Ахмет Пшемахович Мальсагов

Лорс рисует афишу

Глава I. Билет в никуда

Утиное мясо

День в редакции начался с гомерического хохота. Смех катился из кабинета в кабинет, из одного конца коридора в другой. Он вспыхивал везде, куда вихрем залетал разносчик сегодняшнего веселья Аркадий Цвигун, молодой разъездной корреспондент, по его собственному утверждению широко известный ста тысячам читателей под псевдонимом «Арк. Цвиг». Подбегая к каждому, он совал свежий номер газеты с обведенным абзацем и спрашивал:

— Чем надо откармливать кур, старик? Ну? Читай!

Глаза читающего уже начинали от изумления широко раскрываться, а Цвиг все-таки спешил объяснить:

— Утиным мясом!

— Ха-ха-ха! О-о-о! Вот это «ляпа»! Кто автор? Лорс?!

— Лорс!

Захлебываясь смехом первооткрывателя ошибки Арк. Цвиг мчался в следующий кабинет.

Ошибка случилась в хлесткой корреспонденции, полной гражданского гнева против руководителей одной из колхозных птицеферм. Называлась корреспонденция «Курам на смех», и в ней юный внештатный сотрудник редакции Лорс беспощадно разоблачал: «А на самом деле привесы птицы резко снизились на ферме еще и потому, что здесь перестали давать курам утиное мясо».

Вместо «утильное» (бросовое, негодное, употребляемое только в корм птице) — «утиное»… Хохот катился дальше вместе с Цвигуном. Даже бывалые газетчики не могли удержаться от усмешки.

Разумеется, никто не удивился, что такая очевидная ошибка проскочила. Нередко на газетную полосу прорывается как раз самая очевидная несуразность. Заколдованной невидимкой она проскакивает через все фильтры: мимо машинистки и литсотрудника, заведующего отделом и ответственного секретаря, корректора, дежурного по номеру и редактора. И первым обнаружить ее чаще всего удается кому-нибудь из тех подписчиков, которые старательно читают газету от корки до корки и тут же спешат оповестить редакцию по телефону: «А у вас сегодня на второй странице…»

Что касается данной редакции, то здесь первооткрывателем обычно оказывался Цвигун. У него был поразительный нюх, он обнаруживал ошибку в готовой газете (разумеется, не в своей корреспонденции, а в чужой) молниеносно, как бы по запаху. И сразу спешил раззвонить об этом по всей редакции.

Сам виновник ошибки, Лорс, еще ничего не знал о своей беде. Прибежав в редакцию чуть свет, чтобы увидеть свежую газету, он лежал в старинном кресле, словно на плавном облаке славы и грез. Лорс в блаженстве читал и перечитывал знакомый наизусть текст, любовался собственной подписью. Он отрывался только для того, чтобы обвести гордым взглядом свой просторный, уютный «кабинет». Трибуна, обтянутая жухлым бархатом. Пианино. Шаткий столик. В углу свалены фотостенды. И хотя стекла окон мутные, а двор редакции перед самым окном уставлен рулонами бумаги и железными бочками с типографской краской, утренний свет все же прорывается в помещение.

Вот здесь, на сцене красного уголка редакции, и рождалась корреспонденция «Курам на смех»… Печатал ее Лорс вот на этой пишущей машинке с полустершимся шрифтом и золотистой маркой «Ундервуд». Персональный «Ундервуд»! Похожий на старинный комод, он отдан машинистками Лорсу насовсем. Лорс безотказно помогает машинисткам перенести тяжелую красавицу «Олимпию», когда редакционное начальство захочет диктовать статью в кабинете. Если привозят писчую бумагу, Лорс тотчас выскакивает через окошко во двор и носит тяжелые кипы на второй этаж, в машинописное бюро.

Цвигун ругает за это Лорса: «Твои благородные субботники в пользу машбюро чреваты для престижа газеты. Вдруг зайдет солидный автор, увидит тебя за таким «творческим» занятием? А назавтра — твоя статья в газете! Кто писал? Редакционный грузчик! Хорошо, что никто тебя еще не знает…» Машинистки обзывают Цвигуна за такие поучения аристократом, а Лорса учат печатать профессиональным способом: не двумя пальцами, а всеми десятью.

Правда, корреспонденцию «Курам на смех» Лорс печатал пока еще двумя пальцами. И все равно она получилась прекрасная. Целых сто тридцать шесть строк! Крупный заголовок. Рядом с подписью — «наш внештатный корр.».

Кто знает, вдруг сам редактор на летучке скажет: хватит вам держать этого парня на спортивной и культурной хронике, почаще давайте ему серьезные задания по главным отделам! Пожалуй, после такой корреспонденции и в штат могут взять…

Интересно, читают ли газету ребята, с которыми он играет на стадионе в волейбол? Конечно, девушка Эля, с которой он познакомился в библиотеке, прочтет! Она уверяла, что угадывает заметочки Лорса, даже безымянные, по стилю. Уж вечером-то в шахматном клубе кто-нибудь непременно спросит Лорса: «Не ваша ли статья сегодня в газете?»

А дядя… Как будет удивлен дядя! Каждый раз при виде заметки Лорса он недоверчиво спрашивает: «Твоя?!» И сердито хлопает по газете тыльной стороной ладони: «Почему же они, черти, фамилию не всегда ставят! Одной строчки им жалко, что ли?»

С тех пор как остался круглым сиротой, Лорс живет у дяди. И только один раз вырвались у дяди обидные слова: «Институт бросил после первого же курса, никакой профессии у тебя нет, а девятнадцать уже стукнуло. Я говорю не потому, что мне нелегко с большой семьей, — хочу, чтобы мой племянник не последним человеком среди людей был!» Ну что ж, желание дяди сбывается!

…Чаще стали хлопать редакционные двери. Со второго этажа, где расположены отделы, доносились в тишь красного уголка голоса. С умилением прислушивался Лорс к хохоту, перекатывавшемуся по редакции. Наверное, чья-нибудь очередная «хохма», в газете не могут без этого. Тенор Цвигуна, который можно было различить в этом говоре и смехе, пробежал над головой, скатился по лестнице и взорвал тишину красного уголка. Лорс вскочил с кресла, подсел к машинке и забарабанил по клавишам, делая вид, что работает: неловко наслаждаться славой у кого-нибудь на виду.

Раздвинув занавеску, Цвигун пошнырял глазами по сцене, заметил небрежно кинутую на стул газету и ухмыльнулся:

— Упиваешься, вундеркинд? К заведующему! У тебя «ляпа»!

Редактор советует знать жизнь

Заведующего отделом, Виктора Андреевича, в кабинете не оказалось, его вызвал редактор.

— Ох, даст ему сейчас шеф из-за тебя! — горевал Цвигун с сияющим лицом. — Тебя-то от газеты отлучат, это ясно, но в этих стенах ты свое имя все же увековечил: сотрудники будут из поколения в поколение рассказывать о твоем совете колхозным куроводам.

Вошел заведующий. Тяжелее обычного припадая на хромую ногу и громче, чем всегда, стуча об пол палкой, он молча прошел к своему креслу. Лорс бросил виноватый взгляд на Виктора Андреевича. Он фронтовик, на протезе. Двигается мало, без конца курит. Его крупное доброе лицо всегда желтоватого оттенка. А сейчас оно было в красных пятнах, как у очень рассердившегося человека.

Цвигун не переставал донимать Лорса:

— А что, старик, если бы тебе двинуть через газету еще одну идею: интенсивный откорм свиней краковской колбасой.

— Отстань от него, Цвигун! — хмуро одернул Виктор Андреевич.

Он взялся было за папку с бумагами. Но, поглядев на расстроенного Лорса, отложил папку и сказал:

— Корреспонденция у тебя, в общем-то, интересная. Литературный дар есть, так и редактор сказал («Приведи в порядок лицо, Цвигун, оно у тебя от зависти вдруг искривилось»). Но он сказал еще и вот что: «Больше не печатать его. Может так напутать, что крепко подведет редакцию. И дело не только в опечатке: он не знает жизни, а берется слишком лихо критиковать». Я не согласен с таким крутым решением, но пока давай не будем спорить…

Вот почему заведующий так расстроен! — догадался Лорс. Он пытался защищать перед редактором его, Лорса…

— Сколько раз я твердил этому молодому гению: рано тебе жечь глаголом сердца людей, — вмешался Цвигун. — Пиши только о положительном, и никогда не будет неприятностей…

— Не жечь глаголом всегда спокойнее, — оборвал его заведующий, — тогда и сам не обожжешься! Эх, Цвигун, Цвигун…

«Конечно, вышибут меня из редакции», — думал Лорс, вертя в руках пластмассовое пресс-папье.

Виктор Андреевич прошелся по комнате, опираясь на палку. Сел рядом с Лорсом. Задумавшись, чертил кружочки и заговорил так, будто размышлял вслух:

— Толстой писал, что талантливый человек — это человек, который, прежде всего, любит. Это касается не только литературы. Не только газетной работы. Это, по-моему, относится к любому делу в жизни. — Не оборачиваясь к Цвигуну, Виктор Андреевич сказал ему через плечо: — Ты любишь то, что пишешь. Верно?

— По Толстому! — приосанился Цвигун.

— А надо еще любить то, о чем пишешь. Тогда и талантливое доброе слово найдешь. И гневное слово скажешь, чтобы помочь людям. Конечно, с умом надо такое слово говорить, со знанием дела, в этом-то редактор совершенно прав. Но скажи, Цвигун, разве имеет право журналист быть безразличным к плохому?!

— Странно… — вскинул руки Цвигун и процедил: — Ошибка у кого-то, а нотацию — мне?! По существу, сегодня ваша «ляпа» в газете, Виктор Андреевич, — ваша. Был бы я на вашем месте, сбегал бы вчера в типографию и лишний раз прочитал материал этого неопытного олуха!

Лорс терпеливо попросил Цвигуна:

— Слушай, опытный олух, хватит тебе. Виноват я сам…

Цвигун вышел, но тотчас сунул голову обратно в дверь и осведомился у Лорса:

— Подлизываешься к заведующему?

Лорс молниеносно швырнул в Цвигуна пресс-папье. Тот успел захлопнуть дверь, но тут же приоткрыл ее и взялся негромко, отчетливо перечислять:

— Вундеркинд-ундервуд! Подхалим. Утиное мясо! Ты меня еще вспомнишь!

Только Лорс шевельнулся, дверь закрылась и из коридора донесся хохот Цвигуна.

— А на вид ты тихоня! — удивленно рассмеялся Виктор Андреевич. — Ингушская кровь все-таки иногда просыпается, а?

— Она во мне никогда не засыпала! Извините, что сорвался при вас. И… прощайте, Виктор Андреевич! — встал Лорс.

Выражение лица у заведующего стало вдруг как у очень рассердившегося человека — точно такое, с каким он пришел от редактора.

— Будешь печататься! И в штате со временем будешь, — он поворошил Лорсу непокорную шевелюру, — если, конечно, не станешь ничем швырять в цвигунов. Вот что: не появляйся-ка в редакции недельку-другую, пока редактор не остынет. А потом…

Эля советует заиметь характер

Лорс бесцельно шагал по шумным улицам города, обдумывая случившееся. Он размышлял над одной странностью. В детстве он, сколько помнит, не слышал упреков в незнании жизни. Ни от покойных родителей, ни от учителей. Но как только он вырос и даже стал непосредственным участником этой самой жизни, упрекают в ее незнании!

Звенели трамваи. Протарахтел над головой вертолет. Разноголосый говор людей стоял над улицей. А у Лорса в ушах был только один звук: смех всей редакции.

Нет, туда он не вернется.

А куда ему теперь вообще не стыдно идти? Вот это интересно — некуда! На стадион? В шахматный клуб? В читалку городской библиотеки или в театр, где может встретиться Эля? Везде, везде его мог ждать насмешливый взгляд.

В городе чуть не полмиллиона людей, а ему, Лорсу, некуда идти. Может быть, и у каждого такое одиночество? Нет, наверное, только у него, потому что всего несколько месяцев, как они с дядей переехали сюда из далекого города, где родился и рос Лорс. И где похоронены его родители… У дяди-то здесь друзей и знакомых много, это его родной город. У Лорса — почти никого.

И не будет никого, думал Лорс, потому что у него отвратительный характер. Не то что у счастливца Цвигуна, который знаком в городе чуть ли не с каждым встречным.

«Что ломать голову над тем, каков этот зануда Цвигун, если не можешь разобраться даже в себе?» — возмущался собой Лорс, хотя ему и доводилось слышать, что это и есть самое трудное на свете: разобраться в себе.

С Цвигуном сорвался так глупо. Даже радоваться не умеет просто, по-человечески. Ведь всю ночь мучился, переживал: напечатают ли в номере его корреспонденцию? Не слетит ли ночью с полосы из-за чьей-нибудь срочной статьи? А прибежал чуть свет в редакцию — начал гнусно кривляться:

«Ключ, дядя Костя, я попечатать пришел», — и отвел взор от кипы газет, белевшей в утреннем сумраке вахтерской.

«А газетку чего же не возьмешь? — спросил вахтер, насмешливо сверкнув единственным глазом из зарослей седой щетины. — Насчет курей-то… большая статейка! Целковых двадцать оттяпаешь гонорару?»

«А-а, вы о моей корреспонденции…» — И Лорс с бьющимся радостно сердцем небрежно сунул газету под мышку.

Лорс вспомнил, как дядя Костя озадаченно почесал ногтем щетину:

«Чудной вы народ — что ты вот, что любые горцы! Другая молодежь — ну, к примеру, Цвигун — тут бы и сплясала, и индюком прошлась. А ваши и на свадьбе, и на похоронах бровью не поведут».

При чем тут горцы! Дядя Костя прав: горцы сдержанны в выражении чувств. Однако нормальный горец и обнял бы дядю Костю, и одарил на радостях.

Шагая по весеннему солнцепеку мимо какого-то унылого, побеленного известкой строительного забора, Лорс скосил глаза и следил за своей тенью. Он и мимо магазинной витрины не мог пройти, чтобы не покоситься незаметно на свой силуэт. Ему все казалось, что фигура у него толста и недостаточно втянут живот. Наверное, из-за мнительности ему так кажется.

Скошенные вбок глаза уже начало ломить от боли, но забор скоро кончился. Начались магазины. Лорс остановился перед витриной ювелирного магазина и сделал вид, что рассматривает драгоценности, покоившиеся на черных бархатных подушечках, а на самом деле разглядывал собственное изображение.

Ну и что? Нормальное изображение. Увы, даже слишком. Обыкновенно сложенный человек. Широкие плечи. Никакого живота. Рост — плохой, чуть выше среднего: метр семьдесят два. У Цвигуна чуть не метр восемьдесят. Хилый, тонконогий, с животиком этот Цвигун. Но высокий. А девушкам всегда это нравится. И лицо у Цвигуна считается красивым — «как у артиста». Лорс попробовал посмотреть на свое лицо, но в такое «зеркало» не разглядишь. Да и не любил он никогда разглядывать свое лицо, особенно после того, как видел за таким глупым занятием Цвигуна. С карманным зеркальцем в руках!

Однажды, сидя в своем «кабинете», Лорс слышал, как под окном щебетала с кем-то кокетливая корректорша: «Вчера у нас в типографии был ваш новенький. Ни-че-во шатен! Румянец нежный, глаза серые. И задумчивые, и насмешливые одновременно. Губы пухленькие. Бойко так и развязно говорит: «Пригнали меня к вам вместо больной подчитчицы гранки подчитывать», а сам краснеет, чуть не в обмороке от застенчивости!»

Бред какой-то… О мужчине — «румянец, губки». Только услышав о подчитывании гранок, Лорс с ужасом догадался: это же о нем. И с треском захлопнул окно.

«Ну, безработный шатен, что вы будете делать в жизни дальше?» — спросил он себя, отворачиваясь от алмазов. И тут увидел, что из ювелирного магазина вышла Эля. Юркнуть за угол он не успел.

— Облюбовываю для тебя вон тот кулон за триста рублей, — пошутил он, лихорадочно думая, видела ли Эля его постыдную корреспонденцию.

— Я только что купила, — Эля вздохнула, — всего за тридцать.

На шее у нее болтался уродливый кусище какого-то ржавого янтаря.

— Бедность наша проклятая! — посочувствовал Лорс.

Он обычно отдавал весь свой гонорар дяде. Вчера дядя всучил ему тридцать рублей и категорически приказал: «Купи себе сорочку и приличные брюки. Я видеть тебя не могу: эта рваная фуфайка, эти штаны из мешковины, да еще с канцелярскими кнопками…»

На тридцатку он должен одеться. А у профессорской дочки кулон «всего за тридцать».

— Ты сегодня колючий, противно с тобой, — ответила Эля. — Но все же пойдем посидим вон там в скверике.

Он купил ей букетик сирени и повел к их знакомой скамейке. Безжалостно обрывая звездочки цветка, Эля рассеянно смотрела на прохожих. Мужчины, как и всегда, оглядывались на нее, потому что у Эли очень правильные черты лица. Удлиненное, тонкое, нежное лицо; все на нем такое соразмерное, и большие-большие глаза. Только почему-то всегда неподвижное лицо. Как гладь прекрасного озера, которую боятся шевельнуть, чтобы не исчезло очарование.

Да, газету она еще не видела, решил Лорс. Интересно, что произошло бы с ее лицом, если бы она прочитала про утиное мясо и узнала, что Лорса вышибли из газеты?

— То колючий, то добрый! — сказала Эля. — С людьми то робкий, как первоклассник в день первого звонка, а то вдруг задираешься и делаешься самоуверенный до нахальства. Не знаю, может быть, именно это мне в тебе и нравится. Но пора же заиметь какой-то определенный характер!

— На досуге обзаведусь, — пообещал Лорс.

— И обидчивый! Сам же каялся, что соткан из одних недостатков. А скажи тебе о них — обижаешься!

— Обидчивость тоже входит в число моих недостатков.

— Мама видела тебя всего один раз, но и то говорит: в нем слишком много противоречивого, это опасно для юноши.

— Твоя мама как будто сговаривалась с моим дядей… — Лорс посмотрел на высокое весеннее небо и сказал: — Уехать бы куда-нибудь! Далеко-далеко…

— Вот-вот. Там тебе после примерки выдадут готовый характер! Я тебя понимаю: мне тоже иногда хочется уехать далеко-далеко, не слышать поучений, зашвырнуть все свои побрякушки… Из института ты убежал, а теперь хочешь и из газеты? Отовсюду и ото всего убегать? Вот почему я и говорю о характере…

Ум был в глазах Эли. Умные советы от души давала она сегодня Лорсу, и когда их слушать, как не сегодня: он ведь оказался вдруг в таком непонятном положении. Однако Лорс вдруг заскучал с Элей. Уж слишком много сегодня советов! Ведь предстоит еще выслушать и от дяди! От него-то не скроешь случившегося…

Дядя советует заняться делом

— Так. Что-то стряслось, — сказал дядя, как только Лорс переступил порог дома.

«Взрослые здорово любят угадывать по лицам!» — подумал Лорс и выложил всё.

— Утильное… Утиное… — Дядя повторял и повторял два этих злосчастных слова и возмущался: — Ты что же, не мог сто раз проверить написанное?

— Заведующий говорит, что я слишком много раз проверял, — объяснял Лорс терпеливо. — Перестарался, «зачитал» материал. Тогда и перестаешь замечать самую очевидную ошибку.

— Утильное… Утиное… Всего в две буквы разница! Ай-яй-яй… И за это выгнать?..

Успокоившись, дядя усадил Лорса и повел долгий разговор:

— Твое счастье, что выгнали. Пора тебе образумиться и заняться делом. Пора тебе наконец послушать меня, вдуматься самому — я ведь уже не могу тебя бить. Я хотел, чтобы ты пошел в технический вуз — ты поступил в театральный. Бросил после первого курса, потому что, наверное, сам понял: что это за дело — быть театральным критиком. И газета тоже, мальчик, знаешь… Приятно, конечно, — слава и все такое. Но день еще не кончился, а твою сегодняшнюю газету уже и забыть могут. Две буквы лишних написал — и нет тебя.

— Что же ты считаешь делом? Гайки вытачивать? — обиделся Лорс.

— Гайки мою семью кормят! — закричал дядя, но спохватился: — Разное в жизни по-разному ценится, пойми. Да, я просто заведующий мастерскими. Моя продукция на мировой рынок не идет. Но без моей работы промысел ни одной тонны нефти не добудет. И когда мы занимаем первое место по добыче, за мной тоже человек из газеты бегает: давай мне интервью, давай! Еще неизвестно, сумел ли бы ты так вытачивать гайки!..

Закончил дядя так:

— Ты своенравный, как и твой покойный отец, ты свой номер все равно выкинешь. Но, я думаю, серьезный человек в первую очередь должен давать интервью, а не брать!

Билет в никуда

Проснулся Лорс утром поздно, когда в доме никого не было, только спал еще десятилетний Алимчик, любимец дяди. В его раскрытой тетрадке Лорс заметил две ошибки и исправил их. А то две неправильных буквы — и нет человека…

«Дядя сказал мне вчера все, — думал Лорс. — Только не добавил, что этими гайками он кормит и меня».

…Через час он был с чемоданчиком и плащом на автостанции и требовал у кассирши:

— Билет в деревню.

— В какую? В деревню к дедушке, что ли? Не задерживайте очередь, гражданин!

— Дайте билет, который у вас в руках. Мне все равно. Я землепроходец.

— А-а! Турист-куплетист? Два тридцать. Ищи мелочь, сдачи нету.

В ожидании отправки автобуса он написал и опустил в почтовый ящик два письма.

Виктору Андреевичу в редакцию: «Уезжаю. Вернусь в редакцию, когда все-все на свете буду знать».

Дяде: «Не сердись и не ищи. Целую всех. Следи за газетами. Когда выйдет газета с моим интервью, не заворачивай в нее селедку».

Глава II. Только не это, только не это!

Сельские чудаки

Лорсу выпал билет в отдаленный район, в центральное село этого района — Предгорное. Село лежало на взгорье. Справа вздымались вдалеке лесистые горы со снегом на самых дальних, высоких вершинах. Слева, внизу, простиралась долина, куда и скатился автобус, высадив Лорса.

А в центре мироздания, у самой автобусной остановки, ждала едоков чайная.

Возле чайной дремал под ласковым южным солнцем ишак. Возле ишака дымился шашлычный мангал. Вокруг мангала бродили сытые, толстые куры, щедро кормившиеся здесь утильной бараниной.

Над ухом Лорса раздался вкрадчивый и таинственный голос с мягким азербайджанским акцентом:

— Помидоры хочешь? Из города… тепличные… Два рубля килограмм, можно поштучно. Да-а?

— Я хочу гостиницу… — почему-то так же вкрадчиво ответил Лорс.

— В Доме приезжих мест нет. У бабки Чипижихи полтинник койка.

И владелец помидоров, с цветной тюбетейкой на узкой голове, поплелся к другим приезжим.

На центральной улице справа и слева мелькали большие вывески на маленьких домиках: «Райкомхоз», «РайЦСУ», «Райзаготживсырье»… Рай… Рай… Рай… За заборами учреждений высились измельчавшие за зиму поленницы дров и штабеля кизяка. Стрекотали пишущие машинки.

Средоточием духовной жизни, видимо, был Парк дружбы. За его глинобитным забором, среди чахлой зелени, — странного вида шестигранное здание книжного магазина и новое белое здание райбиблиотеки.

В одном месте парка, среди бурьяна, белел выбитый каменистый пятачок и торчали два кривых столба вроде коновязей. «Нет, это не для лошадей, это для нас, спортсменов, — догадался Лорс. — Волейбольная площадка!»

На возвышенности, вдали, громоздился блекло-голубой дом церковного типа. «И попы здесь же, в культцентре?!» — подумал Лорс, но поленился идти туда, к тому же его заинтересовала площадка аттракционов.

Здесь были одни только карусели и качели, но сколько их! У Лорса зарябило в глазах от сложного ажура конструкций, от многоцветья деревянных карусельных лошадок, оленей, самолетов, лодок.

Возились плотники и слесари, устраивая еще одну карусель.

Человек в черном халате, склонившись над листком фанеры, что-то писал кистью. Лорс поинтересовался:

— Это что же у вас здесь получится — всесоюзная карусель? Или всемирно-олимпийская?

— Покамест чего там… районная… — долго подбирая слова, скромно ответил человек в халате тихим голосом, показывая кистью на карандашную наметку вывески: «Райаттракцион «Космос».

Человек в халате выводил буквы масляной краской криво, неумело.

Лорс отобрал кисть и уверенной рукой мастера нарисовал шикарную вывеску с виньетками. В Москве, за год учебы в институте, он научился сносно рисовать афиши, писать красочные объявления, лозунги. Он подрабатывал в управлении театров, где беспрерывно объявлялись различные совещания, просмотры, семинары. Завхоз расплачивался со студентом Лорсом каждый раз двумя контрамарками в театр, которые при желании всегда можно было выгодно продать.

— Вывеска не хуже, чем в Московском парке имени Горького! — восхитился карусельщик работой Лорса. — Уж как вас отблагодарить…

— Не беру, не беру, — строго сказал Лорс. — Разве уж парочку контрамарок, когда запустите вот это «Колесо страха»… Скажите, где мне искать отель бабушки Чипижихи?

— Контрамарки вам — всегда! Меня зовут Покутный. Яков Иванович. Можно Яша. Я в культотделе.

Покутный объяснил, где живет Чипижиха. Он зачем-то записал на обороте вывески имя и фамилию Лорса и поинтересовался, что еще умеет делать Лорс.

Если бы знал Лорс, куда приведет его праздное перечисление собственных талантов! Он умеет рисовать еще и карикатуры, писать заметки. Играет по слуху на пианино. Неплохо мастерил в школе авиамодели. Знает почти все виды спорта, но любимые — волейбол и шахматы. А уж театральное образование само собой. Правда, в пределах одного курса.

— Как видите, Яков Иванович, для ответственной работы на карусели я ни с какой стороны не подхожу. И вообще я никуда не подхожу, — вздохнул Лорс. — У меня куча талантов — и ни одного настоящего.

— Вот нам бы такого! — горячо воскликнул карусельщик тонким тенором. — Айдате к нам на работу в Дом культуры! Инструктором-массовиком!

Лорс поспешно встал и опасливо отодвинулся от Покутного. Звать его, Лорса, на работу в клуб?! Только не это, только не это!

