ветры, продувавшие плоскогорье, и поверх ладно скроенного пиджака нащупал локтем и предплечьем остро заточенный колющий топорик на короткой рукояти из белого отполированного тика. Затем перевел взгляд с книги на благородные седины и подумал, что ему придется рассечь кожу головы, затылочную кость, пробуравить мозговые оболочки (а — твердую, б — паутинную, в — мягкую), чтобы впиться в мозг, протаранить мозжечок и, возможно, дойти до продолговатого костного мозга, все зависело от первоначальной силы, фактора, способного вмешаться в его смертельную инерцию. «Не выношу диалогов», — вновь произнес старец, теперь по-русски, но думая, как то же самое прозвучит на немецком. Именно эта фраза-ритурнель побудила его нанести удар.

II

Он отшвырнул сигарету, скрученную из маисового листа, потому что непостижимым образом она отдавала полентами его детства, сладкими кукурузными пудингами, сантьяжскими послетрапезными тайюйо, и увидел, как внезапный белесый снаряд упал подле кованой решетки с вертикальными, толстыми, многогранными прутьями, сплетавшимися вверху ограды в барочные узоры из симметричных выбросок, каллиграфичных фрагментов и разнообразно окаймленных виньеток. Калитка оказалась подъемной и приводилась в движение рычагами, шкивами, кабелями, пружинами, турникетами, штифтами, блоками, кремальерами, поворотами винта, анкерными колесами, сцеплениями зубьев, пазами и, в довершение, случайной рукой дежурного цербера, удовольствовавшегося простым запоминающимся паролем, который он продекламировал своим баритональным голосом:

Queste parole di colore oscuro

vid’io scritte al sommo d’una porta;

per ch’io: «Maestro il senso lor m’e duro».

И поздравил себя с превосходным итальянским произношением, слетавшим с уст подобно заунывному грегорианскому причитанию, но улыбка, вызванная его Дантовой terza rima, увяла, стоило лишь ему услышать ответ привратника, который мягко выводил адские напевы на безупречном старотосканском:

Qui si convien lasciare ogni sospetto;

ogni viltá convien che qui sia morta

Noi siam venutti al loco ov’io t’ho ditto

che tu vendrai le genti dolorose,

c’hanno perdutto il ben de lo’nteletto.

Теперь уже он желал лишь, чтобы примитивные скрытые подъемные механизмы вознесли наконец заржавелую дверь с остроконечными прутьями, впивавшимися в предусмотрительно зацементированную площадку. Бредя по разветвляющимся тропкам из приморского гравия, отороченным вулканической породой, он взглянул на внушительный chateau-fort, возвышавшийся уже прямо над ним. Он увидел фасады в бредовом перемешении стилей, где Браманте и Витрувий оспаривали первенство Эрреры и Чурригеры, а образцы ранней платерески сливались с примерами позднего барокко, и если фронтон казался классически треугольным, греческим или усложненным, то это была не более чем праздная игра в загадки, ибо другая часть портика ни в коем случае не была треугольником, а кое-где по антаблементу, между балдахинами и архитравами, он заметил фризы, и как в правом, так и в левом крыле скрывалось по кружальной арке, поддерживающей каталонские своды, походившие на пустые гробницы, хотя некоторые импосты говорили о наличии, по крайней мере, каких-то эстетизирующих функций, однако его немало беспокоило, что внутренняя поверхность свода придавала камню вид, вызывающий нежданные размышления. Верхняя консоль с ее выступающими выпуклыми членами, отягощенная излишествами лепнины, навела его взгляд на величественный модильон, безупречно разукрашенный в традициях рококо. Но к чему целых три стрельчатых арки, заметно асимметричных: равносторонняя, приподнятая и мавританская? Означало ли это, что выдающиеся лепные элементы, сбоку представлявшие собой четверть круга, — овалы? Уж не оси ли то грядущих отклонений? Странный, даже парадоксальный способ постройки фасада, поскольку букраний вместо вогнутого карниза, который все мы узнаем с первого взгляда благодаря его профилю в четверть круга, затушевывался по краям, уже у капители впадал в круговой эксцентриситет и выдавал некоторое формальное сумасбродство в нижней части колонны — внезапно по всему façade высыпали колонны самых различных ордеров: ионические, коринфские, дорические, дорикоибанические, соломоновы, фиванские, а между капителями и плинтами простирались, на удивление, фусты и стволы, и наш посетитель поразился, увидев плинты между основанием и нижним карнизом, у пьедестала, а не между фризом и архитравом, куда, уверяли его, привыкли помещать их зодчие и прорабы в этих экзотических краях. Ключом для него стал замковый камень, как в часовнях; он понял, что на правильном пути, что не обманулся, ибо тут же нашлись и ожидаемые пурпурные астрагалы, и порфировые архитравы, и аканты с канелюрами бордо и шартрез. Вот оно, место встречи с собственной судьбой в истории: он ощутил, что вместо плазмы по его малому кругу кровообращения и периферийным сосудам течет ртуть. Он приблизился к входу с дентикулами по-над кретоновым навесом и вычурными шнурочками маркизы и решил постучать, но прежде еще раз окинул взглядом памятную дверь, не нуждавшуюся в надписи: «Per me si va ne la cittá dolente… lasciate, etc».

III

Любопытная дверь, едва не сказал он себе, рассматривая фрамугу, представлявшую собой обычную раму, однако выполненную из кварца, полевого шпата и слюды, каковые, он знал, вместе составляют гранит, и плиту такую плотную, что, не будь та стальной, он подумал бы — железная, с защищающей от загрязнений дощечкой на месте замочной скважины, хотя бронзовый молоток находился ровно там, где положено: на фрамуге, разделяя нижние и верхние панели и указуя на одну из трех петель, также позолоченных. Он не стал стучать. К чему? Для этого ему понадобилась бы железная рукавица.

Отворили, наверняка приведя в воздействие какую-то камеру либо фотоэлемент, и он вошел, перешагнув порог под притолокой без труда и удивления. Однако стоило тяжелой двери захлопнуться у него за спиной, как он почувствовал страх, поспешил прислониться к косяку и, ощутив спиной стальные конструкции, отлитые в Акроне, штат Огайо, откинулся на косой срез. Глазам его предстало нечто неописуемое. С улицы весь особняк выглядел подобием замка, форта или каземата из-за отсутствия триглифов и метоп над ежистыми выпуклостями на безошибочно дорическом фризе, кроме того, софит не выдавался на опрокинутых регулярных ступенях, некоторые участки решетки представляли собой крепостную стену в миниатюре, наличествовали выносы, укрепленные под прямым углом, и, помимо всех этих отступлений, которые сами по себе нарушали всяческий порядок, он заметил наблюдательные вышки, бойницы, выступы, потайные дверцы, воротца, плохо или вовсе не проветривавшиеся, зубцы на манер парапетов на торце, покрывающие броней крыши и террасы с галтеля, а во дворике мощнейшие опоры и контрфорсы охраняли толщу стены неподалеку от невиннопотаенных жалюзи укромной беседки в окружении цветущих жасминовых кустов, рассаженных в шахматном порядке, вверху же, на потолке, опалубка скрывала амбразуры, своего рода tromp-l’oeil[78], а ассиро-римские зубцы, в свою очередь, скрывали готические аркбутаны, а из венецианских окон с определенно излишними фонариками и подоконниками готовы были в любую секунду выглянуть крупнокалиберные мушкеты, трубки для метания камней, старинные лафеты, карабины, а меж горгулий и гиппогрифов мог возникнуть зловещий асимметричный силуэт меткого franc-tireur. Все это утвердило его в мысли, что он среди товарищей — людей вооруженных. Но теперь здесь, внутри, на него навалился cauchemar бесноватых декораторов. Правда, как страшный сон, он брезжил уже в левом крыле дворика, где в качестве pendant для укромного gazebo[79] стоял старый круглый храм на хороводе колонн, меж которыми, сквозь изящные изгибы портика и немые пилястры, виднелась могильная плита, очевидно предназначенная для похоронных ритуалов. Но это, это… Может, лучше ретироваться или, еще лучше, дать дёру? Исключено — дверь была герметично закрыта и защищена щеколдами, крюками, засовами, запорами, перекладинами, задвижками, замками и шпингалетами, явно способными выдержать внезапный, даже Геркулесов удар, к тому же он рисковал испачкать плечи и рукава макинтоша, под которым прятал стальное орудие, предположительно правосудия — или убийства, по мнению экзегетов и клеветников.

Ему на ум пришли упущенные в подробном перечислении цветистые архитравы, гранитные фундаменты под цоколями из каменной крошки, меры и размеры (проклятая рифма!) фасада. Он вернулся в действительность, разглядывая плиточный пол с зелеными изразцами, плетущими меандры по белой мозаике, и решительно отмел сомнения, двинувшись к архивольтам со спиралевидными фигурами, опирающимся на импосты из рифленого облицовочного камня. То был, однако, peccata minuta[80] по сравнению с тем, что последовало, когда его взору открылся зал, являвшийся вестибюлем, передней и лабиринтом одновременно, с обилием полукруглых, подковообразных, трехдольных, конусовидных, стрельчатых, митроподобных, лучковых и притолочных арок в немом соседстве с неоклассическими усеченными пилястрами, филенками art nouveau, внутренними антревольтами, кружалами, предположительно поддерживающими наклонные своды, чьи поверхности были выкрашены во все цвета спектра и кое-какие еще, вроде безумной фуксии, сочетавшейся с дополнительными оттенками зубчатых, жемчужных, гирляндных, греческих, кольцевых, прошивочных, желобчатых, сетчатых, шиповидных орнаментов, и бордюром из красного дерева внизу, отделявшим внутренние фризы или цоколи, каковые местные жители имели обыкновение называть каемками, обшитые сиреневым шелком. В глубине, у монументальной лестницы, как бы главенствуя над этим хаосом форм, возвышался, подняв руку столь же бледную, сколь монголоидная бородка клинышком, сюртук, широкий галстук и ботинки, все еще красноречивый или, по меньшей мере, жестикулирующий, на пьедестале Владимир Ильич Ульянофф или его мраморный двойник, которого надпись кириллицей, также мраморная, определяла как Lenine. Разглядывая застекленные шкафы, считая ступени из прожилчатого мрамора, спускаясь взглядом по таким же перилам, затерявшись в волютах, спиралях, изгибах, лиственном декоре и вертикальных перекладинах кованых балюстрад и балкончиков, он уснул, прежде приблизившись в непреходящем оцепенении и с облегчением утонув в кресле, удивительно напоминающем стиль Марселя Брюера.

IV

Его пробудил звук шагов по плиткам пола, и он неясно различил сквозь сетку снов и ресниц то, что поначалу принял за шнурованные ботинки, потом допустил мысль о кожаных сандалиях и, наконец, увидел обычные туфли, состоящие из подошвы, подкладки, стельки, ранта, простилки, называемой здесь подстилкой, каблука, задника, союзки и язычка, также известного как ушко или вухо в местном американском захолустье. В них передвигался мужчина, укутанный в одежду цвета старых чернил. Рядом с ним шел другой; у одного из двоих были длинная шея, в которой угадывались: подъязычная кость, тириогиоидная мембрана, хрящ щитовидный, издательство Рамона Сопены, крикотиреодная мембрана, перстневидный хрящ и трахея; он смотрел одним глазом (второй был покрыт повязкой на манер принцессы Эболи или Висенте Но Л’Олонэ), и посетитель заметил, что глаз один, но это также функциональный набор: роговица, радужка, хороидальная оболочка, стекловидное тело, склера, оптический нерв и сетчатка, а в сетчатке: верхняя височная артерия, склеротическая, верхняя носовая артерия, нижняя носовая артерия, сосочек оптического нерва, нижняя височная артерия и илистое пятно, и по этому последнему желтому пятну он догадался, что тот видит его хотя бы в двух измерениях и, во всяком случае, в цвете.

От второго он не заметил и пол-уха, и полушки, и, хотя незваное созвучие оказалось ему в высшей степени противно, он перечислил, чтобы избавиться от неприятного осадка, части видимого, а именно завиток, противозавиток, улитку, мочку, козелок и антикозелок, раковину, наверняка скрывавшую вымазанный серой канал, преддверие, барабанную перепонку, наковальню и молоточек, наружнее, среднее и внутреннее ухо. Один из двоих помахал ему рукой, и он не понял, какой именно (человек или рука), зато понял, что приветствовали его не просто человек и не просто рука, а: запястье, гипотенор, ладонь, мизинец, безымянный палец, средний палец, указательный палец, большой палец, тенор, не говоря уже о плюсне, предплюсне и различных костях (вот дерьмо!), связках, мышцах и защитной дерме. Он вскинул руку в ответном приветствии, завершая жест, повернул ее ладонью кверху и увидел линии и зоны инстинкта, воли, ума, мистицизма, Юпитера, Сатурна, Аполлона, Меркурия, удачи, сердца, здоровья, Марса, головы, Луны, Жизни и Венеры и спросил себя, улыбнется ли ему удача, а также связаны ли красные пятна у венериного бугра с герпесом или это гематомы.

Он услышал, что убийцы, стоящие на поперечном маркетри, ведут разговор на разнообразные военные темы, сдабривая их отдельными высокими словами, и не мог удержаться от того, чтобы по аналитической привычке не составить сводную таблицу всякой вещи. Так, услышав «винтовка», он подумал о стволе, прицеле, ложевом кольце, прикладе, гарде, магазине, затворе, курке, предохранительной скобе, рукоятке; «пуля» — вспомнил, что бывают свинцовые, стальные, зажигательные, трассирующие (воен.), прободные, разрывные и охотничьи, и они всегда имеют оболочку из латуни, ядро из свинца, калийной селитры и запального состава; «граната» — ему на ум пришли взрыватель спускового рычага, предохранитель, кольцо, корпус из свинцового сплава, детонатор и спусковой рычаг, — и ни разу он не задумался о выборе возможной мишени. Они продолжали путь, и он вновь остался один — ненадолго: вскоре послышалось жужжание проникшего в помещение местного насекомого, у которого он выделил: голову, фасетчатые глаза, лапки (первую пару), переднегрудь, лапки (вторую пару), жало, брюшко, заднегрудь, нижнее крыло, верхнее крыло и лапки (третью пару). Оса? Он ощутил, сколь прозрачен его дух, сколь фигурален страх, и подумал, что его намерения будут раскрыты из-за одного лишь промедления. Отсюда последует вывод, что подобное беспокойство у проникшего в дом вызвано более вескими причинами, и это наведет их на вовсе не потерянный след, ибо следующим шагом станет сопоставление дневных кошмаров с предполагаемыми недобрыми намерениями, так они узнают, что он — своего рода ихневмон, оса, неутомимо разыскивающая в сельве Ориноко своего паука, чтобы запустить ему в затылок смертоносное жало. А может, это рабочая пчела, матка или трутень? Желая отвлечься от последних ужасов и возможных разоблачений, он вгляделся в другой конец зала и увидел там знамена, однако, прежде чем убедиться, что это первоначальные, ортодоксальные партийные стяги, заметил, что они, как любые другие, делятся на петлю, футляр, полотнище, кайму, древко, крестовины, кайму (противоположную), шов и край, и, поскольку знамя в центре представляло собой не флажок горниста и не вымпел и не щит, а простой квадрат, он решил, что, должно быть, это и есть Великий Стяг, хоть и не нашел скрещенных серпа и молота на фоне, как оказалось, голубом, а не красном. Уж не поражен ли он Дальтоновым недугом? Чтобы проверить, верна или не верна (снова эти созвучные анаколуфы!) догадка, он посмотрел на четыре герба справа и слева, которые, казалось, охраняли знамена, и, прежде чем заметить, что один из них — испанский, второй — французский, третий — польский и четвертый — швейцарский, различил следующие части: правый верхний квадрат, левый верхний квадрат, правый фланг, сердце (либо середину поля), левый фланг, правый квадрат нижней трети, треугольник, почетное место — и уставился в центр (герба, в четыре разных центра), отметив затем золотой цвет, белый, красный, лазоревый, зеленый, пурпурный, черный, серый, служившие полем дубам, крестовинам, ствольным древесам, пышным перевязям, выстроенным венцам, вбитым, зубчатым, разделенным на квадраты, цепным, фигурным, окаймленным, клетчатым, Т-образным, рассеченным фигурам, ромбам, каймам, бровкам и пумам и орлам и гадам ползучим.

Он перемещался ближе к гербам, чтобы уточнить различия, когда вошел то ли привратник, то ли адъютант, то ли писарь и объявил, что он может пройти наверх, что Маэстро (именно так сказал слуга) примет его, что он уже ждет, — и вполне мог добавить, что терпение есть преамбула нетерпения, сообразуясь с присловьями тех краев: нет ничего мучительнее ожидания, ибо увидел (и отметил) настойчивый и неуместный жест. Он сделал ровно четверть оборота на одной из лилий, вписанных в окружность центральной мозаики, и зашагал ложноученической походкой к покоям, где ожидал hereticus maximus. Он поднимался по лестнице, ступень за ступенью, останавливаясь, заметив, что перила накрыты поручнем и что змеящиеся прожилки сланца в янтарном мраморе змеятся точно так же, как сланец, прожиливающий мрамор, не менее янтарный, самой лестницы, хотя сам он ступал не по мраморным ступеням, а по красному войлочному ковру, где красиво контрастировали перекладины с бронзовыми сочленениями. На верхней левой площадке ему предстали полные доспехи кватроченто: шлем с забралом, горловое прикрытие, наплечник, нарукавник, пола, футляр для пики, наколенники, щиток, щит, нагрудник и алебарда с толедским клинком, насаженным на дубовое древко. Не обратив излишнего внимания на латы с выкованными барельефами или продолговатый наплечник, он тем не менее захотел знать, представляет ли собой шлем цельную конструкцию или просто горловина у него вытянута кверху, и приблизился к доспеху, почти обогнул его (стена воспрепятствовала полному обороту), и, подойдя, увидел, что упомянутая горловина является скорее широким нагрудником или тазиком с пробоинами на манер скважин в забрале, из чего заключил, что перед ним шлем нецельный; когда он склонился у лат в своем макинтоше, алебарда напомнила, что ему следует подняться наконец и встретиться лицом к лицу с врагом, и за этими размышлениями застала его роза в витраже пролета. Однако он собрался с силами, чтобы не поддаться ее лиственному притяжению, и взошел по лестнице. Наверху ему предстала дверь с искусно вырезанным колониальным карнизом, выполненная, как и ее рамы (или фрамуги), панели и порожек, из испанского дуба, и, хотя не было защитной дощечки, был замок и молоток из роскошной бронзы и болты из того же сплава, и он провел судьбоносной рукой по выступающим карнизам, а затем сжал ее в марксистский кулак и постучал жилистыми нервными костяшками.

V–LV

(Подробно осмотрев с последующей инвентаризацией комнату и все ее содержимое, Жак Морнар показывает Льву Давидовичу Троцкому «ученические листовки», как пишет Алехо Карпентьер, и, заняв Маэстро чтением, успевает извлечь смертоносное тесло — не забыв перечислить предварительно каждую из его анатомических, портняжных, идиосинкразических, личных и политических особенностей, поскольку убийца (или автор) страдает тем, что по-французски предписано называть Syndrome d’Honoré.)

Николас Гильен

ЭЛЕГИЯ В ПАМЯТЬ О ЖАКЕ МОРНАРЕ

(В НЕБЕ ЛЕКУМБЕРРИ)

Да, отступником он стал,

но отступничество это

было из брони и света,

в голосе сквозил металл.

(Нет, не было. Оно есть,

ведь, броней стальной одето,

его сердце живо где-то.)

Есть.

Из брони.

Из стали. Есть.

Сталь и броня!

Есть!

Троцкий:

Шел я как-то по дороге, на дороге смерть я встретил!

(Сел читать, и тут же кто-то топором меня пометил.)

Морнар:

Лев Давидыч, мне обидно

слышать этот разговор.

Ты ж башкою самолично

напоролся на топор.

Хор (Жданов, Блас Рока и Дюкло):

Сталин, великий кормчий,

да защитит тебя Шанго

и убережет Йемайя!

Троцкий:

Принкипо, лишь два упованья даруют мне в жизни силу:

владеть тобою до смерти, а после — чтоб мне на могилу

легли лишь серпы живые да знамя отчизны милой!

Морнар:

Можешь уже закупаться

знаменами и серпами,

готово — я тебя грохнул

вот этими вот руками.

Троцкий:

Умру посреди дороги —

не плачьте по мне напрасно,

Потребую борщ из маланги —

забудьте про свеклу, ясно?

Морнар:

Забудь ты сам про малангу,

про борщ и серпов букеты,

ты не посреди дороги,

а посреди того света,

и обстоятельство это

рассеяло все сомненья;

слышишь веселое пенье?

То празднуют твое бденье.

Троцкий:

Я что, умер?

Морнар:

Да, вырубил я топором

и кровищею залил

все, что ты писал пером.

Троцкий:

Ах, quelle разочарованье!

А нельзя ль чуть погодя

умереть? Я не закончил

биографию вождя.

Морнар:

Извини, мой старый Лев,

Льон, Лёва, Леоне, Леон,

Давидыч Троцкий, né

Бронштейн, ты теперь Наполеон,

Ленин, Енхель, Карлымарь.

Ты дохлей, чем даже Царь:

kaputt tot, dead, покойник,

ты, дружок, сыграл в отстойник,

ты mort, morto profundo,

элементарно дал дуба.

Троцкий:

А кто ж тогда говорит, голуба?

Морнар:

Ты, стараниями твоего инкуба.

Троцкий:

А что за свет?

Морнар:

Моча погребальная.

Троцкий: А что за глас?

Морнар:

Дружба поминальная.

Троцкий: Моча? Дружба?

Это ты о чем, предатель?

Морнар:

Ладно, свеча, служба.

(Старый бумагомаратель!)

Голос: Писал бы сам свою биографию,

сам бы мыкался с материалами,

а потом бы придирался к орфографии.

Троцкий:

А это что еще за чудак?

Морнар:

Доктор Дойчер, Исаак.

Троцкий:

Ах боже,

Пускай подождет в приемной,

а я пока быстро скончаюсь,

желаю кончины скромной,

а не стать пророком без паствы,

да еще с дырою огромной

в моей голове несчастной.

Умираю!

(Умирает, показывая кукиш.)

Хор: (Дойчер, Хулиан Горкин и Гамбетта, последнего позвали за красоту фамилии, ну и вообще на похороны):

Плачь по Папаше Монтеро!

Жги, каналья румберо!

Этот Троцкий был социалеро.

Жги, каналья румберо!

Подложил Иосифу свиньеро.

Жги, каналья румберо!

А Джугаш вилипил ему в череперо.

Жги, каналья румберо!

(Exeunt all except Hamlet[81].)

Гамлет (на самом деле это Сталин в белокуром парике, панталонах, камзоле и с черепом русского медведя в руках):

О если б Троцкого тугая плоть

могла расстаять, сгинуть, превратиться

в Розу…

Пардон, в розу.

(Вновь начиная напевать.)

Каким ничтожным плоским и тупым

мне кажется весь практикум Мальтуса…

(С отвращением.)

Неужели нельзя избавиться от этой сволочи, изменника, подлеца и т. д. без проклятых переодеваний и идиотских монологов?

В эту минуту, словно пишет Венабенте, а не Шокспир, раздается поначалу вдали, а затем ближе, — или наоборот — голос Молотова:

Свежий выпуск! Свежий выпуск! МОРНАР УБИВАЕТ ТРОЦКОГО! Свежий выпуск! Фотографии и подробности! Не пропустите! Потрясающее убийство! Покупайте! Свежий выпуск! Свежий выпуск!

Голос хриплый и негритянский, однако Сталин опознает в нем Молотова, а не Бебо-газетчика с угла Двадцать третьей и Двенадцатой. Он срывает маску (Сталин, а не Бебо и не Молотов и уж тем более не Троцкий) и радостно улепетывает голышом по коридорам Кремля. Вдалеке он подскакивает, вскидывая босые ноги: кто-то набросал гвоздей. Слышны его вопли:

Каменев! Зиновьев! Рыков!

(Это самые грязные ругательства в русском языке, не считая «Троцкого») и затем:

Плюс электрификация всех гвоздей!

Чистку! Чистку! Чистку!

Открывается дверь, входит Леди Макбет (Мскнцского уезда), потирая руки (мороз) и спя на ходу На голове у нее бутыль касторки и славянский пучок. Перестает потирать руки (мороз спал), вытаскивает из-за пазухи полное собрание сочинений Маркса, Энгельса и Ленина, лупу и ложку. Раскладывает книги на полу, при свете русского полуночного солнца лупой поджигает их и разогревает касторку Безуспешно пытается споить ложку слабительного Сталину, тот отбивается, сучит ногами, вырывается и дальше бежит по Кремлю, выкрикивая новые ругательства, которые бегущий рядом секретарь тут же вносит в трактат по лингвистике. На гвалт из дверей, коридоров, стен и пары-тройки шкафов вылетают тени; тень Радека орет тени Луначарского: «Лупанарский! Лупанарский!» — не переставая при этом рассказывать теням Арнольда и Пятакова (по другую руку) контрреволюционный анекдот.

«Социализм в отдельно взятой стране! Скоро у нас будет социализм на отдельно взятой улице!»

Пятаков и Арнольд смеются, но прянувшая сзади тень Бухарина предостерегает:

«Радек, эта шуточка однажды уже стоила тебе жизни, что, забыл?»

Арнольд, Пятаков и прочие низшие тени благоразумно испаряются, Радек же невозмутимо продолжает отпускать инфракрасные шутки в одиночестве, иногда оборачиваясь и крича: «Лупанарский!» — поверх плеча недвижимого (недвижимого плеча — Лупанарский удирает со всех ног).

Не успели стахановцы проговорить «Stajanovskii rabotimu politiskaya», как коридоры Кремля наполнились десятками, тысячами, миллионами (сотней примерно) политических призраков. По-над тенями разносятся брань (уже по-грузински) и жалобные вопли Джугашбилли Кида на интерпроле, языке пролетарского интернационала:

«Если бы у всего троцкизма была только одна голова!»

«Мое генсекство за коня бледного!»

«Свобода, сколько песен вершится во имя твое!»

«И так далее!»

Хор (Арагон, Элюар, Сикейрос, Шолохов и Брехт подпевают Гильену):

Сталин!

Великий Кормчий!

Да защитит тебя Шанго

и убережет Йемайя.

А то как же!

Нечего и думать!

Арсенио Куэ на пленке или внутри пародии очень ясно кричит, Бляха-муха, да какой это, к хренам, Гильен, раздается голос Сильвестре, призрачный далекий голос Рине Леаля и мой, они накладываются друг на друга, но голос Бустрофедона больше не слышен, и это все, что он написал, если такое можно назвать писательством, хотя, раз уж «Орихенес» (подсказано Сильвестре) и Эрл Стэнли Гарднер (подсказано вашим покорным слугой) двадцать веков спустя этим баловались, почему Бустрофедон не вправе? Я-то думаю, он намеревался не писать (курсив Арсенио Куэ) вообще, а преподать урок самому Куэ, упорствующему в своем нежелании написать хоть строчку, невзирая на отчаянные попытки Сильвестре его переубедить, и в то же время показать Сильвестре, что если Куэ и не прав, то он по-своему тоже, и что литература не важнее разговора, и ни то ни другое не так уж чтобы важно, и что быть писаталем — все равно что быть продавцом газет, газетистом, как говорил Б., и что нечего особо задаваться, углубляться, в конце-то концов или в начале начал. Хотя Бустрофедон не раз утверждал, что единственная возможная литература пишется на стенах (матерщина камень точит), и, когда Сильвестре возразил, что уже написал про это в одной виньетке (так он и сказал, и Бустрофедон устроил ему образцово-показательную головомойку, объяснив разницу и сходство, которые можно и должно усматривать между виньеткой, минеткой, монеткой и конфеткой), Бустрофедон пояснил, что имел в виду стены общественных туалетов, уборных, сортиров, толчков или сральников, и процитировал избранные общественные места (термин предложен, разумеется, Куэ), типа: Даю в жопу на дому, предоставите коня — выеду и за город, или Писать на стенах туалетов, увы, мой друг, не мудрено, среди говна вы все поэты, среди поэтов вы говно, или разрозненные микроскопические печатные объявленьица, сулящие избавить от гонореи, бленнореи, сифилиса ДАЖЕ ДВАДЦАТИЛЕТНИХ — смертельно опасный для заражения возраст — обещающие Анонимность, Полное и немедленное выздоровление, или мы вернем вам деньги, или рекламки От импотенции — Яйцевиталь, или ваше достоинство вас подводит? У вас импотенция? Мимосексуальность? Обратитесь в Институт Сексологии Доктора Арсе — Научные и Современные Методы — ВОСКРЕШЕНИЕ ГАРАНТИРУЕМ, и после этого богохульства нацарапанный от руки адрес. Всякую иную же, говорил Б. после, единственную иную литературу нужно писать в воздухе, в смысле, создавать ее в разговоре, мне так кажется, а хочешь посмертной славы, говорил он, — берешь и записываешь, вот так, а потом стираешь, вот так (и записывал, и стирал все, кроме только что осмотренных экспонатов), и все довольны. Все ли? Не знаю. Знаю только, что конец пленки занят народными песнями, танго (поет Рине), барабанной дробью по столу (Эрибо, кто же еще?), спорами Сильвестре и Арсенио Куэ, декламацией отрывков и Утреннего и Древного Сериалов и Большой Радионовеллы (настройтесь на нашу тормозную волну и насладитесь полной ботвой и соплями в каждой херии), в общем, шумами тех, кем были мы при Бустрофедоне. Куэ, по крайней мере, авторитетно утверждает, что эти мелкие поджоги, кипения и кремации называются паразитическими шумами. Бустрофедон и вправду больше ничего не написал, если не считать воспоминаний, которые оставил под койкой, использовав утку в качестве пресс-папье. Сильвестре отдал их мне, и вот они как есть, до последней запятой. Думаю, в некотором смысле (выразимся, как С.) они важны.

НЕКОТОРЫЕ ПРОЯВЛЕНИЯ

Розыгрыш? А чем же, если не розыгрышем, была жизнь Б.? Розыгрыш? Розыгрыш-шутка? Значит, ребята, все серьезно. А задачки, которыми он доводил Сильвестре до отчаяния (тот говорил, Ты Капабланка невидимого письма. Почему? спрашивал Бустро. Ему было мало 64 клеток на доске: Хотел 69? потешался Бустро. Нет, серьезно отвечал Сильвестре, — он не понимает шуток, если говорит всерьез, и наоборот, он хотел усложнить эту игру-науку, очень уж много, считал он, было в ней от игры и так мало от науки, или наоборот, а Бустро отвечал, Только я такой Капабланка, который смотрит, как фигуры сами играют: я пишу симпатическими чернилами), и неподдельная радость Буста, прямо как у жокея в стипль-чезе (а вот такие слова приводили в ярость этого Эдди Аркаро от словаря так же, как сочетания вроде пустыня Сахара, или гора Монблан, или город Ленинград, его всегда бесило, если их произносил кто-то другой, но если он сам — они приносили ему облегчение), или еще лучше: он сам мастерски создавал литературные препятствия, например предлагал книгу, где слова будут означать то, что взбредет на ум автору, который предупредит в прологе: ночь везде читай день, а увидишь черный — считай, это красный, или синий, или бесцветный, или белый, а если написано про женщину, читатель должен думать, что это мужчина, а потом пролог выкинет (тут Сильвестре подпрыгивал: jump) еще до издания книги, или заменить клавиши на автоматически пишущей машинке (эта фраза точно понравилась бы Б.) и печатать: цвнч песвц ж’к ршфнсущс! к’фншг вкаен/ез? А еще мечтал увидеть книгу, написанную наизнанку, где последнее слово будет первым и наоборот, и теперь, когда Бус, я знаю, перебрался в иной мир, наизнанку, в негатив, в тень, в Зазеркалье, думаю, он прочтет эту страницу так, как всегда хотел: вот так:

А его Геометрия Духа, где спираль, оканчивающаяся стрелкой, — образец геометрического кошмара, или же множеством стрелок, векторов, по которым ты должен импульсивно и конвульсивно, словно каторжанин, двигаться к центру, пока линия витка все дальше и дальше от твоих ног, как в винте? А образец геометрического счастья — круг, отполированный шар, лучше стеклянный, а образец блаженной глупости — квадрат, а примитивной и подвижной твердости (геометрический носорог, говорил он) — трапеция, одержимости — простая спираль, невроза — двойная,

краткости — точка

продолжения — линия

первопричины — яйцевидная фигура

верности — эллипс

психоза — концентрические круги?

А предложение переименовать Юнеско в Ионеско? Президент: Маркс, Граучо. Секретарь заседаний: Раймон Кено. Члены комитета: Харпо Маркс (или его статуя), Тин Тан, Дик Трэйси и новый президент «Американ Вискоуз», мистер А. С. Флекс. А Трагикомедия АА, как он ее называл, история про то, как Антонена Арто с большим размахом принимали в Мексике и повели то ли в «Тенампу», то ли в «Ночную Гвадалахару», но тамошний марьячи крайне безразлично приветствовал любого клиента, грозя испортить вечер, и один из принимающих, импресарио Норьега, предупредил гитариста, Вон тот бухой чувак — это великий французский поэт Антонен Арто, усек, и, когда марьячи снова собрались играть, Норьега выкрикнул, А ну, сбацай корридо по-нашему, по-халисски, да чтоб душа рыдала! и этот языкастрый (кстати, по фамилии Кастро) гитараст, нахлобучив сомбреро и подкрутив сапатистские усищи, проорал во всю драную опытом, гвалтом и текилой глотку, Дамы и господа, с удовольствием посвящаем следующую песню великому французскому поэту, который почтил нас сегодня своим присутствием: ВЕЛИКОЛЕПНЫЙ ТОТОНАН ТОТО! А под конец ввернуть, что Граучо Маркс, Кеведо и С. Дж. Перельман были так похожи, что просто обязаны были быть разными людьми? А?

И/ИЛИМЕНА

Балеруны

Алисия Маркова

Берта Лант

Диз Антраша

Джэк Фрамбуаз

Вацлав Вишинский

Сью-Энн Лэйк

Вышинский

Фрэ д’Астэр

Маркс Платофф

Пассионария

«Ла Стампа»

Ги д’Юмор

Жюль Суперменский

Ильда Капо

Михаил Строгонофф

Ла Бойяссиана

Алисия Алонсова

Любовь Вагина

Ussrлановa

Шит Виллея

Пат Деде

Фест Виллая

Алисия Моркова

Джо Лимонад

Рут де Лукин-Гласс

Джеймс Какни

Сифилида

Леа Коппелия

Авторы оперед

Штраус & Штраус & Штраус

Винсент Йехумэн

Роджерс & Харт

Джордж Геррсвинг

Роджерс & Хэммерстайн

Гол Портер!

Роджерс & Роджерс

Дмитрий Пампкин

Роджерс & Триггер

Джером Керн Джером

Лернер & Леве

РСА Виктор Герберт

Леопольд & Лоеб

Ирвинг Зап Берлин

Розенкранц & Гильденстерн

Сильвер Гулливант

Бойяссян & Мамассян

Тамбла Мотаун

Тинкерс & Эверс (& Чэнс)

Давид Рикардо

Эфирные журналисты

Эберт Томагвак

Мэнфут Леруа

Иван Солсбери

Пью Занн

Оуен О. Сезами

Булли Мэйкгешефт

Колми Измаил

Брайан Лоудыр

Ковр о’Линн

Шивер Линкольбайт

А. Ц. Тоун

С. С. Пекод

Фэй Сэлэри

Ширли Бойяссян

Ричард Моби

Анна Колотун

Самые Освещенные Философы

Зинок Элейский

Бл. Августин

Аристократ

Бл. Ансельм

Аристотель Сократ Онассис

Бл. Анманже

Эмпинокл Гребенейский

Б. Боясян-Мамасян

Антипастер

Мартин Лютер Кинг

Досократ

Алкомеон Кротонский

Людвиг Оффенбах

Метро д’Ор Хиосский

Люфтваффе Фойер-Банг

Скотланд Ярд

Алиса Плакс

Кратин

Тэйн Ф. Глэмис

Кретил

Жозе Бальзамо де Сенека

Платон

Мартин Борман

Плотин

Граучо Маркс

Платин

Джо Джейкобс

Мартин Хонеггер

Джордано Брюле

Дес Картер

Де Ле Карнеги

Ален Делониус

Виктор Матуре

Ортега-унд-Гассет

Сивой Фома

Унамонос

Самые Звучие Музыканты

Джезуальдо

Лоуренс Аварийный

Пармеджанни

Арриго Които

Черник

Луиджи Дэнса

Уонтер Пистол

X. Наварра

Сесилия Хорус ван Антверп

К. Бакалейникофф

Мачо Виллдлобок

Дореми Фасоль

Мицва Бревис

Омфала Прялк

Артур Блисс

Деа Цауберфлоте

Ефрем Кимвалист

Мориц Раввель

Де Тартини (создатель бурре)

Руджеро Левоконь

Игорь Ставиский

Арам Кача (Каридад) Турян

Аарон Коплянд

С. Б. Мамасян

Карл Альбрехтбергер

Сэм Луис Блюз

Барбра Целарем

Дарии Мило

Художность

Микельанджело Антонини

Поль Гокуинн

Леоньядро Винчитторе

Эдга

Ле Мурильо

Миссарро

Эль Гротто

Пурильо

Пикаббио

Уччильо

Ленин Рифенсталин

Софонизба Ангушола

Винсент Бон Гог

Джойя

Невыражаемые

Менаша Труа (в Канаде)

Джей Манфут (во Франции)

Ширам Боясян Мамасян (на Кубе)

Мэр д’Алор (во Франции)

Фело Бергаса (в Мексике)

Э. Лекок-Тизер (в США)

Кука Вальенте (в Венесуэле)

Люсилль Болл (в Гарварде)

Конча Эспина (в Уругвае)

Эрнест К. Ганн (в Испании, на Кубе, в Мексике, в Аргентине)

Чао Пинь-га (на Кубе)

Дмитрий Темкин (в Тэнглвуде)

Конча Пикер (в Уругвае)

Ширам Боясян Мамасян (на Кубе)

Нора Кондом (на Кубе, в Испании, в США)

Джованни Верга (в Мексике)

Уолтер Пистон (в СССР)

Делла Педаль (во Франции)

W. С. Джонс (в США)

Ширам Боясян Мамасян (на Кубе)

Лев Давидович Бронштейн (в СССР)

А то, что они с Сильвестре величали Актерский состав, тысячи непроизносимых, незапоминаемых имен актеров? НО НЕТ, АХ, но нет: и этого слишком. Подумать только. Боже, все это, все и еще многое умерло там, в регистрационной, в коалиционной, в операционной, где перестал существовать (и быть, и думать, и отбрасывать тень?) Великолепный Тотонан Тото, Далай, The Mostest[82], а врачу, вампиру, так и не посчастливилось узнать, что будет, когда он вернет то, что осталось от него, остальным, ближним стервятникам, веку, будто врач был доктором Франкенштейном наоборот. Но (но: это словечко, но, рано или поздно все равно вклинивается) потом на вскрытии, на мясобойне (его даже уложили на мраморный стол), в темной комнате для проявления, откровения врач убедился в своей практической правоте, в том, что его педантичный прогноз (прогнавоз) недалек от истины, а больше ни в чем, мудак, не убедился. Я, безвестный писчик современных иероглифов, мог бы поведать вам больше, например, последнее слово и права у нет меня то). Раскроил ведь он его: имя его во помянуть его имя) и осмотрел Его и зашил Его и так и не понял, никогда потому что ничего но на операционном столе у него лежали

точка машинка швейная и зонтик

Восьмой

Мне приснилось, что я земляная червячиха, розовая, и что я иду к маме на улицу Эмпедрадо, поднимаюсь по лестнице, но иду как будто ногами, как вот я хожу, и никто не удивляется. Я поднимаюсь по лестнице, и хотя кругом день, там очень темно, и на одной площадке стоит черный червяк, и он меня раз — и изнасиловал. Потом будто бы я посреди реки на камушке с моими червячками, они все розовые, в меня, только у одного червячка черные пятна и он всегда больше всех ко мне ластится. Я его отпихиваю хвостом, а он возвращается, и я опять его пихаю. Я хочу отделить его от остальных червячков, а он на меня так жалобно смотрит, но чем печальнее его рожица, тем сильнее он меня злит. И вдруг я его пихнула так, что он полетел в воду.

Она пела Болеро

Жизнь — концентрический хаос? Не знаю, знаю только, что моя жизнь являла собой ночной хаос с единственным центром, «Лас-Вегасом», а в центре центра — стакан рома с водой, или рома со льдом, или рома с содовой, я сидел там с полуночи, пришел к концу первого шоу, когда конферансье прощался с досточтимой и любезной публикой и приглашал ее остаться на второе и последнее шоу той ночи, а оркестр играл нечто напоминающее ностальгические фанфары, как в цирке, когда с «умпа-па» переходят на две четверти или шесть восьмых, ритм будто репетируют: так обычно и звучит оркестр плохого кубинского кабаре, который желает сравняться с Костеланецом во что бы то ни стало и наводит тоску почище той, что берет меня, когда я осознаю, что уже говорю, как Куэ и как Эрибо и как еще шесть миллионов обитателей этого острова солистов под названием Куба, и вот я сидел и потирал стакан и думал, а трезвый человечек внутри меня, который всегда там на тот случай, если нужно подсказать, что я перебираю лишку, произносил то самое имя, этот джинн из бутылки, он же я, тихонько выговаривал «Куба», и она тут же появилась и радостно приветствовала меня, Здравствуй, милый, и поцеловала куда-то между щекой и затылком, а я взглянул в зеркало за стеной бутылок и увидел всю Кубу, как она есть, высокую, прекрасную и блядовую как никогда, и повернулся и обнял ее за талию, Ну что, красавица Куба, сказал я и еще назвал ее конфеткой и поцеловал в губы, и она меня поцеловала и сказала, Хорошо-хорошо-хорошо, и непонятно было, то ли она одобряет поцелуи с критичностью, которую дает истинное знание дела, то ли сообщает, что здорова телом и душой, как сказал бы Алекс Байер, то ли просто радуется этой ночи и этой встрече.

Я встал из-за стойки, и мы пошли к столику, и она успела попросить у меня монетку, чтобы поставить в уже включенном проигрывателе что же еще, как не «Долгожданную встречу», ее первую песню, хотя тема оркестра-убийцы-ритма и мелодия этого кабаре — «The music is round’n’round», и сели. Что ты тут делаешь так рано, спросил я, и она сказала, Ты разве не знаешь, я теперь пою в «Тысяча Девятьсот», первой солисткой, главнее нет, дорогой, и не важно, что скажут, важно, сколько платят, от «Сьерры» я уже начала уставать, а здесь я в центре событий, могу смыться сюда, или в «Сэн Жон», или в «Грот» в перерыве между шоу, вот как сейчас, йондерстэн? Да, да, понимаю, Куба, ты теперь центр моего хаоса, подумал я, ей не сказал, но она и так догадалась, потому что я сжимал одну ее грудь в ультрафиолетовом мраке, где рубашки выглядят как простыни бледного привидения, а лица лиловы или не видны или виднеются восковыми масками, зависит от цвета, от расы, от выпитого, и где люди перетекают от столика к столику и пересекают пустынный теперь танцпол и оказываются то тут, то там, и тут и там они занимаются тем же, что называется заниматься любовью, точнее, бьются, вот куда лучшее слово, потому что в каждой сцепке ты убиваешь любовь, пока не остается голый секс, и эти перемещения боком от столика к столику, перемена компании, но не должности, и вдруг я подумал, что мы плаваем в аквариуме, все, и я тоже, а мне-то казалось, я мнил, я позволял себе считать, что лишь другие — аквариумные рыбы, и вдруг все мы оказались рыбами, и я решил погрузиться в глотку Кубы, между грудей, выглядывающих из блузки у небритой, подсмотренной у Сильваны Мангано, или Софи Лорен, или любой другой итальянской киноактрисы подмышки, и там я плавал, нырял, жил своей жизнью и ощущал себя команданте Кусто в ночных водах.

Потом я поднял взгляд и увидел огромную рыбу, галеон, плывущий в глубине, подводную лодку из плоти, которая остановилась, не протаранив мой столик и не пустив его на поверхность. Привет, мальчик, сказал голос, тяжелый и суровый и такой же затопленный ромом, как мой. Это была Звезда, и я вспомнил, как Витор Перла, земля ему пухом, нет, он не умер, просто врач прописал ему спать на мягком или однажды он вообще не проснется, сказал мне, что Звезда — Черный Кит, и он знал, что говорил, видно, и ему однажды ночью она явилась, как мне сейчас, и я сказал, Здорово, Эстрелья, не знаю, само с языка слетело или нарочно сказал, только она закачалась, накрыла столик рукой, как скатертью, оперлась на него и сказала мне, как всегда, Звезда звезда звезда, я было подумал, что она настраивает микрофон у себя в груди, но на самом деле она меня исправляла, и снисходительно отвечал, Да, единственная Звезда, и она расхохоталась громовым смехом, который разом прекратил все перетекания от столика к столику, и, кажется, даже проигрыватель умолк на полуноте, и, насмеявшись вволю, ушла, и, должен заметить, они с Кубой не обменялись ни словом, они вообще друг с другом не разговаривали, должно быть, певица, поющая без музыки, никогда не удостоит словом певицу, все пение которой и есть музыка, или скорее музыка, чем пение, и прошу прощения у ее друзей, ведь они и мои друзья тоже, но Куба напоминает мне Ольгу Гильотину, кубинскую певицу, любимую людьми, любящими искусственные цветы, атласные платья и мебель с синтетической обивкой: мне Куба нравится по другим причинам, не из-за голоса, не из-за голоса, не совсем из-за голоса, по причинам, которые можно щупать и нюхать и оглядывать, а такого не проделаешь с голосом, кроме как с одним, пожалуй, с голосом Звезды, заключенным насмешкой природы в плотско-водно-жировой вырост. По-твоему, я все еще несправедлив, Алекс Байер, она же Алексис Смит?

Оркестр уже снова играл что-то танцевальное, и я крутился, спотыкался о музыку, и голос в моих объятиях говорил, подхихикивая, Ты совсем улетел, и я присмотрелся к ней и увидел, что это Иренита, и спросил себя, куда девалась Куба, но не спросил, а как получилось, что я танцую с Иренитой, И-ре-ни-той, ее зовут Иренита, Ирена, если угодно, и — никак иначе, и — никаких союзов, ибо я, как Швейцария, окружен союзными державами, и не кто иной, как Иренита, говорил мне, Ты падаешь, и действительно, я убедился в этом в тот момент, когда говорил себе, Она вышла из-под стола, точно, она вышла оттуда, сидела под столом, она легко там помещается, стоп, помещается? не такая уж она и мелкая, с чего это я решил, мне до плеча будет, и тело отличное, может, бедра или та часть их, что видна, не так идеальны, как зубы или та часть их, что видна, надеюсь, она не пригласит меня к себе посмеяться вместе, не хочу видеть задворки ее бедер, видел уже задворки ее зубов, смеясь, она показывала дырку от выдернутого зуба, но тело было самое что ни на есть красивое и ладное, а на лице наслаждение, и лицо было зеркалом тела, и я позабыл о Кубе совершенно полностью абсолютно. Но о Звезде забыть не смог, потому что вдруг у входа в клуб поднялся страшный гвалт, и все понеслись туда, и мы тоже понеслись. На диване у входа, рядом с дверью, где темнее всего, громадная темная тень билась и рычала и падала на пол, а люди вновь аккуратно заваливали ее на диван, это была пьяная в стельку Звезда, у которой случился приступ отчаяния и ярости, она рыдала и кричала, я подошел и споткнулся о ее башмак, валявшийся на полу, и упал на нее, а она загребла меня своими дорическими колоннами и прижала к себе и плакала и обнимала и говорила, Ох, миленький, как больно, как больно, а я подумал, у нее где-то болит, спросил, а она опять, Как больно, как же больно, а я снова, Что болит, а она мне, Ох, родной, помер он у меня, помер, она рыдала и не говорила, кто у нее помер, и я высвободился и встал, и тут она выкрикнула, Сынушка мой, и много раз подряд повторила, Сынушка мой и напоследок, Помер он у меня, и рухнула на пол то ли в обмороке, то ли замертво, но на самом деле просто заснула, потому что немедленно захрапела так же громко, как кричала, и я отошел от всех, кто стоял там, пытаясь вновь поднять ее на диван, толкнул дверь и был таков.

Я прошелся по всей Инфанте и уже у Двадцать третьей улицы повстречал ночного продавца кофе, который всегда там ходит, он предложил мне чашечку, и я ответил, Нет, спасибо, я за рулем, я и вправду не хотел кофе, потому что мне хотелось не трезветь, шагать, не трезветь и жить, не трезветь, а это все равно что не прозреть. И, раз уж я не хотел чашечку, я выпил три чашечки кофе и разговорился с кофейником, он сказал, что работает каждую ночь с одиннадцати вечера до семи утра по всей Рампе, я спросил, а сколько платят, оказалось, семьдесят пять песо в месяц, сколько бы ни продал, а он каждый день, точнее, каждую ночь продает сто — сто пятьдесят чашек. С этого, сказал он, похлопывая лилипутской ручкой по великану-термосу, в месяц накапывает около трехсот песо, и притом я не единственный продавец, и все идет хозяину. Не знаю, что ответил ему, потому что я пил уже не кофе, а ром на скалах, и не у моря, как вы можете подумать, а за стойкой, и вдруг решил позвонить Магалене, и уже в кабине вспомнил, что у меня нет ее телефона, и тут же увидел целую телефонную книгу, нацарапанную на стенах, и выбрал номер, все равно уже монетку кинул, набрал и ждал, пока шли и шли гудки, и в конце концов послышался очень слабый, утомленный мужской голос, и я спросил, Это Ольга Гильот? и мужчина ответил своим безголосым голосом, Нет, нет, сеньор, а я спросил, Кто это говорит, ее сестра? и тогда он сказал: Слушайте, а я: А-а-а, так это ты, Ольга? и он повторил: Слушайте, вы вообще знаете, который час, и я послал его и повесил трубку и взял вилку и принялся осторожно резать стейк и услышал за спиной музыку, пела девушка, растягивая слова, это была королева музыкального саспенса Наталья Гут(ьеррес ее настоящая фамилия), и я сообразил, что нахожусь в клубе «21» и ем стейк, а у меня есть привычка иногда за едой встряхивать правую руку чтобы манжет рубашки не цеплялся за рукав пиджака, а сползал назад, и, когда я поднял руку, меня ослепил прожектор, и я услышал свое имя, встал, мне аплодировали, много народу, и свет над моим лицом погас и переметнулся на несколько столиков дальше, и выкрикнули чье-то имя, и стейк был тот же, а вот кабаре другое, я сидел в «Тропикане», но мало того, что я не знаю, как туда попал, пешком, на машине или меня привезли, я даже не представляю, было ли это в ту же ночь или нет, а Эмси все представляет собравшихся, словно каких-нибудь знаменитостей, где-то в мире, должно быть, затерялся объект этой пародии, думаю, в Голливуде, и это слово мне сложно уже не то что произнести, но и просто подумать о нем, и я выпадаю в пространство между столиками и, ведомый капитаном официантов, оказываюсь во дворике и перед уходом отдаю ему честь.

Я возвращаюсь в город и от свежего ночного воздуха начинаю узнавать улицы и доезжаю до Рампы, до конца, сворачиваю на Инфанту и паркуюсь у «Лас-Вегаса», а там закрыто и на входе двое полицейских, спрашиваю, говорят, вышел скандал, и просят меня идти своей дорогой, строго, а я говорю, Я журналист, и мне вежливо объясняют, что арестовали Лало Вегаса, владельца, — выяснилось, что он наркобарон, и я спрашиваю у одного полицейского, Все кончено? а он смеется и отвечает, Журналист, будь другом, не создавай мне проблем, а я ему, Да без проблем, и иду своей дорогой, к перекрестку Инфанты и Гумбольдта, пешком, и прохожу мимо темного переулка, а в переулке гигиенические мусорные бачки, поставленные Службой здравоохранения, и я слышу, что из одного бачка несется песня, и брожу между ними, чтобы выяснить, какой именно бачок поющий, и представить его достопочтенной публике, обхожу один, второй, третий и понимаю, медовый голос льется с земли, из-под объедков, грязных бумажек и старых газет, опровергающих чистоплюйскую кличку этой помойки, и вижу, под газетами на тротуаре решетка, выход вентиляционной трубы какого-то заведения, которое, наверное, внизу, под улицей, или в подвале, или в жерле музыкального круга ада, я слышу пианино и удары тарелок и медленное прилипчивое влажное болеро и аплодисменты и другую музыку и другую песню, я стою и слушаю и чувствую, как слова и музыка и ритм зацепляются за низ моих брюк и проникают в меня, и, когда музыка смолкла, я уже знал, что через эту решетку выходит горячий воздух, гонимый кондиционером из кабаре «Тысяча Девятьсот», и я заворачиваю за угол и спускаюсь по красной лестнице: стены выкрашены в красный, ступени застланы красными коврами, на перилах красный бархат, я окунаюсь в музыку и звон бокалов и запах алкоголя, дыма и пота и в разноцветные огни и в толпу и слышу знаменитый финал этого болеро, Огни, бокалы, поцелуи, осталась в прошлом ночь любви, прощай, прощай, прощай, это самая известная песня Кубы Венегас, я вижу, как она кланяется, элегантная, ослепительная, с головы до ног в небесно-голубом, и снова кланяется и показывает большие полукружья грудей, похожие на крышки волшебных горшков, в которых томится единственное блюдо, превращающее мужчин в богов, амброзия секса, и я рад, что она кланяется, улыбается, изгибает свое невероятное тело и откидывает назад красивую голову и не поет, потому что лучше, гораздо лучше видеть Кубу, чем слышать; лучше потому, что видевший ее способен любить, но тот, кто слышал и слушал и знает ее, уже не сможет полюбить ее никогда.

Девятый

Я же вдова, я вам не говорила? Я вышла замуж за Рауля, того мальчика, который пригласил меня на Новый год. Вся его семья собралась на церемонии, свадьбу играли в Хесус де Мирамар, и в церкви было полно народу из высшего общества, я была в белом платье и из-под фаты смотрела на жениха, пока служили мессу, и он тоже все смотрел на меня, смотрел, очень нервничал. Он женился на мне, когда узнал, что я, — как вам сказать, доктор? — что я… Ну, помните, я рассказывала про брата, у которого был скелет в ванной? Так вот, после того вечера он однажды заехал за мной в театральную академию, мы встречались несколько раз, и у нас были такие довольно близкие отношения, и, в общем, я оказалась, ну, забеременела. Он, его звали, и сейчас тоже зовут, Артуро, ничего про меня знать не хотел после этого, и я пошла к его брату Раулю, все ему рассказала, и он тут же решил на мне жениться, вот так мы и поженились. И прямо после свадьбы мы уехали на медовый месяц в Варадеро, там у его родителей дом, они его нам освободили, а отец подарил ему новую машину на свадьбу. В первую брачную ночь он проговорил со мной допоздна и остался сидеть внизу, а я пошла спать, он сказал, попозже поднимется. Попозже, попозже, в общем, через три часа я проснулась, потому что звонил телефон, из полиции, сказали, что он разбился на машине. Три дня он был в критическом состоянии и в конце концов умер. Первое, что он произнес, когда пришел в себя в больнице после аварии, было мое имя, но больше ничего не говорил, только в бреду что-то, какие-то слова, никто понять не мог. Родным его я сказала, что он поехал купить мне чего-нибудь перекусить, потому и оказался так поздно на улице. Две вещи я так и не сумела объяснить: за чем таким он мне поехал, если в доме было полно еды, и что он делал на шоссе, по дороге в Гавану, два часа спустя. Семья с тех пор держалась со мной холодно, но они были очень милы, когда родилась девочка, и еще милее, когда через два года они все-таки ее у меня отняли и увезли в Нью-Йорк, судье сказали, что я якобы веду аморальный артистический образ жизни. Девочка пошла в Рауля.

Она пела болеро

Сейчас, когда идет дождь, когда сквозь ливень за окнами редакции город как будто теряется в дымке, когда город закутан в вертикальный туман, когда льет дождь, я вспоминаю Звезду, ибо дождь стирает город, но не может стереть воспоминание, а я помню апогей Звезды и помню, когда она погасла и где и как. Я уже не хожу по найтклубсам, как говорила Звезда, потому что цензуру сняли и меня перевели из отдела досуга в политическое обозрение, теперь я только и делаю, что снимаю задержанных, бомбы, детонаторы, трупы, оставленные лежать всем в назидание, как будто покойники могут остановить какое-то другое время, кроме своего собственного, и я снова на посту, но пост этот печален.

Я долго не видел Звезду, точно не знаю, сколько, и ничего о ней не знал, пока не наткнулся в газете на анонс ее дебюта в «Капри», и даже не представляю, как все количество ее величества совершило такой качественный скачок. Кто-то рассказывал, будто американец-импресарио услышал ее в «Лас-Вегасе», или в баре «Селеста», или на углу О и Двадцать третьей и подписал с ней контракт, не знаю, короче, я увидел ее имя в газете и перечитал два раза, сначала не поверил, а когда убедился, то по-настоящему обрадовался: так значит, Звезда наконец взошла, сказал я себе, и меня напугало то, что ее вечная уверенность оказалась пророческой, мне всегда не по себе от людей, превращающих свою судьбу в личные убеждения, отрицающих удачу, совпадения и сам рок и одновременно исполненных такого глубокого знания и веры в себя, что это не может быть ничем иным, кроме предназначения свыше, и теперь я видел в ней не только физическое чудовище, но и метафизического монстра: Звезда была Лютером кубинской музыки и всегда оставалась непоколебима, как будто в музыке, хоть она не умела ни читать, ни писать, заключались ее линованные священные письмена.

В тот вечер я смылся из редакции и пошел на премьеру. Мне рассказывали, что на репетициях она нервничала, сначала являлась как штык, а потом прогуляла пару важных прогонов, ей вычли из гонорара и чуть было вообще не выкинули из программы, и выкинули бы, если бы не угроханные на нее деньги, и еще отказывалась от оркестра, да прослушала, когда ей зачитывали контракт, тот пункт, в котором черным по белому сказано: она должна идти навстречу всем требованиям работодателя, и был еще отдельный подпункт про использование партитур и сопровождения, но первого слова она не знала, а второе явно от нее ускользнуло, потому что под контрактом, рядом с подписями владельцев отеля и импресарио, стоял жирный крест, ее личная роспись, так что пришлось петь с оркестром. Это мне поведал Эрибо, он бонгосеро в «Капри» и должен был играть с ней; он знал, что у меня к Звезде интерес, а в редакцию пришел извиниться и загладить вину за один свой поступок — обернись тогда дело чуть похуже, и я не рассказывал бы вам сейчас о Звезде, я вообще никогда бы уже ничего не рассказывал. Я шел из «Хилтона» в «Пигаль» и на переходе через улицу Н увидел под соснами у парковки, рядом с небоскребом общества «Ретиро Медико», Эрибо, разговаривающего с одним из американцев, которые играют в «Сент-Джоне», а именно пианистом, и они не просто разговаривали, а спорили, и, поздоровавшись, я заметил, что вид у американца кислый, и Эрибо отвел меня в сторонку и спросил, Ты по-английски как? говорю, Ну так, пару слов могу, а он, Слушай, тут у моего друга проблема вышла, и потащил меня к американцу и представил, ситуация странноватая, а сам ему по-английски говорит, мол, вот он о тебе позаботится, поворачивается ко мне и спрашивает, Ты же на машине, а я, Да, на машине, а он, Окажи мне услугу, найди ему врача, я, Зачем, а он, Ему надо укол сделать, у него боли жуткие, он играть не может, а ему через полчаса на сцену, я глянул на американца, по лицу было заметно, что боль точно жуткая, я спросил, А что с ним, а, Эрибо, Да ничего, болит у него, будь другом, выручи, он хороший мужик, а то мне выступать пора, первое шоу уже закончилось, повернулся к американцу, разъяснил что и как, сказал мне, Ну, давай, пока, и убежал.

Мы ехали, и я соображал, где взять врача; такого, который уколол бы сидящего на героине наркомана, и днем-то не найдешь, не то что ночью, а американец на каждом ухабе и на каждом повороте стонал и раз даже вскрикнул от боли. Я попытался разузнать, где болит, он сказал, что вроде в заду, и я было подумал, очередной извращенец, но тут он объяснил, что просто геморрой, я говорю, Давай отвезу в больницу, тут недалеко, но он все талдычил, что ему нужен только укол обезболивающего, как рукой все снимет, а сам корчился на сиденье и плакал, и я, смотревший «Человека с золотой рукой», ни капельки не сомневался, отчего у него боли. Тут я вспомнил, что один мой приятель-врач живет в высотке «Пасео», рванул к нему и разбудил. Он напугался, подумал, я ему привез огнестрельное ранение или террориста, подорвавшегося на собственной бомбе или за которым охотится разведка, но я заверил, что ни во что такое не лезу, политикой не интересуюсь и живого революционера-то не видел, кроме как на фокусном расстоянии два пятьдесят, и тогда он согласился осмотреть американца, велел ехать в его частный кабинет, дал адрес, а сам он за нами следом. Мы подъехали туда, а американец уже отключился, и, вот удача-то, как раз в тот момент, когда я пытался привести его в чувство, чтобы втащить в дом и усадить на лестнице ждать врача, мимо проходил патрульный. Он подошел и спросил, что случилось, я ответил, что вот мой друг, пианист, приболел. А что с ним, спрашивает, отвечаю, Почечуй, а он повторил, Почечуй, Да, говорю, почечуй, тогда он усомнился еще сильнее, чем я усомнился, и говорит, А он, часом, не из этих, и сделал опасный жест, а я, Да нет, что вы, он музыкант, и тут мой пассажир очнулся, я сказал полицейскому, что сейчас поведу его в дом, а американцу сказал, чтобы старался идти прямо, чтобы не вызывать подозрений, а полицейский явно что-то понял, потому что взялся нас проводить, и я все еще помню, как скрипнула решетка, когда мы вошли в тихий дворик, и как лунный свет заливал карликовую пальму в саду и холодные плетеные кресла, и то, как странно смотрелись мы вместе, сидя на той террасе в Ведадо, под утро, — американец, патрульный и я. Наконец подъехал врач, включил свет в парадном, увидел полицейского, полумертвого пианиста и полуживого от страха меня, и лицо у него стало такое, какое, наверное, было у Христа, когда тот ощутил поцелуй Иуды и увидел у него за спиной свору римских ищеек. Мы вошли в кабинет, и полицейский за нами, врач уложил пианиста на стол и велел мне подождать снаружи, а полицейский остался и, должно быть, тщательно осмотрел зад американца, потому что остался доволен увиденным, а врач подозвал меня и сказал, Этот малый совсем плох, а я вижу, тот спит, а врач, Сейчас я ему сделал укол, но у него ущемленный геморрой, надо срочно оперировать, и я не мог опомниться от изумления, до того мне повезло: я выиграл по самому пропащему билету. Я рассказал, кто этот американец и где я его подобрал, и врач велел мне ехать, а он отвезет его в свою клинику, тут неподалеку, и все сделает, проводил меня к выходу, и я поблагодарил его и патрульного, который отправился дежурить дальше.