Подхватив чемоданчик и плащ, Лорс объяснил, что он в душе за культуру, но мечтает только о производственной сфере: точить гайки, водить тракторы, степные корабли или, на худой конец, тучные отары. Словом, создавать материальные ценности!

…Бабушка Чипижиха, совсем старенькая, одинокая бабушка, Лорсу понравилась. Высокая, в длинной юбке до пят, она двигалась тихо и плавно. Говорила медленно и напевно, с ласковой улыбкой на чистом рябом лице. Бабушка была искусная травница, и в ее доме вкусно пахло травами.

— Не хотела я больше пускать приезжих, — сказала она Лорсу. — Пьют водку — рассолу не напасешься. А тебе отдам комнату даром. Лицом ты чистенький, видать, не пьешь. Глаза не нахальные. А деньги мне твои ни к чему. У меня пенсия от колхоза да огород.

Лорс все же заставил бабушку взять пятнадцать рублей. «Ну, я тебе и постираю, и приберу, и чай вскипячу, — пропела бабушка. — И матрас хорошей соломкой набью. Живи себе, живи».

«Три встречи в незнакомой деревне — и все трое чудаки, — улыбался Лорс, безмятежно засыпая на своем шуршащем матрасе. — Чипижиха не хочет брать денег за постой. Человек в тюбетейке возит помидоры из города в деревню! А Покутный влюблен в карусели. Может быть, я попал в сказочное село, населенное одними чудаками-романтиками?»

Календари «сговорились»

Открыв утром глаза, Лорс спросонок не сразу сообразил: где он? Подшитый тесом потолок… Русская печь в четверть комнаты… Икона в углу… В окне белеют снежные вершины гор… Пахнут травы, как в знойном лесном овраге летом…

Деревня! Он в деревне… Он теперь ее житель. Что он наделал! Нет больше редакции и тенистого асфальта проспектов; встреч с Элей и стадиона; ворчливого дяди с его шумной, родной Лорсу семьей; и автоматов, с сердитым шипением наполняющих за копейку стаканы газировкой; нет больше филармонии и читалки, шахматного клуба и уютных кафе. Нет и не будет городской цивилизации, широкоформатного кино!

Есть тихое село с изобилием каруселей. Без единой близкой души.

…Лорс выскочил в трусах в сад, где журчал ручей. Он размялся, сделал пятьдесят прыжков с разгоном, доставая высокую ветку. Умылся по пояс ледяной весенней водой из ручья. Потом натянул свитер на горящее от холода тело, проглотил стакан обжигающего чая. И пошел на лесистую гору, черневшую сразу за близкой околицей.

С горы все огромное село — как на ладони. Дома сбегают по покатому плоскогорью чуть не в самую долину. Голубеет церковь в парке (откуда Лорсу знать, что именно в том доме через несколько дней и начнется его будущее?). В лучах утреннего солнца искрится белый куб здания раймага: стекло и бетон — в ногу с эпохой. Голубеют кизячные дымы над селом, и их аромат достигает горы.

По полям плоскогорья и долины плывут тракторы, слышен их отдаленный рокот; изредка блеснет там железо, будто кто-то балуется с зеркальцем и хочет ослепить Лорса солнечным зайчиком.

Небо сине, воздух чист и прозрачен, даль неоглядна — что еще нужно юному сердцу, чтобы исчезли любые сомнения? «Я здесь стану совсем другим, — думал Лорс, сбегая с горы. — Я начну жить с чистого листа».

Оставалась только одна проблема: найти работу по душе — такую, чтобы поскорее и поярче можно было проявить себя. Но разве это проблема? Газеты полны заголовками: «Почему молодежь уходит из деревни?» А он, Лорс, пришел в деревню!

…Председатель колхоза, которого пришлось ловить весь день, встретил Лорса, как и следовало ожидать, с почтением, даже чрезмерным. Переспросил фамилию. Зачем-то придвинул к себе настольный календарь, таинственно заглянул в него. И категорически сказал:

— Никакой работы для вас нет.

…В райцентре был еще один колхоз. Там Лорс ловил председателя целых два дня. И за это время потолкался по фермам колхоза, побывал на току, в мастерской. И везде слышал, что люди колхозу всегда нужны, дело любому найдется.

Ему здесь понравилось, особенно на току, где шел ремонт. Громоздились никогда не виданные Лорсом бункера, что-то вроде элеваторов. Переплетение закрытых деревянных желобов. Подъемные площадки для грузовиков. Командовала ремонтниками нестарая женщина в замасленном комбинезоне, платке до бровей и властным лицом, сплошь покрытым белым кремом (от загара спасается, догадался Лорс).

— Дарья Петровна, завтоком, — объяснил Лорсу молодой слесарь. — Одна будет тут заправлять: кнопку нажмет — и пошло! Разгрузка зерна, очистка, сушка — все механическое.

«Я ей не конкурент, тут мне работы не будет», — решил Лорс.

Возле мастерских шел ремонт комбайнов. Плотник набивал планки на ленту транспортера. Вот это бы Лорс сумел! Он любил мастерить. В кузнице поигрывал молотом огромный парень Ватуши, его необъятная спина лоснилась, как от масла. Лорс был бы не прочь уметь так ловко и точно бить молотом по брызжущему искрами железу, как это делает Ватуши.

На молочной ферме он удивился, увидев, что белобрысый парень-казачок доит коров. «А что, пойти, всем назло, в дояры? — подумал Лорс. — Вот тогда я посмотрел бы на лицо Эли. Но дядя сразу повесится: для горца позор — доить коров».

— Трудная у вас работа? — заговорил Лорс с шумной девушкой, которую все звали Клавка.

Худая, с широкими плечами, с размалеванным дерзким лицом (это уже для красоты, а не от загара, догадался Лорс), Клавка склонилась к подойнику и тянула соски коровы так, словно хотела их оборвать.

— Колхозная работа требует привычки, интеллигент! — кричала Клавка под звон струй, стегавших жесть подойника. — Думаешь, на ферме легко? Механизация, конечно, помогает, да иной раз подвесную тележку заест — перетаскай-ка корзиной за день тонну силоса! А доить? Пошевелишь пальчиками, как пианист, особенно если коровы тугосисие. Шесть тыщ жимков за три дойки!

Лорс ходил потом по мастерской, глядел на токарные станки, расспрашивал, а сам тем временем сжимал и разжимал пальцы. Они начинали неметь и трястись после двухсот жимков! Нет, уж лучше гайки точить. А впрочем, привыкнуть можно к любой работе. Тренировка и тренировка!

…Однако и в этом колхозе председатель (у него тоже была интересная привычка листать календарь, прежде чем открыть рот) отказал Лорсу. Очень жаль, но нет работы!

Этот тоже, между прочим, разговаривал с Лорсом почтительно и разглядывал его с нескрываемым любопытством. А в просьбе твердо отказал.

— На комбайн! — приставал Лорс. — Говорят, у вас не хватает штурвальных.

— Колхозники не в курсе. Через неделю к нам приедут штурвальные с учебы.

— В чабаны, подпаском!

— А у нас нет овцеводства.

— Возьмите хоть в доярки — дояром…

— Мы закупили доильный агрегат, — значит, будем сокращать молочную бригаду.

— А если просто возчиком? Молоко с гор возить. Над пропастями, по головокружительным тропам!

— По головокружительным тропам мы начинаем прокладывать десятикилометровый молокопровод. Возчики тогда не понадобятся.

Лорс подумал и в отчаянии, при всей своей теперешней ненависти к птицефермам, уцепился за последний шанс.

— Ладно! Иду учетчиком в птичник! Уж птицеводство-то я знаю. И место у вас есть.

— Есть, верно. Но мы переводим птицеферму на хозрасчет, учетчиком должен быть чуть ли не бухгалтер! — Председатель встал. — Понравились вы мне очень, молодой человек, но что делать, от меня не зависит…

Как видно, в колхозном секторе не умели ценить кадры. И Лорс подался тогда в государственный сектор. Он пошел в отделение «Сельхозтехники». Назвал начальнику свою фамилию и попросил:

— Поглядите у себя в календаре — неужели не найдется для меня работа? Поглядите хорошенько.

Начальник поглядел, переспросил фамилию и радостно ответил:

— Точно! Не найдется.

Отказали Лорсу и в райпромкомбинате, и на маслозаводе. Нигде ему не светили календари! Было еще и строительство завода, но это в пяти километрах от села, и Лорс туда не пошел.

Итак, производственная сфера для Лорса закрыта. Проситься в районную газету? Но там наверняка уже знают об утином мясе!

В конце концов, можно и уехать отсюда куда-нибудь. Этот захудалый райцентр, наверное, единственное место в стране, где не нуждаются в рабочих руках.

…Только много времени спустя узнал Лорс случайно, кто был виновником безработицы: Яша Покутный! В день знакомства с Лорсом он, бросив карусель, обзвонил всех производственных руководителей:

«Аллё! Заведующий райотделом культуры Покутный тебя беспокоит. Если придет к тебе проситься на работу один городской парень, так ты, того, откажи! Под каким-нибудь предлогом. Имей в виду: он у нас в резерве райисполкома. Да, да, особый специалист. Широкого профиля. Запиши-ка его фамилию на уголочке календаря, а то забудешь…»

Мечтатель и фантазер, товарищ Покутный сочетал с этими качествами крестьянскую хитрость и практицизм. Он не мог упустить человека, у которого такая куча талантов!

Бутерброд падает маслом вниз

Придя домой с мыслью: не уехать ли? — Лорс неожиданно обнаружил, что у него даже на билет может не хватить. Кончились деньги, осталась мелочь. Он слишком опрометчиво питался все эти дни шашлыками. У Чипижихи назад он ни за что не возьмет ни копейки, — она купила на его деньги выводок цыплят.

Продать плащ и с позором вернуться под дядин кров? Нет. Должен найтись какой-то выход здесь, в селе. Лорс вспомнил вдруг Яшу Покутного. Что он возле карусели твердил насчет Дома культуры?..

Лорс не переносил самодеятельности. Не из-за этого ли он и институт бросил? На уроках актерского мастерства преподаватель говорил: «Представьте, что вы пришли домой ночью, уставший, голодный, озябший, и вдруг… обнаруживаете, что потеряли ключ». Тридцать человек обязаны были по очереди выйти вперед и сыграть озябшего растяпу. Это были будущие критики, а не актеры. Исполняли они этюд неумело. Хуже всех это делал Лорс, потому что он испытывал невыносимый стыд «на публике», пусть это даже сокурсники.

Перед каждым уроком по мастерству актера Лорса трясло как в лихорадке. Однажды преподаватель, разозлившись на Лорса, так здорово передразнил, как он исполняет этюд, что Лорс тогда-то и решил: до предстоящего зачета он в институте не доживет.

И вот пойти теперь работать в клуб?!

…Бабушка Чипижиха гремела в своей комнате ухватом. Вкусно запахло борщом.

Лорс вытащил из кармана деньги. Это были одни медяки. Пошарил в шкафчике. Имелся последний ломоть хлеба и кусок масла. Значит, будущее — ясное и обеспеченное (до обеда)! А это всегда давало Лорсу радостный прилив сил.

Лорс намазал масло на хлеб. Теперь следовало только разровнять, чтобы и на краях было одинаково толсто. Лорс был великий аккуратист, хотя и слышал, что чрезмерное совершенство таит одну опасность: смертельную скуку.

Он густо посыпал бутерброд крупной солью и уже шевелил нетерпеливо губами, глотая слюнки…

Бутерброд скользнул с кончиков пальцев. «Пол глиняный!» — успел подумать Лорс.

Он не решался посмотреть вниз. Пусть бутерброд пропал, черт с ним! Но что делать дальше? Ведь он просто умрет с голоду в этой деревне.

Загадать? Если бутерброд упал маслом кверху, Лорс скажет этой мирной деревне «прости», махнет ручкой сельским чудакам и вернется в город.

Бутерброд лежал, разумеется, маслом вниз. Хозяйская кошка брезгливо перевернула его лапкой (она тоже была аккуратистка), осторожно понюхала и тотчас замерла, съежившись, потому что Лорс испугал ее своим горестным смехом.

— Может, я тебе борща свежего налью? — пропел в дверях голос бабушки Чипижихи.

Лорс проглотил слюнки и ответил:

— Нет, бабушка милая! Я вот покормлю вашу кошку, а сам поем в сельпо первое, второе и третье.

Одевшись, он вышел во двор. Нестерпимо голубело небо. Сияло весеннее солнце. От плетня до плетня ошалело метался весенний ветерок.

Толстая наседка хрипло и солидно басила и тут же переходила на суетливый фальцет:

«Ко-о… ко-о… ко-о… Пыть-пыть-пыть-пыть!»

Дородная гусыня зорко караулила новорожденных гусят. Взметнулся от ветра, зашуршал валявшийся тетрадный листок, и замшевые гусята в ужасе кинулись прочь, то и дело падая на задики.

…Лорс бодро шел к чайной, на ходу пересчитывая медяки. Можно взять суп овощной. Пожалуй, еще и котлеты картофельные. А на компот явно не хватает.

Ничего, выше голову! Подняв голову выше, Лорс увидел вывеску: «Райотдел культуры». И вспомнил Яшу Покутного. Почему бы не зайти, не поздороваться со старым знакомым?

Заглянув прямо с улицы в низенькое окошко, Лорс солидно спросил у девушки-машинистки:

— Заведующий райкаруселью товарищ Покутный тут? Он меня приглашал зайти.

— Сами вы карусель. Тут учреждение!

Девушка обиженно покосилась на Лорса, холодно спросила его фамилию и полистала календарь. У Лорса екнуло сердце: ведь календари ничего хорошего ему не приносили.

— Правильно. Значит, это вам. — Девушка достала из шкафа и протянула бумагу, отпечатанную на бланке. — А товарищ Покутный уехал в город на семинар.

В бумаге значилось, что Лорс направляется на работу а Дом культуры инструктором. Подпись: «Заведующий районным отделом культуры Я. Покутный».

Лорс смутился и поспешил отойти от окна. Как он мог не угадать в Яше такого крупного начальника? «А ловкач этот Яша, — подумал Лорс. — Решил-таки затащить меня в клуб. Не выйдет!»

Лорс увидел продавца помидоров. Владелец тюбетейки сидел на пеньке возле пустой корзины и тщательно считал деньги. Это была довольно-таки пухлая пачка замусоленных бумажек.

— Где тут клуб? — неожиданно для себя спросил Лорс.

Тюбетейка не слышала.

— Извините, вы не знаете, где районный Дом культуры? — переспросил Лорс повежливее.

Продавец помидоров поднял на Лорса глаза, похожие на мокрые маслины, и снова склонился к деньгам, продолжая шевелить губами.

Лорс обозлился и постучал пальцем по тюбетейке:

— Эй, вас спрашивают! Не можете ответить?

Продавец перетянул резинкой пачку денег. Укоризненно покачал головой, по-кавказски цокая языком:

— Тц-тц-тц! Молодой. Здоровый. Грамотный. Зачем тебе Дом культуры?! — Потом он сплюнул и закричал: — Делом займись, делом! Да-а?

Лорсу показалось, что он слышит укоризненный голос своего дяди, требовавшего посвятить себя делу. Он достал из кармана направление и перечитал его. Порвать?

Но от чайной плыл такой аромат шашлыка… Так хотелось есть… От деревенского воздуха так необыкновенно разгорается аппетит!

Эдип проводит совещание

Блекло-голубой дом в парке культуры, похожий на церковь, — оказывается, это и есть Дом культуры!

По бокам широких, как ворота, и окованных железом дверей красовались в простенках тусклые, выгоревшие панно. Издали Лорс принимал их за изображение жития святых. Но сюжеты оказались вполне земные. На одном панно сияющий горец в папахе стоял среди огромных тыкв и арбузов и воздымал кукурузный початок. На другом — доярка обнимала за шею корову с большим, как тыква, выменем.

Кованые двери были гостеприимно распахнуты, зазывая сельских тружеников.

Лорс поднимался по высоким, гранитным, поповской кладки ступеням крыльца, как на эшафот. Арк. Цвиг написал бы об этом, наверное, красиво, волнующими словами: «Сын маленького ингушского народа — того народа, который не знал до революции самого слова «культура» и насчитывал всего лишь 9,1 грамотных на тысячу человек населения, — он с трепетом поднимался туда, где ему предстояло стать одним из организаторов культурной работы в горском селении».

Пожилая женщина в ватнике и со скорбным лицом, прихрамывая, хлестала глянцевито-черный от грязи пол фойе пучком веток: ширк… ширк…

— Здравствуйте. Директор здесь?

— Здесь. Совещаются с баянистом и активом. А веника все равно нету, — задумчиво ответила скорбная женщина. — Потому что положение — финансовое. Здравствуйте, здравствуйте. И тряпок нету.

Ширк… Ширк…

«Пока технический персонал готовит Дом культуры к вечеру молодежи, клубные работники горячо обсуждают свои назревшие творческие проблемы», — цитировал Лорс воображаемый очерк Арк. Цвига.

Ступив в темный и гулкий зал, словно в погреб, Лорс услышал чьи-то сдержанные вопли. Они перемежались мерными ударами. В глубине зала, перед сценой, там, куда достигал слабый свет закулисных окон, дрались двое. Один бил. Другого, следовательно, били. Валялся на полу баян, тускло сверкая челюстью клавиш.

Бил здоровенный малый в красной куртке из синтетической кожи на могучих плечах. Всхлипывая, он бил черноволосого, верткого человека об стенку, то и дело приподнимая его со скамьи. Бил с приговариванием. Судя по гулкому звуку ударов, стенка была некапитальная, а удары капитальные.

— Ну, скажи, директор, разве могу я третий месяц без зарплаты играть на баяне? — всхлипнула кожаная куртка.

Бум!.. И вопль черноволосого.

«Ага, здесь идет реставрация справедливости кустарным путем, — догадался Лорс. — Баянист выколачивает из директора свою законную зарплату». Лорс любил справедливость и решил не вмешиваться, тем более что из темного угла зала донеслось хоровое одобрительное восклицание:

— А чего, баянист прав!

Но директор наперекор голосу актива завопил:

— Чем я ему буду платить, если нет выручки! Чем?

Вырвавшись на миг из рук баяниста, он перешел на страстный шепот, обращаясь во тьму к хору:

— А разве от него самого не зависит выручка? Вот вы мой актив, вы все сами бывшие клубные директора. Скажите, можно так, чтобы баянист сыграл танец — и час перекура?! Не нужны нашей молодежи такие танцы! Она лучше в колхозный клуб пойдет…

— А чего, и Эдип Иванович прав! — сипло провозгласил хор.

— Конечно, они-то тебя всегда поддержат… — горестно всхлипнула кожаная куртка. — Разве я обязан весь вечер без перерыва играть? Пусть берет инструктора, чтоб в антрактах была игра в «почту»… — Парень в куртке еще разочек стукнул черноволосого об стенку и закончил речь: — …и в «третьего лишнего»!

— А чего, баянист опять же прав: ставка инструктора свободная! — необычайно оживился хор. — Бери, Эдип, любого из нас!

«Конкуренты… Уплывет моя должность…» — заволновался Лорс. И кашлянул как можно громче.

Директор Эдип тотчас отпихнул баяниста и вышел на свет. Он гордым движением откинул назад иссиня-черные волосы. Тяжело дыша и ворочая одновременно головой, белками страстных глаз и лопатками, подтянул галстук, отставив мизинец. Потом звучным вибрирующим баритоном (он, видимо, умел говорить только или очень звучно, или шепотом) Эдип спросил:

— Вы ко мне, молодой человек? Представитель из центра?

Лорс протянул направление, извинившись, что помешал совещанию.

— А-а… — сказал Эдип, пробежав бумажку глазами. — Знаю. Со мной согласовано. Пойдемте в кабинет, товарищ инструктор.

Лорс — герой фольклора

«Новый массовик сразу окунулся в горячие, беспокойные будни Дома культуры, с первого же часа почувствовав себя в родном коллективе…» Ах, Арк. Цвиг, вам бы так окунуться! «Когда наступил вечер, зажглись огни Дома культуры, любимого места отдыха сельской молодежи. Шумные и жизнерадостные юноши и девушки заполнили после напряженной трудовой вахты сияющий зал, уютные фойе и репетиционные комнаты. Гремит музыка…» Так бы описал это Цвигун.

Не так все это было на самом деле.

Огни действительно зажглись. Но они-то больше всего и удивили Лорса. Это были керосиновые лампы! Четыре тусклые керосиновые лампы на весь огромный зал. С самодельными стеклами: четырехугольный застекленный железный каркас.

— Назад к предкам? — спросил Лорс у Эдипа. — Разве сплошная электрификация еще не коснулась нашего родного Дома культуры?

Эдип заносчиво ответил:

— Мы можем электрифицироваться в любой момент. Но, я надеюсь, вы слышали о новых веяниях — в моду входит старинное освещение: например, восковые свечи…

— …амбарные фонари типа «летучая мышь» в клубном варианте, — подхватил Лорс.

Эдип хихикнул:

— А вы шутник! Мы сработаемся.

Зал начал заполняться. Петя заиграл на баяне вальс. Лорс поспешил удалиться в пустое, темное боковое фойе и тайком глядел оттуда в зал через стеклянную перегородку.

— Тут не курить, выведу, — раздался рядом с Лорсом откуда-то снизу сердитый голос.

Перед Лорсом стояло курносое, мордастое существо лет пятнадцати, полуутонувшее в широких брезентовых штанах. На голове у существа была нахлобучена по самые толстые щеки пожарная каска. Она сверкала чистой медью в лучах света, падавшего сквозь стекло перегородки. Так же чисто золотились под каской глаза, полные пожарного рвения.

— Ты кто, прекрасное дитя? — поинтересовался Лорс.

— Пупыня.

— И что это значит?

— Тишка Пупыня. Дежурный от колхозной дэ-пэ-дэ.

Представитель добровольной пожарной дружины должен был знать все про огни. В том числе и электрические.

— Тракторист столб свалил трактором, — объяснил он Лорсу, подтягивая штаны и оттягивая с глаз каску, — поэтому и нет электричества.

— Ясно. Сельсовет, конечно, требует, чтобы столб восстановил колхоз, а колхоз утверждает, что обязан сельсовет, — догадался Лорс, вспомнив один из излюбленных в газете заголовков «Иван кивает на Петра».

— Уже всё знаете? — одобрил Пупыня. — Когда здесь сессия райсовета заседает, то мы разрешаем протянуть времянку. Никуда не денешься: райисполком все-таки выше дэ-пэ-дэ. Сказал тебе: брось сигаретку!

За стеклянной перегородкой разгорался клубный вечер. Громче стали голоса и смех. В синем керосиновом дыму плыли танцующие пары. Видно, в зале становилось жарко: прямо в угол, на лавку, летели в кучу телогрейки, плащи, куртки. То тут, то там мелькал в зале Эдип, осанистый в своем шевиотовом костюме спортивного покроя.

Не зная, куда приткнуться, Лорс посидел в темной, без окон и света, комнате — кабинете директора. Затем бродил за кулисами, где пахло пылью, несмотря на сквозняк от разбитых окон. Потом он вернулся в фойе и открыл дверь в боковую комнатку, откуда смутно доносилось пение женского хора. Он думал, что это звучит радио.

Но маленькая комната была битком, до самого порога, набита девушками, неизвестно когда забравшимися туда. Горела колеблющимся пламенем лампа, и Лорс увидел в самом центре группы сидящую на столе девушку с живым, насмешливым лицом. Две ее тугие косы свисали на худые стройные плечи. В белом воротничке, она напоминала гимназистку. Увидев Лорса, девушка с косами перестала дирижировать и вдруг озорно скомандовала:

— А ну, Капа!

— Так ты мне стол-то освободи, Аза! — ответила Капа и приготовилась, стрельнув в Лорса лучезарными глазами.

Лорс вздрогнул от частого грохота каблучков. Это вскочила на стол, заплясала маленькая, полная Капа, истошно припевая:

Массовик, массовик,

Милый наш затейничек!

Мы тебя полюбим дружно —

Только купи веничек.

«Дурацкая частушка. Про меня, что ли?» И Лорс на всякий случай выскочил, но продолжал прислушиваться.

У Капы был бархатный голос, однако она нарочно делала его истошным и грубым, когда запела:

Ух, тюх, тюх, тюх,

Разгорелся мой утюг!

Одного нам было мало —

Начальников дали двух!

Капа умолкла, как только раздался звонкий, грудной голос девушки с косами:

— Ну уж такое ни к чему. Обидится новичок.

«Точно, про меня. В первый же день я стал героем фольклора», — подумал Лорс, спасаясь в кабинет директора.

— Лорс, вы здесь? — раздался в дверях взволнованный голос директора. — Товарищ из райисполкома идет. Лично к вам. Пупыня, быстро лампу! Любую из зала. Две тащи!.. Нос вытри… У-у, некультурный! Прошу, прошу, пожалуйте сюда, Керим Саидович, ваш друг здесь. В творческом уединении…

— Где же он? — пробасил чей-то знакомый голос. — Ах, чтоб ты пропал, Лорс! Я сидел на заседании райисполкома — и вдруг ты мелькнул за окном. Уже три часа тебя по всему селу ищу!

…В лучах двух ламп, которые внес Пупыня, в сиянии его пожарной каски Лорс увидел толстого и представительного товарища из райисполкома — друга детства, однокашника Керима.

Эдип деликатно вышел, вытолкнув Пупыню.

Лорс и Керим, закурив, молча переглядывались, оба удивленные и обрадованные такой нежданной встречей.

Заупокойная месса

В школе они всегда тянулись друг к другу, но никогда у них не прекращалось скрытое соперничество, помнил Лорс.

Пожалуй, Керим был добродушнее Лорса. Этот толстяк был слишком ленив, чтобы принимать что-нибудь чересчур всерьез. Вот и сейчас он не задавался.

— Я здесь мелкая шишка! — пренебрежительно хмыкнул он, зевая и жмурясь от огня лампы. — Заведующий общим отделом райисполкома. Писарь. Но все-таки шишка! А твои заметочки я в газете читал. Где ты научился так строчить? Хм… журналист… Здорово! Наши знаешь как боятся вас, газетчиков! А я вот — районщик… — Брезгливо оглядев мрачную, захламленную комнату, он опять хмыкнул: — «Кабинет директора»… Ты приехал, чтоб пропесочить в газете эту шарашкину контору? Наши же тебе спасибо скажут. И нас пропесочь за Дом культуры, и министерство, которое засылает сюда шаромыжников вроде этого пьянчужки Эдипа. Вот где каменный век культпросветработы! Я бывал в других районах, но такого, как у нас, нигде не увидишь. Взорвать бы этот сарай!

Прислушавшись к шуму зала, он с завистью сказал:

— А весело живут эти бездельники — клубные работники. Все время с музыкой! Пойдем станцуем? А потом ко мне — вспоминать школу! Расскажешь, куда разбрелись наши ребята…

Лорс танцевать отказался, он даже не вышел в зал, где все взоры были бы обращены на него, новичка. А толстый, приметный Керим — районный работник! — держался в зале как ни в чем не бывало. Улыбался он, улыбались ему. Танцевал он неуклюже, но это его ничуть не смущало.

Вернувшись с Лорсом в кабинет, он объявил, что прямо-таки хорошенькие девчонки в зале попадаются, — и где это они днем прячутся? Наконец Керим потребовал:

— Пошли отсюда. Ночуешь у меня. На сколько дней у тебя командировка?

— Я же сейчас на работе! — рассмеялся Лорс. — Я работаю здесь, в Доме культуры.

…Лорсу пришлось долго втолковывать Кериму, что он не шутит. Керим все равно не верил. Зазвав всполошенного Эдипа, он кричал на него, твердил, что Лорс никогда не будет работать с такими выжигами и чечеточниками.

— Позвольте, позвольте… — обиделся Эдип и начал с пафосом: — Мы с вашим другом являемся полпредами культуры на селе… Полпредами!

Керим бесцеремонно выставил Эдипа за дверь, припер Лорса к стене животом и в отчаянии спросил:

— Зачем ты это сделал? Чего ты хочешь? Чего ты добиваешься в жизни?

— Рано мне еще давать интервью. Но и ты не смог бы ответить на такие вопросы!

— Я? Могу! У меня все ясно. Я просто… живу. Честно делаю свое дело. Учусь заочно в институте. Читаю интересные книжки. Полюблю — женюсь, на радость своим родителям. Не делаю людям пакостей и стараюсь, чтобы мне их не делали. Мечтаю продвинуться в город, но совсем не из-за карьеры. А ты, осел, зачем сбежал оттуда в это захолустье? Ведь засосет тебя это клубное болото, задохнешься! Ну хорошо, давай я тебя устрою. Ну статистиком, ну каким-нибудь чиновником. Или завскладом, если у тебя есть такая жилка.

«Вот кто мог бы меня в два счета устроить в любой колхоз!» — подумал Лорс. Но он не захотел бы протекции даже от родного дяди.

— Слушай, оставь меня в покое, — ответил Лорс Кериму, потому что ему больше нечего было сказать после своей капитуляции. — Я всю жизнь мечтал о клубной работе. Ты всего-навсего райписарь, а я теперь — полпред! Звучит?

— Да-а, догадываюсь: понаставил ты себе, наверное, всяких мудреных вопросов, — Керим ухмыльнулся, — о жизни, о своем предназначении. А теперь вертишься, шаришь кругом: где ответы? Их и великие люди не находили! Между прочим, ты и в школе слыл не очень-то нормальным…

— Великим людям было легче, чем нам с тобой, — сказал Лорс, швырнув окурок. — Они умели отделываться афоризмами вроде такого: отсутствие ответов все же лучше, чем отсутствие вопросов.

— Дочитался! — Керим встал и пошел к дверям, зацепив животом директорский стол. — Ну погибай. Хорони себя под звуки колхозного тустепа и какой-нибудь там летки-енки!

Лорс скорбно и мерно произнес сам себе надгробную эпитафию:

— Заупокойная месса состоялась в сельском храме культуры. Прощальную речь от имени районного руководства произнес близкий друг усопшего…

— Деньги хоть есть у тебя? — перебил Керим. — На, возьми. Затейники всегда некормленные. Вернешь, когда начнешь давать интервью прессе в качестве великого избача!

Грустно стало Лорсу после ухода Керима. Но появился Эдип и поучительным тоном сказал:

— Коллега, запомните: культработник на глазах у массы всегда должен быть бодрым и веселым, даже если у него из глаз текут невидимые слезы. Для поднятия настроения мы отметим ваше вступление на должность. Надо поддерживать среди актива культурные традиции!

Лорс наотрез отказался. Тогда Эдип провел торжественную пятиминутную церемонию передачи массовику дел. Были переданы: 1. Тощая папка с листочком плана работы и какими-то инструкциями. 2. Принадлежности для игры в «почту». 3. Повязка «Дежурный» и 4. Ремень для игры в «третьего лишнего».

Вручая широкий, залоснившийся ремень, Эдип величаво встал, откинул волосы и произнес:

— Возьмите этот культинвентарь, мой юный друг, но помните: кому много дано — с того много и спросится!

…Табличку «Директор» на дверях кабинета перевернули, и она теперь обозначала: «Не входить, идет репетиция». Лорс, устроившись в самом темном уголке фойе, прислушивался — что же там за «репетиция»? Из-за дверей доносился страстный баритон Эдипа:

— Меня в Средней Азии, в Мирзачуле, клубная молодежь на руках носила. Каждый вечер! Сам председатель исполкома мне не раз говорил: «Ох, Эдип, по-хорошему тебе от нас не уйти!» Потому что я там был нужен. Поймите, я в первую очередь артист и только потом администратор! Я — артист! — Голос директора становился все громче. — Я плакать хочу, когда вижу, как телевизор закабалил современную молодежь! — кричал за дверью Эдип. — Силой живого искусства я хочу оторвать ее от мертвого голубого экрана!

— Спой нам «Кабачок», Эдип! — хором пожелали бывшие директора.

— Могу. Я сейчас в настрое, друзья!

Заше-е-л я в чудный кабачок…

Тра-та-та!..

Вино-о-о там стоит пятачок!

Тра-та-та!..

Припев «тра-та-та» каждый раз подхватывал хор.

Лорс уныло слонялся по фойе, чувствуя, как у него горят щеки. «Куда я попал? — со стыдом думал он. — Ну и местечко!»

Из маленькой комнатки расходились девушки. Они прислушивались к пению, которое доносилось из кабинета директора.

— Опять Эдип с нами репетицию не провел, — со вздохом сказал кто-то из девушек. — Ну, спрашивается, для чего собирал?

Аза, девушка с косами, которая, наверное, была у них главной заводилой, с презрением глянула на Лорса и обвернулась. Но Лорс увидел, как хорошо сверкают в гневе ее карие глаза, и какая у нее округлая, нежная шея, и как стройна ее фигура.

— Девочки, а какой у нас румяный массовик!: — громко и певуче сказала своим грудным голосом эта девушка.

Капа-частушечница тотчас подпрыгнула, ударила каблучками дробь и запела, весело глядя на пылающее лицо Лорса:

Что такое? Что такое!

Я совсем не пьяный!

Посидел среди актива,

Сделался румяный!

Лорс обозлился, но не успел ничего сказать: девушки с хохотом убежали.

Прильнув лицом к холодному стеклу перегородки, он глядел в зал. Встряхивая склоненной к баяну головой, играл Петя. Плыли в синем дыму пары. Танцующие с любопытством поглядывали сквозь стекло на незнакомца. И Лорс подумал, что у него, наверное, сейчас очень тоскливое лицо.

Глава III. Если дал слово

Какая нахальная «липа»!

Настроение было унылым и в последующие дни.

Просто праздность Лорс бы еще перенес. Скажем, валяться с книгой в руках в саду у бабушки Чипижихи на немощной, весенней траве.

Невмоготу была клубная деятельная праздность. Находиться днем на работе было необязательным. «Мы должны беречь творческую энергию для вечера, для встречи с массами!» — говорил Эдип. Вместе с тем хоть на полчаса, а дело днем находилось. Обычно к полудню у Эдипа возникало решение, быть сегодня танцам или нет. Инструктор обязан был воплотить это решение на постоянном щите-афише, то есть проставить дату. И вот, чтобы макнуть кисть в баночку с краской, надо было подниматься с травы и плестись в ДК.

Время от времени Эдип свистал всех наверх, вращал глазами и произносил мобилизующую речь об очередных задачах.

— Правда, ваша правда, — скорбно внимала директорским наставлениям хромая тетя Паша, уборщица-контролер. — Вот еще бы купить веник…

— Это в рабочем порядке, — презрительно отмахивался Эдип и страстно продолжал: — Посмотрите на наши цифры охвата. Позор! Я-то занят творческой работой, я готовлю с кружковцами концерт. А вы? Где вы?!

Баянист Петя легко загорался и впадал от директорской речи в транс. Чуткие струны его музыкальной души начинали лихорадочно вибрировать. В такт им все чаще вздымалась под синтетической курткой татуированная грудь. В зеленоватых, простодушно открытых на мир глазах Пети отражалась тщетная погоня за ускользающей мыслью.

— Мы, работники райДК, должны быть лучом света! — взвинчивался Эдип, бросая самодовольный ораторский взгляд на Лорса. — Но для того, чтобы светить, надо гореть. Го-реть!

— Горим! — тихо вскричала однажды тетя Паша.

Но оказалось, что это задымилась газета от сигареты баяниста.

Затушив газету, Петя задышал чаще и яростно произнес со всхлипыванием:

— Что надо делать, Эдип?! Скажи — мы все сделаем!

— Работать, товарищ Петя. Неустанно работать! В том числе, между прочим, и над собой. Конкретизирую: ты же спишь над аккордеоном, ты играешь словно во сне. Значит, спят и танцующие пары. Больше экспрессии! И давайте смелее проявлять инициативу. У вас теперь есть с кого брать пример, баянист. Вот он перед вами, наш живой маяк — новый инструктор. С его приходом у нас ударили родники интеллектуальной жизни.

Лорс вздрогнул и воинственно поднял голову от листочка с шахматной задачей. Еще не хватало, чтобы над ним тут издевались. Однако директор не иронизировал:

— Посмотрите, как преобразилось боковое фойе! Там же была пустыня. А теперь? Теперь у нас и там будут цифры охвата.

«До чего же легко выбираться в передовики!» — расхохотался Лорс в душе. Вчера перед началом танцев он, одурев от тоски и скуки, начал разбирать за кулисами хлам. Нашел там шашки и решил сыграть с пожарником Пупыней. Для этого Лорс вытащил из-за кулис в пустое фойе длинный узкий стол и вынес сюда коптилку. А поскольку стол был грязен, засижен птицами, свободно залетающими в Дом культуры через выбитые окна сцены, то аккуратист Лорс покрыл его старым, выцветшим кумачовым лозунгом изнанкой кверху. И кинул на стол помятый прошлогодний номер журнала «Коневодство», потому что ему понравился снимок рысака на обложке.

— Батюшки, какое потрясающее у нас новшество с приходом энтузиаста!

Забирая у остолбеневшего, прослезившегося Пупыни одним ударом шесть шашек, Лорс, даже не оборачиваясь, узнал, чей это нарочито-фальшивый, смеющийся голос: девушки с косами — Азы.

И все-таки даже это было заметным новшеством в столь однообразной жизни клуба!

Из зала потянулись в фойе. Возле шашек толпились болельщики. Журнал с портретом рысака переходил из рук в руки. Некоторые забредали в фойе просто посидеть в сторонке от суматохи танцев.

Но называть за такую чепуху передовиком?!

Однако Эдип оказался прав. Цифры охвата массовой работой в самом деле подскочили вверх, потому что Эдип приказал Лорсу завести в отчетной сводке две новых графы: «Охвачено настольными играми», «Охвачено коллективным чтением сельскохозяйственной литературы».

Лорс сам беззастенчиво потешался над такой нахальной «липой». Плевать ему на всё! Долго он в этой богадельне все равно не выдержит.

— Ну давайте сделаем настоящий красный уголок! — предложил было он директору. — Это же так просто!

— Не надо. Все должно быть в меру. А то отвлечем публику из зала. Центр массовой работы — там.

Лорс доходил до исступления от вечерней скуки, потому что в центр массовой работы — в зал — он по-прежнему стеснялся выйти. Отношения с маленькой комнаткой, где, как сказал Эдип, готовили под его личным руководством концерт, у Лорса были покончены, не начавшись. Завидев насмешливое лицо Азы, он со злостью отворачивался. А при виде лучезарной мордочки Капы Лорс спешил куда-нибудь скрыться: вдруг грянет частушка о журнале «Коневодство». Ведь стоило Азе над чем-нибудь посмеяться, Капа тотчас выпаливала частушку.

«Пристроился, работяга…»

Лорс довольно быстро выработал себе круг обязанностей. Он цеплял повязку «дежурный» первому, кто попадется, и сурово приказывал:

— Организуешь «третьего лишнего». За ремень отвечаешь шкурой. А «почту» пусть опять разносит Пупыня. Не захочет — выгоню с танцев. Вместе с каской!

Дальше вечер молодежи катился сам. Оставалось изредка напоминать Пете об инициативе и экспрессии, если он засидится за шашками и затянет антракт между танцами, да поглядеть иногда со сцены в зал сквозь щелку в занавесе — все ли в порядке.

И порядок, как ни странно, соблюдался. Лорс чувствовал, что его почему-то боятся; даже больше, чем Эдипа. Скоро он сообразил, в чем дело. Эдип был всем понятен, он был весь на виду. Он бездельничал непринужденно и откровенно, ничуть не томясь этим, рассказывал в зале, как молодежь носила его на руках в далеком Мирзачуле. Над ним бесстыдно смеялись, но относились к нему все беззлобно, кроме Азы, которая Эдипа просто не замечала.

Лорс тоже бездельничал, но, в отличие от Эдипа, томился этим и потому всегда ходил молчаливый, мрачный. Ни с кем из посетителей не общался. Но он все время был где-то тут, и он был непонятен. Это внушало опаску. «Бездельник должен быть загадочным!» — сделал вывод Лорс. Если кто-нибудь начинал безобразничать в зале, Лорс через дежурного зазывал за кулисы и молча, загадочно разглядывал его. У нарушителя появлялась растерянная, глупая улыбка, и он спешил заверить: «Ну ладно, не буду…»

Впрочем, никаких особых происшествий в зале обычно не случалось. Наиболее бурные волны выплескивались, как правило, за порог, во тьму парка, где шла своя жизнь. Там коротали вечер те, у кого не было денег на билет. Они пытались привести в движение какую-нибудь карусель Яши Покутного, но сбить с цепей амбарные замки было не так-то просто. Под звуки балалайки либо мандолины безбилетники плясали под окнами или водили хоровод вокруг здания. Там вспыхивала вдруг лезгинка, которую в зале Эдип запрещал («это танец народный, но все же из числа азартных, как и всякие твисты»). Туда, в потемки парка, выходили объясняться в любви, покурить или свести счеты. Там верховодили личности вроде Васьки-Дьяка, известного всему селу драчуна, который пренебрегал клубным залом и танцульками.

Лорсу казалось, что самая жизнь, какая бы она ни была, — там, за порогом. А здесь — один нескончаемый, сонный танец, да и тот проплывает мимо него.

Многих в клубной толпе Лорс уже различал, они были ему любопытны. И он шел каждый вечер на работу с решимостью: «Сегодня обозлюсь и «развяжусь» — заговорю! Выйду на сцену, заору: «Баянист, вальс!» Станцую. Подсяду к каждому. Зайду к Азе и беззлобно попикируюсь с ней при девчонках — кто кого! Это же все так просто… И как же мне станет хорошо!»

Однако стоило ему появиться — голоса притихали. И Лорс тотчас же трусливо входил в привычный для всех образ. Да ступи он сейчас в зал и заговори — весь Дом культуры сбежится глазеть на чудо, так казалось Лорсу. Сразу надо было предстать перед людьми таким, каков ты есть, с самого начала! Придуманное обличье потом так же трудно скинуть, как оголиться при людях. Лорс проклинал все эти свои переживания как никчемные, не замечая, что проходит небесполезный для себя мучительный урок.

Еще один урок оказался вполне осознанным: как нелегко привыкнуть к даровому хлебу. Расписавшись в ведомости за первую в жизни зарплату, Лорс пощупал в кармане хрустящую пачку и подумал: «За что только не платит родное государство!..»

В зале Лорс старался не показываться не только из-за своей обычной застенчивости перед множеством глаз, но еще и потому, что вполне справедливо полагал: соображает же здесь хоть кто-нибудь, что они с Эдипом сущие дармоеды! Например, доярка Клава, которую Лорс запомнил по колхозной ферме. Может быть, она и не узнала в клубе Лорса. Но в глазах Клавки ему почудилось: «Пристроился к ремешку, работяга?»

Эдип расписывался за зарплату с видом человека, который хочет сказать: «Эх, разве такой ничтожной награды от общества заслуживает наш каторжный труд?!»

Лорс же после получки подумал, что надо же ее хоть как-то отработать. Наутро пришел в клуб и, хотя был выходной день, до самого вечера рисовал новую афишу.

Это была не афиша, а картина! Баянист, похожий на Петю, раздирал мехи чуть не на половине полотна. Танцор, изогнувшись томно, как Эдип, вел девушку.

— Салют полпреду! — раздался над ухом бас Керима. — С увлечением рисуешь афишку?

— Ты ведь так и говорил, верно? «Засосет тебя клубное болото!» — Лорс отмыл керосином краску с рук и полез в карман. — Возвращаю твой червонец, мы в расчете. А вот как рассчитываться с государством? Буду афишами: в каждую получку — новую.

Мяч в воздухе

Итак, у него теперь имеются деньги, хоть и небольшие. Пора облобызать Эдипа и бежать отсюда куда глаза глядят. Пусть кто-нибудь другой инструктирует Пупыню.

Однако Лорсу пришлось на несколько дней отложить прощание с Предгорным: Эдипа вызвали в город. Там вслед за семинаром заведующих отделами культуры созвали семинар директоров Домов культуры.

Эдип наспех собрал сводки и даже не успел провести прощального установочного совещания с коллективом. С видом полководца, вынужденного на время оставить любимую армию, он обвел глазами зал и вручил Лорсу тяжелую, гремящую связку ключей:

— Оставляю вас, неопытного, перед самым разгаром весенне-полевой кампании в районе!

Лорс припал к его груди:

— Я продолжу ваше дело… Мужайтесь, Эдип! Поярче расскажите в городе о нашем богатом опыте, не скупитесь! Не забудьте помянуть и о моих грандиозных свершениях в фойе. На семинаре это может прозвучать…

Лорс до сих пор никак не мог заставить себя серьезно относиться к своему директору.

…Эта связка ключей, с которой Эдип не расставался, интриговала Лорса. И он решил наконец как следует облазить все закоулки Дома культуры. Его еще и в первые дни удивило бесчисленное количество дверей и замков. Входные двери таились и со стороны сцены, и с боков здания. Оказалось, что по закону строгой поповской симметрии боковой придел (теперь это фойе) имеется не только справа, но и слева, за глухо закрытой дверью. Такая же большая и темная комната, как кабинет директора, примыкала к сцене и с другого боку. Узкая таинственная лестница вела, извиваясь, из прихожей наверх, в круглую светлую комнату, засиженную голубями. Что здесь было у попов? Звонарня? Исповедальня?

И что прячет Эдип за бесчисленными замками? Остатки поповских сокровищ? Нет, конечно. Какую-нибудь забавную рухлядь, что-нибудь такое, в чем Лорс любил копаться в детстве, лазая по чердакам.

Целый день Лорс провел в пыльных кладовых. Сколько их было, и чего он только в них не обнаружил! Одна была забита струнными инструментами, сваленными кое-как, — целый оркестр, начиная от крошечного банджо и кончая какой-то гигантской пузатой штукой: раздувшаяся мандолина!

В другой кладовой громоздились банки и ведра с красками, валялись засохшие кисти. Свое школьное детство вспомнил Лорс, увидев запыленные картонные коробки вроде пеналов — наборы деталей для авиамоделей. Тускло сверкнул медью большой, как пожарная цистерна, самовар с вдавленным боком. Заржавленные плотницкие инструменты — пила-ножовка, топор, рубанки… Полный ящик электрических лампочек… Валяется куча новеньких вешалок… Рулон ледерина…

Одна из кладовок, с зарешеченным окном, хранила богатство — актерские костюмы. Сделанные в основном из марли, они казались вблизи жалкими, и Лорс понял, откуда Эдип черпал языковое богатство («У-у, девка марлевая!»).

Больше всего обрадовался Лорс, когда раскопал в одной из кладовых, в ворохе старых лозунгов и плакатов, рваную сетку и волейбольный мяч. Конечно, не ниппельный, а допотопный — со шнуровкой, словно ботинок. Но это все же была сносная волейбольная покрышка с целенькой камерой.

Теперь он знал, чему посвятить неделю без Эдипа, чтобы не умереть за эту неделю от скуки: он будет наслаждаться. Он устроит себе два удовольствия. Во-первых, будет играть в волейбол. И во-вторых, рассортирует все в кладовках, выметет хлам, чтобы восстановить в себе самом любимое ощущение порядка, чистоты, света — ведь это ощущение уже вконец разрушено грязью и запустением, царившими в этом клубе. Надо уехать из Предгорного в иной мир чистым, не облепленным клубной паутиной.

…День уже догорал. Лорс вышел на крыльцо, все еще чихая от пыли кладовок и отряхиваясь. Остановив проезжавшего на велосипеде мальчишку, он взял насос и хорошо накачал мяч. Собрать игроков ничего не стоило: ведь все дорожки, идущие через парк, вели мимо Дома культуры. Следовало только вернуться в зал и постукать мячом. Не умеющему играть стук мяча ничего не скажет. А у человека играющего — только таких и собирался Лорс сейчас выловить — сладостно замрет сердце, и человек даже на расстоянии определит, футбольный это мяч или волейбольный; по тону, частоте ударов безошибочно поймет, у новичка в руках мяч или у настоящего игрока.

Лорс открыл занавес сцены, сдвинул задник, чтобы свет из закулисных окон падал в зал. Мощными ударами начал он «игру со стенкой»: безостановочно бил мяч об пол так, чтобы он затем ударился об стенку и вернулся точно под руку для нового удара. Стук мяча должен быть хорошо слышен снаружи.

Словно куры на призывное «цып-цып-цып», стали сбегаться в зал ребята. Но Лорс не обращал на них внимания и делал свое: кто-то из ребят — самый азартный — должен был не выдержать и выкрикнуть: «Давайте на дворе, в кружочке, а?»

Лорс переждал после этого нервного выкрика ровно столько, сколько следовало, и с небрежной милостивостью сказал, останавливая мяч и глянув на часы:

— Что ж, немного можно…

Улов оказался большим, но пока что не очень богатым: культура паса лишь у немногих была на уровне. Что выявит сетка, которую Лорс собирался повесить завтра? Лорсу приходилось видеть деревенских на соревнованиях в городе. Они редко могут блеснуть «обработкой» мяча: приемом подачи и распасовкой. Зато нападение через сетку у них иногда бывает мощным. Точность разбега, высота прыжка, расчет мяча, координация, резкость удара — все это идет больше от природы, чем от спортивной техники.

Вышли на площадку, на этот безобразный каменистый пятачок среди буйного весеннего бурьяна.

— Кто хочет играть, завтра сюда с лопатами, — предупредил Лорс и ввел мяч в круг; а завтра он покажет этой деревне на прощание, что такое игра через сетку.

Как ни истосковался он по игре, ему скоро прискучило: мяч был больше на земле, чем в воздухе, потому что ребята играли в кругу плохо.

Вдруг эта неравная, скучноватая игра стала для Лорса необыкновенно увлекательной: он увидел, что к площадке идет Аза. Вначале он так смешался, что потерял мяч неуклюже, словно новичок. Но заметил краем глаза, как насмешливо улыбнулась Аза, пристраиваясь в круг, и обозлился. Черт возьми, уж тут-то никто не сможет над ним посмеяться… Это вам не клуб, где Лорс все время чувствует себя лишним.

Как он заиграл! Даже без броска шутя «вытаскивал» самые трудные мячи, а сам посылал «аптекарские»: точно на игрока и удар как раз такой силы, какой терпим для того или иного партнера. Все взвешено, как в аптеке!..

Ему было радостно увидеть, что Аза отлично чувствует мяч — он это понял по первому же ее пасу. И сразу дал ей высокий, удобный пас для удара, почему-то подумав, что эта девчонка по своему характеру не из тех, кто упустит случай ударить, не из тех, кто любит мирные, безопасные перекидки мяча.

Он не ошибся. Аза выпрыгивала на удар смело и решительно, без не редкой даже у ребят боязни загубить мяч, сконфузиться. Если удар получался у Азы неточным, ее лицо вспыхивало гневным румянцем. «Вот злюка!» — подумал Лорс с уважением (он не терпел в игре равнодушных). И еще он подумал: при всей силе, энергии, решительности движений сколько в этой Азе, в ее гибкой фигуре женственной мягкости…

Всю ночь в клубе горели лампы…

После великого безделья человек способен на великие деяния. Расшвыривать клубный хлам Лорс взялся с таким же подъемом и азартом, как играл в волейбол.

Наведя порядок в кладовых, он почувствовал, что у него продолжают чесаться руки. Что бы еще сделать?

Лорс вдруг увидел на стене плакат: «Культуру — в массы». Он его раньше не замечал. Висел плакат как раз в том углу, куда тетя Паша сметала весь мусор из зала. Крыша над ним протекала больше всего, и плакат был в желтых подтеках. Вокруг него карточным веером располагались такие же замызганные таблички: «Не сорить», «Не курить», «Не плевать».

Лорс плюнул и сорвал плакат «Культуру — в массы», а за ним все таблички.

Разорив сгоряча этот угол культурных заповедей, Лорс спохватился: а что же он оставит Эдипу? Что-нибудь в клубе все-таки должно быть? Если не призывы к чистоте, то хотя бы чистота.

Он принес лист фанеры, на котором вывозил хлам из кладовых. И теперь на этом же листе поволок за порог всю гору мусора, накопившегося в зале.

Лорс буйствовал. Не раздумывая, он кидался на все, что ему здесь не нравилось. Вот что противнее всего — эти вонючие амбарные лампы! Он сволок их со стен, сорвал и грязные, уродливые полочки, на которых лампы стояли.

Забрел сонный Пупыня и предложил, шмыгая носом:

— Сыграем в шашки?

— Некогда, Пупыня, некогда. Я все-таки не пожарник!