В «Капри» народу было как всегда, ну, может, чуть побольше, все-таки пятница и премьера, но мне достался хороший столик. Я пришел с Иренитой, она всегда хотела погреться в лучах славы, пусть даже чужой и ненавистной, мы сели и стали поджидать тот звездный миг, когда Звезда взойдет в музыкальный зенит сцены, я поглядывал по сторонам и наблюдал женщин в атласных платьях и мужчин такого вида, что сразу становилось ясно, что они носят кальсоны, и старух, которые, должно быть, приходят в восторг от искусственных цветов. Зазвучала барабанная дробь, и ведущий с удовольствием представил достопочтенной публике открытие века, самую гениальную кубинскую певицу после Риты Монтанер, единственную в мире, способную сравниться с величайшими из великих международных звезд, такими как Элла Фитцджеральд и Катина Раньери и Либертад Ламарк, месиво на любой вкус, но неудобоваримое. Свет погас, и зенитный прожектор пробил белую дыру на фиолетовом занавесе в глубине сцены, и из его складок выпростались ищущие выхода колбасные пальцы, а за ними ляжка, в которой с трудом угадывалась рука, а за рукой следовала Звезда с маленьким черным микрофоном в ладони, который, словно наперсток, терялся в колодце жира, и наконец она вышла вся: она пела «Бессонную ночь» и двигалась к круглому черному столику и стульчику рядом, Звезда направлялась к этому намеку на кафе-шантан, спотыкаясь о подол длинного серебристого платья, а ее негритянская шевелюра обернулась прической, которую и Помпадур сочла бы излишеством, и дошла и села, и все они вместе, стол, стул и Звезда, чуть не загремели на пол, но она продолжала петь как ни в чем не бывало, заглушая оркестр, беря иногда свои прежние высоты, наполняя своим непостижимым голосом огромный зал, и на миг я забыл о ее странном макияже, о ее лице, уже не уродливом, а гротескном, там, в вышине: лиловом, с пухлыми, накрашенными ярко-алым губами и все теми же выщипанными и заново нарисованными, прямыми и тоненькими бровями, которые никогда было не разглядеть во тьме «Лас-Вегаса». Я подумал мимоходом, что Алекс Байер в этот великий миг, наверное, на четырнадцатом небе, и остался до конца — из солидарности, любопытства и жалости. Естественно, никому не понравилось, хотя была клака, и они аплодировали как безумные, я решил, что половина — приятели Звезды, а вторая половина — служащие отеля или нанятые специально, или те, кого бесплатно пустили.

После шоу мы пошли поздравить ее, и, разумеется, она не пустила Ирениту в гримерную, на двери которой красовалась большая серебряная звезда с замаранными клеем краями: я хорошо запомнил, пока дожидался, чтобы Звезда — в последнюю очередь — меня приняла. Я вошел, гримерная утопала в цветах и всевозможных гомиках, клиентура «Сен-Мишеля», и два мулатика причесывали ее и помогали переодеться. Я поздравил ее, сказал, как мне понравилось и как она замечательно смотрелась, и она протянула мне левую руку, как Папа Римский, я пожал ее, она улыбнулась уголком рта и ничего не сказала, ничегошеньки: ни слова, только улыбалась загадочно и смотрелась в зеркало и требовала от своих прислужников почтительного внимания жестами, исполненными тщеславия, которое, как ее голос, как ее руки, как вся она, было просто чудовищным. Я, как мог, достойно убрался из гримерной, сказал, что еще зайду другим вечером, а то сегодня она устала и перенервничала, и она загадочно улыбнулась мне, будто поставила точку Я знаю, что она прижилась в «Капри», а потом стала петь в «Сент-Джоне» под гитару и там действительно прославилась и записала пластинку, я купил и слушал, а еще позже поехала в Сан-Хуан и в Каракас и в Мехико, и повсюду гремел ее голос. В Мексику она отправилась, наплевав на предостережение личного врача о том, что высота губительна для ее сердца, несмотря ни на что поехала и жила там, пока не переела как-то за ужином и утром уже валялась с несварением, позвонила врачу, а несварение перетекло в сердечный приступ, и три дня она пролежала в кислородной камере, а на четвертый умерла, и между мексиканскими и кубинскими импресарио завязалась тяжба, кто возьмет на себя расходы по перевозке трупа на Кубу для захоронения, хотели послать обычным грузом, но в авиакомпании сказали, что гроб — никакой не обычный груз, а форс-мажорная транспортировка, и тогда решили положить ее в ящик с сухим льдом и везти морем, как возят омаров в Майями, но ее верные прислужники встали грудью, возмущенные этим последним оскорблением, и в конце концов ее оставили в Мексике, и там она похоронена. Не знаю, правда эта история или вранье, точно можно сказать только, что она умерла и скоро никто и не вспомнит о ней, а когда я познакомился с ней, она была жива, а теперь от этого чудища в человечьем обличье, этого исполинского биения жизни, этой необычайной личности остался лишь скелет, такой же, как сотни, тысячи, миллионы поддельных и настоящих скелетов, населяющих страну скелетов Мексику, черви напировались на всю жизнь, триста пятьдесят фунтов оставила она им в наследство, и — да, правда, отправилась в забвение, то есть ко всем собачьим чертям, и только и осталось, что средненькая пластинка с пошлой безвкусной цветной обложкой, на которой самая страшная женщина в мире с закрытыми глазами подносит микрофон к разинутому рту, к губам печеночного цвета, и, хотя все, кто ее знал, понимают, что это не она, определенно это не Звезда, и неплохой голос в отвратительной записи — не ее великолепный голос, ничего больше нам не осталось, и через полгода или через год, когда все вволю назабавятся над обложкой, над ее ртом и металлическим членом, через два года ее позабудут, вот что ужаснее всего; единственное, что я ненавижу всем сердцем, — это забвение.

Но даже я ничего не могу поделать, потому что жизнь продолжается. Незадолго до того, как меня перевели, я пошел в «Лас-Вегас», вновь открытый и с новым шоу и компашкой и теми же завсегдатаями, проводящими там вечера, ночи и утра, и пели две новые девочки, хорошенькие негритяночки, без аккомпанемента, и я задумался о Звезде и ее музыкальной революции и об этом продолжении ее стиля, пережившем человека и голос, а эти две под названием «Капеллы» поют отлично и имеют успех, и мы с моим приятелем-критиком Рине Леалем взялись отвезти их домой, и по дороге, прямо на углу Агуадульсе, пока стояли на красном, заметили паренька, играющего на гитаре, видно было, что он из простых, любит музыку и сам хочет играть, Рине уговорил меня остановиться и выйти из машины под мелкий майский дождик и зайти в бар, он же магазинчик, где сидел этот паренек, я представил Капелл и сказал гитаристу, что они без ума от музыки и обожают петь, но только дома, в душе, а под музыку боятся, и этот скромный парень очень наивно и по-доброму сказал, Попробуйте, попробуйте, не стесняйтесь, я подыграю, а ошибетесь, так я подхвачу, подстроюсь, и снова повторил, Давайте, не смущайтесь, и Капеллы спели с ним, и он аккомпанировал так здорово, как только мог, думаю, наши две черные красавицы никогда не пели так прекрасно, и мы с Ринелеалем захлопали, и продавец, и хозяин, и все, кто там был, тоже захлопали, и мы бегом понеслись под уже не мелким дождиной к машине, и гитарист прокричал нам вслед, Не надо стесняться, вы отлично поете, далеко можете пойти, если захотите, и мы доехали до их дома и сидели в машине, пока не прояснилось, но и когда дождь прошел, мы все сидели и разговаривали и смеялись, и наконец в машине повисла уютная тишина, и мы ясно услышали с улицы стук в какую-то дверь, и Капеллы подумали, что это их мать так зовет, удивились, потому что их мама классная, сказала одна, мы затихли, и опять кто-то постучал, мы вылезли из машины и пошли проводить их до двери, мама спала, а больше там никто не жил, и весь квартал спал в такой час, нам стало совсем странно, и Капеллы завели разговор о покойниках и привидениях, и Рине немножко пожонглировал словами, рассказал про бустрофантомы, и я сказал, что поеду, надо пораньше лечь, и мы с Рине вернулись в Гавану, и я думал о Звезде, но ничего не сказал, и уже в центре, на Рампе, мы остановились выпить кофе и повстречали Ирениту с безымянной подругой, выходящих из «Закутка Эрнандо», и позвали их в «Лас-Вегас», где уже закончилось шоу и компашка и все на свете, только играл проигрыватель, посидели с полчаса, пили, разговаривали, смеялись, слушали пластинки, а потом, уже почти на рассвете, увезли их в один пляжный отель.

Десятый

Доктор, я опять не могу есть мясо. Не так, как раньше, — раньше мне в каждой отбивной чудилась корова, которую я однажды видела у себя в деревне, она не хотела заходить на бойню, упиралась ногами в землю и рогами цеплялась за двери, так упрямилась, что в итоге мясник вышел и заколол ее прямо на улице; кровь текла по канаве, как вода в дождь. Нет, и кухарке приказано жарить мне мясо, пока не почернеет. Но, вы знаете, я вот так жую, жую, жую и жую и все жую и не могу проглотить. Просто не лезет в горло. Вы не знали, доктор? Когда я была девушкой и шла на свидание, то обязательно натощак, иначе меня рвало.

БА(Х)ЧАТА

I

Жаль будет, что Бустрофедон не поехал с нами, потому что мы мчались по Малекону со скоростью шестьдесят, восемьдесят, сто в час со стороны Альмендареса, этого Ганга всякого вест-индийца, как говорил Куэ, и слева стоял двойной горизонт парапета и узкой полоски, шрама на месте слияния течений. Жаль было, что Бустрофедон не поедет с нами взглянуть, как только раздвинется горизонт бетона и солнца, на слияние течений, зелено-сине-индигово-фиолетово-черные пряди на море, которые не разделить и ножом Пима. Жаль, что Бустрофедон не едет с нами, с Арсенио Куэ и со мной, сегодня вечером по Малекону на машине Куэ, которая скользит, словно движущаяся камера, от крепости Ла-Чоррера к подъездам клуба «Ведадо Теннис», слева — теперь и во веки веков неизменный Малекон, покуда не развернемся (а разворачиваемся мы всегда), справа — отель «Ривьера», квадратная шкатулка с куском голубого туалетного мыла рядышком, яйцо птицы Рух с мраморными прожилками: купол игорного зала наслаждений, и бензоколонка на круглой площади, подчас смертельно опасной; этот автосервис — оазис света в черных пустынных ночах на Малеконе; а в глубине — вечное море, и сверху все облагораживающее небо, еще один мраморный купол: вселенское яйцо птицы Рух, бесконечное голубое мыло.

Ехать с Куэ — значит говорить, думать, фантазировать, как Куэ, и сейчас, пока он молчит, я успеваю бросить взгляд на море и увидеть, как паром из Майями по кромке парапета подходит к каналу, ведущему в бухту, ошибившись морем, выплывает из горизонтальных облаков, напоминающих самое настоящее атомное облако, питьевой гриб, который вскоре будет проглочен соленым, мучимым жаждой Гольфстримом, как вечернее солнце высвечивает крупинки золота в каждом из окон тридцати этажей небоскреба «Фокса», превращает в Эльдорадо эту непристойную махину, а на самом деле всего лишь ставит золотые коронки на исполинский обитаемый зуб, я смотрю на все с тем непередаваемым удовольствием, которое доставляет приближение на равномерной и постоянной скорости к определенной точке, в этом одна из тайн кино, и слышу мелодию, возможно, аккомпанемент, саундтрек, и актерский голос Арсенио Куэ дополняет иллюзию, одновременно разбивая ее на мелкие кусочки.

— Как тебе Бах на шестидесяти? — спрашивает он.

— Что?

— Бах, Иоганн Себастьян, барочный порочный муж свидетельствующей о том Анны Магдалены, контрапунктный папаша гармоничного сына Карла Фридриха Эммануэля, Боннский слепой, Лепантский глухой, чудо-однорукий, автор учебника для всякого узника духа, «Искусство буги», то бишь бегства, — говорит Куэ. — Что сказал бы старый Бах, если бы узнал, что его музыка летит по Малекону в Гаване, в тропиках, со скоростью шестидесяти пяти километров в час? Что напугало бы его больше? Что стало бы для него кошмаром? Темп перемещения звучащего бассо континуо? Или пространство, расстояние, преодоленное его упорядоченными звуковыми волнами?

— Не знаю. Никогда не думал об этом, — и ведь верно, никогда, ни до, ни после.

— А я думал, — говорит Куэ, — я думал о том, что эта музыка, этот изящнейший кончерто гроссо, — и тут он делает паузу между драматичными, педантичными фразами, дабы ее заполнила мелодия, — был написан, чтобы его слушали в Веймаре, в XVII веке, в немецком дворце, в барочной музыкальной гостиной, при свете канделябров, в не только физической, но и исторической тиши: это музыка для вечности, то есть для герцогского двора.

Малекон стлался асфальтом под машиной, несся по бокам изъеденными солью домами и нескончаемым парапетом, а наверху — облачным или переменно облачным небом и солнцем, безудержно, словно Икар, летящим в море. (К чему этот миметизм? Я всегда в конце концов скатываюсь в подражание: скажите мне, как я говорю, и я скажу вам, кто я, а это все равно что сказать, кто мой друг.) Я слушал Баха в расщелинах между разъяснениями и думал о словесных играх, которые сотворил бы Бустрофедон, будь он жив: Бах, ба(х)чата, бахрома, ба-бах (делала машина на каждой выбоине, нарушающей непрерывное пространство Малекона), бахвал, бакалавриат, баханалия, — из одного слова он выдумал бы целый словарь.

— Бах, — продолжает Куэ, — который курил и пил кофе и трахался, как всякий гаванец, едет сейчас с нами. Ты знаешь, что он написал кантату о кофе, — это вопрос? — и кантату о табаке, и к ней — стихотворение, я его помню наизусть: «Каждый раз, раскуривая трубку,/ медленно убивая время,/ я впадаю в раздумья, и мысли/ мои серы, печальны и невесомы;/это признак того, как сильно/ я тогда растворяюсь в дыме», — процитировал, продекламировал он. — Каков Старикан, а? Это же почти наши народные песни. Мать его! — Он замолчал и стал слушать и меня заставил слушать. — Слушай, старик Сильвестре, как это рипиено в данную секунду становится кубинским на Малеконе и остается Бахом, не будучи Бахом в строгом смысле слова. Как бы объяснили это физики? Скорость может служить урановым котлом? Что сказал бы на это Альберт Швейцер?

Сказал бы на суахили? — подумал я.

Куэ вел машину и выводил музыку головой и руками, рубя кулаком на форте и поводя открытой ладонью вниз на пианиссимо, спускаясь по невидимой, воображаемой музыкальной лестнице, и походил при этом на сурдопереводчика, сопровождающего официальную речь. Мне вспомнился фильм «Джонни Белинда», и Куэ тут же стал похож на Лью Эйреса с самым честным из банальных актерских выражений на лице, беседующего в тишине с Джейн Уайман, в обществе восхищенных или безразличных, в любом случае, немотствующих Чарльза Бикфорда и Агнес Морхед.

— Разве ты не слышишь, как старик Бах играет в этой тональности ре, как строит подражания, неожиданные вариации, и там, где тема позволяет, намекает на них, не раньше, не позже, и все равно удивляя? Не кажется ли он тебе рабом, при всей его свободе? Эх, старичок, он в сто раз лучше Оффенбаха, потому что он хиэр, хир, иси[83], здесь, в этой гаванской печали, а не в парижском веселье.

У Куэ был пунктик насчет времени. Я хочу сказать, он искал время в пространстве, и не чем иным, как поиском, были наши непрерывные, нескончаемые поездки, одна вечная поездка по Малекону, как сейчас, в любой час дня или ночи, мимо вереницы похожих на плохие зубы старых зданий между парком Масео и крепостью Ла Пунта, превратившихся в то же, что человек урвал у моря, чтобы Малекон построить: еще одну стену утесов, пожираемых солью — всегда, брызгами — в ветреную погоду и волнами — в те дни, когда море выпрыгивает на улицу и бьется в дома, рыщет в поисках отобранного берега, создает его заново, само становится берегом: мимо парков у въезда в туннель, которые, несмотря на кокосовые пальмы, ложные миндальные деревья и виноградные лозы, имеют вид пустыря, где только козам бродить, из-за солнца, выжигающего зеленую траву до соломенно-желтого состояния, и столбов пыли, воздвигающих световые стены, мимо баров в порту: «Нью Пасторес», «Two brothers»[84], «Дон Кихот», где греческие матросы танцуют, взявшись за плечи, на забаву проституткам, мимо церкви Святого Франциска при монастыре рядом со зданиями Биржи и Таможни, олицетворяющими разные времена, разные владычества, вырезанные в камне на этой площади, которая в эпоху Взятия-братия Гаваны англичанами и на гравюрах с этого взятия изображением выглядела настоящим венецианским чудом, мимо таких же баров на выезде с Аламеда де Паула, напоминающих, что все прогулки по набережной начинаются и заканчиваются в Гаване доками, а потом, следуя плавному изгибу бухты, мы часто доезжали до Гуанабакоа и Реглы, до тамошних баров, откуда смотришь на город с другой стороны порта, как из-за границы, до «Мехико» или бара «Пилото», стоящего в воде на сваях, слушая и смотря на пароходик, пересекающий бухту каждые полчаса, а потом возвращались по всему Малекону до Пятой Авениды и пляжа Марианао, если только не ныряли в туннель под бухтой, и обедали уже в Матансасе и играли в Варадеро и лишь к полуночи или позже снова приезжали в Гавану; и все время при этом говорили, все время обменивались сплетнями, все время травили анекдоты, а еще все время философствовали, эстетствовали, морализировали: фишка была — сделать вид, будто мы не работаем, потому что в Гаване, Куба, — это единственный способ быть приличными людьми, а мы с Куэ хотели бы быть приличными людьми в прошлом и настоящем, стремились к этому, — и все время говорили о времени. Когда Куэ говорил о времени и пространстве и проезжал все это пространство за все это время, я думал, мы так развлекаемся, а теперь знаю: цель состояла в другом — пока мы летели сквозь пространство, ему удавалось увильнуть от того, чего он всегда чурался, как мне кажется: полета в ином пространстве вне времени, то есть, чтобы было яснее, воспоминаний. В отличие от меня, потому что я больше люблю вспоминать события, чем переживать их, или переживать, но зная, что они никогда не потеряются, раз я могу вызвать их в памяти время должно быть существует Вот что больше всего волнует меня в настоящем и если существует это время самое волнующее в настоящем именно оно делает само настоящее таким волнующим, могу пережить их вновь в воспоминании, вот было бы славно, если бы глагол «записывать» (на пластинку, на пленку) означал бы то же, что «вспоминать», это ведь одно и то же, но не для Арсенио Куэ. Теперь он вел речь о Бахе, Оффенбахе и, не исключено, о Людвиге Фейербахе (о барокко как искусстве честного плагиата, о примирении с австрийцем и весельчаком-парижанином, потому что, как сказал он, в чаще музыки ему не бывать соловьем, о заслугах позднего гегельянца, который применил понятие отчуждения к боготворчеству), но это были не воспоминания, а совсем наоборот, запоминания.

— Прикинь, старик. Этот малый был суммой, а похож на произведение. Бах в квадрате.

В этот миг (да, точно в этот миг) наступила абсолютная тишина: в машине, в радиоприемнике и в Куэ — музыка смолкла. Заговорил диктор, очень похожий на Куэ, по голосу.

«Дамы и господа, вы только что прослушали Кончерто Гроссо ре мажор, опус одиннадцатый, номер третий, Антонио Вивальди. (Пауза.) Скрипка: Исаак Штерн, виола: Александр Шнайдер…»

Я расхохотался и Арсенио, кажется, тоже.

— Ха, — сказал я, — вот она, культура в тропиках. Понимаешь, старичок? — подражая его тону, но, скорее, педантски, чем по-дружески. Он, не глядя на меня, ответил:

— Все-таки в чем-то я был прав. Бах всю жизнь крал у Вивальди, и не только у Вивальди, — хотел отыграться за счет эрудиции, я уже знал, что будет дальше: — но и у Марчелло, — очень правильно вывел он: Марчел-ло, — и у Манфредини и у Верачини и даже у Эваристо Феличе Даллабако, собака. Поэтому я и назвал его суммой.

— А надо бы остатком или частным, да?

Он рассмеялся. Чувство юмора у Куэ было лучше развито, чем чувство нелепости. В нашей передаче Гениальные Партитуры мы предложили вашему вниманию. Он выключил радио.

— Однако ты прав, — сказал я, подлаживаясь. Я Вильгельм Подлаживатель. — Бах, что называется, законный отец музыки, но Вивальди нет-нет да и подмигивает Анне Магдалене.

— Виват Вивальди, — ухмыльнулся Куэ.

— Если бы Бустрофедон был с нами в этой машине времени, он сказал бы Вибахльди, или Вибах Вивальди, или Вивальди и так до вечера.

— Так как тебе Вивальди на шестидесяти?

— Ты же сбросил.

— Альбинони на восьмидесяти, Фрескобальди на ста, Чимароза на пятидесяти, Монтеверди на ста двадцати, Джезуальдо на сколько движок выдаст, — он замолчал, скорее восторженно чем, устало, и продолжил: — Неважно, все равно считается, я вот думаю, как звучит Палестрина в реактивном самолете.

— Чудо акустики, — ответил я.

II

Кабриолет вошел в левый ряд, покатился по широкому изгибу Малекона, и Куэ вновь сосредоточился на езде, превратившись в отросток двигателя, как руль. Он как-то говорил о неповторимом ощущении, которое мне не дано разделить (как смерть или справление нужды), не только из-за его священной природы, но и потому, что я не умею водить. Иногда, говорил он, автомобиль и дорога и сам он исчезают и все трое — теперь одно: бег, пространство и цель движения, а он, Куэ, чувствует дорогу, как одежду, и смакует удовольствие быть одетым в свежую, чистую, с иголочки, рубашку, это физическое наслаждение, глубокое, как соитие, а еще он чувствует себя отвязанным, летящим в воздухе, но не с помощью аппарата-посредника между ним и стихией, напротив, тело исчезает, и он, Куэ, и есть сама скорость. Я рассказал ему о луке, стреле, лучнике и мишени, дал почитать книжечку, но он возразил, что дзен-буддизм говорит о вечности, а он говорит о мгновении, и спорить было бесполезно. Сейчас, на красном светофоре у Ла Пунты, он наконец вышел из транса.

Я посмотрел на парк, точнее, на то, что осталось от парка Мучеников (также известного как парк Влюбленных) после открытия туннеля под бухтой, — весь он превратился в развалину, как тамошний памятник — кусок расстрельной стены, но и в реликвию, обретя музейный флер. И вдруг в слепящем вечернем свете увидел ее, она сидела под миндальным деревом, но на солнце, как всегда. Я указал на нее Куэ.

— Ну и что? — сказал он. — Она ненормальная.

— Знаю, но все равно удивительно, что она все еще тут сидит, лет десять уже.

— И еще долго просидит, вот увидишь.

— Нет, ты представь, — сказал я, — лет десять. Нет, не десять, семь-восемь…

— Или пять, а может, вчера села, — перебил Куэ, думал, я шучу.

— Да я серьезно. Я ее много лет назад в первый раз увидел, она все говорила, говорила, не умолкала. Настоящий одиночный митинг, прямо как в Гайд-парке. Я подсел к ней, а она все говорила, не видела меня, вообще ничего не видела, и мне таким необычайным, символичным показалось то, что она говорила, что я побежал к однокласснику, звали его Матиас МонтеУидобро, который жил здесь рядом, и взял у него ручку и бумагу, а сам ничего не рассказал, потому что он тоже тогда писал или хотел писать, вернулся и еще успел услышать кусок речи, и он оказался точь-в-точь таким же, как я услышал вначале, потому что с какого-то места она останавливалась, как пианола, и повторяла все заново. С третьего раза я хорошо разобрал и записал, убедился, что все на месте, кроме знаков препинания, встал и ушел. А она по-прежнему произносила речь.

— И куда ты девал запись?

— Не помню. Где-то валяется.

— Я-то думал, рассказ получился.

— Нет, не получился. Сначала я листок потерял, потом нашел, но мне уже не показалось так потрясно, только удивился, что буквы растолстели.

— Как это?

— Ну как, ручка была, знаешь, старая, бумага — почти промокашка, вот буквы и разбухли, ничего не разобрать.

— Поэтическая справедливость, — заметил Куэ, тронулся и медленно поехал мимо парка; я вгляделся в сумасшедшую на скамейке.

— Это не она, — сказал я.

— Что?

— Это не она, говорю. Другая.

Он уставился на меня, как бы вопрошая: «Ты уверен?»

— Точно, точно. Это другая. Та была мулатка, но похожая на китаянку.

— Эта же тоже мулатка.

— Но темнее, чем та. Это не она.

— Тебе виднее.

— Да, точно тебе говорю. Хочешь, останови, я подойду присмотрюсь.

— Нет, не хочу. Зачем? Ты же с ней был знаком, а не я.

— Определенно не она.

— Может, она и не сумасшедшая вовсе.

— Может быть. Может, она, бедолага, просто свежим воздухом дышит.

— Или загорает.

— Или у моря любит сидеть.

— Люблю такие вот совпадения, — сказал Куэ.

Мы рванули дальше, и у амфитеатра он предложил завернуть в бар «Лусеро».

— Давно там не бывал.

— Я тоже. Уже забыл, как там было.

Мы взяли пива и креветок.

— Любопытно, — начал Куэ, — как меняется ось этого мира.

— О чем это ты?

— Когда-то здесь был центр Гаваны, днем и ночью. Амфитеатр, эта часть Малекона, парки от крепости Фуэрса до бульвара Прадо, авенида Мисьонес.

— Как будто снова наступили времена Сесилии Вальдес.

— Даже не в этом дело. Просто это был центр, и все тут. А потом он переместился на Прадо, а раньше, наверное, центром была Соборная площадь или Старая площадь или мэрия. Со временем он поднялся до перекрестка Гальяно, Сан-Рафаэль и Нептуно, а сейчас он на Рампе. Вот мне и интересно, куда дальше двинется этот блуждающий центр; что любопытно, как весь город и как солнце, он катится с востока на запад.

— Батиста хочет, чтобы он был на той стороне бухты.

— Бесперспективняк. Вот увидишь.

— Кто бесперспективняк, Батиста?

Он посмотрел на меня и улыбнулся.

— Чего ты хочешь?

— Я? Ничего.

— Ты же знаешь, я никогда не говорю о политике. Такая у меня политика.

— Зато я знаю, что ты думаешь.

— Ага, два раза.

— Нет, серьезно, — сказал я. — Город на ту сторону бухты не перекинешь.

— Еще бы. Взгляни только, как чахнут Касабланка и Регла.

Я взглянул на чахнущие Касабланку и Реглу. На крепость Ла-Кабанья. И на крепость Морро. И наконец, на Куэ, который пил пиво, — впрочем, он все так делал, — как актер, ни на минуту не перестающий позировать, особенно в профиль.

III

Мы чуть-чуть поболтали о городах, это излюбленная тема Куэ, мол, не город создается человеком, а совсем наоборот, отсюда некая археологическая ностальгия, с которой он говорит о домах как о живых существах; строятся они с надеждой, верят в лучшее, растут вместе с живущими в них людьми, ветшают, и в конце концов их бросают или сносят, или они разваливаются от старости, и на этом месте возводится новое здание, и цикл возобновляется. Красиво, а, этакая архитектурная сага? Я сказал, это напоминает начало «Волшебной горы», когда появляется Ганс Касторп, полный того, что Куэ называл «порывом доверия к жизни», самодовольный, уверенный в собственном здоровье, приезжает в этот санаторий, на веселые каникулы в белом аду — и спустя несколько дней узнает, что у него тоже чахотка. «Здорово, — ответил мне Арсенио Куэ, — здорово, что ты вспомнил. Этот миг — такая аллегория всего бытия. Ты врываешься в нее с чувством превосходства, юным непорочным видением чистого, здорового бытия, но вскоре понимаешь, что ты тоже болен, что вся эта пакость на тебе оседает, что ты вконец прогнил: Дориан Грей и его портрет».

Я прибегал в этот парк ребенком. Играл вот прямо здесь или чуть подальше, забирался на парапет смотреть, как военные корабли входят и выходят из бухты, как теперь вижу лоцманскую шлюпку, правящую в открытое море, и здесь у маленькой крепости, одной из башенок разрушенной городской стены, как-то раз учил брата кататься на велосипеде и слишком сильно подтолкнул, он не успел затормозить и врезался в скамейку, стукнулся грудью о руль, потерял сознание и его вырвало кровью, лежал как мертвый с полчаса, наверное, или минут десять, не знаю, знаю только: это я виноват, и потом, год или два спустя, когда у него обнаружили туберкулез, я тоже думал: это я виноват. Я рассказал об этом Куэ тогда. В смысле, сейчас.

— Ты ведь не отсюда, Сильвестре, не из Гаваны?

— Нет, я деревенский.

— Откуда?

— Из Вираны.

— Блин, забавно. А я из Самаса.

— Совсем рядом.

— Ага, близенько, нам ваших петухов слыхать, как там говорят.

— Тридцать два километра и сто шесть поворотов по второсортной, местами третьесортной дороге.

— Блин, я часто ездил в Вирану на лето.

— Да?

— Мы, должно быть, встречались с тобой.

— Ты в какие годы ездил?

— Во время войны. В сорок четвертом, в сорок пятом, кажется.

— А, тогда нет. Я уже в Гаване жил. Хотя тоже на каникулы иногда ездил, когда деньги были. Но мы были очень бедные.

Официант принес еще жареных креветок и сбил разговор; я обрадовался. Мы выпили. Я опять заметил пятна в глазах, которые недавно появились. Летучие мушки. Может, это табачный налет, ядовитые наслоения. Или осадок от критики. Как будто в этих пятнах — все плохие фильмы, что я видел, вот это будет метафписуческое — так моя машинка печатает «метафизическое» — зло. Или космические ожоги на сетчатке. Или марсиане, которых я один различаю. Они меня не особо беспокоят, но иногда я думаю, что это, возможно, начало fade-out и однажды мой экран зальет черным светом. Рано или поздно этому суждено произойти, но я сейчас не о смерти, а о слепоте. Затемнение станет худшим наказанием для моих киноглаз — но не для глаз моей памяти.

— У тебя хорошая память?

Я чуть не подпрыгнул. Арсенио Куэ иногда выказывает такие вот редкие дедуктивные способности. Редкие для актера, я имею в виду. Он Шейлок Холмс.

— Ничего, — сказал я.

— Насколько это ничего?

— Неплохая. Даже очень хорошая. Я почти все помню и, бывает, даже помню, сколько раз я уже про что-то вспоминал.

— Тебе бы Фунесом зваться.

Я рассмеялся. Но и задумался, глядя на порт, о том, что, несомненно, море и воспоминание как-то связаны. И то и другое широко, глубоко, вечно, но сходство не только в этом: оба накатывают равномерными, одинаковыми, непрерывными волнами. Вот сейчас я сидел на террасе и пил пиво, и вдруг налетел теплый ветер с моря, который начинает дуть ближе к вечеру, и со всех сторон одновременно на меня накатило воспоминание о таком вечернем бризе, оно было всеохватным, потому что за одну-две секунды я вспомнил все вечера (разумеется, я не буду перечислять их, читатель), когда, сидя в парке, читая, поднимал голову, чтобы почувствовать кожей вечер, или стоял, прислонившись к деревянной стене, и слушал ветер в кронах деревьев, или ел на пляже манго, пачкая руки желтым соком, или сидел у окна на уроке английского, или был в гостях у дяди с тетей, восседал в кресле-качалке, не доставая ногами до пола, и новые ботинки казались такими тяжелыми, и в каждый из этих вечеров дул этот нежный, теплый, соленый бриз. Мне подумалось, что я — Малекон памяти.

— А почему ты спрашиваешь?

— Да нипочему. Так просто.

— Нет, правда, почему? Может, мы об одном и том же думаем.

Я грешу этим, пытаюсь думать так же, как другие. Арсенио посмотрел на меня. Иногда он слегка косил, но это был не дефект, а, скорее, эффект, которого он добивался взглядом. Кодак говорит, будто в каждом актере живет актриса. И заговорил через несколько секунд после того, как открыл рот и изобразил им известную гласную. Школа Марлона Брандо.

— Ты хорошо помнишь женщину?

— Какую женщину? — удивился я. Еще один бросок ясновидения, который не отменит будущего?

— Какую угодно. Сам выбери. Только ту, в которую ты был влюблен. Ты когда-нибудь влюблялся, по-настоящему?

— Влюблялся, конечно. Как все.

Надо было сказать — сильнее, чем все. Я постарался припомнить нескольких женщин и в результате не смог вспомнить ни одной и уже готов был сдаться, когда подумал не о женщине, а о совсем еще девчонке. Я вспомнил ее светлые волосы, высокий лоб, ясные, почти желтого цвета глаза, большой пухлый рот, ямочку на подбородке, длинные ноги в босоножках, ее походку и как я ждал ее в парке, думая о ее смехе и великолепных зубах, обнажавшихся в улыбке. Я описал ее Куэ.

— Ты был в нее влюблен?

— Да. Думаю, да.

Надо было сказать, безумно, отчаянно/нечаянно, как никогда до и никогда после. Но я ничего не сказал.

— Ты не был влюблен, старик, — сказал Куэ.

— Что, прости?

— Я говорю, ты никогда не был влюблен, такой женщины нет, ты ее только что выдумал.

Мне бы прийти в бешенство, но я не способен даже обидеться, когда всякий на моем месте рвал бы и метал.

— Но почему ты так думаешь?

— Потому, что знаю.

— Отвечаю тебе, я был влюблен, довольно сильно.

— Нет, тебе казалось, ты думал, вообразил себе. Но на самом деле не был.

— Ах вот так, значит?

— Вот так.

Он замолчал, чтобы отпить из стакана и промокнуть платком капли пота и пива над губой. Казалось, он многие дни работал над этим жестом.

IV

Та спина (эта спина, ибо я вижу ее ясно, вот она, передо мной живехонька, как люди говорят, словно я и впрямь ее вижу), та/эта спина, этата спина женщины, девушки, моей мимолетной, бессмысленной любви — ужель не вернуть ee? — думаю, нет, не вернуть. Да и ни к чему. Вернутся другие, но тот миг (спина в вырезе черного атласного вечернего платья, обтягивающего, но расходящегося внизу вширь, как костюм танцовщицы фламенко или румбы, безупречные ноги, лодыжки, не кончающиеся никогда, совершенно незабываемые, глубокое декольте, длинная шея, все еще длящаяся между грудями, ее лицо и светлые/прямые/распущенные волосы и робко-лукавая улыбка на пухлых губах, медленно затягивающихся сигаретой, говорящих, разражающихся подчас хохотом, чтобы большой рот раскрылся и стали видны зубы, тоже большие, ровные, почти съедобные, и ее глаза ее глаза ее глаза неописуемые всегда и в ту ночь и тот/ее взгляд, как еще один взрыв хохота: вечный взгляд) не вернуть и вот именно этим ценны мгновение и воспоминание. Этот образ яростно преследует меня, почти без повода, и я думаю, что для уловления потерянного времени лучше, чем непроизвольная память, подходит память безудержная, неукротимая, которой не нужны ни мадлены, размоченные в чае, ни ароматы прошлого, ни спотыкание, как две капли воды похожее на самое себя, — она нападает внезапно, коварно, среди ночи и разбивает вдребезги окно нашего настоящего воровским воспоминанием. И все же удивительно, как идет кругом голова от воспоминания: это ощущение неминуемого падения, этот неожиданный, зыбкий полет, это сближение двух плоскостей в, возможно, болезненном приземлении (реальные плоскости в физическом, вертикальном падении и плоскость действительности/воспоминания в падении воображаемом, горизонтальном) позволяет понять, что у времени, как и у пространства, есть свой закон тяготения. Я хочу поженить Пруста и Исаака Ньютона.

V

— Да, старичок, — Куэ все еще говорил, — если бы ты был влюблен, ты бы ничего не помнил, не мог бы даже сказать, тонкие у нее были губы или пухлые, большой рот или маленький. Или помнил бы рот, а глаза не помнил бы, только цвет их, а форму — нет, и ни за что, никогда и ни за что ты не умудрился бы вспомнить ее волосы и лоб и глаза и губы и подбородок и ноги и обувь и парк. Ни за что. Потому что это была бы неправда или ты вовсе не влюблялся. Сам выбирай.

Я уже подустал от этого дилера воспоминаний. На кой мне выбирать? Я вспомнил финал «Сокровищ Сьерра-Мадре».

Бедойя в роли «Золотой Шляпы»: Господин подпоручик, разрешите забрать шляпу?

Подпоручик: Подбирайте.

(На заднем плане слышатся и постепенно затихают голоса «Готовьсь! Цельсь! Пли!» и залп. Пойми ты, если бы ты был по-настоящему влюблен, ты бы безумно хотел, в лепешку бы расшибался, лишь бы хоть приблизительно вспомнить ее голос, а не мог бы или видел бы только ее глаза, подвешенные в эктоплазме воспоминания — «эктоплазма воспоминания», Эрибо тоже так говорит. Интересно, кто придумал? Куэ? С. С. Рибо? Эдгар Аллан Кардек? — ничего, кроме уставленных на тебя зрачков, не видел бы, а остальное, поверь мне, — беллетристика. Или увидел бы рот, все ближе, и почувствовал поцелуй, но не увидел бы рта и не почувствовал бы поцелуя, потому что тут бы влез, вклинился, как рефери, нос, но не из той встречи, а из другой, из того дня, когда она сидела к тебе в профиль или когда вы увиделись впервые, (продолжает он)).

Куэ все говорил, а я по привычке смотрел мимо собеседника, сквозь него, и поверх макушки Куэ увидел за кокосовыми пальмами над крепостью Ла-Кабанья средиземноморскую стаю голубей, скорее даже химеру, оптический обман, белых мушек в глазах, и подумал, что небо — не уютный домашний потолок; это неистовый свод, зеркало, в котором белый солнечный свет преображается в испепеляющий, металлический, ослепительный голубой, в беспощадную яркость, ртутью струящуюся ниже чистой, невинной синевы беллиниевского неба. Будь я поклонником прозопопеи (Бустрофедон окрестил бы меня Прозопопай Морячок), сказал бы, что небо жестоко — в ответ этому идиоту Горькому, написавшему, что море смеялось. Нет, оно не смеется. Оно окружает нас, окутывает, со временем смывает наши очертания, уплощает, мотает, словно гальку на берегу, и переживает нас, безразличное, как и все во вселенной, мы же — песок, кеведовский «прах». Море — единственное вечное, что есть на земле, но, несмотря на извечность, его можно измерять, как время. Оно и есть другое время, видимое, своего рода часы. Море и небо — две колбы водяных часов, точно, вот что это такое: метафизическая, всевечная клепсидра. С моря, со стороны Малекона подходил теперь паром, целясь в узкий канал, ведущий к порту, считай, ехал по встречной полосе на оживленной улице, и я четко различил его название — «Фаон», — а из моря времени долетал привычный к открытому воздуху голос Арсенио Куэ:

— …и ты видишь не Ее, а Ее куски.

Я подумал о Селии Маргарите Мене, о жертвах Ландрю, обо всех знаменитых четвертованных дамах. Когда он, ни разу не переведя дыхания с начала тирады, наконец умолк, я сказал:

— Да, приятель, а ведь прав Кодак, Звездочет. В каждом актере живет актриса.

Куэ понял намек, понял, что я не о женоподобии и прочем, а о том, что его тайна отчасти или целиком мне известна, — и заткнулся. И так посерьезнел, что я пожалел о сказанном, черт бы побрал мою привычку говорить людям лучшие слова в худшие моменты или наоборот — в лучшие моменты. Я умею ввернуть к месту. Он углубился в пиво, даже не ответил, С тобой, бля, невозможно разговаривать, просто замолчал, устремив взгляд на желтую жидкость, от которой и стакан желтел и которая по цвету, запаху и вкусу должна была оказаться пивом, теплым от давности, от вечера и от воспоминаний. Он подозвал официанта.

— Еще два, похолоднее, маэстро.

Я посмотрел на него внимательно и заметил отблески сияния, озарявшего, вероятно, лицо Каликрата или Лео, когда тот встретил Айш и понял, что она — это Она. То есть She.

— Прости, приятель, — сказал я, действительно желая в тот миг, чтобы он меня простил.

— Проехали, — ответил он. — Да, я совершил прелюбодеяние, но это было в другой стране, к тому же девка умерла, — и улыбнулся себе под нос — Марло (Кристофер, а не Филип) или же культура выручили нас из беды. Как-то я размышлял о том, что бескультурие или культура погубили одну женщину. Помнится, Шелли Уинтерс сказала Рональду Колмену в «Двойной жизни»: «Погаси свет», когда собиралась с ним переспать, и старик Рональд, бедолага, тоже уже покойник, игравший в этом фильме психа, который тронулся, потому что репетировал роль Отелло на Бродвее и уже не разбирал, где театр, где жизнь, так вот Колмен двинул кулаком по выключателю и сказал: «Я загашу и заплачу, ведь вновь могу зажечь сей огонек, когда хочу, благодаря Вестингаузу и Эдисону. Но где найду тот Прометеев жар?..» — накинулся на несчастную, опустившуюся Шелли и задушил ее («What the hell are you doing you are a sex maniac or what oughh oughhh»), а ведь она была еще невиннее Дездемоны, поскольку никогда не слыхала имен Отелло, Яго и даже Шекспира, невежественная официантка — это-то ее и сгубило. Литература как идеальное преступление.

VI

Для разнообразия мы проехались по Сан-Ласаро. Не люблю эту улицу. Она лживая; я имею в виду, с первого взгляда она напоминает улицу города вроде Парижа, или Мадрида, или Барселоны, а потом оказывается посредственной, глубоко провинциальной и у парка Масео становится одной из самых угрюмых и безобразных во всей Гаване, невыносимо знойной в солнечный полдень, темной и враждебной ночью. Только на перекрестках с Прадо и Бенефисьенсия да у лестницы перед университетом и отдыхает глаз. Хотя кое-что мне все же нравится на Сан-Ласаро, в самом начале: внезапность моря. Если вы едете в сторону Ведадо на машине и вам посчастливилось быть пассажиром, нужно лишь следить за сменой кварталов, повернуть голову и увидеть справа стремительно промелькнувший переулок, кусок парапета и за ним — море. Тут кроется диалектика: внезапность имеет место, даром что море всегда на месте, так что его нападение уже не удивляет, но все-таки остается внезапным. Примерно как с Бахом-Вивальди-Бахом у Куэ только что. К тому же всегда есть доля сомнения или надежды, что парапет Малекона вырастет, станет выше по капризу всяких там министров общественных работ и моря уже не будет видно, придется угадывать его в небе-зеркале.

— Что ты хочешь там найти? — спросил Куэ.

— Море.

— Что?

— Море, друг, вечно обновляющееся.

— А мне послышалось «Мэри».

— Не встречал стоящих женщин. Одно море сейчас чего-то стоит.

Мы посмеялись. Ключи от зари и заката были у нас в руках. Вот сейчас Куэ, обладатель профессиональной актерской памяти, начнет перебирать, словно четки, цитаты, замусоленные подобно четкам же, и так всю поездку.

«Но теперь, когда август ленивой, отъевшейся птицей сквозь бледное лето, медленно взмахивая крыльями, летел к луне упадка и смерти…»

Что я говорил?

«…они были громадные и злые».

Фолкнер; Куэ издевался над моими восторгами. Месть.

— Ну кто так пишет про комаров? Еще немного, и он скажет, что это круглосуточные вампиры.

Я рассмеялся. Нет, вру, улыбнулся.

— Чего ты хочешь? Это его первый роман.

— Ах вот оно что? А как насчет чего-нибудь поновее? Из «Деревушки», например? «Под эту зиму выдалась осень, которая долго была памятна людям, по ней отсчитывали годы и припоминали события».

— Ну так это перевод отвратительный, сам знаешь. И потом заметь…

— Наоборот, старик, ты лучше меня знаешь, что…

— …на самом деле он говорит о таком драматическом, даже трагическом событии, как…

— …Фолкнер офигительно переведен, на английском это звучит еще хуже.

— Фолкнер, мальчик, — поэт, как и Шекспир, целый мир; читать его — это тебе не блох выискивать. И у Шекспира, знаешь ли, есть свои «знаменитые фразы», как сказали бы на радио «Часы».

— Нашел кому рассказывать, — сказал Куэ. — Никогда не забуду сцену (и не перестану удивляться, сущая нелепица) на могиле злосчастной Офелии (в исполнении Минин Бухонес), когда неистовый Гамлекс Байер соскакивает в эту самую могилу, превращающуюся в сухой вариант Марианской впадины, и препирается со скорбящим Лаэртом, потому что просить он не привык! — а в ответ сокрушенный брат, ваш покорный слуга, принимается душить заносчивого принца, и Амлет ничего лучшего не находит, как сказать (в переводе Астраны Марина): «Прошу, руками не дави мне горла». Преспокойненько.

— И что это доказывает?

— Ничего. Я и не пытаюсь ничего доказать. Мы вроде бы просто разговаривали. Или ты думаешь, я сборщик налогов, подосланный королевой Елизаветой?

Он опустил крышу и вынул из кармана черные очки, которые носил днем и ночью, то надевал, то снимал, чтобы сначала всех поубивать своими выразительными глазами и фотогеничным взглядом, а затем набросить на взгляд и глаза темный покров скромности.

«And the blessed sun himself a fair hot whench in flame coloured taffeta», — это, должно быть, для тебя цитата. Или для тебя цикута?

— Почему?

— Это слова такого принца, как ты, обращенные к такому шуту, как я, и лучшему советчику, чем мы с тобой вместе взятые.

— Давай-ка яснее.

«Marry, then, sweet wag, when thou art king, let not us that are squires of the night’s body be called thieves of the day’s beauty…» — этот Фальстаф, мать его, непомерно крут. Да и принц Хел не отстает. «Генрих Четвертый», акт первый, сцена вторая.

У Куэ была великолепная (или нелепая) память на цитаты, но его английский, избежав антильского акцента, клонился к индийскому выговору. Мне вспомнился Джозеф Шильдкраут, гуру из «Пришли дожди».

— Почему ты не пишешь? — спросил я ни с того ни с сего.

— Спроси лучше, почему я не перевожу?

— Нет. Я думаю, у тебя получилось бы писать. Если б ты захотел.

— Я тоже когда-то так думал, — сказал он и умолк. Показал куда-то на улицу и произнес:

— Гляди.

— Что такое там?

— Вон, плакат, — показал он точнее (пальцем) и притормозил.

На заборе висел плакат Министерства общественных работ: «План работ президента Батисты, 1957–1966. Сказал — сделал!» Я прочел вслух:

— План работ президента Батисты, тысяча девятьсот пятьдесят седьмой — тысяча девятьсот шестьдесят шестой. Сказал сделал. И что дальше?

— Числа, старик.

— Ну. Да. Две даты. И что?

— Сумма цифр в обоих числах дает двадцать два, это мой день рождения, а еще мои полные имя и фамилия дают двадцать два, — он выговаривал «двадцать два», а не «вацатьва», как любой другой кубинец. — Последнее число, шестьдесят шесть, также идеально. Как и мое.

— Выводы?

— Чем лучше я знаком с буквами, тем больше люблю цифры.

— Во блин, — сказал я и подумал: В жопу, еще один тигр с бесконечными полосками, но вслух добавил только: — Каббалист, значит.

— Пифагорейский эликсир, отлично помогает при литературных спазмах. Когда карачун подкрался, сказали бы на нашем дальнем Орьенте.

— Ты что, правда, веришь в числа?

— Кажется, только в них и верю. Дважды два всегда четыре, а уж если вдруг станет пять, верный знак — пора рвать когти.

— У тебя же с математикой всегда туго было?

— Так то не числа, а применение чисел. Вроде лотереи, тоже эксплуатация номеров. Теорема Пифагора не так важна, как его советы не есть бобов, не убивать белого петуха, не носить образ божий на кольце или не гасить огонь мечом. И еще три, самые главные: не есть сердца, не возвращаться на родину, раз уж покинул ее, и не мочиться, стоя лицом к солнцу.

Я заржал, и улица раздвинулась перед парком Масео и улицей Бенефисьесия. Но не от моего смеха. Куэ отпустил руль, расставил руки и выкрикнул:

— Таласса! Таласса!

Еще чуть покуражился и, напевая вальс «На волнах», трижды объехал парк Масео.

— Смотри, смотри, Ксенофонт!

— А ты море не любишь?

— Рассказать тебе сон?

Он не ожидал, что я отвечу «да».

VII

Сон Арсенио Куэ:

Я сижу на Малеконе и смотрю на море. Сижу лицом к улице, но смотрю на море, хоть оно и за спиной. Я сижу на Малеконе и вижу море (все повторы — из сна, оттуда же — мое замешательство). Солнца нет, либо оно неяркое. Во всяком случае, славно пригревает. Мне хорошо. Я не один, очевидно. Рядом — женщина, непременно оказавшаяся бы красавицей, если бы мне удалось разглядеть ее лицо. Кажется, мы здесь вместе, она — мой друг. Нет ни напряженности, ни влечения, только благостность, какую чувствуешь в обществе некогда — но не теперь — очень красивой или очень желанной женщины. Вроде бы на ней вечернее платье, но меня это не удивляет. Вообще она не похожа на чудачку. Море уже не подступает к самому Малекону: нас разделяет широкая полоса белого песка. Кто-то загорает. Кто-то купается или возится в песке. Дети играют на отсвечивающей белым цементной плите рядом с парапетом. Теперь уже солнце печет сильно, очень сильно, слишком сильно, и все мы унижены, раздавлены, выжжены нежданным зноем. Веет опасностью, и эта смутная тревога тут же оборачивается реальностью: пляж — не только белый песок, но и вода, больше не голубая, а тоже белая, и суша, и море — вздымаются, складываются пополам и вновь вертикально вырастают. Так печет, что черное платье моей подруги занимается пламенем, а невидимое лицо вдруг становится черно-бело-пепельным. Я прыгаю с парапета на пляж или туда, где был пляж, а сейчас поле золы, и бегу что есть мочи, позабыв о своей спутнице, страх пересиливает и мое чувство к ней, и наслаждение быть с ней рядом. Мы все бежим, кроме нее, — она невозмутимо пылает на Малеконе. Мы бежим, бежим, бежим, бежим, бежим, бежим к пляжу, теперь являющему собой гигантский зонт. Чтобы спастись, нужно добежать до тени. Мы все бежим (какой-то мальчик падает, другой садится рядом с ним — от усталости? — но никому нет дела, даже их мать не останавливается, только один раз оглядывается на бегу) и почти уже подбегаем к зонту из белого песка и белого моря и теперь еще и белого неба. Я вижу, как некий белый свет стирает тень от зонта, и одновременно понимаю, что этот столб похож вовсе не на зонт, а на гриб, что это не защита от убийственного света, а сам свет. Во сне кажется, уже слишком поздно или неважно. Я бегу дальше.

VIII

— Это интерпретация мифа о Лоте в свете современной науки. Или в свете ее опасностей, — говорю я и, говоря, понимаю, как поучительно выражаюсь.

— Возможно. Во всяком случае, как видишь, ни я, ни мое подсознание, ни мои атавистические страхи не в восторге от моря. От моря, от природы, от звездных бездн. Я, как Шерлок Холмс, верю, что средоточие пространства способствует сосредоточению мысли.

— Боэций в темнице. Утешение клаустрософией.

— Конечно, мог бы сады Академии вспомнить, Платона, и уесть меня. Но я, к примеру, никогда не видел лаборатории под открытым небом. И разумеется, я намерен окончить свои дни в одной из комнаток Национальной библиотеки.

— И читать все, от Пифагора до мадам Блаватской.

— Нет, толковать сны, разгадывать шарады, сверять лотерейные билеты.

— И что скажет на это Элифас Леви?

Мы наконец выехали на Малекон, и я увидел, как облака улетают от города и встают между морем и горизонтом бело-серой, временами розовой стеной. Куэ мчался, как ветер.

— Тебе известно, что кубинская литература игнорирует море? Притом что мы обречены быть вечными островитянами, как сказал бы Сартр.

— Ничего удивительного. Видал конный памятник Масео? Он обернут крупом к понту и волнам его. И люди на Малеконе, так же как я во сне, садятся спиной к морю, утыкаясь в пейзаж из асфальта, бетона и проезжающих машин.

— Любопытно, Марти и тот писал, что горный ручей ему больше по нраву, чем море.

— Собираешься исправить это аномальное положение вещей?

— Не знаю. Но однажды я напишу о море.

— Да ты, бля, и плавать-то не умеешь.

— При чем тут. Тогда вообще единственный поэт будет — Эстер Уильямс.

— Вот видишь! Уже схватываешь суть моего отношения к числам.

Я вгляделся в далекие/черные/продуваемые ветром галереи зданий у высотки Карреньо, за башней Сан-Ласаро, в похожем на замок здании, где на первом этаже «Мерседес Бенц» торговал всевозможными средствами передвижения, от которых Куэ пришел бы в восторг, а наверху Мэри Торнес держала знаменитый бордель для богатых, в который нужно было записываться по телефону, представившись постоянным клиентом, а любовные утехи предлагались в соответствии с твоим положением на социальной лестнице, это было необычно, но особо не прельщало; однажды я познакомился там с однорукой красавицей, онемевшей от своего чуть ли не извечного ремесла; я вгляделся в своды галерей, где солнце уступает место милосердной тени, и у гаража «Митио» нашел-таки, что искал: мою месть, немезиду Арсенио Куэ: продавца, который разворачивал разноцветную афишу со столбцами номеров лотереи, тряс ворохом билетов в другой руке и выкрикивал не долетавшим до нас голосом всякие заклинания удачи. Я указал на него Куэ и провозгласил:

— Печальный конец для философии.

IX

Пространство — обитель пространства? Куэ, кажется, вознамерился это доказать и доказывал, например, цитируя Холмса, чтобы опровергнуть мои слова, или, как сейчас, мчась по Малекону обратно, словно достигший крайней точки и качнувшийся назад маятник. Он погрузился в движение, и пейзаж не заслонялся то и дело его фиглярским профилем, так что я спокойно озирал сияющее небо и далекие низкие облака, обманчиво плотные, будто фантастические острова, и море, раскинувшееся прямо за окошком и за парапетом. Опять промелькнула крепость Ла-Чоррера — знак непрерывности наших перемещений, но Куэ не нырнул в тоннель, а обошел его стороной, поднялся до Двадцать третьей улицы и там у светофора встал и опустил крышу, как бутафорский небосвод. Я вспомнил кинотеатр «Верден». Мы снова покатили, и воздух окутывал нас и давил и тормозил и — единственный — ограничивал нашу новую свободу. Альмендарес с высоты моста — с раскидистыми деревьями по берегам, деревянными причалами и солнечными бликами на илистой воде — походил на реку из романов Конрада. Мы проехались по улице Мендоса и свернули направо, на Авенида-дель-Рио. И в который раз увидели объявление: «Не бросайтесь камнями! Есть женщины и дети!», и Куэ сказал, что написал его какой-то неосознанный Лорка, и мы стали вспоминать другие объявления — на виа Бланка: «Только для Ганседо», в смысле, только для тех, кто сворачивает на улицу Ганседо, хотя Куэ утверждал, что это очередная привилегия промышленника Ганседо, или в Билтморе: «НЕ ГОНЯЙТЕ! Берегите жизнь детей! Дети — это вам не голуби!», в котором Куэ хотел однажды под покровом ночи исправить «голуби» на «голубые», или на шоссе Кантарранас: «Соблазнительные мавры, аппетитные негры. Заходите!» — про черную фасоль с рисом, называемую в Гаване «мавры и христиане», — вот, сказал Куэ, прямая отсылка к Андре Жиду, которого он упорно величал «Андре Джинь», пока я не спросил, что это за известный китайский романист. И еще на пляже сюрреалистическое: «Запрещены кони на песке». Что это, Синг в тропиках? А Альфредо Т. Килес, сам того не ведая, отлично пошутил, когда заменил в редакции журнала «Картелес» традиционное «Объявлений не вешать» на: «Собак не вешать». Или вот куда более загадочное: «Собак не швырять!» на ограде одной виллы на улице Линеа, что объяснялось малоизвестным фактом: жившая в этом доме миллионерша устроила собачий приют, и все желающие избавиться от лишних щенков закидывали их поверх ограды — стремительное и буквальное восхождение в горние выси. Куэ мечтал приписать под рекламой бара «Закуток» («Есть горячие собачки») «Осторожно!» или дополнить расплывчатое «рассмотрим предложения» на незастроенных участках под продажу однозначным «непристойные». А в Мексике, кто-то рассказывал Куэ, грузчикам стройматериалов запрещали ставить машины у бара «Абсолют» таким манером: «МАТЕРИАЛИСТАМ СТРОГО ВОСПРЕЩАЕТСЯ ПРИБЛИЖАТЬСЯ К АБСОЛЮТУ». Арсенио Куэ, он всегда предсказуем и всегда поразителен и нов. Как море.

Мы выехали на Седьмую, пересекли Пятую авениду (которую Куэ называл Пятая обида) и свернули на Первую: он как будто дарил мне еще одну улицу Сан-Ласаро, и я вновь замечал море, теперь голубые осколки перемежались калифорнийскими виллами, летящими балконами, имениями, принадлежащими зажиточным семействам, отелями, театром «Бланкита» (Досточтимый Сенатор Вириато Солаун-и-Сулуета желал, чтобы в Гаване был самый большой в мире театр, и спросил: «У кого сейчас рекорд?» «У „Радио-Сити, сказали ему,“ — там шесть тысяч мест». В «Бланките» на двадцать больше), частными и общественными купальнями, пустырями («Рассмотрим пред»), где трава подбиралась к самым прибрежным утесам, а потом мы опять повернули к Пятой авениде и проехали по всей Третьей, чтобы попасть к тоннелю, и, летя по этой утопающей в садах улице на скорости сто километров в час, рассекая ее головокружительные заросли, я понял, почему Арсенио Куэ так гонит.

Он не просто глотал километры (любопытно: все у нас на Кубе через рот, мы пожираем не только пространство, скушать телку — значит переспать, говноед или жополиз — это подхалим, а кабель жрать — голодать, нуждаться, а пожиратель огня — любитель подраться, есть с рук — значит подчиниться противнику или кого-то слушаться, а когда тебе удается кого-то обставить, ты говоришь: схавал), он боролся с самим словом «километр», и я подумал, что это сродни моим потугам помнить все или фантазиям Кодака, мечтающего, чтобы у всех женщин в мире было одно-единственное влагалище (называл он его, само собой, по-другому), или убеждению Эрибо, что звук — живой, или тщеславию покойного Бустрофедона, который желал быть самим языком. Мы были тоталитаристы: мы хотели тотальной мудрости, тотального счастья, мы хотели стать бессмертными, соединив конец с началом. Но Куэ ошибался (все мы ошибались, за исключением разве что Бустрофедона: он и вправду достиг бессмертия), ибо, если время необратимо, то пространство — необоримо и к тому же бесконечно. Поэтому я спросил:

— Куда мы теперь?

— Не знаю, — сказал он. — Ваши бабки — наши песни.

— Понятия не имею.

— Пляж Марианао, как тебе?

Я обрадовался. Думал, предложит махнуть до самого Мариэля. Когда-нибудь мы точно нарвемся на синего дракона, или белого тигра, или черную черепаху. И у Куэ небось есть своя Ultima Thule. Что я говорил? Мы резко затормозили на Двенадцатой перед красным светофором. Пришлось вцепиться в сиденье.

— «Воздух родит орла», Гете, — изрек Куэ. — «Светофор создает тормоза», Ай Майселф[85].

X

Мы ехали дальше в тени шапок деревьев (лавров или ложных лавров, джакаранд, цветущих фламбойянов и — поодаль — огромных фикусов в парке, перерезанном улицей, вечно не помню, как он называется, где эти гиганты похожи на дерево Бо, размноженное кощунственной игрой зеркал), и уже у сосен, ближе к берегу, я почувствовал запах моря, соленый, въедливый, как из открывшегося моллюска, и вслед за Кодаком подумал, что море — это такой орган, тоже своего рода влагалище. По сторонам промелькнули «Лас-Плайитас», «Кони-Айленд», «Румба Палас», «Панчин», «Таверна Педро» (по вечерам оборачивающаяся музыкальной устрицей с черной жемчужиной внутри — Чори, который пел и играл и смеялся над самим собой и над всем вокруг, один из самых достойных славы и, возможно, самый безвестный клоун на свете), маленькие бары, кафе, лотки с чем-то шкворчащим; все говорило, как на Авенида-дель-Пуэрто, что тут бульвар начинается и иссякает, и финиковые пальмы Пятой авениды сменились королевскими пальмами Билтмора, пузатыми и седыми, и тогда я понял, куда мы направляемся: к дороге на Санта-Фе. Вскоре (Куэ выжал газ) позади остались Вильянуэва и чем-то памятный пикен-чикен (picking-chicking) и поля для гольфа, а вместо этого возникли каналы и яхты, стоящие на якоре, и залив, и у горизонта стена белых, толстых, плотных туч — еще один Малекон.

— Ты бывал в Барловенто?

— Да, вроде с тобой ездили. Вот же он и есть…

— Я говорю, в баре в Ловенто, — поправил Куэ.

Хайманитас — модный пляж, но с шоссе Санта-Фе видны только несколько неуклюжих, безобразных бетонных домов, травмпункт, парочка замызганных баров да речушка, во время прилива превращающаяся в заводь, в которой застойная — не синяя, не бурая, не зеленая, а грязно-серая — вода рябит на солнце, потому что море рядом, хоть и не видно его, и бриз взлетает вверх по речному руслу, как дым по каминной трубе.

— Не помню, — помню, сказал я. — Он так и называется?

— Нет, называется он «Одиссея».

— Ага, а хозяин там Гомер. А рядом закусочная «Энеида».

— Серьезно, бар «Одиссея», в честь хозяина, Хуана. Фамилия у него такая — Хуан Одисеа.

— Поэзию рождает потрясение.

— Зашибись место. Сам увидишь.

Мы свернули направо, на новенький проспект с еще черным асфальтом и высокими изогнутыми фонарями, склонившимися над дорогой, как фитцджеральдовские женщины над любимыми, как допотопные хищные твари над добычей, как марсиане, шпионящие за нашей перипатетической цивилизацией. Вдалеке от дороги стоял отель или нечто, что задумывалось как отель, — квадратное здание. Мы ушли налево, между параллельными морю каналами, где местные дожи могут поставить автомобиль в cart-port, а катер — в yacht-port, обеспечив себе все пути к отступлению из этой богатейской Венеции. Я понимал, что это рай для таких, Куэк он. Проект (или его воплощение) оказался фальшивкой, пустышкой, но щедрая природа поделилась с ним — как и со всем в нашей стране — истинной красой. Прав был Ездок. Во многом место и впрямь зашибись. Мы подъехали к бару, стоящему на деревянном помосте в одном из боковых каналов и смотрящему на большую лагуну, тоже искусственную, в которой солнце дробилось на крупинки и прожилки морского золота. У бара раскинулись сосновая рощица и заросли дикого винограда. Я насчитал пять пальм, стиснутых исполинскими щупальцами маланги, а на шестой лиана погибла, и пальма стояла будто голая среди своих товарок.

— Вот он, аминь, — сказал Куэ. Я подумал, он, наверное, имел в виду «акме».

— Назад — попросил я.

— Зачем это?

— Назад, будь другом.

— Хочешь вернуться в Гавану?

— Нет, назад сдай, метров на двадцать-тридцать. Не разворачиваясь.

— Задним ходом?

— Да.

Он сдал. На той же скорости, что мы подкатили, рванулся метров на пятьдесят назад.