Пупыня обвел профессиональным глазом зал и присвистнул:

— А где лампы? Танцевать в потемках будем? Хе-хе!

Лорс прикусил губу. Что наделал, идиот! Горожанин несчастный. Увидел в кладовке электрические лампочки и решил, по городской привычке, что остается только вкрутить их. В отключенную сеть! Хорошо хоть, что нетанцевальный день… Прибивать снова полочки?

Лорса вдруг осенило.

— Иди к своим пожарникам, — приказал он Пупыне, — скажи: всех до единого буду целую неделю бесплатно на танцы пускать, только пусть восстановят электричество. Не позже, чем завтра к двум часам. Понял, Тишка?!

— Ага. Сессия райсовета будет?

— Может, и сессия. Это пока государственная тайна. Иди. Света не будет — завтра лучше не показывайся.

«А будет свет, — подумал Лорс, — совсем плохо станет выглядеть этот многоцветный орнамент вокруг сцены!»

Подновить его совсем нетрудно. Как заиграет рисунок! Пусть любуются и вспоминают Лорса.

Он запер двери клуба, чтобы никто не мешал. Развел краски всех нужных цветов. Зажег и расставил перед сценой все четыре лампы. Соорудил из столов и табуреток подмостки. И начал орудовать кисточками.

Орнамент был шириной в две ладони, трехцветный, — он отнял много времени и красок. Однако шел он по гладкому фанерному порталу, и краска бралась легко. И то закончил Лорс далеко за полночь. Потребовалось целых две заправки ламп керосином.

Лорс ушел в конец зала и посмотрел на сцену. До чего же она стала хороша! Как нарядно заиграл орнамент, расцвеченный синим, желтым и черным. Теперь оставалось подрисовать герб над сценой. Никто не увидит его завтра таким блеклым!

Лорсу хотелось есть и спать. Он докурил все свои окурки. Его мутило от керосинового чада.

Ничего, он набил руку и кисть на орнаменте. Герб можно подновить быстро. Лорс отмыл кисти керосином, развел свежие краски. И полез под потолок.

Сооружение было «четырехэтажное»: на столе стол поменьше, потом табуретка на табуретке. Рядом еще одна комбинация табуреток — для лампы и красок.

Даже с этой почти трехметровой высоты кисть не очень свободно доставала до герба. И каким же огромным оказался он вблизи! Хуже всего, что нарисован он был прямо на шершавой, едва загрунтованной штукатурке. Пришлось действовать тонкой кистью, втирать краску в пупырышки штукатурки. Особенно кропотливо было выводить золотые зерна колосьев.

Шелохнуться на табуретке нельзя, поэтому немеют, совсем отекли ноги. Хочется пить, но не слезешь же из-за этого. Даже самая тонкая кисть кажется пудовой, приходится то и дело опускать руку.

Зато Лорс даже вблизи видел, каким прекрасным стал герб. Осталось обновить алой краской звездочку на самом верху…

Только Лорс сделал последний мазок, как замаслившаяся ручка кисти выскользнула из онемевших пальцев.

Пусть бы себе и летела теперь кисть вниз. Однако поневоле сработала привычная спортивная реакция — Лорс на лету схватил кисть. Но зацепил при этом и столкнул табурет с лампой… И сам потерял равновесие.

Мелькнуло в глазах и через миг померкло многоцветье сияющего герба с золотом колосьев.

Лорс полетел вниз.

Очнулся он от нестерпимого жжения: левая рука горела как в огне. Сквозь закрытые веки он чувствовал полыхание утренней зари. Откуда может быть солнце в зале? Открыв глаза, Лорс увидел, что это полыхает пламя, подбиравшееся к его ободранной в кровь руке. Горела замасленная ветошь. Он отдернул руку. От пролившегося из лампы керосина уже занялся огнем и пол. Лорс с трудом поднялся, схватил со скамьи пиджак и затушил им пламя.

Ломило кисти рук, грудь. Наверное, Лорс приземлился, как в волейбольном броске, на кисти рук и грудь, с перекатом на живот «лодочкой». Голова болела оттого, видимо, что его ударил опрокинувшийся верхний стол.

Он убрал следы катастрофы, отскоблил слегка обуглившийся пол. Умылся. Открыл клуб.

В широкие двери хлынул поток утреннего солнечного света и такая свежесть, что у Лорса сладко закружилась голова. Он попятился в глубь зала, зажмурил глаза. Открыв их, он увидел в дверном проеме стройный девичий силуэт. По двум витым косам девушки струился, стекал медно-золотистый свет зари.

Зачарованно подняв голову, Аза медленно пошла к сцене.

Посмотрел туда и Лорс. Утреннему полумраку зала неподвластны были влажные яркие краски величавого герба и крупных завитков горского орнамента.

— Это вы ночью делали?! — прошептала Аза и смерила глазом высоту до герба. — Боже, а если бы свалились… Ночью, один!..

— Со мной был в сердце светлый образ Эдипа. И потом, я ведь умею лазить. Настоящая обезьяна!

Не хватало, чтобы она и в самом деле принимала его за клубного энтузиаста.

— Это сколько же надо терпения, чтобы заново все обвести кистью, — старалась быть миролюбивой Аза.

— Гений — это терпение!

— Наконец-то в клубе хоть один остроумный человек появился!.. — вспыхнула Аза. — Я забыла здесь вчера косынку.

Резко обернувшись, она ушла в репетиционную. Выйдя оттуда, она холодно, искоса глянула на Лорса и вдруг вскрикнула:

— Дайте руку!

Она открыла сумочку, достала крошечный пузырек с духами и бинт.

Духи обожгли Лорсу окровавленную руку. Но он думал только о прикосновении прохладных, тонких, мягких девичьих пальцев. Завитки волос Азы касались его подбородка. Как она ловко бинтует! Он раньше полагал, что Аза — учительница. Но как-то услышал краем уха: «Медичка. Фельдшерский недавно в городе кончила».

— Скажите, Лорс, много ли вы собираетесь сделать один? Ведь клуб не вам одному нужен.

Бинтуя ему руку, она подняла на него глаза, они впервые были так близко. Лорс никогда не думал, что в этих карих и всегда насмешливых или сердитых глазах может быть застенчивая, робкая доброта. А может быть, это у нее просто жалость к нему, к его глупому одиночеству, к его неприкаянности? — заподозрил тотчас Лорс и ответил:

— Пожалуй, я единственный, кому этот клуб не нужен. Спасибо за скорую помощь.

…У крыльца зашуршала и остановилась машина-«газик». Шофер, не вылезая из машины, крикнул в дверной проем:

— Эй, избачи! Секретарь райкома комсомола тута?

Лорс только хотел сказать «нет», но Аза, к его удивлению, ответила шоферу, не оборачиваясь и завязывая кончики бинта:

— Иду, иду!

— Давай, секретарь, давай, — зевнул шофер. — Нам, колхозникам, некогда. Молодежь тебя к восьми ждет на полевой стан.

— Какой отвратительный у вас характер, Лорс, — вздохнула Аза, очень бережно опуская его забинтованную руку. — Сегодня перед танцами я приду с девчонками. Попробуем наконец отмыть эти полы.

Когда машина с Азой отъехала, Лорс подумал: «Сейчас я вспоминаю Элю. Уеду отсюда — буду вспоминать еще и Керима, а также… Азу. Вот почему плохо все время убегать: будешь жить одними воспоминаниями».

Лорс дождался прихода Пети.

— Я был вчера в раймаге. Ты там кого-нибудь из девчонок знаешь? — спросил Лорс баяниста.

— Здравствуй, милая подружка! Письменный стол надо для Эдипа получить? Деньги давно перечислены, давай доверенность.

Лорс достал бланк доверенности, оставленный директором.

— Пиши, — диктовал Петя. — «Стол двухтумбовый, полированный». Пиши прописью: «Один».

Лорс быстро заполнил и протянул доверенность. Петя удивленно читал вслух:

— «Трюмо (прописью) одно. Шахматы — три комплекта. Шашки — три…» Вместо стола?! Ну, Лорс, даст тебе Эдип по мозгам! Ну, Лорс…

— Бери ключи. Прибьешь в зале вешалки. И вкрути лампочки. В каждый патрон. В каждый! Потому что сегодня в клубе — танцы. А я пошел спать, Петя…

Шел он домой, весело посвистывая. Вот взбеленится Эдип!

Лорс считал, что уедет теперь не только с ощущением чистоты оттого, что немножко привел в порядок эту конюшню. Он уедет с чистой совестью, потому что рассчитался с государством за полумесячную зарплату с лихвой.

Только вот вопрос: куда уехать?..

Где мелькнет радость?

Всласть выспавшись, Лорс к четырем часам дня подходил к Дому культуры. У него замерло сердце: перед крыльцом стояла телега с пожарной бочкой. Сверкнула чья-то медная каска.

«Искры попали утром под пол и разгорелись!» — решил Лорс и побежал к клубу.

Напрасная паника. Это Пупыня привез воду для мытья полов и теперь таскал ее ведрами в зал.

Зал был залит электрическим светом. В углу возле сцены сверкало трюмо. Перед ним вертелись девушки и среди них — Аза, в простенькой косынке и синих джинсах. Петя с отсутствующим лицом играл на баяне. Посреди зала стояла с большой мокрой тряпкой в руках Клава, юбка у нее была подоткнута.

— Играй, играй! — покрикивала Клава на Петю. — Пока будем мыть полы, всю дорогу будешь играть. Эх, девчонки, сегодня мне не танцевать: моя высокоудойная Красавка телиться обещает. А завтра уж и Клавка спляшет при электричестве! Наряжусь, перед трюмо повернусь — все кавалеры будут мои… Беритесь за тряпки, девчонки!

Лорс вошел в боковое фойе. Здесь было необычно солнечно: вымыты окна! Стол был обит ледерином, на нем расставлены новенькие шахматы и шашки, как перед началом турнира. На подоконнике разложены прошлогодние журналы: «Огонек», «Вокруг света», «Юность» и даже «Театр», со штампами районной библиотеки.

«Наверное, списанные, — подумал Лорс. — Кто же тут так постарался? Неужели Петя?»

Безоконный кабинет директора был залит электрическим светом, убран. На столе стоял графин и рядом с ним — высокий хрустальный стакан с затейливой резьбой. Ни в одной кладовой Лорс такой посуды не видел. Он позвал Петю и спросил:

— Откуда это?

— От перечисленной в магазин суммы оставалось шестнадцать рублей, вот я и выпросил стекляшки, — объяснил Петя. — Пусть Эдип любуется. Слушай, а может, он, наоборот, еще больше обозлится, а?

— Спрячь в кладовку.

…Эдип приехал из города и пришел в клуб в разгар танцев.

— Знаю, уже все знаю, поговорим завтра утром, — коротко бросил он Лорсу на ходу, окинув зал взглядом и зловеще блеснув синеватыми белками своих черных глаз. И больше за вечер не сказал инструктору ни слова.

А Лорс, вернувшись после клубного вечера домой, до утра писал письмо Эле.

«Ну и чудеса: я чуть не заделался избачом! — писал он ей. — Нигде я еще не пережил таких гнусных минут, как в этом дурацком клубе. Он мой случайный полустанок. По дороге куда? Не знаю. Потому я и решил тебе написать. Ты была права: мне суждено все время уезжать и уезжать, значит, надо загвоздку искать не столько в обстоятельствах, сколько в характере.

Да, Эля, Предгорное — унылый полустанок, на котором застрял тоскующий пассажир. Но не все ли мне равно, где мелькнет человеку нечаянная радость? Мне она на прощанье мелькнула и здесь: я увидел лица людей, просиявших от сказочного сюрприза. Представь себе, что детей убедили бы в предновогоднюю ночь: елка навсегда отменяется, разноцветные огни навсегда померкли, а Дед-Мороз умер. И вдруг все это оказалось ложью! Сияет зал, сверкает елка, нет числа подаркам. С какими лицами вошли бы дети на воскресший праздник!.. Так входили сельские парни и девчонки на свои танцульки. Электрический свет вместо чадящих коптилок… Вымытый пол… Потрепанные журнальчики…

«Какие грошовые подарки, Дед-Мороз!» — скажешь ты, Эля. Ну и что же. Мне все равно приятно. Правда, секундная моя радость от того, что я увидел эти лица, тонет в стопудовой злости от мысли: и сегодня, и в двухтысячном году можно так испортить окружающую обстановку, что человек возрадуется даже чисто подметенному полу».

Лорс писал Эле о Кериме, о баянисте Пете, о смешном Эдипе, о сопливом Пупыне, о том, как донимает его, Лорса, частушками типографская наборщица Капа, и о том, как охотно наводила чистоту в клубе доярка Клава. Все это остается теперь позади. Что впереди — неизвестно.

Уйдет для Лорса в прошлое и Аза. Но о ней он почему-то ни слова Эле не написал. Наверное, просто забыл?

Конечно, за каверзу с этим столом Эдип его отругает, уж больно зловеще он сказал: «Поговорим утром». Но за остальное… Пусть бедняга порадуется! Так хочется сделать человеку на прощание приятное.

— Что вы здесь натворили, новатор?! — трагическим шепотом встретил утром Лорса Эдип и помчался по своим владениям.

Лорс в недоумении шел по пятам за ним.

Эдип сел, горестно упал головой на скамейку, потом вскочил с величественным жестом и заговорил:

— Я сумею исправить ваши грубые ошибки. Мой долг — наказать вас. Но как руководитель я обязан прежде всего терпеливо объяснить вам, в чем корень зла. О боже! Культплакаты оборвал… Все вымыто… Разукрашено… Да вы что, с ума сошли?!

Лорс поразился, как тонко понимает человеческую психологию Эдип. Вот это, наверное, и есть то самое знание жизни!

— Шахматы — растащат. Уже сто раз за историю клуба покупали. Это не факт, это действительно было! — кричал Эдип. — Сейчас же их в кладовую, под замок! Трюмо — разобьют. Это вам не будуар, это клуб, где царит буйная молодость! Вешалки в зале?! Снять! Украдут чей-нибудь жакет, как это прозвучит? «Украли с клубной вешалки». Позор учреждению. А украдут из общей кучи? «Ну и не бросала бы на пол, марлевая!» Журналы из районной библиотеки… Унесут — кто ответит? Журнал «Театр» стоимостью в целый рубль! И для чего он здесь? Я вас спрашиваю — для чего?! Разве МХАТ к нам переезжает?..

Преобразователь! Петр Первый! Миссионер в Африке! — продолжал неистовствовать Эдип. — Откуда вам знать специфику и нюансы клубной работы! Электричество… Оборвать сейчас же проводку! Почему? А вот почему. Включите-ка свет! Вам теперь видно, какие грязные эти закопченные керосином стены, как ободралась штукатурка? При коптилках вы этого не могли бы видеть. А теперь видите! Но где вы возьмете деньги на ремонт, Рокфеллер?! А что вы натворили с полами, чистоплюй несчастный! Дайте вашу талию, обнимите меня. Ну, вальс!..

Обхватив Лорса, Эдип с отвращением запел вальс и закружился в танце.

— Где скольжение? — оттолкнул он Лорса. — Когда пол лоснился от грязи, мы имели хоть какое-то скольжение. А вы позволили этой Азе отмыть! Кто понимает толк в танцах, перестанет к нам ходить. Выручка упадет! Поймите, пол клуба — это основа! Ложитесь на пол, если вам смешно и вы мне не верите. Легли? А теперь пощупайте, интеллигент, сколько сучков торчит на каждом метре. Вырубить? Их на каждом метре в среднем одиннадцать. Высчитано. И за каждый сучок шабашники запросили по пятаку, а денег по смете нет!..

Лорс был ошеломлен градом доводов, сбит с толку этой помесью идиотизма с житейской неотразимой мудростью. Он обвел глазами зал. Потрогал свою забинтованную руку. Вспомнил, как лежал без сознания. Вспомнил свое письмо Эле. И ему захотелось дать Эдипу по морде.

Но все это показалось ему вдруг таким нелепым, таким глубоко безразличным, что он неожиданно выбил чечетку, как это обычно делал Эдип, и запел:

Заше-ел я в чудный кабачок…

Тра-та-та!..

Сучок там стоит пятачок!

Тра-та-та!..

…Вечером в Дом культуры Лорс не пошел. Он штопал свою одежду, готовил пожитки в путь. И изучал карту. Вся страна перед ним!

А на следующий день состоялся первый в истории этого райцентра и всего района боксерский матч (полуофициальный). На ринг вышли двое: директор и массовик Дома культуры. Товарищескую схватку Эдип — Лорс судил известный хулиган по кличке Чага.

Трое на ринге

Чага уже с полудня сидел в Доме культуры с Эдипом. Лорс много слышал о Чаге, о его похождениях и удали, а увидел его впервые, потому что Чага все время где-то разъезжал.

Чага удивил Лорса тем, что в нем на вид не было ничего хулиганского. Лет ему двадцать шесть, как Эдипу. Такого же среднего роста, только волосы не черные, а каштановые, зачесанные назад и немного вбок — скромная красивая прическа. Добродушно прищуренные, внимательные глаза. Простая речь, без всякого жаргона. Ни одной наколки на руках. Одет в простенький лыжный костюм из серой фланельки, словно мирный горожанин, собравшийся по грибы.

Поздоровался Лорс с директором и Чагой рассеянно и мрачно, потому что увидел: «порядок восстановлен». Вешалки исчезли, трюмо убрано, шахмат нет. На стенах зала опять красуются эти коптилки. Черт с ними! Но кому мешали лампочки в патронах? Пустые патроны всегда почему-то нагоняли на Лорса ощущение смутной тоски.

Эдип встретил Лорса миролюбиво и начал жаловаться:

— Вы экспериментируете, а страдает моя нервная система. Вчера на танцах мне учинили дебош!

Оказывается, к Эдипу в кабинет ворвалась «эта сумасшедшая Клавка с фермы» и требовала: «Где электричество, поганый артист?! Я себе грим сделала в расчете на освещение! Где трюмо, чечеточник, — я в соответственном костюме…»

Да, Эдип знал жизнь! Как он точно предугадал, к чему приводят прогрессивные новшества…

Чага напевал, острил, а Лорс почему-то подумал, что уж слишком у Чаги, кажется, добродушный прищур глаз. И слишком уж он презрительно говорит о местных хулиганах. Кто же не знает, что Васька-Дьяк слывет «личным представителем» Чаги в Предгорном!

Потом Лорс впервые за время своей клубной жизни сел за пианино и, к великому удивлению и зависти Эдипа, заиграл. Играл он только по слуху, левая рука диссонировала, и приходилось жать на педаль, чтобы скрыть это. Чага пел; голос у него был очень приятный.

Клубные работники должны быть или в непримиримой вражде с хулиганами, или в состоянии мирного сосуществования. Поскольку Чага давно не имел прямых интересов в Доме культуры, Эдип держался с ним, как король с другим дружественным и лояльным королем. Чага был его высокий гость, и Эдип предложил пойти теперь всем в чайную.

…Лорс не мог потом вспомнить, кто же первый завел разговор о боксе. Может быть, виноваты были сами стены чайной, которые помнили, как Чага однажды послал здесь в нокаут сразу троих.

— У меня иногда неплохо проходит апперкот правой, — похвастался Лорс.

— Мы можем проверить это на деле! — вызывающе сказал Эдип, выпятив грудь.

«Эх, с каким бы удовольствием я тебе дал!» — подумал Лорс, злой на Эдипа еще со вчерашнего дня.

Самое лучшее место, чтобы потолковать о боксе, было, конечно, под горой, стоило только спуститься от чайной.

…Облюбовали и обозначили прутиками площадку недалеко от шоссе. Мягкая, невысокая трава покрывала упругую, как резина, влажную землю. Готовый ринг!

По жребию первая встреча выпала Лорсу и Чаге.

Чага, посмеиваясь, защищался, но Лорс дважды загнал его «на канаты» — заставил выйти за ринг. Лорсу показалось, что защищался Чага не всерьез, а только раззадоривал.

Но раззадорился почему-то не Лорс, а Эдип. И раззадорился против Лорса, который, хотя ничего не понимал в нюансах клубной работы, но, оказывается, и на пианино играет (Эдип не терпел соперников в искусстве), и знаменитого Чагу загнал.

— Суди нас, Чага! — воинственно закричал Эдип, снимая пиджак и становясь против Лорса.

— Ну, тогда уж по всем правилам, — посмеивался Чага.

Мимо по шоссе пылили машины. Проезжавшие на бричках колхозники останавливались, чтобы увидеть настоящий бокс. Толпились любопытствующие и на горке возле чайной. Эта «галерка» предпочитала держаться подальше от зрелища, в котором участвовал сам Чага.

Ударом камешка о ржавую консервную банку Чага изобразил гонг.

Эдипу мешала в бою гордая сценическая осанка, с которой он не мог расстаться даже в такую минуту. Темперамент гнал его вперед, а осанка не позволяла достаточно согнуться в стойку. В результате он шел сильно раскрытый и натыкался на кулак Лорса.

Наконец Эдип полез напролом и вцепился Лорсу в больную руку, стараясь укусить другую. Пришлось послать его в нокдаун.

Это вызвало у зрителей восторг.

Опамятовавшись уже при счете «семь», Эдип сумел просунуть увесистый кулак Лорсу ниже пояса. Пока Лорс, согнувшись от боли, приходил в себя, Чага держал Эдипа. Колхозники кричали:

— Мешаешь, судья! На мыло!..

Удивительную безграмотность и сварливость проявил Эдип, не соглашаясь, что нанес незаконный удар. Чага уже успел было убедить Эдипа и колхозников, как галерка закричала:

— Чага, Вахидов бежит!

Срезая косогор и придерживая кобуру с пистолетом, вниз бежал длинный, изогнувшийся майор Вахидов из милиции.

Как потом узнал Лорс, один из председателей колхоза подъехал к райкому и крикнул в окно секретарю: «Чего вы тут скучаете в кабинетах, когда под чайной такой интересный матч? Говорят, на ринге ваши районные культпросветработнички!»

— Ну, мальчики, бой окончен, — торопливо увещевал Чага. — Будьте спортсменами, пожмите друг другу руки. Вот так, повыше, чтобы видела родная милиция.

Подбежавшему майору Чага доложил с дружеской улыбкой:

— Все в порядке. Обошлось без нокаута.

— Стравливаешь, Чага, мутишь! — потряс пальцем Вахидов. — Как только ты у меня в районе появишься, обязательно че-пе. Когда-нибудь я до тебя доберусь…

— Только не сегодня, майор, — жестковато засмеялся Чага. — Видите, как обнимаются противники? Тут же честный спорт. Ринг! Судья! Публика на трибунах!

Аркадий Цвиг не угадал

Разные люди по-разному отреагировали на матч.

Керим. Натворил, а теперь валяешься дома? Втянулся в культурную жизнь села! Еще будешь распинаться, что тебя какие-то философские вопросы одолевают! Даю слово: еще раз что-нибудь сотворишь, вызову сюда твоего дядьку. Чего посвистываешь? Чувствую я по твоим глазам, что ты опять какую-нибудь глупость надумал. Не хочешь говорить? Ну и не говори. Видеть тебя не могу за то, что ты не дал как следует Чаге. В сущности, Эдип — безвредный парень, а Чага — хитрый подонок. Вся шпана по его заветам живет. Вот бы кому я поднес с великим удовольствием!.. Это что там у тебя на сковородке? Котлеты? Протяни-ка их мне на минутку.

Арк. Цвиг (специальный корреспондент). Старик, первая новость, которую я здесь, в командировке, услышал, — о твоем матче! Ты хулиган, я же говорил. Ну-ну, покажи свою избу-читальню. Ха-ха-ха! И ты здесь работаешь?! Ну, такого ковчега я ни в одном районе не видел. И что же ты здесь делаешь? «Два прыжка, три поворота, — стали в круг?» Нет-нет, подробностей не надо: я ведь не за интервью к тебе, сам понимаешь. Приехал по важному редакционному заданию. Что?! У тебя и остроумие какое-то… самодельное. Директор твой, говорят, дома сидит с синяком? Слушай, юноша, обдумывающий житье, ответь мне между нами на один вопрос: ты в самом деле дурачок или временно прикидываешься? Ну-ну, отодвинься… Институт ты бросил. Допустим, хочешь поумнее — выбрать диплом, осмотреться сначала в закоулках жизни. Однако зачем было соскакивать с редакционной ступеньки? Просочился бы в штат. Разумеется, после этой драки тебе бы хоть в избачах удержаться, а о газете забудь. Спрашиваешь, к чему все это говорю? К тому, что ты бесславно вычеркнут из жизни… Ну, адью. Скучно с тобой. Меня почтительно ждет ваш секретарь райкома. Может, замолвить словечко? Жить-то тебе надо! Ну-ну, не хочешь — не буду, не буду… Ох уж эти мне гении…

Клава (доярка). А массовик-то ничего! Только мало он Эдипу дал.

Аза (на совещании в кабинете секретаря райкома партии Марины Полуниной). Лорс? Нет, не буянит. Какое же это буянство?! По-моему, заслуженно он подвесил фонарь директору. Да! И повторю! Вы же не знаете, что Эдип вытворяет в клубе. Ничуть я не одобряю потасовки. Ну хорошо, пусть незрелые рассуждения. Конечно, и я виновата, что в клубе безобразия, но я же всего два месяца секретарь. А Лорс там совсем недавно — и уже хоть кое-что сделал. И может делать! Нельзя упускать даже таких ребят, поймите. Его можно так легко увлечь работой! Он очень, заводной!.. Ну хорошо. Ищите идеальных для клуба! Я чувствую, он хочет уехать. Пожалуйста, могу и конкретно: я предлагаю Эдипа выгнать, а Лорса оставить. Чем Лорс мне нравится? Я краснею совсем не потому, что… покраснела. У меня цвет лица… Марина Васильевна, запретите задавать мне такие вопросы! Что это за Лорс? Если не видели, вызовите и полюбуйтесь, хотя пора бы давно вам, Марина Васильевна, каждого культработника лично знать. Хорошо, я могу и совсем замолчать! Лорс мне ничуть не нравится. Характер у него скверный. Нет, вы меня не поняли, постойте! Я и не предлагала оставить Лорса инструктором… И ничего я себе не противоречу! Я предлагаю… сделать Лорса директором ДК! Ну что вы все вдруг так удивленно замолчали?..

…Секретарь райкома Марина Васильевна Полунина шла в Дом культуры, чтобы «полюбоваться Лорсом». Она поверила Азе, но у нее не укладывалось в голове, как можно предлагать в директора мальчишку-грубияна, уличенного в драке.

Войдя в парк, Полунина встретила знакомую колхозницу. Разговаривая, Марина Васильевна прищуривалась (она была близорука) и поглядывала в сторону Дома культуры — открыто там или замок висит? И заметила странную картину. Здоровенный парень барсом кинулся из кустов на какого-то мальчишку, что-то делавшего у стены здания, схватил его на руки, как котенка, и потащил по ступеням в Дом культуры.

Мальчишка заорал дурным голосом, но его вопль был перекрыт тревожным блеянием козы, объедавшей листву молодого дерева.

— Не разгляжу, что это там в Доме культуры происходит? — сказала Марина Васильевна, отгоняя козу от дерева.

— А там всегда происходит, товарищ секретарь. Вы лучше дослухайте мою жалобу…

Битый час гуляла Марина Васильевна с колхозницей, выслушивая жалобу…

Когда Полунина дошла до Дома культуры, тот парень стоял на крыльце. Поглядывая с высокого крыльца на небо, на зелень деревьев, он неумело выжимал тряпку.

— Это вы тут младенца истязали, богатырь? — с любопытством посмотрела Марина Васильевна снизу вверх, приставив ладошку к глазам и подумав: «Наверное, это тот самый Лорс, из-за которого Аза краснеет».

— Наконец-то мне этот выродок попался! — самодовольно пробормотал Лорс.

— Какое же он преступление совершил?

Лорс поглядел на эту удивительно миниатюрную молодую женщину с черными блестящими глазами. Но что-то дружелюбное и вместе с тем властное было в этой малышке. Что за допрос?

— Он повадился писать на Доме культуры слишком… короткое слово! — ухмыльнулся Лорс. — Не оглядывайтесь, я сотру…

Полунина оглянулась, и ее красивое лицо залилось смуглым румянцем.

— Куда же вы девали ребенка?

— Это не ребенок. Это подонок, — заверил Лорс, стерев тряпкой надпись с пупырчатой стены. — С первого дня работы я пытаюсь подкараулить, кто пишет. А вы что, ему родная тетя?

— Никто. Давайте-ка уж познакомимся…

Лорс удивился, что эта крошечная женщина — Полунина. Первого секретаря он уже видел — высокий, как баскетболист. А эта — такая коротышка… Пришла, наверное, разбираться, что за хулиганы в Доме культуры. Ну и отлично. Пусть скорее разбираются, чтобы не получилось, что он удрал от кары. Эдипу он уже послал домой записку с Пупыней: пусть идет принимать обратно священную клубную реликвию — ремень.

— Фу, как у вас тут керосином и махоркой пропахло! — поморщилась Полунина в зале.

— Зато вечером, когда зажжем коптилки, у нас так уютно и нарядно…

— Куда же вы девали мальчишку?

— В кладовке за сценой, под замком. Хотел бы я на родственников этого типа посмотреть!

— Скажите, как вы работаете со взрослыми, если не можете подхода к школьнику найти?.. Почему же его не слышно? Живой ли он там?

— Сейчас я выпущу этого дикобраза, а вы покажете подход, хорошо? Отойдите от двери: торпедой вылетит. Он мне палец укусил и двинул коленкой в глаз.

Стараясь не громыхать ключами, Лорс с опаской отворил дверь и вошел. Полунина услышала его раздраженный голос:

— Тупица, куда же ты этот лонжерон приклеил?! К левому крылу надо! Начинай сначала, а то выгоню. Фуфло несчастное! Только писать на стенках умеешь…

Полунина просунула голову в дверь и в изумлении откинула голову:

— Гоша! Племянник мой!

Гоша заревел и кинулся колотить свою маленькую тетку кулаками.

— Не пойду домой, пока самолет не соберу! — Мальчишка показал на Лорса: — Он же мне сам поручил, сам показал, как сделать!

…Полунина разговаривала с Лорсом долго и о многом, пока Гоша собирал модель. Между прочим спросила и об Азе:

— Вы вроде добрый и воспитанный парень, почему же обижаете Азу? Она ведь девушка и все-таки секретарь…

— Ах она еще и жалуется?! Обо мне она никогда ничего хорошего не скажет, это я знаю! Поглядели бы, какими тигриными глазами она на меня все время смотрит. Просто у этой девчонки на редкость скверный характер!

Полунина рассмеялась.

Она походила по залу, о чем-то раздумывая, и решительно сказала:

— Вы не могли бы мне немножечко помочь, Лорс? Только сразу, заранее, дайте слово. По-мужски.

Он очень любил помочь кому только можно. А этой маленькой, изящной женщине, с которой так легко разговаривать, он готов сделать все. Слово!

— Эдипа увольняют, — сообщила Полунина. — Но культработа в районе на моей совести. Вот и помогите мне. Беритесь-ка директорствовать!

Глава IV. С чего же начинать директору?

Хрустальный стакан

Вступил Лорс на пост директора без особых страхов: он же видел, что делает и умеет делать Эдип. Но потом сообразил, что не зря Эдипа снимают. Очевидно, во главе Дома культуры надо исполнять какие-то совершенно неведомые Лорсу дела.

Ну и что же, попробуем. В этом есть даже какой-то спортивный интерес. Будто планку для прыжков подняли сразу на два деления выше.

Что и говорить, такой ход размышлений новоиспеченного директора можно смело назвать безответственным, но при одном условии: если забыть его возраст. Один юморист писал о юношеской самоуверенности так: юноше кажется, что если на него наедет на полном ходу автомобиль, то в результате этой аварии пострадает только автомобиль. Лорс, правда, был далек от такой мысли: он твердо полагал, что автомобиль никогда в жизни на него не наедет…

Низвергнул Лорса с высоты полной уверенности в директорских возможностях к полному страху и унынию бухгалтер больницы. Он за полставки вел безалаберные дела Дома культуры и принес Лорсу на подпись банковские чеки.

Бухгалтер удивленно посмотрел лорсовский росчерк, сличил его с образцом и спросил:

— Вы вообще когда-нибудь расписывались?

— Только за свои получки, — ответил Лорс, испортив пятый чек.

Какие шикарные росписи доводилось ему видеть! Даже у простых смертных, не имевших директорского титула. Он же не умел расписаться два раза одинаково, чтобы было в точности похоже на банковский образец его подписи.

Покончив с чеком, он вдруг пришел в ужас: «Что должен делать директор — узнаю, а вот с чего он должен начинать?!» Ах, если бы здесь был Эдип. Он ведь много раз в жизни начинал. Но Эдип уехал куда-то «предлагать свои услуги тем, кто умеет ценить искусство». Прощаясь, он прослезился и сказал Лорсу: «Я вас вырастил! Кем вы сюда пришли — и кем стали!»

Если вы помните, Лорс уже извлек из жизни один урок: всегда и сразу — именно сразу! — предстать перед людьми таким, каков ты есть. Теперь имелась отличная возможность применить этот урок на деле — объявить не стесняясь: «Я не знаю, как директорствовать. Объясните!» Увы, Лорс этого не сделал, потому что извлечь урок — еще не значит уметь его реализовать.

Почитал Лорс брошюры о клубной работе. Это были отвлеченные советы. Полистал подшивку районной газеты. Там о клубной работе больше всего рассказывалось в статьях Я. Покутного. Его же имя мелькало и в отчетах о сессиях, совещаниях. Но конкретного Лорс почерпнул мало, потому что Яша в основном жаловался на повсеместную недооценку клубной работы, причем в одной и той же форме. «Вот тут все ораторы, — заявил с трибуны сессии тов. Я. Покутный, — горячо говорили об урожае (о надоях, о севе, о школах, об овечьем окоте — речь Яши зависела от повестки дня совещания). И хоть бы один — о культпросветработе. Она — фундамент всему, а мы говорим о ней только попутно. Только попутно!»

Лорс рассмеялся. Он только теперь понял, почему колхозники прозвали Яшу Покутного — Попутным.

Лорс пошел в зал напиться. Загремела цепь. Большая, черная, тяжелая железная кружка была прикована к бачку цепью. А бачок был прикован к плинтусу пола. Вокруг всегда стояла лужа.

Кружку приказал приковать Эдип, потому что ее без конца утаскивали в парк. «Ну, а бачок зачем прикован к полу?» — полюбопытствовал Лорс. «Последовательно. Ради кружки выносили на крыльцо и бачок. Смеетесь? Это уже пятая кружка! Но вот эту цепь уже не возьмешь. Только зубилом».

Петя посмотрел, с каким отвращением пьет Лорс из этой кружки, и принес из кладовой графин и хрустальный стакан. Поставил их на стол в кабинете и сказал Лорсу:

— Вот! Теперь ты будешь похож на директора. Такого стакана даже в кабинете начальника милиции нет. У него простой, граненый.

Лорс хотел быть таким же скромным, как начальник милиции. Перед танцами он отнес графин и стакан в прихожую клуба и поставил их там на хрупкий столик с резной ножкой, взятый из сценического реквизита.

Тетя Паша, которая пришла подметать перед танцами, занесла все это в кабинет со словами: «Какой-то умник такое имущество в прихожей позабыл».

— Верните на место, тетя Паша, — приказал Лорс.

Чуть позже столик с графином и стаканом внес в кабинет Петя:

— Какой-то псих выставил в прихожую!

— Отнеси на место.

— Стакан восемь рублей стоит! Ну, Лорс… Ну, Лорс… Плакали клубные денежки.

«Неужели унесут?» — забеспокоился Лорс. Когда начались танцы, он вышел на крыльцо и, затаившись в потемках, стал прислушиваться к тому, что делалось в прихожей.

— Гляди, гляди… Кто-нибудь исподтишка караулит! — переговаривались мужские голоса.

— Ой! Хрустальный! — взвизгнул девичий голос.

— Не толкайся, столик свалишь!

— А ну-ка пусти! Напиться можно из этого стакана? — растерянно спросил чей-то голос.

— Погоди, не трожь. Какой-нибудь аттракцион готовят. Для тебя, что ли, поставили?

Лорс вошел в прихожую. На глазах у замолчавших ребят небрежно ополоснул стакан над глиняной миской. Напился. Молча открыл дверь в зал и прошел мимо тети Паши, обрывавшей билетики.

…Вечера уже пошли теплые, танцующим было жарко. Но мало кто шел пить к бачку. Спешили к графину, в прихожую, чтобы выпить из хрустального стакана. Графин то и дело исчезал: охотников сбегать наполнить его у колонки свежей водой, от которой запотевало стекло, хватало.

В середине вечера к Лорсу забежал Петя. Он стискивал зубы, растягивая на могучей груди тесную куртку:

— Ну, Лорс… Ну, Лорс… Я тебе говорил!

— Унесли стакан?!

— Нет! В том-то и дело! — всхлипнул Петя. — У меня тоже нервы есть. Давай я уберу его, а? Постоял — и хватит. До чего хорошо на душе, я даже играть веселей стал. А украдут стакан — словно в душу мне плюнут. Я баян тогда расшибу!

«Господи, зачем я пошел в директора, за что я взялся! — приуныл Лорс. — Один у меня помощник — и тот паникер!»

— Петя, баян чуть-чуть дороже стакана. Он числится за мной. Я знаю, что ты его расшибить можешь. И все-таки я же доверил его тебе!

— Ага, ты меня со всей этой братией сравниваешь?

Лорс взорвался:

— Замолчи, чудак истеричный! Этой братии машины доверяют! Трактора! Коров!

Рванув дверь, Петя убежал.

Лорс хмуро смотрел со сцены в зал сквозь щелку в занавесе.

Веснушчатый, некрасивый, но обаятельный парень с добрейшей улыбчивой рожицей — колхозный сварщик и общий любимец Липочка — медленно и торжественно нес через пустую середину зала стакан с водой.

Сидевшие у стен вокруг зала наблюдали, куда это он. Вспыхнули грани хрусталя, когда Липочка проходил под самой яркой лампочкой. Закопченный зал показался на миг сказочным дворцом.

Липочка на виду у всех подошел к типографской Капе-частушечнице и с поклоном подал ей воду.

Она смущенно повела по сторонам своими лучезарными глазами, потом поднесла хрусталь к пухлым губам. Друг Липочки, молчаливый, тонколицый Юсуп, сидевший рядом с Капой, тотчас привстал. Так вейнахи[1] делают, когда пьют воду старшие. А Юсуп ради друга уважил девушку.

Пила воду Капа медленно, маленькими глотками, будто хотела растянуть удовольствие. Потому что пила она, не сводя глаз с милого веснушчатого лица улыбающегося Липочки.

И никто не торопил Капу, хотя в дверях зала ждали стакана жаждущие.

Разинув рот, переводил глаза с Капы на Липочку и обратно самый огромный из всех посетителей клуба, обладатель могучего баса Ватуши.

Липочка — на редкость интеллигентный и воспитанный парень. Но после этой кружки на цепи он, наверное, словно бы заново открывал для себя прелесть простого жеста — подать стакан воды девушке. Ватуши озирался, не понимая — что за волшебство, почему все так притихли?

Лорс ненавидел в себе вспыхивавшую временами сентиментальность и всегда спешил подавить слезу. Сейчас ему пришлось для этого стиснуть зубы и крепко сжать в руках ткань занавеса…

Лорс открыл глаза, услышав какое-то тревожное шевеление в зале. Растолкав своих соседей, вскочил с места Ватуши и стягивал пиджак с необъятных плеч яростно, как перед дракой. Лорс отодвинул занавес, чтобы успеть спрыгнуть в зал, и поискал глазами Петю: одному этого Ватуши не унять.

Косолапый гигант подошел к трехведерному баку с водой, взял его в обхват. И дернул так, что крепившая бак к плинтусу цепь вырвалась вместе с куском дерева. С грохотом слетела и покатилась крышка, вода выплеснулась из бака на нейлоновую сорочку и штаны Ватуши. Он отнес бак к сцене и, виновато поглядев на Лорса, засунул его за занавес. Обернулся и пробасил:

— Петя, сыграй «Калинку». Лично для меня, а?

Петя заиграл с экспрессией, но музыки не было слышно: хохотал весь зал, хохотала даже скорбная тетя Паша, потому что ничего не могло быть смешнее, чем мокрый Ватуши, старательно танцующий вприсядку с испуганными глазами — он боялся поскользнуться и грохнуться на пол.

Хохотал и Лорс, но его ни на минуту не покидала мысль: «С чего же начать свою директорскую работу?»

Аза предлагает любоваться в трюмо

«А дальше что? Так ты вопрошала меня в своем ироническом письме, — писал Лорс Эле. — А дальше вот что: можешь похвастаться перед своей мамой, что твой непутевый и бесперспективный знакомый стал… директором! К клубной работе я так же безразличен, как и в первый день вступления в нее. С той разницей, что инструктором я пошел из-за куска хлеба, а директором — мог ведь и не соглашаться… Меня поймала на слове Полунина, секретарь райкома. Директорствую из чистого джентльменства перед ней. Держать слово — это характер? Вот видишь, куда он меня завел: в избачи. А может быть, человеку должно быть все равно, где испытать себя?»

То, что умел делать, он уже сделал. Снова в клубе был свет, и теперь уже «законный»: ребята с почты оказались завсегдатаями танцев и охотно восстановили сваленный столб. Да еще пообещали провести в клуб телефон.

Отважился Лорс с ходу заняться не только хозяйственными делами. Он познакомился с известным в районе лектором Водянкиным и договорился с ним о лекции.

Методические брошюры рекомендовали еще кучу всяких других дел: ставить спектакли и концерты, организовывать выезды агитбригад на полевые станы и вечера передовиков, проводить комсомольские свадьбы, массовую работу среди верующих, домохозяек и даже детей. Книжки очень толково и красочно объясняли, как это делать, но никакой автор не говорил, кто это должен делать. Один Лорс?

В клубе нет инструктора, который избавил бы Лорса от забот о танцах. «Приглядись, подбирай сам», — посоветовали Лорсу. А кого? И как это делается? Нет методистов, знающих драматическое искусство и музыку. Училище в городе их готовит, но в этом предгорном районе они, говорят, долго не задерживаются.

В волейбол теперь в парке играли, разумеется, каждый день, и тут теперь всегда толпился народ. Это была целиком заслуга Лорса, но как-то он услышал разговор пожилых болельщиков: «Молодцы в комитете физкультуры! Ведь могут организовать, когда захотят…»

Никто не претендовал только на славу авиамоделиста Лорса, однако он сам ее стыдился. Гоша как-то привел с собой пятерых мальчишек. Лорс с удовольствием клеил с ними модели днем, за кулисами сцены, чтобы никто не видел. Это единственное реальное дело, если не считать танцев, казалось Лорсу просто недостойным: директор — и самолетики!

Как-то кто-то из девушек робко заговорил при Лорсе:

— При Эдипе хоть репетиции были… Чем бы заняться?

— В трюмо смотреть!

Сказала это Аза, — кто еще может так ядовито? Лорс задохнулся от обиды. Лицемерка! Сама ведь первая восхищалась, что в зале стало уютнее.

— В трюмо? — переспросил он Азу. — Лично вы… ничего особенно интересного в зеркале не увидите!

Она молча отвернулась от Лорса со спокойной, насмешливой улыбкой.

Лорс вспомнил, что брошюры обязывают районный Дом культуры, помимо всего, оказывать помощь низовым клубам. И решил поехать в колхоз. Это было самое смехотворное, что он мог предпринять: не умея ничего делать, поехать учить других! Но разве растерявшийся человек всегда выбирает самое умное? Просто Лорсу было уже невмоготу околачиваться на глазах у всех без дела.

Самозванец Вадуд

Вернулся Лорс из колхоза «Восход» поздно вечером и сразу пошел в клуб. Он доставал из карманов блокноты, когда в кабинет вошла тетя Паша. Печально опустив глаза, она доложила:

— Совсем загонял баяниста. И на меня шумит.

— Кто?

— Ну, этот… новый инструктор. Цельный вечер сидит на сцене и командует. Уже троих взашей вытолкал.

Лорс обозлился: без него прислали нового работника. Яшка подбирал! «Значит, такого же, как я! — всполошился он. — Это уже перебор — двое таких в одном клубе!»

Лорс кинулся было из кабинета на сцену, чтобы понаблюдать, что вытворяет новичок в зале. Но поспешно отступил, потому что занавес был распахнут настежь. В центре сцены, на виду у всего зала, сидел, важно откинувшись на спинку кресла и заложив ногу за ногу, какой-то малый с короткой, крепкой шеей, стриженный под «бокс». Кажется, этого неказистого малого Лорс видывал на танцах.

Стриженый держался весело и свободно, будто родился и вырос на этой сцене. Изредка он шутливо, но веско грозил кулаком в зал.

Как только кончился танец, стриженый, не шевельнув корпусом, вытянул далеко вперед руку и слегка пошевелил пальцем, подзывая Петю. Тот подбежал так же охотно, как загипнотизированный кролик к удаву. Стриженый начал строго объяснять ему что-то, делая быстрое движение, будто растягивая мехи: вероятно, требовал экспрессии. Лорс видел, как задышал, завсхлипывал Петя, оправдываясь. Стриженый начал с хитрой улыбкой водить у него перед носом пальцем вправо-влево, что, видимо, означало: «Номер не пройдет, меня не проведешь».

Лорс спустился в кабинет, чтобы послать за самозванцем. Но туда уже вбежал Петя:

— Чего он от меня хочет? За весь вечер только один раз курить выпустил.

— Иди курить. А его пришли ко мне.

Стриженый вошел, поздоровался по-чеченски и стал перед Лорсом, заложив руки за спину.

— Ты кто такой?

— Мое имя Вадуд.

— Ну и что из этого?

— Я шофер, но теперь я инструктор. Конечно, если вы не против.

Лорс приехал из колхоза голодный, уставший. Выдержать долго такую беседу он не мог.

— Кто тебя прислал? Почему ты здесь командуешь? Давай направление! — заорал он.

— Я сам пришел, — заторопился Вадуд, покраснев. — Вам нужен инструктор? Пожалуйста! Я согласен. Я шофер в райпекарне, люблю машину, много зарабатываю. Но еще больше я люблю культуру. Потому что она нужна теперь людям больше, чем хлеб! Ничего не умею делать, но буду работать день-ночь, чтобы Дом культуры был для народа настоящий! С вами я решил работать, а пекарню — бросить. Потому что вы есть правильный человек.

— Кто же тебе это сообщил?

— Я сам сообщил. Я ненавидел ходить в этот сарай. Я пять раз потихоньку обрывал цепь на бачке с водой, потому что не терплю, когда кружка прикована. Теперь стал немножко другой порядок. Вот за это вы правильный человек. Мне можно идти?

— Подожди-подожди…

— Танцы остановились — слышите? Без меня там нет порядка. Когда я буду свободный, тогда поговорим про разные случаи.

«Вот так, без направления свыше и без анкеты, появился у меня Вадуд, — писал Лорс ночью Эле. — Даже не дождавшись моего согласия, он пошел в зал наводить порядок. В отличие от своего предшественника, который прятался за кулисами, хныкал от тоски и безделья. Понимаешь, Эля, я не хотел бы быть таким, как мой приятель Керим, у которого все слишком ясно. Я не хотел бы быть и таким, как этот симпатичный Вадуд, для которого все слишком просто. Я не хотел бы также быть человеком, у которого понемножку и того и другого. А каким же надо быть?»

«Вас освежить?»

Лорс перелистывал свои блокноты, исписанные в колхозе «Восход», и вспоминал эту поездку.

Гораздо интереснее, чем колхозный клубик, оказалось знакомство с бригадиром.

Это был самый простой крестьянин из той, старой гвардии, которая вела хозяйство с мужицкой мудростью и расчетом. Маленький, сухой, с цепкими глазами, внимательно глядевшими на мир из-под соломенной шляпы, Иван Матвеевич часто произносил слово «культура»: «Крестьянин, побратавшийся с культурой… Культура-то нас и подняла, на ноги поставила!»

Лорс почему-то сразу почувствовал себя с этим старичком просто и сказал начистоту:

— Иван Матвеевич! Видел же я эту культуру у вас в клубе…

— Да я не о той, не о клубной! — махнул сухой ручкой бригадир. — Та у нас хромает, потому что толкового специалиста никак в клуб не заманим. Я о культуре производственной, хотя ее тоже, конечно, без клуба не поднимешь… Хочешь прокатиться? Меня хозяйство ждет.

Он повез Лорса на высокой двуколке — «бедарке». Проезжая по полям, Иван Матвеевич горячо рассказывал о сортах пшеницы «Безостая», «Мироновская», «Аврора», о каких-то применяемых в бригаде почвенных картах, гербицидах… Лорс мало что понял, но он видел, какие удивительно аккуратные здесь поля. Борозды — как по ниточке. Изумрудная зелень озимых — без соринки.

На полевых станах — домики с белоснежными постелями, душ и обязательно шкаф с книгами.

На молочной ферме доили вручную, зато Лорс не увидел ни одной заржавленной автопоилки; легко катились подвесные вагонетки с ароматным силосом, действовал уборочный транспортер. И было здесь почище, чем у Лорса в Доме культуры.

— А это потому, что я запрещаю дояркам ходить в черных халатах, — сказал бригадир. — Только в белых! Словно каждую минуту оператора с телевидения ждем. Наденет доярка черный халат — она и на себе-то грязи не замечает, не то что на корове.

Бригадир рассказал Лорсу о каком-то подменном графике, который позволяет доярке быть вечером свободной.

— Только куда ей вечер этот девать с вашей скучной культурой, избачи?! — подтрунивал старик, терпеливо понукая крепкую лошадку.

Лорса удивило, что ни в поле, ни на полевых станах, ни в мастерской, ни на фермах почти никто не толкует с бригадиром подолгу о производственных делах.

— Тут уж, похвастаюсь, моя культура, бригадирская, — объяснил старик. — Раньше моя бригада отдельным колхозом была. Доходу мало, а расход и на председателя, на двух замов, бригадиров, заведующих фермами… Теперь начальник один я, да помощник у меня по тракторам. Зато каждый колхозник свою работу знает, хвостом за бригадиром не бегает. Учим ведь людей делу! Рубль они увидели настоящий. По себе видят, сколько денег, машин государство нам двинуло!

Подкатывая поздно вечером к селу, Иван Матвеевич сформулировал, к чему клонил во время поездки по хозяйству: чем выше становится производственная культура, тем короче начинает казаться колхознику другая «ножка» — культура духовная.

До чего коротка эта «ножка», Лорс увидел в доме у самого бригадира, куда Иван Матвеевич пригласил ночевать гостя из райцентра. Книги и журналы почти только одни сельскохозяйственные…

Зоркий старик заметил это удивление и смутился. Он помрачнел, умолк. А потом, вдруг что-то вспомнив, оживился и крикнул жене:

— Марья! Открой-ка сундук, достань ту штуку.

Жена подала ему… пульверизатор. Большой, заграничный, с золоченой пробкой и носиком. Иван Матвеевич начал работать грушей и робко спросил Лорса, почему-то перейдя на «вы»:

— Вас освежить? Самый лучший одеколон, «Красная Москва»…

Лорс покорно подставил голову и дал Ивану Матвеевичу возможность реабилитироваться. Но лицемерить долго Лорс не умел, да и больно умен и душевно прост был старик.

— Эх, что ты хочешь, парень! Сорок лет я знал одно: паши, сей, убирай… И слава хлеборобская у меня высокая. А сверх того во всякое общественное дело безотказно первым лез и лезу по сей день. Но культуру все откладывал на потом. Спохватился — поздно! Вот и вышло: вроде ограбленный. И не со мной одним такая беда вышла. Ну, что у меня радости? Детей с нами нет. Каждый год со старухой ездим куда-нибудь. Красоты и культуры везде много, да и здесь бы нашлось — а взять-то не умеешь! Вкус и понятие за один день не заведешь ведь в себе, да еще в моем возрасте. Что мне по уму и сердцу доступно, то я хватаю. Я землероб, так мне вот полюбились розы. До двадцати сортов их у нас в деревеньке, и все это я сам отовсюду понавез. Какая же это красотища! Но это — в саду. А в стенах-то — пусто. Вот я и зафорсил перед тобой этой пшикалкой, да глупо вышло. Ну ничего, я на других стараюсь отыграться, на молодых. Клубу — ни в чем отказа. Иной раз на хомуты деньги в правление не выбьешь, а уж для библиотеки — не отстану… Почему я за тебя уцепился? Культура ведь сверху идет, по ступенькам. Словно от высоковольтной линии расходится. Ну, думаю, из райцентра человек, специалист! Может, киловатт-другой перепадет и нам, подскажешь что-либо дельное моему избачу?.. А честно сказать, и у вас в райцентре слабая электростанция. Бывал я в твоем Доме культуры да вот твои рассказы о вашем бедняцком клубном житье послушал. Слушал я и «Кабачок» ваш, чернявый все его напевал. Тоже вроде моего пульверизатора!