— А теперь потихоньку обратно. Подъезжай, только медленно.

Он тронулся, я зажмурил один глаз. Каналы, яхты на рейде, параллельное нам море медленно плыли мимо, показались бар, пруд и деревья, они приближались в одном измерении, плоско, и, хотя все это разноцветье я только что видел и запомнил, теперь свет в картинке вибрировал, и это было как в кино. Я почувствовал себя Филиппом Марло в романе Рэймонда Чандлера. Или, лучше, Робертом Монтгомери в экранизации романа Чандлера. Или, еще лучше, камерой, играющей глаз Монтгомери-Марло-Чандлера в лучших, незабываемых эпизодах «Леди в озере», которую я смотрел в «Алькасаре» 7 сентября 1946 года. Я сказал об этом Куэ. Не мог не сказать.

— Мамой клянусь, ты псих, — ответил он и вышел из машины. — Псих ненормальный, — и зашагал. — Это у тебя от кино, — поставил окончательный диагноз.

Мы нырнули под арку, увитую жимолостью, на газоне не из травы, а из морского мха. Вошли в бар — настоящая камера обскура; в глубине стояла смутная квадратная вода, аквариум, как потом выяснилось. Сквозь двери позади нас лился все еще слепящий свет. Женский голос сказал откуда-то: «Имеющий уши да слышит», и множество невидимых женщин и мужчин, безликих голосов, рассмеялось. Куэ поздоровался то ли с барменом, то ли с хозяином, и тот ответил, как будто они сто лет не виделись или только что расстались дома, ласково и удивленно. Куэ сказал мне, кто это — бармен или хозяин, но я не услышал, завороженно уставившись в аквариум, где без устали сновал маленький скат. Это был скат-епископ. Куэ рассказал, что скат тут всегда только один, а когда он подыхает, в аквариум выпускают такого же, но он, Куэ, их не различает и не может с точностью определить, предыдущий это, с прошлого раза, или его преемник.

Мы сели. Куэ заказал дайкири без сахара, но лимона побольше. Актерская диета? Нет, возразил он, подражаю Великому Мастеру, и тебе следовало бы. Я взял мохито и долго развлекался, изучая, играя, встряхивая эту метафору Кубы. Вода, растения, сахар (коричневый), ром и искусственный холод. Все хорошенько перемешать и в стакан. На семь (миллионов) человек. Рассказать Куэ? Это развяжет его воображение. Хьюз пишет, что связанный человек гораздо страшнее свободного, ведь он, кто его знает, в любой момент может выпутаться. Вот так и я страшился воображения Куэ. Но я парень рисковый. Куэ выслушал, свистнул то ли официанта, то ли своего приятеля, попросил повторить (не забыв предупредить, как всегда, чтобы пустые бокалы не уносили) и разошелся, освободился от пут, да что там, понесся во весь опор, жонглируя жизнью, человеком, вечностью. Избавляю читателя от дурацкого нагара диалогов и представляю его вниманию полное собрание сочинений Арсенио Куэ. Точнее, его пандекты. Не знаю, какова их ценность. Во всяком случае, тогда они помогли нам убить то, что Куэ ненавидит больше всего на свете, — время.

XI

ИСПОВЕДЬ КУБИНСКОГО ПОИЛЬЩИКА КОФИЯ

Об опиуме

(Арсенио де Куенси, разглагольствуя, живо перескакивал с одного на другое. Все заголовки, разумеется, принадлежат перу автора):

Из Шестипалого Монаха (Селело, династия Сунь Хунь II): «Опиум — религия для китайцев».

Из Маркса (интересно, Маркс читал Гегеля? Граучо. Граучо Маркс, а не Граучо Гегеля):

«Труд — опиум для народов».

Из Грегори ЛаКавия:

«Кино — опиум для зрителей».

Из Сильвестре Искренневашего (династия Кинь О): «Опиум — кино для слепцов».

За четыре столетия до Сартра, Кристофер Марло:

Фаустр (так он и сказал, потом поправился): Фауст: Where are you damned?

Мефистофель: In hell.

Фауст: How comes then thou art out of hell?

Мефистофель: Why this is hell![86]

Фаустализм:

Существует множество истолкований «Странной Истории доктора Джекила и мистера Хайда»: одни — мудрые (Борхеса), другие — общепризнанные (Виктора Флеминга), третьи — обескураживающие (Жана Ренуара). Это я, заметь, беру литературу, кино и телевидение. Современную культуру. Наверняка есть еще куча более ранних, мне неизвестных, но, думаю, ни одна из интерпретаций — магических ли, психоаналитических ли, рационалистических — не разгадывает главную тайну. (Пауза. Арсенио Вольфганг Куете сделал драматическую паузу, подняв бокал.) Эта повесть Стивенсона, Сильвестре, записывай, есть версия мифа о Фаусте.

Искусство и его Служители:

«Neither the lunar nor the solar spheres,

Nor the dry land nor the waters over earth

Nor the air nor the moving winds in the limitless spaces

Shall endure ever:

Thou a’one art! Thou alone!»[87]

Раг Мадж Ku Bap.

Священные Письмена Фрикхов

Куэвафис:

«И как теперь нам дальше жить без варваров?

Ведь варвары каким-то были выходом».

Mansportret:

«The condom is a mechanical barrier used by the male»[88]

Элизабет Паркер, доктор медицины.

The Seven Ages of Women[89]

Что сказал бы на это Филитео Саманьего, тайный автор Уминны?

Вот какой вопрос задают мне неизменно на ушко, поздно ночью, с итальянским акцентом: А был ли Викторио Камполо?

Англичане в ванной:

Ванны «Эурика» («Шэнкс и К°», Ltd., Барнхед, Шотландия, см. отель «Сиракузы» на пляже Каней) значительно облегчили бы научный труд Архимеда (или вновь дает о себе знать неиссякаемый юмор английских водопроводчиков?)

Небытие — второе имя Вечности:

Небытия больше, чем бытия. Небытие всегда латентно разлито по миру. Бытию приходится осуществляться, проявляться. Бытие исходит из небытия, борется за свою явленность и вновь исчезает в небытии.

Мы не обитаем в небытии, но оно неким образом обитает в нас.

Небытие — не противоположность бытия. Бытие — это и есть небытие, иначе поданное.

Райская муза, или Меч, разрубающий узел, что стягивает Куэ:

Первооткрыватели приняли нашу морскую корову за сирену: сосцы, почти человеческое выражение морды и манера совокупляться довершали сходство. Но многие другие символы — из растительного мира — от них ускользнули.

Пальма с ее женским телом и всклокоченной зеленой шевелюрой — наша медуза горгона.

Тлеющая сигара (курево, «пуро де марка» вон для тех иностранцев в темном углу) — птица феникс: когда она, кажется, погасла, умерла, пламень жизни взвивается из ее пепла.

Банан — гидра тропиков: ему отрубают голову-связку, а взамен тут же вырастает новая, и он обретает новую жизнь, живую новь.

Чайная кантата, Кофейный ноктюрн, Матейная фуга:

Кофе — стимулятор половой активности. Чай — умственной. Мате — примитивная горькая гуща одним буэнос-айресским утром 1955 года в Нью-Йорке. (Я говорю за себя и чуть-чуть за тебя, Сильвестре. Пусть ученые мужи плетут что хотят. Потому и привожу личный пример из собственной, давней жизни.)

Кофе на углу Двенадцатой и Двадцать третьей, на заре, в предрассветной мгле, утренний ветерок с Малекона в лицо по голым чувствам и скорость (почему скорость пьянит? потому, что превращает физическое действие в метафизический опыт: скорость преобразует время в пространство — я, Сильвестре, сказал на это, что кино преобразует пространство во время, и Куэ ответил, Это опыт другого рода, за пределами физики), скорость, я сам, анфас и в профиль приплюснутый к этой занимающейся заре, в животе пусто, от усталости начинаешь чувствовать тяжесть тела, впереди — счастливая ясность бессонницы, позади — ночь, полная-шепота-и-неслышной-музыки, всю ночь записывались, и вот тогда-то кофе — обычный кофе за три сентаво — черный, крепкий, который я выпиваю, когда Хиляк, одинокая долговязая тень, снимается со своего ночного поста, успев довести до белого каления полуночников, рабочих, спешащих с утра пораньше на заводы, усталых сторожей, шлюх, забрызганных росой и спермой, всю фауну ночного зоопарка у ворот кладбища Колон, всех их, своим Чайковским, или Прокофьевым, или Стравинским (погодите, он еще меломански замахнется на Веберна и Шенберга и, Боже Милосердный, да его линчуют, Эдгара Вареза), — такие фамилии Длинный, хиляк, и выговорить-то толком не может — залив ими перекресток — Двенадцатой и Двадцать третьей (забавно, что 12 да 23 будет 35, а 3 плюс 5 будет 8, а суммы двойки с тройкой и единицы с двойкой соответственно дают 5 и 3, а это ведь тоже 8: этот угол обречен на покойников: восьмерка, как тебе известно, — мертвец в китайской шараде, именно поэтому «угол Двенадцатой и Двадцать третьей», хотя само кладбище — на углу Двенадцатой и Сапата, за целый квартал оттуда, — в Гаване означает погост) из задрипанного портативного проигрывателя с поцарапанной музыкой — эти полчашки воды, аромата и черноты преобразуются (внутри меня) в срочную необходимость рвануть к, о Эрибо, любитель актрис, к НоаМоаМоаН домой, пробудить их ото сна и от сценического величия, и в их спросонья неповоротливости и моей отточенной бодрости и набухшей утренней духоте вечного лета предаваться любви заниматься любовью заниматься любовью заниматьсялюбовью занилюбовью заниловью вонзилиб.

От чая мне всегда хочется работать, думать, желать заниматься — в интеллектуальном смысле.

Должно быть, есть какое-то научное объяснение, что-то насчет возбуждения мозговых долей, или активности кровообращения, или, как выразились бы френологи, перфузии под черепной корой и, соответственно, пульсации в солнечном сплетении. Но я не хочу ее, знать ничего не желаю об этой гипотезе. Даже не заикайся о ней, Сильвестре. Заткнись, говорю.

Я искренне сочувствую Маседонио Фернандесу, Борхесу ну и, может, еще Бьой Касаресу, хотя за Викторию-Конфузию Окампо, скорее, рад: мате не порождает никакой культуры.

Godspeed[90]:

Вот ты издевался, когда я хотел послушать Палестрину в реактивном самолете. Да, да, падре Витория у меня вторым пилотом и все такое. Но задумывался ли ты, какое воздействие оказывает скорость на литературу? Представь, не поленись, только одну картину: самолет из Парижа в Лондон прилетает за пять минут до времени собственного вылета. Каково человеку лететь со скоростью пять-шесть тысяч километров в час и понять вдруг, что думает он медленнее, чем перемещается? Этот человек — та же мыслящая тростинка, по Паскалю? А тебе еще кажется, что я быстро вожу.

Почему я не пишу:

Ты часто спрашиваешь, почему я не пишу. Могу тебе сказать: не пишу потому, что у меня нет чувства истории. Если я задумываюсь о завтрашнем дне, у меня не остается сил на сегодняшний. Я никогда не заявлю, как Стендаль: меня будут читать году в 2058-м. (Который, кстати, дает в сумме 15 или 33, и то и другое дает 6, четное число, которое глядится в зеркало и видит нечетное: 9.) Domani е troppo tardi[91].

К тому же я не трепещу от имен Пруста (он ясно произнес: Тпр-р-р-руста), Джеймса Джойса (Куэ сказал Shame Choice’а) и Кафки (каки — хорошо поставленным голосом). Нельзя писать в двадцатом веке, не поклоняясь этой Святой Троице, — а в двадцать первом мне и вовсе писать не светит.

Разве виноват я в том, что Бэй-Сити отзывается во мне глубже, чем Комбре? Наверное, все же виноват. В твоей тоже? Ты бы сказал, это синдром Чэндлера.

К слову о Лауре Хтон?

От блядства ссучиваешься, от полного блядства ссучиваешься полностью.

Way of Livink[92]:

Я живу на всем временном, в беспорядке, в анархии даже. Этот хаос — еще одна из многих, очень многих метафор моей жизни.

Кто будет чревовещать за меня?

The Time Killer[93]:

Герцогиня Мальфи простила своих убийц, ибо если не они, так насморк довершил бы дело. К чему так ненавидеть Гитлера? Большинство умерщвленных им и без того сегодня были бы на том свете. Нужно устроить кампанию, в ООН, где угодно, и признать геноцид со стороны времени.

Примеры метафорического и реального Хаоса:

Басня о Гелии и Габале: Я ввязался в несуразную борьбу с Хуаном Бланко, он же Жан Де Витт, автором «Грустной песенки», каковую он сочинил под nom-de-plume Джованни Бьянки. В восемь вечера мы вышли из его дома на углу Пасео и Сапата. Хуан берет шоколадный коктейль, я — томатный сок. Он — мороженое из гуанабаны, Арсенио Куэ — клубнику со сливками. ХБ: ананасовый сок, мой ход — тоже сок и гамбургер. Хуан уничтожает бутерброд с мясом, он знает, наступила эра твердых тел. Я съедаю рисовый флан: время жить и время умирать, время закуски и время десерта. Хуан Бланко жует хлебный пудинг, я обоняю чизбургер. Х/Б заказывает коржик, я — пирожное с гуайявой. (Меню кончается, жизнь, мать ее за ногу, кончается!) Иван вливает в себя литр молока, по-сибирски холодного, по-сибаритски испи́того. При виде этого зрелища я подаю ему знак «я пас!» и выбегаю, бледный, синюшный, в спасительный сортир. Разумеется, я потерпел поражение. Му kingdom for a cow![94] По моем возвращении Хуан, Шон, Йоханнес, Джон, Жоао, все эти люди принимают алказельцер. Но и литра молока, увы, как не бывало. Его переплавят в платину или иридий и выставят в музее кормежки. Аве, цезарь Иоаннис, блюющие на смерть приветствуют тебя. SPQIB.

Потом снова у него дома. Сегодня вечером тут полно студенток консерватории. Они в третий раз, о Небо, пришли послушать Девятую симфонию «чудовища в цепях», как окрестила Бетховена одна из этих музыкальных нимф. Это еще что, Сильвер Трэй, другая, упорно называла его Боннским Слепым. И раз уж для Глухого было слишком рано, а для наших Элеонор Дузе слишком поздно, еще одна (налицо признаки спонтанного вырождения) девица с либидиной шеей, увлекла меня, потирающего руки (об нее), на балкон. Но там мы всего-навсего в который раз подтвердили теорию относительности. Она показала мне огонек, Венеру, сказала она, Светоч Зари. Дело было на закате, но черт с ним, и черт с эротическим фиаско, ужаснее другое: я посмотрел и увидел лишь лампочку, мигающую пошлым желтым светом на соседней крыше. Все пропало, но я смолчал, веря Брехту, который пишет, что правду не следует растрезвонивать всем и каждому.

Вечером медового побоища, ближе к полуночи, мы снова вышли подкрепиться после марафона. Наши подруги-меломанки уверяли, что нельзя вкушать ничего плотского после пищи духовной, которую ниспослали нам израненная душа Луиса Вана и высокооплачиваемые инженеры «Эр-си-эй Виктор Рекордз». Мы послушно закивали и принялись напевать, подавляя отрыжку.

Ah oscarwilderness:

«There is a land full of strange flowers and subtle perfumes… a land where all things are perfect and poisonous».

Бремя 666.

Он опять завел речь о числах, они-то и были его бременем 666. Арсенио Куэ был так же влюблен в числа, как в себя самого, — или наоборот.

3 — Великое Число, почти что Номер Один, поскольку это первое из простых чисел, то есть тех, что делятся только на самих себя или на единицу (Куэ сказал «на Единицу»).

Тебе на кажется любопытным, что 5 и 2 так похожи, но и такие разные? (Я не сказал, что нет, не кажется, а он так и не объяснил, почему же.)

8 — еще один ключ к Тайне. Оно состоит из двух нулей и представляет собой наименьший результат возведения в куб. Это Великий Шаг: 2 — его кубический корень, и двойку же мы получим, разделив 8 на 4, — а это уже геометрическое и пифагорейское число по преимуществу. Чувствуешь вертикаль? А в кубинской лотерее 8 — это «мертвец», а 64 в ней же — важный мертвец, Великий Мертвец. 8 × 8 = 64, как, я полагаю, тебе известно. (Я кивнул головкой.) В античности это число было посвящено Посейдону, тому самому Нептунуну, у которого тут на Кубе — и улицы, и статуи, и фонари, в общем, твоему любимчику. Не забывай, улица Нептуно начинается от Центрального парка.

Это же число утомляется и ложится, растягивается беспредельно, превращается в бесконечность. (Или в ее символ — единственное, что нам о ней известно, ввернул я. Он не услышал.) Пространство — прокрустово ложе.

Пять (прости, Куэ, старик, 5) — магическое число в китайской нумерологии и мифологии: китайцы придумали пять чувств, пять органов и т. д.

9 — еще одно число, ведущее себя «странно». В первую очередь это квадрат трех, а 3 — первое по-настоящему нечетное число, поскольку 1 — единица, основа, праматерь. (А ноль как же? спросил я.) Арабские происки, парировал он. Это вообще не число. (Но это наша бесконечность. С нее мы начинаем и ею заканчиваем. Он улыбнулся. И сложил пальцы нулем — популярная мудра, говорящая о том, что все идет или прошло как полагается, или о том, что ничего и нету.) 9, сложенное с самим собой, дает 18, а помноженное на себя самого — 81. С лица и с изнанки, зеркальность. Составляющие их однозначные, как видишь, в сумме снова приносят нам 9.

А знаешь ли ты, что простые числа гораздо удивительнее четных и нечетных? (Откуда же мне знать.) Это прерывная, произвольная и все еще не завершенная серия. Да ее и невозможно завершить. Только великие математики и великие маги находят простые числа — или могут их найти.

(И как в эту компанию затесался Арсенио Куэ?)

Я тебе покажу настоящее идеальное число. (Он сделал паузу и посмотрел на меня.) Согласись, странно, что почти на всех пишущих машинках, на твоей тоже, я точно помню, знак № стоит над 3, как бы говоря: вот оно, Число, истинный Номер. А вот великий квадрат.

(Он театрально взмахнул салфеткой, разложив ее на столе, и выудил у меня из кармана ручку. И начал рисовать цифры.)

(Остановился. Я подумал, сейчас будет складывать.)

(Оторвался от рисунка и взглянул на меня. Все простые числа, сказал он.)

(Будем надеяться, оно не так пьяно, как ты, заметил я. Иначе при малейшей неосторожности, как говорит Эрибо, нам придется сражаться с бесконечностью.)

(Стабильности тебе, пропел с улыбкой Куэ, и мне.)

(Он торжествующе оглядел салфетку, как будто сам придумал или все еще придумывал этот числовой квадрат.)

Вот, получи. Волшебный квадрат. Он не хуже круга, предупредил Куэ и подождал, пока я спрошу почему. (Почему?) Потому, что как ни складывай, у тебя всегда выйдет 15. По вертикали, по горизонтали и по диагонали. Обрати внимание, что сумма однозначных, составляющих 15, то есть 1 и 5, равна 6, последнего числа в этом квадрате, а остаток при вычитании дает первое, 4.

Как видишь, нуля нет. Это свидетельствует о том, что исторически квадрат предшествует арабам; раньше его записывали буквами, которые обозначали числа. Для меня это квадрат жизни.

(Я хотел сказать ему, что он поздний эвклидианец, но знал, что ответит он как ранний пифагореец.)

Отрекись от своего небытия. От нуля.

Алеаторная литература

(Я выступил с возражениями — как и многие на моем месте: но таков уж я; восстаю против того, что перед глазами, даже против собственного отражения в зеркале, — упрекнул его за излишнее, слепое увлечение числами, на что он ответил, декламируя:)

Я верю лишь в неясности

Лишь однозначности мне смутны

Сомнения мои лежат в одной уверенности

Я знанья добиваюсь жребием

И выиграв все, пораженный, удаляюсь

Франсуа ВийонБаллада

Поэтического состязания в Блуа

(Вот это да, вот это литература. Так я и сказал ему?)

Нет, литература — это Возможность Шедевра: Вот бы написать «Красное и черное» заново, страницу за страницей, строчку за строчкой, фразу за фразой, слово за словом, букву за буквой. И даже расставить точки и запятые там, где раньше стояли точки с запятыми, избегая этих первоначальных знаков препинания как огня. Поставить все точки над «i» (и над «j», подумал я) над «i», не потеснив первых точек. Тот, кто проделал бы это и написал совершенно иную книгу, такую же, но другую, создал бы Шедевр. А тот, кто подписал бы эту книгу (Пьер Менар, перебил я — Арсенио не обиделся, просто сказал: Ага, вот и ты тоже так подумал!) именем (он сделал борхесовскую паузу) Стендаля, создал бы Абсолютный Шедевр.

(Чертеж, нарисованный симпатическими чернилами.)

Нет. Никаких программ. Единственная возможная для меня литература — алеаторная. (Как музыка? спросил я.) Нет, там вместо партитуры будет словарь. (Я что, помянул Бустрофедона? Потому что он тут же оговорился:) Точнее, список слов без всяких правил, где сойдутся не только твой друг Эпикур с Авиценной, это как раз легко, потому что противоположности и все такое: с ними обоими сойдутся похлебка, револьвер или луна. Читателю вместе с книгой будут выдавать набор букв для заглавия и игральные кости. Из этих трех элементов всякий сможет составить собственную книжку. Кидай кости и все. Выпали 1 и 3 — ищешь первое слово и третье или четвертое или тринадцатое на худой конец — или все сразу, и читаешь в произвольном порядке, который отменит или усилит игру случая. Расположение слов в списке тоже произвольное, да и сам список тоже можно подбирать броском костей. И тогда, быть может, появятся настоящие стихи и поэт вновь станет творцом или хотя бы трубадуром, сиречь искателем. Слово «алеаторная» перестанет быть просто пустым звуком или метафорой. «Alea jacta est» значит «жребий брошен, кости брошены», как ты, я подозреваю, знаешь.

(Н-н-н-н-да, а как же ж, конечно ж, знаю, признался я. Почему бы не назвать это алеатаратурой?)

Получится Бустроффонада.

(Хм, а ведь у него есть похожая идея.)

Неужели? Что за идея? Я о ней слышал?

(Он разволновался или интересуется? Ты не думай, вы очень похожи. Бустрофедон считает, что книгу можно состряпать из пары-тройки слов, кажется, однажды он даже написал целую страницу одним-единственным словом.)

Его опередил Чано Посо, в сорок шестом году.

(Да ты что?)

Помнишь эту гуарачу, «Блям-блям-блям» Вот ее текст:

Что сказала бы на это Сенобия Кампруби?

Что сказала бы Ульдерика Маньяс?

Что, что сказала бы на все это Бригидита Фриас, Фригидита Бриас, как ты ее называешь?

«Но годы и тебя не обратили в золу и в землю, в пепел, дым и прах».

Как убить слона: аборигеновский способ:

В Африке не так уж много рек, достаточно глубоких, чтобы громадной зверюге приходилось переплывать их. Не в пример чаще встречаются стада, преодолевающие водные преграды вброд. Подчас вода не доходит и до колена (слону), но иногда покрывает с головой. В таком случае они идут по дну, выставив наружу хобот, словно дышащий перископ.

Честные африканские охотники, не браконьеры, вовсю пользуются тем моментом, когда слон переходит реку. Они привязывают к копью балласт и запускают этим копьем в несчастного водолаза с лодки. Хобот от тяжести тонет, и Де Олифант задыхается.

Спустя восемь часов (по часам можно не замечать: откуда там часы) под воздействием внутренних газов слон всплывает на поверхность, напоминая теперь загарпуненного кита, и африканские охотники забирают свою легкую добычу.

(Явно цитата. Где ж он мог ее откопать, этот метафизический Чарли Маккарти?)

Popuhilarity[95]:

Кто-то сказал, что слово «метафизика» так популярно потому, что может обозначать что ни попадя.

Паскал:

& Люди принимают за собственные достоинства то, что на самом деле — не более чем всеобщие достоинства. Этические суеверия.

& Когда некто заявляет: «Я не заискиваю перед сильными мира сего», он имеет в виду, что не следует заискивать перед сильными мира сего. Все мы льстим сильным и принимаем лесть слабых. Несмотря на еще одно лицемерное уверение: «Не люблю, когда мне льстят». Это единственное поразительное открытие Гегеля (я, Сильвестре, скорчил рожу ad hoc), отношения раба и хозяина, сложившиеся в незапамятные времена, настолько глубокие, что забываешь, что этот же человек сказал однажды: «Больше известно нам, чем неизвестно».

& Французы возводят в добродетель ясность ума, между тем это скорее порок: идеальное видение жизни, в действительности далеко не ясной. По крайней мере, в моей жизни (а только о своей я и могу судить более или менее со знанием дела) никакой ясностью и не пахнет.

Кое-кто видит жизнь логичной и упорядоченной, кое-кто, как мы, понимает, что она абсурдна и запутанна. Искусство (наряду с религией, наукой или философией) есть попытка пролить свет порядка на сумрак хаоса. Твое счастье, Сильвестре, что ты можешь сделать это с помощью слова. Или думаешь, что можешь.

& Жаль, что искусству так неймется подражать жизни. Кто считал, как часто жизнь копирует искусство?

Ничто не вечно, кроме вечности

& Смерть — возвращение к отправной точке, завершение круга, погружение в тотальное будущее. А значит, и в прошлое тоже. Хочешь, можешь подкинуть чего-нибудь из T. С. Элиота (он сказал чуть ли не «Тиеселия»), про «Time present and time past»[96], допустим, или эту твою любимую цитату из Гертруды Стайн.

& Смерть — продолжение жизни другими способами. (Или наоборот, сказал я.)

& Жизнь — не более чем открытая скобка, с нетерпением дожидающаяся, когда же ее закроют. Оттянуть Великое Пришествие (для тебя, Сильвйейтс, Великий Приход) мы можем, только открывая внутри новые скобки: творчество, игра, учеба, — или эти Великие Скобки, секс. (А вот сюда как раз подойдет про Великий Конец, сказал я. Он рассмеялся.) Вот такая орфография жизни.

& Смерть — великая уравниловка: бульдозер Бога.

& Невидимый тигр, говорят бирманцы. Для меня — невидимая машина, а не тигр. Мой невидимый кабриолет. Однажды я врежусь куда-нибудь, или Она собьет меня, или я на ста в час заверну от Нее на улицу вечности.

Знаешь байку про Патлатого и Смерть, креольский вариант Встречи в Самарии? Шел раз Патлатый и увидал Смерть, а она его не заметила. Зато услышал, как она говорит: «Сегодня я должна забрать одного патлатого». Тогда он кинулся со всех ног в парикмахерскую, побрился налысо и, сверкая плешью, довольный вышел на улицу. Мимо как раз проходила Смерть, которая уже все ноги стоптала в поисках патлатого, и при виде лысого сказала: «Чего уж там, раз мне не найти патлатого, заберу хоть этого плешивого».

Мораль: все люди смертны, но одни смертнее других.

& Фрейд забыл мудрое изречение другого еврея, Соломона: секс — не единственный движитель человека между жизнью и смертью. Есть еще один — тщеславие. Жизнь (и эту иную жизнь, историю) всегда больше двигало колесо тщеславия, чем поршень секса.

& Ортега (Хосе Ортега-и-Гассет, а не Доминго Ортега) сказал: «Я есть я и мое окружение». (Соломон бы сказал: «Я есть я и мое обрезание», — вставил я.)

& Злодеи всегда выигрывают: первым проиграл Авель.

& Неправда, что Бог помогает злым, когда их больше, чем добрых. Просто, когда собирается много добрых, они становятся злыми.

& Лучше быть жертвой, чем палачом.

& Рине, который все сводит к театру, утверждает, что зло не дает итога, злодеи превосходно держат первое действие, хорошо получается и второе, но вот в третьем их всегда ждет провал. Такой вариант «boy meets girl/boy looses girl/boy finds girl», как оно и бывает в жизни. По идее, у Шекспира — где по четыре и по пять действий — от злодеев живого место не должно оставаться. Но как же быть с жизнями, прожитыми за одно действие?

& Пороки убедительнее добродетелей: Ахав правдоподобнее Билли Бадда.

& Добро боится зла, а зло смеется над добром.

& Дорога в ад, может, и вымощена добрыми намерениями, но все остальное (топография, архитектура и декор) — заслуга намерений злых. А Ад как сооружение — это вам не жук чихнул. (Прочитать «Ад» как учебник по инженерному делу, С.)

& Зло — последнее прибежище добра. (И наоборот, сказал очень тихий пьяный голос.)

& Зло — продолжение добра другими способами (И наоб…ик… ик..!).

А мы, часом, не в начале все еще?

(Не знаю и никогда не узнаю, ибо тут я устал быть Платоном этому Сократу.)

XII

Я смотрел в аквариум. Там обитали еще какие-то безымянные рыбки, но их было не видно из-за непрерывного, одержимого, призрачного кружения ската, который подплывал к спрятанной в камнях лампе, показывая свой белый болезненный лик, и снова исчезал во мгле стоячей воды и снова появлялся, и так без конца. Довольно жестоко, подумалось мне, хотя неудивительно, как-никак это всего лишь рыба. Это скат-епископ, уточнил Куэлинней и добавил, что дольше месяца они в неволе не живут, даже в крупных водоемах, как и акулы, которые ложатся на дно, отказываются плавать и умирают от удушья. Бред природы, рыба утонула. Акулы и скаты — не рыбы, просветил меня Куэ. Я поблагодарил его за доклад о жизни скатов и возблагодарил жизнь за скатов, за жестокое существование ската в сосуде смерти, потому что позабыл об Арсеницше Куэ и вспомнил графа Дракулу, незабываемого Белу Лугоши, я узнал его в биении широкой мантии епископа и в его мертвенно-бледном лице иностранца и в этой мании сновать от света софитов к тени, и увидел прекрасную и зловещую Кэрол Борланд в «Знаке вампира» рядом со стариком Белой (Бела с белой, сказал бы Бустрофедон) сквозь романтичную паутину, вот он спускается по барочным ступеням к уютному готическому окну, на мгновение замирает, любуясь жертвой, как нарочно уснувшей прямо под портьерами в духе эпохи романтизма на диване ар-нуво, и, не заботясь об этом эклектичном безумии, впивается в манящую белизну шеи: плоть обетованная, ходячий банк крови, предмет обожания и мучений, способный составить счастье Божественного Старца, огромного, дряблого и алчного, запивающего сукровицей попкорн из человеческой печенки на своем утыканном гвоздями месте в кинотеатре «Шарантон», а когда епископ вновь проплывает по своему подводному собору, я вижу вдвойне бессмертного, неимоверно коварного Лугоши, пришедшего в ужас при виде распятья, и в том же кадре воспоминания — моего дядю, который в приступе ярости и богохульства после семейной ссоры порвал цепочку с крестиком, растоптал ногами и зашвырнул во двор, а после, вернувшись вечером из кино с «Вампира», бродил, будто Безумный Профессор, по всему двору с фонарем, — горбатый Диоген-католик, Диоген-полуночник, — искал крест по всему свету, по всему саду-огороду и, пока не нашел, не лег спать, и той темной ночью во дворе ничего не случилось, хотя я с кровати проглядел все глаза, да если бы и прошмыгнула какая-нибудь тварь, где уж там было увидеть, ночь выдалась такой темной, какими и бывают только безлунные, черные ночи в деревне, но в полнолуние, когда цветет аконит, оборотень рыщет повсюду и сеет страх, он бежит по галерее, по длинному проходу в лунном свете, и всякий раз, оказываясь в тени колонны, становится чуть больше волком и чуть меньше человеком (отличная кинематографическая идея в эпоху, не знавшую еще последовательного размывания картинки, фокус: Лон Чейни, сын, превращается в хищное чудище), стремглав мчится сквозь сад, пролетает по нему, как шальная стрела, перемахивает через изгородь, исчезает в лесу и там, среди бледных древес, в роковом свете луны на роковой поляне настигает Нину Фох, бросается на нее и убивает. А может, сначала насилует? А может, после? Или, способный на убийство, он оказался бессилен в любви? Откуда детям знать. Взрослый волен думать, что подобные мифы — фантазии на тему импотенции: по традиции, начиная с Кинг Конга, монстр непременно похищает героиню, а потом не знает, что с ней делать, и весь любовный порох изводит на залпы вздохов и стенаний. Ребенок, этот мальчуган, так похожий на меня, переживающий изысканную муку, сидя в кинозале, видит лишь белое, прекрасное, недвижимое тело Нины Фох. Нет же, не Нины Фох, ибо и сама она — волк, оборотень, волчица, Волчина Фокс, так же как великолепная, миниатюрная, ловкая Симона Симон — женщина-пантера, что бродит в тишине у бассейна с теплой водой в галерее/гинецее спортивного клуба, оставляет халат у бортика и будоражит автоматические двери своим невидимым присутствием, проходит между кассами, черная, кошачья, дикая, сверкая глазами, соблазняя Кена Смита и роняя слюну изо рта, полного клыков и дыхания хищницы, которым она целует Кена Смита, а ее наманикюренные когти ласкают, оглаживают, вцепляются и выцепляют куски, разрывают влюбленную душу и вожделеющую плоть бедняги Кена Смита, и нечестно, просто безобразие, что у такой куколки и такие царапучие повадки, а еще до ужаса жалко несчастную девочку-мексиканку в «Возвращении женщины-пантеры», мало того, что она совсем бедная, так ее еще и посылают в лавку непроглядным приграничным вечером, и вот она уже возвращается, уже почти дома, долго, охваченная ужасом, брела она одна-одинешенька по безлюдным улицам, а следом за ней, все ближе и ближе, шаги мягких лап, она шагает быстро, быстрее, еще быстрее, еще, срывается на бег, бежит бежит бежит и подбегает к дому, стучит стучит стучит, и никто не открывает, как в кошмарах, и шаги оборачиваются черным, злобным, свирепым присутствием, и зверь разрывает ее на части перед несправедливо запертой дверью, на дереве остаются жуткие следы когтей, стынущая кровь невинным ручейком сбегает по убогому крыльцу, меж тем черная вероломная хищница удаляется, и ее черное естество — под защитой ночи и сценария, и, когда я пришел в кинотеатр «Актуалидадес» 21 июля 1944 года, в разных концах зала сидело человек восемь или десять, но мало-помалу, сами того не замечая, мы сбились в одну кучу и к середине фильма превратились к клубок вытаращенных глаз, заломленных рук и натянутых нервов, сплоченных изысками подложного ужаса кинематографа, и в «Радиосине» 3 января 1947 года, когда давали «Нечто из другого мира», все пошло так же, но сам страх, который чувствовал я или все сгрудившиеся в центре зала люди, был какой-то другой, теперь-то я знаю, менее первобытный, более современный, почти политический, он возник с самого начала, когда ученые и летчики и зрители — все мы, неугомонные искатели приключений, — старались определить размеры объекта, который упал с неба и оказался закован во льдах, выставлен в аквариуме, в полярной витрине, и все мы забрались на него и с бортов окинули его взглядом и увидели, они, мы, я увидел, что он круглый и похож на тарелку, что это не что иное, как космический корабль. Они!!!

Хорошо все-таки, что снаружи еще день.

XIII

Мы долго пили. Куэ ушел в туалет, но вот стоят рядком шесть его пустых бокалов, а седьмой пуст наполовину. Эх, Майито Тринидад! Как-то раз мы с Джессе Фернандесом заходили к нему, в его комнатушку в многосемейном доме, хотели сделать портрет, и он провел для меня тайную церемонию, раскинул в темноте раковины, даже в полдень в комнате стоял полумрак, лишь одна свеча освещала каури в этой афрокубинской вариации орфического ритуала, и я помню его три совета мне в память о легендах, об африканских, ныне уже кубинских тайнах племени. Три. Журналист (писателей на Кубе нет: нет такой профессии, сообщила мне библиотекарша из Национальной библиотеки, когда я заполнил бланк для получения книги и в графе «профессия» написал это ругательное слово: «писатель»), журналист, не давай никому писать твоей ручкой (я всегда все печатаю на машинке), вот и печатать не давай, не позволяй причесываться твоей расческой и не оставляй недопитым бокал, даже если собираешься допить потом. Так он мне сказал. Тем не менее на столе по-прежнему стоял наполовину полный или наполовину пустой бокал, а Арсенио Куэ все не было. Он-то ни в какую магию не верит, кроме колдовства циферок, сумм и наипоследнейшего числа, вот и теперь, перед тем как отчалить, он сложил тысячу девятьсот шестьдесят шесть и получил, как всегда, двадцать два, и снова принялся складывать так и сяк, и в результате получил количество, которое провозгласил окончательным: семь — в его имени как раз семь букв. Я счел необходимым сказать, что не видел еще имен, которые бы сперва растягивались до двадцати двух, а после съеживались до семи букв, это уже и не имя вовсе, а какой-то аккордеон. Вместо ответа он встал и вышел в туалет.

Мы все спорили, спорили и опрокинули по шестому коктейлю, потому что разговор сам по себе, без посторонней помощи, зашел о том, что Куэ называл Темой, и на сей раз это был не секс и не музыка и даже не его незавершенные пандекты. Думаю, что въехали мы в эту бодягу на обрывках слов, призванных задать, но упорно не желающих задать вопрос, главный вопрос, мой вопрос. Куэ, однако, и вправду насел на меня с вопросами.

— Так кем же суждено мне быть? Еще одним посредственным читателем? Переводчиком, предателем?

Он не позволил мне ответить, дав отмашку рукой, — постовой на перекрестке беседы.

— Не будем вдаваться в детали и тем более боже упаси, в имена. Оставь это Сальвадору Буэно или, — я знаю, ты Латинист, выросший на «Нашей Америке» и всех этих поувядших рыцарях и мучениках нашей литературы, — оставь это Андерсону Имберту, или Санчесу, или его заместителям. Но я, Арсенио Куэ, считаю, что все кубинские авторы, все до единого, — «единоГо», произнес он, и разнеслось влажными от рома отголосками, — ну разве что кроме тебя, и я делаю это исключение не потому, что ты тут передо мной, ты же знаешь, а потому, — Ну и не сзади же, вставил я, — что смутно чую, так оно и есть, — я сказал «спасибо». — Не за что. Но постой, пусть сейчас будет скобка или музыкальная пауза, или биение хронометра. Все остальные в твоем поколении — просто неврубающиеся читатели Фолкнера и Хемингуэя и Дос Пассоса, а кто чуть получше соображает — Страдальца Скотта и Сэлинджера и Стайрона, если ограничиться писателями, начинающимися с «С». — Начинавшими в СС? — переспросил я, но он не расслышал. — Есть еще совсем бестолковые читатели Борхеса, кто-то читает Сартра, да не въезжает, кто-то не въезжает в Павезе, а все равно читает, и все они читают, но не въезжают и не чувствуют Набокова, — сказал он. — Что касается других поколений, если тебе угодно, могу сказать «Хемишуэя и Фолкнера» вместо «Фолкнера и Хемингуэя» и добавить Хаксли и Манна и Дэвида Гетеро Лоуренса и до кучи, это же наша национальная метафора, чтоб забить, так сказать, лавочку, подкинь еще Германа Гессе, бог ты мой, Гиральдеса, — так он и сказал, не Гуиральдеса, — Пио Бароху и Асорина и Унамуно и Ортегу и, может, еще Горького, хотя он пришелся на период без писателей, то есть на еще одно республиканское поколение. Что там остается? Кое-какие отдельные имена, например…

— Ты же сказал, имен не станешь называть.

— Сейчас так надо, — без запинки пояснил Куэ и немедленно продолжил: — Из твоих, из твоего поколения достоин внимания, допустим, Рене Хордан. Если откажется от этой игривости, которую так щедро выказывает в кинокритике, и поменьше будет поминать Пятую Веню и «Нью-Йоркер». Из более раннего, невзирая на недоразвитость прозы, в общем, заслуживает спасения кто-то типа Монтенегро, его «Мужчины без женщины», пара-тройка рассказов Лино Новаса, он, кстати, великолепный переводчик.

— Лино? Да брось ты! Ты не читал, как он сделал «Старика и море»? На первой же странице как минимум три грубые ошибки. Мне совестно стало дальше искать. Ненавижу разочарования. Любопытства ради я заглянул на последнюю страницу. Там он уже доходит до того, что превращает африканских львов из воспоминаний Сантьяго в «морских львов»! Считай, в моржей. Хуевых.

— Можно я договорю. Ты прямо как сенатор от оппозиции. Я все это знаю и помню, у Госса он переводит «vessels» как «стаканы» вместо «парусников», так что у входа в порт Алжира берберских пиратов поджидают двести стаканов.

— Самый массовый и свирепый тост в истории мореплавания.

— Да, но не забывай, он первопроходец в использовании народной речи. Я и переводчиком-то его назвал больше иронически, Фолкнера и Хемингуэя он все же хорошо подогнал под испанский.

— Под кубинский.

— Под кубинский так под кубинский. В порядке, который можно назвать анахроническим, следуем дальше и, кроме Лино и Монтенегро и пары кусков из Каррьона, больше, честное слово, никого не видим. Пиньера? Не хочу говорить о театре. По понятным причинам, которые всегда непонятнее всего.

— А Алехо? — спросил я, увлекшись игрой и разговором.

— Карпентьер?

— А что, еще какой-то есть?

— Да, Антонио Алехо, художник, мой приятель.

— Есть же ведь еще Карпентьер, фиалка или орхидея на ринге. Да, Алехо Карпентьер.

— А это последний французский романист, пишущий по-испански, их ответ Эредиа, — он произнес «Эредиа».

Я рассмеялся.

— А что ты смеешься? Типично для Кубы. Любую истину здесь приходится обряжать в шутовские наряды, чтобы ее приняли.

Он умолк и залпом допил дайкири, в качестве точки. Можно выпить точку? Бывает же вермишель-буковки. Я решил связать начало и конец, чтобы разговор вышел удачным.

— Так чем же ты займешься?

— Ой, не знаю. Ты не переживай. Что-нибудь да наклюнется. Одно я знаю точно: не собираюсь мнить себя писателем.

— Я в смысле, где будешь работать.

— Это другой вопрос. В настоящее время я живу, выражаясь твоими словечками, благодаря физическому и экономическому явлению под названием «денежная инерция». Денег хватит до, учись, Предела хо-Роша-го, если мои карманы и я сам перенесем давление атмосферы и период усталости металлов, в особенности опасный для металлов драгоценных. Я выживу в космическом полете, если сменяю все на тугие слитки; давно известно, золото выносливее медяков.

Я улыбнулся. От коктейля Куэ понесло к истокам. Сейчас он говорил на диалекте Кодака и Эрибо и Бустрофедона, вместе взятых.

— Я знаю, к чему ты клонишь, — заявил он, — а значит, знаю, куда мне клониться.

— Я не только о твоем пути.

— Да о чем тебе угодно. Я заранее знаю. Но процитирую кое-что в предпоследний раз. Ты помнишь, откуда это, — он не спрашивал, а утверждал, — «C’est qu’il у a de tragique dans la Morte, c’est que elle transforme notre vie en destin».

— Известнейшая цитата, — ответил я с Ехидством. В такие минуты я люблю быть не один.

— На самом деле, нет никакого пути, Сильвестре. Есть только инерция. Множество инерций или одна, непрестанно повторяющаяся. Инерция и пропаганда да иногда кое-какие проценты. Вот она, жизнь. Смерть не есть судьба, но превращает наши жизни в судьбы. То есть в конечном итоге она таки да, судьба. Что, не так?

Я кивнул, но неудачно, увело в сторону. От градуса, не от поддакивания.

— В конечном итоге. Мудрость наций. Следуя этой этиловой майевтике, задам вопрос: в таком случае разве не всякая судьба есть смерть или Смерть, если тебе по нраву громкие слова, à la Мальро?

Тут он притормозил и сказал, Друг повтори официанту. Или хозяину.

— Любопытно, как это фотография тем сильнее искажает реальность, чем точнее ее схватывает.

Только к концу предложения, как по-немецки, я понял, о чем это он, угнавшись за его взглядом, мне удалось свести речь в ничью, провести зигзаг от его глаз к фотообоям в глубине бара. Домина Вин «Ялес». Дымина свинья лес. Долина Виньялес.

— Заметь, на первом плане балкон. И заметь, «первый план» — на первом плане в системе ценностей Кодака и иже с ним. Но сейчас, именно сейчас балкон и пальмы и крутые холмы и небо на заднем плане и далекие облака — одно. Единая реальность. Реальность фотографическая по отношению к реальности Виньялеса. Иная реальность. Нереальность. Метареальность, выражаясь твоими терминами. Вишь, как фотография преобразуется в метафизический феномен?

Я задумался о его пандектах, о моде на слово «метафизика» и о том, что не хватает разве что Кодака, чтобы он молча кивнул в знак согласия. Кодак, он же Кадок, как его окрестил Бустро. Где же Он, пусть дует сюда и поднимает нас на смех, бранит нас, бронит нас, бромид нас. Существует ли лимб для насмешников? Или он в Бустреисподней? А иначе где? На небе? В этих частичках пыли, фиксирующих, как химикаты Кодака, голубизну, все еще в плену земного притяжения? Или за Пределом Роша, где шкаф, привезенный с земли, разлетелся бы на тысячу кусков? Но Бустрофедон, он же не шкаф и не душа. Душкаф тоже бы разлетелся за Пределом Роша? Неужели Бустрофедон стал мячиком твердого газа и катится в межзвездном хладе? Я часто думаю, не в эту минуту, но вообще часто думал о родине душ, где они обитают, духи и привидения. Кто знает, может, я уже разгадал загадку, благодаря современной физике и астрономии? Не впервой физике питать метафизику: см. Арист-Отель, алхимики, Раймунд Люли-люллий, Ты-я-р де Шар-дан: но и поныне этот факт приводит меня в восхищение. Где лежат эти запредельные пределы, Невер-ланды, Леты, я узнал из заметки об астрофизике в «Картелес», где говорилось о скорости света и об относительности и упоминалась зона, близкая к земле, газообразная магма, где свет достигает необычайных, выше максимума, скоростей: последний рубеж, тотальная скорость, метафизический абсолют, открытый физиками. Эта статейка и один почти пустяк оказались как-то, давно уже, бок о бок в машине Куэ: я ехал и размышлял о заметке и увидел на лобовом стекле, на восьмидесяти, потому что Куэ только что или чуть раньше заметил, мол, с точки зрения звука мы еле плетемся, а я ответил, для того, кто перемещается со скоростью света, мы вообще не двигаемся, ему понравилось, и я увидел пузырь и стал думать о том, как свет летит на превышающих его скоростях, и о том, что для корпускул, путешествующих на таких скоростях, их коллеги из солнечного луча, должно быть, еле плетутся и что, возможно, существуют иные, еще более высокие скорости, с чьей точки зрения корпускулы стоят на месте, и, размышляя так, на манер китайских шкатулок, я почувствовал головокружение, как при падении в пустоту, на скорости большей, чем осознание падения. Тогда-то, именно в тот миг (который я никогда не забуду, для чего и записал все это по приходе домой) я увидел пузырь на стекле. Не знаю, известно ли вам, тем, кто по ту сторону страницы, что лобовое стекло состоит из двух прозрачных пластин одинаковой толщины, разделенных невидимым пластиковым листом. Окно не перестает быть проницаемым для глаза, невзирая на некоторую матовость целлюлозы. Все три листа сдавливаются с сопротивлением, в десять раз превосходящим рассчитанное для конечного стекла как предел безопасности. Так вот, в эту однородную по виду и по сути поверхность проникла малая толика воздуха — испарение, дыхание, тысячная частичка вздоха — и превратилась у меня на глазах в пузырь. Я, разумеется, тут же вспомнил о Лавкрафте и его великих древних и о газообразной магме и опять о скорости света. Может, эфир населен призраками, пузырьками «последнего издыхания» в великом пузыре пустоты? Может, этих пузатых лошадок и седлают корпускулы света для своих процессий? Мне сдается, тут столько же материи для раздумий, сколько бессодержательности для верований. Последняя гипотеза: магма состоит из вновь прибывших душ, а вот пустота, космический эфир принимает давнишних духов, заброшенных в его просторы метафизическим Пределом Роша. А что, если наш Бустрофедон, Наштрофедон в комическом эфире? В серьезной части гипотезы, в спектре (неплохое слово), в тяжелом спектре я вижу газообразные останки Юлия Цезаря Куэ, взыскующие Ее невидимого носа, Ее, Клеопатрайши, Платона, сущностного духа во главе симпосия сократовских не теней, но шаров, бледно-дымчатую Жанну д’Арк, горящую в пренелепом огне, почти невредимого Шекспира в пузыре риторических обстоятельств, Сервантеса, лишенного воздушной и ладной шуи, как сказал бы Гонгора, газом въющийся рядом и обволакивающий невесомую руку Веласкеса, который тщится черным светом написать звездную пыль, влюбленный прах Кеведо, а ближе сюда, гораздо ближе, почти с моей стороны границы, кого же я вижу? Это не самолет и не сумрачная птица, это Супербустрофедон летит в собственном свете и говорит мне на ухо, на мое телескопическое ухо, Давай ко мне, когда соберешься, и делает дурные знаки и шепчет ультразвуковым голосом, Тут есть на что посмотреть, это лучше, чем алеф, почти лучше, чем кино, и я уже изготавливаюсь прыгнуть, раскачиваясь на трамплине времени, когда земной оклик Куэ выбрасывает меня в жизнь.

— Что, не так?

— В фотографиях тебя смущает статичность. Они не двигаются.

Он издал глухое хмыканье. А бывают слышащие хмыканья? Тупость наций. Глухое хмыканье. Когда я в омуте, я глух и нем. В тихом омуте черти воду пьют. Кто сеет яблоко, пожнет яблоню. Сверчок от шестка недалеко падает. Кто рано встает, тому в зуб не дают. Дареному коню Бог подает. Черт возьми, нам нужна революция пословиц. Исчерпывающий сборник. Десять присловий, тронувших председателя Мао. Солдаты с высоты этой фразы двадцать веков смотрят на вас. Мудость наций. Призрак бродит по Европе, это призрак Сартра, Сталина. Преступление, сколько свобод вершатся твоим именем! О человеке следует заботиться так же, как о дереве. Готовьсь! Цельсь! Тимммберрр! Лишь правда облачит нас в мужскую тогу. Лишь баба облегчит мужское туго. Что, не так? Что, не так? Что не так.

— ЧТО, НЕ ТАК? Я тебе, блин, о жизни толкую, а ты со своими фотографиями.

Из глубины бара донесся свист.

— А ну заткнуть чайник, — заорал Куэ.

— Сильвестре Чайник, к вашим услугам, — представился я, Сид Примиритель, вслух, но ни перед кем.

— Я о жизни тебе говорил, старик.

— Все равно мог бы потише, мон вью.

Явный признак алкоголизимы. Гальванизация французского. Вольт вскрывает батарейку, а оттуда спиртяга. Сколько ампер у ма мер? Сикст Ампер — французский ученый испанского происхождения. Первоначально фамилия звучала как Амперес. Его дед, Грампер, бежал во Францию, перешел Пиренеи верхом на слоне в поисках Свободы (статуи) и скончался в Париже. Ом у Soit qui мани pense[97]. Ишь чего выдумают, изобретатели! сказал Унамуно при виде беженцев-Амперов, семенящих через страну басков Энциклопедия «Испания».

— Уже и слова сказать нельзя в этой стране.

— Орать нельзя.

— Епть, важна не форма, а суть. Что говорится.

— Ты вроде как не хотел о политике говорить?

Он ухмыльнулся. Рассмеялся. Посерьезнел. One two three. Помолчал немного. Свист возымел действие?

— Ты гляди-ка, ко мне только что пришло решение.

Я глянул, но никакого решения не увидел. Увидел мохито и семь бокалов из-под дайкири. То есть шесть пустых и один полный.

— Я вижу два.

— Нет-нет, — сказал Куэ, — решение одно.

— У тебя в глазах все половинится. По антипьяни.

— Это решение всех моих проблем. Единственное.

— Ну, не томи, какое?

В волнах алкоголя он подплыл ко мне и очень тихо сказал на ухо:

— Я ухожу в Сьерру.

— Вечернее шоу уже кончилось, ночное еще не начиналось. Там сейчас закрыто.

— Да в Сьерру, а не в «Сьерру».

— На село потянуло?

— Нет, черт, я в горы ухожу. К повстанцам. Партизанить.

— Что?!!

— К Фиделю, Верному.

— Ты пьян, братишка.

— Не, серьезно. Пьян-то пьян. Панчо Вилья всю дорогу не просыхал, а вот поди ж ты. Ради бога, я тебя умоляю, не оглядывайся посмотреть, не войдет ли сейчас Панчо Вилья. Я серьезно говорю. Ухожу в горы.

И стал вставать со стула. Я ухватил его за рукав.

— Обожди. А платить.

Он раздраженно стряхнул мою руку.

— Щас вернусь. Я в толчок, по-нашему, по-сельски пи-пи-рум.

— Ты спятил. Это же все равно что Иностранный легион.

— Толчок?

— Да какой в жопу толчок. В горы идти, воевать. Считай — завербоваться в Иностранный легион.

— Это будет Отечественный легион.

Продолжай в том же духе и кончишь, как Рональд Колмен. Сперва сплошной Beau Geste, потом возомнишь себя Отелло, и не успеешь оглянуться, как ты уже и в кино покойник, и в жизни покойник, и повсюду ты покойник.

«Глубинный мертвец, изначальный мертвец, мертвый мертвец. Определенный, бес, бесповоротный, окончательный мертвец». Продекламировал он конголезским голосом Николаса Гильена. Я подхватил: Кто же я? Гильен Бангила, Гильен Касонго, Николас Майобме, Николас Гильен Ландиан?

— «Вот так загадка меж вод!»

— Какая, к черту, загадка, тоже мне: сфинкс, припаркованный у генеалогического дерева! А в паспортный стол не пробовал этот Николас зайти?!!

— Имя мне дайте! Имя мне — Дайте! Имя мне — Данте! Имя мне — Денди!

— Вот так загадка промежвод! Кстати, о водах, мне необходимо отлучиться к писсуару или ссальнику, как еще его можно и должно называть.

— Ты отлучен.

Он снова начал сход с Эвереста своего высокого табурета, но передумал. Повернулся ко мне и пронзительно свистнул; я решил, подзывает официанта, но тут он горизонтально поднес указательный палец к вертикальным губам. Или наоборот?

— Тс-с-с-с-с-с-с-с. 33–33.

— Опять каббала?

Сейчас занудит, один да один — два, а еще одиннадцать, а одиннадцать на два — двадцать два, а на три — тридцать три, а тридцать три да тридцать три — шестьдесят шесть, идеальное число. Арсениострадамус. Но вместо этого он опять зашипел.

— Тс-с-с-с-с-с-с. 33–33. Стукач. Эс-ай-эм.

Я огляделся, но никого не увидел. ШпионсКуэя мания. Ну да, один из официантов, переодевшись из формы в обычную одежду, шел к выходу, к каналам.

— Брось, это всего лишь венецианский камерьере.

— 33–33. Он маскируется. Вот сволочи. Их обучают в гестапо и в Берлинском ансамбле. Асы переодевания и двуличия. Профессионалы, мать их.

Мне стало смешно.

— Да нет, старик. Уж лучше каббала, нет тут никого из разведки.

— С-с-с-с-с. Не выдавай нас.

— Тогда уж СС. Шутцштаффель.

— Хоронись, хоронись.

— Что? Лучше закамуфлируюсь. Под хамелеона.

— Предоставь это мне. Я король притворства. Актер at large. Известно ли тебе, что, будь я Стендалем, меня читали бы до 1966-го? Это мой счастливый год.

Ну вот, что я говорил? Сейчас начнет рассказывать, что тысяча девятьсот шестьдесят шесть — какого хрена, однако, он так долго не идет из туалета. Иду, пошел его доставать. Он смотрелся в зеркало, он вообще этим увлекается. Однажды я застал его глядящимся в стакан. В мой стакан. Ладно еще хоть зеркало, как и туалет, общественное. Тоже мне, Нарцисс, переводит ртуть почем зря. Я поставил ему на вид. Он ответил цитатой из Сократа, которому, как и Марти, до всего было дело. Сказал, что он, Сократ, сказал, что в зеркала нужно смотреться. Если ты хорошо выглядишь, лишний раз убеждаешься в этом. Если плохо — успеваешь исправить. А если все непоправимо плохо, как у меня? Сократ не знает. Куэ тоже. Не забудьте про мой вопрос. Пойду-ка отолью-ка. Нарцсенио Куэ все еще пребывает у своего вертикального ручья. Но, роняет он, знаешь ли, у зеркала я хочу узнать, не как я выгляжу, а есть ли я вообще. Я ли это до сих пор? Вдруг в моей коже — кто-то другой? Береги кожу, говорю я, это твой фронтиспис, по-нашенски вывеска. Есть ли я, здесь ли я. Здесь ли я. Это эхо, эхуэ, ЭКуэ, Экуэ? Стекловидная ромашка с ртутными лепестками: знаю/не знаю, знаю/знаю. Ты там, спрашиваю я. Да, говорит, тут. Нахожусь. Но вопрос, являюсь ли я? Во всяком случае, блевал тут не кто-нибудь, а я, и указывает в угол толчка. Но вопрос: я ли наблевал? Он ли, метнул ли? Смотрю в угол, потом оглядываю его с головы до ног. Выглядит безупречно, во всяком случае. Бессердечно, сказал бы Бустрофедон, если бы мог смотреться в зеркало. А как же Дракула? Он-то откуда знает, что он есть, находится, существует? Вампиров же не видно в зеркале. Как же старикашка Бела расчесывался на прямой пробор? От этих мыслей меня начинает тошнить. Можно мне сблевать? Конечно, разрешает Куэ, это всякому можно, было бы чем. Отправляюсь в продезинфицированную — беззастенчивое вранье — кабинку. Как-то раз я писал на лед во «Флоридите», знаменитом баре в Старой Гаване. Хемингуэй тут перепил. Перепила он привез с собой из Африки. Или из Чикаго. Теперь негр-уборщик бара в толчке — или толчка в баре? — В общем, негр-уборщик барчка во «Флоридите» объясняет мне, мол, это от запаха, моча — мочун, говорит он, — бродить начинает на жаре. Вот так хемингвианец, из женского в мужское. Я расписываюсь на льду. Смотрю на бело-охряно-желтый сосуд, который похож на гитару, а на самом деле — э(б)олова арфа. Звучание ей сообщают ветры. Не блюется. Сую палец в рот. Не блюется все равно. Сую палец в рот. Никак не сблевать. Вытаскиваю палец. Может, мне нечем? Наверняка, тошнота была сартровской. Философия, филоссуфия. Выхожу. Смотрюсь в зеркало. Это я смотрю на себя из Зазеркалья? Это мое Альтер Эго? Вальтер Эго? Улисс в Стране Поэтесс? Что сказала бы об этих ужимках Элис Фэй? Alice in Yonderland. Alice in underlandia. Aliciing in Vomitland.

— Знаешь, в чем твоя беда? — спрашиваю я Арсенио Куэррола, который хочет выйти из туалета, но не находит подходящего прохода.

— Ну, в чем?

— Ты устал вырастать и уменьшаться, взбираться, спускаться, бегать, а еще устал от того, что повсюду, куда ни плюнь, толкутся кролики и командуют.

— Какие еще кролики?

Он устремляет пытливый взгляд мне под ноги.

— Кролики. Они болтают и смотрят на часы и что-то все время устраивают и всем командуют. Современные кролики.

— Для белой горячки еще рано, для богов — уже поздно. Сильвестре, ебтвою. Кончай.

— Я серьезно говорю.

— Откуда знаешь?

— Мне Алиса сказала.

— Адела.

— Алиса. Это не та.

Но Бустер Куэ — почти что гений последнего слова. Он показывает на дверь, которую нашел-таки без посторонней помощи. На ней выцарапано сердечко. Со стрелой и инициалами (G/М), все как полагается.

— Реклама «Дженерал Моторс», — первым выпаливаю я.

— Нет, — стреляет он с бедра в яблочко, — путь к сердцу через кишечник.

XIV

Сказать ему сейчас или подождать еще? Может, он забудет свои повстанческие заскоки. Или уже забыл? Невроз. Осуществление ошибочных планов. Запудриваниемогзгов. Черт! Кто знает, ему ведь не слабо отправиться в Сьерру, Куэ — тот еще невротик. Выхожу, а он остается наедине со счетом, пусть раскуэшеливается. Мы сейчас в Сьерру? Снаружи — еще зеркала: море и пруд. Не давать ему смотреться в них, а то еще чего доброго свалится. Мальчишка швыряет плоские камешки в тихую воду, и они щелкают, планируют, прыгают, стукаются, подскакивают и наконец разбивают зеркало и исчезают в нем навсегда. У причала рыбак, не отбрасывающий тени, залитый светом, который Леонардо назвал бы вселенским, ловил с лодки. Выудил громадную, страховидную рыбину, чудище морское. Омерзительная рыба в моторной лодке. Кто ж это такая? Нарисовался Куэ. Он разговаривал сам с собой.

— Что случилось?

— What am I? A jester? A poor player[98].

A pool player?

— Да что случилось-то?

— Ничего, у нас в кармане не осталось ни гроша, как говорит д’Артаньян. Ни гроша, ни шиша, ни полушки. Ни цента. Зашибись.

— Что?

— Мы вылетели в трубу. Капут. Фини. Броукен. Нас обобрали. Я поскандалил с барменом. Все под себя гребут.

— Скажи лучше, работают локтями. Ортопедические метафоры.

— У тебя деньги есть?

— Немного.

— Как всегда.

— Да, как всегда.

— Не переживай. Ты в поле инерции бедности. Скоро все изменится.

— What are you? A sooth-sayer?[99]

— Perhaps, perhaps, perhaps[100]. Поется на музыку Освальдо Фарреса.

Иду к причалу.

— Арсенио, эта рыба как называется?

— А хрен ее знает. Я что тебе, натуралист? Натуралист на Рио-де-ла-Кот-Наплакал. Уильям Генри Куэ, он же Арсенио Хадсон. К вашим услугам.

— Что это за рыба? — спрашиваю уже у рыбака.

— Это не рыба, — встревает Куэ. — Это улов. Рыбы, как и люди, после смерти зовутся иначе. Вот ты Сильвестре, а помрешь, и — престо! — будешь труп.

Рыбак воззряется на нас обоих. Может, это сам Майк Маскареньяс?

— Это тарпон.

— Ватный тарпон, — уточняет Куэ.

Рыбак воззряется на него. Нет, это не Майк: вроде не бешеный и акул не ловит. Да и лагуна не тянет на Тихий океан.

— Не обращайте внимания, — говорю я ему, — он выпил.

— Нет, я не выпил. Я впил. Я это в зеркале заметил, смутно.

Рыбак собирает багры, гарпуны, снасти и удочки. Куэ внимательно изучает рыбу.

— Все, я понял. Это Зверь. Давайте ее перевернем, на другом боку, наверное, 666 написано. Зверь в фропиль, в профиль.

Я подхватываю его под руку, потому что он норовит споткнуться, рухнуть в воду или загреметь в кучу рыбы.

— Как ты считаешь, Сильвестре?

— Как ты считаешь, как я считаю? — отвечаю я, подражая Кантинфласу.

— Тебе не кажется, что это 666 — лекарство от венерических напастей? Пуля из волшебного серебра. Кол в грудь, сон днем.

— Ты, браток, по-прежнему пьян, — говорю я, все еще с кантинфласовским мексиканским акцентом.