Опять пульверизатор. В районном масштабе!

Объявили пленум райкома партии, на повестке дня вопрос о культпросветработе.

Обычно пленумы райкома, сессии райсовета проводили в зале кабинета политического просвещения. Там хоть и тесно, но благопристойно, чисто. Но на этот раз решили собраться в Доме культуры. То ли потому, что много было приглашенных, то ли потому, что такой вопрос уместно было обсуждать именно в главном учреждении районной культуры.

Полунина проверяла, как подготовлен зал к пленуму.

— Пятна на стенах мы кое-как прикрыли, — вздохнула Полунина, — но как устранить этот ужасный, въевшийся за годы запах махорки и керосина? Каждый раз я от него задыхаюсь… Стоп! Кажется, придумала. Попробуем.

Лорс озирал преобразившийся зал и дивился изворотливости женского ума. С помощью занавесей, дорожек и прочих тряпочек клуб был превращен в роскошные хоромы.

Пш-пш-пш-пш… — зашипело кругом, и по залу разлился запах одеколона. «Вас освежить?» — вспомнил Лорс бригадира. Сама Полунина ходила с девушками по залу, освежая стены одеколоном. Целая батарея пульверизаторов!

«Женщина-секретарь — все равно женщина», — глубокомысленно рассудил Лорс. Знал бы он, как обернется для Марины Васильевны это невинное ухищрение, решился бы остановить ее…

…Яша Покутный на пленуме не выступил. Лорс решил, что заведующий попал в переплет: он ведь не мог при такой повестке дня, когда только о культуре и шел разговор, начать с обычной фразы: «Вот тут говорили обо всем, а о культуре ни слова». Другого же начала для речи Яша в резерве не хранил.

По перешептываниям в зале Лорс понял, что причина Яшиного молчания в другом: на пленуме присутствовал приезжий человек, которому предстояло сменить Яшу, возвращавшегося к специальности, — его назначают начальником плотницкого цеха райпромкомбината. Лорс с любопытством поглядел издали на своего нового начальника. Худое, очень смуглое и длинное лицо аскета; а губы большие, энергично сведены вбок чуть не до самого уха. Шевелюра черная, высокая, свисающая на лоб прядками, как у музыканта. Этот явно не плотник. Говорят, районный работник.

В перерыве после доклада он кивком головы подозвал Лорса, назвал себя: Тлин. Потом медленно обвел зал рукой и сказал:

— Придется серьезно подумать насчет наглядной агитации. Стены свободные, место есть.

Тлин говорил и говорил об этом и о других делах. Ни одного слова упрека в свой адрес Лорс от нового начальника не услышал. Однако с первой же минуты этого знакомства он начал чувствовать себя так, будто виноват во всех смертных грехах. Такая была удивительная способность у товарища Тлина: он вполне доброжелательно нацеливал на новые задачи, а человек в это время почему-то целиком погружался в покаянные воспоминания о своих прошлых ошибках и ничего не улавливал относительно задач.

Лорс невольно улыбнулся этой своей мысли.

— Вы любите смеяться? — заметил Тлин. — Это хорошо. Оптимизм нам на клубной работе необходим. Я тоже люблю здоровый смех.

Он почти достал губами мочку правого уха, что означало, видимо, улыбку. Затем стал и дальше развивать мысль, как сделать, чтобы в клубе всегда была жизнерадостная атмосфера. Но Лорс ничего не слышал, а виновато пересматривал свою прошлую клубную жизнь. Не слишком ли много он смеялся? А может быть, мало? Какое-то несоответствие в прошлом имелось, это ясно.

Тлин опять вернулся к наглядной агитации (это был, видно, его конек), и Лорс покаянно вспомнил, что самолично снял замызганный плакат «Культуру — в массы».

— Значит, так, — сказал Тлин. — На все стены — лозунги, плакаты, фотостенды. Диаграммы. Культтаблички о правилах поведения.

Лорс попробовал было усомниться: нужно ли столько? И сразу понял, что отныне ни в чем сомневаться не придется: Тлин говорил непререкаемо. Это Лорсу совсем не понравилось.

«А я, наверное, не понравился новому начальнику», — подумал Лорс.

Прозвенел звонок.

…Гладко прошел сегодняшний доклад председателя райисполкома, гладко шли прения, пока не взял слово — Лорс не поверил своим глазам! — Иван Матвеевич, бригадир. «Член пленума райкома», — объявил председательствующий.

Начал старик весьма странно, заставив недоуменно нахмуриться президиум:

— Встаньте, товарищи. Прошу вас, встаньте!

Участники пленума, смущенно переглядываясь и посмеиваясь, встали.

— А теперь прошу сесть.

Зал сел. Когда утих невообразимый скрип и грохот видавших виды, полусломанных, расшатанных клубных скамеек, Иван Матвеевич продолжил, постукав по крышке часов:

— А мне потом президиум продлит регламент? Я ведь полторы минуты потерял не по своей вине: не мог продолжать, пока держали жалобную речь… скамейки нашего главного районного очага культуры.

Зал ответил веселыми аплодисментами.

— Ну, скамейки тут хоть такие есть. А печей не вижу и думаю: какая же тут у ребят система отопления? А наверное, такая система: на дворе тепло — и в клубе тепло; на дворе стужа — и в клубе не хуже. (Смех в зале.) Еще есть у меня имущественный вопрос к председателю райисполкома. Уважаемый Магомет Хасанович, за чьей ты скатертью в президиуме сидишь? Твоя это скатерть! С твоего персонального председательского стола ее сюда принесли, с того вот, что у тебя в кабинете сбоку стоит, — стол для заседаний. Я же ее знаю, эту скатерть, заседал за ней. С чьей ты трибуны доклад делал? Из райкома трибуна. Портреты, по-моему, тоже оттуда. Даже портьеры вот эти у клуба не свои, не видел я тут таких. Словом, выходит, мы пришли сюда со своим приданым. После принятия резолюции об улучшении и повышении унесем с собой свое приданое? Или кое-чего из того, что сумеют списать наши завхозы, оставим в знак нашей общей жизни и союза с клубом?

Опять аплодисменты, смех.

— А последнее — про одеколон. Я люблю розы, вот и вся моя стариковская отсталая культура. Но что это за культура? Опять же от земли — к земле. А вот пульверизатор — это шикмадера, как у нас один в деревне выражается. Я и попробовал у себя как-то культурному гостю из района пыль одеколонную в глаза пульверизатором пустить. Да попал впросак.

Лорс — он стоял в дверях, ведущих из фойе в зал, — отпрянул за портьеру. Неужели старик в таком зале начнет склонять его, Лорса?!

— Так то ведь я, обыкновенный бригадир! — продолжал Иван Матвеевич. — С меня какой спрос по части культуры? А как же мы вот здесь, при таком собрании, пыль пускаем друг другу в глаза! Я же вам сказал: розы развожу — значит, разницу в ароматах понимаю. Вековой родной запах этому залу — керосин да махра. А в нос нам сегодня шибает «Шипр», как в парикмахерской. Давайте же, товарищи, сделаем, чтобы у нас культура имела свой аромат. Настоящий. Нелиповый.

Захлопал в ладоши и первый секретарь райкома Николай Иванович, и другие сидевшие в президиуме. Смущенно, но от души смеялась пунцовая Марина Васильевна.

Эля помянула как-то в одном из писем Лорсу, что в Предгорном живет ее родственник. «Кто же это? — гадал Лорс. — Может быть, он каждый вечер бывает в клубе на танцах?»

«Значит, у тебя есть повод хоть на день приехать сюда, — писал Лорс Эле ночью после пленума. — Ты увидишь не жалкий, ободранный клубик, а настоящий Дворец бракосочетания, благоухающий «Шипром».

Лорс подробно писал Эле о своей поездке в колхоз, о том, как удивительны переплетения человеческих дорог. Ведь случайное знакомство с замечательным стариком бригадиром обернулось таким неожиданным богатством для Дома культуры: все, что сволокли сюда на пленум, остается клубу.

Утром он поспешил пораньше на работу, чтобы полюбоваться великолепием нового облика клубных помещений.

Они выглядели как после разгрома!

От великолепия не осталось и следа!

Тетя Паша, убиравшая клуб, сказала Лорсу:

— Завхозы чуть свет понабежали. Из райкома, из райисполкома… Парикмахер тоже был. С авоськой. Забрал пшикалки.

От вчерашней сказки осталась только трибуна. И валялся на сцене никелированный настольный звоночек, оброненный впопыхах завхозами. Лорс залез на трибуну. Машинально постукивая по кнопке звонка, он под этот веселый аккомпанемент зло бормотал:

— Товарищи, здесь каждый оратор говорил о культуре. О надоях и окотах только попутно, только попутно. А результат?!

Когда в девять утра Лорс побежал к Полуниной жаловаться, она его еще и отчитала:

— Не думала я, что вы такой растяпа! Просто жизни не знаете… Не могли спрятать кое-что под замок? У вас столько кладовок! Теперь, конечно, ничего у завхозов не вырвешь.

Полунина все же утешила Лорса: министр культуры выделяет клубу триста рублей на обзаведение.

— И знаешь что, Лорс, — перешла она вдруг на «ты», — надо поэкономнее потратить эти деньги. А то понакупишь ненужного. Я видела в сельпо недорогой, но красивый материал для клуба. Сходим вместе. А деньги на ремонт я выбью из райисполкома…

Действительно, Лорса как-то зазвал в райисполком Керим и объявил:

— Срочно составляй со своими танцорами смету на ремонт. Приказал Магомет Хасанович. — Керим посмотрел на друга так, будто видит его впервые: — Ты знаешь ли, что вырвать среди года деньги на ремонт даже районным зубрам не удается! Я вижу, ты мечтатель-мечтатель, но ловкач. Скажи честно — я не проболтаюсь, — кто тебя поддерживает?

Лорс наклонился к уху Керима:

— Сам Иван Матвеевич. Только молчок! Эх, не знаешь ты жизни! Агусеньки… Ножкой — топ!

Керим долго потом ломал голову: кто же этот Иван Матвеевич, с которым так считается председатель райисполкома?

Глава V. Первые стычки

Поэзия капремонта

В далеком краю, еще при жизни родителей Лорса, был у него в детстве совсем маленький кусочек деревенской жизни. Мать умерла очень молодой, от неудачных родов. Отец не хотел больше жениться. Каждые школьные каникулы он отвозил Лорса в деревню к дальним родственникам. Безнадежный сердечник, отец и сам любил там пожить, когда позволяла служба.

Именно там, в деревне, Лорс познал чудодейственную способность рук. Ими можно было слепить из глины хлопушку, которая по громкости выстрела не уступает пистолету. Из веточки молодой ивы получалась свирель, если хватало терпения легонечко побить по веточке, чтобы кора сошла с ветви целиком, трубочкой.

Как-то во время деревенских каникул в Лорсе прорезался одержимый мебельщик. Родич Аюб строил дом. Сам тесал, пилил, строгал, вязал плетень. Лорс ездил с ним в лес за прутьями и кольями для плетня, а потом помогал ставить плетень. Аюб остро затесывал колья и вбивал их на расстоянии друг от друга. А потом ряд за рядом плотно перевивал гибкими прутьями, у которых еще была прохладная, живая кора.

Но это занятие Лорсу быстро надоело, потому что здесь ему доверялось только одно: ходить за Аюбом и подливать из медного кувшина — кумгана воду, чтобы кол легче входил в землю.

Тогда Аюб кинул Лорсу ворох дощечек-обрезков. «Делай скамейки». В каждом вейнахском доме излюбленная мебель — низенькие скамеечки: две дощечки стоймя, а к ним прибита сверху дощечка подлиннее. Нет удобнее мебели к низенькому круглому обеденному столу — шу. Такие столы у вейнахов водились в деревнях испокон веков. Особенно же хороша скамеечка, если хочешь посидеть перед очагом и печь кукурузу. С табуретки смотришь на огонь и на подрумянивающийся початок свысока, а со скамейки — на равных.

Лорс заполонил скамеечками дом Аюба так, что никто не мог пройти не споткнувшись. Потом начал дарить свои изделия соседям Аюба.

Однако только у себя в городе Лорс в полной мере ощущал прелесть созидания. Потому что там созидание было неразрывно связано с другим не менее захватывающим процессом — разрушением. В деревне ему все как-то нечего было разрушить. Потому что там не было игрушек, там берегли для хозяйства любую вещь. А в городе полно игрушек. Во дворе — склад, откуда можно утянуть ящики, разломать их и сделать из дощечек мечи и автоматы, а из фанеры — рыцарские щиты и теннисные ракетки.

Теперь он был в деревне не гостем, не мальчиком, а директором. И ему здесь есть что ломать. Трах! От удара обухом топора разлетелась лесенка, которая вела из зала на сцену. Трах! В щепы другая лесенка, ведущая на сцену из репетиционной. Вместо этих хилых, кривых перекладинок вроде тех, по которым горцы лазают в плетеную сапетку — амбар за кукурузой, тут встанут массивные, удобные ступени — тумбы из дюймовых досок. Лорс сделает их так же шутя, как сколачивал скамеечки.

Лорс крушит штукатурку. Плитками-льдинами откалывает ее кирка. Лом вспарывает мертвую сцепку кирпичной кладки — и вот уже хлынуло синее небо в погребную сырую темень директорского кабинета.

— Что, рама и косяки уже готовы? — удивляется зашедший за своей балалайкой Яша Покутный.

— Не готовы, но я их проектирую в смету! — гордо говорит Лорс. — Когда плотники сделают, вставим.

— А проем тем временем будет открыт? Да через него хоть пианино выноси!

Лорс обескуражен, но Яша отыскивает на чердаке и косяки, и раму, засучивает рукава:

— Вставляем сейчас же.

Неисчислимые возможности для разрушения и созидания таятся за словом «двери». Если взломать вон ту боковую стену сцены и вставить дверь, то Дом культуры неожиданно получит еще одну репетиционную комнату. Большую, как директорский кабинет. Не придется больше так тесниться кружковцам. А если заложить вон тот дверной проем, то получится еще одно боковое фойе, оно будет непроходным. Там можно будет расположить буфет, или занятия новых кружков проводить, или малый лекционный зал устроить…

— Всего это здание имеет семнадцать дверей, — ходит по пятам тихий Яша Покутный. — Вот эту пробили, когда директором был Витюня Таратута… Вот эту прорубал еще Мустафа Имранов, эту — Мотя Беркович… Здесь стену сам высаживал ломом Шота Окропиридзе. Здоровый был грузин, вроде тебя. А вот здесь и здесь были очень нужные двери. Но их… того… ликвидировал директор Угрюмов. Замуровал наглухо.

Вехи клубных эпох перечисляет перед слишком горячим Лорсом мечтательный и вместе с тем осмотрительно-мудрый Яша Покутный. Лорс остывает, перед его внутренним взором словно проходят вереницей тени бывших преобразователей, тоже горевших огнем перестроек (в рамках дверных проемов).

— Я — мужик, в вопросах культуры я тебе не советчик, — охает хитрый Яша. — А вот если бы ты собрал на часок ребят, бывалых кружковцев… Да прораба из райкомхоза, да бухгалтера… Были бы тебе и план, и смета! Ну, давай косяки подгонять. Окно в Европу ты уже прорубил…

После того как смета наконец была составлена, утверждена, деньги получены, мастера наняты, высокая поэзия капремонта совсем захлестнула Лорса. Словно из детства пришла. Раздевшись до пояса, сам он в прохладе зала строгает фигурным Яшиным рубанком доски, любуется полированными завитками стружек, вдыхает их запах.

Радует его звонкий стук кирпича, откалываемого мастерком печника, радует перезвон пестиков по чугуну — это Вадуд и Петя толкут мел для изготовления замазки, которой никак не напасешься в магазине.

Над головой громыхает железный гром, и Лорс выскакивает на солнце, лезет по лестнице на жаркую крышу, сверкая голой спиной. Там орудует Евген, непобедимый конкурент немощного райкомхоза, сельский красавец мужчина с пронзительно-синими глазами и рыжими холеными усами на матовом, благородном лице. Он постукивает киянкой по кровле. По-кошачьи осторожно ступают его ноги в толстых носках, что поверх галифе. Евген то тут, то там льет из ведерка воду по стыкам крутой железной крыши, определяет, где же у крыши слабина, куда стремится струйка, куда же просачивается дождь, достигавший в ливни клубного пола и заставлявший Эдипа нередко вывешивать объявление: «Ввиду атмосферных осадков у нас разошлись швы. Танцы отменяются».

— Нашли, дядя Евген? — ходил Лорс по крыше, тоже нажимая ступней на стыки.

— Хто ж его знает, где. Найдем, — цедит красавец, покручивая пышные усы. — Доставай, завклуб, мешковину и рогожу. И побольше мелу, олифы для замазки. Заделаю я ваши швы. Не потекёть.

Оставив рубанок, мчится Лорс в один конец искать мешковину и рогожу. Оставив Петю со ступкой и ситом, мчится в другой конец Вадуд скупать школьный мел, если не окажется готовой замазки.

А вечером — репетиция. Лорс сам стал проводить занятия с кружковцами. Удивительнее всего, что уже без боязни входил он к девушкам в репетиционную. «А чего удивляться, — думал Лорс, — жизнь показывает, что барьеры летят к черту, когда вместе делаешь дело. Барьеры — это выдумка задумчивых бездельников!»

Танец «стариков»

— Послезавтра наконец едем с концертом в колхоз, — объявляет Лорс. — Бумажки на освобождение от работы для всех готовы.

Все молчат. Но Аза, конечно, в этом жанре не умеет.

— С чем едем?! — тотчас демонстрирует она вспыхивающий румянец, который у нее всегда наготове. — С четырьмя хоровыми песнями и переплясом?

Обычно концерты, говорят, состояли почти целиком из номеров Эдипа. Он не только пел «Кабачок», но знал цыганские романсы, исполнял басню «Лиса и Бобер» и даже выступал с акробатическими этюдами. А как быть теперь?

Лорс уже знает по опыту, что вслед за Азой заговорят все. Поэтому он располагается поудобнее, по-братски делит горбушку хлеба с Ватуши, придвигает бумажку с солью. Ну?

— Ни одного нового танца!

— Ни одного музыкального номера!

— Ни одного художественного чтения!

— Ни одного зрелищного номера! Эдип — тот прыгал через горящее кольцо, как лев, — вспоминает Капа. — Вызывали на «бис»!

К воспоминаниям о сценической славе Эдипа Лорс ревнует, и это его смутно радует: значит, и в нем, Лорсе, подспудно созревает артист, хотя пока еще он готов скорее умереть, чем решиться выйти на сцену.

— У меня — сердце и когти льва, но через горящее кольцо я пока не сумею, особенно на «бис», — запивает он горбушку водой. — Но руководство, товарищи, не дремало! Имею для вас пару сюрпризов. Музыкальный номер — Яша Покутный. Он наконец сменил портфель на балалайку и вернулся к искусству. Исполнит грустное попурри; репетицию я с ним провел. На полевом стане будет стоять плач! Художественное чтение готово у Липочки; он прочитает мой фельетон из жизни колхозной бригады, потому что скетч у меня не получился, хотя я делал все, как положено: слева писал имя героя, справа — чего он сказал. А частушки… Нет, не про меня, Аза, не волнуйтесь! Частушки у нас с Капой уже по секрету приготовлены, сейчас прослушаем. На колхозном материале! Я не зря ездил в «Восход». Наконец, Аза прочтет колхозникам лекцию на двадцать минут, не больше. Конечно, ее выступление никак не назовешь художественным чтением, но лекция нужна!

Лорс не только импровизирует. Он давно и со страхом думает о своем первом концерте. Он сделал все, что умел. У него даже высчитано до секунды, сколько займет программа. Всего сорок две минуты вместе с лекцией. Конечно, мало, но что делать?

Однако не импровизировать при Азе он тоже почему-то не может. Он всегда старается уловить в ее насмешливых глазах хоть искорку одобрения.

— Зрелищный номер — это Ватуши, — вдруг придумывает он.

— Ватуши — в хоре. Что он еще будет делать? Прыгать через горящее кольцо? — невинным тоном спрашивает Аза.

— Просто показать такого мужчину зрителям — это уже номер! — заверяет Лорс. — Ватуши, я нашел в кладовке две двухпудовые гири. Поиграешь ими на полевом стане. Договорились? Завтра в шесть утра, перед твоей работой, порепетируем.

— Угу! — Ватуши выхватывает у Лорса остаток горбушки.

— И, наконец, национальный номер, — объявляет Лорс. — Вадуд!

— Я тут.

— Выступишь в концерте. От уборщицы до директора — все мы обязаны служить искусству.

— Конечно, если для культуры требуется… Но я ничего не умею. Это неважно?

— Станцуешь лезгинку. Можно без кинжалов в зубах.

— Любой чеченец и ингуш это должен уметь, но я не умею. У меня короткая фигура, никак не подходит.

Лорс критически смотрит на стриженую голову Вадуда, вдавленную в могучие плечи, на его отсутствующую талию, на его крепкие короткие ноги в сандалетах.

— Тебе бы какой-нибудь смешной танец, — фантазирует Лорс. — Шутку юмора, как говаривал Эдип.

— Шутку юмора? Это другое дело! Мой старый отец до сих пор лучше всех горцев в ауле исполняет «Шуточный танец стариков». Я точь-в-точь копирую. Дайте место! Стучите в табуретку! Хлопайте в ладоши! Аза, выходи в круг. Только хромай немножко и согнись, ты теперь уже старенькая.

Лорс бьет в табурет, как в бубен.

В кругу появляется настоящий дряхлый старик. Он ковыляет, припадая на хромую ногу и держась за согбенную поясницу. Но слышит звук бубна и незаметно для себя начинает притопывать в такт лезгинке.

Быстрее дробь бубна… Разгорается кровь у постаревшего джигита. Сверкают глаза. И видится ему, что не старуха ковыляет перед ним, а прекрасная и легкая, как лань, девушка, какой была когда-то жена.

Догадавшись, что от нее теперь требуется, гибко распрямилась Аза, стремительно поплыла по кругу, косы вразлет…

Быстрее движется старик по кругу. Ходит у него ходуном, вздрагивает, танцует каждая жилка и косточка. Все любовнее заносит танцор над плечами партнерши крылья рук.

Вырывается хрипло из старческой груди лихой возглас:

— Ас-са! Торш-тох! (Ударьте же как следует в ладоши!)

И еще азартнее хлопают ладоши в такт бубну.

— Теперь замедляй бубен, — шепчет Вадуд Лорсу.

Смиряется, начинает затихать музыка. Всё больше никнут плечи и голова танцора, все медленнее и печальнее танец.

— Теперь сразу прекрати, — шепчет Вадуд Лорсу.

Оборвалась дробь, старик замер, забавно схватился за поясницу и поднял изумленные глаза. Перед ним — старуха! А где же стройная, как ветка ивы, девушка? Где молодость?! («Жизнь моя, иль ты приснилась мне!» — вспоминается Лорсу любимая есенинская строка.)

Под чуть слышную теперь дробь бубна старик и старуха смешно ковыляют прочь, бережно поддерживая друг друга. Он припадает на одну ногу, она — на другую, но полна взаимной нежности их немощная грустная походка.

Тишина. Слышно только, как растроганно сопит Ватуши.

— Не годится, да? — виновато и робко спрашивает у Лорса стриженый человек с короткой шеей, который вдруг превратился из старика в Вадуда.

— Слушайте, да это же замечательный национальный номер для концерта! — восклицает кто-то в дверях.

Все оглянулись. Это была Полунина.

— Сидите, сидите! — замахала она руками. — Я зашла на минутку, на огонек. Меня ждут в колхозе. Завидую я вам, ребята… Эх, была бы помоложе… А танец очень хорош!

Лорс ловит взор Азы. И видит в ее глазах то, что всегда хотел бы видеть — одобрение.

— И все-таки так нельзя! — тряхнула косами Аза, когда после репетиции все разошлись. — Ответственный выезд, а мы на ходу лепим концерт! Откуда у вас задатки халтурщика?

Лорс продекламировал в ответ:

Он ловит звуки одобренья

Не в сладком ропоте хвалы,

А в диких криках озлобленья…

— Почему вы все время со мной разговариваете так иронически, Лорс?

— Я?! А свою фразочку о трюмо вы, конечно, не помните! Вместо того чтобы помочь мне, подбодрить — я ведь был тогда так растерян…

— Если бы не эта моя фразочка, может, не было бы даже такого концерта, — звонко рассмеялась Аза. — Чтобы вы очнулись, вас надо немножко разозлить. Или наоборот — сказать вам то, что я так плохо умею говорить…

— Что?

— Ласковое слово.

Дописался!

Одно из писем Эли удивило Лорса своим высокомерием: «Ты мне все время так расписываешь конюхов, доярок, баянистов, бригадиров… Скажи, а есть ли среди твоих клубных людей просто интеллигентный человек?»

Лорс перебрал в памяти всех, кого в Предгорном знал. Знал он немногих. Главным образом только ту «несерьезную» публику, которая посещает танцы. Но даже в Доме культуры совсем не наперечет интеллигентные люди! Чем хуже любого городского интеллигента Липочка? Он всегда доброжелателен, у него много такта, никогда не вспылит, как Лорс. Читает не что попало, а вещи, о которых Лорс знал прежде только понаслышке: Тютчев, Элюар… Ну хорошо, Липочка — колхозный сварщик. «Из конюхов», как считает Эля.

Лорс вспомнил Тамару, которую стал все чаще видеть вместе с Азой. «Вот тебе девушка, дочь колхозника, — писал Лорс Эле, — у нее нет никаких самодеятельных талантов, над которыми ты посмеиваешься (а я по долгу службы перестал). Но сколько истинного вкуса у этой некрасивой девчонки. И в одежде, и в необычных суждениях о новой книге или фильме. Знаешь, я даже последил как-то за рецензиями в журналах. Не совпадает! У Тамары — свое. О музыке чаще всего отзывается сдержанно: «Я плохо знаю классику». Но однажды к нам забрел проезжий геолог. Он искал на танцах братишку и засиделся у нас за шахматами. У него был ворох пластинок. Я зашел зачем-то за кулисы, а там — Тамара. Тайком утащила туда тяжелую радиолу. Сидит на полу, слушает пластинки этого геолога. Перебирает их и шепчет в потемках: «Равель… Дебюсси». Ты слышала что-нибудь о таких? Я — нет, хотя и под пытками никому не признался бы в этом (кроме тебя)».

Лорсу показалось глупым распинаться на тему «Мы тут тоже интеллигентные». Да и вообще, кого можно назвать этим словом по нраву? Размышляя над этим, он написал в письме Эле еще об одном человеке — заведующем районной аптекой Егоре Денисовиче. Уж этот-то, несмотря на такие свои крестьянские позывные, наверное, должен быть полностью в духе Эли. Как же опростоволосился Лорс перед Элей, расписав ей аптекаря!

…Свели с ним Лорса шахматы, когда Лорс однажды играл с кем-то в парке на скамейке. Аптекарь неожиданно оказался цепким и грамотным шахматистом. Он почему-то ходил в гимнастерке и хромовых сапогах, но от деревенского его отличишь сразу и по манерам, и по разговору. Небольшой ростом, с чуть поредевшими волосами, с четким очерком насмешливого лица, глянцево-блестящим лбом, он умел держаться со всеми дружелюбно. И все же Лорсу все время чудилось в этом дружелюбии твердое чувство неизменного превосходства. Говорили, что аптекарь — олицетворение сельского «бонтона», что у него собирается «общество».

Презрение к слову «самодеятельность» Лорс почувствовал в деликатном аптекаре сразу. Сам еще не освободившийся от этого презрения, Лорс старался быть терпимым и все же таил против аптекаря раздражение. Даже когда аптекарь при встрече произносил с обычной своей полуулыбкой невинную фразу вроде «Ну, как клубная жизнь?», Лорс чувствовал раздражение. Впрочем, у Лорса всегда было средство отквитаться: он старался бить аптекаря за шахматной доской, причем непременно при болельщиках, публично.

— Приходите ко мне домой, сыграем в уединении, — предложил как-то Егор Денисович.

Там Лорс проиграл. Удивительно! Он, который всегда так стесняется публики, без нее гораздо хуже играет в волейбол и шахматы: рассеянно, скованно.

Обрадованный победой, аптекарь оставил Лорса обедать. «Я что-то и не помню, бывал ли я когда-нибудь в таких шикарных домах даже в городе, — писал Лорс Эле. — Обстановка, безделушки, картины — все «буржуйское», старинное, хотя вместе с тем вроде бы и новенькое. Не поймешь… Книги с золотыми обрезами. Подают в фарфоре. В рюмках, вилках, тарелочках, подставках я запутался… Старушка, пухлая, с маникюром, — то ли прислуга она у них, то ли приживалка, так и не понял. Жена — врач, красивая, сдержанно-приветливая, разговор с мужем у нее какой-то весь на доброжелательных полутонах, но без фамильярности. И меня так ловко втягивают в разговор о всяком таком возвышенном, что я даже чуть-чуть осмелел.

Интеллигенты? Вот тебе, Эля, и наше село. Но знаешь что? Никакой для меня не интеллигент этот аптекарь, ей-богу. Жена зовет его не Егор, а Жорж. Мне сразу тошно стало. Старушка разложила вилки и ложки. Жорж ей сказал негромко и даже ласково: «По-моему, полагается класть их выемками вверх?» А у нее пальцы наманикюренные затряслись, и она начала совсем путаться в этих выемках. Как уж она зато потом заглаживала свой грех! Острила за столом, паясничала… «Какое слово сохраняет смысл, сколько бы букв ни отнять? Доклад. Оклад. Клад. Ад». Аптекарь смеется, переспрашивает, просит повторить.

Впрочем, это все мелочи и чепуха. Он пошляк и обыватель. Никакой он не интеллигент, этот аптекарь, вот что главное! Понимаешь, все, что он говорит, он говорит непререкаемо. Великих мыслей, я понимаю, ни от кого из нас не дождешься. Ты банальна, когда говоришь мне о специальности, о характере и т. п. Керим доказывает, что я забил голову бреднями и что все в жизни ясно. Я банален по-своему, когда твержу, что хочу сам узнать, в чем смысл жизни. Даже Виктор Андреевич из редакции ничего сверхоригинального мне не наговорил, а все больше давил Толстым.

Но каждый из нас при этом старается или убедить другого, или опровергнуть, или же сам сомневается в своей правоте, сам что-то хочет понять. А вот аптекарю чужое мнение и состояние совсем безразлично. В себе самом у него тоже все взвешено, все в пузырьках с надписями и расставлено по полочкам. Он самодоволен! Наверное, такую высшую пошлость в нашем с тобой возрасте чувствуешь кожей. Да, Эля?

Вот и ответь мне: кого мне считать среди своих здешних знакомых интеллигентом? Аптекаря Жоржа?»

Эля ответила на этот раз немедленно: «Я писала тебе, что у меня в Предгорном есть родич. Зовут его Егор Денисович, по-домашнему — Жорж. А все остальное про аптекаря, судя по твоему письму, ты знаешь слишком хорошо».

«Что я натворил своим письмом! — клял себя Лорс. — Как обиженно и коротко ответила Эля. Написать ей, извиниться?..» А за что? Как было здорово, что есть человек, которому можно писать всё… А как же будет она без его писем? «Мне интересно их читать, — писала она однажды, — хотя все это ужасно грустно: твое деревенское заточение, твоя недостойная тебя клубная жизнь…»

Он поедет к ней, как только разделается с ремонтом и купит себе костюм. В директорском параде, в «достойном» виде. И убедит ее, что у него жизнь не менее достойная, чем у того же аптекаря… Но Эля неожиданно приехала сама.

Агитбригада просит добавки!

Вернулись из колхоза вечером. Всю дорогу пели — и хором и по очереди, как будто не напелись во время выступлений перед колхозниками.

Шел проливной дождь, машину заносило на скользких ухабах. Вадуд (он уговорил райкомхозовского шофера разрешить ему самому повести грузовик в рейс) гнал машину лихо. Пассажиров катало от борта к борту. Протекал дырявый брезент, в кузове было темно.

Однако ничто не могло помешать хорошему настроению кружковцев. Лежать на соломе — ею колхозники щедро устлали кузов — мягко; никто не голоден — накормили на полевом стане сытно и вкусно. Настроение же такое приподнятое потому, что концерты на обоих полевых станах колхоза прошли удачно. Каждый вспоминал о том, как выступали. И никто об этом не заговаривал, будто боясь расплескать радость. Просто пели всю дорогу. Подпевал и Лорс, совершенно не имевший, по собственному мнению, голоса. Он больше вслушивался в грудной голос Азы, как и во время концертов.

Он тоже вспоминал полевые станы, лица зрителей, у него тоже не улеглось волнение. Но противоречивые мысли шевелились в голове.

Произошло первое на его глазах и с его участием «явление Дома культуры колхозникам». Все прошло удачно, это верно. Даже лекция, за которую так боялся Лорс. Аза умница, она не стала делать никакой лекции, да и не могла бы подготовить ее так быстро, если бы и умела. Это просто была обзорная информация «Наш с вами мир сегодня». Нашлось место в этой информации и пуску крупнейших в стране предприятий, и полетам в космос, и районным событиям.

Что дает колхозникам государственная помощь сельскому хозяйству — об этом Аза говорила с цифрами из жизни района, колхоза «Восход» и даже бригады Ивана Матвеевича. В целом же вышла связная картина. Словно окошко небольшое в мир открылось. «Все-таки секретарь райкома. Кругозор», — подумал Лорс не без зависти к Азе. Он-то сам во время своей первой поездки в колхоз набил блокноты отрывочными примерами и фактами. Правда, пригодились и они. Не только для фельетона, с которым выступил Липочка, не только для частушек. Но и для стенгазеты «Мы — о вас», выпущенной в двух экземплярах — для обоих полевых станов. Это был как бы рассказ агитбригады о том, что ей нравится в производственной культуре колхоза и что не нравится. Заголовок, карикатуры, основные заметки Лорс заготовил еще дома. А доделывал, газету в колхозе, дополняя ее последними новостями. Помогала ему Тамара, которая ничего в агитбригаде не делала, а поехала в колхоз из-за Азы и просто как «болельщица».

Стенгазету колхозники восприняли живо. Что касается концерта, то дружно хлопали почти всем номерам, а танец «стариков» и частушки заставили повторить на «бис». Так что концерт растянулся на пятьдесят минут. Лорс видел, что ни одна свекловичница не ушла пропалывать свою делянку, пока не досмотрела. Пришли на концерт трактористы с самых дальних гонов. Иван Матвеевич слушал выступления артистов на обоих полевых станах и сердечно сказал: «Очень хорошо, ребята. Спасибо вам от всей бригады!»

«Такой ли уж большой смысл в подобных делах?» — размышлял Лорс, стараясь увернуться от холодной струйки, стекавшей на лицо через брезентовую крышу грузовика. После бесконечных танцулек он впервые прикоснулся к настоящему клубному делу. Но что он, «полпред культуры», принес сегодня в «Восход»?

Интересно, что думают о поездке кружковцы? Они-то люди бывалые.

…Выгрузились. В клубе сегодня выходной, никого нет. Все одиннадцать участников концерта наперебой стали хвалить друг друга. «Так бывает в волейбольной команде, — подумал Лорс, — если игра выиграна. Даже мазилу хвалят!»

— Понравилось? — спросил Лорс у Тамары, когда гвалт утих. — Вы ведь сидели среди колхозниц…

— Мне было очень любопытно, — сказала она, помедлив. — Я волновалась… По-моему, выезд получился!

Лорс увидел по лицам умолкших кружковцев, что тщеславие не накормлено, порции — с обвесом. Деликатная Тамара поспешила подлить добавки, стараясь, чтоб каждому досталось хоть по полполовника. Она сказала приятное и Яше Покутному, и Капе, и Клавке, танцевавшей «цыганочку», и Липочке, и Вадуду… А закончила так:

— Толстая женщина рядом со мной сказала: «Ползаешь, ползаешь по делянке, а сейчас словно солнышко увидела». Другая приговаривала: «По телевизору оно, конешно, красивше, тут не заспоришь. Но я лично только живых артистов люблю смотреть».

«Артисты»… «Словно солнышко увидела»… И это организовал он, Лорс, подумал директор, тоже поддаваясь тщеславию. Он выжидающе смотрел на замолчавшую Тамару. Он тоже ждал добавки.

Половник, довольно-таки полный, поднесли ему с другой стороны.

— А говорили, провалимся без Эдипа! — сверкнула белейшими зубами Капа, хотя опасалась она сама первая.

Лорс потянулся, приосанился, подобно Эдипу, и сказал как мог скромнее:

— Ну что ж, будем стараться еще «красивше»…

Однако он тотчас съежился и засуетился, поймав проницательный взгляд Азы, потому что боялся не только насмешки, но даже намека на нее.

В эту минуту и появился в дверях аптекарь. Откинув мокрый капюшон плаща, он поздоровался, обвел всех улыбчивыми глазами.

— Ну, как прошла жатва лавров в колхозе?

Ничего неприятного в этой добродушной фразе не было, только Лорс вспомнил почему-то ухмылку Цвигуна там, в редакции, в день выхода злополучной корреспонденции: «Упиваешься славой, вундеркинд?»

— Лорс, можно вас на минутку? — попросил аптекарь и сказал Лорсу, когда вышли в зал: — Я уже второй раз вынужден сюда прибегать за вами. У нас Эля.

Слово «вынужден» он сказал так, что Лорс понял: аптекарь очень не хотел бы его встречи с Элей.

— Обязательно приду, — ответил Лорс, хорошенько подчеркнув слово «обязательно». — Отпущу ребят — и тотчас приду.

Аптекарь ушел. Кружковцев не пришлось отпускать, они уже расходились сами, потому что вышла Аза. И вышла со словами:

— Идемте, товарищи, не будем мешать директору. Ему надо еще отчет составить о наших… победных гастролях.

«Что это с ней? — опешил Лорс. — В машине свою косынку протянула: «Подложите под голову, а то лицо соломой колет». И вдруг так зло, без всякого повода о «победном» отчете».

Вадуд прошептал Лорсу, идя к выходу:

— Знаете что? Аза слышала, зачем вас аптечник зовет. Конечно, это не мое дело… Но Аза вас, кажется… очень любит.

В стенах Дома культуры Вадуд держался с директором строго официально и говорил ему только «вы», хотя они были одногодки.

«А что такое, голубчик, клуб в пьинципе?»

Эля полулежала на диване в первой комнате, небрежно листая журнал. Ее красивое лицо не дрогнуло при виде Лорса. Но в подсиненных, широко открытых, как всегда, глазах блеснула за длинными ресницами радость.

Поздоровавшись с Лорсом, прошла на кухню жена аптекаря в накрахмаленном поварском колпаке с кружевами. Пахло ванилью и чем-то поповским. Свечами? Двери в гостиную были настежь, там горели свечи и сидели, играя в карты, четверо: сам хозяин, пухлая старушка с маникюром, знавшая тайну слова «доклад», еще какая-то старуха — черная и сухая, как мумия, с заносчиво выдвинутым подбородком, а четвертый… Цвигун!

— А-а, старик! Привет, — вскинул Цвиг волнистую шевелюру, не откладывая карт.

«Ты-то как сюда мог попасть?» — послышалось Лорсу удивление в голосе бывшего коллеги. Робко поздоровавшись со старухами, Лорс ответил коллеге, погромче называя его фамилию (Арк. Цвиг этого не любил):

— Привет Цвигуну.

Лорс поспешил вернуться к Эле.

«Жорж — троюродный брат мамы, — прошептала Эля, кивнув в сторону гостиной. — Мой отец его тоже не переносит, как и ты».

Мелькал накрахмаленный поварской колпак. Беспрестанно тянул голову из-за стола, заглядывал в комнату к Лорсу и Эле Цвиг.

— Ну, идемте же, Эля, поучитесь в преферанс! — не выдержал наконец Цвигун. — Лорсу это неинтересно, он любит только интеллектуальное — шахматы, а теперь, наверное, домино. Да, старик?

Говорить Лорс и Эля не могли. Им оставалось перекидываться незначительными фразами.

— Торт готов, я должна накрывать, — проворковала в гостиной жена аптекаря, поднимая картежников. — Эля мне поможет. А вы все пока — в ту комнату, на диван.

Цвиг сел рядом с Лорсом и зашептал:

— Профессорская дочка? Глазищи, упаковка — люкс! С тебя взора не сводит. Вот тебе и неудачник.

Цвигун критически оглядел свитер Лорса, бело-голубые от стирок джинсы. А когда подсел аптекарь, Цвигун громко обратился к Лорсу:

— Значит, в затейниках все-таки удержался? Рад, рад.

— Он у нас теперь директор Дома культуры, организатор всей духовной жизни, — объяснил хозяин с обычным своим насмешливым дружелюбием.

— «Меры по сигналам приняты», как пишут в газетах! — удивленно присвистнул Цвиг и покосился на дверь гостиной, оглядывая фигуру Эли. — Да ты из счастливчиков, старик! Директор… Глава духовной жизни! А говорили… жизни не знаешь! А?!

Тощая старуха, Зинаида Арсеньевна, пристально и со стариковской бесцеремонной обстоятельностью изучала Лорса. Потом спросила, не выговаривая буквы «р»:

— А что это такое ваш клуб в пьинципе, голубчик?

— Представляю себе нашу старую дворянку в избе-читальне, — шепнул аптекарь проходившей рядом жене и прыснул.

«Кажется, старуха услышала. Ух, как сверкнули глаза!» — подумал Лорс, впервые в жизни увидавший живую дворянку.

Цвигун, наверное, тоже услышал аптекаря. Он ухмыльнулся и ответил Зинаиде Арсеньевне на ее вопрос, словно Лорса тут и нет:

— Не знаю, как в принципе, а на деле любой сельский клуб — это учреждение культуры, заменяющее… культуру.

— Тогда, вейоятно, там позволительно остьить так, как изволили вы сейчас, — отрезала Зинаида Арсеньевна и отвернулась от Цвигуна к Лорсу: — Меня не пьедставили вам, голубчик. Я вьяч, и тут недавно. Сама напьясилась в деевню. Надоела мне гоядская сутолока. Вы гоожанин? Пьежде интеллигенция жейтвовала собой йади деевни. А мы ленивы да заносчивы. Я-то стаюха. Клуб — это что же? Танцы? Частушки? Мне, новоселке, непьеменно надо это знать.

— Да, клуб, как наверняка думает Цвигун, — это место для танцулек под гармошку, — ответил ей Лорс. — Но клуб — это также место, где люди в принципе могли бы чувствовать, что они — вместе, что есть на свете роскошь человеческого общения, о которой Сент-Экзюпери говорил как о единственной настоящей роскоши. Словом… Да я сам не знаю, я говорю только, каким мог бы быть клуб…

В ясных, пытливых глазах Зинаиды Арсеньевны — Лорс увидел это сразу — не было и тени превосходства или пренебрежения. Она слушала сбивчивую речь Лорса с интересом.

— Одинокому — весь мир пустыня! — высокопарно реабилитировался Цвигун, опять заглядывая в гостиную — слышали ли его и там?

— Вот умник-то, пьости господи! — сердито всплеснула пергаментными руками Зинаида Арсеньевна.

Чтобы позлить завистливого Цвигуна, Лорс решил переплюнуть его шикарностью цитат:

— У Поля Элюара есть такие строки: «Наши дети будут смеяться над черной легендой о человеке, который был одинок!» Почему только наши дети, а не мы? Почему всё — потомкам? Даже смех… Разве мы не можем быть не одинокими?

— Мы с женой, — поспешил унять спор хозяин, — и в пустыне не почувствуем себя одиноко, если рядом будут такие люди, как мои милые гости. Сейчас пойдем к столу.

— Вы у нас вполне светский человек, — небрежно сказала ему Зинаида Арсеньевна и глянула на свои толстенные мужские часы, вытащенные из кармана. — А мне позвольте удалиться. Нет-нет, спасибо. Я человек стайих пьявил: йяно ложиться, йяно вставать. Двояне ведь тоже… умели иногда следовать неплохим пьявилам.

— Я тоже… обязан уйти, — вставил Лорс.

Не смог бы он вкушать за столом у человека, о котором заглазно в письме высказывал такое… Даже ради Эли.

— Выпьем чай и прогуляемся! — просяще сказала Лорсу Эля.

Однако хозяева наперебой заговорили, что ни в коем случае: и поздно, и темно, и сыро!

Эля промолчала.

В прихожей, пока хозяин светил Зинаиде Арсеньевне на крыльце, Эля шепнула Лорсу:

— Можно ведь быть хотя бы просто воспитанным… Останься!

Он мрачно пробормотал:

— Если позволишь мне сейчас повторить Жоржу в сторонке то, что я о нем писал, я останусь и буду очень воспитанным. Ты же приехала всего-навсего посмотреть: научился я этому в деревне или нет? Даже пройтись не хочешь! Где же нам иначе поговорить?

— А о чем говорить, если ты с таким пылом рассказывал о своем клубе. Значит, ты не хочешь в город, не хочешь быть со мной!

Эля отвернулась и ушла.

…Рано утром Лорс побежал из дому в отдел культуры и позвонил в аптеку. Долго никто не подходил к телефону, наконец ответил сам хозяин:

— Эля уехала первым автобусом. И ни-че-го передавать вам не поручала.

Лорс растерянно размышлял, что же ответить, но в трубке опять заверещал голос Жоржа:

— Слушайте, Лорс, оставьте ее в покое. Не пишите ей. Не вспоминайте ее. Она вам не пара, и я требую…

Лорс с грохотом положил трубку, не дослушав.

Кресты на фасаде

Какой грандиозной оказалась предпринятая Лорсом затея с покраской клуба, каким событием в небогатой строительной летописи райцентра она стала! Сколько на нее потребовалось времени и кистей, директорского энтузиазма и берлинской лазури!

Магомет Хасанович, говорят, морщился при утверждении клубной сметы, читая строку: «Окраска масляной краской». Зачем прихорашивать этот сарай? Хлопотно, дорого. Ведь запланировано сооружение Дворца культуры. Однако Лорс настоял. Дворец когда еще будет… Может быть, Лорс просто не знал, куда и как иначе приложить в клубе избыток своих развернувшихся сил. А может быть, в Лорсе проснулось тщеславие человека, призванного руководить. Хеопс оставил после себя бесполезные пирамиды, Яша Покутный — бездействующую карусель. Лорс тоже оставит на земле свой след.

…Три стены Евген окрасил, остался фасад. Но уже и сейчас, если смотреть на выкрашенные стены, Дом культуры необычайно радовал глаз. Парк был чахлый, но как раз вокруг самого здания клуба теснились вековые раскидистые деревья и кусты. Лето вошло в силу, листва стала буйная, сочная, ярко-зеленая. И на этом фоне Дом культуры теперь синел ярко и весело, как кусок чистого неба, который выпилили и вставили в изумрудную раму.

Сельчане норовили сделать крюк, лишь бы полюбоваться этой картиной.

— Ребяты, ребяты, давайте же мне фронт работ! — покрикивал на Лорса, поглаживая усы, Евген.

Лорс, Петя и Вадуд перетащили тяжелые леса к фасаду. Устанавливать их тут было сложно, потому что мешало трехмаршевое высокое крыльцо. Затем полезли сдирать два огромных панно, нарисованных на массивных вертикальных щитах из покривившегося, вздувшегося кровельного железа. Пополз вниз горец, с незапамятных времен красовавшийся среди тыкв и арбузов. Продолжая улыбаться, поползла вниз в обнимку с коровой выцветшая доярка.

Сквозь грохот сбрасываемых на землю щитов раздался удивленный возглас:

— Кресты!

Это крикнул Лорс. На тех местах, где только что висели панно, отчетливо были видны сквозь пыль и паутину восьмиконечные кресты.

— Надо закрасить, — сказал Лорс.

Евген перекрестился и сказал, что быстро не управиться.

— В две кисти поработаем! — оборвал его Лорс. — Грунтовку можно закончить быстро.

— А шпаклевать? Голова!.. Трещины ведь останутся!

— Пусть… Взялись!

Первую покраску — грунтовку — завершили запоздно, уже при луне.

Наутро Лорс чуть свет прибежал посмотреть. Кресты были видны. Конечно, грунтовка и не могла их скрыть.

— Давайте красить, — заторопился Лорс.

— По мокрой грунтовке красить? — удивился Евген. — Краска пузыри пустит. Да и кисть не пойдет, прилипать будет.

Да, Евген прав. Но все погубила какая-то старушонка, гнавшая свою козу. Она полюбовалась сияющей стороной здания, а перед фасадом поморщилась, показывая на кресты:

— Краска-то прежде была поярче. Ишь пробилась. Натуральная! А теперь все химия кругом, одна химия… — и равнодушно пошла дальше, понукая козу.

— Ну, что же раздумываете? — услышал Лорс за своей спиной нетерпеливый голос. — Скорее закрашивайте!

Это был Тлин. Он шел на работу и остановился возле клуба.

— Может быть, незачем так спешить и портить фасад? — заикнулся было Лорс.

— Но вы видите, как реагирует население? Быстрей! Что топчетесь, быстрее закрашивайте!

…Теперь красили уже в четыре кисти: к Евгену и Лорсу подключились Петя и Вадуд. Красили весь день, всю ночь.

Еще не рассвело, когда кончили. Гасли последние звезды. Евген ушел домой, а у ребят не хватило сил. Они закутались в занавес сцены, снятый со шнура из-за побелки в зале, и уснули мертвецким сном…

Первым проснулся Лорс. Он с нехорошим предчувствием выбежал на крыльцо. Но все было в порядке! Кресты закрасились.

Зябко поеживаясь, Лорс ходил по парку и радовался, что всем этим веселым, но таким изнурительным ремонтным заботам пришел конец. Пора браться за саму клубную работу, хватит плотничать и малярничать. Кружковцев по-прежнему мало, да и те разбегаются из-за того, что Лорсу некогда стало ими заниматься. Ватуши чуть было не переметнулся в церковный хор. Аза взялась его стыдить, упрекать в отсталости, но гигант обиделся: «Да что же я, туда из-за религии хотел? Мне петь надо, организм требует. Петь негде! Если голос регулярно не использовать, я словно больной».

Лорс делал на волейбольной площадке разминку, когда подбежал Петя.

— Начальник зовет… — всхлипнул Петя. — Кресты вылезли!

Лорс помчался к клубу. Ровно сияла краска. Никаких крестов на фасаде не было.

— Вы отсюда гляньте, директор. Станьте сбоку, против солнца, — поманил Тлин Лорса.

— Вот так курятина! — подивился Евген, озирая фасад. — Они же, енти кресты, малость утоплены в доску! Хфасонная старинная работа. Ну вроде, как бы сказать, архитектурное излишество. Вот грань себя и оказывает тенью. А перейдет солнце вон на тот бок — кресты мы уже обнаружим только с противоположной позиции… Зловредный хфокус.

— Что же будем делать?

— Хто ж его знаеть… Зашпаклевать энти кресты надо легонько. Сровнять заподлицо с хфасадом. Опосля уж снова покрасить. Только это уже сверх договора пойдет. За особую плату, завклуб!

— Опять на козлы лезть?! — задергался Петя, раздвинул грудью начальников. — Дайте скажу. Прибьем новые панно, вон они в клубе лежат готовые, — и нет крестов!

Тлин топнул худой ногой, прервал Петю и процедил:

— Закрасить!

— Вадуд, Петя! Выкатывайте бочку с белилами, — со злостью приказал Лорс. — Ступки и пестики — на линию огня. Толките мел так, чтобы звон на все село стоял. А то что это за кресты без колокольного перезвона! Верно, товарищ Тлин?

Тлин сумел коснуться губами уха. «Улыбается, что ли?» — попробовал сообразить Лорс. Нет, на улыбку это сегодня не было похоже.

— Закончите с этим безобразием, — показал Тлин худой рукой на простенки, — придете доложить.

— Кто в клуб, а я — в Абзейторг! — сказал Евген и пошел пропустить кружечку пива в закусочную, где торговал Абзы.