— Вон этот вообще не просыхал…

— Панчо Вилья.

— Нет, твой тезка от музыки, Ревуэльтас, а смотри, чего понасочинял.

— Тогда не смотри, а слушай.

— Слушай, смотри, играй Сенсемайю.

Он принялся напевать, постукивать каблуком в доски причала. Гадюкуэ.

— Не хватает Эрибо, подыграл бы, — сказал я.

— Получился бы плачевный дуэт. А так я один плачевный.

Так оно и было. Но я ему не сказал. Иногда я умею быть тактичным. Он перестал приплясывать, я обрадовался.

— Сильвестре, в самом деле, не думаешь ли ты, что, если б знать, что наша судьба — стать навсегда, на веки вечные, вот этой дохлой рыбиной, мы бы изменились, не старались бы стать идеальными, а старались бы стать какими-то другими?

— Какой-то Тарпон Дориана Грея, — ответил я и почувствовал, как некстати. Таков уж он я: только что само понимание, а через секунду — бестактность. Что за характер: скорпион и лягушка, гений и образина, и т. д.

Он развернулся и зашагал. Вроде бы мы уезжаем. Как же так, этот пруд, эта лужа, эта фальшивая лагуна — наш предел ойкумены? Ан нет. Он дошел до другого конца причала и завел беседу с парнишкой, швыряющим камни. Куэ подсел совсем близко и то ли гладил его по голове, то ли шутливо трепал по уху. Демагогия. Диктаторы, матери и публичные люди всегда стараются показать, как хорошо они ладят с детьми и зверушками. Куэ способен приласкать и акулу, лишь бы нашлись свидетели. Он и чудище морское чуть не облобызал. Я едва различал его. Темнело во весь опор. Свет на скорости света летел во тьму. Полумрак, полубрак, брак. Я стал смотреть на Гавану. Над ней вроде бы висела радуга. Нет, облака, края облаков, пока еще расцвеченные солнцем. С причала моря было не видно, одно это зеркало — зеленое, синее, грязно-серое, а теперь почти черное. Город, однако, освещался не искусственным и не солнечным, а каким-то внутренним светом, Гавана сияла, лучистый призрак, почти что луч надежды в наступающей со всех сторон ночи. Куэ махал мне, подзывая; я подошел. Он показал мне камушек и сказал, что это она подарила, и тут только я понял, что это не мальчик, а девочка в шортах, которая уже шла прочь, оглядываясь, улыбаясь, чуть ли не подмигивая Куэ, медовым голосом благодарящим ее, и тут кто-то из темноты позвал: «Анхелита, иди скорей». Мне стало радостно и одновременно грустно, непонятно почему, и тут же я понял. Не люблю мальчиков, зато обожаю девочек. Я бы и сам не отказался поболтать с ней, она, наверное, забавная, почувствовать это вблизи. Теперь она уже уходила вместе с другой тенью. Отцом, надо думать.

— Гляди-ка. Там что-то написано.

Я не видел. Близорукий, слишком много читающий человек в сумерках всегда плохо видит.

— Я ничего не вижу.

— Бля, да ты слепнешь. Скоро кино сможешь смотреть только по памяти. — Я взглянул на него. — Прости, старик, прости, — тут же оговорился он, смутившись, и обнял меня за плечо. — Целовать не буду, ты не в моем вкусе.

Вот ведь человек.

— Кретина ты кусок, — сказал я.

Он рассмеялся. Знал эту невероятную кубинскую фразу. Ключ к закату. Это Грау Сан Мартин сказал: друзья мои, истинные друзья, Куба есть любовь; а то, что выше, он выдал в бытность свою президентом в речи, обозвал так политического противника. Батисту, само собой. Неужели человек убивает больше людей, чем время?

Мы побрели между пальмами, и я указал ему на Гавану, сверкающую, многообещающую городскую линию горизонта с небоскребами из извести, башнями из слоновой кости. Святой Христофор белый. Ее, а не город в Марокко и не рыбацкую деревушку на той стороне порта нужно было назвать Касабланкой. Я сообщил об этом Арсенио.

— Это выбеленные гробницы, Сильвестре. Не Новый Иерусалим, а Соморра. Или, если хочешь, Годома.

Не думаю.

— Но я люблю ее. Эту сочную белую спящую красавицу.

— Да не любишь ты ее. Да, это твой город. Но он не белый и не красный, а розовый. Это тепленький город, и живут в нем тепленькие. Ты тоже тепленький, друг мой Сильвестре. Ни холодный, ни горячий. Я и раньше знал, что ты не умеешь любить, а теперь понимаю, что и ненавидеть тоже не умеешь. Одно слово: писатель. Тепленький наблюдатель. С удовольствием сблевал бы тобой, да не могу, проблевался уже всем, чем мог. И, кроме того, ты все-таки мой друг, какого черта.

— И не забывай о духовном аспекте. Сейчас я Паганини, у меня волшебная скрипка, у меня бабки, капуста, башли, лавэ, бабло, тити-мити, любым из этих слов именуется ключ или Ключ.

— А как насчет убеждений? — глумится он. — У тебя что, совсем ничего святого? Have you no honor?[101]

«The best lack all convictions»[102], — процитировал я, и он не дал мне даже закончить: «While the worst are full of passionate intensity»[103], а сразу исправил:

— The Beast lacks all convictions, while the words are full of passive insanity[104]. Любишь «Второе пришествие»?

— Да, — отвечал я, думая, что он толкует о Йейтсе, — это замечательные стихи. Things fall apart, the center can’t be hold…[105]

— Меня больше вставляет третий.

— Что третий?

— Третий приход. Третье пришествие.

Он кинулся, в метафорическом смысле, к машине. У нас в деревне, когда я был маленьким, в такие минуты необузданного словоизвержения говорили: Пошла-поехала метафора. Риторика наций?

XV

Поднимался сиреневый бриз, и все вокруг становилось пурпурным, фиолетовым, багровым, сине-зеленым и черным, и Артурио Гордон Куэ включил фары и рассек встречный ветер на темные полосы, которые жались к парку и садам и мелькающим домам, четко вырисовывали ультрафиолетовые дорожные бордюры, мчались рядом с машиной, а потом отстали, верша ночь у нас за спиной; мы ехали на восток, и сумерки были просто нежнейшей голубой дрожью на горизонте и стеной таких же темных туч, не только потому, что солнце буквально кануло в море, а потому еще, что мы неслись к городу, пролетали под кронами Билтмора, съехали с дороги на Санта-Фе, покинули дикий запад на шестидесяти, на восьмидесяти, на сотне, и жадная ступня Куэ стремилась сделать из пути — бездну посредством скорости, ставшей уже ускорением, свободным падением. Он все падал и падал в горизонтальную пропасть.

— Знаешь, чем ты сейчас занимаешься? — спросил я.

— Еду обратно.

— Нет, старик, не только. Ты хочешь превратить улицу в ленту Мебиуса.

— Поясни, будь добр. Как тебе известно, я даже школу не закончил.

— Ну ленту Мебиуса-то знаешь?

— Не близко.

— Так вот, ты хочешь, двигаясь, попасть не в Гавану, а в четвертое измерение, ты хочешь, чтобы улица в бесконечности стала даже не крутом, а временной орбитой, твоей юлой времени, Брик Брэдфорд.

— Это называется «тотальная культура». От Мебиуса и пространственно-временного континуума к комиксам.

Я едва успел бросить взгляд на стрельчатый фасад университета Санто-Томас-де-Вильянуева, прошмыгнувший мимо бело-серо-зелено-ночным пятном.

— Полегче. Убьешь кого-нибудь ненароком.

— Разве что покой, Сильвестре. Покой и скуку этого вечера.

— Не дрова везешь.

— И в чем же мое преступление? Хотя знаю: в том, что я не сокол. Знаешь, как соколы занимаются любовью? Они обхватывают друг друга на головокружительной высоте и падают, слив клювы, входят в пике, заложники невыносимого экстаза, — уж не декламирует ли он? — Сокол после этого объятия взмывает быстро, гордо и одиноко. Быть мне соколом, а ремеслом моим пусть будет соколиная охота на любовь.

— Совсем бухой.

— Я пьян полетом.

— Бухой, как бухарь из распоследней тошниловки, и не надо тут сверкать литературными алиби. Ты не Эдгар Аллан Куэ.

Он заговорил другим тоном.

— Нет, я не пьяный. И не бухой. А даже если бы и был, позволь тебе заметить, я так лучше вожу.

Это походило на правду, потому что тут же он затормозил ровно настолько, чтобы светофор-близнец светофора у Мореходного клуба переключился на зеленый, словно увлеченный нашей инерцией.

Я улыбнулся ему.

— Это называется симпатическое действие.

Куэ согласно кивнул.

— Ты сегодня входишь в тандем физического помешательства, — сказал он.

На сей раз он притормозил мягко, потому что дорогу переходила свора собак на коротких поводках у троих типов в красной форме.

— Борзые на кинодром. Только не надо, прошу тебя, заявлять, что я — как они, гонюсь за воображаемым зайцем.

— Грубовато, зато на поверхности плавает.

— И не забудь про духовный момент. На меня никто не ставит.

— Разве что твой чревовещатель.

— Он слабый шахматист или, как ты говоришь, a pool-player. А шахматы, как тебе известно, — противоположность азартным играм. Никто не ставит на Ботвинника, потому что у него нет соперников.

— Если бы он играл с Капабланкой — на спиритическом сеансе одновременной игры, — я ставил бы себе в убыток.

— Но в угоду твоим мифам. Хм, круто.

Я, улыбаясь, задумался об этой эсхатологической партии и вспомнил своего предка, старого мастера, не просто игрока от науки, он прислушивался и к интуиции, был неисправимым бабником, веселым игроком, проигравшим банком шахмат, потому что он смеялся, потерпев поражение, полная противоположность автомату Мельцеля, не машина для игры и не ученый: артист, игравший сердцем, a chest-player, a jazz-player[106], гуру, мудрец шахматного дзена, дававший бессмертные уроки, равные притче о выборе несравненного скакуна, самому подлому и самому пошлому из учеников.

«Мне вспоминается один мой приятель, любитель, не самый сильный, который по вечерам играл в своем клубе. Среди противников был такой, что все время обыгрывал его, и это начало ему надоедать. Однажды он позвонил мне, рассказал, в чем беда, и попросил помочь. Я велел ему читать побольше, и, сам увидит, скоро все переменится. Он ответил: „Хорошо, так я и поступлю, а пока подскажи, что мне делать, когда он так-то и так-то ходит“. Показал мне дебют, который обычно разыгрывал противник, и объяснил, что́ именно так ему претит в развитии партии. Я объяснил, как избежать этой неприятной позиции, и напомнил о некоторых общих моментах, но в особенности настаивал на том, чтобы он читал книги и действовал в соответствии с изложенными там идеями… Через пару дней я встретил его сияющим. Едва завидев меня, он принялся рассказывать: „Я последовал твоим советам, и это сработало. Вчера я дважды выиграл у этого субчика“». Так говорил Маэстро, давая свои Последние Уроки. Я не послал бы его выбирать скакунов, но улавливал какую-то связь между его учениями и коанами о летящей стреле, и, узнай я в один прекрасный день, что Смерть желает сыграть в шахматы на мою жизнь, я попросил бы только об одном: чтобы за меня играл Капабланка. Этот буддийский мудрец с ярким именем — ангел-хранитель, истинная причина того, что единственный хороший фильм посредственного Всеволода, которого идиоты от кино величают Гран Пудовкини, единственное его прозрение называлось «Шахматная горячка»: Капабланка — главный герой и комик этой картины и, как и черный конь, выскальзывающий в финале из его легких пальцев и падающий на белую доску снега, — чуть больше и чуть меньше, чем символ.

Он изящно обогнул площадь у яхт-клуба, вновь свернул на Пятую авениду, и мы покатили под самыми соснами, освещенные, ослепленные, изрешеченные сияющим водоворотом Кони-Айленда и электрическим ликованием баров и пылающими фонарями и ярким скоплением встречных фар. Когда мы оказались на темной площади у Кантри-клуба, Куэ опять с головой ушел в езду. Это уже зависимость. Дорожный запой, сказал я, но он не расслышал. Или я не сказал? Мы рассекали проспект и ночь в коконе скорости, теплого нежного ветра, запаха моря и деревьев. Приятная зависимость. Он обратился ко мне, не повернув головы, погруженный в улицу и в двойное опьянение. Тройное.

— Помнишь, как Бустрофедон играл словами?

— Палиндромы? Этого не забудешь. Я не желаю их забывать.

— Тебе не кажется странным, что он упустил самый лучший, самый сложный и самый простой, устрашающий? Я тут, я.

Я разобрал по буквам, прочел задом наперед и лишь потом сказал:

— Нет, не особенно. А что?

— А мне вот кажется.

Город стал квантовой ночью. Световой бомбой летела она сбоку, заливая желтыми потоками то рубец поребрика, то людей на тротуаре в ожидании автобуса, то бледные узорчатые деревья, которые рассыпались на ствол и ветви и листья и терялись за темными фасадами; а еще она бело-голубоватым плотным лучом тщилась охватить больше пространства сверху, но лишь искажала предметы и человеческие фигуры болезненной фантастичностью и иногда отражалась в хризолитовом окне, где разворачивалась какая-нибудь семейная сцена — чужая, а потому неизменно веющая уютом и счастьем.

— У покойного Бустрофедона, твоего — не меньше, чем моего, — друга, — я чуть было не ляпнул: «Да неужто!», — был один недостаток, помимо грубости. Помнишь, той ночью, — черт, его до сих пор это гложет: не просто воспоминание, а обида на прошлое, — так вот в чем ошибка: он всегда видел слова как написанные и никогда как произнесенные, так что это были и не слова вовсе, а буквы, анаграммы, игры с рисунками. А меня заботят звуки. По крайней мере, одно ремесло я постиг до конца.

Он, как обычно, театрально умолк, и я вгляделся в его профиль: дрожащие губы, едва различимые в янтарном свете приборной доски, вот-вот должны были снова заговорить.

— Скажи что-нибудь.

— Зачем?

— Ну, что тебе стоит.

Он нетерпеливо взмахнул рукой, подгоняя меня.

— Ладно, — я чувствовал себя как-то нелепо: в звуковой ловушке: будто проверял воображаемый микрофон, подмывало сказать: раз-раз, но я сказал: — Так, подожди, — снова замолчал и в конце концов произнес: — Лилия не палиндром, а или — палиндром.

Отдадим почести Покойному, столь осуждаемому ныне.

С губ Куэ слетел знакомый и одновременно неведомый шум.

— Морднилап илиа морднилап ен яилил.

— Это что такое, — спросил я, улыбаясь.

— То, что ты сказал, только задом наперед.

Я расхохотался, не исключено, что в восхищении.

— Я на записях этой фишке выучился.

— Как у тебя так получается?

— Очень просто, как писать наоборот. Только нужно часами записывать всякую херню, передачи с жуткими диалогами, которые и проговаривать, и слушать невозможно, беседы в тишине, сельские драмы или городские трагедии с персонажами не правдоподобнее Красной Шапочки, которых ты должен озвучивать нечеловечески наивными голосами, зная, что из-за твоих связок — это называется эвфония — волком тебе не бывать, в общем, разбазаривать время, будто оно вернется к тебе, как вода к тритону, брызжущему на фонтане у въезда в тоннель.

Я попросил его проделать фокус еще раз. Куэкого хрена. Куэрена.

— Как тебе?

— Бесподобно.

— Да нет, — отмахнулся он от лести, как от поклонника, просящего автограф. — Я спрашиваю, на что похоже?

— Не знаю.

— Послушай-ка снова, — и он обратил еще пару фраз.

Я не знал.

— Похоже на русский, правда?

— Возможно.

— Адварп йикссур ан ежохоп?

— Не знаю, скорее, на древнегреческий.

— А ты, бля, откуда знаешь, на что он был похож?

— Ради бога, тоже мне секрет. То есть у меня есть приятели с философского, так они на нем говорят, — с гаванским акцентом, хотел я сказать, но Куэ не был настроен шутить.

— Говорю тебе, похоже на русский. У меня отличный слух. Если б ты послушал запись целиком, точно понял бы: испанский — это русский наоборот. Любопытно, да? Странно.

Нет. Удивило меня другое, да и то не тогда, а сейчас. Тогда меня удивило, что в голосе Куэ не было и следа выпитого. И в том, как он вел, тоже. Удивили упоминания о времени, тритонах и воде. Но, очарованный его словесной эквилибристикой, я прохлопал единственный раз, когда Арсенио Куэ отозвался о времени как о чем-то более или менее ценном.

XVI

Мы въехали в Гавану по улице Кальсада. На Двенадцатой горел зеленый, и мы пролетели мимо театра «Лисеум», как буддийская стрела — дзен! вместо: дзынь! — видеть не могу «Трочу» с ее извилистыми садами и бывшим первоклассным санаторием (который в конце века находился, бог ты мой, в отдаленном загородном поместье под названием Ведадо: что возвышает его в глазах нашего Ле Куэрбюзье, считающего, что музыка — это движущаяся архитектура), теперь превратившимся в убогий лабиринт развалин, и театром времен колонии, ныне отелем, даже не отелем, а траченной временем, полуразрушенной ночлежкой, эти руины не оставят меня невозмутимым, ибо незабвенны для меня. На Пасео мы встали в пробку.

— Серьезно, что ли?

— Что серьезно?

— Ты серьезно, что русский — это испанский наоборот?

— Серьезнее не бывает.

— Святые угодники! — возопил я. — Мы сосуды, сообщающиеся парусники. Это же тютелька в тютельку подпадает под теорию Бустрофедона о том, что кириллица (он говорил: кюриллица/кюлиррица) — это латиница наоборот и по-русски ее можно прочитать зеркально.

— Бустрофедон всегда шутил.

— Ты сам знаешь, шуток не бывает. Все говорится всерьез.

— Или в шутку. Жизнь была тотальной шуткой для него. Или для Него, как пожелаешь. Ничто человеческое было ему не божно.

— То есть для него не было ничего серьезного. Следовательно, не было и шуток. Аристотелевская логика.

Куэ тронулся. Изобразив прежде ртом восклицательный знак, Джиммидинкуэ.

— Мать твою, чувак, — сказал он, — если я закину тебя на этой машине времени жить к софистам, никто особо не соскучится.

— Кто бы говорил, тебе-то не хватает разве что остановить свою квадригу, «Катр Шве», вылезти и убить корову, чтобы погадать на ее печени, наступать ли нам дальше на Сарды или возвращаться к морю. — Он улыбнулся. — Предлагаю нам с тобой составить досократовский дуэт. Из нас вышли бы отличные Дамон и Финтий.

— Ху из ху?

— Ваши бабки — наши песни.

— Что-то мне не верится, что ты готов пожертвовать жизнью ради меня.

— Да? А разъезжать с тобой, быть за пассажира, сидеть на этом месте для самоубийц — это, по-твоему, не самопожертвование?

Он рассмеялся, но ногу с газа не убрал.

— К тому же я всегда готов занять твое место.

Он не понял или не захотел вникать. Строптивому недостаточно слов. Ему подавай циферки, жонглируй номерами. Жаль. Я бы завел с ним беседу. Заведу с собой. Буду мастурбеседовать. Эволюция поллюции. La solution d’un sage n’e que la polution d’un page[107]. Паж пажа пажу пажа па жопе. Кое-кто смотрит на соломинку в жопе ближнего, а в своей бревна не замечает. В стране кривых слепой — король. Пословицы, что говорят старухи у красного фонаря. Red Light District[108]. Светофор придумали бляди? Нет, изобретателю его стоит памятник в Париже. Это есть в «The Sun Also Rises». И встает солнце. Единственное, что встает в этом романе. The Sun Only Rises. Бедняга Джейк Барнс. На луне ему повезло бы больше. Меньше тяготения. Или весь порох вышел у него в любовных залпах? Сифилиды Шопена. По теории конферансье, гуру церемоний, каждому мужчине отпущено определенное количество выстрелов, не важно — как, когда и где (но рядом с тобой) я их израсходовал. Выстрелил пятьдесят раз в юности — на пятьдесят раз меньше выстрелишь в старости. А уж меткость — дело десятое. Да ты, парень, сексуально озабоченный. Не встречал еще человека, который не был бы сексуально озабоченным. Кто сказал? Олдос Хаксли. Так и знал, что не сам придумал. Эссе — это не твое. Эссе, essais, essays. Для Олдоса Хаксли — exsays. Он уже умер? Нет, живой еще. Не на людях помирать не́люди. Просто никто о нем не говорит. Блин, опять этот старикан с трезубцем и тритонами, Бог роицу любитТ. В кубинской литературе куда ни плюнь — всюду он. Как в Париже Эйфелева башня. А, вон, вижу/не вижу/вижу. Посмотри, какой мостик. Кому-то в рот посмотреть или искать глазами гимнастку? Вот про рот не надо, пожалуйста. В закрытый рот комар не влетит. Муха. Комар, мухи ночью не летают. Прощай, Нептун. В «Кармело» люди едят, а «Аудиториум» весь искрился, резвился, развился. Как ты? Тс-с-с-с-с. Тридцать три, тридцать три? Нет, просто там, где начинается музыка, умирают слова. Гейних. Гайн Гитлере. Кончертокончен. БахальдиВив? Концерт не окончен, Энна Филиппи будет биться с арфой, вальсируя plus que lente[109]. Интродукция и аллегро. Хватит уже о сексе. Черт, это же Равель, известный асексуал. Разве что там (сам), на Антибе. Не забывайте, Ида Рубинштейн танцевала на столе. И что с того? Где Ида, там и еда. Harping in the dark[110]. Инна? Нет, Эдна в вальсе, в сальсе, играет «Море» в Зальцбурге, гонит арфовые волны по водам Зельца, небесная лироносица, с дикой, буйной флейтой (кожаной), небесная Гарпа. Гарпа? Так и пишется. А играют на ней гарпии. Энна воплощает свое небесное звучание: Marxing the Harp. Или это отрыжка горы Эдны? А может, Клайбер. Эрих Клавир. Eines wohl temperiertes Kleiber. Eine Kleiber Nachtmüsik. Ein feste[111]. Вот тут лажанулся. Ein feste Brandeburg. No good. Komm Süsser Todd-АО[112]. Нипайдет. А может, Челибидахе, Челидибах, Челомбияхе, Вчелюстибахи, Целыйвидаки, Челибераче, ироически переходя на третью (drei) скорость, Куэвидаче, разгоняясь, потому как (утверждает он) обнаружил некую пыльную (или напудренную, как старый парик) партитуру в Зельцбурге, доказывающую, что Ардеболь и Клайвер и даже Сильви & Бруно Вальтер ошиблажались, так что Адольфас Гитлер правильно делал, что запрещал Вальтеру исполнять Бетховена в зальсе, Reichearsing, fffeisant des repetitions[113], н-н-нет ничего лучше французского, Французского, для того, чтобы этот малый, стукач, которому суждено умереть смертью, о какой мечтает всякий меломан, — в концертном зале, чтобы он, Стукач, слушал музыку с чердака, где прячется, и читал По Огню, написанную, дабы fastidiare il souvenire d’un grand’umo[114] и быть прочитанной (Jazz a l’homme или Chas Salon) за время, в которое Челибиде успевает сыграть на Эоловой арфе, потому как оба ходили на курсы скорочтения. Чтецы-акселераты. Gli Scelerati[115]. Тут нас вывернуло на Авениду Президентов, в Обиду Президентам, акт на высшем уровне. Широко известно, что, когда они приходят в негодность от долгого употребления, ничего не остается, как заменить их испорченными, порочными Vice Presidents[116].

И тогда я увидел, как она шагает по тротуару. Boccato di castrati. Сказал я Куэ.

— Кто? — переспросил он. — Альма Малер-Гропиус-Верфель?

— Spermaceti. Sperm-whale. Спермацетовый скит.

— Whale? I mean, where?[117]

— Эхой! Эхой! On starboard, sir. По правому борту.

Капитан Куераж вперился.

— Приехали. Я в сосиску. Она у меня двоится.

— Так их двое. Прости за инфраязык, но я знаю только ту, что поближе. Подругу Кодака.

— Подружку.

— Которая поближе, старик. Метаязык к твоим услугам. Прятаязык.

— Ну, блин, у тебя и зрение.

— Хочешь сказать, ну у меня и очки.

— Благодари Бена Франклина Делано. В каждом очке по дев-очке. У тебя бифокальные очки для изучения противоположного пола. Чтобы положить его напротив. Клинику клиникой вышибают.

— Бисекскальные. Вот это баба.

— Ты что, вправду с ней знаком?

— Да, говорю же. Кодак мне ее представил.

— Таких не представляют, а предоставляют.

Они были уже почти на углу. Точно она, как же ее зовут? Наверняка с подругой. Le amiche. The tits of lovelyness[118]. Бисфокальные. Есть слово «тетралогия», «трилогия» и даже «пенталогия», если кто замахнется на пять. А про шесть книг говорят «сексология»? Биология? Фрейд пишет, что примитивных женщин, как детей, можно побудить к любому сексуальному опыту. Про недоразвитых не пишет. Он с такими не был знаком. Но эта-то сверхразвита. Уже побудили или это Природа-матушка? Нет никакой природы. Одна история. Истерия. Истерия — концентрический хаос. Простите, история. Фрейд также пишет, что можно быть расположенным к любым оральным ласкам и при этом брезговать зубной щеткой своей возлюбленной. Жулета? Что такое, Роми, дорогой? Снова брала мой Про-фи-лактик? Ошибался Сигизмунд. Я готов добраться туда, куда щетка не достанет. Where brushes fear no sweep[119]. Черт, сворачивают на Пятнадцатую. Пятнадцатую улицу, простите, Бертран. Where Russells fear to think[120]. Уйдут же. Поворачивай, Куэ, поворачивай, козел. Куэзел.

— Подсекай ее, заразу, сзаду.

Он воззрился на меня, как бы говоря: Я не ослышался? Звездный педант, но тут же, все еще играя Кэупитана Ахава в погоне за Morbid Dyke’ом, крутанул штурвал, и кабриолет повернул, вылавировал вместе со всем содержимым, включая этот нактоуз или лог, лог Гога и Магога, маглоглог, и вписался в узкий канал улицы. Магеллан Куэ. Куэгеллан. Магалан. Магалена! Точно, точно. Техника. Мнмотехника. Мнимотехника. Арсенио Себастьян Куэбот спустил паруса, лег в дрейф и бросил якорь у противоположного угла, справа. Глубина пять саженей, три сажени, марк твин! Теперь по шлюпкам, выставить гарпуны.

— Ее зовут Магелена. Магалена.

— Оставь ее мне, — черт, придется остаться на борту. Называйте меня Измаил. — Он отдраил люк и посмотрелся в зеркало заднего вида. Пригладил волосы. Помешан на прическе. Юл Бриннер ничему не научил этого юнца. Пошел. Один. Отважный капитан. Влажный капитан. Вооружен до пробора. В чащу.

— Привези мне их живыми, Фрэнк Бакуэ.

Я стал смотреть в зеркало со своей стороны и увидел, как он идет навстречу их отражениям по левому тротуару. Приближается. Девять восемь семь шесть пять четыре три два один ба-бах! Коллапс полов. Коалиция. When works collide. When words collide[121]. Говорит. Да что он, блин, может им сказать? История Куэзимодо и Эсмеральды. Смеральда квашим слугам. Куэзимодо хочет подбить к ней клинья — и еще много чего. Не тут-то было. Шо ш ты такой страшненький, парниша. Уж таким я уродился. Прости. Да ты страшнее, чем этат, у которо Дисей еше гостил, как биш ево? Полифей, так ты ему сто очков фперед даш. Куэзимодо ходит, ходит, весь исходит, все думает, как бы ему завалить Эсмеральдочку. Думает, думает, думает. Осенило. Придумал! Разворачивает торговлю горгульями, открытками и прочей сувенирной дребеденью в соборе Нотр Не Дам. Первая ласточка. Быстро богатеет, как все первооткрыватели, это всякому известно. Выпархивает из своего гнездышка стервятника в выси готических сводов и отправляется на Пляс Пигаль. Снимает там первую красотку и ведет ее обедать в Нельскую башню, лучший ресторан того времени (XIII века, века проклятого: все, кто в нем родился, мертвы), и заказывает пару своих портретов в ее компании у миниатюристов школы Фонтенбло, офигенных, всеми признанных мастеров. На следующий день наш герой, поигрывающий легкодоступным соском, появляется во всех газетах и на всех досках объявлений на Рив Гош, издаваемых Теофрастом Ренодо. О Куэзимодо начинают поговаривать. Le Tout Paris[122] с ним на ты. Его называют ласково Куэзи. А некоторые, особенно американизированные, Моди. Это те люди, что говорят «The Bastill», проведя ночь в кутузке у фараонов (тоже англицизм), или «а drink of hydrohoney»[123], и пляшут «country-dances»[124], явно обгоняя свое время. Quel horreur le Franglais. A все эти чокнутые Плантагенеты. Les anglais a la lanterne! We shall take care of thee lateh, Joan of Arc[125]. Куэзимодо вновь идет на Пигаль и выбирает. На сей раз он отправляется в «Эквус Инсанус», трактир. Quel horreur le Franlatin. Quod scripsi scripsi, Rabelaesius. Vae vatis. Carmen et error[126]. Факсимиле воспроизводятся во всех свитках. Эсмеральда, которая грамоте не обучена, как, впрочем, практически все (предложение на газеты явно превышает спрос, в результате они тихо чахнут и банкротятся, и до ежедневной прессы в Париже ждать еще пять веков), разглядывает — как, впрочем, практически все — картинки. Квазимодо в объятиях Кармен и в объятиях Эррор. Квазимодо в обществе красавицы, в обществе гурии. Да что они в нем находят? начинает задаваться вопросом (с той самой минуты, как видит первую картинку) Эсмеральда. Новые походы на Елисейские Поля, на авеню Гранд-Арме, в Сен-Жермен-де-Тпру и новые побасенки в газетенках. Или газетенки в побасенках. Эсмеральда вконец заинтригована и решает посмотреть на Куэзимодо вблизи. В ужасе. Еще ближе. В еще большем ужасе. Еще, еще ближе. Эсмеральда имеет привычку, разговаривая с мужчиной, нервно застегивать и расстегивать пуговицы на его рубашке. Куэзимодо — гигант, в жизни и в поэзии. Эсмеральда совсем рядом. Она начинает было поигрывать пуговицами. Но Куэзимодо больше не интересна эта мулаточка, строящая из себя цыганку. На что она ему? К его услугам толпа девиц, гораздо лучше одетых, к слову, et quell métier! Он, выражаясь средневеково, застегивает гульфик. Что же он им там вкручивает? В такой темноте узнать его они не могли. Голос, ну конечно же. «Драгоценная моя, ты же знаешь, я люблю тебя всеми силами души». Етитский звездный голос. Щедрая душа. Разговаривают. Разговаривают и прогуливаются. Вот это техника. Опыт. Подходят, беседуя. Трубят фанфары, играет туш. Летит сонм херувимов. А вот и они. Открываю дверцу и выхожу. Хорошо хоть темно. Чувствую себя несколько Квазимодно. Включить эрогенный голос. Чистой воды подражание. Я хамелеон в любви. Хам елей он.

— Добрый вечер.

Арсенио всех перезнакомил. Старые друзья. Друзья до гроба. Настоящие друзья испокон веку, со времен общего дела, Куба есть любовь, птица поет и на надломленной ветке, пускай льет дождь — это кубинский дождь, друзья, слово за дамами. Сильвестре, Беба и Магалена. Магалена и Беба, Просто Сильвестре. Очень приятно. Ужасно рад. Здрасьте. Ужасный гад. Хихиканье. Я им нравлюсь. Неужели это я сказал? Да, потому что Милашка Куэ в этот миг галантно распахивает перед нашими дорогими радиослушательницами двери в мир своего кабриолета, чтобы донести до вас все волнение и романтику нового востока / где царрит красота, где подстерегает соитие, где нет места целомудрию, там ждет вас Угачагакуэ, бродячий ебарь-террорист из глубин сельвы в сердце черной девственной Африки boccato di missioneri[127] раздается крик, вспарывающий Танганьику, это Зартан, двоюродный брат Тарзана, только он полигам и зоофил и по преимуществу активный педераст. Эй, эй, эй. Кто говорит? Послуша-ка, малчик, ты что думаешь, мы воттак бескрыши паедим? Не Магалена. Я туда ни сяду. Пряма так? Ни видите разви, мы тока что из салона. Другая. Как там ее? Погодите-ка. Не давите на меня. У меня феноменальная память. Беба. Бабе легче — готовые завтраки кока-кола — пепси, которая не освежает. Без этих булок мадам и завтрак не завтрак. Такие мммягкие. Порнография как эффективная рекламная стратегия. Какие же булки да без сосисок. Встаньте раком, сеньора, станьте соРАКовым клиентом «Нэшонал эрлайнс» сегодня и выиграйте четырехчасовой перелет Гавана — Нью-Йорк. У вас руки чистые, сеньорита? Пользуйтесь лаками «Ревлон», вот увидите, как живенько получится. Не занимайтесь этим сами, не занимайтесь этим со своей невестой, мы займемся этим для вас: рубашки на заказ в ателье Переса. В школе мы придумали что-то в этом духе, на музыку «Джингл Беллс»: Время не теряй/палец в жопу сунь/сам увидишь, сам увидишь/вот так благодать. Стриглась-та ты адна, я проста стабой схадила за кампаню. А вот сейчас уже говорит Магалена, обходя мою Патагонию, отворачиваясь от Эдморя Дантескуэ, и садится на заднее сиденье. Клево. Эта моя. Это твой выбор. Я вхожу в Магаленов пролив и задеваю одну ее грудь, кажется. Или их там две? Женская мода тяготеет к гомо… Не к тому, что вы подумали. К гомогенизации, чуть язык не сломал, того, что природа исполнила в двойном экземпляре. Грудей две, ягодиц две, а мода все делает для того, чтобы они казались единым целым. Куэ нажал кнопку Мы сидим в кинотеатре «Верден», даже музыку слышно на заднем плане. И включил Даниила Амфитеатрова. Или это Бакуэлейников? А может, Эрих Вольфганг Корнгольд? Радио включил, засранец. «Техника есть концентрированный опыт». Сгущенное молочко. Ненавязчивая музыка располагает к любви. «Сеньор автолюбитель (голос чуть ли не самого Куэ прерывает музыку мурлыканьем вечно мартовского кота), пожалуйста, уделите нашей радиостанции одну кнопку на панели вашей машины. Ветер уносит слова, музыка же неувядаема. А сейчас, в томном исполнении Кубы Венегас, при поддержке носков „Казино“, болеро на музыку Пилото и Вера, „Долгожданная встреча“. С пластинки „Блажь“». Бла-бла. Бля. Вот так речь. Куба Венегас. Томный голос королевы болеро. Да она Проблядь Республиканского Масштаба. Ебать все. Долгосраная встреча на музыку Вера и его второго пилота, Пилото и его второго Вера, Плота и Веры, Плотова и Берии, стахановцев от болеро. Арсеникум Куприкум закрепляет крышу и срывается с места вместе со всеми нами навстречу ночи любви, безумству и смерти. Вы хотите услышать историю про Тристоран Изо Льда? Настройтесь на следующую серию, только и всего.

Так взывают на кубинском радио, а серия — всего лишь мелкий эпизод из моих двух лет у мачты, приключений Робинзона Куэзо и его Сильятницы на острове Лесбос.

Куэ не стал разворачиваться на Семнадцатой не из суеверия, а потому что питал слабость к Двадцать первой по чисто нумерологическим и личным причинам, и мы вновь оказались на Авениде, но уже по дороге к морю. На улице Линеа встали на красный, и прекрасное лицо Магалены из коричного стало бледно-картонным из-за проклятого вольфрама, и тогда-то я увидел пятно, темную тень через весь нос. Мне показалось, она заметила мой взгляд, и я сказал:

— Кодак нас с вами знакомил.

— Да, вот он тоже так сказал, — и она показала на Куэ длинным ногтем, выкрашенным в какой-то цвет, возможно, красный, если бы не болтающаяся над нами ляпис-лазуревая, халцедоновая, хризопразовая лампа (только такими словами и можно приблизительно описать это адское свечение), вражеский уличный фонарь.

— Арсенио его имя. Арсенио Куэ.

Воинствующий англофил, естественно, перепирает с американского. Также он говорит «кульный» вместо «здоровский», «лузер» вместо «неудачник», «баить» вместо «покупать», «чэнс» вместо «возможность», «контролировать» вместо «проверять» и много еще чего. Что за жуть этот Спэнглиш. Ну, держись, Лино Новас, доберемся мы до тебя.

— Ой, — сказала вторая, которая назвалась Беба. — Дисвительна. Вы ж актер. Я вас тыщу раз видала по телику.

У этой женщины — девушкой ее не назовешь — явно имелся африканский прадедушка, затерявшийся где-то в слиянии других тропических рек. То ли мулатка, то ли не мулатка, но смесь такая неуловимая, что разве что кубинец, или бразилец, или вот, может, еще Фолкнер разберут. Черные длинные волосы, только что уложенные, большие круглые накрашенные глаза и рот, скорее, как говорится, порочный, чем чувственный. Мудрость элиты. Как будто формы способны не только проступать на свету и обретать измерения и занимать место в пространстве, но и укладываться в нравственные критерии. Этика для Леонардо. Взмах кисти как моральная дилемма. Глаза — зеркало души. Прирожденный курносый убийца Ломброзо. О темпера, о морес.

И тому похабное. Должно быть, она очень хороша собой, но сейчас виднелась только грудь и голова в полумраке. Куэ смотрелся в зеркало. Нет, не смотрелся, смотрел. Следил за Магаленой. Пусть только попробует сказать «Что за нее дашь?» или вроде того, пошлю его на хрен и отвалю. Или останусь и отвечу: «Не продается». Может, на блефе наварюсь. Черт, старухи меня не прельщают. Геронтофобия. Старуха — это в двадцать пять-то лет? Да ты псих. Ненормальный. Сексуальный, сенсуальный маньяк. Кончишь, как начал Гумберт Гумберт. Или Юнгер Гумберт или Хангри Гумберт. Гумпердинк. Гензель и Гретель. Сначала Гретель а потом. А еще ты, наверное, Инверт Гумберт. Вот это уж в жопу, лучше евнухом быть. Эжен Евнуеско. Буду работать в Иунеско. Секундочку Have you no honor? No country? No loyalty to royalty — royalty to loyalty?[128] Эта Магалена тоже не девочка, да и вторая не то чтобы устарела. One at a time. Сосредоточься на том, что ближе. Не возжелай шлюху с чужого базара. Присмотрись. Очень даже ничего. А с чего ей быть чего. Кто ее первый увидел? Я или я? Девятнадцать лет и тридцать шесть, двадцать четыре, тридцать восемь. Каббала? Нет, статистика. Cuban bodice. Cuban boy. Cuban body. Body by Fischer. MagaleNash Ramper, видеть можно в выставочном центре на Рампе. Ambar Motors. Saray Motors. Sexual Motor. General Motels. Fordnication. Итить далее.

— Что-что?

— Эй, милый, де ты витаишь, ваблаках?

— Спустись с облака и присоединяйся к нашей нереальности, — вполне сдержанный темп Иоганна Себастьяна Куэха, — исполняется под музыку Исидро Лопеса.

— Извините, я Вас не расслышал.

— Сильвестре, приятель, взбодрись-ка. И давайте перейдем на ты. Все. Слева направо, на ты со мной, на ты с Бебой, на я с Магаленой.

Засмеялись. Умеет, говнюк, обращаться с дамками так же, как я с шахматами. Я неисправимм, но управим. Называйте меня Фон Цеппелин. Сделаю усилие, я взошел в дворцовые чертоги, так спущусь и в хижины, пусть Дяди Тома. Народное усилие. Нужно идти в народ, спуститься меж его ног — если народ женского пола. Испить с иссоповых пучков млеко доброты человеческой. Популизм. Что ж, я популист. Не называйте меня ни фон, ни цеппелин, называйте меня старец Каплун.

— Так о чем ты, Беба?

Вы только что прослушали мой голос. Не похоже на евнуха. Я вам не кастрат. Может, чуточку Пипин Короткий, зато у меня хороший голос, можно здорово подражать другим голосам — на сей раз вежливому внимательному народному голосу.

— Я гврю, чем занимаишся?

— Я эстет.

Как-как?!! — сказали они хором. Дуэт. А капелла.

— Окружаю себя красотами.

Хихиканье. Смех Куэ.

— Блгдарсвуим.

— Да я ни пра сичас. Работаишь де. Агтер, вить агтер, да?

— Я вить.

Куэ, что твоя библиотекарша, встрял в разговор:

— Он журналист. Из «Картелес». Ну, помните, Альфредо Тельмо Килес, «Собак не вешать», обложки Андреса? Хотя о чем я, вы не можете помнить, вы еще слишком молоды.

Улыбки.

— Как мила свашей стараны, — сказала Беба. — Но журнал-та везде сичас прадают, никакой онни старый.

Ну, слава богу. Проблеск юмора. Проблеск — это уж кое-что.

— Мы-та его седда в салони смотрим. Скажи, Беба?

— Привилегия женщин, — отвечал Куэ. — Нам заказан вход в это святилище, в эту занану.

— Мы догадываемся, что внутри вершатся таинства Благой Богини, — Куэ испепелил меня взглядом завзятого гуманиста. Но добавил:

— Мы тоже можем читать его у парикмахера.

— Или у дантиста, — вставил я.

Посмотрел на меня сквозь зеркало благодарными глазами. Мое воспитание чувств. Называйте меня Вильгельмайстер, а не Измаил.

— И што вы, ты там делаишь? — осведомилась Магалена.

— Работаю инкогнито.

Я кожей почувствовал силу взгляда Куэ, сравнимую с мощью децибел хорового: «Кем?!!» Магалены и Бебы. Решил не обращать на него внимания. Я бунтарь в собственном соку.

— Это он так шутит. На самом деле он мусор там убирает.

— Разрешите представиться, Модест Мусоргский, к вашим услугам и услугам царя.

Кажется, они не поняли. Я игнорировал Куэ.

— Этот вот парниша, — сказал тот, — один из первых журналистов Кубы, и, говоря «первый», я не имею в виду, что он взял интервью у Колумба после высадки, хотя физиономия у него довольно индейская.

Засмеялись. Преимущества радио.

— Кстати, о Колумбе, — продолжал Куэ, — куда нам направить эту каравеллу?

— Эту Святую Марию, — подхватил я, глядя на Магалену. Улыбка. Они не знают. Обращаясь к Куэ. Нерешительные златовласки. Ваши бабки — наши песни, пляски, все, что угодно. Иксигрекитд.

— Клуб, бар, кабаре — что скажете?

— Я не магу, — сказала Беба.

— Она не может, — сказал Куэ.

— А мы павсюду ходим мести, — пояснила Магалена.

— Так куда же желают отправиться наши сиамские близняшки?

Я, кажется, уловил в голосе Куэ отнюдь не музыкальную нотку усталости. Это плохо. Паника на бирже. Возможен эротический крах.

— Не знаю, — сказала Беба, — ришайте сами.

Совсем худо. Этот вечный цирк. «Возьмите женщину, приласкайте ее, спросите, чего она хочет, и вы получите порочный круг», Ионескуэ. «Не способны отделить конец от начала. Счастливые животные», Алкмеон Куэтонский. «Вот бы у всех женщин была одна-единственная голова (maidenhead)», Куэлигула. Он вновь заговорил.

— Тогда просто какое-нибудь чистое, плохо освещенное место? Типа «Джонни’с»?

— Жони сайдет. Скажи, Беба.

Беба задумалась. Она оглядела нас всех одного за другим, а затем устроила игру профилей: уставилась на Куэ сбоку, одновременно демонстрируя мне безупречную линию собственного лица. Красивый рот. Ава Гарднер для трезвого. Ева для пьяного. Рот открылся. И она сказала ему, А он красавчик, обращаясь к Куэ же в третьем, ласковом, ласкательном лице, столь популярном на Кубе, в Гаване. Мудрадушие нации. Просто картинка. Закрылся. В недобрый час ты распахнулась Беба Гарднер. Только в темноте, сказал Куэ. Это он о своей красоте. Улыбка. Какая красота (Бебина). Куэ опять обернулся, потому что мы встали на светофоре (условное время, нарушающее естественный пространственный континуум) на Малеконе, и спросил у Магалены:

— А мы, случайно, не знакомы?

— Я вас часта па телику сматрю, и па радио слыхала тоже.

— А раньше не встречались? Лично?

— Се можт быть. Можт, у Кодака или на рампе.

— А еще раньше?

— Эта када? — кажется, проскользнула далекая тень подозрения.

— Когда ты была младше. Года три-четыре назад, тебе, наверное, лет четырнадцать-пятнадцать было.

— Чиво ни помню таво ни помню.

Чиво-то не помнит. Ну и отлично. И Беба удачно перебила, Што, кавалер, ни можешь разабрать, кто тебе больша нравица, опридились уже милый. Ну конечно же, ты, золотце, сказал Куэ, никому не в обиду будь сказано, ты бесподобна. Мне просто показалось, что мы с Магаленой встречались, когда она была девочкой, а мне нравятся не девочки, а женщины. Зрелые, умные, генитальные. Ну тада ладна, сказала Беба. Так-та лушше. Магалена прыснула. Куэ прыснул. Я счел своим долгом последовать их примеру, предварительно спросив себя, а знает ли Беба, что значит «гениталии». Никто мне не ответил, даже я сам. Так едем или нет? спросил Куэ, и Беба сказала, Едем, и Магалена подпрыгнула от радости и кинула на меня многообещающий взгляд. Я мысленно потер руки. Это довольно сложно, между прочим. Куэ кинул на меня угрожающий взгляд. Мысленные руки свело.

— Silver Starr.

Его голос был так же многообещающ, но с ноткой сомнения или вопроса.

— Yeah?

— Sheriff Silver Star, we’re running outa gas[129].

Куэ давил на техасский акцент. Теперь он превратился в маршала Дикого Запада. Или помощника cheriфа.

— Gas? You mean no gasoline?[130]

— Horses all right. Trouble in July. I mean the silver, Starr. Long o’women but a little this side of short on moola or mazuma. Remember? A nasty by-product of work. We need some fidutia, да поскорее![131]

— I have some. I’ve already told you. About five песо[132].

— Are you ку-ку? That won’t get us even to the границы[133].

— Where can we get some more?[134]

— Banks closed now. Only banks left are river banks, because soda банки are called tins in English. Hold-up impossible[135].

— What about Codac?[136]

— No good bum. Next[137].

— The Teevee Channel?[138]

— Nothing doing. They’ve got plenty o’nutting for me[139].

— I mean your loan shark[140].

— Nope. He’sharky with a pnife, and a wife. Not on talking terms[141].

I laughed[142]. Тьфу, то есть заржал.

— Johnny White, then?[143]

— Outa town. Left on a posse. He’s a deputy sheriff now[144].

— And Rine?[145]

Он ничего не ответил. Только кивнул.

— Righto! Good Ol’Rine. It’s a cinch. Thanks, Chief. You’re a genius[146].

Куэ свернул налево, потом направо и в конце концов выехал на Малекон с другой стороны дороги — не успел я дописать, как он проделал это. Девушки на борту, ведомые и несомые центробежными, центростремительными, кориолисовыми и, пожалуй, еще приливно-отливными силами, не говоря уже о лунных, имеющих такое влияние на женщин, укачались и предъявили капитану протест.

— Ох да што ш такое, голубь. Убъемся вить.

— Если он так дальше павидет, давай выдем Беба.

Арсенио мягко выровнял машину.

— Да ище, — сказала Беба, — все на англискам биз единава суптитрика.

Мы рассмеялись. Арсенио протянул Бебе руку, и она растворилась в темноте. Рука, а не Беба, ее-то как раз было прекрасно видно — прекрасную в теперь уже полупритворном негодовании.

— Я совсем забыл, мне срочно нужно кое-что передать одному приятелю, только сейчас вспомнил. Голова дырявая.

— Пей фитинчик, лапочка.

Мы с Куэ расхохотались.

— А как же. Завтра начну. Он мне понадобится.

Беба с Магаленой расхохотались. Вот это им понятно.

— А кроме того, Беба, дорогая, — Куэ подключил романтический голос, известный среди нас, его друзей, как «Какой обворожительный голос у тебя, Хуан Монетас» из-за жуткого, слащавого, преотвратного радиосериала Феликса, Питы, Родригеса, он же Фелипита, — подумай о духовном аспекте. Я рассказывал Сильвестре, как сильно люблю тебя, природная скромность не позволяет мне прилюдно выплеснуть свою страсть. Я говорил ему, что в уме складываю стихи в твою честь, но они не могли сорваться с моих невинных уст из опасений перед безжалостной критикой, каковой этот профессиональный критик сзади может меня подвергнуть, а также из страха за реакцию других, — и Магалена, уловившая намек, тут же вставила, Вот уш кто-кто, а я нет, я и рта ни раскрывала, и вапще даже очень люблю Анхеля Буэсу! — Я не о тебе, красавица, а об отсутствующих здесь, надеюсь, временно. И также я поведал моему дражайшему коллеге по перу и другу, что сердце мое совершает сто ударов в минуту ради тебя и жаждет лишь биться в унисон с твоим. Вот какова истинная и единственная причина моей оплошности, неприятной для вас и вредной для этого великолепного автомобиля. Будем работать над ошибками.

Беба была или притворялась, что была, в восторге.

— Ах как красиво.

— Зачитай-ка нам, Чекуэ, будь другом, — попросил я.

— Да, да, Арсенио Куэ, — подхватила Магалена, подхватившая вирус энтузиазма.

— Ой, ну пажалста, пажалста, зачитай, абажаю паэтов и когда деревенские песни пают и все такое.

Куэ вытянул руку обратно на штурвал. Ту, что затерялась в Бебе. Взволнованный скрежетом бетона, Куэкаламбе ответствовал.

— Беба души моей, ты навсегда здесь, у меня в груди, рядом с бумажником, незабываемые слова о тебе полнят меня невыразимым чувством. — Пауза. Страстный аккорд. Пошла тема. Для Бебы (дрожь этих «б» на виновных устах Арсенио Куэ, доморощенная версия Энрике Сантиэстебана), которой я принадлежу телом (многоточный союз) и душой (эмоциональный упор), мои стихи от самого сердца и прочих внутренностей. Ударь в Гонг, звукорежиссер ночи, прошу тебя. Свободный стих, что приковывает меня к моей возлюбленной. Приглушенная дробь. Пусть к сердцу через подстрочник. Фанфары. (Эзра Паундкуэ вздымает профиль, и его дрожащий голос заполняет машину. Надо было слышать Арсенио Куэ и видеть лица наших дам. The Greatest Show in Hearse[147].)

ЕСЛИ БЫ ТЫ ЗВАЛАСЬ БАБИЛОН, А НЕ БЕБА МАРТИНЕС

а

Ах

Ах, если бы ты только сказала Сама бы, сама бы сказала

Contraria contrariis curantur[148],

Это так просто для нас, аллопатов.

Если бы ты, Лесбия, сказала с акцентом

О fortunatos nimium, sua si bona norint, Agricolas[149], Словно Гораций.

(Или это Вергилий

Публий?)

Или хотя бы

Mehr Licht[150],

Это так просто,

Что всякий, когда наступают черные дни,

говорит так.

(Даже Гете.)

Если бы ты сказала, Беба,

Заметь, сказала бы,

Беба,

а не объяла бы,

сказала бы

Thalassa! Thalassa![151]

По-гречески с Ксенофонтом

Или с Валери, вечно обновляемым,

разумеется, хорошенько выговори последнее и

в ударениИ.

Или, если хочешь,

хотя бы с

Сен

Жоном

Персом,

Скажи

Ананабасис.

Если бы ты сказала

Thus conscience does make cowards of us all[152],

Членораздельневнятно,

как сэр Лоуренс и сэр Джон,

Лоуренс Оливье, Гилгуд и проч.

Или, сумрачно поводя руками, как Аста Нильсен, обретшая голос

с витафоном,

Если бы ты сказала,

Лесбия моих простыней,

с любовью:

Если бы ты сказала,

Лесбия или Беба,

а лучше, Лесбийская Беба,

Если бы ты сказала

La chair est triste, helas, et j’ai lu tous le livres![153]

Даже если это ложь, и книги знакомы тебе лишь обложками и корешками,

а не словами,

да еще где-то услышанными названиями:

A la Recherche du Temps[154] этцетера

Или Remembrance of Things Past Translation[155]

(Как волшебно,

о как волшебно

было бы,

Беба, кабы ты произнесла levres[156], а не livres![157]

Тогда ты была бы не ты,

и я был бы не я,

и уж точно не ты,

я или я,

ты:

или сказала бы viande[158], а не chaire[159],

пусть даже это звучало бы как мартини-кэз.

Я стал бы сладким Напо-

леоном твоей плотской жозефирности, съедобной и недужной.)

Если бы сказала, Бебита,

Eppur (или E pur) si muove[160],

как сказал Галилей, оправдываясь

перед теми, кто упрекал уличенного во лжи астронома

за то, что он женился на старой уродливой шлюхе,

безжалостной в прелюбодеянии.

Если бы ты сказала так, Беба,

Лесбеба,

Пусть бы неправильно выговорила:

Если бы своим проворным, будто бы живущим отдельной жизнью язычком

ты превратила бы

кое-какой греческий, скудную латынь и невыученный арамейский в

живые языки.

Или повторила бы сорок четыре тысячи раз и еще столько же

Или всего 144,

Что первая цифра,

Сорок Четыре,

Тысячи, слова, — для здешнего мира, а вторая,

в цифровом отображении, — для тайного, утаенного

пути.

Если бы у моего ламы

(Долой Рампы)

или у простого скромного гуру

ты научилась бы говорить, вор

куя:

Ом-ма-ни Пад-ме-Хум

Безрезультатно,

Понятно.

Или если бы ты показала мне мудру

Вздыбившимся, стоящим средним пальцем,

а безымянный и тот, другой, пусть будет указательный,

оба, четверо, все остальные пали пред ним ниц.

Если бы добился от тебя такого,

я был бы уже не мной,

я был бы бардо,

а не бардом.

Однако это сложно.

Невозможно.

Если бы сказала

что-нибудь попроще, поплоше,

Ах какой ты была бы хорошей,

Если бы и я сказал с тобою,

а с нами и весь наш мирок,

Mali mir (транскрибированное «Малый мир»)

как там поется:

Ieto miesto svobodno!

SvobodnO!

Ax если бы ты звалась Бабилон, а не Беба Мартинес!

Арсений Куэтулл умолк, и молчание дрожало в машине, и наш «меркьюри» обратился в Пегаса. Я чуть не зааплодировал. Но меня остановило недоумение в голосе Бебы. Или Лесбии. А точнее, то, как быстро она сказала:

— Но, милый, у меня ж не Мартинес фамилья.

— Да что ты, — очень серьезно ответил Куэ.

— Да, и вапще мне ненравится эта имечка Бадминтон.

— Бабилон.

— Тем болии.

Вмешалась Магалена.

— И патом, все так странна как-та. Чесслова, я ни вот столечки ни панила.

Что делать? Ответа, даже на настоящем, а не на зеркальном русском языке, не смог дать Ленин, а уж тем более Чернышевский. Однако на помощь нам поспешил Генри Форд. Куэ выжал газ до предела — а точнее, до Chez Rine, до Rine’s, до Ca’Rine. Dom Rinu[161].

XVII

— Доброй ночи, девушки, — сказал Куэ, воротясь и сев за руль. — Извините, что называю вас «девушки», но мы с вами еще плохо знакомы.

Адреналин — 0. Красные шарики — 0. Реакция Маркса — отрицательная. Юмор — не воспринимается.

— Дома Рине?

— Йеп.

Он рванул с места, подражая Гэри Куперу, и сдвинул на затылок воображаемую ковбойскую шляпу. Он играл Белого Рыцаря, спасителя. Куэ, спаситель.

— Сегодня исполнился год, как мы не виделись, — сказал я густым мексиканским голосом Кэти Хурадо из «Ровно в полдень».

— Йеа, йа знайюу, — отвечал Гэри Купер с техасским акцентом. Запад по-испански, из уважения к публике. Самокритика.

— Что сказал Рине?

— Открыл рот.

— Широко?

— Глубоко.

— Широкая душа.

— Глыба, — сказал Куэ.

— Ринозавр, сказал бы Бустрофедон.

— Ктоэта Рине? — заинтереовалась Беба.

— Природный катаклизм, — сказал Куэ.

— Исторический.

— Нет, ну, мущщина женщина или кто?

— Или кто, — сказал я.

— Наш друг, карлик, — сказал Куэ.

— Карлик? — задумалась Магалена. — Часом, не знакомый Кодака, журналист?

— Йеп.

— Он самый, — сказал я.

— Да я ево видила, никакой он ни карлик. Он такой примерно.

— Раньше был.

— Как так был?

— Не прошел безусадочную обработку, — сказал Куэ.

— Чиво?

— Скукожился, красавица, — сказал я. — Наелся шампиньонов, галлюциногенных грибов, гробов, сделал пф-ф-ф-ф-ф и сдулся.

— Теперь он самый высокий карлик в мире.

— Во заливает! — сказала Магалена. — Думаите, мы вэту брихню паверим?

— Мы же верим, почему бы и вам не поверить, — ответил Куэ.

— Женщины ничем не лучше мужчин, — добавил я.

— Хотя против них лично я ничего не имею, — сказал Куэ.

— И я, — сказал я. — Более того, многие мои близкие друзья — женщины.

Они засмеялись. Не прошло и года, мы смеемся.

— Серьезна, кто эта такой? — спросила Беба.

— Наш друг, изобретатель, — сказал Куэ, — серьезно.

— Раньше его звали Фриней, но с годами «Ф» и «Й» выпали. Недостаток кальция.

— Теперь он Рине, да к тому же Леаль.

— Но он все равно великий изобретатель, — опередил я Куэ, чтобы игра не заехала в семантику.

— Паттрясающий! — сказал Куэ с радионапором.

— Да бросьте! — сказала Магалена. — Нет на Кубе изабритатилей.

— Какие-никакие, а есть, — сказал я.

— Тут все привазное, — сказала Магалена.

— Какой ужжжас! — ужаснулся Куэ. — Женщины, не веряющие в свою родину, разрешаются недоносками.

— Не хватает только, — сказал я, — Белый рыцарь, твоих изобретений.

— Национальной идеи тут не хватает, — сказал Куэ, будто на торжественном митинге.

— Взгляните на японцев, — указал он куда-то вдаль. — Нет, их уже не видать. Растворились за историческим горизонтом.

— Кроме того, — сказал я, — Рине — иностранец.

— Правда? — спросила Беба — Откуда?

Снобизм сильнее духа: он дует где хочет.

— На самом деле, он апатрид, — сказал Куэ, — он везде иностранец.

— Да, — сказал я, — он родился на судне, принадлежащем «Юнайтед Фрут», зафрахтованном в Гватемале под либерийским флагом и находившемся в нейтральных водах.

— У андоррца с гражданством Сан-Марино и литовки, путешествовавшей с пакистанским паспортом.

— Я уже сю голаву сламала, — сказала Магалена.

— Такая уж у них, у изобретателей, жизнь, — сказал я.

— Гений способен вынести все, что угодно, — сказал Куэ.

— Кроме невыносимого, — сказал я.

— Падруга, ни полслову ни верь, — сказала Беба. — Они тьбе лапшу на уши вешают.

Где я раньше это слышал? Должно быть, какая-то историческая цитата. Цеховая мудрость. To the unhappy few[162].

— Серьезно, — весомо произнес Куэ, — он гениальный изобретатель. Возможно, не было ничего подобного с тех пор, как изобрели колесо.

Беба и Магалена заполошно расхохотались — показать, что поняли. Только взялись они за колесо не с той стороны. С оси. Соси. Сосу. Сексу.

— Я совершенно серьезно говорю, — сказал Куэ.

— Совершенно серьезно, он серьезно говорит, — сказал я.

— Величайший изобретатель. Г. Лыба.

— А што он изабритает?

— Все, что еще не изобрели.

— А больше ничего не изобретает — не видит смысла.

— Однажды ему воздастся по заслугам, — сказал Куэ, — в его честь будут называть избранных.

— Вроде Катулла Мендеса, например.

— Или Ньютона Мединильи, был у меня такой учитель физики в очередном воплощении.

— Или Вирхилио Пиньеры.

— Или Звезды, ci-devant[163] Родригес.

— А что скажешь насчет Эразмито Торреса? Он сейчас в Масорре, в дурке.

— Врачом?

— Нет, пациентом. Но по выходе донесет до нас достоверные новые данные о сумасшествии. Похвала Масорре.

— Не сомневаюсь. Словом, переиначивая Грау, на всякого мудреца довольно Рине.

— Эй, мальчики, априделитесь уже, что там этат Рине изабрел.

— Будь покойна, крошка, сейчас мы тебе огласим список.

Куэ, не отрываясь от руля, изобразил, будто он герольд и зачитывает длинный перечень, развернув невидимый свиток.

— К примеру, Рине изобрел дегидрированную воду, и это бросок в научном мире, который не отменит жажды, проблемы, которая, как известно, все острее стоит в Аравии. Просто подарок для ООН.

— И ведь гениально просто.

— Всего-то и нужно, что кинуть в карман джильбаба пару таблеток воды и пускаться вниз по пустыне.

— Или вверх. Тогда придется подталкивать верблюда под зад.

— Бредешь, бредешь, бредешь, бредешь, а навстречу ни оазиса, ни нефтепровода, ни голливудской съемочной площадки, что же — ложись да помирай? Хрена лысого! Достаешь таблеточку, бросаешь в стакан, разводишь водой и получаешь стакан воды. Быстро растворимо. Таблетки достаточно на двух бедуинов. Конец империалистическому шантажу!

Они не засмеялись. Не поняли. Ждут настоящих изобретений, что ли, или новых колес? Продолжим. Христианство, коммунизм и даже кубизм тоже поначалу не были поняты. Осталось лишь найти свой собственный Аполлинарис.

— В настоящий момент он работает над таблетками дистиллированной воды. Будет гарантия от микробов.

— И одновременно изобретает разные другие штуки. Нож без лезвия с отсутствующей ручкой, допустим.

— Или свеча, которую не загасить никаким ветром, — сказал я.

— Светлая идея.

— А какая простая.

— Эта как?

— На каждой свече оттиснуто красной краской: «Не зажигать».

— Сначала он думал, красить свечи в красный, а по ним черным писать «Динамит», но выходило уж как-то чересчур барочно. Кроме того, нельзя было поручиться за самоубийц и астурийских шахтеров.

— И террористов.

Не смеются.

— Еще одно гениальное изобретение — городской презерватив.

Нечто, отдаленно напоминающее хихиканье.

— Целый город накрывается надутым нейлоновым мешком.

— Это изобретение относится ко временам, которые когда-нибудь станут известны как Резиновый Период творчества Рине.

— Он будет защищать тропические города от зноя, продуваемые — от ветра, а северные — от холода.

— А вот от загрязнений и поллюций не будет, — сказал я.

— А еще, — сказал Куэ. — Можно будет контролировать осадки локально, потому что мешок снабдят молниями, чтобы открывать в том или ином месте и проливать скопившуюся наверху воду. Метеорологи только и будут, что говорить: Сегодня ждите дождя в районе Ведадо, к примеру, а потом на пульте управления мешком нажимать: ливень в Ведадо, пожалуйста.

Замешательство в женских рядах. Но нас уже понесло.

— Также к этому периодическому периоду относятся резиновые улицы, по которым ездят машины с колесами из асфальта или бетона, на усмотрение владельца. Нехитрое вложение в отсутствие передвижения.

— Только подумайте, какую кучу денег сэкономят аутолюбители будущего.

— У этого изобретения имеется тем не менее один досадный недочет. Небольшой, но противный. Улица может проколоться. В этом случае достаточно сообщения по радио. Радио «Часы» предупреждает: Пятая авенида закрыта в связи с проколом, обнаруженным сегодня утром. Просим сеньоров автомобилистов воспользоваться Третьей или Седьмой, пока не завершатся работы по накачиванию. Пип-пип-пип. Больше изобретений в следующем часе.

Уже даже не говорят.

— Потом еще он изобрел движущиеся города. Вместо того чтобы ехать в них, они сами приезжают. Идешь на вокзал…

— Я один? А ты идешь?

— Да не важно. Будет царить равноправие. Вокзал всех повязал. Так вот, мы с тобой двуедино стоим на перроне. — Когда прибывает Матансас? — спрашиваешь ты у проводника. С минуты на минуту должен подойти Матансас, если без опоздания. Сзади другой голос. Камагуэй во сколько? А вот Камагуэй слегка задерживается. По громкоговорителям передают: Внимание, пассажиры, следующие в Пинар-дель-Рио! На платформу три прибывает Пинар-дель-Рио. Будьте внимательны! Пассажиры, следующие в Пинар-дель-Рио, берут низкий старт, хватают багаж и запрыгивают с платформы в город, отправляющийся дальше.

Ничего, ничегошеньки.

— Есть и более мелкие, более скромные изобретения.

— Бедные, но честные.

— Машины, ездящие без бензина, на силе земного притяжения. Просто улицы построят наклонные. Будет знать «Шелл», что жемчужинка у нее искусственная.

Ни-че-го.

— К подобным шедеврам градостроительства относятся и движущиеся тротуары.

— С тремя скоростями.

— Это как бы три бесконечных тротуара, из которых один, внешний, едет со скоростью спешащего человека (можно менять в зависимости от характера, экономики и географии различных городов), средний — для тех, кто гуляет или хочет опоздать на свидание, или туристов, и, наконец, внутренний, дико медленный, для любителей поглазеть на витрины, поболтать с друзьями, бросить комплимент девушке в окне.

— Внутренний тротуар может быть оснащен стульями для престарелых, ветеранов и инвалидов войны. Его обязаны уступать беременным женщинам.

Ничего, ничего, ничего.

— Или машинка, пишущая ноты.

— Вы только задумайтесь, если бы у Моцарта была такая…

— Разовьются профессии стереостенографиста, стеноарфиста и меломашиниста.

— Чайковский мог бы спокойно сажать своего секретаря себе на колени.

— Но еще лучше новая система писания музыки, она из всех нас повыбьет музыкальную безграмотность.

— Она такая революционная, эта система, что ее уже официально запретили во всех консерваториях мира. В Женеве подписан договор, запрещающий ее применение. Такая же печальная судьба ждала сексофон, заменитель виокончели.

— Это такая же простая штука, как все прочие изобретения Рине, — ведь его дедушка родился в деревне Простаки. Всего-навсего пишете в партитуре (даже нотная бумага не нужна): та-ра-ра та-ра-ри или ум-па-па или нини нини нини, в зависимости от характера музыки. И на полях пометки: быстрее, медленно, взволнованно, аллегро на пыльцу, надувая щеки или подтрубнивая. Это единственная уступка традиционной нотной записи. Па-па-па-пам-м-м-м-м-м па-па-па-пим-м-м-м — так звучало бы начало, к примеру, Пятой симфонии Бетховена, которую Рине уже почти полностью переписал по своей системе. Сольфеджио будет называться, естественно, мурлыканье. Вот увидите, в истории музыки Рине скажет больше, чем Черни.

Небытие наше, иже еси в небытии, да не будет небытие твое. Последняя попытка.

— Это последнее изобретение. Окончательное, тотальное контроружие. Атомная, или водородная, или кобальтовая бомба.

— Все эти бомбы, красавицы, вызывают распад. Антибомба Рине собирает все воедино.

— Представляете, падает бомба, и тут же автоматическое устройство выстреливает антибомбой, которая с такой же скоростью и интенсивностью восстановит все, в чем вызовет распад вражеская бомба, которая, таким образом, превращается в обычную железную болванку, свалившуюся в неба. Она может повредить здание, выбить яму на дороге, убить животное.

— Как тяжелый кусок черепицы.

— На следующий день газеты сообщат: «Военная сводка: вчера атомной бомбой, сброшенной неприятелем на наш героический народ, была убита злополучная корова, личность которой не установлена. Скоро, очень скоро безжалостные преступники заплатят за свои изуверства. Наша доблестная армия продолжает свое триумфальное отступление. Генерал П. Олковник, Главнокомандующий».

Воцарилась полная тишина. Мы походили на рекламу «роллс-ройса», я даже слышал тиканье часов на приборной доске. Никто ничего не сказал. Только Арсенио Куэ состряпал некое рыканье, чудом увернувшись от перебегавшего улицу толстяка. Увесистый пешеход полегчал от испуга, одним скачком добрался до тротуара — или убрался с мостовой — и зашатался, заплясал, завис над поребриком в сальто витале, словно каночеходец. И тут я услышал водопад смеха, долгий, заливистый, безошибочно кубинский хохот. Наши пассажирки смеялись и хватались за животики и показывали пальцами и строили рожи слону, танцующему польку страха. Веселились несколько кварталов подряд.

Мы попытались было удержать их в таком приподнятом состоянии до самого «Джонни’с» или «Жони», как еще можно и должно его называть, — без особого успеха. Теперь же, внутри, когда все освежились под ледяным воздухом кондиционеров и потягивали соответственно александр, дайкири, манхэттен и куба-либре, мы снова принялись перемалывать их в жерновах нашего остроумия. Для них, ясное дело, это был сплошной геморрой, а не юмор, насильное скоморошество, улыбки им не по зубам. И все равно мы продолжали щекотать их, провоцировать на фаллопиевы думы, травить помалу за-анекдотом-анекдот. Зачем? Возможно, нам с Арсенио было весело. Кто знает, не бродил ли до сих пор этиловый спирт по нашим юмористических венам. Или мы наслаждались легкостью, легкой удачей, с которой их подцепили, простотой, с какой обманули земное притяжение нравственности, вознеся их в наш салон, моей идеей о том, что набухание есть противоположность падению. По крайней мере, я, кажется, так думал, Арсенио Куэ — не знаю. Но, не сговариваясь, мы решили стать для них одновременно Гэллэхером и Шином, Эбботтом и Костелло, Катукой и Доном Хайме, Гэллэстелло/Эбботтшином, Гарриньо и Пидеро и Катушибири/ Хаймекунтибири и Эбботтстелло и Гэллэшином и Гарриньеро, и все это для них, для них одних. Начали мы с Бу(стро) ффонады, — разумеется, посмертного, но не запоздалого чествования этого маэстро, Маэстрофедона, Маэстрема.

— А вы слышали историю про то, как Искренне Наш Сильвестре очутился нагишом в парке?

Хороший заход. Урок с колесом выучен. Женский интерес к нудизму в целом, не ко мне лично.

— Прошу тебя, Куэ, не куэзорь меня. — Мой голос заливается притворным румянцем.

Женский интерес возрастает.

— Куэ, расскажи.

Возрастает.

— Расскажи расскажи.

— Ну ладно.

— Ну, пажалуста, Куэ.

— Мы (смешок), Искренне Наш и Эрибо… Бустрофедон (смешок) и Эрибо и я гуляли в парке…

— Куэ…

— Мы (смешок), Искренне Ваш и Эрибо…

— Раз уж решил рассказать, то хоть расскажи как следует.

— (Смех) Мы были Искренне и, ты прав, Эрибо не было.

— Сам знаешь, его и не могло быть.

— Да, его не было. Были Бустрофедон, Искренне Наш и… Был Бустрофедон?

— Не знаю. Ты же рассказываешь, а не я.

— Но про тебя же.

— И про тебя.

— Про меня постольку, поскольку про тебя, значит, все равно больше про тебя.

— Про нас обоих.

— Хорошо, про нас обоих. В общем, тема такая: (смешок) были вот он (хихиканье) и я и, кажется, еще Кодак…

— Кодака не было.

— Не было?

— Не было.

— Вот сам и рассказывай, если лучше меня все знаешь.

— Спасибо. У меня надувная память. Были (смех) вот он и Бустрофедон и я, мы вчетвером…

— Получается, втроем…

— Втроем?

— Ну да, втроем. Посчитай. Ты да Бустрофедон да я.

— Значит, только мы с тобой, потому что Бустрофедона не было.

— Разве не было?

— Что-то не припомню его, а у меня ведь выдающаяся память. Вот ты помнишь, был он?

— Не, я не знаю. Меня тогда не было.

— Точно. Так вот, мы (смех) были (смех), гуляли в парке (смех), с Кодаком… А я-то был?

— Ты же у нас Памятник, забыл? Мистер Мемори. Мимо Ри.

— Да, да, я был. Мы были. Нет, меня не было. Вроде должен быть. Нет? Если не было, то где я? На помощь! Кто-нибудь! Я потерялся нагишом в парке! Держи его!

Смех вдвоем. Как и все это время, смеялись мы одни. Они даже не поняли, что это бустрофедоновская версия симфонии «Сюрприз» Маэстрема, — сказка без начала. Тогда мы взялись выдумывать новые забавы. Кому? Кому плюй в глаза — все божья роса, нашим росинанткам.

— А хотите, я вам спою песню?

Эту корку Бустрофедон спер у одного reverendo insensato, а Арсенио Куэ довел до немыслимого совершенства и присвоил по праву. Доброму вору. Сейчас я буду его фронтмэн, его straight-man, его кум Марсело, и, поскольку то ли Магалена, то ли Беба, то ли обе шумно вздохнули, будто говоря, Вот скукота! я поспешил начать. Дамы и господа. Леди и джентльмены. Рад представить вам. We are glad to introduce (Куэ сделал неприличный жест пальцем: его фирменная мудра), to present[164], в первый и единственный раз, only and only, Великого! То the great! Арсенио Куэ! Арсени Ок Уэ! Фанфары. Аплодисменты. Фанфары два раза и тема. Всемирно известный исполнитель. Он пел в «Ла-Скала», и публика его ласкала. А также пел в холле «Карнеги-холла». Один раз его приглашали в Вирго и больше уже не приглашали никогда, одного раза хватило…

Наши пассажирки снова издали какой-то пережеванный звук. Отрыжка скуки и уныния. Утонули в божьей росе. Я подбавил в представление патриотизма, как тот тенор, что всякий раз, давая петуха, выкрикивал поверх: Да здравствует свободная Куба!

— Поддержите отечественного исполнителя.

Куэ принялся распеваться. Ми ми ми Мими. Я поднес ему ко рту солонку, как микрофон.

— Что ты нам споешь?

— Если позволите, Три Слова.

— Красивое название, — сказал я.

— Это не название, — сказал Куэ.

— Еще одна песня?

— Нет, та же самая.

— Как она называется?

— Ехал, ехал, на мертвого осла наехал, по нему проехался, а не дотронулся ногой Однако (такая у моей правой ноги фамилия).

— Длинноватое название для песни.

— Это не название для песни. И не длинноватое название. Это длиннющее название.

— Это не название для песни?

— Нет, это название заголовка.

— А какой заголовок?

— Не помню, но могу зато сказать, как ее зовут.

— Как ее зовут?

— Королева.

— Да, такая песня. Знаю. Отличная песня.

— Да нет, это не песня. Так зовут одну мою подругу.

— Подругу? Так это посвящение? Так вот оно что!

— Это подруга песни.

— Фанатка.

— Нет, не фанатка. Скорее, она склонна к скепсису, и если уж на то пошло, суть лишь в том, что она подруга песни.

— Что же это за песня?

— Сейчас спою.

— Что споешь?

— Три слова.

— Это и есть песня!

— Нет, это заголовок. Песня — это то, что под заголовком.

— А что под заголовком?

— Подзаголовок.

— А под ним?

— Подподзаголовок.

— Так что за песня, дьявол?

— Меня зовут Арсенио, сеньор.

— ЧТО ЗА ПЕСНЯ?

— Это еще один заголовок?

— Нет. Песня.

— Песня? Это же всего три слова.

— Вот именно, Три Слова.

— Ты же, черт тебя дери, не спел!

— А я и не обещал спеть такую песню. Черт тебя дери? Впервые слышу. Я сказал, что спою Три Слова, и спел три слова.

— В любом случае, прекрасное сочинение.

— Это не сочинение. Сочинение — это совсем другое дело.

Мы затормозили. Они не смеялись. Не шевелились. Уже даже не возмущались. Они умерли для бытия — да и для небытия тоже.

Игра закончилась, но лишь для нас двоих. Для них она и не начиналась; играли только мы с Арсенио Куэ. Нимфы вперились пустыми глазами во тьму внутри тьмы бара. Women![165], сказал Куэ. Если бы их не было, стоило бы выдумать Бога, чтобы Он создал их. А это уже мой голос, полустебовый, полусерьезный.

XVIII

Думаю, тогда-то мы и начали задаваться вопросом (хвастать вопросом, говорил всегда Бустрофедон), а зачем их смешить. Кто мы? Клоуны, белый и рыжий, циничные могильщики? Или человеки, обычные люди, тертые калачи, народ? Разве трудно покорить их? Они только этого и ждут, сомневаться не приходится. Куэ, как более решительный или опытный, применил свой Шепот Номер Один к самому себе, а я сказал Магалене, почему бы нам не прогуляться.

— Де?

— На улице. Вдвоем. При луне.

Никакой луны, даже плохонького месяца не было, но любовь сплошь и рядом соткана из общих мест.

— А как же мая падруга.

— Рюмка? Так допей и все.

Свинья грязь найдет и в операционной.

— Я гаварю, вдруг мая падруга, ну, Беба, абидится. Панимаишь?

— Ты не обязана у нее отпрашиваться.

— Сичас-та нет. А патом?

— Что потом?

— Будит языком малоть што ни попадя.

— Ну и что?

— Как ну и што? Она ж миня садержит.

Так я и думал. Но не сказал, а сказал: «Надо же, как интересно», сделав интересное лицо, à la Тайрон Куэ.

— Я живу у них с мужем.

— Ты не обязана мне все объяснять.

— А я и ни абисняю, эта проста штоб ты знал, пачиму я нимагу.

— У тебя есть своя жизнь.

Трюизм против альтруизма.

— Не позволяй им жить за тебя.

Любовь против самолюбия.

— Не откладывай на завтра то, чем можешь насладиться сегодня.

Ах, «эпикурейский холод».

А ведь прав Куэ. Даже в битве полов честолюбие — единственный запрещенный прием. Она вроде бы задумалась над моей кубинской версией carpe diem или, по крайней мере, сделала умное лицо, чего уже и так достаточно, и этим лицом уставилась на Бебу Благодетельницу. Она пылилась под пудрой «Макс Фактор», забытая в темном углу. Мы победили. Старикашка Пиндар и я.

— Ну бох стабой, пашли.

Мы вышли. На свежем воздухе приятнее. Открытые кафе — великое изобретение. Над нами сверкала синим, красным и зеленым вывеска «Джонни’с Дрим», загоралась и гасла. Экзотические цвета. Neon-lit Age[166]. Я споткнулся в одно из темных мгновений, но страх оказаться в нелепом положении превратил намечающееся падение в танцевальное па куда быстрее, чем просто равновесие.

— Меня ослепило, — пояснил я. Я всегда все поясняю. Словами.

— Там очинь тимно.

— Вот чего я терпеть не могу в клубах.

Она удивилась. Из-за единственного множественного числа?

— Терпеть не можешь?

— Да. И танцы тоже. Что такое танец? Музыка. Мужчина и женщина. Крепко обнимаются. В темноте.

Она не ответила.

— Ты должна была сказать на это: ну и что в этом плохого? — пояснил я.

— А я ничо плахова нивижу. Хатя ты ни падумай, я танцы тож ни очинь та.

— Нет, ты скажи, повтори: ну и что в этом плохого?

— Ну и что в этом плохого?

— Музыка.

Тщетно. Даже не улыбнулась.

— Это старый прикол Эбботта и Костелло.

— Эта кто такие?

— Американский посол. Двойная фамилия. Как Ортега-и-Гассет.

— А-а.

Сволочь. Нельзя обижать маленьких.

— Да нет же. Шутка. Это комики, американские актеры.

— Ни знаю таких.

— Они были знаменитостями, когда я был совсем маленьким. Эбботт и Костелло против Духов. Эбботт и Костелло против Франкенштейна. Эбботт и Костелло против человека-волка. Очень смешные.

Неопределенный, неопределенно-одобрительный жест.

— Ты тоже была еще совсем крошкой.

— Ага. Можит, и ни радилась.

— Может, и не родилась. В смысле, родилась потом уже.

— Ага. Году в саракавом.

— Не помнишь, когда родилась?

— Приблизительна.

— И не боишься?

— Чиво?

— Подожди, пусть Куэ узнает. Ничего. По крайней мере, ты знаешь, что родилась.

— Я ж здесь, верна?

— Неоспоримое доказательство. Будь ты со мной в постели, большего не потребовалось бы. Coito ergo sum.

Конечно же, она не поняла. Кажется, даже не расслышала. Я не успел удивиться собственному стремительному прыжку вниз. Так и бывает с трусами на трамплине.

— Это по-латыни. Означает: ты мылишь, мыслишь, следовательно, существуешь.

Сукин сын!

— Поскольку ты мыслишь, ты здесь, идешь в ногу рядом со мной, под жаром звезд.

Будешь продолжать в том же духе, все закончится: Ты — Джейн, я — Тарзан. Антиязык.

— Как все сложна. Все-та вы услажняите.

— Ты права. Абсолютно.

— А гаварити сколька. Вас же низаткнуть.

— Еще правее. Имеешь право. Заткнешь за пояс самого Декарта.

Кажется, я сказал «Дескартеса».

— Да, я ево харашо знаю.

Я, должно быть, подпрыгнул. Выше, чем Арсенио Куэ той ночью в «Мамбо-клубе», той ночью, полной блядей и сумок, сложенных на столике, и музыки крыльев — «Крыльев Казино», тогда модных, в которые была по уши влюблена одна из этих давалок, она только и делала, что ставила подряд пять их пластинок, пока я не выучил, где какая кончается и где какая начинается, в равноправии, словно одна длинная песня. Куэ, как обычно, начал разглагольствовать, болтать с одной поблядушкой, очень красивой, просто куколкой, и сказал, что меня зовут Ксексофонт, а его — Киркуэ и что я прибыл ему на помощь в битве полов, нашем Побабамсисе, а поблядушка за соседним столиком, одинокая, уже не первой свежести (в «Мамбо» тридцатилетняя женщина — древняя старуха, бальзаковского возраста — возраста Бальзака), с милыми глазами, мягко спросила у Куэ, Против Дария Кодомана? и выдала долгую лекцию на тему Анабасиса, можно подумать, там описывалось отступление десяти тысяч шлюх к морю, так хорошо она была осведомлена, и оказалось, что она — преподавательница педагогического училища, которую превратности истории (там ее знали как Алисию, но она сказала нам настоящее имя, Вирхиния Вимес или Вимис) и экономики заставили переменить профессию на древнейшую, совсем недавно, в отличие от остальных, они-то начинали с детства, и, можете вы в это поверить? Арсенио Тойнби Куэ, более известный как Дарий Куэдоман, бросил свою полуодетую в серебристое платьице конфетку и переспал, слоновий зануда, с Вирхинией Вымяс, учительницей древней и средневековой истории. Чему она там его обучила? Я приземлился из прыжка. Не прошло и двух секунд. Теория относительности, распространенная на воспоминание.

— Это в туте. Я в туте умею играть. Беба научила. И в покаре тоже.

Ах ты, мать твою так. Если бы мужчины играли в бридж так, как женщины играют в покер. Покар.

— Он самый.

Я решил сменить тему. Или, точнее, вернуться к одной теме. Вращение. Поженить Мирчу Элиаде с Баамонде.

— Так ты не любишь танцы?

— Неа, ни очинь.

— Да что ты говоришь? А по лицу я бы сказал, что любишь.

Черт, а вот это уже расизм. Физиодискриминация. Ей бы ответить, Танцуют, мальчик, ногами, а не лицом, так бы мне и надо было.

— Да? А знаишь, в децве я абажала танцы. А сичас, низнаю.

— В детстве не считается.

Она рассмеялась. Вот теперь она рассмеялась.

— Вы такие странные.

— Кто это мы?

— Ты и этат твой приятиль. Куэ.

— Почему?

— Нипачиму. Странные и все. Гаварите всяка страннае. Делаите все как-та странна. И все адинакава, как два брата прям. Гаварят и гаварят и гаварят. Зачем столька-та?

Может, она литературный критик in disguise[167]? Мага Макарти.

— Может, так оно и есть.

— Можешь мне паверить, так и есть.

Я, наверное, сделал странное лицо, потому что она добавила:

— Сам па сибе ты вроди не такой пришибленный.

Ну и то хлеб. Это что, комплимент?

— Спасибо.

— Незашта.

Она смотрела на меня, и в полумраке ее глаза ярко блестели, почти обжигали.

— Ты мне панравился.

— Да?

— Да, правда.

Она смотрела на меня, и так же, не отрывая взгляда, подошла и встала передо мной и подняла плечи и шею и лицо и приоткрыла губы, и я подумал, что женщины понимают любовь по-кошачьи. Откуда у нее эти танцующие движения? Никто не ответил, потому что никого рядом не было. Мы были одни, и я взял ее за руку, но она высвободилась, случайно оцарапав мне руку и не заметив этого.

— Пашли туда.

Кивнула в темноту за нами, на берег. Неужели она такая скромница? За рекой мерцали огни Малекона. У Ла-Чорреры звезда скатилась в море. Мы зашагали. Я поймал невидимую ладонь. Она сильно сжала мою, впившись невидимыми ногтями. Я притянул ее и поцеловал и ощутил ее дыхание, плотское, прохладнее, чем ночь и лето, испарение, аура, еще одна река, и она полнила, наводняла пустырь своими поцелуями, запахами, любовным шумом, дикими и домашними духами (я учуял смутный шлейф «Шанели» или «Нины Риччи», не знаю, не специалист), и она крепко поцеловала меня, сильно, грубо, в губы, раскрыла мои губы языком и искусала их, снаружи и изнутри, слизистые, язык, десны, в поисках чего-то, моей души, подумалось мне, и вонзила ногти, теперь уже когти, мне в шею — и я неизвестно почему вспомнил Симоне Симон, нет, известно почему, там в темноте, и отплатил ей за поцелуй поцелуем, и они слились в один, по-дракульи поцеловал ее в шею, и она заговорила, выкрикнула, Да, да, да, и расстегнул ее блузку, на ней не было лифчика или бюстгальтера, также называемого сутьен-горж, Жорж, я склонился над ними и за поцелуями задумался о ласках ее умелых рук, она спрятала когти, ища любовную брешь, я подумал, что сегодня ночью она воображает себя эквилибристкой без страховки и без бюстгальтера «Мэйден-форм бра» и посмеялся про себя, проводя зыком по ее обнаженным грудям (чуть не сказал сонным) и по кнопкам, их было две, и обе ускользали, не как рыбы, а как заполошные соски, и я медленно пустился в обратный путь, от шеи домой, к ее рту, и снова, заново поцеловал ее, а она нашла путь, проторила дорожку внутрь и

Резко отшатнулась. Она смотрела куда-то за меня, и я подумал, кто-то идет, а еще, что она видит в темноте, и спросил себя, интересно, что она еще умеет, взглядом убивает, решил вести себя осторожнее и, поскольку она все глядела туда, подумал, что идет Беба. Но это была не Беба. Никого там не было. Никто не шел. Personne. Nessuno. Ничего.

— Что такое?

Она все смотрела за меня, я быстро обернулся, и не обнаружил сзади никого, ничего, только ночь и тьма и тени. Меня пронял страх или, по крайней мере, холод — а ведь было жарко, особенно там, внизу, у берега.

— Что случилось?

Она пребывала в трансе, под гипнозом чего-то, что я не видел и не увижу, не суждено. Марсиане на берегу. Приплыли на лодке? Черт, даже марсианин тут глаз выколет. Я и ее-то еле вижу. Я тряхнул ее за невидимые плечи. Но она не выходила из транса. Дать ей пощечину, что ли? Наотмашь. Женщин бить легко. К тому же так они всегда выходят из транса. В кино. А если она даст сдачи? Может, она не христианка. Я отказался от этой мысли, не люблю драки в потемках. Снова тряхнул за плечи.

— Что с тобой?

Она встрепенулась и тут же споткнулась и упала на какую-то темную кучу рядом с нами. Земля осталась с тех пор, как провели туннель. Земля и, может, еще ил. Река же совсем близко. Я слышал, как река бьется о ее дыхание, не очень логичный образ, но чего же вы хотите? В ту минуту все было нелогично. В такие мгновения логика от жары и куража испаряется через поры. Я схватил ее под руки и поднял, она все не смотрела на меня. Просто диву даешься, сколько всего видно в темноте, когда ты внутри ее. Она не смотрела на меня, но взгляд больше не казался потерянным, перестал искать ничто в нигде.

— Что стряслось?

Она взглянула на меня, Что могло случиться?

— Что случилось?

— Ничего.

Начала всхлипывать, закрыв лицо руками. Могла бы и не закрываться, темнота лучше всякого платка. Может, она не прятала глаза, а, наоборот, защищала их от мира. Я развел ее руки.

— Что с тобой?

Глаза закрыты, губы сжаты, все лицо — темная гримаса в ночи. Не выйдет, бля. У меня очки как у рыси. Точнее, как у филина. Я мудрая сова.

— Да что, еб твою мать, происходит?

Ругательства — это и есть волшебные слова? Вроде заклинания, точно, потому что она тут же начала говорить без умолку, безудержно, яростно, по всем статьям обставив нас с Куэ, ибо в ее голосе было внутреннее, горячее неистовство, она разметала слова в клочья.

— Не хочу Нет. нет. Не хочу туда. Не хочу возвращаться.

— Куда? Куда ты не хочешь? В «Джонни’с»?

— К Бебе. не хочу опять к ней. она меня бьет, запирает дома, не дает ни с кем говорить, вообще ни с кем. пожалуйста, не отдавай меня обратно. я не хочу обратно. она меня запирает в темной комнате и не дает ни воды ни еды только бьет когда открывает а если откроет и застукает что я в окно смотрю привязывает меня к ножке кровати и бьет меня сильно-пресильно и целыми днями ничего не дает поесть неделями. видишь как я исхудала. нет. не хочу обратно бля не хочу возвращаться к ней. стерва. пользуется мной и ему дает попользоваться а кто они мне чтобы смотреть на эту стервоту не хочу не хочу не хочу. пошли вон. не вернусь. с тобой останусь. правда ты мне разрешишь остаться. я не вернусь. не давай им меня забрать.

Она воззрилась на меня выпученными глазами, потом вывернулась и побежала, думаю, к реке. Я догнал ее и схватил. Я не очень крепкий, скорее, толстый, пришлось попотеть, но она тоже оказалась не силачка. Успокоилась, вроде пришла в себя и снова уставилась поверх моего плеча — это несложно, — на сей раз высматривая что-то конкретное, реальное. Высмотрела. Во тьме.

— Идут, — сказала она. Марсиане, чтоб их. Куэ и Беба. Один марсианин. Только Беба. С криком, что у вас там?

— Ничего. ничего.

— Все в порядке?

— Да, — сказал я. — Мы гуляли тут, вот Магалена и споткнулась в темноте. Ничего страшного.

Она подошла поближе и посмотрела на нее /на нас /на нее. Еще один ночной хищник. В ночи она могла бы разрубить вас взглядом напополам. Горгона чистой воды.

— Она тут ничего не плела? А то любит устраивать показательные выступления.

Бля буду. Показательные выступления. Нормальненькая терминология. Неповторимая мудрость.

— Нет, я ничего не говорила. Честное слово. Мы вообще не разговаривали. Спроси у него сама.

Как так, твою мать? Я свидетель. Вот говно. Так на чем остановимся? Хочешь или не хочешь?

— Что случилось, а?

Куэ. Спаситель. Куэ. Я узнал его голос, надежный, извечный.

— Ничего. Магалена упала.

— A quoi bon la force si la vaseline suffit[168], — сказал Куэ.

Девушки ничего не ответили, их будто не было, лишь молчание и мрак. Шекуеспир окончательно все перевел в хохму.

— Верните в ножны ваши шпаги, а то как бы им не заржаветь от ночной и речной росы, и вернемся в замок.

Мы вернулись в клуб. Так как там его, Мечта Хуанито? Щас. Полный кошмар без кондиционера. Пройдя мимо меня, она сказала (шепнула): пожалуйста. не давай ей меня забрать. пажалей — и взяла под ручку Бебу Мартинес или как там ее по-настоящему. Они отправились прямиком в сортир, а я тут же все рассказал Куэ.

— Поздравляю тебя, братишка, — сказал он. — И сочувствую. Повезло тебе. Ты нарвался на сумасшедшую. Тетка, потому что это ее тетка, можешь не верить, я лично верю, потому что это проще, чем выяснять, кем еще она может ей приходиться. Обычные люди — просты, барочность — удел культурных. С чего ей врать, что она ее тетка? Так вот тетка мне все рассказала, пока вас не было. Когда она заметила, что вы вышли, то забеспокоилась за тебя. Девица — буйно помешанная, она и на людей нападала и все прочее. Лечилась. Интенсивная терапия. Электрошок. Хоть в Масорре не была, да и то по чистой случайности. Галигарсия. Кабинет доктора Галигарсии, как ты выражаешься. Пару раз задерживали. Сбегает из дома и вытворяет все то, что ты сейчас наблюдаешь и наблюдал наверняка на улице. Откровения, брат, жизненный опыт. Бесценен для писателя, но на хрен не сдался по жизни. Я знаю.

— Говорю тебе, никакая она не тетка, эта сучка. Она агрессивная лесбиянка, а запугала ее и держит взаперти.

Запугала! Бред! А на что полиция нравов?

— А Магалена, ты думаешь, святая? Блаженная Ифигения? Черная Богоматерь? Ну, то есть, да. Они все такие. Но это, как говорит твой дружок Эрибо, когда думает, что подражает Артуро де Кордова, не имеет ни малейшего значения. Да кто мы с тобой такие, черт? Нравственные цензоры или что? Или ты сам не твердишь все время, что мораль — это взаимное соглашение, навязанное партнерами, обладающими большей свободой действий? Конечно же, разумеется, of course, bien sure, naturlich, тетка или — для тебя — предполагаемая тетка или тетка в любом смысле — лесбиянка или кто ей угодно в своем доме, в своей постели, в те полчаса, или час, или два, если уж с натяжкой, но она еще и человек, во все остальное время она личность, и эта личность рассказала мне, как мучается со своей этой племяшкой, или приемной дочкой, или содержанкой. Думаю, не врет. Я людей знаю.

Боже праведный. Его оболванили, высосали мозг, пока меня не было. Явились похитители тел и подменили его на гигантский стручок фасоли, и я сейчас разговариваю с двойником Арсенио Куэ, зомби, доппельгенгером[169] с Марса. Я так ему и сказал; он рассмеялся.

— Серьезно, — сказал я. — Кроме шуток. Надо взглянуть на твой пупок. Ты, наверное, робот Куэ.

Он все потешался.

— У роботов тоже пупок есть.

— Ну, не знаю, родинку, родимое пятно, ссадину, шрам. Они теперь, наверное, с другой стороны.

— Тогда я не двойник. Я свое отражение в зеркале. Эукоинесра. Арсенио Куэ на языке Зазеркалья.

— Я тебе самым ответственным образом заявляю, что у этой девушки серьезные, серьезнейшие проблемы.

— Конечно, серьезные, только ты не психиатр. А если вознамерился стать им — на меня не рассчитывай. Психиатрия ведет к самому худшему.

— Ионеско утверждал, что арифметика.

— Да неважно. Психиатрия, арифметика, литература — все они ведут к самому худшему.

— Алкоголь ведет к самому худшему. Вождение ведет к самому худшему. Секс ведет к самому худшему. Что ни попадя ведет к самому худшему. Радио ведет к самому худшему, — он сделал жест типа «нашел кому рассказывать», — вода ведет к самому худшему, даже кофе с молоком ведет к самому худшему. Все ведет к самому худшему.

— Я знаю, что говорю. Не следует врываться в райские кущи, а тем более есть с древа добра и зла.

— Есть древо?

— Есть плоды, логик хуев! Процитировать тебе полностью? Зачитать? — я помотал головой, но поздно.

— От всякого дерева в саду ты будешь есть, а от дерева познания добра и зла не ешь от него…

— Тогда лучше и вовсе не двигаться. Превратиться в камень.

— Я тебе толкую о вещах конкретных, реальных, близких и, в первую очередь, опасных. Я в тыщу раз лучше тебя знаю жизнь. Отвяжись от девицы, забудь о ней. Пусть тетка или кто она там о ней заботится. Это ее крест. А у тебя свой. Какой бы он ни был — лишь бы быть.

— Замолкни, вон они идут!

Идут. При полном параде. Магалена то есть, потому что Беба и не растрепывалась. Магалену будто подменили. Точнее, вернули в прежнее состояние, она стала похожей на себя предыдущую как две капли воды.

— Нампара, — сказала тетка или Беба Мартинес или Бабилон на своем спутанном языке. — Очнь позна уже.

Разглагольствования. Gimme the gist of it, Ma’am, the gift to is, the key o’it, the code[170]. Куэ сказал, О’кей, попросил счет и расплатился деньгами Рине. Мы вернулись в Гавану, и Куда сеньориты пожелают быть доставленными, сказал Сама Галантность Куэ, и тетка сказала, Да там де вы нас увидили мы там рядышкам сасем живем, и Куэ сказал, О’кей, и, поскольку Галантность Галантностью, а странности странностями, добавил, что тетка потрясающая красавица, с ног до головы, просто ваще, и пусть она ему позвонит, и дал телефон и повторял его на мотив «Джингл Беллз», пока она не выучила и не сказала, что ничего не обещает, но позвонит, и мы выехали на авениду Президентов и высадили их на углу Пятнадцатой и крайне вежливо распрощались, и Магалена вышла, даже не пожав мне руки, не оставив в моих пальцах проигрышного билета или номера телефона. Ни царапины — лишь в воспоминании. Вот она, жизнь. Есть везунчики. Что-то спасает их, и они никогда не суются в замок Дракулы и не зачитываются рыцарскими романами, потому что рассказы о приключениях Лоселота, или Амадиса Де Голльского, или Белого Рыцаря, как известно, ведут к самому худшему. Лучше по-прежнему пассивно ходить в кино — там хоть взаправдашние женщины ведут всего лишь к месту в зале. Капельдинершы. Но, кто знает, возможно, где-то в Швейцарии русский белый многажды-эмигрант придерживается мнения, что и они ведут к самому худшему. Что же делать? Остановиться на Ким Новак? А онанизм — не самое худшее? В детстве мне так и говорили, мол, туберкулезом заболею, мозг размягчится, сил не будет совсем. Вот блин. Жизнь неизбежно ведет к самому худшему.

XIX

Воздуха не хватает, сказал Куэ и остановился, чтобы убрать крышу. Потом спустился по Двенадцатой и переехал Линию, и мы вернулись во владения, в пределы Мебиуса, по-простому — Малекон в обе стороны.

— Бустрофедона не хватает, — сказал я.

— Дались тебе психи, покойники и великие мужи прошлого. Начитался сказок о привидениях. Вот и весь сказ.

— А ты что знаешь о привидениях?

Он посмотрел на меня с таким видом, будто посылал куда подальше или просто на хуй, и сделал отчаянный жест. Со мной невозможно разговаривать.

— Привидения — это видения, которые возвращаются к нам и больше не покидают. Правда, фантастика? Мертвецы, которые не могут умереть. То есть бессмертные. Под фантастикой, заметь, я имею в виду то, что «необычно», «потрясающе», «грандиозно». Нехило, если ты бывал в Камагуэе. Или в Аргентине.

— Понимаю тебя, но, ti prego[171], и ты меня пойми. Кажется, я уже как-то говорил, что мертвец для меня больше не человек, не личность, — это труп, вещь, даже не предмет, а так, бесполезная рухлядь, она ведь ни на что не годна, только гнить и становиться все страшнее и страшнее.

По какой-то причине этот разговор действовал ему на нервы.

— Почему бы уж не схоронить Бустрофедона? Он начинает смердеть.

— Знаешь, во что обходится великий покойник?

Он не понял. Я зачитал список, который помню наизусть.

3 кедровые доски

$3,00

5 фунтов желтого воска

1,00

3 фунта позолоченных гвоздей

0,45

2 пакета декоративных булавок

0,40

2 пачки свечей

0,15

За работу гробовщику

2,00

Итого

$7,00

— Семь песо?

— Семь песо, семь псов. Накинь еще за работу похоронной команде, могильщикам. Считай десять песо, даже одиннадцать.

— Столько стоили похороны Бустрофедона?

— Нет, столько стоили похороны Марти. Печально, правда?

Он не ответил. Я не мартианец, да и он тоже. Одно время я очень им восхищался, но потом его так захватали, так старались сделать из него святого, каждая сволочь прикрывалась его именем, что меня стало тошнить от самого слова «мартианец». Лучше уж марсианин. Но и вправду печально, печально, что это правда, вправду, печально, что он вправду мертв, как и Бустрофедон, — такова уж смерть, что всех покойников превращает в одну длинную тень. Это называется вечность. Жизнь разлучает нас, разделяет, индивидуализирует, а смерть объединяет нас в одном великом мертвеце. Черт, я заделаюсь Паскалем убогих. Пасхалем. Он неизвестно почему развернулся под фонарем на Нептуно — отложу-ка я на другой день мои вопросы, мой вопрос, мой Вопрос. Не откладывай на завтра то, что можешь сделать послезавтра. Carpe diem irae. Все есть отсрочка. Жизнь предполагает, а Бог располагает, а человек отлагает. Сильвестре Пасхаль. Вот ведь бред собачий.

— Ладно, — сказал я, — после этого экскурса в небытие, после этого сезона (с вашего позволения, — а кто же мне не позволит, — переведу с французского), пребывания в аду, после этого низвержения в Мальстрем, после этой транскультурации, осмоса и контаминации, называй как хочешь, кошмары мои станут менее тревожными, более невинными.

— Для кино уже поздно, а прощаться еще рано.

— Я сказал «безобидные кошмары», а не «беспокойные сны». Я домой, спать, подобравшись, свернувшись клубком: я возвращаюсь в матку, плыву в материнское лоно. Там удобнее, безопаснее, вообще лучше. Всегда хорошо плестись в хвосте. Как сказал один мудрец устами одной королевы, так больше помнишь — и прошлое, и будущее. А меня хлебом не корми — дай повспоминать.

— Постой, постой, Родриго. Ночь юна, как говорит другой мудрец устами Рине. Или, как говорит Маркс, воздух нынче ночью — что вино. Еще много чего осталось повидать, слава Богу и Мазде, который никакое не ассирийское божество искусственного освещения, как тебе известно. Может, поужинаем?

— Я не хочу есть.

— Блюдо рождает голод, сказал бы Тримальхион. Есть еще порох в заемных пороховницах. В громких залпах мы не потеряли Дона Рине или дара Рине. Там достанет на обильный ужин, способный привести в экстаз Лесаму, равно как и оставить невозмутимым Пиньеру. Чур я буду принцем у разрушенной башни. Из Нерваля.

— Я правда не хочу.

— Ну, тогда посидишь со мной. Отвлечешься от этих повседневных открытий. Пропусти стаканчик летейской воды с лимоном, льдом и сахаром. Этот коктейль называется молоко беспамятства. Потом я тебя довезу до самых дверей. Баиньки, и день будет новое завтра.

— Данке. Очень мило с твоей стороны. А я-то думал, ты выкинешь меня у метро, сабвея, трубы, подземки, как его называют и строят в цивилизованных странах. Это значит — там, где холод принадлежит не только богачам, но и беднякам.

— Посиди еще.

— Нет, что-то домой захотелось.

— Ты, часом, не писать про это собрался?

— Нет, что ты. Я уже давно не пишу.

— Напомни мне завтра, как только откроются аптеки, подарить тебе браслет Нуссбаума. В буклете написано, что ничего лучше против писательских колик еще не придумано.

— Вот козел, кто тебе эту вырезку показал?

Ты. Сильвестре The First, кто рано встает, вперед-батьки-в-пекло, первооткрыватель, увидавший Кубу (Венегас) раньше, чем Христофорибот, первый человек на луне, тот, кто учит всему прежде, чем сам научится, Единственный, Тор Banana, Плотинова единица, Адам, Nonpareil, Предвечный, Ичибан, нумеро уно, Унамуно. Приветствую. Я, Второй, Ян твоего Иня, Энг твоего Чанга, Великий Шаг, Ученик, Множественный, Number Two, Second Banana, Дос Пассос, 2, приветствую тебя, ибо иду на смерть. Но я не хочу умирать один. Будем же, как и прежде, по словам просвещенного Кодака, однояйцевыми близнецами, Колдовской Двойней Эрибо, мы два товарища, пойдем пожрем ища.

Чего же вы от меня хотите? Я падок на лесть. Кроме того, Куэ ни на секунду не притормозил, как обычно. Не выпрыгивать же на ходу.

— Ладно, поехали. Только обещай, что поведешь медленно.

— А то как же, барин. Сколько верст в час?

Мы приняли прогулочный вид и покатили на пролетке Куэ прямиком в Ведадо. Я показал на горизонт.

— Вот был бы фон «Юниверсал Пикчерз» для моего диалога с Черной Дюбуа.

На горизонте собиралась гроза. Я попросил его притормозить, чтобы полюбоваться зрелищем. Такой спектакль — и бесплатно. Рине обалдел бы, хоть и не жалует стихии. Сверкало пятьдесят, сто молний в минуту, но грома не было слышно, только иногда, если никто не ехал, глухой гул. Барабанными палочками по далеким литаврам, заметил бы Гектор Берлиоз Куэ. (Я посмеялся, но не сказал ему, над чем.) Молнии летели из моря в небо и обратно красными шарами, ртутными стрелками, белыми лучами, бело-голубыми ослепительными летучими корнями, и время от времени все небо озарялось на две-три секунды и темнело, и тут же единственная вспышка проносилась параллельно линии горизонта или падала в море пузырем света в толще вод, спокойных и настолько безразличных к буре, что они отражали даже огни порта. Теперь новая гроза, слева, стала зеркалом морю и небу А потом еще одна и еще и еще. Пять разных гроз.

— Кто-то забыл 4 июля отметить, — сказал Куэ.

— Это Восточная Волна.

— Что?

— Называется «Восточная Волна».

— Грозы теперь тоже называют, как ураганы? Адамическая мания. Скоро у каждой тучки будет имя.

Я рассмеялся.

— Нет, это такой атмосферный фронт, он идет с востока по всему побережью, а потом теряется в Гольфстриме или еще где-то в заливе.

— Откуда ты, так тебя разэтак, такого набрался?

— А ты что, газеты не читаешь?

— Только заголовки. Я в душе неграмотный или дальнозоркий. Или женщина, как вы с Кодаком утверждаете.

— Недавно была статья про этот «электрический феномен» за подписью инженера по фамилии Мильяс, капитана корвета, директора.

— Морского волка.

Мы еще полюбовались грозами, превращавшими небеса и море в подобие диорамы кабинета доктора Франкенштейна.

— Что скажешь?

— Что он родом оттуда же, откуда мы.

— Из «Джонни’с Дрим»?

— Да с Востока, из Орьенте, дурень.

Капитан корвета, сухопутный командующий, инженер Карлос Мильяс имел в виду не наш родной провинциальный восток, а самый что ни на есть абстрактный и изначальный, с розы газов, они же ветры, тот, что на картах дует точно в правое ухо Эолу.

Он тронулся шагом тихого астронома.

— Наверное, раньше — сказал Куэ, — думали, что это ад вышел подышать свежим воздухом. Что скажешь на это, Предвечный?

— На то у них были Вулкан или Гефест и олимпийская кузница и даже Юпитер, часто впадавший в ярость.

— И не так уж давно; история — этой твой Малекон времени. В Средние века.

— Ты разве в книжках не читал, что это были Темные века? Они не позволяли себе роскоши грозового электрического освещения. Ни дать ни взять шахтеры в полночь в тоннеле. Думаю, они видели в этом проявление гнева Божия. Да и не к чему им было все это. В Средние века до тропиков еще не добрались.

— А индейцы?

— Мы краснокожий любить пастбища земля и небо и нас не беспокоить пиротехника боги.

— Пиротехника богов. Это так у тебя индеец говорит, да? Самому-то не совестно?

— Я есть Чироки. Могу позволять мне образование.

— Такие уж они были образованные?

— Не слыхал про наоборотников?

— Нет. Это кто? Племя такое?

— Это каста внутри племени. Сельские самураи. Воины, которые, в счет отваги в сражениях и ловкости в обращении с оружием и конем, могли позволить себе нарушить законы племени в мирное время.

— И нравственные?

— Это весьма интересно. Серьезно. Наоборотники были те еще сволочуги, и шутки у них были дурацкие, они всегда делали не то, чего от них ждали. Ни с кем не здоровались, даже с другими наоборотниками. Знали, к кому примазаться. Вот, к примеру, история о старухе, которая мерзла и обратилась к наоборотнику, чтобы тот достал ей шкуру погреться. Наоборотник даже не ответил, хотя это строго обязательно с престарелыми. Старуха вернулась в свой вигвам, кляня новые времена, никакого уважения, конец традициям, куда мы, индейцы, катимся, и вот был бы жив Вождь Стоячий Бык, такого бы не происходило. Но такое происходило, и время проходило, и лысый американский орел кружил над стойбищем. Однажды на рассвете старуха обнаружила перед входом в свою палатку человеческую кожу. Исполненная отвращения и разочарования, она пожаловалась совету старей шин. The elders[172] посовещались и решили наказать. Старуху! С учетом ее возраста дело обошлось выговором. Неразумная (ей, думаю, сказали индейский эквивалент этого слова), вина лежит на тебе и только на тебе. Разве ты не знаешь, старая, что нельзя ничего просить у наоборотника? На тебя и твоих близких падет проклятие этого несчастного освежеванного. Индейское правосудие.

— Интэрэсна. Пери Мейсну знакома етта дела?

— By heart[173]. Перри Мейсон и сам наоборотник. Как и Филип Марло. Как и Шерлок Холмс. Ни один великий литературный персонаж не избежал этой участи. Дон Кихот — классический пример раннего наоборотника.

— А мы с тобой?

Я хотел было сказать: Давай-ка поскромнее.

— Мы же не литературные персонажи.

— А когда ты опишешь наши ночные похождения, будем?

— Нет. Я лишь писец, писарь, стенографист Бога, но никак не Творец.

— Вопрос не в этом. Вопрос в том, будем мы или не будем наоборотниками.

— Узнаем на последней странице.

— Холден Колфилд — наоборотник?

— Разумеется.

— А Джейк Барнс?

— Иногда. Полковник Кантуэлл — отличный наоборотник. И Хемингуэй тоже.

— Это я и без тебя понял.

— Как-то я брал у него интервью, так он сказал, что у него есть индейская кровь. Чиксау. Или оджибвеев?

— Что, и в этих племенах были свои наоборотники?

— Возможно. Все возможно в нашем огромном муравейнике.

— А в муравейнике прошлого Гаргантюа был наоборотник?

— Нет, и Пантагрюэль не был. А вот Рабле был.

— А Жюльен Сорель?

Мне показалось, или я расслышал многоточие между союзом и именем собственным, тень сомнения, мостик необходимости и в то же время страха, рисковую интонацию? В любом случае, на устах Куэ играла какая-то архаическая улыбка.

— Нет. Сорель француз, а французы, как ты мог заметить, упертые рационалисты, до безумия, они добровольные антинаоборотники. Даже Жарри не был наоборотником. У них со времен Бодлера никого не было. Бретон, который так старался им стать, — полная противоположность наоборотнику, ложный наоборотник. Бейль мог бы быть таким, родись он в Англии, как его друг лорд Байрон.

— А Альфонс Алле?

— С такой-то фамилией? Конечно!

— Потому что так твоя левая нога захотела.

— А кто всю эту игру придумал?

— Ладно, ты. Только не уноси далеко биту, перчатки и мяч.

Я улыбнулся. Получилась ли эта улыбка современной?

— Шелли?

— Нет, а вот Мэри, его жена, да, она была Мэри Шелли, доктор Франкенштейн доктора Франкенштейна Франкенштейна.

— А Эрибо — наоборотник?

— Эти скачки из тебя наоборотника не сделают. Разве что почемучку-эпилептика.

Он улыбнулся. Ждал этого. Моего королевского предначертания.

— Не сказал бы. Эрибо слишком напыщен, погружен в себя.

— А Аскилт?

Высоко берет, да я тоже прыгать умею.

— Чистый наоборотник. И Энколпий тоже. И Гитон. Но только не Тримальхион.

— А Юлий Цезарь?

— Конечно, куда же без него! К тому же он современен. Окажись он здесь, беседовал бы с нами без особых усилий. Даже испанский выучил бы. Интересно, как звучит испанский с латинским акцентом?

На его устах расцвела тонкая архаическая улыбка ранней греческой скульптуры. Ночь играла ему на руку; кроме того, он сидел ко мне в профиль.

— А Калигула?

— Возможно, величайший из всех.

Мы свернули на Пасео и проехались вверх по этим естественным террасам, превращенным историей в парк, которые всегда сбивают меня с толку своей схожестью с авенидой Президентов, и спустились по Двадцать третьей до Рампы, ушли на улицу М и обогнули отель «Гавана-Хилтон», завернув на Двадцать пятую, а потом на улицу Л и так до Двадцать первой.

— Глянь-ка, — сказал Куэ, — вспомнишь говно, вот и оно.

Я стал было искать взглядом Гая Цезаря, прохаживающегося по Рампе в золоченых калигах. Он вполне современен, не верите мне — спросите у Гитлера со Сталиным. Ему бы понравилось на Рампе, он бы почти не выделялся из толпы. Выделился бы разве что конь, которого он ввел в сенат. Но это оказались не Цезарь и не Инцитатус.

— Вон идет Эсминец СС Рибот, — сказал Куэ, — сильный крен. Везет, как пить дать, двойной груз спирта и козлиные рога.

Он показывал на другую сторону улицы, на противоположный тротуар.

— Сент-Экзюпери от музыки?

— Совершенно справедливо.

Я вгляделся, справа и слева от его вклинившегося профиля.

— Это не Эрибо.

— Точно?

Он притормозил и тоже пригляделся.

— Ты праффф. Это не он. А как похож, подлец. Вот видишь, у всякого есть двойник или, как ты говоришь, привозной робот с Марса, тут у нас все привозное.

— Да не так уж и похож.

— Это означает лишь, что даже понятие двойничества относительно. Все в конечном счете сводится к вопросу точек зрения.

Я решил начать. Натолкнуть на искусственные откровения, раз уж так ловко наталкиваю на спонтанные.

— А кстати. Ты спал с Вивиан?

— Вивьен Ли?

— Брось, я серьезно.

— Намекаешь, что благородное первое воплощение Бланш Дюбуа — это не серьезно?

— Я серьезно говорю серьезно.

— Постой, ты не о Вивиан ли Смит-Корона-и-Альварес-дель-Реаль?

— Да, о ней.

Мы ехали по Двадцать первой, и он резко завернул к «Националю». Капитан Куэдд. Лишь бы не отвечать? Мы вкатились в парк, зеленый холл отеля.

— Где ты хочешь поужинать?

— Я вовсе не хотел ужинать, ты забыл?

— Как тебе «Монсеньор»?

— Я последую за тобой, куда бы ты ни отправился. Будем считать, что я твоя духовная дуэнья.

Он раскланялся.

— Хорошо, тогда в «Клуб 21». А машина пусть здесь стоит. Всегда приятно знать, что дружественный, хоть и не хозяйский, вездесущий глаз приглядывает за твоими кониками.

Или косой, подумал я. Мы въехали на стоянку и поставили машину под фонарем. Куэ забыл вытащить ключ, пришлось возвращаться. Он глянул на небо.

— Как думаешь, падре Говерна, дождь пойдет?

— Не думаю. Гроза еще над морем.

— Ну и славно. Видно, чтение военных донесений лучше влияет на солдат, чем поле брани. Пошлите.

— О годах не спорят.

Он посмотрел на меня искоса, нахмурив брови и усмехаясь, Куэри Грант.

— Я хотел сказать — о погодах, — поправился я.

У въезда он расплатился.

— А Рамон тут?

— Какой Рамон.

— Да он один Рамон, Рамон Гарсия.

— Я тоже Рамон, Рамон Суарес.

— Тысяча извинений. А другой Рамон не работает сегодня?

— Частников возит. Что-то срочное?

Послание к Гарсии, подумал я и чуть не сказал вслух.

— Просто хотел повидаться. Передайте, что Арсенио Куэ его спрашивал.

— Куэ. Отлично. Завтра передам лично или с кем-нибудь, если не пересечемся с ним.

— Ничего важного. Просто привет передать.

— Передам, будьте уверены.

— Спасибо.

— Не за что.

Версаль. Если бы «Националь» мог заговорить. Мы побрели под пальмами, и я засмотрелся на нимфу, держащую кубок вечно извергающейся воды в фонтане перед отелем, голую и босую, вытянувшуюся по струнке, объятую ночью, но освещенную прожектором, который неумолимо выставлял на всеобщее обозрение очевидный акт интимного пития, почти что внутреннего нарциссизма, как будто девочку, разглядывающую в зеркале ванной комнаты свою наготу, застал чужой, шпионящий, влезший не в свое дело глаз. Непристойность.

— Красотка, а? Слегка чокнутая, недолго и тронуться, если бесконечно пить воду. Радуйся, Сильвестре, что Пигмалион с Кондильяком не разгуливают на свободе. Двинутая, как все они. И к тому же, на мой вкус, — слишком чистая. She’s spoiling her flavour[174].

К чему было так давить на английский или, на худой конец, ямайский выговор?

— Я знаю двух-трех не сумасшедших.

— More power to you. Но пасись лишь на своих лугах. Вот тебе мой добрый совет.

Да кто, черт побери, его просил? Сеньорита «Одинкуэе Сердца».

— It’s a watering Lily[175], — сказал он, заметив, что я все еще слежу взглядом за нагой наядой. Я не сказал ему, что огибаю фонтан, закрыв один глаз.

У казино «Капри» Арсенио поздоровался с хромым продавцом гардений, купил одну и поболтал с ним о том о сем, я не стал слушать.

— Ты носишь гардению в петлице?

— У меня и петлицы-то нет.

— На что она тебе тогда?

— Оказываю помощь инвалиду.

— Житейской войны.

— Я сделал бы то же самое для Джейка Барнса или капитана Ахава. Кроме того, к нам спешит подпевка.

Из цилиндра ночи выпрыгнул кролик. Крольчиха. Куэльчиха. Одно лицо с нимфой-гидрофилкой.

— Куэ, дорогой! Какие люди!

— Как дела, солнышко. Вот тебе цветочек, русалочка. Вазе цветы. Кстати, мой друг. Сильвестре Сон Влетнюю. Иренита Атинери.

— М-м-м, ты, как всегда, сама галантность. Какое красивое имя! Очень приятно, — и она показала зубки, будто протянула визитную карточку.

— Ночной угодник.

— Рад познакомиться, белла донна.

— Потрясающе. Ой как вы похожи!

— Не различаешь, кто есть Куэ, а кто есть Кто?

Прыснула. Она обитала в ином круге, чем Магалена и Беба.

— Но люблю я вас обоих.

— По отдельности, пожалуйста, — сказал Куэ.

Упорхнула после долгих поцелуев, смешков, Пока, заходите ко мне в лас-вегас в ближайшие дни. В ближайшие ночи, сказал Куэ и, повернувшись ко мне:

— Что я говорил?

— Ты знаком с топографией твоего ада.

— По-испански это называется Рампа. Прости, по-кубински.

У входа в «Клуб 21» я сказал:

— Никак не могу выкинуть из головы эту девчонку.

— Ирениту?

Я окинул его одним из его же дежурных взглядов.

— Статуйку? Ради бога, Сильвестре.

— Шел бы ты…

— Продавец гардений — мальчик, если ты не понял.

— Да Магалену, черт. Только о ней и думаю. Она меня околодовала. Она настоящая Мага Лена.

Куэ встал как вкопанный и вцепился в столб, поддерживающий маркизу, так, будто рядом начинался не сад, а колодец.

— Повтори.

Тон его меня тоже удивил.

— Настоящая Мага Лена.

— Еще раз, пожалуйста. Только эти два слова.

— Мага Лена.

— Так я и знал!

Он отпрыгнул назад и хлопнул себя ладонью по лбу.

— Что с тобой?

Он ничего не ответил и прошествовал в ресторан.

XX

Арсенио Куэ заказал цыпленка-гриль, жареную картошку, яблочный компот и зеленый салат. Я — гамбургер, пюре и стакан молока. Поедая цыпленка, он о нем и говорил — а это почти что невежливо. У меня приключилось дежавю, я снова сидел в Барловенто.

— Мне сдается, — сказал он, — есть некая (тесная) связь между столом и сексом, в постели и в еде — один и тот же фетишизм. Когда я был молод — или когда был моложе, в отрочестве (он сказал, в от-рочестве) — словом, несколько лет назад я обожал грудку и заказывал только ее. Одна моя приятельница как-то заметила, что мужчины предпочитают грудку, а женщины — ножку. Она, по всей видимости, ежедневно за обедом доказывала эту теорию. Если в пансионе давали курицу.

— Кто же ест крылышки, шейки, зобы?

Это я спросил, разумеется. Вечно позволяю ветру беседы увлечь меня.

— Не знаю. Бедняки, вероятно.

— У меня гипотеза получше. Я тебе выложу возможную триаду: Хорхе-летчик, граф Дракула и Оскар Уайльд. В таком порядке.

Он расхохотался и нахмурился одновременно. Акробат мимики.

— Я подумал, в этом что-то есть, если принять за правду. И еще подумал, что моя приятельница (не называю, потому что вы знакомы), поэтичная — или вульгарная — душа, несомненно, в тот период зачитывалась Вирджинией Вулф. Но я вспоминаю тот разговор с грустью, ибо ныне люблю больше ножку, чем грудку.

— Мы что, обабились?

— Меня пугает нечто куда более страшное: полный разгром теории беспощадной практикой.

Наступила моя очередь, я посмеялся от души. Ангелу смерти не пристало иметь чувство юмора. Ни ему, ни кому другому. Юмор тоже ведет к самому худшему.

— А знаешь, мне ведь тоже теперь больше по вкусу ножка, чем грудка, и у женщин я первым делом смотрю на ноги. Более того, недавно мне приснилось, что на безумно фантастическом банкете мне подают ножки Сид Чарисс с вареной картошкой.

— Как истолковать вареную картошку?

— Не знаю. Но действительно, дурацкая идея твоей засекреченной блондинки не лишена смысла, — он огорошенно воззрился на меня и расплылся в улыбке, и я чуть было не бросил: Элементарно, Куэтсон, но сдержался. — Раньше я любил сильнее грудку, а в моде тогда были, у меня лично, Джейн Расселл, Кэтрин Грейсон и, чуть позднее, Мэрилин Монро и Джейн Мэнсфилд и — Саббрина!

— И они тебе тоже снились? Снилку одолжи, не западло?

— Кстати, о чужих снах.

Я замолчал, притворяясь, что сосредоточенно выбираю десерт. Заказал флан и кофе. Куэ — клубничный шорт-кейк и кофе. Это была ошибка. Не клубничный шорт-кат, а мое подражание методу драматических пауз Станиславского, спертому у Куэ же и куэмпании. Именно тогда официанта угораздило спросить, не желают ли сеньоры выпить по рюмке ликера с кофе. Я отказался.

— У вас нет Куантроборот?

— Как, простите?

— Куантро есть?

— Да, сеньор. Вам одну рюмку?

— Нет, мне рюмку Куантро.

— Я так и сказал.

— Нет, вы спросили, — а не сказали, кстати — хочу ли я рюмку. Но не сказали — чего.

— Но вы же сначала спросили про куантро.

— Может, я знакомого имел в виду.

— Как, простите?

— Нет, ничего. Шутка и к тому же это очень личное. Принесите «Бенедиктин», пожалуйста. Не бенедиктинца, а рюмку ликера «Бенедиктин».

— Сию минуту, сеньор.

Я не засмеялся. Не успел. Не успел даже припомнить, о чем мы говорили.

— А Джей Гэтсби — наоборотник?

Я дал развернутый ответ.

— Нет, и Дик Дайвер тоже нет, и Монро Старр тоже нет. И Скотт Фитцджеральд тоже. Напротив, все они были весьма предсказуемы. И Фолкнер тоже. Любопытно, что в его книгах единственные наоборотники — негры, но из гордых, как Джо Кристмас и Лукас Бичем, ну и еще, может, кой-какие белые выскочки и бедняки, но никак не Сарторис и прочие несгибанные аристократы.

— Ахав?

— Нет. И Билли Бадд тем более нет.

— Единственные наоборотники в американской литературе — полукровки. Или те, кто поступают как полукровки.

— Не знаю, с чего ты взял. Из моих слов это никак не следует. Что значит «поступают как полукровки»? Странная смесь бихейвиоризма с расовыми предрассудками.

— Ради бога, Сильвестре, мы же о литературе, а не о социологии. И потом, ты сам ляпнул: Хемингуэй был наоборотником, потому что он наполовину индеец.

— Я такого не говорил. Я даже не говорил, что Хемингуэй наполовину индеец, а говорил, что он в интервью признался, что у него есть индейская кровь. Как можно быть наполовину индейцем? Одна половина белая, бородатая и в очках, а вторая — безбородая, смуглая, черноволосая и с глазом орла, что ли? Что, Эрнест был белый и носил шляпу и твидовый пиджак, а Вождь Хеминг Вэй ходил в уборе из перьев и курил трубку мира, когда руки не были заняты томагавком?

Я Перри Мейсон слабых и официантов, особенно слабых официантов. Куэ сделал жест отчаяния, вышло очень профессионально.

— И что мне теперь? Поплакать с тобой? Покончить с собой? Выпить яду?

— Нет, кронпринц Амлед, это вам не Деяния Датчан. Однако позволь тебе заметить, что понятие «наоборотник» взято из книги по социологии.

— Какая разница? Мы же о литературе говорим — что, нет?

Я хотел было согласиться с ним, сказать, что мне столько же дела до социологии, сколько Бустрофедону теперь — до понятия бытия, поделиться с ним мыслью, что, возможно, мы задним числом мстим индейцам за враждебность.

— Мы играем с литературой.

— И что в этом плохого?

— Только литература.

— Ну слава богу. А я уж испугался, ты скажешь — игра. Продолжим?

— Почему бы и нет? В продолжение могу сказать, что Мелвилл был безупречным наоборотником, так же как и Марк Твен, а вот ни Гек Финн, ни Том Сойер не были. Может, разве что отец Гека, но мы с ним слишком мало знакомы. А Джим, он, никуда не денешься, — раб. То есть антинаоборотник. Вот почему Гек и Том не наоборотники: в противном случае они просто взорвались бы при малейшем контакте с Джимом.

— Извените за небольшое вмишательство. (Включить мексиканский акцент.) Этот концепт не относится случаем к постэйнштейновской физике, братушка?

— Да, к Эдварду Вильгельму Теллеру. А что?

— Да ничего. Obrigado[176]. Продолжай разворачивать.

— Самый наоборотистый из всех американских наоборотников, не догадываешься, кто?

— Не осмеливаюсь, боюсь устроить взрыв.

— Эзра Паунд.

— Кто бы мог подумать.

Я посмотрел на него. Сложил ладони лодочкой, чашечкой, поднес ее, их ко рту, дунул и втянул воздух. Индейский ритуал.

— Что случилось?

— Тебе не противно мое дыхание?

— Нет.

— У меня изо рта воняет?

Я дохнул ему в лицо, будто стоял у самого окна или брился совсем близко от зеркала, позабыв во сне очки.

— Да нет. Не чувствую. А что, я такое лицо сделал?

— Нет. Это я себя накрутил. Мне показалось, что ко мне плывет Гали Тозис, грек и владелец тысячи кораблей, потопленных по вине Хелен Кертис.

— От тебя пахнет ровно тем же, чем от меня, — едой, выпивкой, разговорами. Кроме того, в мою сторону ветра нет.

— Есть такие дыхалки — в любой позе учуешь. Даже в профиль.

Мы посмялись.

— Еще партейку?

— Это круче забирает, чем домино.

— Хоть в майке играть не обязательно. Как, наверное, твой отец делает.

— Он не играет в домино. Вообще ни во что не играет.

— Пуританин?

— Нет. Покойник.

Он заржал, потому что знал, что это шутка, как когда я клянусь папиным пеплом, из пепельницы, это моего-то папы, который не умер и не курит и не пьет и не играет. Аскет. Да нет, он сам из Орьенте. Аскет сидит передо мной. Аскетио Куэ.

— Ты майку носишь, Арсенио?

— Побойся Бога, нет, не ношу. А ты?

— Тоже не ношу. И трусы семейные не ношу.

— Чудно чудно чудно. Продолжим?

— Ваши бабки — наши песни.

— Что до Кеве-до? Также известного как Ка-вэ-дэ? А был ли дон Пако?

— Первый вопрос, как и множество других, уже решен Борхесом, который пишет, что Кеведо — не писатель, а литература. Он также — не человек, а человечество. История Испании своего времени. Он не наоборотник, иначе придется признать саму эту историю наоборотней.

— Значит, и Лопе с Сервантесом тоже не наоборотники.

— Лопе меньше, чем кто-либо. Счастливый гений, счастливец средь гениев, он являлся противоположностью Шекспиру.

— И Марло.

— Из которого все мы вышли.

— А ты — наоборотник?

— Это риторическая фигура.

— Кто? Марло или ты?

— Моя манера выражаться.

— Осторожнее. Манера выражаться есть также и способ письма. А то еще примешься выписывать риторические фигуры, рисовать всякие каракули et cetera.

— Так ты тоже считаешь, что риторика губит литературу? Это все равно что винить физику в падении тел.

Он сделал движение, будто перевернул страницу.

— А ты знаком с какими-нибудь наоборотниками? В смысле, лично.

— С тобой.

— Я серьезно.

— Я тоже.

— Я не я, и лошадь не моя.

— Я серьезно.

— Я тоже.

— Ты действительно наоборотник.

— Ты тоже.

— Я серьезно говорю.

— Я тоже. У тебя даже есть то, что, по твоей теории, полагалось первым наоборотникам.

— Неужели?

Тщеславие есть суета. Она губит всех и первыми — заблудших. Ах, Соломон!

— Да. Ты же индеец. Или наполовину индеец. Или, извините, у тебя есть индейская кровь.

— И африканская, и китайская, и, кто знает, может, даже европейская.

Он рассмеялся. И, смеясь, покачал головой. Это не так-то просто.

— Да ты вылитый майя. Взгляни на себя в зеркало.

— Нет, тогда уж ацеткуэ или инкуэ.

Он не рассмеялся. Все к тому располагало, но он вдруг посерьезнел как черт знает что.

— Слушай. Ты ведь сам это доказываешь прямо сейчас. Пес с ней, с индейской кровью. Только наоборотник стал бы так себя вести, учинил бы такое.

— Правда?

Он рассердился.

— Точно тебе говорю.

— Почему бы тебе не написать книгу, «Наоборотничество как Вид Изящных Искусств»?

— Просто ни я, ни ты — никакие не наоборотники. Мы похожи как две капли воды, правильно сказала твоя подруга Иренита.

— Один и тот же человек? Двоица. Двое дают в сумме одного наоборотника?

Я швырнул салфетку на стол, без всякой задней мысли. Но некоторые жесты обязывают, и, как только салфетка упала на скатерть, белое на белом, мы оба поняли, что я бросил полотенце на ринг. Полотнище на Рейн. Плащаницу на Рим. Игра закончилась.

— Когда ты позволишь мне взять реванш?

— После того, как обыграл тебя в пятнадцати раундах?

— Давай будем считать этот нокаут техническим. Прошу тебя.

— Оч хор, Шмелинг Гут. Завтра. На днях. В следующем сезоне. Двадцатого никогдя.

— Почему не сейчас? Поделом мне будет.

Что же, Арсенио Гэтсби, больше известный в рейтинговых таблицах как Великий Куэ, ты сам напросился.

— Пусть лучше мне будет поделом. У меня в запасе еще игра. И ты ее знаешь куда лучше меня.

— Ну, давай, удиви.

— Сначала расскажу тебе один сон. Помнишь, мы говорили о снах.

— Помню, о сиськах говорили.

— О сиськах и о снах.

— Подходящее названьице для Томаса Вулфа. Of breasts and dreams.

— Поговорим об иной литературе, о сновидениях.

Я остановился. Вам знакомо это чувство, когда ты буквально останавливаешься в разговоре, даже если не говорил на ходу, когда слово и жест обрываются одновременно, голос умолкает и движения застывают?

— Позволь рассказать тебе сон, который приснился этой загадочной приятельнице, столь же тайной, как твоя, и почти столь же явной. Тебе будет интересно. Он очень похож на твой.

— На мой? Это же ты рассказывал сон.

— Я про тот, что ты рассказал днем.

— Днем?

— Сегодня, на Малеконе. На том самом Малеконе, который часто проходит мимо парка Масео.

Он вспомнил. И ему не понравилось, что я помню.

— Это библейский сон à la page[177]. Если верить тебе.

— И этот тоже. Моя приятельница, наша приятельница, рассказала вот какой сон.

Сон моей приятельницы

Она спала. Ей снился сон. Она помнит, что во сне была ночь. Она знает, что видит сон, но сон из сна принадлежит другому сновидцу. Во сне все чернеет, чернеет до предела. Она просыпается во сне и видит, что в ее яви-сне все черно. Пугается. Хочет зажечь свет, но не может дотянуться до выключателя. Ах, если бы ее рука выросла. Но это бывает только во сне, а она бодрствует. Бодрствует? Рука начинает расти, растет и добирается до того конца комнаты (она это чувствует, ей кажется, что рука еще чернее, чем чернота сна-яви), но медленно, очень медленно, м, е, д, л, е, н, н, о, пока рука ползет к свету, к выключателю, кто-то, голос, считает наоборот, с девяти до одного, и точно в ту секунду, когда он досчитывает до нуля, рука достает выключатель, и вспыхивает белый-белый невообразимый свет; ужасная, леденящая белизна. Никакого звука, но она боится или понимает, что был взрыв. В страхе встает с постели и убеждается, что ее руки — вновь ее руки. Может, выросшая рука была еще одним сном во сне. Но все равно ей страшно. Неизвестно зачем идет на балкон. Ей открывается ужасающий вид. Вся Гавана, а это все равно что сказать — весь мир, пылает. Здания рушатся, кругом развалины. Зарево пожаров, взрыва (теперь она точно знает, что произошел апокалиптический выброс: она помнит, что во сне думает именно такими словами) освещает все, как днем. Из руин появляется всадник. Это белая женщина на коне бледном. Она скачет к дому с балконом, по странной случайности нетронутым, висящим среди кусков обугленного железа; всадница останавливается под балконом, закидывает голову вверх и улыбается. Она обнажена и у нее длинные волосы. Леди Годива? Но нет. Эта всадница, эта бледная женщина — Мэрилин Монро. (Она просыпается.)

— Что скажешь?

— Ты же у нас толкователь снов, любитель откровений и врачеватель безумных. Не я.

— Но интересно, согласись.

— Возможно.

— А еще интереснее то, что наша подруга, моя подруга видит этот сон часто, и иногда она сама скачет на коне, всегда на белом.

Он промолчал.

— В этом сне много чего заложено, Арсенио Куэ, как и в том, который нам с тобой рассказывала Лидия Кабрера, помнишь? Когда ты заехал к ней на новой машине, и она подарила тебе каури-оберег, а ты передарил его мне, потому что не веришь в магию негров, и тогда она рассказала нам, что много лет назад ей приснилось, что над горизонтом встает красное солнце и все небо и вся земля умываются кровью, а у солнца было лицо Батисты, и через несколько дней случился переворот Десятого марта. Мне кажется, этот сон тоже может оказаться вещим.

Он все молчал.

— В снах много всего, Арсенио Куэ.

— Есть многое на свете, друг Сильвестре, что и не снилось твоему всезнайству.

Я улыбнулся? Кажется, да, припоминаю.

— Что ты хочешь знать?

Я перестал улыбаться. Куэ страшно побледнел, кожа обтянула восковой череп. На меня смотрел череп. Мне вспомнилась рыба.

— Я?

— Да. Ты.

— Насчет сна?

— Не знаю. Тебе виднее. Я уже давно, часами чувствую, вижу, что ты хочешь мне что-то сказать. У тебя слова чуть ли не сами изо рта выпрыгивают. К чему ты спросил что-то там про Вивиан, подгадав с мнимым Эрибо?

— Не я его увидел.

— И сон не тебе снился.

— Нет. Не мне. Я предупреждал.

Тут в зале все смешалось, люди повскакивали из-за столиков, с табуретов у стойки и кинулись к двери. Куэ гикнул и рванул туда же. Я поднялся, желая знать, что происходит, что?

— Ничего, астроном ты хренов. Посмотри.

Я посмотрел. Шел дождь. Ливень, потоп. Водопады Игуасу. Низвергающаяся Ниагара. Настройте Моюлиру. Кто она такая, эта Моялира? Канадская подружка Гумбередии. Подайте мне ее, я слышу.

— Я не виноват. Я тебе не Гунга Дин Божий.

— Надо было крышу поднять. Блять!

— На стоянке прикроют.

— Маму твою они прикроют. Если сам не схожу. Наивный.

Однако он вернулся за столик и спокойно сел допивать кофе.

— Не пойдешь?

— А хули. Там уже Марианская впадина, в машине. Прояснится — пойду, — он глянул на улицу. — Если прояснится. В общем, припухли мы тут.

Я тоже сел. В конце концов, это не моя машина.

— Плюнь на воду, — сказал он. — И послушай меня. Ты разве не хотел, чтобы я говорил?

И он все мне рассказал. Или почти все. Историю со страницы тридцать восемь. Добрался до роковых выстрелов. Сделал паузу.

— И он тебя не ранил?

— Еще как, я в тот день умер. Я на самом деле призрак. Обожди, блин.

Он заказал еще кофе. Сигару. Будешь? Две сигары. Ромео ему, Джульетту мне. Куэ Щедрый — его настоящее имя. Великолепен со своими воспоминаниями и сигарами. Вот он наконец конец истории.

Я увидел, что с небес спускается в облаке другой, могучий, ангел, он заговорил со мной трубным голосом. Я не слышал, что он говорит. Глас с небес вновь обратился ко мне и молвил нечто столь же туманное, сколь его глава во облацех. Небеса прояснились, и я сперва увидал посередине погасшее солнце, а потом, там же, светильник, два светильника, три светильника — и потом снова один светильник, коническую трубку, подвешенную под белым потолком. У ангела в руках была книга-пистолет. Кто это, Святой Антон Арруфат? Нет, не книга-пистолет, вообще не книга, просто длинный пистолет, и он махал им у меня перед носом. Я принял его за книгу, потому что каждый раз, когда слышу слово «пистолет», я хватаюсь за свою книгу.

Вот до чего доводит голод. Я даже расслышал, что он сказал.

— Пошли.

— Куда пошли? В столовую? В койку с этой мокрой нимфой? На улицу, опять голодать? — Ибо рек не Он, а он.

— Не пошли, говорю, не пошли, хватит уже. А ты отличный актер. Тебе бы в артисты податься, а не в писатели.

Я хотел было разъяснить ему (вот он, голод), что из писателей получаются самые лучшие актеры, потому что они сами пишут себе диалоги, но у меня язык не ворочался. «Пошли, пошли», — сказал этот кладезь сюрпризов и финансов. Кажется, испуганным голосом. Но нет, то был не испуг.

— Пошли. Подымайся. У меня есть для тебя работенка.

Я встал. С трудом, но встал сам. Самехонек.

— Вот молодцом. Готов приступить.

Речь еще не вернулась. Я посмотрел на ангела и молча возблагодарил его за то, что он не дал мне съесть книжечку. К тому, другому, я обратился уже вслух:

— Когда?

— Что когда?

— Когда я начинаю работать?

— Ах да, — засмеялся он, — действительно. Заходи завтра в редакцию канала.

Я отряхнул воображаемую пыль падающих, но поднимающихся вновь — жест Лазаря — и вышел. Но прежде в последний раз взглянул на ангела и еще раз поблагодарил. Он знал за что. Я пожалел, что не сожрал книжечку. Какой бы горькой ни была она, мне показалась бы амброзией — или марципаном.

— Что скажешь?

— Если это правда, то потряс.

— Все как было рассказал.

— Мать твою ети!

— Сэкономим на ругательствах и юморных потугах. Дальше не буду рассказывать.

— А как же пули? Почему ты не умер? Он же должен был тебя ранить?

— Не было никаких пуль. Я мог бы соврать, что он плохой стрелок, но зачем. Пустое. Добрый самаритянин хотел лишь припугнуть меня и заодно позабавиться. Впоследствии он извинился, повысил мне зарплату, сделал меня первым актером, наконец, героем-любовником. Сказал, что хотел преподать мне урок, но сам его получил, так я его напугал. Видишь. Поэтическая справедливость. Не забывай, я прибыл ко двору короля в качестве прорицателя и трубадура.

— А ощущение смерти?

— Вероятно, голод. Или страх. Или воображение.

Он не уточнил, воображение тогда или сейчас.

— Или все вместе взятое.

— А Магалена? Это та самая девушка? Ты уверен?

— Почему ты задаешь по три вопроса разом?

— Everything happens in trees[178], сказал бы Тарзан.

— Точно она. Чуть постарела; жизнь — такая жизнь — ее пообтрепала; она не ссучилась, но сдвинулась по фазе; и потом это пятно на носу.

— Мне она сказала, это рак.

— Да какой на хер рак. Истерический симптом.

— Похоже еще на системную красную волчанку.

— Черт. Звучит мертвецки. Что бы это ни была за зараза, она меня с толку сбила, хотя я весь вечер на нее смотрел.

— Я заметил, думал, ты на нее глаз положил. Боялся, ты передумаешь. Тетка, или фальшивая тетка, мне вообще не нравится, хотя сама по себе вполне ничего.

— Я? На нее? Когда это ты видел, чтобы я клал глаз на мулаток?

— А что? Она красавица.

— Она была чудо как хороша раньше и уже тогда меня не зацепила. Ей было не больше пятнадцати.

— Вот блин.

Он заказал еще кофе. Собрался всю ночь не спать? Может, чайку? спросил я, но он пропустил мимо ушей мой тон. Или я его пропустил в вопросе? Здесь его слишком крепко заваривают, невкусно получается. Честертон пишет, что чай, как и все, что с Востока, в концентрированном виде превращается в яд. Это он про нашу провинцию? Он улыбнулся, но ничего не сказал. На сей раз точно знал, что кости уже у меня в руке. Но Арсенио Куэ, как ни в какую другую игру, был погружен в свой повествовательный покер. Вот сейчас.

— Когда я сказал «сэкономим на ругательствах», я имел в виду — не за счет описания красот противоположного пола, а совсем наоборот. Бывает такое, что и не описать вовсе. В тот славный день время остановилось. По крайней мере, для меня. Потом я упал в пропасть глубже, чем в колодец сна, того видения; чего только, Сильвестре, чего только мне не пришлось пережить, чтобы стать тем, кем я стал! Если я кем-то стал. Ты не поверишь. Поэтому и не рассказываю. К тому же теперь стошнит уже тебя, а не меня, вот это увольте, курицу никому не отдам. Я следую маэстро Ницше — он пишет, что о чем-то действительно важном можно говорить лишь цинично или на языке детей, а я не создан для сюсюканья.

Кроме добровольного цинизма, в нем сквозила жалость к себе, великая милость, сочувствие Арсенио Куэ к эуКоинесрА, как он величал свое альтер-эго, альтернативное эго. А у оси крен. Рука осени. О, сена и кур! Я ожидал, что он скажет еще что-нибудь, но он промолчал.

— А Вивиан?

Он достал черные очки и надел.

— Оставь в покое очки, солнца вроде нет. Даже в чистых, хорошо освещенных местах. Посмотри.

Весь стол был закидан пеплом, я подумал, он натряс сигарой. Но тут мне на рукав приземлилось черное пятно, которое я сначала принял за мошку в глазу, потом за бабочку или какое-то другое насекомое. Я тронул его пальцем, и оно рассыпалось. Оказалось, кусочек сажи, удивительно, раньше я не видел, чтобы сажа оседала ночью. Интересно откуда. Наверное, потому, что фабрики ночью стоят. Но некоторые-то работают. Сахарные заводы, например, и бумажная в Пуэнтес-Грандес. Новые хлопья сажи опускались на мой костюм, на рубашку, на стол, а потом скатывались на пол, словно черный снегопад.

— Мне показалось, бабочка.

— У меня в деревне сказали бы «мятлик».

— И у меня. А здесь говорят «бражники». В наших краях говорят, они несчастье приносят.

— В Самасе наоборот, что это к удаче.

— Зависит от того, что потом произойдет.

— Возможно.

Ему не по нраву пришелся скепсис в рядах верующих. Я подцепил пальцем одну черную снежинку, опустил на ладонь, и она чуть ли не засияла среди бледных линий Жизни, Смерти и Удачи, потом скатилась по Венериному бугру и слетела на пол.

— Это сажа.

— Кусочек почти чистого углерода. Застынет — алмаз будет.

Куэ цокнул языком, губами, ртом.

— Ага. А будь у моей бабушки колеса — была бы она «Форд Т». Черт, — сказал он, снимая и снова надевая очки, — это у них от дождя и ветра труба накрылась, вот сажа и летит обратно в кухню, и дым тоже.

Так оно и было; я подивился его смекалке. В жизни не подумал бы про кухню, про сломанную трубу, про проливной дождь, идущий в другом полушарии, в общем, не связал бы сажу с ее самым вероятным источником. Не просто практичный, а прагматичный Куэ подозвал официанта и показал на столик, который тут же вытерли, и на приоткрытую дверь в кухню, которую захлопнули.

— Хороший у них тут сервис, — сказал он.

Тут я вспомнил, что, кроме всего прочего, в нем живет попка-прагматик: он читает рекламу на радио.

— Мне руки надо помыть, — сказал он и пошел в туалет. Я тоже пошел в туалет и подумал, что это неспроста.

XXI

Я тоже пошел в туалет и подумал, что неспроста на нужной двери (бывают ненужные двери: этика архитектуры: на фасаде, у входа: lasciate omnia ambiguita voi ch’entrante: не бывает дверей двусмысленных) реалистично нарисовали шляпу. Цилиндр. Меня что, ожидали? Я поделился своими соображениями с Куэ поверх открывающейся в обе стороны дверцы, за которой он издавал такие звуки, будто писал. Что тут было изначально, ватер-клозет или салун? Ответ-вопрос на первый вопрос, он же мой ответ, прозвучал незамедлительно. Уайт Эрпсенио Куэ искусно выхватил из-за пояса сразу оба пистолета.

— А ты считаешь себя джентльменом?

Интересно, он левша? Не знаю, на всякий случай зовите меня Дикий Билл Хичкок.

— Нет, но зато я довольно цилиндрический, — я пустил в него шесть смеховых пуль: бестолковых, слепых, беспощадных, уж не знаю как попавших в цель: — И потом, неизвестно ведь, что хуже: быть джентль-меном или ша-маном?

Он вышел с поднятыми руками, я подумал, сдается. Но нет, он направился к раковине, вымыть руки, посмотреться в зеркало и поправить пробор. Он помешан на своем косом проборе. В жизни он не левша, только в Зазеркалье.

— А ты, стало быть, вообще ни во что не веришь?

— Верю. Много во что, почти во все. Но не в числа.

— Потому что считать не умеешь.

Это правда. Я с трудом складываю.

— Ты же сам сказал, что математика сродни лотерее.

— Математика-то да, но не все составляющие арифметики. В магию чисел верили еще до Пифагора с его теоремой, наверняка еще задолго до египтян.

— Ты веришь в драгоценные камни из колье Мадам Фатальность и из почек Доньи Фортуны. А я совсем в другие вещи.

Он смотрел в зеркало и проводил рукой по заостренным от полуночничанья скулам, по бледным щекам, по раздвоенному подбородку. Узнавал себя заново.

— Это мое лицо?

Что я говорил? Елен Троянский, Эней Виргилианский, Иней Сиберианский, Улей Медвянский — извращенец, словом:

— Лицо человека, который в возрасте двадцати двух лет затерялся в джунглях и сумел выбраться, но при этом не разбогател? Своей жизнью я опровергаю Дядюшку Бена, не того, который Анкл, не того, который на банке, а брата Вилли Ломана, Бена.

— Бен Тровато. С Энон Э. Веро. Они не родственники.

— Ты сам все знаешь. Знаешь, что я рисково жил.

— И живешь.

— Да, рисково живу.

Бедняга Ницше бедняков. Ниче на Кубе.

— А как иначе. Все мы рисково живем, Арсенио Люпен. Все под Богом ходим.

— Под смертью. Всем нам суждена смерть, ты хочешь сказать.

— Жизнь. Всем нам суждена жизнь, и надо ее прожить, как ты выражаешься, на полную-преполную.

Он показал на меня пальцем из зеркала, я не понял, правым или левым.

— Наоборотник. В кино, в литературе или в настоящей жизни? Или, как в старых моногрэмовских сериалах, придется дожидаться последней серии? Которая называется «Разоблачение, или Билли Кит наносит ответный удар»?

Он крутанул воображаемый велосипедный руль.

— В кино ты веришь.

— Не верю, я им живу. Я вырос в кино.

Теперь он писал на зеркале невидимые буквы.

— А в литературу?

— Я всегда печатаю на машинке.

Он изобразил — вышла пародия, скорее на машинистку, чем на писателя.

— Веруешь в письмо или в писания?

— В писателей.

— Веруешь, падла, в отче Гюго, иже еси на Олимпе и dans le tout[179] Парнасе?

— Never heard of them[180].

— Но в литературу веришь, так?

— С чего мне в нее не верить?

— Веришь или нет?

— Да, да. Верю, конечно. Всегда верил и буду верить.

— А какая разница между буквами и цифрами?

— Не забывай: два человека, которые сильнее всего повлияли и до сих пор влияют на историю, за всю жизнь и слова не написали, да и не прочли.

Я глянул на него в зеркале.

— Ради бога, Куэ, какое старье. Христократ. Твой дуэт в мифически-мистическом митозе делится на Христа и Сократа. Когда ты говоришь «литература», милый, я всегда подразумеваю литературу. То есть еще одну историю. Но, принимая твое предложение, спрошу: где были бы Один и второй без Платона и Павла?

Вместо ответа вошел пожилой мужчина.

— Que sais-je? C’est à toi de me dire, mon vieux[181].

Мужчина, мочась, посмотрел на нас. Так удивленно, будто мы говорили на древнегреческом или арамейском. Кто он, ранний пророк? Поздний платоник? Плотин по нужде?

— Moi? Je n’ai rien à te dire. C’etait moi qui a posé la question[182].

Мужчина закончил писать и обернулся к нам. Не застегнувшись. Подняв руки. Вдруг он заговорил, и то, что он сказал, поразило нас безмерно — если что-то в этом подлунном мире еще способно нас поразить.

— Il faut vous casser la langue. À vous deux![183]

Сраная Немезида. To defatecate. Француз. Пьяный француз. Chovin rouge[184]. Куэ пришел в себя быстрее, чем я, и подступил к нему, Что ты, бля, сказал, кому отрезать, а потом в синхронном переводе à qui vieux con à qui dis-moi[185], взял за грудки и пихнул к писсуарам старика (самозванец как-то внезапно одряхлел), который в замешательстве бормотал mai monsieur mais voyons[186] и размахивал руками, как утопающий на мелководье. Тут только я сообразил вмешаться. Подхватил Куэ за подмышки. Он вроде еще не протрезвел, и бедняга француз, которому из языка Мольера сделали отварной язык, отцепился от нашего колышущегося треугольника и, споткнувшись пару раз, выбежал за дверь с цилиндром. По-моему, у него так и свисали два галстука. Я сказал об этом Арсенио Куэ, и мы думали, из толчка нас увезут прямиком в морг. Чуть не померли со смеху.

Когда мы вышли, его нигде не было. Я подумал, Куэ тоже собрался уходить, но он только выглянул за стеклянные двери.

— А дождь-то, блин, еще идет.

Потом он расхохотался и сказал, ле мюдак est sorti meme sous le pluie. He went wet away singing in the rain[187]. Я оценил. По дороге обратно за столик он спросил меня из-за спины, в стиле Орсона Уэллса, которому так умело подражал, кровожадно, как свежевыбритый Аркадин:

— Как тебе моя annutara samyak sambodhi?

Что означало: его смерть и новое рождение — метафизическое воскрешение. На Кубе все жутко образованные, если Куба — это мои приятели. Кроме опасного французского, мы изящно выражаемся по-английски, вполне управляемся с традиционным испанским и вдобавок чуть-чуть болтаем на санскрите. Я мысленно взмолился, чтобы среди посетителей не оказалось Бодхидхармы. И окинул Куэ затуманенным взглядом.

— Ты все еще среди мертвых.

— That’s what you think[188]. А ты тогда кто? Медиум?

— Я первый спросил.

— Что спросил?

— Про Вивиан.

— Не помню.

— Все ты помнишь.

— Не забывай, это ты у нас все помнишь, а не я. Я не помню.

— Спал ты с ней или нет?

Он ответил, не задумываясь, по крайней мере, судя по лицу.

— Да.

— Умоляю тебя, отстань ты от этих треклятых очков. Можешь не прятаться. Здесь тебя никто не знает.

И точно. В зале ресторана оставались только мы. Пара-тройка человек сидела за стойкой, спиной к нам, были еще певец и пианист, которые не играли и не пели. По техническим причинам дождя.

— И она была девственница?

— Ради бога, я не зацикливаюсь на этих подробностях. Это было давно.

— Да, и в другой стране, к тому же девка умерла для тебя, а ты по-прежнему отравляешь колодцы. Марло. Снова Марло. Все твои знакомые наизусть помнят твои цитаты. Можно список составить.

— Я не собирался этого говорить.

Он сказал это с горечью. Не думаю, что ему было горько за Вивиан или за кого бы то ни было, не носящего имя Арсенио Куэ и его воплощений. Мне показалось, у него чуть не вырвалось в подражание Тин Тану: «Только не эта, она меня убивает!»

— Ты с ней переспал раньше, чем Эрибо?

— Не знаю. А когда Эрибо с ней спал?

— Он с ней не спал.

— Значит, я точно раньше.

— Ты знаешь, что я хочу сказать.

— Я знаю, что ты говоришь. Слышу.

— Ты был первым?

— Я не спрашивал. Никогда не задаю подобных вопросов.

— Слушай, не финти, ты же старый греховодник.

— An old hand. Этак поизящнее будет.

— К черту дендизм. Ты первым трахнул Вивиан?

— Возможно. Но я правда не знаю. Она в школе балетом занимается, с самого детства. И потом, мы были пьяные.

— Значит, она соврала Эрибо?

— Возможно. Если он сам не врет. А если и соврала, какая, в жопу, разница. Бабы всегда врут. Все.

То, что последовало за этим, было так неожиданно, что, не услышь я сам, не поверил бы. Воистину ночь открытий для blasé[189].

— «Allzulange war im Weibe ein Sklave und ein Tyrann verstecke. — Я обалдел не столько от самой цитаты, сколько от немецкого произношения, подслушанного у какого-то актера. Куэрд Юргенс. — Oder, besten Falles, Kühe». Фридрих Ницше, «Also Sprach Zarathustra» — я хотел сказать, не пизди! — чистая, незамутненная правда: слишком долго в женщине были скрыты раб и тиран; в лучшем случае, она — корова. Зер точно. Коровы, козы, бездушные твари. Низшая раса.

— Не все же. Твоя мать не корова.

— Боже, Сильвестре, к чему все эти предсказуемые чувства, общие места и раскрученная сентиментальность. Я не оскорблюсь, если о ней так отзовутся. Ты не был знаком с моей матерью. Я же не водитель автобуса и не конюх, чтобы на корову обижаться. Зато я обижусь, если ты и дальше будешь меня допрашивать. Да, я спал с Вивиан. Да, самый первый. Да, она соврала Эрибо.

— В тот вечер, когда я вас с ним познакомил, ты уже с ней переспал?

— Да. Думаю, да. Да. Да, начальник.

— Ты тогда встречался с Сибилой?

— Слушай, достал. Ты прекрасно знаешь, я с ней не встречался, я никогда ни с кем не встречаюсь, ненавижу это слово так же, как само понятие, я просто сопровождал ее, как ты сопровождал Вивиан. Я не виноват, что мне больше повезло.

Неужели дело в этом? Я ревную? Она — мой пазл воспоминаний, в который любовь вложила последний кусочек?

— Значит, ты меня наебал, когда я говорил, что она дает, а ты развел туфту про вечно девственную пишущую машинку, и все это при Риботе?

— О господи, и ты поверил? Я даже не старался. Доза для детей и бонгосеро, чтобы не открывать горькую правду бедолаге Эрибо.

— А правда в том, что ты уже ее отымел.

— Нет, начальник! В том, что она его использовала. Хотела, чтобы я ревновал. Правда в том, что она никогда с ним не спуталась бы, потому что он мулат, да еще и бедный. Или от тебя ускользнуло, что Вивиан-Смит Корона — девочка из высшего общества?

Бедный Арсенио Яхткуэ. А сам-то ты из высшего общества?

— И все. Финита ля комедия. Занавес.

Он встал. Попросил счет.

— В этой истории тебя волнует только, что тебя наебли. Можешь считать это эпилогом.

Может, и верно? Лучше боязнь оказаться посмешищем, чем любовь к Вивиан Смит. Но я не собирался так просто сдаваться Куэ. Я его хорошо знаю. Слишком хорошо его, стервеца, знаю.

— Сядь, пожалуйста.

— Я больше и слова не скажу.

— Будешь слушать. Говорить буду я. Последнее слово.

— Обещаешь?

Он сел. Расплатился по счету и закурил сигарету в серебристо-черном мундштуке. Теперь он будет прикуривать одну от другой, пока не напустит дыму по всей комнате, по всему залу, по всей вселенной. Дымовая завеса. Как начать? Вот что я хотел сказать ему весь вечер, весь день, несколько дней подряд. Настал момент истины. Я Куэ знаю. Он-то собирается со мной в словесные шахматы играть и только.

— Ну. Я жду. Подавай. И только не надо меня осаливать.

Что я говорил? Бейсбол — народные шахматы.

— Я скажу тебе, как зовут женщину из сна. Лаура.

Я ожидал, что он упадет со стула. Я ждал этого неделями, все утро, весь день и весь вечер. Уже и не надеялся. У меня было то, чего вам не дано: его лицо прямо передо мной.

— Это ей приснился сон.

— И?

Я почувствовал себя полным идиотом.

— Тот сон — это ее сон.

— Я понял. Дальше что?

Я умолк. Сделал попытку найти что-нибудь, помимо пословиц и поговорок, фразу, требующую обработки, слова, какое-никакое предложение, сдобренное там и сям. Нет, это не шахматы и не бейсбол, это головоломка. Нет, скраббл. — Мы с ней недавно познакомились. Месяц, точнее, два назад. Мы встречаемся. Вроде как. Нет. Я на ней женюсь.

— На ком?

Он прекрасно знал, на ком. Но я решил играть по его правилам.

— На Лауре.

Он сделал непонимающее лицо.

— Лаура, Лаура Элена, Лаура Элена Диа.

— Never heard of her[190].

— Лаура Диа.

— Диас.

— Да, Диас.

— Нет, просто ты сказал Диа.

Я покраснел? Как бы узнать. Куэ, к слову, совсем не мое отражение.

— Иди ты знаешь куда. Не поздновато ли для уроков дикции?

— Интонации. Хотя твоя проблема скорее в артикуляции.

— Да пошел ты.

— Обиделся?

— Я? С чего бы? Напротив, мне очень хорошо, я отдыхаю. Мне скрывать нечего. А вот твое спокойствие меня настораживает.

— Что я должен, по-твоему, делать? Дождь идет.

— В смысле, я говорю, что женюсь на Лауре, а ты вот так вот садишь.

— Как?

— Вот так.

— Не вижу, почему я должен сесть как-то по-особенному, когда ты сообщаешь, что собираешься жениться. Если еще только собираешься. Как я в профиль, нормально выгляжу?

— А имя тебе ничего не говорит?

— Обычное имя. В телефонном справочнике Лаур Диас, должно быть, штук десять как минимум.

— Да, но это та самая Лаура Диас.

— Ага, твоя суженая.

— Мудила.

— Ладно, невеста.

— Арсенио, мать твою, я тут с тобой пытаюсь поговорить, а ты даже не реагируй. Не реагируешь.

— Пункт первый, я сам тебя сюда затащил волоком, а теперь жалею.

Неужели? По крайней мере, он сказал это искренне.

— Пункт второй, ты говоришь, ты женишься. Собираешься жениться. Что ж, я поздравлю тебя первым. Первым ведь, да? Не исключено, что приду на свадьбу. Подарю подарок. Что-нибудь в дом. Чего ты еще от меня хочешь? Могу быть свидетелем. Посаженым отцом, если вы собираетесь венчаться, только не в Сан-Хуан-де-Летран, ненавижу эту церковь, ну, ты знаешь почему: у них колокольни нет, так они ставят пластинку с колокольным звоном и транслируют по громкоговорителям: радиоцерковь. Большего, при всем желании, не смогу. Остальное, это уж ты сам, старичок, должен.

Я улыбнулся? Я улыбнулся. Я засмеялся.

— Ну что ж поделаешь.

— Для начала можешь познакомить меня с невестой.

— На хер пошел. Дай сигарету.

— Ты что, куришь сигареты? Эта ночь исполнена признаний и потаенной музыки. Я-то думал, ты куришь только трубку и халявные сигары после десерта и кофе.

Я оглядел его. Посмотрел поверх его плеча. Сцена. Люди в движении. Распогодилось. В ресторан заходили. Выходили. Официант насыпал опилки перед дверями.

Одним вечером тысяча девятьсот тридцать седьмого года отец повел меня в кино, и по дороге мы завернули в лучший бар поселка, «Швейцарец», там были жалюзи на дверях и мраморные столы и сцена с обнаженными одалисками на картине над стойкой — реклама пива Полар — народное пиво! А народ никогда не ошибается! и мороженое — манна небесная, — и меренги, словно спящие красавицы под стеклянным колпаком, и жестянки с разноцветными леденцами. В тот вечер мы заметили на полу дорожку темных мокрых опилок. Она шла в конец коридора и змеилась между возбужденно переговаривающимися людьми. В этом баре, в поселке в Орьенте, на Востоке, приключилась драма, достойная Дикого Запада. Один человек вызвал другого на смертельный поединок. Они были некогда товарищами, а ныне стали врагами, и их связывала ненависть, какая бывает только между соперниками, которые прежде дружили. «Где мне попадешься, там тебя и порешу», — сказал один. Второй, то ли более осторожный, то ли менее опытный, не спеша, мужественно и смиренно приготовился. Первый застал его тем вечером за стаканом некрепкого рома. Он отодвинул жалюзи и почти с улицы крикнул: «Обернись, Чоло, сейчас убивать тебя буду». Выстрелил. Тот, которого звали Чоло, почувствовал толчок в грудь и грянулся о цинковую стойку, но успел выхватить револьвер. Выстрелил. Его враг у дверей упал, получив пулю в лоб. Пуля, предназначавшаяся Чоло, попала (дело случая) в серебряный футляр для очков, который тот всегда (дело привычки) носил в кармане пиджака, слева, у сердца. Опилки гигиенично и милостиво укрывали негодующую заблудшую кровь обидчика, ныне покойного. Мы отправились дальше, мой отец — скорбя, а я — в возбуждении, и пришли в кино. Давали премьеру — картину с Кеном Мэйнардом. «Гремучая змея». Эстетическая мораль сей басни в том, что Мэйнард, весь в черном, отважный и меткий, загадочный негодяй Гремучая Змея и прекрасная, бледная, виртуозная красавица — живые, настоящие. И, напротив, Чоло и его враг, с которыми мой отец дружил, кровь на полу, красивая и неуклюжая дуэль — из мира снов, воспоминаний. Однажды я напишу об этом рассказ. А пока рассказал все как есть Арсенио Куэ.

— Ну, ты прямо Борхес, — сказал он. — Назови «Тема Добра и Зла».

Он не понял. Где ему понять. Не врубился, что это не нравственный конфликт, что я рассказал просто так, чтобы поделиться ярким воспоминанием, поупражняться в ностальгии. Не держа зла на прошлое. Ему не понять. Короче.

— Что пил Чоло?

— Откуда ж я знаю.

— Может, настойку какую?

— Говорю тебе, понятия не имею.

— Ты не понял.

Он кликнул официанта.

— Да, сеньор?

— Принесите нам две того, что пьет Чоло.

— Что?

Я поднял глаза. Официант был новый.

— Два ликера.

— «Кантро», «Бенедиктин», «Мари Бризар»?

Новый?

— Все равно.

Ушел. Да, новый. Откуда он взялся? Их там штампуют, что ли, внизу? Выпрыгнул из цилиндра?

— Как звали убитого?

— Не помню.

И тут же оговорился:

— Да я и не знал никогда. Кажется.

Вернулся официант с двумя рюмочками ликера того оттенка, который поэт-модернист назвал бы янтарным.

— За удачу и за меткий глаз Чоло, — сказал Куэ и поднял рюмку. Я не засмеялся, но подумал, что он, возможно, начинает понимать, и мне захотелось поддержать тост.

— То friendship[191], — ответил я и выпил залпом.

Я почти в шутку полез в карман за бумажником, словно хотел расплатиться по уже оплаченному счету, и нащупал новую стопку купюр — или стопку новых купюр. Лицо мое приняло удивленное выражение? Я все вытащил. Три старых, мятых, почерневших от корыстных тисканий песо, на которых Марти уже смахивал чуть ли не на Масео, и еще два листочка из тех, что Куэ назвал бы весенними. Две сложенные белые бумажки. Я тут же предположил, что Магалена подсунула мне записку. А что же тогда другая бумажка? От Бебы? Послание из Бабилона? Привет от Гарсии? Развернул. Говна-то.

— Что это? — спросил Куэ.

— Ничего, — отвечал я, имея в виду нечто иное.

— Больше двух — говорят вслух.

Я швырнул бумажки на стол. Он прочел. Тоже швырнул на стол. Я схватил, смял и швырнул в пепельницу.

— Говна-то, — сказал я.

— Голова дырявая, — сказал Куэ голосом Индейца Бедойи. — Наверное, кондиционер плохо влияет.

Я опять взял листочки, разгладил на мраморе. Подозреваю, Арсенио Куэ — не последний из могикан и в мире еще остались любопытствующие.

НЕ ПРИГОДНО К ПУБЛИКАЦИИ

Сильвестре, перевод Рине кошмарный, чтоб не сказать хуже, точнее, чтоб не выругаться. Ты не мог бы написать новый текст, используя этот как сырье? Высылаю тебе также английский оригинал, увидишь, из чего Рине выстроил свой метафраз, как ты выражаешься. Смотри, не усни над ним и не переспи с ним. Учти, у нас нет рассказа на эту неделю, иначе придется всобачить что-нибудь из Кардосо, этого Чехова для бедняков, или из Питы, которого и сравнить-то не с кем. (Рине в любом случае заплатят за перевод. Кто ему сказал, что это невообразимое «Роландо Р. Перес» — удачный псевдоним?)

ГКИ

P. S. Не забудь вовремя написать предисловие. Помнишь, что получилось на той неделе. Шеф рвал и метал и извергал ФАБ (наш спонсорский стиральный порошок). Отдашь Вангуемерту.

12 черный

Примечание …………………

Писатели Север …………………

Уильям Кэмпбелл, не состоящий ни в каком родстве со знаменитыми производителями консервированных супов, родился в 1919 году в графстве Бурбон, Кентукки, и перепробовал множество профессий, пока не открыл в себе писательское призвание. В настоящее время проживает в Новом Орлеане, преподает испанскую литературу в университете Батон Руж, Луизиана. Автор двух бестселлеров («All-Ice Alice» и «Map of the South by a Federal Spy»), рассказов и статей в самых популярных американских журналах. Он также работал в качестве специального корреспондента «Спортс Иллюстрэйтед» на прошедшем недавно в нашей столице II Гаванском ралли. Его гаванские впечатления и стали источником вдохновения для этого замечательного рассказа, опубликованного в журнале «Beau Sabreur». Автобиографические детали при этом — всего лишь хитроумный литературный трюк, ведь мистер Кэмпбелл — убежденный холостяк, убежденный трезвенник и ему не исполнилось еще и сорока. Этот короткий рассказ с длинным названием, таким образом, вдвойне или втройне интересен для кубинского читателя, и «Картелес» счастлив первым представить его вам в испанском переводе. Мы вверяем вас ему — и наоборот.

— Говна-то, — сказал я.

— А завтра ты заметку отдать не можешь?

— Придется встать ни свет ни заря.

— Ты хотя бы перевод закончил.

— Надеюсь.

— Что значит «надеюсь»?

— Просто взял перевод Рине и переставил пару прилагательных.

— И существительных.

Я улыбнулся. Взял бумажки со стола, снова скатал и швырнул в угол.

— В жопу.

— Тебе виднее, — сказал Куэ.

Я вытащил купюру и положил на стол.

— Это еще что? — спросил Куэ.

— Один песо.

— Я вижу. Что ты, мать твою, делаешь?

— Плачу.

Он натужно, театрально захохотал.

— Ты все еще витаешь в воспоминаниях.

— Что?

— А то, что ты Чоло, старик. Не слышал, что сказал официант?

— Нет.

— Ты только что выпил цикуты. Подарок от заведения. Я не слышал.

— Или ты размышлял о верности, неверности, правдости, легальности перевода Рине Леаля, буквально Легального?

— Дождь кончился, — вот что сказал я в ответ. Мы встали и вышли.

XXII

Больше дождя в ту ночь не намечалось.

— Время доказало правоту Брийя-Саварена, — сказал бредущий, оглядывающийся, жестикулирующий Куэ, — сегодня более ценно открытие нового блюда, чем новой звезды. (Указывая на космос.) Звезд столько!

Небо было ясное, и под его куполом мы зашагали к «Националю».

— Надо было насос купить, чтоб воду откачивать. Приглашаю тебя прокатиться на лодке.

Я не ответил. Кругом было темно и тихо. Даже запойная кукла скрылась во мраке и молчала. Пьяна дождем. Куэ больше ничего не сказал, и гул наших шагов отдавал историей. Тишь на небе длилась не одну светоминуту. Подойдя к машине, — даже раньше, потому что фонарь на стоянке по-прежнему горел, — мы увидели, что кто-то накрыл ее и поднял стекла.

— Закрыли как следует, — констатировал Куэ, садясь, — сухо-сухенько.

Я опустился на сиденье для самоубийц. Мы тронулись, и он притормозил у въезда, вышел, разбудил охранника и хотел оставить ему на чай. Он не взял. Это был тот же самый другой Рамон. Друзья моих друзей — мои друзья, сказал он. Спасибо, ответил Куэ, доброй ночи. Дазатра. Мы уехали. Он высадил меня у дома через пять минут, хотя дом в четырех кварталах ходьбы, — для Арсенио Эйнштейна Куэ наикратчайшая линия между двумя точками — это изгиб Малекона.

— Я полумертвый, — сказал он, потягиваясь.

— Тьфу на вас.

— Новас Кальво?

— На вас всех. И на него тоже, ладно уж.

— Не собираюсь опять умирать сегодня ночью. Как говорит твой Маркс, Better rusty than missing.

— Пусть он будет твоим спутником в вечности, раз уж ты один идешь домой.

— Старичок, ты забыл о Старике.

— О Старике и горе?

— Le Vieux М, который сказал, что le vrai néant ne se peut sentir ni penser[192]. A уж тем более поведать.

— Quel salaud![193] Вот уж кто великий наоборотник.

Он дернул ручник и по инерции развернулся в полоборота ко мне. Куэ жил на космической орбите, и ни гравитация, ни трение, ни сила Кориолиса не могли унять его порывов.

— Ты ошибаешься.

Мне вспомнилась Ингрид Бергамо, бедняжка, которая думала, что Бустрофедон, бедняжка, правильно говорит вместо «ты ошибаешься» «ты ужасаешься». Ингрид Mo, лысая, Иренита Керли, та, сегодняшняя, с ее домашней химией, двойняшки, кто увел мой лак «Тони», признавайтесь (одного из двойняшек звали Тони), и Эдит Кабелл, вдвойне бедняжка, со своей жанностливостью д’Арк и траппистской плешью втроем легко составили бы ансамбль Керли, Ларри, Mo. The Three Stooges. Бедняжки. Бедняги. Все. И мы вдвоем бедняги. Зачем с нами не было Бустрофедона, чтобы нас было трое вместо двоих? Хотя оно и к лучшему. Он бы не понял. Здесь нет картинок. Одни шумы да еще, может, ярость.

— Неужели? Насчет Сартра, блаженного Августина Третьего Тысячелетия, твоего Third Coming[194]?

— Нет, что ты, нет. И не насчет меня. Насчет тебя.

— Wordswordsworth[195].

— Ты на грани того, чтобы совершить первую действительно непоправимую ошибку в жизни. На сей раз ты найдешь приключений на свою задницу. Остальные найдут тебя сами.

— Своей жопой учуют мою?

— Я серьезно. Совершенно серьезно, ужасно серьезно.

— Смертельно от усталости серьезно. Ради бога, Арсенио, кто сейчас станет принимать нас всерьез?

— Мы сами. Мы как воздушные гимнасты. Думаешь, гимнаст там, наверху, совершая двойное или тройное сальто-мортале, задается вопросами типа: А серьезен ли я? или: Почему я тут скачу, как дурак, а не занимаюсь чем-нибудь посерьезнее? Исключено.

Он бы упал. И утянул бы за собой остальных.

— Это как с ошибками. Первый закон Ньютона. Все яблоки, равно как все озадачившиеся воздушные гимнасты, падают вниз.

— Ладно, не говори потом, что я тебя не предупреждал. Женись, губи свою жизнь. Я имею в виду, ты понял, теперешнюю твою жизнь. Это другая судьба, еще одна смерть.

— Я прекрасно понимаю, что ты имеешь в виду.

Иногда я бываю сам Сильвестре Иннуэндо. Он взглянул на меня искоса, сложив губы в неслышное «а?».

— Это просто совет. Искренний.

Ага, и бескорыстный. Ростовщик-благочестивец. Арсенио Родосскуэй.

— Я мог бы ответить тебе, как Кларк Гейбл на банкете или на симпосии, на корабле, куда против его воли вторгся этот серебристый призрак — Джин Харлоу, и он таки решил вместе с ней бороздить моря безумия; когда на шею ему накинули петлю, он сказал: «Этого урока я никогда не забуду». Обещаю, я приму твой совет натощак и вывернусь наизнанку.

Он отпустил ручник. Я вышел.

— «I’ll bet your wife», в нашем прокате «Расскажи мне о вдове». Spellbound. B,o,u,n,d.

— Я думал, ты серьезно.

— Серьезно играя.

— Бизстрашный йунаша на литящщий тропецеи. Свабоднае талкавание.

Он отпустил ручник. Я вышел.

— До швейцария.

Я обошел машину сзади, почти что такелажным курсом. Когда я оказался рядом с ним, он сказал, Иоганн Себастьян, не Бах, а Элькано, que le vent de Bonheur te soufflé au cu[196] и please end well your trip around the underworld, and sleep well, bitter prince and marry than, sweet wag[197], пророческая цитата, и для соседей, не разумеющих ни по-французски, ни по-английски, да и по-испански с трудом, погромче:

— Большое спасибо за жопу, сэр Кака.

Я прокричал, Вам спасибо, взаимно, лорд Шит-лэнд. Ошибался Э. М. Форстер, ох как ошибался, он думал, что Лондон — это вселенная, а Тамесис — океан, а его друзья — человечество. Кто предаст свою отчизну или матчизну (Наматчизна — отчизна всем нам, футболюдям) ради того, чтобы сохранить друга, когда всякому известно, что можно предавать друзей и консервировать их, словно мыслящие груши? Арсенио дель Монте и к чему скрывать истинные друзья мои Куба есть любовь а также Сильвестре Либбис.

Он отпустил ручник. Я вышел.

— Как узнаешь, кто самый главный наоборотник, напиши мне, — прокричал он поверх рычащего куэкуэкуэ двигателя, уже уезжая. — Сообщи телеграммой. — И эхо, протиснувшись по улице, умножило, разбило, искалечило его — До завтра.

В тишине оставленной автомобилем я поднимался по лестнице рядом с которой цвели финиковые пальмы перешел темный двор один и в тишине не страшась ни человека-волка ни женщины-пантеры в тишине сел на лифт и включил свет в кабине и снова выключил чтобы ехать в темноте и в тишине вошел в дом и в тишине снял рубашку и ботинки и в тишине пошел в ванную и пописал и вынул зубы в еще большей тишине и в тишине и секретности пустил мост в плавание по паруснику-стакану и в тишине спрятал эту зубную иерофанию на верхней полочке за аптечкой и в тишине пошел на кухню и стал пить воду в тишине три кружки в тишине три и все еще не напился и в тишине с надувшимся пузом похлопывая себя по всему брюшному шару ушел и в тишине вышел на балкон но увидел только большое окно светящееся в тишине и вывеску Похоронное бюро в тишине Кабальеро где в тишине хоронят и дам тоже и в тишине я опустил жалюзи в тишине и в тишине пошел в свою комнату и разделся в тишине и открыл в тишине окно и в него стала вливаться тишина последней ночи в тишине которая называется глухой честное тихое и в тишине я услышал как тихо каплет с верхнего балкона в тишине и в тишине выкурил трубку мира во всем мире и как Бах в тишине увидел как в тишине вьется мертвый табак в духовной тишине чем-то большим чем просто небытие дымом тишины через тихое освещенное отверстие моего окна на которое я смотрел смотрел смотрел пока он не закруглился и не исчез, и все это в тишине, а я все смотрел туда, за хевисайд, на темное небесное поле и дальше и дальше, чем дальше, и еще дальше, туда, где там — это тут и все направления и ни одно из мест или место без места без верха и низа без востока и запада, никогда-никогда, и вот этими глазами, которые сожрут черви, я увидел, мудровость галлюцинаций, я вновь увидел звезды, немножко: семь песчинок на пляже: на пляже, который сам песчинка на другом пляже, который сам песчинка на другом пляже, который заключен в песчинке на другом пляже, небольшом, на озерце или пруду или луже, которая входит в одно из многих морей внутри пузыря с исполинским океаном, где нет больше звезд, ибо звезды утеряли это имя: крайсмос, и спросил себя, что, вот так же и Бустрофедон расширяется, стремится к красному, розовому у меня в памяти, краю своего спектра, и подумал, что световой год тоже превращает пространство в ограниченное время, а из времени делает бесконечное пространство, скорость, у меня началось голомама скажет тебе вчера не свешивайся в этот колодец у него дна нет ты сегодня вечером у нее спросишь и не раз почему нет дна она не раз ответит потому что он выходит с той стороны земли тебе станет интересно а что там с другой стороны земли твоя другая мама будет тебе повторять колодец без дна тывокружение по Паскалю, которое былобудет кошмарнее, чем знать, что в мое тело проникли марсиане, что в кровеносных сосудах у меня живет вампир или поселился неизвестный странный вирус, потому что страшнее знать, что на самом деле никаких марсиан нет и никакой дали нет и вообще ничего нет или, может, только ничто и есть, и в ужасе, страшась бодрствования больше, чем сна, и наоборот, я уснул и проспал всю ночь и целый день и кусок следующей ночи и проснулся на рассвете, и кругом стояла тишина, и я обитал в черной сонной заводи, и я снял очки, вынул трубку и утер с губ пепел, и он отпустил ручник, я вышел и снова вошел в длинный коридор запятой, то бишь комы, и произнес, тогда именно тогда, какое-то слово, кажется, имя девочки (я не понял: ключ зари), и снова задремал заdrеamал и увидел во сне морских львов со страницы семьдесят три: моржей: мор. ежей: sea-morsels[198]. Tradittori.

Одиннадцатый

Муж устроил мне скандал из-за того, что я его разбудила в слезах. Плакала я, он спал. Я не хотела его будить, но он все равно проснулся. Он уже десятый сон видел, а я все не могла уснуть, думала об одной девчушке из нашей деревни, она была совсем бедная. Помните служанку с кухни, которую я видела дома у родителей Рикардо? Не помню точно, то ли это была она, то ли ее сестра, то ли просто похожая на нее девочка. В общем, она была очень бедная, просто нищая, и сирота. Ее взяли к себе булочник с семьей, она спала в булочной и очень много работала; мы были одногодки, но она была такая тощенькая и так горбилась, бедняжка, и так всех стеснялась, что ни с кем не разговаривала, кроме меня и еще одной девочки, которая тоже с нами играла. Ну вот, работала она в булочной и ночевала там, а булочник, который ее взял, с женой спали в другой комнате, в том же доме. Булочник был недавно женат, и это жена его, кстати, подобрала эту девочку еще до свадьбы, и однажды ночью в булочной такое поднялось, потому что жена проснулась от какого-то шума и пошла в лавку и увидела булочника на кушетке у моей подружки, голого, он задрал ей ночную рубашку и пытался ее изнасиловать или уже изнасиловал. Оказалось, он грозился ее убить, если что-нибудь сболтнет, а чтобы не кричала, заткнул ей рот булкой, так их и застала жена. Вся деревня поднялась, хотели его повесить, типа самосуд, два жандарма его вели, а он шел и плакал, а рядом шли его жена и дочка (потому что эта третья девочка, которая с нами играла, это была дочка булочника, от первого брака, ей десять лет было, она спала в другой комнате), они кричали ему всякое, и дочка говорила: «Ты мне больше не отец», а жена орала на него и говорила, лучше бы он сдох. Посадили его что-то лет на десять, а жена с дочкой потом уехали из деревни, а девочку, мою подружку, взяли другие, я туда к ним ходила играть, кварталов за десять от нас, но в той же деревне. Потом еще долго мальчишки ее дразнили и даже взрослые люди ее ругали, мол, дала себя щупать, дала мужику облапать, изнасиловать (они говорили не «изнасиловать», а по-другому, ну, вы знаете), и она плакала, а я им всем отвечала и швырялась в них камнями и говорила своей подружке, что это все неправда, что это они так шутят, а она плакала и говорила: «Нет, не шутят, нет, не шутят», а сама, видно было, все чахла и чахла. Потом мы переехали в Гавану.

Я рассказывала мужу. Много раз рассказывала, а он меня ругает, говорит, что будто бы это все произошло не с моей подругой, а со мной. И в самом деле, доктор, я уже не знаю, то ли это со мной было, то ли с ней, то ли я это все сама выдумала. Хотя нет, я точно это не выдумала. И все же иногда я думаю, что я на самом деле не я, а моя подружка.

ЭПИЛОГ

свежий воздух я люблю свежий воздух поэтому сижу здесь люблю этот запах что это она удумала строит мне рожи рожи рожи рожи я с ума схожу от этих рож люблю крепкий запах что это она удумала что я стану нюхать ее вонючий зад что может быть лучше свежего воздуха на природе свежий воздух люблю солнце и крепкие запахи строит мне рожи рожи рожи и сраку свою мне в лицо сует кругом воды навалом а тебе говно нюхать да что за люди ни стыда ни совести ни срама то ли дело немцы обезьяна докопалась обезьяна человечина на что ей моя рука сожрать наверное хочет точно сварит и сожрет обезьяна за мной гонится гонится что у вас за моральные принципы я протестантка протестую против таких зверств

зелье змеиное крокодилье жабье и она с ума сходит совсем что у нее принципы что за моральные принципы что за вера что ж она не скажет я вам не гадалка не колдунья не ведьма у меня в семье все протестанты

что вы мне голову морочите что вы мне свои законы тычете свои мерзкие законы не на ту напали у меня и раса не та и вера не та и все не то у меня моральные принципы католические а не негритянские и не сектантские это не ее воздух дом не ее что она свою харю везде сует у меня от вони мозги сворачивает не могу больше рыщет и рыщет и рыщет приперлась обезьяна с ножом и рыщет тут кишки из меня рвет требуху хочет посмотреть какого она цвета нельзя так больше.

Комментарии

ДО ПРОЛОГА

Мириам — Мириам Гомес (род. в 1940) — кубинская актриса, вторая жена Гильермо Кабреры Инфанте.

«Я пускаюсь в эти объяснения…» — Цитата из «Приключений Гекльберри Финна» Марка Твена (перевод Н. Дарузес). Текст «Замечания» также цитирует, хоть и не прямо, «Объяснение», предваряющее «Приключения Гекльберри Финна»: «В этой книге использовано несколько диалектов, а именно: негритянский диалект штата Миссури, самая резкая форма захолустного диалекта Пайк-Каунти, а также четыре несколько смягченные разновидности этого последнего. Оттенки говора выбирались не наудачу и не наугад, а, напротив, очень тщательно, под надежным руководством, подкрепленным моим личным знакомством со всеми этими формами речи».

«И она постаралась представить себе…» — Цитата из «Алисы в Стране чудес» Льюиса Кэрролла (перевод Н. Демуровой).

ПРОЛОГ

Родерика Нейра (более известный как Родни) — хореограф и режиссер шоу в кабаре «Тропикана» в 1940-е-1950-е годы.

Кармен Миранда (1909–1955) — бразильская актриса, певица и исполнительница самбы. Эмигрировав в Соединенные Штаты, сделала головокружительную карьеру в Голливуде. В 1945 году, в частности, была названа самой высокооплачиваемой женщиной США. Создала обобщенный образ «секс-бомбы».

Джо Кариока — персонаж, созданный студией Уолта Диснея в 1942 году для мультфильма «Saludos Amigos», попугайчик родом из Рио-де-Жанейро («carioca» и означает, собственно, «уроженец Рио»), друг Дональда Дака. Впоследствии появлялся в многочисленных мультфильмах и комиксах. Создание Джо Кариоки, как, впрочем, и успешность Кармен Миранды в США, — элемент «политики добрососедства», проводимой по отношению к Латинской Америке президентом Ф. Д. Рузвельтом.

Мартин Кароль (1922–1967) — актриса, секс-символ французского кино в 1950-е годы.

«Мистер Кэмпбеллзнаменитыймиллионернаследниксуповойимперии» — имеется в виду компания «Campbell Soup Company», основанная в 1864 году, крупнейший мировой производитель консервированных супов. Банка томатного супа «Кэмпбелл» — тема знаменитой серии полотен Энди Уорхола.

Шрайнеры («Ancient Arabic Order of the Nobles of the Mystic Shrine») — один из масонских орденов, созданный в Нью-Йорке в 70-е годы XIX века. Деятельность организации, с одной стороны, носит благотворительный характер (в первую очередь это создание детских больниц), с другой — может быть охарактеризована как развлекательная: устройство красочных парадов, шествий клоунов и т. п. В ряды шрайнеров входили, например, президенты США Франклин Рузвельт, Гарри Трумэн и Джеральд Форд, иллюзионист Гарри Гудини, основатель кинокомпании «Уорнер Бразерс» Джек Уорнер.

Гуайябера — мужская рубашка с коротким или длинным рукавом и нагрудными карманами, как правило, украшенная вышивкой. В 1950-е-1970-е непременный элемент полуофициального стиля в гардеробе кубинца. Фидель Кастро, к примеру, появлялся в гуайябере в большинстве случаев, когда публичное событие не требовало военной формы. В одном из поздних политических очерков Г. Кабрера Инфанте выскажет предположение, что гуайябера Фиделя — бронированная.

ДЕБЮТАНТЫ

Хорхе Негрете (1911–1953) — певец и актер «золотого века» мексиканского кино, основатель Союза трудящихся Мексиканской Республики.

Карлос Гардель (1890–1935) — исполнитель танго; входит в аргентинский национальный миф.

«Боэмия» — популярный кубинский журнал, существовавший с 1908 года, в котором в 1947–1953 годах сотрудничал Г. Кабрера Инфанте.

Радиоцентр — один из центров общественной жизни района Ведадо, расположенный на участке Двадцать третьей улицы, известном как Рампа. Здание Радиоцентра, выстроенное в 1950-х годах, являлось и является штаб-квартирой кубинского телевидения и радио. За основу проекта был взят нью-йоркский «Радио Сити». Кроме того, в Радиоцентре расположен один из самых знаменитых гаванских кинотеатров — «Яра».

Радио CMQ — крупнейшая кубинская радиостанция первой половины XX века. Строительство Радиоцентра было инициировано ее владельцами, братьями Местре Эспиноса. Многие знаменитые кубинские музыканты, в частности Бени Море и Хосеито Фернандес, в начале творческого пути выступали в различных программах радио CMQ.

«Полар» — венесуэльская марка пива, производится с 1940-х годов.

«Матерва» — лимонад на основе мате. Первоначально изготовлялся на Кубе из южно-американского сырья. После революции кубинское производство было свернуто.

«Картелес» — популярный кубинский журнал, по тематике сходный с «Боэмией», в котором Г. Кабрера Инфанте сотрудничал — в первую очередь как кинокритик — с 1954 по 1960 год под псевдонимом Г. Каин (G. Cam).

Бетт Дэвис (1908–1989) — знаменитая американская актриса. Сыграла более ста ролей в кино. Неоднократная обладательница премии «Оскар».

Карлос Монтенегро (1900–1981) — кубинский писатель испанского происхождения, после Гражданской войны в Испании эмигрировавший на Кубу, а после революции — в США. Известен прежде всего как автор романа «Мужчины без женщин» (1938).

«Дорога на Санта-Фе» — вестерн 1940 года с Эррол Флинн и Рональдом Рейганом. Собственно дорога на Санта-Фе — в XIX веке основной торговый маршрут между Мексикой и США.

Галисийский центр — организация «Галисийский центр», первоначально объединявшая представителей многочисленной галисийской диаспоры в Гаване, существовала с конца XIX века. В начале XX в. она выкупила для реконструкции здание Национального театра в центре Гаваны на бульваре Прадо, напротив Центрального парка. В 1915 году были завершены работы по строительству нового здания Галисийского центра, вмещавшего множество учреждений, в первую очередь Общественный дворец и театр. К началу революции организация «Галисийский центр» насчитывала 52 000 участников. После революции имущество, принадлежавшее Центру, было национализировано, и сегодня в здании на бульваре Прадо размещается театр «Гарсиа Лорка», сцена Национального балета Кубы.

Тротуар у кафе «Лувр». — В 1863 году кафе «Эскуариса» на бульваре Прадо, между улицами Сан-Мигель и Сан-Рафаэль, было переименовано новым владельцем в «Лувр». Кафе стало традиционным местом встреч студенчества, активно выступавшего за независимость Кубы от Испании. В течение всей второй половины XIX века тротуар у «Лувра» становился ареной столкновений кубинских борцов за независимость с испанскими властями. В самом кафе однажды выступал с речью Хосе Марти. В 1875 году в здании, где находился «Лувр», открылся отель «Инглатерра», что не помешало пятачку перед ним сохранить ауру патриотических собраний и впоследствии стать одним из самых оживленных общественных уличных центров Гаваны.

«Обманщица» («La engañadora») — первое в истории ча-ча-ча, сочиненное в 1951 году кубинским музыкантом Энрике Хоррином.

«Недолгое счастье Фрэнсиса Макомбера» («The Macomber Affair») — фильм, снятый в 1947 году по рассказу Э. Хемингуэя, с Грегори Пеком и Джоан Беннетт в главных ролях.

Геди Ламарр (1913–2000) — американская актриса и изобретательница австрийского происхождения.

«Ведадо-теннис» (основан в 1902), «Билтмор» (Biltmore Yacht and Country Club, основан в 1928), «Контри» (Country Club Siboney) — в 1950-х — престижные закрытые клубы, расположенные в западной Гаване.

«Если уж самого Генерала зовут Фульхенсио…» — имеется в виду Фульхенсио Батиста, в 1950-е — президент Кубы, пришедший к власти в результате военного переворота 1952 года, занимавший президентский пост (1940–1944), военный лидер (1933–1940).

Ла-Лиса — район в западной Гаване.

Моа — город в провинции Ольгин.

Тоа — река на востоке Кубы.

Баракоа — город на востоке Кубы, в провинции Гуантанамо, первое испанское поселение на острове.

Орьенте — общее название восточных областей Кубы. Ныне как административная единица не существует (разделена на провинции Гранма, Лас-Тунас, Гуантанамо, Ольгин и Сантьяго-де-Куба).

Альмендарес — река в Гаване, естественная граница районов Ведадо и Мирамар.

Малекон — морская набережная в Гаване.

…словно одну из хокусаевских… лун… — аллюзия на пейзажи Кацусики Хокусая (1760–1849) — художника и гравера, одного из признанных гениев японского изобразительного искусства.

Джамбаттиста Бодони (1740–1813) — итальянский типограф, автор множества шрифтов.

Уильям Кеслон (1692–1766) — английский типограф и изобретатель шрифтов.

Серхио Крупа — прозвище, данное по имени Джина Крупы (1909–1973) — американского джазового музыканта, ударника.

Чанопосо — прозвище, данное по имени Чано Посо (1915–1948) — знаменитый кубинский перкуссионист, композитор и певец. Долгое время работал с Диззи Гиллеспи, играл с Чарли Паркером, открыл собственный клуб в Нью-Йорке и в Нью-Йорке же был убит при загадочных обстоятельствах.

«Parturiunt montes nascetur ridiculus mus» (Гораций. Наука поэзии, 136–139) — буквально: «Рожают горы, а родится смешная мышь».

Бустрофедон — персонаж романа, имя которого происходит от др.-греч. βούς — бык и στρέφω — поворачиваю. Способ письма, направление которого чередуется в зависимости от четности строки, т. е. если первая строка пишется справа налево, то вторая — слева направо, третья — снова справа налево и т. д., как бы изображая путь быка, идущего за плугом. Бустрофедон встречается в памятниках лувийского, южно-аравийского, этрусского, греческого, малоазийского письма.

Фред Астер (1899–1987) — американский актер, танцор, хореограф и певец, один из величайших мастеров музыкального жанра в кино.

Граучо Маркс (1890–1977) — американский комедийный киноактер, теле- и радиоведущий, один из пятерки комиков братьев Маркс. Сценический образ Граучо Маркса предполагал неизменные кустистые брови, нафабренные усы и сигару.

Она пела болеро

Боле́ро — кубинский музыкальный жанр, известный с середины XIX века, — баллада о любви (не то же самое, что испанский танец болеро).

Улица Муралья — центральная улица бывшего еврейского квартала в Старой Гаване, известная своими лавками и магазинами.

Чарльз Бойер (Шарль Буайе, 1899–1978) — голливудский актер французского происхождения.

Падре Лас Касас Бартоломе де (14847-1566) — испанский священник-доминиканец, богослов, хронист Конкисты, известный гуманным отношением к порабощенным аборигенам-индейцам. Выступил с предложением ввозить рабов из Африки, дабы облегчить участь индейцев.

Ежевечерний выстрел из пушки крепости Кабанья — в XVIII веке ежевечерний выстрел из пушки с одного из кораблей в гавани Гаваны означал, что городские ворота и вход в порт закрываются на ночь. Со временем церемония потеряла практический смысл, но сохранилась как исторический аттракцион и проводится по сей день.

Румба — общее название нескольких афро-кубинских направлений музыки и танца самого разнообразного темпа. Может совершенно не походить на румбу спортивной бальной программы.

Агустин — имеется в виду Агустин Лара (1900–1970) — мексиканский певец и композитор, сочинявший в первую очередь болеро.

Рампа — участок Двадцать третьей улицы района Ведадо, от Малекона до улицы Л. На Рампе или соседних улицах расположено большинство заведений и учреждениий, упоминаемых в романе, в частности, Радиоцентр, отель «Националь», кабаре «Лас-Вегас» и т. д.

Первый

«Вот кто-нибудь расскажет… Панчо, пять долларов на шестерку…» — имеется в виду традиционная кубинская лотерея, основанная на так называемой китайской шараде, игре, распространившейся на острове в XIX веке после массовой иммиграции китайцев. Шарада представляет собой портрет китайца в полный рост, расписанный изображениями животных, людей и предметов. При этом каждому изображению соответствует число, например, 6 — черепаха, 1 — лошадь, 8 — смерть и т. д. Числу 30, кроме креветки, соответствует также половой член, что вполне укладывается в психоаналитическую тематику повествования.

Рудольфе Валентино (1895–1926) — американский актер немого кино, игравший в амплуа героя-любовника, пользовавшийся бешеной популярностью; по существу, секс-символ ранней эпохи массового кинематографа.

Она пела болеро

Ах, Фельофе — обыграно название «А Фельове» («Ah Fellove») — группа знаменитого кубинского певца и композитора Франсиско Фельове Вальдеса (род. в 1923), иначе «Великого Фельове» («El Gran Fellove»). Песню «Манго мангуэ» Фельове сочинил в 17 лет, это был его первый и грандиозный успех. Рефрен воспроизводит выкрик уличных продавцов, что характерно для кубинской популярной музыки.

«Бен Гур» — фильм Уильяма Уайлера, один из самых зрелищных, дорогих и премированных в истории кино. «Задержи свой бег, Бен Гур!» — реплика может относиться к знаменитой сцене гонок на колесницах. Интересно, что премьера «Бен Гура» состоялась в ноябре 1959 года, то есть уже после триумфа революции на Кубе. Действие же романа отнесено к предреволюционным годам. Сложно полагать, что Ракелита и Кодак имеют в виду одноименный роман Лью Уолласа (1880), по которому поставлен фильм.

Фоторужье Марея — аппарат, сконструированный Этьенном Жюлем Мареем (1830–1904) для фотофиксации движений, прототип кинематографа. Фоторужье позволяло делать серию из 12 снимков (так называемых хронофотографий), например, птицы в полете.

Бени — имеется в виду Бени Море (1919–1963) — один из величайших кубинских вокалистов, исполнитель всех жанров кубинской музыки и легендарная личность.

«Лисеум» — концертный и выставочный зал в Ведадо, своего рода дворец культуры, игравший значительную роль в общественной жизни Гаваны в 1930-е-1950-е годы.

Общество «Друзья Родины» — экономические общества «Друзья Родины», чья деятельность была направлена первоначально на прогрессирующее развитие испанской экономики, создавались в самой Испании, колониях и других странах с середины XVIII века. Гаванское существует с 1792 года и функционирует в том числе как культурная организация. В юности Г. Кабрера Инфанте был членом этого общества.

Синкильо — разновидность ритма, бытующая в кубинской и, в целом, карибской музыке. Характерна, к примеру, для мамбо.

Клавес — ударный инструмент, используемый для румбы и музыки церемоний сантерии, две деревянные палочки — исполнитель постукивает одной о другую.

Сантерия — синкретическая религия, издавна существующая на Кубе, результат взаимодействия католического культа и верований африканских племен, в первую очередь йоруба.

Ньяниго — член тайного мужского общества Абакуа, существующего в рамках сантерии, основанного на Кубе в 1830-х годах рабами, потомками южно-нигерийских и южно-камерунских племен.

Радио «Прогресо» — одна из самых влиятельных кубинских радиостанций, существующая с 1929 года по сей день.

Ромеу — имеется в виду Антонио Мария Ромеу (1876–1955), кубинский пианист и композитор, работавший прежде всего в жанре дансона (кубинской разновидности танцевальной музыки, зародившейся в конце XIX века). С 1930-х годов имел собственную программу на радио «Прогресо».

Роландо Ласерие (1923–1998) — кубинский певец, исполнитель болеро, гуарач и сонов, друг Г. Кабреры Инфанте.

Хосе Мохика (1896–1974) — мексиканский оперный певец и актер, впоследствии монах-францисканец.

«Гумбольдт Клуб» — по имени Александра фон Гумбольдта (1769–1859) — немецкого ученого, географа и биолога, на рубеже XIX и XX века совершившего путешествие по Латинской Америке, которое принято называть «вторым открытием Америки» в связи с важностью проведенных исследований и сделанных открытий. На Кубе, где Гумбольдт пробыл несколько месяцев, его именем названы многие объекты.

Губернатор Фобус — Орвал Фобус, губернатор штата Арканзас, известный в связи со скандалом вокруг «Девятки из Литл-Рока», девяти чернокожих учеников, которые в 1957 году поступили в Центральную среднюю школу Литл-Рока, где ранее могли учиться только белые. В первый день занятий Фобус направил к школе войска Национальной гвардии штата «для обеспечения спокойствия». Гвардейцы не пустили чернокожих учеников в школу, однако примерно через месяц по решению федерального суда оцепление было снято. Происходившее в Литл-Роке привлекло внимание мировой общественности, президент Эйзенхауер был вынужден принять меры и направил в Литл-Рок 1200 военнослужащих 101-й воздушно-десантной дивизии из Форт-Кэмпбелла, которые некоторое время охраняли учеников из «девятки», обеспечивая им возможность учиться. События в Литл-Роке сыграли важную роль в развитии движения за гражданские права в США и Америке в целом. Нельзя отрицать, что и на Кубе до революции существовали явления, схожие с сегрегацией. В частности, сам президент Батиста, будучи мулатом, не имел права появляться в некоторых кабаре.

Она пела болеро

Полифемовы овцы — упоминающиеся в «Одиссее» стада циклопа Полифема, пленившего Одиссея и его спутников. Зависимость от некоей чудовищной сущности — единственное основание для сравнения, сделанного Алексом Байером.

«Энканто» — основанный в 1888-м и сгоревший (предположительно, это был акт саботажа перед нападением на Плайя-Хирон) в 1961 году, универмаг в Гаване на углу улиц Гальяно и Сан-Рафаэль, считавшийся в 1950-е годы одним из лучших в мире. Многие голливудские звезды, посещавшие остров в описываемую эпоху, совершали там покупки.

Марианао — пляж в районе Марианао на западе Гаваны, известный, в частности, музыкальными клубами.

СЕСЕРИБО

Сесерибо (или Сесе Эрибо) — ритуальный барабан, использующийся в церемониях тайного общества Абакуа; Экуэ — дух, воплощение Всевышнего Бога; принцесса Стан — дочь легендарного правителя племени Эфо (Эфор), одного из двух племен — наряду с Эфик — изначальных носителей культа, воплотившегося затем в Абакуа.

Тумба — крупный высокий барабан конической формы, по которому ударяют пальцами.

Игнасио Пиньеро (1888–1969) — кубинский музыкант, основатель ансамбля «Национальный септет», а также, предположительно, автор гимна Астурии.

Гильермо Баррето (1929–1991) — кубинский джазовый музыкант, виртуозный ударник. Долгое время работал в «Тропикане», играл во многих оркестрах, с Бени Море, Бебо Вальдесом, Томми Дорси, Натом Кингом Коулом и т. д.

Франк Домингес (род. в 1927) — кубинский композитор и пианист, представитель направления так называемого «filin» (искаженное английское «feeling»). Автор знаменитого во всем мире болеро «Tú me acostumbraste» («Ты приучил меня»).

Пилото и Вера — Хиральдо Пилото и Альберто Вера, популярный в 1950-х-1960-х годах дуэт композиторов и исполнителей. Пилото и Вера работали вместе с 1949 года и до трагической гибели Хиральдо Пилото в авиакатастрофе в 1967 году. Альберто Вера поныне занимает пост генерального директора отдела музыки Кубинского института радио и телевидения. Упоминающаяся в романе «Долгожданная встреча» («Añorado encuentro») — одна из самых известных написанных дуэтом композиций.

Артуро де Кордова (1908–1973) — мексиканский актер.

Дансон — кубинский танец и музыкальный жанр, разновидность европейского контрданса. Считается, что первый в истории дансон был сочинен Мигелем Файльде и исполнен 1 января 1879 года.

Оркестр Чапоттина — по имени Феликса Чапоттина (1907–1983) — знаменитого кубинского трубача, игравшего соны (см. ниже) в различных оркестрах, впоследствии — глава собственного оркестра, названного его именем.

Монтуно — первоначально: припев, исполняемый перекликающимися солистом и хором, в традиционном соне. Позднее сложился музыкальный стиль, называемый, собственно, сон-монтуно.

Гуагуанко — одно из направлений кубинской румбы; привнесение его элементов в классический сон и дает стиль «сонмонтуно».

Сон — один из наиболее ранних стилей народной кубинской музыки, происходящий, как и многие другие, из Орьенте и известный уже во времена Войны за независимость. Традиционно сон исполнялся на трес (маленькой кубинской гитаре), маракасах и прочих перкуссионных инструментах, позже — также на гитаре и трубе. На основе сона зарождается во второй половине XX века сальса.

Сабино Пеньялвер — контрабасист, игравший в оркестре Чапоттина, мастер сона.

«Касино Эспаньол» — первое «Испанское казино» было открыто на Кубе в 1869 году. В 1914-м переехало во вновь построенный дворец на бульваре Прадо и представляло собой не только игорное заведение, но и своего рода клуб с библиотекой, баром, спортивным залом, залами для бильярда, домино и т. д.

«Фокса» — 39-этажный небоскреб в районе Ведадо, занимающий квартал между Семнадцатой и Девятнадцатой улицами и улицами М и Н. Строился в 1954–1956 годах и считался вторым по высоте (123 метра) бетонным сооружением в мире. По проекту на тридцати этажах располагались квартиры, а на девяти — учреждения: кинотеатр, телестудия, магазины и т. д.

Лицей «Сан-Алехандро» — лучшая художественная школа в Гаване, основана в 1818 году при открытой шестью годами ранее Академии изящных искусств «Сан-Алехандро». В школе «Сан-Алехандро» учились Вифредо Лам, Амелия Пелаес, Рене Портокарреро и другие известные кубинские художники XX века.

Энциклопедия «Эспаса» — крупнейшая испанская энциклопедия XX века, издается с 1905 года, насчитывает 70 основных томов (1905–1930), вместе с изданными позднее — 117.

Везалиева анатомш — «De humani corporis fabrica» («О строении человеческого тела», 1543) — один из основополагающих трудов в истории медицины, принадлежит Андреасу Везалию (1514–1564), фламандскому анатому, лейб-медику Карла V и Филиппа II.

«Жажда жизни» (1956) — фильм, снятый Джорджем Кьюкором и Винсентом Минелли по одноименному роману Ирвинга Стоуна, с Керком Дугласом в роли Ван Гога и Энтони Куинном в роли Гогена.

Конга — групповой танец, берущий начало в среде рабов; получил широкое распространение в 1930-е годы. Принцип исполнения отчасти напоминает «летку-енку».

«Самая прекрасная смуглянка, которую когда-либо видели человеческие глаза» — перефразированное высказывание Христофора Колумба о Кубе; ср. Пролог наст. изд.

Вероника Лейк (1922–1973) — американская актриса, прославившаяся ролями в фильмах «нуар» 1940-х годов и введшая в моду прическу «пикабу», закрывающую один глаз локонами.

Бонгосеро — музыкант, играющий на барабанах бонго.

Бились Кид… Или Билли Бился — обыгрывается имя Билли Кида (1859–1881) — знаменитого американского преступника, похитителя скота и убийцы. Персонажа, сыгравшего значительную роль в мифологизации американского Дикого Запада.

Шарль Гуно (1818–1893) — французский композитор.

Тимбалеро — ударник, играющий на тимбалес, род небольших барабанов. С другой стороны, этим же испанским словом обозначаются литавры, которые Гектор Берлиоз широко использовал в творчестве и на которых, по свидетельству Г. Гейне, играл на премьере своей «Фантастической симфонии».

Джин Келли (1912–1996) — американский актер, танцор и хореограф. Самая известная роль Келли — в мюзикле «Поющие под дождем» (1952).

Сид Чарисс (1922–2008) — американская актриса и танцовщица, партнерша Келли в «Поющих под дождем». В 1952 году ноги Чарисс были застрахованы на пять миллионов долларов.

Ньико Сакито (1901–1982) — кубинский композитор, певец и гитарист, исполнитель народных баллад и сонов-гуарача.

Бонго — по выражению крупнейшего кубинского этнографа и музыковеда Фернандо Ортиса, «самый ценный результат эволюции парных барабанов в афро-кубинской музыке». Получили распространение на волне популярности сона-монтуно начиная с 1920-х годов.

Пайла — род барабана, синоним ударных вообще.

Остров Пинос — крупный остров в 100 километрах к югу от Кубы, с 1978 года носит название Хувентуд.

Чори (иначе Эль Чори, настоящее имя — Сильвано Шуэг Эчеваррия, 1900–1974) — знаменитый кубинский музыкант, игравший в барах и кабаре на пляже Марианао. Первое же выступление недавно подавшегося из Сантьяго-де-Куба в столицу самоучки стало легендой: «Черный музыкант, который величал себя Чорисера, странного и таинственного вида — с красным платком и деревянным крестом на шее, — попросил несколько пивных бутылок, налил водой до разного уровня, расставил на столе, издал леденящий душу вопль, выпучил глаза, высунул язык и принялся палочками выбивать странные, потаенные звуки из вереницы бутылок, звучавших как ксилофон» (Рафаеэль Лам. «Чори, король тимбалес с пляжа Марианао», цит. по: http://www.granma.cu/ESPANOL/2007/septiembre/vier28/El-Chori-rey-del-timbal-en-la-Playa-de-Marianao.html). Голос Чори, по свидетельствам, был необыкновенного тембра, густой, глубокий и хриплый, будто доносился из сельвы, а манера выступлений — гротескной и непредсказуемой; кроме тимбалес и бутылок, Чори играл, к примеру, на клаксонах и сковородках. В разное время услышать его приезжали Э. Хемингуэй, Марлон Брандо, Эррол Флинн, Гэри Купер, Агустин Лара. Брандо, по легенде, предложил ему переехать в Голливуд и даже довез до аэропорта, но там Чори отошел «на минутку выпить кофе» и пропал: «Ни по воздуху, ни по воде никуда не поеду», — объявил он, оказавшись в своем баре. Несколько раньше Мигелито Вальдес устроил его на работу в первоклассное кабаре «Сан-Суси», где для выступлений его одели во фрак, но вскоре Чори не выдержал и вернулся в Марианао. Кроме того, Чори был известен тем, что, гуляя по городу, писал мелом на стенах свое имя, таким образом заявляя о себе. Вполне вероятно, что персонаж Звезда может соотноситься с фигурой Чори.

Дайкири — традиционный кубинский коктейль из белого рома, сока лимона или лайма, сахара и большого количества измельченного льда.

Фрэнк Бак (1883–1950) — американский охотник, собиратель диких животных, писатель, режиссер и актер. Совершил множество экспедиций, из которых привозил живых экзотических зверей и птиц; писал и снимал фильмы о своей работе.

Она пела болеро

Финеас Барнум (1810–1891) — американский шоумен, владелец знаменитого цирка и «шоу уродов».

Супруги Кюри — Пьер Кюри (1859–1906) и Мария Склодовская-Кюри (1867–1934) — французские физики, пионеры в исследовании радиоактивности, открывшие химические элементы радий и полоний.

Рине Леаль (род. в 1930) — крупнейший кубинский театровед, критик и режиссер, автор фундаментальных трудов по истории кубинского театра. Коллега Г. Кабреры Инфанте по работе в «Картелес», «Революсьон» и Кубинской синематеке.

Франэмилио (Франк Эмилио Флинн, 1921–2001) — кубинский джазовый пианист, в 1940–1950-е годы игравший в нескольких наиболее влиятельных оркестрах столицы, прежде всего в жанре «filin». В 1990-х годах обрел международную известность, выступал в Линкольн-центре в Нью-Йорке, преподавал в Калифорнийском университете. Полностью ослеп еще подростком.

Хуан Бланко (род. в 1919) — кубинский композитор, один из первых представителей электронной музыки на Кубе.

Ингрид Бергамо — ср. Ингрид Бергман (1915–1982) — одна из знаменитейших актрис Голливуда.

Джессе Фернандес (1925–1986) — кубинский фотограф и художник, эмигрировал вскоре после революции. Автор, в частности, знаменитых портретов многих латиноамериканских писателей.

Иннинг — часть бейсбольного матча, во время которой команды по одному разу играют в защите и нападении.

Годзилла — персонаж кинокартин, мультфильмов и комиксов гигантский ящер, появившийся как результат мутаций после ядерных бомбардировок Хиросимы и Нагасаки. Придуман в 1954 году Томоюки Танака. Ко времени действия романа вышли уже два фильма о Годзилле.

Нат Кинг Коул (1919–1965) — знаменитый американский джазовый музыкант и певец.

«…сутану ордена Обутых Кармелиток…» — орден Босых Кармелитов — монашеский орден, образовавшийся в XVI веке в рамках нищенствующего ордена кармелитов, что было связано с деятельностью испанских монахов и поэтов-мистиков святой Терезы Авильской и святого Хуана де ла Крус. Сутана кармелитов — темно-коричневого цвета.

Джон Хьюстон (1906–1987) — американский режиссер (около 50 картин), сценарист и актер. В 1956 году снял по роману Г. Мелвилла фильм «Моби Дик».

«…так же взглянула Мобидита на Грегори Ахава…» — в фильме Джона Хьюстона капитана Ахава сыграл Грегори Пек.

Луи Дагер (1787–1851) — французский художник и ученый, один из создателей фотографии (дагеротипии).

«Сьенфуегос» и, далее, «Санта-Исабель-де-Лас-Лахас» — знаменитые соны Бени Море, посвященные его, соответственно, «самому любимому городу» (как поется в этом соне) и родному городу. Сьенфуегос — крупный город на южном побережье Кубы; Санта-Исабель-де-Лас-Лахас — округ и городок в провинции Лас-Вильяс.

Жозеф Нисефор Ньепс (1765–1833) — французский исследователь, изобретатель фотографии.

Она пела болеро

Ласло Мохой-Надь (1895–1946) — венгерский художник-авангардист, теоретик фото- и киноискусства.

Эфеб — в древнегреческом обществе юноша, достигший возраста, когда он обретал все права гражданина (16 лет, в Афинах — 18).

Роландо Агило (прозвище — Русский, 1931–2007) — кубинский джазовый музыкант, трубач, руководивший в 1950-е годы собственным оркестром. Играл в оркестре «Тропиканы» на кубинском выступлении Ната Кинга Коула (см. выше).

«Подруги» (1955) — фильм Микеланджело Антониони, поставленный по роману Чезаре Павезе. Работая кинокритиком в журнале «Картелес», Кабрера Инфанте посвятил «Подругам» огромную восторженную статью.

Хулио Ромеро де Торрес (1874–1930) — испанский художник-реалист родом из Кордовы, известный прежде всего женскими портретами. Создал ставший классическим образ андалусийской красавицы.

Элена Бурке (1928–2002) — кубинская исполнительница болеро, в 1940-х годах начала работать на радио, затем выступала в одном квартете с Омарой Портуондо. В 1950-х годах сделала успешную сольную карьеру.

Ван Хефлин (1908–1971) — американский актер, обладатель премии «Оскар». Сыграл, в частности, в «Дороге на Санта-Фе».

Джерри Маллиган (1927–1996) — американский джазовый саксофонист, композитор и аранжировщик.

Рок Хадсон (1925–1985) — американский киноактер, выступавший прежде всего в амплуа героя-любовника.

Дорис Дэй (род. в 1924) — американская актриса и певица. В 1959 году сыграла с Роком Хадсоном в фильме «Разговор на подушке», положившем начало серии романтических комедий с остроумными, иногда рискованными диалогами. Фильм с Хадсоном и Дэй — почти что отдельный жанр в истории американского кино.

Константин Бакалейникофф (1898–1966) — американский композитор русского происхождения, автор музыки ко многим голливудским фильмам 1930-х-1950-х годов. Также известен его брат, композитор и дирижер Миша Бакалейникофф (1890–1960).

Натали Кальмус (1882–1965) — супруга Герберта Кальмуса, основателя компании «Техниколор», в течение долгого времени являвшейся монополистом в области цветного кино. Работала художественным консультантом по цвету на множестве картин.

ДОМ С ЗЕРКАЛАМИ

Пру — традиционный на востоке Кубы прохладительный напиток на основе ямайского перца, доминиканской сассапарели, определенного вида лианы и сахара, обладающий всяческими благотворными свойствами. Предположительно, рецепт пру был завезен к конце XVIII века эмигрантами с соседнего Гаити.

«…как в конце какой-нибудь техниколоровской цветной ленты…» — «Техниколор» (впервые применена в 1917 году) — система создания цветного изображения на кинопленке и название компании, запатентовавшей эту технологию (см. Натали Кальмус).

Маэстро Иннасио — см. выше, Игнасио Пиньеро.

Либераче (1919–1987) — американский пианист и шоумен, известный экстравагантным сценическим образом: кричащими костюмами, крупными украшениями и частой сменой цвета волос.

Анна Ливия Плюрабелль — персонаж романа Дж. Джойса «Поминки по Финнегану».

Мирча Элиаде (1907–1986) — румынский философ, религиовед, культуролог и писатель.

Шахматный аппарат доктора Мельцеля (1836) — очерк Эдгара По о механизме, известном как «Турок», изобретенном во второй половине XVIII века Вольфгангом фон Кемпеленом и привезенном в США в 1825 году Иоганном Непомуком Мельцелем (1772–1838). Аппарат якобы обладал способностью играть в шахматы, но впоследствии был разоблачен как фальшивка.

Доктор Джонсон Сэмюэль (1709–1784) — английский писатель, известный, в частности, афоризмами, действительно зачастую содержащими обращение «сэр».

«К востоку от рая» (1955) — фильм Элиа Казана по роману Джона Стейнбека с Джеймсом Дином и Джули Харрис в главных ролях.

Родриго де Триана (ок. 1469–1525) — вахтенный матрос каравеллы «Пинта» из экспедиции Колумба, первым заметивший берега Нового Света 12 октября 1492 года.

…на гуляньях 20 мая. — 20 мая 1902 года Куба обрела статус независимой республики. День независимости отмечался на острове до победы Кубинской революции в 1959 году.

Мариель — небольшой город и порт к западу от Гаваны. Позднее стал известен в связи с волной эмиграции 1980 года, когда именно он был открыт для ранее запрещенного выезда, в первую очередь на территорию США, в Майями.

Бриллиант Хоуп — один из самых известных драгоценных камней в мире, голубой алмаз в 44 карата, привезенный в 1642 году из Индии и проданный Людовику XIV. Назван по имени одного из владельцев, банкира Генри Хоупа. Камень якобы приносил несчастье всем, кто обладал им. Ныне хранится в Смитсоновском институте в Вашингтоне.

Энди Харди — персонаж шестнадцати полнометражных фильмов «Метро Голдвин Майер», выпущенных с 1937 по 1958 год и пользовавшихся огромной популярностью сентиментальных комедий из жизни среднего американского городка. Роль Энди Харди исполнял Микки Руни. Картина «Двойная жизнь Энди Харди» (1942) стала дебютом в кино пловчихи Эстер Уильямс (род. в 1921), ставшей звездой Голливуда.

Дэвид Найвен (1910–1983) — английский актер, долгие годы снимавшийся в Голливуде, в основном в ролях английских аристократов; обладатель премии «Оскар». Одна из известнейших ролей — Филеас Фогг в экранизации «Вокруг света за 80 дней» 1956 года.

Молл и Блум — имеются в виду персонажи «Улисса» Дж. Джойса.

Махатма Ганди (1869–1948) — индийский философ, идеолог национально-освободительного движения Индии, выступавший с позиций ненасильственного сопротивления.

«Дьявол Бвана» (1952) — приключенческий фильм об африканских львах-людоедах, ознаменовавший возвращение стереоскопического (трехмерного) кино на широкий экран.

Джейн Мэнсфилд (1933–1967) — американская актриса, игравшая в Голливуде и на Бродвее и многократно снимавшаяся для журнала «Плэйбой». Наряду с Мэрилин Монро, безусловный секс-символ 1950-х годов.

Ян Вермеер (Делфтский, 1632–1675) — голландский художник, портретист и мастер бытовой живописи.

«Канада Драй» — марка безалкогольных напитков, прежде всего имбирного пива.

Которро — один из районов Гаваны, удаленный от центра, разросшийся в конце 1950-х годов.

Волосы Фальмера — имеется в виду эпизод из «Песен Мальдорора» (1869) графа Лотреамона: «А было так: однажды друг остановил мою руку с кинжалом, которую я занес над грудью женщины, я же в гневе схватил его за волосы своей железной дланью и раскрутил, так, что его светлые кудри остались зажаты у меня в кулаке, а сам он, повинуясь центробежной силе, отлетел и со всего размаху врезался в могучий дуб… <…> В припадке буйного безумья, не разбирая дороги, помчался я, прижимая к груди кровавый комок, который с тех пор храню как драгоценную реликвию… а за мною бежали детишки… детишки и старухи, швыряли камни и вопили: „Вот волосы Фальмера!“» (Перевод Н. Мавлевич).

Пятый

Мирна Лой (1905–1993) — американская актриса, снимавшаяся в основном в 1930-е годы.

Грегори Пек (1916–2003) — знаменитый американский актер.

Она пела болеро

«Мне приснилось… явно „салао“…» — отсылка к повести Э. Хемингуэя «Старик и море»; салао — неудачник.

«Если сны разума порождают чудовищ, что порождают сны безумия?» — «Сон разума порождает чудовищ» — фабула известного одноименного офорта Франсиско Гойи из цикла «Капричос».

Полковник Себастьян Моран — персонаж рассказа А. Конан Дойля «Приключение в пустом доме», покушавшийся на Шерлока Холмса. Имеется в виду, вероятно, Эмси, человек влиятельный, как и Моран.

Джордж Сандерс (1906–1972) — английский киноактер, обладатель премии «Оскар» за лучшую мужскую роль второго плана в 1950 году: сыграл в фильме «Всё о Еве», хладнокровного театрального критика Эддисона Де Витта.

Эрих фон Штрогейм (1885–1957) — американский режиссер немого кино, сценарист и актер. Самый известный фильм — «Алчность» (1924). Играл зачастую отрицательных персонажей, например в фильме «Глупые жены».

Дэвид Гриффит (1875–1948) — американский режиссер, один из величайших деятелей немого кино, автор около двухсот картин, изобретатель классических приемов киномонтажа. Первый фильм — короткометражка «Приключения Долли» (1913) о девочке, похищенной цыганами. Вообще, блондинка у Гриффита — первая ипостась этого женского типажа в кино — воплощение невинности.

Кэри Грант (1904–1986) — знаменитый американский актер, много работавший, например, с Альфредом Хичкоком.

Кодекс Хейза (1930) — свод предписаний, определяющих этические нормы в американском кинематографе, принятый Ассоциацией производителей и прокатчиков фильмов и действовавший до 1967 года. В частности, запрещал показ на экране обнаженного тела.

Американский план — также средний, второй средний или «пасхальный». В кадр попадает туловище человека, но не ноги.

Грегор Замза — персонаж рассказа Ф. Кафки «Превращение».

«Вот так я, Ионеско Мальгре Луи, переспал с лысой шантатрис...» — намек на пьесу Э. Ионеско «Лысая певица» (1950).

Джеймс Бейли (1847–1906) — американский шоумен, совладелец цирка Финеаса Барнума.

Оливер Харди (1892–1957) — американский комик, участник дуэта «Лорел и Харди», выступавшего на эстраде и снимавшегося в кино с 1920-х годов.

Антомарки — доктор Франческо Антомарки (1780–1838), врач Наполеона в последние годы его жизни, проведший на острове Святой Елены вскрытие тела императора; впоследствии переехал в Сантьяго-де-Куба, где, предположительно, и умер и был похоронен. Сведений о больнице в Гаване, названной именем Антомарки, ненайдено.

Джин Харлоу (1911–1937) — американская актриса, кинозвезда и секс-символ 1930-х годов.

Макс Фактор (1877–1938) — американский бизнесмен, родился в Лодзе. Первый магазин косметических товаров открыл в Российской империи, в пригороде Москвы. В 1904 году эмигрировал в США, где начал производство париков из натуральных волос и продолжил косметический бизнес. В 1908 году перебрался в Голливуд и занялся разработкой специального киногрима, технологически отличающегося от театрального.

ГОСТИ

Крунеры — вокалисты-мужчины, исполнители баллад, придерживающиеся принципов свинговой фразировки и выступающие, как правило, в сопровождении биг-бэндов. Так называемая крунерская манера пения включила в себя многие элементы: традиции блюза, диксиленда, гавайской музыки, бродвейских мюзиклов, бельканто и итальянской оперы. Термин первоначально употреблялся в пейоративном значении, поэтому Фрэнк Синатра, к примеру, отрицал собственное и Бинга Кросби «крунерство».

Бинг Кросби (1906–1977) — американский певец и актер, зачинатель крунерской манеры исполнения, образец американского эстрадного певца, обладатель премии «Оскар». Карьера Кросби продлилась более полувека.

Слэпстик — ранний вид эксцентрической кинокомедии, основанный на приемах цирковой клоунады.

«Блонди» — популярные в 1930-x — 1950-е комиксы, радиопрограмма и телесериал. Заглавный персонаж — Блонди Бупадуп, ветреная девушка, проводящая время на танцплощадках, впоследствии примерная жена и мать служащего Дэгвуда Бампстеда.

Люсилль Болл (1911–1989) и Дези Арнас (1917–1986) — американские комедийные актеры (он — кубинского происхождения), ведущие крайне популярного телешоу «Я люблю Люси», шедшего на американском телевидении с 1951 по 1957 год (позднее — под другими названиями). Дези Арнас выступал в роли самого себя — кубинца, главы собственного оркестра, а Люсилль Болл, в действительности бывшая замужем за Арнасом, играла его жену-домохозяйку, интересующуюся шоу-бизнесом, но не очень талантливую. Персонаж Арнаса, работающий в ночном клубе, часто приводит в гости понравившихся ему новых знакомых — музыкантов и т. п. Многие американские и кубинские артисты и музыканты выступали в том или ином эпизоде фильма.

«Торговец Хорн» (фильм известен у нас как «Рожок торговца», хотя повествует об искателе приключений по фамилии Хорн и прозвищу Торговец; 1929) — первый голливудский фильм, снимавшийся в Африке; Эдвина Бут (1904–1991), актриса, игравшая в этом фильме роль «белой богини», пропавшей дочери миссионера, ставшей божеством в африканском племени, с детства отличалась слабым здоровьям. Условия съемок, непростые для всей группы, особенно тяжело отразились на физическом состоянии Бут, плохо переносившей солнце. Она должна была носить костюм из обезьяньей шерсти и сниматься босой. В итоге она заразилась некоей тропической болезнью, в результате чего в 1932 году вынуждена была уйти из кинематографа и провести несколько лет исключительно в затемненных помещениях. Бут подала в суд на «Метро Голдвин Майер» и получила компенсацию для лечения в клиниках тропической медицины в Европе. Вместе с Бут в «Торговце Хорне» исполняли роли известные актеры немого кино Гарри Кэрри (1878–1947) и Ренальдо Данкан (1904–1980).

Habanicos — искаженное испанское «abanicos» — «веера».

Джесси Оуэнс (1913–1980) — американский легкоатлет, международную известность обрел на Олимпийских играх 1936 года в Берлине, где завоевал 4 золотые медали.

Эпифиты — растения, использующие другие растения в качестве опоры (в отличие от паразитов, питающихся соками дерева-хозяина). Эпифитый образ жизни свойствен, например, многим видам орхидей.

Очарованные острова — под этим названием известны Галапагосские острова; «Энкантадас, или Очарованные острова» (1854) — сборник набросков Г. Мелвилла, важного для «Трех грустных тигров» автора.

…Вергилий ночного Ада… — в «Божественной комедии» Вергилий — проводник Данте.

Джон Миллингтон Синг (1871–1909) — ирландский драматург, также автор книги очерков «Аранские острова». Мистер Кэмпбелл, таким образом, выстраивает ряд аналогий с авторами книг об островах.

Лотарио — персонаж романа Шарля Нодье «Жан Сбогар» (1818), неотразимый и таинственный мужчина.

Доктор Панглосс — персонаж «Кандида» Вольтера, выразитель идеи о том, что мы живем в «лучшем из миров», по ходу действия попавший в рабство, но спасенный и не потерявший оптимизма.

Саванна — город в штате Джорджия упоминается, по-видимому, в связи с судом Линча как явлением, исторически характерным скорее для Юга США.

Даг Хаммаршельд (1905–1961) — с 1953 по 1961 годы Генеральный секретарь ООН; лауреат Нобелевский премии Мира 1961 года.

Мапанаре — иначе мартиникский ботропс (род: копьеголовые змеи), обитает на Антильских островах и Панамском перешейке, достигает двух метров в длину.

«Пепита и Лоренсо» — под этим названием комикс о Блонди выходил в Латинской Америке.

«Каса Марина» — один из самых дорогих и престижных борделей в батистовской Гаване, который содержала некая испанка по имени Марина.

Колон — район в Старой Гаване, к востоку от бульвара Прадо, до революции известный публичными домами.

ГОЛОВОЛОМКА

Бустрофаннимен — от названия комиксов «Фаннимен» (первый выпуск —1948), пародирующих «Супермена»: главный герой, рыжий комедийный телеактер Ларри Дэвис по настоянию своего агента берется за роль «супергероя» и оказывается вынужден распутывать настоящее уголовное дело, до последнего момента думая, что играет.

Сабре Маррокин Хосе (1909–1995) — мексиканский композитор.

Бустрофонбраун — от имени Вернера фон Брауна (1912–1977) — американского и немецкого ученого, конструктора ракетно-космической техники.

«Розовые башмачки» — стихотворение Хосе Марти (1853–1895), кубинского писателя, философа, публициста, одного из лидеров движения за независимость Кубы от Испании, безусловного духовного ориентира нации, а также классика кубинской литературы для детей. Было опубликовано в выпускаемом Марти детском журнале «Золотой век» (1889). Первые две строфы, цитируемые Бустрофедоном, звучат так:

Море под солнцем грохочет гулко,

С песка подымается пар,

Выходит малышка Пилар,

В шляпке с пером на прогулку.

Папа целует дочку:

«Ступай, погуляй, родная,

вдоль белопенного края

по шелковому песочку».

Кофейная кантата — написана Иоганном Себастьяном Бахом между 1732-м и 1734 годом.

Астурийский центр (1927) — здание напротив Галисийского центра в Старой Гаване, с другой стороны центрального парка. Выстроено по заказу одноименной организации, аналогичной по функции Галисийскому центру, объединявшей эмигрантов из Астурии. Сегодня в здании Астурийского Центра размещается часть коллекции Национального музея изящных искусств (европейское искусство и латиноамериканское континетальное искусство колониального периода).

Пифагорейское число — согласно пифагорейскому учению, в основе мира лежат числа (натуральные). При этом пифагорейцы понимали число не просто как набор единиц, а как некие структуры, которые можно изобразить, выкладывая камешками, в форме определенных фигур. Арифметика пифагорейцев была поэтому тесно связана с геометрией: они выделяли классы чисел, имеющих одну и ту же форму, а именно: треугольные, квадратные, пятиугольные и так далее.

Платоновское число — число, по Платону, — идеальная сущность, имеющая совершенно иной статус, чем геометрическая фигура.

Алкмеоническое число — по-видимому, имеется в виду философ-пифагореец и медик Алкмеон Кротонский (V век до н. э.), дуалист.

Свитки Мертвого моря (Кумранские рукописи) — свод рукописей, обнаруженных в основном в пещерах на северо-западном берегу Мертвого моря (первые — в 1947 году), датируемых III–I веками до н. э. и содержащих библейские и апокрифические тексты. По ряду причин имеют огромное значение для исследования истории иудаизма и христианства.

«Нет мира под оливами» (1950) — фильм Джузеппе Де Сантиса с Рафом Валлоне в главной роли, считается одной из важнейших картин итальянского неореализма.

Словарь Королевской академии — имеется в виду Королевская академия испанского языка.

Лунфардо — социолект, возникший в Буэнос-Айресе и Монтевидео во второй половине XIX века и бытовавший всю первую половину XX века. Появление лунфардо связано прежде всего с массовой иммиграцией итальянцев в Аргентину и Уругвай и соответствующими языковыми влияниями. Одной из особенностей лунфардо является перестановка слогов в словах («feca con chele» вместо «café con leche» (кофе с молоком) и т. п.), что может подтверждать версию возникновения лунфардо как «тайного языка» заключенных.

Дунс Кот — от имени Дунса Скота (1266–1308) — английского теолога, одного из самых знаменитых схоластов средневековья.

Граф Оргасм — имеется в виду Гонсало Руис де Толедо, граф Оргас (7-1312) — испанский дворянин из Толедо, отличавшийся благочестием. Его похороны, на которые, по легенде, явились святой Стефан и блаженный Августин, изображены на картине Эль Греко «Погребение графа Оргаса» (1586–1588).

Тиэсэлий — имеется в виду T. С. Элиот (1888–1965) — англо-американский поэт-модернист, лауреат Нобелевской премии (1948).

Томас де Закинься — имеется в виду Томас де Квинси (1785–1859) — английский писатель, автор «Исповеди английского курильщика опиума» (1822).

Жорж Врак (1882–1963) — имеется в виду французский художник-кубист.

Роман о Дафнисе и Клее — имеется в виду «Дафнис и Хлоя» — буколический роман древнегреческого писателя Лонга (II век н. э.).

Идо, нео, бейсик-инглиш — искусственные языки: идо создан в 1907 году как вариант эсперанто; нео, также язык европейского типа, — в 1937 году; бейсик-инглиш — в 1925 году.

Лингва франка — язык межэтнического общения в определенной сфере деятельности.

Доктор Швейцер Альберт (1875–1965) — немецкий философ, теолог, врач. В 1913 году в африканском селении Ламбарене (Габон) основал лечебницу, о которой заботился всю оставшуюся жизнь.

Афазия — полная или частичная утрата речи, обусловленная локальными поражениями головного мозга.

Дисфазия — общее название нарушений речи любого происхождения.

Эхолалия — неконтролируемое автоматическое повторение слов, услышанных в чужой речи.

Мимоцен — ср. Миоцен — одна из эпох третичного периода геологической истории Земли.

Адольфо Салазарь — правильно: Салазар (1890–1958) — испанский композитор и музыковед.

Аффидавит — письменное показание или заявление, даваемое под присягой.

СМЕРТЬ ТРОЦКОГО, ОПИСАННАЯ НЕСКОЛЬКИМИ КУБИНСКИМИ ПИСАТЕЛЯМИ

Смерть Троцкого... — Л. Троцкий был убит 20 августа 1940 года в Мексике агентом НКВД, испанским коммунистом Рамоном Меркадером (1914–1978). Меркадер (под именем Жак Морнар) втерся в доверие к Троцкому и был вхож в его дом. Орудием убийства послужил ледоруб (альпийская кирка). Мать убийцы, Каридад (уменьшительное Кача) Меркадер, была по происхождению кубинкой из Сантьяго-де-Куба.

«Розовые топорки»

«Розовые топорки» — см. выше, «Розовые башмачки». Начало текста перекликается с началом эссе «Три героя», также опубликованного в журнале «Золотой век», где странник по приезде в Каракас первым делом направляется к статуе Симона Боливара.

«Завещательная раскроенного»

Хосе Лесама Лима (1910–1976) — кубинский писатель, поэт, романист, эссеист, теоретик кубинского необарокко, лидер поэтической группы «Орихенес» (1946–1954), автор одного из важнейших романов кубинской литературы — «Рай» (1966).

«Завещательная раскроенного» — название главы пародирует стихотворение Лесамы Лимы «Завещательная перекрестий» из сборника «Даритель» (1960).

Край-безоблачной-ясности-воздуха… — ср. название романа Карлоса Фуентеса «Край безоблачной ясности» (1958). Парафраз, таким образом, относится к Мексике. Как известно, уровень загрязнения воздуха в Мехико крайне высок, из-за чего над городом стоит постоянный смог.

Принкипо — остров в Мраморном море (территория Турции), где Троцкий с 1929 по 1933 годы проживал в изгнании.

Valpurgis Nach — искаж. «Walpurgis Nacht» — «Вальпургиева ночь» (нем.).

Лекумберри — имеется в виду дворец Лекумберри — с 1900-го по 1976 год — городская тюрьма Мехико, где в течение двадцати лет отбывал наказание Рамон Меркадер.

Strung-und-Dran — искаж. «Sturm und Drang» — «Буря и натиск» (нем.).

Иоанн Паннонский и Аврелиан — персонажи рассказа X. Л. Борхеса «Богословы».

«Я словно одержимый, пронзенный мягким топором…» — автор заимствует фразу из сборника эссе Лесамы Лимы «Писано в Гаване» (1958), а именно из речи Лесамы в честь кубинского композитора Хулиана Орбона. Цитируя вне связи с пародиями, Кабрера Инфанте рассматривает эту формулу как типично барочную, «темную» метафору, указывающую на гомосексуализм Лесамы.

Вечер убийц

Вирхилио Пиньера (1912–1979) — кубинский писатель, поэт, драматург, публицист и переводчик.

«Вечер убийц» — название главы связано с заглавием пьесы кубинского драматурга Хосе Трианы «Ночь убийц» (1965), подвергшейся критике революционного правительства, как, впоследствии, и творчество упоминающегося в главе Антона Арруфата и самого Пиньеры.

Пепе Родригес Фео — имеется в виду Хосе Родригес Фео, кубинский поэт, один из основателей группы «Орихенес» и соратник Пиньеры по журналу «Циклон».

Quolibet — шуточка (фр.).

Индисиме испивает москуву, которую посвящает ему большевикуа

Лидия Кабрера (1899–1991) — крупнейший кубинский антрополог, этнограф, писатель; ученица Фернандо Ортиса, автор ряда фундаментальных трудов по афро-кубинской культуре. Текст Кабреры Инфанте опирается, в частности, на некоторые фрагменты вступления ее книги «El monte: igbo finda, ewe orisha, wititi nfinda (Notas sobre las religiones, la magia, las supersticiones y el folklore de los negros criollos y del pueblo de Cuba)» — «Чаща (Заметки о верованиях, магии, суевериях и фольклоре негров-креолов и народа Кубы)», 1954.

Индисиме — в верованиях тайного общества Абакуа — вновь посвященный.

Одеяние тех, кто «поступил в услужение» к одному из «святых»… — правило для вновь посвященных носить белое примерно в течение года относится скорее к обычаям культуры йоруба (лукуми), к которой восходит современная кубинская сантерия, чем к культуре карабали, дающей впоследствии Абакуа. В словаре, завершающем главу, есть ссылки и на третью из трех африканских культур, закрепившихся на Кубе, — баконго.

А ну, держите Морнара!

Лино Новас Кальво (1903–1983) — кубинский писатель галисийского происхождения, переводчик произведений У Фолкнера и Э. Хемингуэя. Перевод повести «Старик и море», неоднократно упоминаемый в тексте романа Кабреры Инфанте, был авторизован Хемингуэем.

«А ну, держите Морнара!» — Ср. название рассказа Новаса Кальво «А ну, держите его!», оттуда же заимствуется синтаксис первых абзацев главы. Структура сбитого драматичного монолога, характерная для рассказов Новаса Кальво, воспринималась современниками как перенесение на кубинскую почву повествовательных техник американской литературы, в чем Кабрера Инфанте видел одну из наибольших заслуг этого автора.

Луйяно, Лаутон — отдаленные, южные районы Гаваны.

Причал Мачина (грузовой причал) — часть порта Гаваны, кроме всего прочего, служащая местом действия в начале романа Э. Хемингуэя «Иметь и не иметь».

Девятая луна — название рассказа Новаса Кальво.

Ralenti — замедление (фр.).

Тамария, Рамон Йендия, Ангусола, Софонзиба — персонажи рассказов Новаса Кальво.

Поганя

Алехо Карпентьер (1904–1980) — крупнейший кубинский романист, теоретик литературы, музыковед.

«Поганя» — структура и стиль главы пародирует главным образом повесть Карпентьера «Погоня» (1958).

Pavane pour une infante défuncte — «Павана на смерть инфанты», фортепианная пьеса М. Равеля (1899). По замыслу Карпентьера действие «Погони» длится ровно сорок шесть минут — столько, сколько звучит в оркестровом исполнении «Героическая симфония Бетховена». В 1979 году Кабрера Инфанте опубликует автобиографический роман «Гавана на смерть Инфанте».

«L’importanza del mio compito non me impede di fare molti sbagli…» — неопознанная цитата, буквально: «Важность моей задачи не мешает мне совершать множества ошибок…» (итал.); в дальнейшем цитируется Песнь Третья «Ада» из «Божественной комедии» Данте:

Я, прочитав над входом, в вышине,

Такие знаки сумрачного цвета,

Сказал: «Учитель, смысл их страшен мне».

<…>

«Здесь нужно, чтоб душа была тверда;

Здесь страх не должен подавать совета.

Я обещал, что мы придем туда,

Где ты увидишь, как томятся тени,

Свет разума утратив навсегда».

<…>

«Я увожу к отверженным селеньям… оставьте…»

(Перевод М. Лозинского).

«Avis au traducteur: Monsieur, Vous pouvez traduire le titre — „Chasse au Vieil Homme“, S.V.P. — L’Auteur» — «Примечание для переводчика: Месье, Вы можете переводить заглавие как „Охота на старика“, прошу Вас. Автор» (фр.).

Мелизм — мелодическое украшение звука, не меняющее темпа и ритмического рисунка мелодии.

Терменвокс — музыкальный инструмент, созданный в 1919 году русским изобретателем Львом Терменом.

Ритурнель — инструментальное вступление, интермедия или завершающий раздел музыкального произведения.

Полента — итальянское блюдо из кукурузной муки, род каши.

Тайюйо — «родственник» мексиканских тамалес, рулетик из мелко нарубленной кукурузы, завернутый в кукурузный же лист, обычно с начинкой из свиного фарша.

Terza rima — терцина (ит.).

Донато Браманте (1444–1514) — итальянский архитектор, автор ряда построек в Милане, Риме и Ватикане.

Витрувий (I век до н. э.) — римский архитектор, автор трактата «Десять книг об архитектуре».

Хуан де Эррера (1530–1597) — испанский архитектор, создатель стиля «неукрашенного» ренессансного зодчества, или собственно «эрререско».

Хосе Чурригера (1665–1725) — испанский архитектор и скульптор позднего барокко (известны также работы его братьев Альберто и Хоакина Чурригеры). По его имени назван стиль «чурригереско», распространившийся в колониальной архитектуре Латинской Америки под названием «мексиканское барокко».

Букраний — выпуклое лепное украшение в виде бычьего черепа в гирлянде из листьев.

Марсель Брюер (1902–1981) — венгерский архитектор и дизайнер мебели, модернист; учился и преподавал в школе Баухауз, входил в одноименное художественное объединение.

Принцесса Эболи (1540–1592) — дочь вице-короля Перу, вдова испанского вельможи принца Эболи, предположительно, любовница Филиппа II, персонаж драматической поэмы И. Шиллера «Дон Карлос, инфант испанский» (1783–1787) и оперы Дж. Верди «Дон Карлос» (1867). В юности потеряла глаз во время урока фехтования.

Висенте Но Л’Олонэ — известен как Жан-Франсуа Но Л’Олонэ (1630–1671) — флибустьер, отличавшийся безрассудной отвагой и жестокостью, первый пират, которому удалось взять штурмом крепость на суше.

Ихневмон — род перепончатокрылых насекомых, семейство наездников.

Syndrome d’Honoré — синдром Стендаля — психосоматическое расстройство, характеризующееся частым сердцебиением, головокружением и галлюцинациями, проявляющееся, когда человек находится в зоне воздействия искусства или в месте сосредоточения большого числа объектов искусства.

Элегия в память о Жаке Морнаре (в небе Лекумберри)

Николас Гильен (1902–1989) — кубинский поэт, представитель литературного течения «негризм», убежденный коммунист, лауреат Международной ленинской премии (1954). Приверженность Гильена идеям марксизма-ленинизма отражается в пародии Кабреры Инфанте, в частности, присутствием многочисленных персонажей — советских партийных деятелей.

«Элегия в память о Жаке Морнаре» — ср. «Элегия в память о Жаке Румене» в цикле элегий у Гильена, первая строфа, например (перевод С. Гончаренко):

Как он пел и как пылал!

Сердце этого поэта

было из брони и света:

мирный штиль и яркий шквал.

Шел я как-то по дороге, на дороге смерть я встретил! — Из первой строфы одноименного стихотворения из сборника «Собранье сонов» (1947). Перевод М. Ваксмахера.

Блас Рока (1908–1987) — один из старейших деятелей кубинского коммунизма. С середины 1930-х годов являлся генеральным секретарем Коммунистической партии Кубы, впоследствии — Социалистической народной партии. После революции занимал ряд руководящих постов в социалистическом правительстве.

Жак Дюкло (1896–1975) — французский политический деятель, один из руководителей французской Коммунистической партии.

Шанго — в мифологии йоруба и восходящих к ней кубинских синкретических верованиях (сантерии) бог (ориша) грома и молнии, справедливости, мужественности, танца и огня. В католицизме Шанго соответствует святая Варвара.

Йемайя — там же, богиня моря, соленых вод. Отождествляется со Святой Девой из Реглы.

Исаак Дойчер (1907–1967) — выдающийся историк и публицист, биограф Л. Троцкого.

Хулиан Горкин (1901–1987) — испанский коммунист, писатель, в годы Гражданской войны руководитель Рабочей партии Марксистского единства, после поражения республиканцев эмигрировал в Мексику.

Леон Мишель Гамбетта (1838–1882) — французский политический деятель, республиканец.

Плачь по папаше Монтеро! — У Гильена есть стихотворение «У гроба Монтеро» (сборник «Сонгоро Косонго», 1931). В тексте Г. Кабреры Инфанте воспроизводится структура народной румбы «Бдение по папаше Монтеро», которой и вдохновлялся Гильен.

«О если бы Троцкого тугая плоть…» — ср. «О если бы моя тугая плоть…» («Гамлет», акт I, сцена 2; перевод Б. Пастернака).

Мальтус Томас Роберт (1766–1834) — английский демограф и экономист, автор теории, согласно которой неконтролируемый рост народонаселения должен привести к голоду на Земле.

Венабенте — имеется в виду Хасинто Бенавенте (1866–1954) — испанский драматург, лауреат Нобелевской премии (1922).

«Если бы у всего троцкизма была только одна голова!» — Ср. высказывание Калигулы «Если бы у всего Рима была одна голова…!»

«Мое генсекство за коня бледного!» — искаженная цитата из шекспировского «Ричарда III».

«Свобода, сколько песен вершится во имя твое!» — искаженная цитата деятельницы Французской революции, республиканки, жирондистки мадам Ролан: «Свобода, сколько преступлений вершится во имя твое!»

Рине Леаль — выдающийся кубинский театровед.

«Орихенес» (1954–1966) — поэтическое объединение, созданное X. Лесамой Лимой и X. Родригесом Фео.

НЕКОТОРЫЕ ПРОЯВЛЕНИЯ

Хосе Рауль Капабланка (1888–1942) — знаменитый кубинский шахматист, третий чемпион мира.

Стипль-чез — скачки по пересеченной местности.

Эдди Аркаро (1916–1997) — выдающийся американский жокей.

Граучо Маркс (1890–1977), Харпо Маркс (1888–1964) — американские комедийные актеры, двое из квинтета братьев Маркс.

Тин Тан (Херман Вальдес, 1915–1973) — мексиканский комедийный актер.

Дик Трэйси — герой одноименных комиксов (1931–1977), детектив.

Сапатистские усищи — имеется в виду Эмилиано Сапата (1879–1919), лидер Мексиканской революции.

С. Дж. Перельман (1904–1979) — американский писатель-юморист.

И/ИЛИМЕНА

В комментариях к этой части текста мы приводим лишь имена тех персонажей или исторических лиц, которых удалось идентифицировать или «расшифровать», если аллюзия (например, «суперменский») не является очевидной.

Алисия Маркова (Лилиан Алисия Маркс, 1910–2004) — английская балерина. Фамилия «русифицирована» С. Дягилевым, у которого Маркова танцевала в «Русских балетах».

Диз Антраша — десять антраша (фр.).

Вацлав Вишинский — Вацлав Нижинский + Виши.

Андрей Вышинский (1883–1954) — советский государственный деятель, прокурор СССР.

Маркс Платофф — в 1939 и 1941 годах на Кубе выступал казачий хор имени атамана М. Платова.

«Ла Стампа» — итальянская газета.

Алисия Алонсо (род. в 1920) — кубинская балерина, воспитанница русской балетной школы, выступала в Советском Союзе, работала в Большом и Кировском театрах. Сегодня руководит Кубинским национальным балетом.

Ussrланова — USSR (СССР) + Галина Уланова.

Рут де Лукин-Гласс — англ. through the looking-glass — в Зазеркалье.

Сифилида — ср. «Сильфида».

Джэк Фрамбуаз — фр. «framboise» — «малина».

Сью-Энн Лэйк — ср. Swan Lake — «Лебединое озеро».

Фрэ д’Астер — Фред Астер + frais, фр. свежий.

Пассионария — прозвище Долорес Ибаррури (1895–1989), лидера испанских коммунистов.

Ги д’Юмор — ср. Ги Дебор (1931–1994) — французский философ.

Джо Лимонад — ср. чехословацкий фильм «Лимонадный Джо» (1964).

Джеймс Какни — ср. Джеймс Кэгни (1899–1986) — американский актер, отличавшийся разнообразием ролей, но ставший известным в основном благодаря амплуа «крутого парня» (tough guy).

Леа Коппелия — «Коппелия» — комический балет Л. Делиба (1870), неоднократно ставившийся на Кубе, а также название огромного кафе-мороженого на Рампе, открывшегося в 1966 году.

Роджерс & Харт — Ричард Роджерс (1902–1979) и Лоренс Харт (1895–1943) — американский дуэт композиторов-песенников.

Роджерс & Хэммерстайн — Оскар Хэммерстайн (1895–1960) — еще один соавтор Ричарда Роджерса, с которым они написали музыку, например, к фильмам «Оклахома!» и «Звуки музыки».

Роджерс & Триггер — Рой Роджерс (1911–1998) — американский певец и актер, звезда одноименного радио- и телешоу, крайне популярного в 1950-е годы; Триггер — конь, выступавший в этом шоу.

Винсент Йехумэн — ср. йеху у Дж. Свифта. Возможно, связано с Джоном Винсентом (1902–1977), американским композитором и дирижером.

Джордж Геррсвинг — Джордж Гершвин + свинг.

Гол Портер! — Коул Портер (1891–1964), известный американский композитор.

Дмитрий Пампкин — ср. Димитри Темкин (1894–1979) — американский композитор, обладатель «Оскара» за музыку к фильму «Старик и море» (1959); pumpkin — англ. тыква.

Джером Керн Джером — Джером Керн (1885–1945) — американский композитор + Джером К. Джером (1859–1927), английский писатель.

Лернер & Леве — Алан Джей Лернер, поэт (1918–1986) и Фредерик Леве — композитор (1901–1988), авторы мюзиклов («Моя прекрасная леди» и др.).

Леопольд & Лоеб — Натан Леопольд (1904–1971) и Ричард Лоеб (1905–1936) — студенты Чикагского университета, убившие в 1924 году 14-летнего мальчика, поскольку начитались Ницше и считали себя «сверхлюдьми», способными на «идеальное преступление».

Розенкранц & Гильденстерн — персонажи «Гамлета».

Тинкерс & Эверс (& Чэнс) — Джо Тинкерс, Джонни Эверс, Фрэнк Чэнс — игроки бейсбольной команды «Чикаго Кабс», прославленные в стихотворении Фр. Пирса Адамса, составляющего часть бейсбольного фольклора всех времен.

РСА Виктор Герберт — «РСА Виктор» — компания и звукозаписывающая студия, образованная в 1929 году слиянием Американской радиокорпорации (RCA) и «Виктор Токин Машин кампани»; Виктор Герберт (1859–1924) — виолончелист, дирижер, композитор.

Ирвинг Зап Берлин — Ирвинг Берлин (1888–1989) — американский композитор и поэт-песенник + Западный Берлин.

Тамбла Мотаун — «Тамла Мотаун» — влиятельная студия грамзаписи, образованная в 1959 году в Детройте и специализировавшаяся на музыке соул.

Иван Солсбери — ср. Иоанн Солсберийский (1115–1180) — англо-французский богослов, писатель, схоласт.

Оуен О. Сезами — ср. Open, Sesame! то есть «Сезам, откройся!» (англ.).

Колми Измаил — «Зовите меня Измаил» — первое предложение первой главы романа Г. Мелвилла «Моби Дик» (перевод И. Бернштейн).

Фэй Сэлэри — созвучно англ. fair salary — «достойное жалованье».

Ричард Моби — Моби Дик.

С. С. Пекод — «Пекод» — корабль капитана Ахава из «Моби Дика».

Зинок Элейский — ср. Зенон Элейский (490–430 год до н. э.) — древнегреческий философ, известный своими апориями.

Эмпинокл Гребенейский — ср. Эмпедокл Акрагантский (490–430 г. до н. э.) — древнегреческий философ и врач.

Людвиг Оффенбах — Жак Оффенбах (1819–1880) — французский композитор + Людвиг Фейербах (1804–1872) — немецкий философ.

Люфтваффе Фойер-Банг — нем. удар ВВС.

Тэйн Ф. Глэмис — англ. Гламисский тан, то есть Макбет.

Жозе Бальзаме де Сенека — Джузеппе Бальзамо, псевдоним графа Калиостро (1743–1792; у А. Дюма в романе «Записки врача» — Жозеф Бальзамо), итальянский мистик и чародей + Сенека (ок. 4-65), римский философ.

Мартин Борман (1900–1945) — политический деятель фашистской Германии.

Бл Ансельм — ср. св. Ансельм Кентерберийский (1030–1109) — средневековый философ, богослов.

Алкомеон из Кротона — Алкмеон Кротонский (V век до н. э.) — древнегреческий философ.

Метро д’Ор Хиосский — Метродор Хиосский (IV век до н. э.) — древнегреческий философ-скептик. Фр. «золотое метро».

Кратин (520–423 годы до н. э.) — афинский комедиограф.

Плотин (204/205-269/270) — древнегреческий философ, основоположник неоплатонизма.

Джордано Брюле — ср. Джордано Бруно (1548–1600) — итальянский философ, сожжен как еретик. Брюле — фр. сожженный.

Де Ле Карнеги — ср. Дэйл Карнеги (1888–1955) — американский психолог и писатель.

Виктор Матуре (1913–1999) — американский киноактер.

Мартин Хонеггер — ср. Мартин Хайдеггер (1889–1976) — немецкий философ + Артур Хонеггер (Артюр Онеггер, 1892–1955), швейцарско-французский композитор.

Дес Картер — ср. Рене Декарт (1596–1650) — французский математик, физик и философ.

Ален Делониус — ср. Ален Делон (род. в 1935) — французский актер. Обыгрывается традиция латинизированных форм имен средневековых философов (Декарт — Картезиус и т. п.).

Ортега-унд-Гассет — Хосе Ортега-и-Гассет (1883–1955) — испанский философ, выпускник немецких университетов, испытавший сильное влияние неокантианства.

Унамонос — Мигель же Унамуно (1864–1936) — испанский философ и писатель. Также может быть связано с уроборосом — распространенным в мифологии символом: змеей, кусающей собственный хвост.

Карло Джезуальдо да Веноза (1566–1623) — итальянский композитор.

Пармеджанни — ср. Бернар Пармеджани (род. в 1927) — французский композитор.

Уонтер Пистол — ср. Уолтер Пистон (1894–1976) — американский композитор и музыковед.

Мачо Виллалобок — ср. Эйтор Вилла-Лобос (1887–1959) — бразильский композитор.

Мицва Бревис — ср. мисса бревис (лат. краткая месса) — жанр духовной полифонической музыки + Бар Мицва — в иудаизме: достижение мальчиком совершеннолетия и соответствующее празднество.

Артур Блисс (1891–1975) — английский композитор.

Ефрем Кимвалист — ср. Ефрем Цимбалист (1889–1985) — американский скрипач и композитор, выходец из России.

Де Тартини (создатель буре) — ср. Джузеппе Тартини (1692–1770), итальянский скрипач и композитор; бурре — старинный народный французский танец.

Аарон Коплянд — ср. Аарон Копленд (1900–1990) — американский композитор.

Карл Альбрехтбергер — ср. Карл Альбрехт (1836–1893), немецкий композитор, виолончелист, дирижер; Иоганн Георг Альбрехтсбергер (1736–1809) — австрийский композитор, теоретикконтрапунктист.

Барбра Целарем — ср. Barbara Celarent — два первых имени из мнемонического списка имен, придуманного средневековыми логиками для обозначения правильных модусов фигур простого категорического силлогизма.

Лоуренс Аварийный — ср. Лоуренс Аравийский (Томас Эдвард Лоуренс, 1888–1935) — британский писатель, археолог, военный; погиб в автокатастрофе.

Арриго Които — ср. Арриго Бойто (1842–1918) — итальянский композитор и поэт, автор либретто к некоторым операм Верди.

Дэнса — ср. Луиджи Денца (1846–1922) — итальянский композитор.

К. Бакалейникофф — см. выше.

Омфала Прялк — «Прялка Омфалы» (1869) — симфоническая поэма К. Сен-Санса.

Деа Цауберфлоте — «Die Zauberflote» — «Волшебная флейта» (1791), опера Моцарта.

Руджеро Левоконь — ср. Руджеро Леонкавалло (1857–1919) — итальянский композитор.

Арам Кача (Каридад) Турян — Кача — уменьшительная форма женского имени Каридад (например, Кача Меркадер).

Сэм Луис Блюз — «Сент-Луис Блюз» — направление в блюзовой музыке, а также одна из знаменитейших блюзовых композиций, сочиненная Уильямом Кристофером Хэнди в 1920-х годах. Самая известная версия 1950-х годов принадлежит Луи Армстронгу.

Дарии Мило — ср. Дали и Миро (Жоан Миро, 1893–1983, каталонский художник). Darii — третье из мнемонического списка имен, придуманного средневековыми логиками для обозначения правильных модусов фигур простого категорического силлогизма.

Эль Гротто — ср. Джотто.

Пикаббио — ср. Франсис Пикабиа (1879–1953) — французский художник-сюрреалист кубинского происхождения.

Поль Гокуинн — см. «Жажда жизни».

Эдга — ср. Эдгар Дега.

Миссарро — ср. Камиль Писсарро.

Пурильо — ср. Эстебан Мурильо.

Уччильо — ср. Паоло Уччелло (1397–1475) — итальянский художник раннего Возрождения, один из создателей научной теории перспективы.

Ленин Рифенсталин — Ленин + Лени Рифеншталь + Сталин.

Винсент Бон Гог — Ван Гог + бонго (см. выше).

Софонизба Ангушола — ср. Софонисба Ангиссола (1532–1625) — итальянская художница, первая известная художница эпохи Возрождения, долгое время работала в Испании, при дворе Филиппа II.

Джойя — ср. Гойя.

Менаша Труа — ср. фр. любовь втроем.

Фело Бергаса (1914–1969) — кубинский пианист и композитор. С 1951-го по 1958 год играл в дуэте с мексиканским пианистом Хуаном Бруно Таррасой. Кроме того, Bergaza созвучно испанскому (прежде всего мексиканский вариант) vergaza, то есть «огромный член».

Кука Вальенте — в венесуэльском варианте cuca — женские гениталии: храбрая п…

Конча Эспина (1869–1955) — испанская писательница. В Аргентине и Уругвае «concha» — синоним венес. cuca.

Чао Пинь-га — в кубинском варианте испанского языка pinga — пенис.

Конча Пикер (1908–1990) — испанская певица и актриса.

Мэр д’Алор — созвучно merde alors, полисемантическому французскому ругательству.

Э. Лекок-Тизер — созвучно англ. cock teaser — дразнилка, динамщица. Именно в этом значении данный англицизм упоминается в главе «Бачата».

Люсилль Болл — см. Люсилль Болл и Дези Арнас.

Эрнест К. Ганн (1910–1991) — американский авиатор, писатель, киносценарист. Созвучно испанскому cagan — они срут.

Тэнглвуд — концертная площадка в Массачусетсе, место летних концертов Бостонского симфонического оркестра с 1937 года.

Джованни Верга (1844–1922) — итальянский писатель-реалист. См. также Фело Бергаса.

«Но на операционном столе у него лежали точка машинка швейная и зонтик» — «Соседство на анатомическом столе швейной машины с зонтиком» — цитата из «Песен Мальдорора» Лотреамона; образ широко цитировался у сюрреалистов, благодаря чему стал известен.

Она пела болеро

Андре Костеланец (1901–1980) — американский дирижер и аранжировщик русского происхождения, один из пионеров так называемой легкой музыки.

Сильвана Мангано (1930–1989) — итальянская актриса периода неореализма.

Ольга Гильот (род. в 1922) — известная кубинская исполнительница болеро.

Алексис Смит (1921–1993) — канадская актриса.

Она пела болеро

«Человек с золотой рукой» (1955) — американский фильм про гениального карточного игрока, бывшего наркомана.

Почечуй — геморрой.

Рита Монтанер (1900–1958) — знаменитая кубинская певица, актриса, пианистка, звезда радио и телевидения. Известна под прозвищем «Единственная». Была первой женщиной, чей голос передавался по кубинскому радио.

Катина Раньери (род. в 1927) — итальянская певица и актриса. Снималась во многих мексиканских фильмах.

Либертад Ламарк (1908–2000) — аргентинская певица и актриса, также много снималась в мексиканских фильмах.

БА(Х)ЧАТА

Бачата — вечеринка с музыкой и танцами. Слово африканского происхождения со значением «гулянка», «веселье». Танец бачата развился позже эпохи, описанной в романе.

Пим — персонаж романа Э. По «Повесть о приключениях Артура Гордона Пима» (1838), сгинувший в дальнем плавании.

Птица Pyx — мифическая гигантская птица (в арабском или персидском фольклоре). Описание встречается, например, в «Тысяче и одной ночи», в сказке о Синдбаде-мореходе.

Анна Магдалена Бах (1701–1760) — вторая жена Баха; адресат знаменитой «Нотной тетради Анны Магдалены Бах» (1725).

Карл Фридрих Эммануэль — второго сына И. С. Баха, также ставшего композитором, звали Карл Филипп Эммануэль Бах (1714–1788).

«Боннский слепой, Лепантский глухой, чудо-однорукий» — Боннский глухой — Л. ван Бетховен; лепантский однорукий — М. де Сервантес, чудо-слепой — Арсенио Родригес (1911–1971) — выдающийся кубинский композитор, гитарист, создатель стиля «сон монтуно».

«Искусство буги» — ср. «Искусство фуги» — одно из последних сочинений Баха, издано в 1751 году после смерти автора.

«Ты знаешь, что он написал кантату о кофе, — это вопрос? — и кантату о табаке, и к ней — стихотворение…» — «Кофейная кантата» (1723–1724) написана Бахом по заказу кофейного дома Циммермана в Лейпциге. В «Нотную тетрадь Анны Магдалены Бах» входят две версии арии под названием «Если беру я в руки трубку…». В русском переводе, например (перевод Н. Эскиной):

Когда я трубку набиваю

Отборным, крепким табаком

И кольца дыма выпускаю,

И тает дым под потолком —

Каким печальным поученьем

Приходит мне на ум сравненье:

Подобна дыму жизнь земная,

И трубка как судьба хрупка.

Рипиено — в инструментальной музыке эпохи барокко обозначение игры всего оркестра.

«Джонни Белинда» (1948) — драма об отношениях доктора и глухонемой девушки Белинды.

«…Марчел-ло, — и у Манфредини и у Верачини и даже у Эваристо Феличе Даллабако…» — перечислены итальянские композиторы или музыканты XVII–XVIII веков.

«Альбинони на восьмидесяти, Фрескобальди на ста, Чимароза на пятидесяти, Монтеверди на ста двадцати, Джезуальдо на сколько движок выдаст...» — перечислены итальянские композиторы XVI–XVII веков.

Джованни Пьерлуиджи да Палестрина (1514–1594) — один из величайших композиторов духовной музыки.

Парк Мучеников — имеется в виду старый парк Мучеников, у бульвара Прадо. Мученики — восемь студентов-медиков, несправедливо обвиненные в осквернении могилы испанского журналиста и расстрелянные в 1871 году колониальными властями.

Матшс МонтеУидобро — возможно, речь идет о Матиасе Монтесе Уидобро (род. в 1931) — кубинском драматурге, театроведе, романисте и поэте.

Сесилия Вальдес — заглавный персонаж романа «Сесилия Вальдес, или Холм Ангела» (1882) кубинского писателя Сирило Вильяверде. Действие происходит в Гаване в 30-е годы XIX века.

«Он Шейлок Холмс…» — Шейлок — центральный персонаж пьесы Шекспира «Венецианский купец» (1600).

«Тебе бы Фунесом зваться…» — Фунес — персонаж рассказа X. Л. Борхеса «Фунес, чудо памяти» (1942).

«Мадлены, размоченные в чае…» — известный прустовский образ — «катализатор воспоминания».

«Сокровища Сьерра-Мадре» — вестерн (1948) Джона Хьюстона с Хэмфри Богартом в главной роли.

Эдгар Аллан Кардек — Эгар Аллан По + Аллан Кардек (настоящее имя Ипполит Ривай, 1804–1869) — французский ученый, теоретик и систематизатор спиритизма.

«…беллиниевского неба…» — Джованни Беллини (1413–1516) — итальянский художник, основатель венецианской школы живописи.

«Прозопопай Морячок» — «Попай Морячок» — герой популярных комиксов (с 1929 года) и мультфильмов (с 1933-го).

«…в ответ этому идиоту Горькому, написавшему, что море смеялось» — «Море — смеялось» — первая фраза рассказа Максима Горького «Мальва» (1897).

«…кеведовский „прах“…» — имеется в виду сонет Ф. де Кеведо «Постоянство в любви после смерти» (перевод А. Косс):

… Душа, покорная верховной воле,

Кровь, страстию безмерной зажжена,

Земной состав, дотла испепеленный,

Избавятся от жизни, не от боли;

В персть перейдут, но будет персть верна;

Развеются во прах, но прах влюбленный.

Селия Маргарита Мена — жертва убийства. В марте 1939 года во время ссоры была убита ревнивым любовником, который затем расчленил труп и подбросил его части в дома и учреждения в разных районах Гаваны.

Анри Дезире Ландрю (1869–1922) — французский серийный убийца, по прозвищу Синяя Борода.

«…лицо Каликрата или Лео, когда тот встретил Айшу и понял, что она — это Она. То есть She.» — перечисляются персонажи фантастического романа Г. Р. Хаггарда «Она» (1887); Айша — загадочная и прекрасная «белая богиня», Каликрат — влюбленный в нее жрец Исиды; Лео — его потомок, живущий через две тысячи лет, но также влюбленный в Айшу.

«Да, я совершил прелюбодеяние…» — искаженная цитата из «Мальтийского еврея» (1589) Кристофера Марло (перевод В. Рождественского); Филип Марло — персонаж романов Рэймонда Чэндлера.

«Я загашу и заплачу, ведь вновь могу зажечь сей огонек, когда хочу, благодаря Вестингаузу и Эдисону. Но где найду тот Прометеев жар?..» — искаженная цитата из трагедии Шекспира «Отелло» (1604; перевод М. Лозинского). «Вестингауз Электрик Корпорейшн» основана в 1886 году, просуществовала под этим названием до 1997 года.

«Под эту зиму выдалась осень, которая долго была памятна людям, по ней отсчитывали годы и припоминали события» (англ.) — перевод В. Хинкиса и С. Маркиша.

Радио «Часы» («Релох») — существует с 1947 года. Основное отличие от других радиостанций заключается в том, что на радио «Часы» каждую минуту объявляют точное время (идея заимствована у одной мексиканской радиостанции). В остальном программа составляется из новостей.

Минин Бухонес (1925–1997) — известная кубинская театральная актриса, много лет работавшая также на радио CMQ и кубинском телевидении.

«Прошу, руками не дави мне горла» — цитата из перевода «Трагедии о Гамлете, принце датском» К. Р. (псевдоним великого князя Константина Романова).

«And the blessed sun himself a fair hot whench in flame coloured taffeta» — «…а само благодатное солнце — пригожей горячей девкой в платье из огненной тафты» (У Шекспир, «Генрих IV», акт I, сцена 2, перевод И. Бируковой).

«Marry, then, sweet wag, when thou art king, let not us that are squires of the night’s body be called thieves of the day’s beauty…» — «Так вот, милый друг, когда ты станешь королем, смотри не позволяй, чтобы нас, ночную гвардию, обзывали дневными грабителями». Там же.

«Пришли дожди» (1939) — фильм об Индии с Мирной Лой и Тайроном Пауэром; Джозеф Шильдкраут (1896–1964) — американский актер австрийского происхождения, сыграл в нем одну из ролей второго плана.

«Таласса! Таласса!» — крик десяти тысяч греческих воинов, вышедших к морю после долгого отступления (см. в «Анабасисе», сочинении древнегреческого историка Ксенофонта).

«Утешение клаустрософией» — имеется в виду «Утешение философией», аллегорическое сочинение римского философа Боэция (480–524 или 525).

Сады Академии — имеется в виду Академия Платона — религиозно-философский союз, основанный Платоном около 385 года до н. э. близ Афин в садах, посвященных мифическому герою Академу.

Елена Блаватская (1831–1896) — русский философ, писательница, путешественница, основательница Теософского общества.

Элифас Леви (настоящее имя Альфонс-Луи Констан, 1810–1875) — французский оккультист.

Антонио Масео (1845–1896) — национальный герой Кубы, один из руководителей борьбы за независимость от Испании.

«Марти и тот писал, что горный ручей ему больше по нраву, чем море». — Имеются в виду строки из «Простых стихов» X. Марти: «…ручей неведомый горный / душе милее, чем море!» (перевод С. Болотина, Т. Сикорской).

Эстер Уильямс (род. в 1921) — американская пловчиха и кинозвезда.

Мэри Торнес — ср. Мариторнес, персонаж, появляющийся в XVI главе I части «Дон Кихота», служанка на постоялом дворе, особа фривольного поведения.

«„Запрещены кони на песке“. Что это, Синг в тропиках?» — Возможно, имеется в виду пьеса ирландского драматурга Дж. М. Синга (1871–1909) «Скачущие к морю» (1904), подвергавшаяся критике со стороны ирландских националистов.

Театр «Бланкита» — крупнейшая театральная площадка на Кубе, на берегу моря в гаванском районе Мирамар; современное название — Театр Карла Маркса.

«Радио-Сити» — концертный зал в Рокфеллер-центре в Нью-Йорке.

«…чтобы у всех женщин в мире было одно-единственное влагалище…» — ср. «Если бы у всего троцкизма была только одна голова!»

«…нарвемся на синего дракона или белого тигра или черную черепаху…» — в китайской астрологии небо делится на четыре стороны, за каждую из которых ответственно одно созвездие-животное: дракон — на востоке, черепаха — на севере, тигр — на западе, феникс (красный) — на юге. Арсенио Куэ и Сильвестре в своих перемещениях не удаляются от моря, то есть никогда не уезжают на юг.

Ultima Thule (лат. Крайний Туле) — мифический остров Туле, крайний северный предел обитаемого мира, по представлениям античных путешественников и историков. Описан у Страбона, Плиния Старшего, Плутарха и других.

Дерево Бо — иначе дерево Бодхи — дерево, под которым обрел просветление принц Гаутама, то есть Будда.

Барловенто — крупный спортивный порт на западе Гаваны, сегодня носит название «Марина Хемингуэй».

Пандекты — свод выдержек из римских законов, составленный в 553 году по указу византийского императора Юстиниана.

«Исповедь кубинского поильщика кофия» — ср. «Исповедь английского курильщика опия» (1822) Т. де Куинси.

«Существует множество истолкований „Странной Истории доктора Джекила и мистера Хайда“: одни — мудрые (Борхеса), другие — общепризнанные (Виктора Флеминга), третьи — обескураживающие (Жана Ренуара)». — По роману Стивенсона В. Флемингом поставлен фильм «Доктор Джекилл и мистер Хайд» (1941), а версия Ж. Ренуара — «Завещание доктора Корделье» (1959) — считается шедевром «новой волны». Известно, что X. Л. Борхес восхищался книгой Стивенсона и всячески развивал в своем творчестве мотив двойничества.

«И как теперь нам дальше жить без варваров?..» — К. Кавафис, стихотворение «В ожидании варваров» (перевод И. Ковалевой).

Витторио Камполо (1903 — ?) — аргентинский боксер итальянского происхождения.

Кладбище Колон — огромное кладбище в районе Ведадо, где похоронены многие выдающиеся кубинцы.

Антон Веберн (1883–1945) — австрийский композитор и дирижер.

Арнольд Франц Вальтер Шенберг (1874–1955) — американский композитор, дирижер и музыковед австрийского происхождения.

Эдгар Варез (1883–1965) — американский композитор французского происхождения, один из пионеров электронной музыки.

Маседонио Фернандес (1874–1952) — аргентинский писатель и поэт.

Виктория Окампо (1890–1979) — аргентинская писательница и издатель, а также феминистка. Основала журнал и издательство «Сур», сыгравшие важную роль в истории латиноамериканской литературы.

Разве виноват я в том, что Бэй-Сити отзывается во мне глубже, чем Комбре? — упоминается место действия, соотвественно, романов Р. Чэндлера и М. Пруста.

«Герцогиня Мальфи» (1614) — трагедия английского драматурга Дж. Уэбстера. Главную героиню убивают братья, мстящие ей за мезальянс.

Басня о Гелии и Габале — Гелиогабал (204–222) — римский император, введший культ финикийского бога Солнца Элагабала.

Гуанабана (сметанное яблоко, аннона) — тропический фрукт.

Гуайява — тропический фрукт.

«Аве, цезарь Иоаннис, блюющие на смерть приветствуют тебя» — Ср. «Аве, Цезарь, император, идущие на смерть приветствуют тебя!» — согласно римскому историку Гаю Светонию Транквиллу, при императоре Клавдии подобными словами его приветствовали гладиаторы, отправляющиеся на арену.

Элеонора Дузе (1858–1924) — знаменитая итальянская актриса, современница и соперница Сары Бернар, много играла в пьесах Г. Ибсена и Г. д’Аннунцио.

Луис Ван Роотен (1906–1973) — американский киноактер и радиозвезда.

«There is a land full of strange flowers and subtle perfumes…» («Есть край, полный странными цветами и тонкими ароматами… край, где все вещи безупречны и ядовиты») — известная цитата из письма (около 1885–1886) Оскара Уальда.

«3 — Великое Число, почти что Номер Один, поскольку это первое из простых чисел…» — в действительности, первое из простых чисел — 2.

Франсуа Вийон, Баллада поэтического состязания в Блуа — приведенный текст не является цитатой из Вийона, но заимствует из упомянутого стихотворения идею парадокса.

Пьер Менар — персонаж рассказа X. Л. Борхеса «Пьер Менар, автор „Дон Кихота“» (1939).

Алеаторный — произвольный, случайно заданный.

Гуарача «Блям-блям» («Bien blen») — не вымысел, а действительный текст одной из композиций Чано Посо.

Сенобия Кампруби (1887–1956) — супруга и соратница испанского поэта Хуана Рамона Хименеса.

«Но годы и тебя не обратили в золу и в землю, в пепел, дым и прах» — последняя строка знаменитого сонета Луиса де Гонгоры «Пока руно волос твоих течет…» (перевод С. Гончаренко).

Чарли Маккарти — кукла американского чревовещателя Эдгара Бергена, выступавшего в 1930-е-1940-е годы на телевидении.

«…для тебя, Сильвйейтс, Великий Приход…» — имеется в виду стихотворение У. Б. Йейтса «Второе пришествие» (1918).

Доминго Ортега (1906–1988) — прославленный испанский тореро.

«Билли Бадд» — повесть Г. Мелвилла (начата в 1886 году, опубликована в 1924 году).

«Это скат-епископ, уточнил Куэлинней…» — имеется в виду Карл Линней (1707–1778) — шведский натуралист, заложивший основы научной классификации живых организмов; скат-епископ (Pteroplatytrygon Violacea) — хвостокол пелагический.

«Знак вампира» (1935) — фильм ужасов Тода Броунинга, главную роль в котором играет Бела Лугоши (1882–1956), классический исполнитель роли Дракулы; Кэрол Борланд играет вампиршу Луну.

Лон Чейни-младший (1906–1973) — американский характерный актер, прославленный ролями оборотней и прочих чудовищ, сын известного актера немого кино Лона Чейни, в свою очередь, сыгравшего Квазимодо и Призрака оперы; Лон Чейни-младший, по-видимому, никогда не играл вместе с Ниной Фох (род. в 1924), также известной по «вампирским» фильмам с Белой Лугоши.

Симона Симон (1910–2005) — французская актриса, сыгравшая с Кентом (в романе — Кен) Смитом (1907–1985) в фильме ужасов «Люди-кошки» (1942). Этот фильм играет большую роль в поэтике романа М. Пуига «Поцелуй женщины-паука».

Гинецей — совокупность плодолистиков цветка.

«Возвращение женщины-пантеры» (на Кубе шла под этим названием; в оригинале — «The Curse of the Cat People», 1944) — картина, схожая по тематике с «Людьми-кошками». Главные роли вновь исполняют Симона Симон и Кент Смит.

«Нечто из другого мира» (1951) — американский фантастический фильм, в котором научная экспедиция, организованная ВВС США, находит на Аляске разбившийся космический корабль и жуткое инопланетное существо.

Орфический ритуал. Орфизм — мистическое учение в Древней Греции и Фракии, связанное с именем мифического поэта и певца Орфея. Возникло около VI века до н. э.

Сальвадор Буэно (1917–2006) — крупнейший кубинский литературовед, автор фундаментальной «Истории кубинской литературы» (первое издание — 1954).

«Наша Америка» (1891) — эссе, в котором Хосе Марти говорил о возникновении Нового человека, человека Латинской Америки.

Энрике Андерсон Имберт (1910–2000) — аргентинский писатель и литературовед.

Луис Альберто Санчес (1900–1984) — перуанский писатель, литературовед, историк и политик.

Уильям Стайрон (1925–2006) — американский писатель.

Рикардо Гуиральдес (1886–1927) — аргентинский писатель, автор романа «Дон Сегундо Сомбра» (1926), одного из важнейших памятников литературы о гаучо.

Пио Бароха (1872–1956) — испанский писатель, представитель «поколения 98-го года».

Асорин (Хосе Аугусто Тринидад Мартинес Руис; 1873–1967) — испанский романист, драматург и литературовед.

Рене Хордан — кубинский кинокритик, в 1960 году эмигрировавший в США.

Эдмунд Уильям Госс (1849–1928) — английский поэт и писатель.

Мигель де Каррьон (1875–1929) — кубинский писатель-реалист.

Эредиа — имеется в виду Жозе Мария де Эредиа (1842–1905) — французский поэт кубинского происхождения, принадлежавший к парнасской школе; известен также его двоюродный брат Хосе Мария де Эредиа (1803–1839) — кубинский поэт-преромантик.

Предел Роша — радиус круговой орбиты спутника, обращающегося вокруг небесного тела, на котором приливные силы, вызванные гравитацией центрального тела, равны силам самогравитации спутника. Существование такого предела было доказано в 1848 году Эдуардом Рошем.

«C’est qu’il y a de tragique dans la Morte, c'est que elle transforme notre vie en destin» («Трагедия смерти в том, что она превращает жизнь в судьбу»; фр.) — цитата из романа Андре Мальро «Надежда» (1937).

Долина Виньялес — местность в провинции Пинар-дель-Рио, на западе Кубы.

Раймунд Луллий (ок. 1235–1315) — средневековый каталонский философ и поэт.

Тейяр де Шарден (1881–1955) — французский философ и теолог, один из создателей теории ноосферы.

Клеопатрайша — Клеопатра + Айша (персонаж романа Р. Г. Хаггарда «Она»).

Алеф — понятие из одноименного рассказа X. Л. Борхеса (1949), некая мифическая точка, где сосредоточены все возможные вещи и образы мира.

«Лишь правда облачит нас в мужскую тогу». — Высказывание Хосе де ла Лус-и-Кабальеро (1800–1862), кубинского мыслителя.

Сид Примиритель — ср. Сид Воитель, персонаж испанского героического эпоса «Песнь о Сиде» (XII век).

Я ухожу в Сьерру. — Деятельность кубинских революционеров в горах Сьерра-Маэстра на востоке Кубы началась в 1956 году.

Панчо Вилья (Франсиско Вилья, настоящее имя Хосе Доротео Аранго Арамбула; 1878–1923) — один из лидеров Мексиканской революции (1910–1917).

«Кто же я? Гильен Бангила, Гильен Касонго, Николас Майобме, Николас Гильен Ландиан?» — искаженная цитата из стихотворения Николаса Гильена «Родовое имя» (цикл «Элегии», 1958).

«…тошнота была сартровской…» — намек на роман Ж.-П. Сартра «Тошнота» (1938).

Элис Фэй (1915–1998) — американская актриса и певица.

«Perhaps, perhaps, perhaps. Поется на музыку Освальдо Фарреса» — имеется в виду знаменитое болеро «Быть может» («Quizás, quizás, quizás»), сочиненное кубинским композитором Освальдо Фарресом (1903–1985).

Натуралист на Рио-де-ла-Кот-Наплакал. Уильям Генри Куэ, он же Арсенио Хадсон. — Уильям Генри Хадсон (1841–1922), английский писатель и натуралист, автор, в частности, книги «Натуралист в Ла-Плата» (1892).

Майк Маскареньяс — персонаж фильма Говарда Хоукса «Тигровая акула» (1932) — рыбак, ловец тунца.

…с кантинфласовским мексиканским акцентом. — Кантинфлас (1911–1983) — мексиканский комедийный киноактер.

Сильвестре Ревуэльтас (1899–1940) — выдающийся мексиканский композитор, скрипач и дирижер, автор симфонической поэмы «Сенсемайя» (1938) по мотивам стихотворения Н. Гильена «Заклинание змей» из сборника «West Indies, Ltd.» (1934).

Рамон Грау Сан Мартин (1887–1969) — кубинский политический деятель, президент Республики Куба в 1933–1934 и 1944–1948 годах.

«Святой Христофор белый» — первое полное название Гаваны — Город Святого Христофора Гаванского.

Артурио Гордон Куэ — ср. выше Пим.

«Брик Брэдфорд» — научно-фантастические комиксы, впервые появившиеся в 1933 году. В 1935 году в сюжет была введена машина времени в виде юлы.

Михаил Ботвинник (1911–1995) — шестой чемпион мира по шахматам.

Притча о выборе несравненного скакуна — даосская притча, цитируемая у Дж. Сэлинджера в повести «Выше стропила, плотники!» (1963). Этот источник, таким образом, не мог быть известен Сильвестре, но мог быть известен Г. Кабрере Инфанте.

«Шахматная горячка» (1925) — комедия Вс. Пудовкина и Г. Шпиковского, в которой в роли самого себя снимался X. Р. Капабланка.

Кони-Айленд — парк аттракционов, открывшийся в 1951 году в районе Марианао, напротив кинодрома.

«Троча» — отель в районе Ведадо, на улице Кальсада, разрушенный пожаром.

…в глазах нашего Ле Куэрбюзье, считающего, что музыка — это движущаяся архитектура… — перефразируется высказывание Ф. Шеллинга: «Архитектура — это застывшая музыка»; Ле Куэрбюзье — искаж. Ле Корбюзье Шарль Эдуард (1887–1965) — один из самых значительных архитекторов XX века.

Джиммидинкуэ — намек на Джеймса Дина (1931–1955) — американского актера, известного по ролям в фильмах «Бунтарь без причины» Н. Рея (1955) и «К востоку от рая» Э. Казана (1955), кумир американской молодежи 1950-х годов.

…наступать ли нам дальше на Сарды или возвращаться к морю. — Сарды — древний город в Малой Азии, столица Лидийского царства, в VI веке до н. э. захваченный персами под предводительством Кира и упоминающийся в «Анабасисе» Ксенофонта.

Дамон и Финтий — два пифагорейца, жившие в Сиракузах в IV веке до н. э., образец преданности в дружбе. Финтий был приговорен к смерти за участие в заговоре против сиракузского тирана Дионисия II (или Дионисия I), но для устройства семейных дел ему было дано позволение отлучиться, оставив заложником своего друга Дамона. Непредвиденная задержка не дала Финтию возможности вернуться в срок, и Дамона уже отвели на место казни, когда наконец явился его друг. Это произвело на Дионисия столь сильное впечатление, что он простил Финтия и просил принять его в их братский союз третьим, на что получил отказ.

Сифилиды — ср. «Сильфиды» (1908) — балет, поставленный М. Фокиным на музыку Ф. Шопена.

«La plus que lente» («Очень медленный вальс», 1910) — вальс для фортепиано или оркестра К. Дебюсси.

Ида Рубинштейн (1883–1960) — знаменитая русская балерина, участница «Русских сезонов» С. Дягилева, руководительница собственных балетных трупп.

Эрих Клайбер (1890–1956) — австрийский дирижер.

Челибидахе… — Серджиу Челибидаке (1912–1996) — немецкий дирижер румынского происхождения.

Vice Presidents — вице-президенты (англ.), кроме того, vice — англ. порок.

Альма Малер-Гропиус-Верфель (Альма Мария Малер-Верфель, 1879–1964) — австрийская деятельница культуры, супруга — в хронологическом порядке — композитора Г. Малера, архитектора В. Гропиуса и писателя Ф. Верфеля.

«Благодари Бена Франклина Делано» — Бенджамин Франклин (1706–1790) — американский ученый и государственный деятель; изобрел, в частности, бифокальные очки; Франклин Делано Рузвельт (1882–1945) — президент США с 1933-го по 1945 год, вдохновитель «политики добрососедства» (см. Пролог).

«Where brushes fear по sweep» и далее «Where Russells fear to think» — обыгрывается название романа Э. М. Форстера «Куда боятся ступить ангелы» («Where Angels Fear to Tread», 1905).

Бертран Рассел (1872–1970) — английский математик и философ.

Юл Бриннер (1920–1985) — американский актер, известный в первую очередь по фильму «Великолепная семерка» (1960), права на сюжет которого он выкупил у Акиры Куросавы и в котором сыграл одну из главных ролей. Брился наголо.

Нельская башня — одна из угловых сторожевых башен крепостной стены Парижа, возведенной Филиппом II в начале XIII века.

Теофраст Ренодо (1586–1653) — французский издатель, основавший в 1631 году периодическое печатное издание «La Gazette», считающееся первой европейской газетой.

…Куба есть любовь, птица поет и на надломленной ветке… — первая цитата принадлежит Р. Грау Сан-Мартину (см.), вторая (имеющая продолжение: «…ибо знает силу своих крыльев», предположительно, пословица, но также известна по упоминанию мексиканским поэтом Сальвадора Диасом Мироном (1853–1928) в стихотворении «К славе»).

Даниил Амфитеатров (1901–1983) — итало-американский композитор и дирижер русского происхождения.

Эрих Вольфганг Корнгольд (1897–1957) — австро-американский композитор, много писавший для кино, лауреат премии «Оскар» («Приключения Робина Гуда», 1938).

Чезаре Ломброзо (1835–1909) — итальянский тюремный врач-психиатр, родоначальник антропологического направления в криминологии и уголовном праве, сторонник идеи о прирожденном преступнике.

«О темпера, о морес» — искаженное цицероновское «О tempora! О mores!» («О времена! О нравы!»; лат.); темпера — вид краски.

Энгельберт Гумпердинк (1854–1921) — немецкий композитор, испытавший большое влияние творчества Рихарда Вагнера. Известен прежде всего как автор оперы «Гензель и Гретель» (1893).

Исидро Лопес — мексиканский музыкант, певец и саксофонист, представитель направления «текс-мекс», или «техано» (танцевальной музыки, популярной в южном Техасе и северных штатах Мексики), снискавший славу в 1950-х годах.

Пипин Короткий (714–768) — король франков (751–768), первый из династии Каролингов.

Занана — в некоторых восточных странах, например в Индии и Пакистане, — женская половина дома.

…внутри вершатся таинства Благой Богини… — Благая Богиня (Фавна) — в римской мифологии богиня плодородия, здоровья и невинности, богиня женщин. В церемониях, связанных с культом Благой Богини, имели право участвовать только женщины.

Мое воспитание чувств. Называйте меня Вильгельмайстер… — «Воспитание чувств» (1869) — роман Г. Флобера; «Годы учения Вильгельма Мейстера» (1796) — роман И. В. Гете. Также отсылка к первой фразе романа «Моби Дик» (см. выше).

«Возьмите женщину, приласкайте ее…» — искаженная цитата из «Лысой певицы» Э. Ионеско: «Возьмите крут, приласкайте его, и он станет порочным» (перевод Е. Суриц).

Кориолисова сила — одна из сил инерции, существующая во вращающейся системе отсчета и проявляющаяся при движении в направлении под углом к оси вращения.

Феликс Пита Родригес (1909–1990) — кубинский писатель и поэт, долгое время писал сценарии для сериалов, в частности, на радио CMQ.

Анхель Буэса Хосе (1910–1982) — кубинский поэт, чья любовная лирика пользовалась огромной популярностью, в частности, благодаря чтению на радио.

Кукаламбе (Хуан Кристобаль Наполес Фахардо, 1829–1862) — кубинский поэт, представитель так называемой креольской поэзии, ориентированной на фольклорные источники и формы.

Энрике Сантиэстебан (1910–1983) — кубинский актер.

Аллопат — врач, лечащий средствами аллопатии, то есть терапии препаратами, вызывающими симптомы, противоположные симптомам болезни, и противопоставляемой гомеопатии (термин введен основоположником гомеопатии С. Ганеманом).

O fortunatos nimium sua si bona norint, Agricolas! то есть: «Трижды блаженны — когда б они счастье свое сознавали, / Жители сел!» — Вергилий, «Георгики» (перевод С. Шервинского).

Mehr Licht! (Больше света!) — Предсмертные слова Гёте.

«Thus conscience does make cowards of us all» — «Так всех нас в трусов превращает мысль», цитата из монолога Гамлета «Быть или не быть…» (перевод Б. Пастернака).

Сэр Джон Гилгуд (1904–2000) — знаменитый английский актер, исполнитель многих шекспировских ролей.

Аста Нильсен (1881–1972) — датская актриса, крупнейшая звезда немого кино, снималась в основном в Германии.

«La chair est triste, helas, et j’ai lu tous le livres…» — «Плоть опечалена, и книги надоели…» — С. Малларме, «Морской бриз» (перевод О. Мандельштама).

«Remembrance of Things Past…» — первый английский перевод названия прустовского романного цикла «В поисках утраченного времени», предложенный Ч. К. Скоттом Монкриффом (1889–1930). Не прямой перевод, а эквивалент, взятый из 30-го сонета Шекспира: «голоса былого» (в переводе С. Маршака).

«Eppur (или E pur) si muove» — Галилеево «и все-таки она вертится!».

Кэти Хурадо (1924–2002) — мексиканская актриса.

«Юнайтед Фрут Кампани» — крупнейшая — и самая одиозная — в США корпорация по экспорту фруктов из Южной и Центральной Америки, основана в 1899 году. Компания проводила неоколониалистскую политику, поощряя государственные перевороты с целью привести к власти благоприятных для себя лидеров в различных латиноамериканских странах, в связи с чем возник термин «банановая республика». Масштаб влияния корпорации отражается в текстах латиноамериканской литературы, в частности у Г. Гарсиа Маркеса и П. Неруды.

«То the unhappy few» — искаженное «То the happy few» («Немногим счастливцам»), последняя фраза «Пармской обители» Стендаля.

Катюль (Катулл) Мендес (1841–1909) — французский поэт, близкий к «Парнасу».

Масорра — крупнейшая психиатрическая лечебница в Гаване.

…бросок в научном мире, который не отменит жажды… — перефразируется заглавие поэмы С. Малларме «Бросок игральных костей не отменит игры случая» (1897).

Аполлинарис — возможно, имеется в виду минеральная вода «Аполлинарис» (разливается в Германии с 1892 года).

Черни Карл (1791–1857) — австрийский композитор, педагог и пианист.

Гэллэхер и Шин — комический дуэт, выступавший в популярных водевилях на Бродвее в 1910-е-1920-е годы.

Эбботт и Костелло — самый известный американский комический дуэт 1940-х годов, выступавший в кино, на радио и телевидении.

Катука и Дон Хайме — персонажи одноименной радиопередачи, одной из самых первых и долго живших на кубинском радио.

Маэстрем — ср. «Низвержение в Мальстрем» Э. По.

Мудра — в буддизме и индуизме символическое расположение кистей рук.

Тайрон Куэ — имеется в виду, скорее всего, Тайрон Пауер (1913–1958) — американский киноактер.

Carpe diem — Лови день (лат.) — крылатое выражение, принадлежащее Горацию.

Пиндар (522/518-448/438 годы до н. э.) — древнегреческий поэт.

Coito ergo sum — искаженное cogito ergo sum Декарта. Вместо «Я мыслю, следовательно, существую» — «Я совокупляюсь, следовательно, я существую».

Баамонде — имеется в виду Федерико Мартин Баамонтес (род. в 1928) — знаменитый испанский спортсмен, велосипедист. Часто упоминался в прессе как Баамонде (Баамонде — также вторая фамилия генералиссимуса Франко; именно на времена его диктатуры пришелся расцвет карьеры Баамонтеса).

Туте — карточная игра, для которой используется специальная испанская колода. Название происходит от итальянского «tutti» — «все».

Мага Маккарти — вероятно, имеется в виду, Мэри Маккарти (1912–1989) — американская писательница и литературный критик.

…и обе ускользали, не как рыбы… — аллюзия на стихотворение Ф. Гарсиа Лорки «Неверная жена» из сборника «Цыганское романсеро» (1928).

Кабинет доктора Галигарсии — ср. «Кабинет доктора Калигари» (1920) — знаменитый немой фильм ужасов Р. Вине; Галигарсия — психиатрическая больница в Гаване.

Явились похитители тел и подменили его на гигантский стручок фасоли… — имеется в виду фильм Д. Сигела «Вторжение похитителей тел» (1956).

Ким Новак (род. в 1933) — американская актриса, известная в первую очередь по фильму А. Хичкока «Головокружение» (1958).

Carpe diem irae — сплав из крылатого выражения «Carpe diem» и латинского перевода названия фильма К. Т. Дрейера «День гнева» (1943).

…пребывания в аду после этого низвержения в Мальстрем, после этой транскультурации, осмоса… — «Пребывание в аду» («Сезон в аду» — поэтический сборник А. Рембо (1873); «Низвержение в Мальстрем» — рассказ Э. По (1838); транскультурация — культурологический термин, предложенный кубинским антропологом Ф. Ортисом, осмос — перенос вещества из одного раствора в другой через мембрану.

Тримальхион — персонаж романа Петрония «Сатирикон» (ок. 60 года н. э.).

Чур я буду принцем у разрушенной башни. Из Нерваля — «Аквитанский принц у разрушенной башни» — строка из сонета Ж. де Нерваля «El Desdichado» из сборника «Химеры» (1854).

…ты выкинешь меня у метро… — в Гаване нет метро.

«Top Banana» — устойчивое выражение, означающее «самый главный, босс».

Плотинова единица — наряду с двоицей, основное понятие в учении Плотина о числе, изложенном в его «Эн-неадах».

Ичибан — номер один (япон.).

Энг твоего Чанга — Энг и Чанг (1811–1874) — сиамские близнецы (само выражение «сиамские близнецы» появилось для обозначения именно этой пары), долгое время выступавшие в Европе и США.

…Колдовской Двойней Эрибо… — С одной стороны, в пантеоне йоруба фигурируют Ибейи, близнецы, одни из младших богов, воплощающие удачу и процветание, покровители путешественников и озорных детей. Их главный атрибут — маленькие волшебные барабаны, с помощью которых они некогда спасли род людской от гибели. С другой стороны, бонго, основной инструмент Эрибо, — также парные барабаны.

…с Черной Дюбуа… — Имя героини пьесы «Трамвай „Желание“» Т. Уильямса — Бланш Дюбуа — буквально означает «белая».

Вождь Стоячий Бык — Ср.: Сидящий Бык (ок. 1830–1891) — вождь североамериканских индейских племен хункпапасиу, борец за свободу индейцев.

Перри Мейсон — персонаж детективных романов Э. С. Гарднера, адвокат.

Полковник Кантуэлл — персонаж романа Э. Хемингуэя «За рекой, в тени деревьев» (1950).

Альфред Жарри (1873–1907) — французский драматург, поэт, прозаик; автор гротескной драмы «Король Убю» (1896).

Бейль — то есть Стендаль (настоящее имя Анри Мари Бейль).

Альфонс Алле (1854–1905) — французский писатель-юморист.

Аскилт… И Энколпий тоже. И Гитон. — Перечисляются центральные персонажи «Сатирикона» Петрония.

Калиги — в Древнем Риме солдатская обувь, своего рода полусапоги. Калигула означает буквально «Сапожок».

Инцитатус — конь, которого император Калигула сделал римским сенатором.

Послание к Гарсии — название статьи (1899) Э. Хаббарда, повествующей о подвиге полковника армии США Э. Роуэна, который во время войны с Испанией по заданию президента Мак-Кинли отправился на Кубу, чтобы передать послание лидеру повстанцев Калисто Гарсии, о местонахождении которого никто не знал. Роуэн с честью справился с заданием. «Доставить послание к Гарсии», таким образом, имеет переносное значение — «выполнить долг».

Кондильяк Этьенн Бонно де (1715–1780) — французский философ, привнесший много в развитие сенсуалистической теории познания.

Сид Чарисс (1922–2008) — американская актриса и танцовщица.

Джейн Расселл (род. в 1921) — американская актриса, сыграла, например, с Мэрилин Монро в картине «Джентльмены предпочитают блондинок» (1953).

Кэтрин Грейсон (род. в 1922) — американская актриса и певица.

Саббрина — с одной стороны, «Сабрина» — фильм Б. Уайлдера с Одри Хепберн и Хэмфри Богартом (1954), с другой — двойное «б» может указывать на Брижит Бардо.

Клубничный шорт-кейк — бисквитное пирожное со взбитыми сливками.

Дик Дайвер — персонаж романа Ф. Скотта Фицджеральда «Ночь нежна».

Монро Старр — персонаж незавершенного романа Ф. Скотта Фицджеральда «Последний магнат» (1941).

Джо Кристмас и Лукас Бичем, ну и еще, может, кой-какие белые выскочки и бедняки, но никак не Сарторис… — перечисляются персонажи романов У Фолкнера «Свет в августе», «Осквернитель праха», «Сарторис».

Деяния Датчан (XII век) — хроника Саксона Грамматика, включающая «Сагу о Гамлете», то есть сюжет, заимствованный Шекспиром.

Эдвард Теллер (1928–2003) — американский физик, непосредственный руководитель работ по созданию водородной бомбы в США.

Гали Тозис, грек и владелец тысячи кораблей, потопленных по вине Хелен Кертис. — Галитоз — медицинское название дурного запаха изо рта; Гали Тозис ассоциируется с А. Онассисом; «Хелен Кертис Индастриз» — крупная компания-производитель разного рода парфюмерной продукции, в частности зубной пасты.

Подходящее названьице для Томаса Вулфа. Of breasts and dreams. — Второй роман Т. Вулфа называется «О времени и реке» («Of Time and the River», 1935).

Переворот Десятого марта — 10 марта 1952 года в результате вооруженного переворота Ф. Батиста пришел к власти на Кубе во второй раз (также был на президентском посту в 1940–1944 годах).

Настройте Моюлиру. Кто она такая, эта Моялира? Канадская подружка Гумбередии — имеется в виду стихотворение Хосе Марии де Эредиа «Ода Ниагаре» (1824), открывающееся строками: «Настройте мою лиру…»

Гунга Дин — персонаж одноименного стихотворения Р. Киплинга.

Я увидел, что с небес спускается… — Весь фрагмент, являющийся продолжением последней части «Дебютантов», насыщен аллюзиями на текст «Апокалипсиса»: образ громогласного ангела, книги у него в руках, светильников, мотив поедания книги («И я пошел к Ангелу, и сказал ему: дай мне книжку. Он сказал мне: возьми и съешь ее; она будет горька во чреве твоем, но в устах твоих будет сладка, как мед»; Откр 10, 9).

У ангела в руках была книга-пистолет. Кто это, Святой Антон Арруфат? — Кубинский писатель Антон Арруфат (род. в 1935) однажды сказал, что «каждая новая книга на Кубе — пистолет, чтобы убить все остальные книги». Далее обыгрывается цитата, обычно приписываемая Й. Геббельсу, но в действительности принадлежащая Г. Йосту (пьеса «Шлагетер», 1933): «Когда я слышу слово „культура“, я хватаюсь за пистолет».

…Lasciate omnia ambiguita voi ch’entrante… — искаженное «Lasciate ogni speranza voi ch’entrate» («Оставь надежду всяк сюда входящий» — надпись на вратах Ада в «Божественной комедии» Данте). Приблизительный перевод: «Оставь двойственность всяк сюда входящий».

Уайт Эрпсенио Куэ — Ср.: Уайт Эрп (1848–1929) — американский фермер, охотник на буйволов, игрок, держатель салуна, легендарный персонаж истории Дикого Запада.

Дикий Билл (Джеймс Батлер Хикок, 1837–1876) — участник событий на Диком Западе, герой фольклора.

Вилли Ломан и Бен Ломан — персонажи пьесы Артура Миллера «Смерть коммивояжера» (1949).

Бен Тровато. С Энон Э. Веро — Ср. итальянскую поговорку «Se non è vero, è ben trovato» — «Если это и неправда, то хорошо выдумано».

Арсен Люпен — герой детективных романов М. Леблана, благородный грабитель.

То defatecate — to defecate + fate — испражняться + рок, судьба (англ.).

Аркадин — герой фильма Орсона Уэллса «Мистер Аркадин» (1955). Уэллс написал сценарий и сыграл главную роль мультимиллионера Грегори Аркадина, страдающего амнезией.

Курд Юргенс ( 1915–1982) — австрийский актер, много снимавшийся во Франции и в Голливуде.

«Allzulange war im Weibe ein Sklave und ein Tyrann verstecke…» — «Слишком долго в женщине были скрыты раб и тиран; в лучшем случае, она — корова» — довольно точная цитата из «Так говорил Заратустра» Ф. Ницше (перевод Ю. Антоновского).

Кен Мэйнард (1895–1973) — американский актер и каскадер, один из первых ковбоев голливудского кинематографа.

Альфонсо «Индеец» Бедойя (1904–1957) — мексиканский актер. Более всего известен по роли бандита Золотая Шляпа в фильме «Сокровища Сьерра-Мадре».

Кардосо Онелио Хорхе (1914–1986) — кубинский писатель, автор рассказов.

ГКИ — Гильермо Кабрера Инфанте.

Брийя-Саварен Жан-Ансельм (1755–1826) — французский литератор и кулинар.

Le Vieux М, который сказал, что le vrai néant ne se peut sentir ni penser. (Старикашка M, который сказал, что истинное небытие нельзя ни почувствовать, ни помыслить; фр.) — возможно, имеется в виду М. Хайдеггер.

Керли, Ларри, Mo — сценические прозвища участников популярного американского трио «The Three Stooges» («Три болвана»), выступавшего с 1922-го по 1970 год; Керли (буквально «кучерявый») — именно лысый (как и Ингрид Бергамо) актер Джером Ховард.

«Wordswordsworth» — сплав из гамлетовского «Слова, слова, слова…» и фамилии поэта Уильяма Вордсворта.

Я мог бы ответить тебе… — имеется в виду фильм Т. Гарнетта «Китайские моря» (1935).

Spellbound — «Завороженный» — фильм А. Хичкока с Ингрид Бергман и Грегори Пеком в главных ролях (1945).

Элькано Хуан Себастьян (1486/1487–1526) — испанский мореплаватель; после гибели Магеллана возглавил и завершил первую кругосветную экспедицию.

…marry than, sweet wag… («право, милый проказник…», буквально может переводиться: «…тогда женись, милый проказник…») — У Шекспир. «Король Генрих IV». Акт I, сцена II (перевод М. Кузмина).

Э. М. Форстер (1879–1970) — английский романист (см. например, «Where Russells fear to think»).

…а я все смотрел туда, за хевисайд, на темное небесное поле… — имеется в виду так называемый «слой Кеннелли-Хевисайда» (слой Е), входящий в ионосферу.

Tradittori — компрессия итальянского выражения «Traduttori, traditori» — «Переводчики — предатели».

Переводчик выражает глубокую благодарность Ольге Светлаковой, Александре Косс, Анастасии Миролюбовой, Вадиму Левенталю, Кириллу Корконосенко, Юрию Гирину, Борису Дубину, Александре Борисенко, Татьяне Ильинской, Александру Ливерганту, Ирине Кравцовой и своей семье.

Примечания

1

Девушка (фр.). Здесь и далее примеч. пер.

2

Почему бы вам не пожениться? (англ.)

3

Да-да-да. Почему бы вам не пожениться? (англ.)

4

Почему бы вам не пожениться? (англ.)

5

Тоже мне. Милый, иди ко мне. Поцелуй меня.

6

О боже.

7

Что такое? (фр.)

8

Да, куда? (англ.)

9

Что стряслось, милый? (фр.)

10

Старик (фр.).

11

На оголение в стиле Алле (фр.). Возможно, имеется в виду писатель Альдюнс Алле.

12

Милый, это же тропики! (англ.)

13

Милый, это же сувениры (англ.).

14

Милый… Давай возьмем такси (англ.).

15

Живые картины (фр.).

16

В оригинале по-испански.

17

В оригинале White Hot. Буквально: раскаленный добела.

18

В оригинале буквально: сердце, обклеенное плакатами; от poster — плакат, афиша (англ.).

19

В оригинале по-французски: декорации, оформление сцены (фр.).

20

В оригинале по-итальянски. Все плоды.

21

В оригинале по-французски. Подарки.

22

Sic.

23

В оригинале на латыни.

24

Sic.

25

Sic.

26

Бинг Кросби.

27

Алкогольный коктейль; бурбон — виски из ржи, выращенной в Кентукки.

28

Emceé — фонетическая аббревиатура словосочетания Master of Ceremonies — церемонемейстер.

29

Бонвиван, буквально: мальчик-игрок.

30

Corridoors в английском тексте. Непереводимый джойсизм.

31

Ganymede, как сообщает «Краткий оксфордский словарь», — официант, виночерпий.

32

Шекспировская игра слов, см. «Отелло», действие IV, сцена последняя. Подобные встречаются на протяжении всего текста, и их можно соотнести с произведениями Хемингуэя, Уильяма Блейка, Мелвилла, Джона Миллингтона Синга и т. д.

33

Black and White — черно-белая.

34

Бромо-Зельцер — желудочное средство.

35

Transylvanic, от Трансильвании, родины графа Дракулы. Метонимический перифраз со значением «вампир».

36

Подарки. В оригинале по-французски.

37

Ситуация немой комедии: удар и дубинка; буквально: шлепок и палка.

38

В оригинале по-испански.

39

Gaselier, лампа, подвешенная под потолком, с несколькими источниками света. От «газ» и chandelier, подсвечник.

40

В оригинале по-итальянски. Фальцет.

41

Блюз — песни негров Юга США.

42

В оригинале по-итальянски. Буквально, поленом.

43

Long Playing, фонографическая пластинка протяженного звучания.

44

Непереводимая на испанский игра слов, существительных сапе и stick, обозначающих «трость», и глагола to stick, клеить, прикреплять.

45

В оригинале по-французски. Чуткость.

46

Языковая игра, основанная на близости слова «женщины» слову women, по-английски обозначающему «женщины».

47

Intelligence Quotient. Коэффициент умственного развития.

48

Литературная аллюзия, к которым сеньора Кэмпбелл также питает пристрастие. В данном случае речь идет о романе Даниэля Дефо «Робинзон Крузо» и его персонаже Пятнице, по-английски он мужчина.

49

Женский род от Straight-Man, антагониста комика в водевиле.

50

В оригинале по-французски. Совсем недалекая.

51

Sic.

52

В оригинале по-французски. Знаток.

53

В оригинале по-гречески. Буквально, народ.

54

Sic.

55

В оригинале по-французски. Буквально, и прочие.

56

В оригинале по-французски. Двусмысленность.

57

Вероятно, речь идет о «Бельгийском доме», книжном магазине в Старой Гаване.

58

Французские издательства, публикующие по-английски романы сомнительного свойства.

59

United Kingdom, аббревиатура Соединенного Королевства.

60

В оригинале по-французски. Плотская прелюдия.

61

Фильм Элиа Казана. На Кубе шел под названием «Кукла из плоти».

62

Sic. В оригинале по-французски.

63

Секс, Звук и Свет. Имеются в виду светотехника и стереофония, применяемые для извлечения выгоды в туристическом бизнесе. По-французски.

64

Знаменитый пират китайских морей.

65

Подразумевается знаменитая повесть Николая Гоголя «Нос».

66

Непереводимая игра слов. Walking stick означает буквально «палка для ходьбы». В оригинале по-английски.

67

Еще одна игра слов, плохо поддающаяся переводу.

68

Непристойная игра понятий.

69

В оригинале по-французски. Говорят.

70

В оригинале по-французски. Не.

71

От фр. любимый.

72

Специально (лат.).

73

Не путать с той «Свиной отбивной», которая наряду со «Шлангом», «Погоняйлом», «Кинг-сайзом» и «Третьей ногой» составляет первую пятерку в байках гаванского сексуального дна. Примеч. автора.

74

Кармашке (фр.).

75

Здесь: видимость (итал.).

76

Avis au traducteur: Monsieur, Vous pouvez traduire le titre — «Chasse au Vieil Homme», S. V. P. — L’Auteur.

77

Золотого сечения (лат.).

78

Обман зрения (фр.).

79

В дополнение (фр.); бельведер (англ.).

80

Небольшой грех (итал.).

81

Выходят все (лат.) кроме Гамлета (англ.).

82

Самый-самый (англ.).

83

Здесь, здесь, здесь (англ.; нем.; фр.).

84

«Два брата» (англ.).

85

От англ. — «Я собственной персоной».

86

Присуждены к чему вы?

К аду — вечно.

Так как же ты из ада отлучился?

Мой ад везде! (англ.). Пер. Н. Амосовой.

87

«Ни лунные, ни солнечные сферы,

Ни суша, ни воды на земле,

Ни воздух, ни несущиеся в бесконечном пространстве

Ветры не вечны:

Лишь ты одно, искусство! Лишь ты!» (англ.)

88

«Презерватив — механический барьер, используемый мужчиной».

89

«Семь возрастов женщины».

90

Здесь: ступайте с богом! (англ.). Омоним словосочетания «божественная скорость».

91

Завтра будет слишком поздно (итал.).

92

Образ жизни (искаж. англ.); ink — чернила (англ.).

93

Убивающий время (англ.).

94

Полцарства за корову (англ.).

95

От англ. popularity — популярность и hilarity — радость.

96

Первая строка из поэмы T. С. Элиота «Бернт Нортон» (1936): «Настоящее и прошедшее».

97

Искаженное старофранцузское выражение «Honi soit qui mal y pense» — «Позор думающему дурное об этом» — девиз ордена Подвязки.

98

Что я? Шут? Плохой игрок? (англ.)

99

Что ты? Гадатель? (англ.)

100

Быть может, быть может, быть может (англ.).

101

У вас нет чести? (англ.).

102

«У добрых сила правды иссякла». Здесь и далее перевод «Второго пришествия» Г. Кружкова.

103

«А злые будто бы остервенились».

104

У Зверя сила правды иссякла, а слова будто бы остервенились.

105

Все рушится, основа расшаталась.

106

Игравший грудью, игравший джаз (англ.).

107

Решение мудреца — поллюция пажа (фр.).

108

Квартал красных фонарей (англ.).

109

Очень медленно (фр.).

110

Игра на арфе в темноте (англ.).

111

Хорошо темперированный Клайбер. Клайберовская ночная серенада. Наш оплот (нем.).

112

Бранденбург — наш оплот. Ничего хорошего. Приди, сладкая смерть (нем.; англ.; нем.).

113

Приблизительно; репетировать (нем.; англ.; фр.).

114

Опошлить память о великом человеке (итал.).

115

Негодяи (итал.).

116

Вице-президентами (англ.).

117

Кит? В смысле, где? (англ.)

118

Подруги. Сладостные сиськи (итал.; англ.).

119

Где щетки не боятся чистить (англ.).

120

Где Расселы страшатся думать (англ.).

121

Когда труды сойдутся. Когда слова сойдутся (англ.).

122

Весь Париж (фр.).

123

Глоток меда (англ.).

124

Контрдансы (англ.).

125

Англичане у фонаря! Мы займемся тобой позже, Жанна д’Арк (фр.).

126

Какой кошмар — этот франглийский. Что я написал, то написал, Раблезиус. Горе поэта. Песнь и ошибка (фр.).

127

Искаж.: лакомый кусочек для миссионеров (итал.).

128

Или у тебя нет чести? Отчизны? Преданности королевскому роду — прав на преданность? (англ.)

129

Шериф Силвер Старр, у нас топливо на исходе (англ.).

130

Топливо? В смысле, бензин? (англ.)

131

Коняги в порядке. Случай в июле. Я имею в виду серебришко, Старр. Полно баб, зато туговато с баблом. Припоминаешь? Отвратительный побочный продукт труда. Нам надо разжиться капусткой (англ.).

132

У меня есть. Я же говорил. Около (англ.).

133

Ты что…? Этого нам не хватит, чтоб добраться даже… (англ.).

134

Где бы нам их раздобыть? (англ.)

135

Банки сейчас закрыты. Единственные оставшиеся банки — морские банки, потому что жестяные… называются по-английски tins. Не на что рассчитывать (англ.).

136

Как насчет Кодака? (англ.)

137

Только не этот засранец. Дальше (англ.).

138

На телевидении?

139

Нечего ловить. У них для меня ничего нет.

140

А твой этот акула-ростовщик.

141

Нетушки. У акулы зубы-ножи, уже карман держи. Без расписки никак.

142

Я заржал.

143

Тогда Джонни Уайт?

144

Уехал. Свалил в дружину. Он теперь помощник шерифа.

145

А Рине?

146

Точно! Старый добрый Рине. Проще некуда. Спасибо, вождь. Ты гений.

147

Величайшее шоу в катафалке (англ.).

148

Противное излечивается противным (лат.).

149

Трижды блаженны — когда б они счастье свое сознавали! — жители сел! Вергилий, «Георгики», перевод С. Шервинского.

150

Больше света.

151

Море! Море!

152

Так всех нас в трусов превращает мысль. Перевод Б. Пастернака.

153

Плоть опечалена, и книги надоели… Перевод О. Мандельштама.

154

В поисках… времени.

155

В поисках утраченного времени Перевод.

156

Губы (фр.).

157

Книги (фр.).

158

Мясо (фр.).

159

Плоть (фр.).

160

И все-таки она вертится (итал.).

161

Домой к Рине (фр.; англ.; итал.).

162

Немногим несчастливцам (англ.).

163

Бывший (фр.).

164

Мы рады представить присутствующим великого и неповторимого.

165

Женщины! (англ.)

166

Игра слов: от эпохи неолита до неоновых огней.

167

Скрытый (англ.). Здесь: понарошку.

168

К чему сила, если есть вазелин (фр.).

169

От нем. doppelhenger — двойник.

170

Дайте мне суть его, мэм, дар его, ключ его, код (англ.).

171

Прошу тебя (итал.).

172

Старейшины (англ.).

173

Наизусть (англ.).

174

Она портит собственный вкус (англ.).

175

Это фонтанирующая лилия (англ.).

176

Спасибо (португ.).

177

Буквально (фр.).

178

Игра слов: Все происходит на деревьях (трижды; англ.).

179

На всем (фр.).

180

Никогда о них не слышал (англ.).

181

Откуда я знаю? Это ты мне должен сказать, старик (фр.).

182

Я? Мне нечего тебе сказать. Это же я спросил.

183

Языки бы вам поотрезать. Обоим!

184

Красный шовинист (искаж. фр.).

185

Кому старый хрен, повтори кому (фр.).

186

Но месье, пожалуйста (фр.).

187

Вышел под дождь. Он с песней ушел под дождь (англ.).

188

Это ты так думаешь (англ.).

189

Пресыщенных (фр.).

190

Никогда не слышал о ней (англ.).

191

За дружбу (англ.).

192

Старикашка М., настоящее небытие нельзя ни почувствовать, ни помыслить (фр.).

193

Какая сволочь! (фр.)

194

Третьего пришествия (англ.).

195

Игра слов: Слова, слова, слова — Вордсворт (англ.).

196

Пусть ветер удачи дует тебе в зад (фр.).

197

И пусть твое путешествие по нижнему миру закончится хорошо (англ.).

198

Кусочки моря (англ.; фр.).

Content

Ольга Светлакова Предисловие

ТРИ ГРУСТНЫХ ТИГРА

ПРОЛОГ

ДЕБЮТАНТЫ

СЕСЕРИБО

ДОМ С ЗЕРКАЛАМИ

ГОСТИ

ГОЛОВОЛОМКА

СМЕРТЬ ТРОЦКОГО, ОПИСАННАЯ НЕСКОЛЬКИМИ КУБИНСКИМИ ПИСАТЕЛЯМИ, ГОДЫ СПУСТЯ — ИЛИ ГОДАМИ РАНЕЕ

НЕКОТОРЫЕ ПРОЯВЛЕНИЯ

БА(Х)ЧАТА

ЭПИЛОГ

Комментарии

Примечания