Вдали на парковой тропинке показался дородный мужчина в толстовке. Поп Азарий Фомич своей персоной! Говорят, поп когда-то занимался спортом! Он мерно шагал по парку, то и дело останавливаясь потолковать с прохожими.

Азарий Фомич подошел к Лорсу, разводившему белила. В авоське у попа белели бутылки с кефиром и торчал пухлый номер «Литературки». Поздоровавшись и теребя модную, как у геологов, бородку, он сказал:

— Да вы преобразователь, юноша!

— А чего же вы не сказали: «Бог в помощь»? — вежливо, удивился Лорс.

— Хох-хо! Да вы шутник!

Поп оглядел клуб и похвалил:

— А здание радует око. Божий храм, право же, поблек перед вашим храмом. В данном тайме вы ведете один — ноль, юный директор! С вами интересно посоревноваться… Хотя мы с вами… простите суетную терминологию… мы пока еще в разных весовых категориях. — Азарий Фомич макнул палец в белила и растер. — Качество отменное. Говорят, вы обобрали все хозмаги в районе. Не уступите ли килограммчиков пять белил, аналой покрасить?

— Бог подаст, — выразил уверенность Лорс.

— Люди — братья. Скупитесь? Между прочим, кресты-то слегка видны, если вот отсюда смотреть… — лениво позлорадствовал поп, зевая.

— Божье чудо? Сенсация для прихожан?

— Для глупых старушек?! — обиделся Азарий Фомич. — В век космических чудес привораживать паству фокусами? Проникновенным словом проповедей воздействую на прихожан. Красотой песнопений и обрядов!

— Эх, вас бы к нам в клуб на укрепление художественного руководства! — оценивающе посмотрел Лорс на попа. — Проклятая проблема кадров…

Поп макнул палец в олифу, на которой Лорс как раз собрался замешивать мел, и сказал:

— Дрянь олифа. Хотите, чудо предскажу? Залицуете кресты этой шпаклевкой — опять выступят. Олифа-то у вас не льняная, а искусственная: аксоль! Будет желтить. Эх, юноша… Прежние-то избачи-атеисты хоть химию знали, попов пробирками разоблачали. И темперамент бойцовский у них был. Потягаться с такими было интересно. Ну, а вы?! Покрасили вы клуб хорошо. Ну, а что дальше? Дальше вы ничего не умеете!

— Ну-ну! — обидчиво ответил Лорс и добавил в шутку: — Отлучу от Дома культуры без права покаяния.

— Хох-хо! Задиристый вы отрок. Ну, физкультпривет!

И поп удалился, помахивая авоськой.

«Значит, кресты будут желтить? — угрюмо задумался Лорс. — Никакой мистики нет. Поп ее развенчал. Поп — деловой человек, он разбирается в хозяйственных делах и толково рассуждает о клубной работе».

Лорс вздохнул, пошел под тенистое дерево и разлегся на скамейке. «Конечно же, я дилетант, — размышлял он, — маляр-энтузиаст. Месяц занимаюсь только прихорашиванием клуба, закрашиваю кресты. Это нужно. Но что же важнее: фасад клуба или сама клубная работа? Лимоны или ящики из-под лимонов? Азарий Фомич не ухмылялся бы так благодушно, если бы в клубе жизнь била ключом».

Надо работать. Организовывать, говоря языком Азария, проникновенные проповеди, именуемые лекциями. Песнопения, именуемые концертами. А он, Лорс, по существу повесил замок на Дом культуры. Этим малярно-антирелигиозным экспериментам с крестами конца не видать. Они будут продолжаться до тех пор, пока Евген не выкачает всю директорскую смету и не отрастит сверхшикарные усы.

К черту все это! Надо заняться наконец клубной работой. Аминь!

Лорс решительно вскочил.

Петя и Вадуд, стоя на коленях на гранитных плитах крыльца, со звоном толкли мел и с обидой поглядывали на бездельничающего начальника. Лорс пошел к ним. Он посмотрел на сито, в которое Петя и Вадуд перекладывали толченый мел, чтобы просеивать. До чего же оно медленно наполняется!

Хорошо прицелившись ногой, Лорс отработанным футбольным ударом двинул сито в упругий бок. Оно полетело с крыльца, кружась в белом облаке.

Петя посмотрел на Вадуда. Кивнув на начальника, повертел пальцем у виска. Вадуд печальным кивком подтвердил и сказал Пете:

— У меня — тоже…

Однако Лорс довольно-таки четко объяснил, что делать дальше:

— Вытаскивайте новые панно из кладовой и приколачивайте их намертво. Ну, вставайте, вставайте с колен, христиане и мусульмане! Лучше умереть стоя, чем жить на коленях. Прекращайте колокольный звон, невольники, прибивайте панно! А потом сразу берите топоры в руки и ломайте козлы. Ремонтная эпопея окончена. Из этих досок вон там будет сооружена первоклассная уборная, а бурьян мы скосим.

Потом Лорс пошел докладывать Тлину о том, что «с безобразием покончено». Заведующий читал газету, старательно подчеркивая некоторые места красным карандашом.

— Я видел в окно, вы разговаривали с каким-то бородачом-стилягой. Кто это? — полюбопытствовал Тлин. — Ваш кружковец?

— Поп.

— Поп, — растерянно повторил Тлин. — Как — поп?!

— Поп. У меня с ним была небольшая деловая дискуссия. Антирелигиозный диспут.

— Я видел только вашу взаимную дружелюбную жестикуляцию, — заметил Тлин и спросил: — Ну, все успели сделать?

— Кресты мы не стали закрашивать еще раз. Повесим панно.

— Я приказал закрасить!

Заведующий вскочил и заметался по кабинету. Полы длинного черного пиджака развевались при каждом повороте Тлина. Потом он остановился и зачастил:

— Ведете беседы с попом, вместо того чтобы выполнять приказания. Я вижу, вы недисциплинированный и незрелый работник, я обязан хотя бы вкратце объяснить вам основные направления антирелигиозной работы, потому что каждый клуб — это очаг атеизма. Я чувствую, что вы не очень подкованы…

Лорс понял, что теперь игра пойдет в одни ворота: Тлин начнет длинно объяснять молодому директору, что к чему. Но ничего, стоит потерпеть. Ведь за это время Петя и Вадуд успеют разобрать леса, прибить панно, и с крестами будет покончено.

Они действительно успели. Однако Петя, любуясь фасадом клуба, высказал горестное предположение:

— Ну, Лорс, придется мне рано или поздно привыкать к новому директору. Тлин — это тебе не Яша! Он не потерпит самостоятельности, а ты все норовишь делать по-своему.

Глава VI. Глупая птица дятел

Подумать только: человек знает ноты!

«Может быть, Петя прав», — думал Лорс и ждал кары. Однако заведующий вел себя как ни в чем не бывало.

«Решается вопрос, — вспомнил Лорс загадочную формулу, которую ему часто приходилось теперь слышать по всякому поводу в учреждениях. — В культпросветотделе решают, снимать меня или нет».

Уже через день Лорс перестал ломать голову над этим, потому что увлекся работой. Все у него налаживалось.

Полунина при встрече с Лорсом сказала хлопотливо-доброжелательно:

— Министерство выделило вам обещанные деньги и в придачу высылает аккордеон. Зайдите в райфинотдел, оформляйте деньги. А потом сходим вместе с вами в сельпо. Я велела оставить для клуба дешевые занавеси, скатерти, портьеры и темно-синий материал. Сцена голая, вам же нужны кулисы, падуги?

— Без падуг просто задыхаемся! — ответил ей Лорс, пытаясь сообразить, что это такое — падуги.

В райисполкоме тоже всячески старались помочь. Через несколько дней после стычки с Тлином Лорс зашел к Кериму на работу. Не ожидая увлекательного вопроса «как жизнь?», осторожно закинул удочку:

— У меня все нормально!

Вместо ожидаемого упрека в строптивости, вместо угроз вызвать из города дядю Керим благодушно ответил:

— Утихомирился? Вот и работай. Клуб — еще не самое пустое занятие на земле. Уже поговаривают, что у тебя там что-то получается…

Аптекарь, так же как и Тлин, внешне ничуть не переменил в худшую сторону своего отношения к Лорсу. Нечаянно он даже помог Лорсу.

Они сели в парке играть в шахматы. Болельщики еще не сбежались.

— Вы знаете, что такое кальвадос? — спросил аптекарь.

— Яблочная кислятина, которую я пил у вас.

— А Каварадосси?

— Оперный герой. Пуччини, «Тоска». Я же редкий эрудит, неужели вы еще не заметили?

— Ко мне вчера в аптеку пришел парень, работник больницы: «Говорят, у вас много пластинок. Не дадите ли мне на один день арию Кальвадоса из оперы «Тоски»?»

И аптекарь расхохотался так, что опрокинул со скамейки шахматы.

— Дали? — спросил Лорс, восстанавливая на доске позицию.

— Нет. Не могу прикасаться к пластинке, побывавшей в чужих руках. То же самое и с газетой.

— Даже если в ней волнующий очерк Цвигуна? — сделал ход пешкой Лорс.

— Кажется, вы тоже журналистом… были? — ответил аптекарь ходом коня.

Утиное мясо будет преследовать его всю жизнь… Лорс представил себе, как о нем рассказывал Цвигун и какой смех стоял в квартире аптекаря. При Эле!

— А кто этот Кальвадос из больницы, не знаете? — вынужден был перевести разговор Лорс.

— Демобилизованный. Воздыхает по молоденькой врачихе, очень интеллигентной девушке. И поет у нее под окном.

Лорс провел отличную комбинацию с жертвой ферзя и загнал чужого короля в матовую сеть.

…В тот же день он познакомился в парке на волейбольной площадке с Володей Власьевым, о котором рассказывал аптекарь. Они сошлись сразу, потому что Володя тоже самозабвенно любил мяч. Ростом почти в метр восемьдесят, очень прыгучий и с «собранным» ударом, Володя отличался игрой от большинства местных волейболистов. Тем только дай поэффектнее ударить через сетку, чтобы взвыла публика.

— А для меня без паса и защиты нет игры, но плохо чувствую мяч, — пожаловался Володя.

Полуголые, они остывали в прохладном зале, и Лорс сразу вскочил показать Володе его ошибки: показал выход в правильную стойку, поставил ему пальцы для встречи мяча и объяснил нижний кистевой прием. Они договорились каждый день хоть по полчаса гонять друг друга в кругу без сетки.

В репетиционной, вытирая полотенцем широкую белую грудь, Володя увидел новый аккордеон и посмотрел на него так, что Лорс угадал: играет.

— Я и пою чуть-чуть, — улыбнулся Володя, взяв уверенный аккорд. — Весной, после армии, я зашел было сюда, но Эдип сказал: «У вас слишком камерный и узкий для нашего слушателя репертуар — только о любви. Нам нужны социальные мотивы».

— «Кабачок» — социальный мотив?! Куда же ты исчез?

— Уезжал к отцу в горы, помогать. Он охотник. А теперь работаю в больнице конюхом. Мечтаю о музыкальном училище.

Володя замолчал, склонился пышными каштановыми волосами к недвижному аккордеону, слушая тишину. Матовая, юношески чистая кожа худого лица побледнела. Он мягко и осторожно вскинул голову, уверенно тронул клавиши и запел.

Лорсу не приходилось слышать в клубе такого пения. Он смотрел в окно на последнее закатное полыхание солнца, потом видел, как начали делаться все темнее и темнее горы.

Теперь, когда стихал мир за окном и звучала рядом песня, Лорсу чудился и сумрачный покой бронзовых чинар в горном лесу, и слабое шевеление луговых трав, и последние голоса засыпающих птиц.

Далеко, над самым силуэтом гор, мерцал одинокий огонек на высветившемся вдруг по-вечернему небе.

Незатейливые слова песни — и стремительной, и плавной, как бег коня, — не казались банальными, когда их пел Володя:

Ты земли едва касаешься,

Только травы шелестят,

Где же ты, моя красавица?..

Колокольчики звенят…

Затем голос взял еще выше. Еще стремительнее полилась песня. Так мчится конь, когда вылетит из ущелья на простор долины. Опустив голову на руки, Лорс слушал песню за песней и думал, что никогда еще не хотелось ему так быть рядом с Азой, как сейчас. С Элей можно говорить о песне. С Азой — песню слушать…

Замер во тьме комнаты последний переливчатый аккорд. Стало слышно, как мерно и мягко прошагали за оградой быки в упряжке.

— Ну дайте же посмотреть, кто так чудесно поет! — услышал Лорс непривычно взволнованный голос Тамары.

Щелкнул выключатель, зашумели голоса. Аза сидела недвижно, положив голову подбородком на плечо подруги. Комната была полна народу. Люди стояли в дверях, заглядывали сверху, со сцены, лежали грудью на подоконнике, полувлезши с улицы.

Володя страшно смутился, отставил аккордеон, втиснулся между стенкой и боком пианино.

— Билеты на танцы продавать? — заглянула в дверь тетя Паша, возвращая Лорса на землю. — Народ уже ломится…

«Народ будет ломиться на Володины концерты!» — подумал Лорс и тут же вдруг предложил Володе:

— Согласен работать у нас? Оформляю методистом по музыке!

Гора свалилась у Лорса с плеч. Подумать только: в клубе будет человек, который знает ноты! До сих пор возиться с ними приходилось Лорсу.

Он скептически относился к собственной творческой многогранности, со стыдом перебирал свои полуталанты, которые так заворожили Яшу Покутного. Лорс начинал смутно догадываться, что заурядная личность не вправе позволить себе роскошь быть многогранной. Жизнь вынуждает, жизнь! Так она заставила Лорса взяться в клубе за нотную грамоту и смертельно мучиться до самого появления Володи.

Дело было вот в чем.

— Нам скучно распевать на полевых станах одни и те же песни, — жаловались кружковцы вслед за Азой.

О концерте на самой клубной сцене они и разговаривать не желали. Райцентр! Кто захочет здесь слушать старье? Чтобы вводить в репертуар новейшие песни, надо знать ноты.

— Мы сами шить умеем, мы — главные специалисты по культуре, — дурачился Лорс, чтобы подразнить Азу. — Ваш директор умеет все, но в данную минуту мне просто некогда разобраться в нотных тетрадях.

А ночью он запирался в Доме культуры и с помощью самоучителя познавал нотную грамоту. Он проклинал тот далекий день детства, когда злая, толстая старуха, учительница музыки, ударила его по пальцам за невыученный урок. Лорс тогда забастовал и ценой наказания выкупил себе свободу от музыкальных уроков.

Зато прошлое мстило теперь ночными фортепьянными кошмарами в клубе. О существовании диезов и бемолей Лорс помнил с младенческих лет, но сейчас они ему никак не давались.

— Может быть, займешься нотной грамотой? — попробовал он подступиться к Пете. — Я тебя поучу. Директору ведь не положено самому копаться в песнях…

Петя категорически отказался:

— Я природный слухач.

…Райцентр спал. Директор бодрствовал над клавиатурой. Райцентр просыпался с жаждой новых песен. Они доходили сюда медленно, как письмо с караваном верблюдов. Новая московская песня заполняла эфир, но Петя ухватывал ее на слух как раз к тому времени, когда всем она начинала надоедать. Москва уже отпоет — здесь еще только разучивают.

— Я шла очень поздно с бюро райкома партии, в клубе почему-то горел свет, — сказала ему однажды Аза. — Мне показалось, кто-то на пианино играет…

— Нельзя так долго заседать, Аза, — наставительно пожурил он ее. — Привидения начнут в клубе мерещиться.

Однажды на репетиции Лорс объявил:

— Позавчера пришел новый номер «Смены». Там неплохая песня…

— «Потух костер на перевале»? Заслушаться! Но пока ее только сам композитор исполнил по радио…

— Что ж, в таком случае включаем в репертуар, — небрежно сказал Лорс.

Аза тотчас изобразила радость:

— Будем декламировать со сцены текст? А музыку когда-нибудь отдельно? Давайте, это что-то новое!

— Нет, зачем же. В журнале есть и текст и ноты.

Лорс с чувством злорадства повел удивленную Азу и других кружковцев к пианино…

Так удалось дать концерт на клубной сцене. Слух о том, что в клубе поют новые песни одновременно с Москвой, разнесся быстро. Концерт повторили по той же программе, и был опять сбор, что крайне удивило бухгалтера. Вокально-хоровая жизнь в Доме культуры повеселела. Кружок разросся, и во время повторного концерта пришлось размещать хор на сцене уже в два этажа. Лорс понимал, что причиной этому не только любовь к искусству. Он ввел для кружковцев, несмотря на протесты бухгалтера, пропуска. Типография бесплатно набрала и отпечатала, благодаря Капе, красивые удостоверения на плотных глянцевых картонках. Кое-кто только ради них и соглашался запеть в хоре. Пропуск давал право бесплатного посещения «лекций, танцев, зрелищ и всех прочих массовых мероприятий».

Однако Лорс извелся от этого тайного разучивания песен по нотам больше, чем от всех прошлых ремонтных забот. Он вспоминал, как толок ночами мел для Евгена, — это было не так изнурительно. «Еще один концерт, — думал он с тоской, — и я загнусь. Еще одна новая песня — и она станет для меня лебединой».

…Потому легко себе представить, как обрадовался Лорс Володе.

В тот же день, ночью, эта радость выплеснулась в письме к Эле. Лорс написал о Володе, о том, как легко теперь будет работать, и о том, что жаль времени, так зря потраченного на диезы и бемоли, которые никогда больше Лорсу не понадобятся. «А теперь я знаешь что придумал, когда Володя высвободил меня от песенок? — писал он. — Ставить спектакль! Сам».

Лорс оторвал перо от бумаги и швырнул ручку. Кому он пишет?! Ведь с Элей покончено! «Передавать вам ничего не поручала» — так ведь сказал аптекарь.

Оживление в зале…

…Сегодня должна быть очередная лекция. Обеспечивают ее работники Дома культуры усиленным нарядом. «Завлечь всех в зал» — такова установка Лорса, потому что молодежь толпится на крыльце, колесит по парку, всячески хочет переждать, пока пройдет лекция и зазвучит в клубе музыка. Володя, Вадуд, Петя, сам Лорс стараются завлечь. Потом задача заключается в том, чтобы удержать слушателей в зале, пока не закончит Водянкин.

Он охотно выступает в клубе. Приходит всегда нарядный, пахнущий одеколоном. Приводит жену и тещу. Обе сидят, слушают лекции не шелохнувшись.

Аккуратный человек с молодым, туго-толстеньким и конопатым лицом, круглыми глазками, полными добродушия и старательности, Водянкин обычно читает о перспективах экономики. Тлин ценит Водянкина за умение увязывать общесоюзные проблемы с местными. И еще за то, что Водянкин здорово умеет оживить аудиторию.

Завалив слушателей цифрами и цитатами из разных брошюр, Водянкин переходит к увязыванию:

— Если теперь перейти от общесоюзных показателей к местным, то приходится признать: большие экономические возможности используются в нашем районе плохо, товарищи! Мы еще проявляем пассивизм в максимальном использовании лугов, водных ресурсов и других географических приспособлений района…

При слове «пассивизм» в зале назревает то самое оживление.

— …Отдельные колхозные руководители не удосужились…

…А мы ведь тоже могли приготовить к сезону достаточное количество саженцев, посадить зеленого друга, но затянули, своевременно упустили этот вопрос…

Скрип и стоны расшатанных клубных скамеек все сильнее, оживление на лицах слушателей все явственнее, в зале вспыхивает беззастенчивый смех.

— Уважайте лектора! — урезонивает со сцены Вадуд и допытывается: — Вы сюда смеяться пришли или слушать? Здесь у нас сейчас лекция или концерт?

Кто-то в зале весело выкрикивает:

— Концерт!

Лорс мрачен.

— Не умеем воспитывать аудиторию! — шепчет Тлин, наклоняясь к Лорсу. — Бестактно себя ведут.

— Вопросы к лектору будут? — вопрошает Вадуд в зал по окончании лекции и немедленно констатирует: — Не будут.

Задней мысли у Вадуда нет, он просто исходит из опыта предыдущих лекций Водянкина.

— Нет вопросов?! — удивляется, как и каждый раз, Водянкин. — Спасибо за внимание. До следующей встречи!

Несмотря на эту угрозу, в зале радостное настроение. Сейчас будут танцы. Вадуд ставит в тетрадку птичку о проведении лекции и одновременно кричит:

— Юсуп, отвечаешь за скамейки!

Под руководством Юсупа ребята освобождают зал от скамеек, громоздят их на сцену, за кулисы.

— Клава, отвечаешь за пол!

Доярка показывает Вадуду язык, но все же протирает вместе с девушками пол влажными тряпками. Он теперь, после ремонта, без сучков, и танцевать — одно удовольствие.

— Пупыня, воду в графины! — командует Вадуд. — Товарищ баянист, приготовились!

— Минутку, минутку! — вскакивает на сцену Володя. — После третьего танца все солисты и хористы в репетиционную.

Жалобный стон солистов и хористов.

— Право первого приглашения девушек на танец — нашим землякам-студентам, — объявляет Вадуд, махнув рукой вверх, где над сценой полотнище: «Доброго пути, доброго нового учебного года, студенты!»

Вадуд подает сигнал Пете. Петя вскидывает ремень аккордеона и кивает двум своим помощникам-студентам: трубачу и ударнику. Грянула музыка, и заскользили пары. Петя важен и играет с подъемом. Ему нравится руководить оркестром.

Лорс ждет у дверей: сейчас начнут собираться — впервые при Лорсе — «солидные люди», участники будущего спектакля. Он хочет встречать их у входа сам. Да и вообще Лорс теперь осмелел и не так панически боится зала. Он с любопытством наблюдает за инструктором.

Вадуд с первыми звуками музыки немедленно затевает на сцене игру в шахматы, поглядывая в зал со своего наблюдательного пункта. Когда Лорс впервые застал его за таким занятием во время танцев, Вадуд покраснел: «Клянусь, больше в рабочее время этого не будет». — «Нет, играй обязательно. И именно в зале, а не в красном уголке, это твоя работа». Лорсу хочется в зале респектабельности великосветского клуба. Пусть здесь, кто хочет, читает, или играет в шахматы, или просто дремлет в кресле. Это и создает уют.

И вот Вадуд обеспечивает на сцене респектабельность. Развалившись в кресле, как баронет, он обыгрывает запальчивого Ашота — экскаваторщика с песчаного карьера.

— Видишь, не дают сосредоточиться! — нервно кивает Ашот на теннисистов, которые гоняют шарик пинг-понга через сетку здесь же, на сцене.

— Это меня не касается, проиграешь — везешь в свое нерабочее время машину песка, мы посыплем вокруг крыльца. Такой был договор? Все его слышали? — припирает Вадуд Ашота.

Гремит музыка. Респектабельно в зале. «Умилительная картина! — иронизирует над собой Лорс. — Одолеть спектакль, создать драмкружок — и на этом моей фантазии будет конец. Но прижизненного памятника я заказать себе не смогу, пока не ликвидирую Водянкина».

«Дворянское собрание»

Чтобы солидные люди попали в кабинет, их надо провести через уголок зала и боковое фойе. Лорс теперь не боится зала, но чувствует себя при виде небывалых гостей все равно так же растерянно, как в первый свой клубный вечер. Солидные люди важны и снисходительны. Танцующие глазеют на необычных посетителей с любопытством, Лорс — с опаской. Как с ними держаться, чего от них ждать?

В кабинете девушки из чайной устроили чай (в райцентре, как постепенно выясняет Лорс, нет места, где не работала бы клиентура Дома культуры). С хитрой экономностью разложены сладости. Килограмм печенья. Килограмм карамели. Полкило сахара. «Еще неизвестно, как это списывать», — думает Лорс.

При таких непомерных затратах — и робеть, не использовать почтенную публику до конца?

Лорс вспоминает завет своих дерзких предков-горцев: «Если хочешь удержаться на этом берегу Терека, воюй за противоположный». Чего они глазеют на него так настороженно, изучающе?

— Товарищи! — высокомерно и дерзко начинает Лорс перед цветом интеллигенции, ветеранами сцены. — Вы видите, каким райским уголком стал наш с вами Дом культуры. Это, правда, не храм из стекла и бетона, как в других районах, но мы сделали его сказкой. Поп умирает от зависти. Керосиновые коптилки навсегда ушли в прошлое. В каждом окне теперь имеются стекла, и они даже протерты. Воду здесь пьют только из графинов. Имеется запас веников на весь очередной квартал. А зимой в печах будут весело трещать полноценные дрова. Скажите, разве это не сказка?!

Добродушно смеется начальник райплана, седой Саидов. Иронические глаза у молодого инженера Шабалова из райводхоза. «Этого не раздразнишь», — думает Лорс, упорно стараясь не отводить глаза от его взора. Некоторых Лорс знает или видел, с большинством встречается впервые. «Подумаешь, народные артисты», — разжигает себя Лорс.

Жует печенье могучий Никодим Павлович, физик и директор средней школы, неизменный участник всех волейбольных игр на площадке Дома культуры. Он рассеянно косит глаза в журнал «Техника — молодежи». Съест все печенье!

Мусаева, директор начальной школы, неслышно помешивает ложечкой чай, поглядывает на Лорса, как бы говоря: «Ну-ну, давайте послушаем, пока это ведь только ораторский прием» (она сама слывет лучшим оратором районных собраний, депутат).

По-мужски закинув ногу за ногу и сцепив пергаментно-смуглые, сильные руки хирурга, пристально смотрит на Лорса Зинаида Арсеньевна. После встречи у аптекаря Лорс так близко встречается с ней впервые и гадает: кто ее-то сюда позвал? Она не числится в списке клубных любителей.

Полная комната именитых, взрослых людей!

Лорс продолжает речь в том же духе. По каменному лицу Азы он видит, что взял не тот тон, что развязность перед такими людьми неуместна. Но глаза Тамары, сидящей рядом с Азой, улыбаются поощрительно, и Лорс смелеет:

— Кто организовал эту сказку, товарищи? Я!

В комнате шевеление, смешок. Опустила голову Аза. На ее щеках расплывается пятнами румянец.

— Меня в райцентре помянут потомки! — заверяет Лорс. — Правда, райисполком дал денег и помог с ремонтом. Райком комсомола расшевелил молодежный актив клуба, а что касается самого секретаря райкома, то Дом культуры — ее второй кабинет. Но директор-то ведь я! Я работаю со своими сотрудниками с утра до ночи. Как видите, я энтузиаст.

Лорс выждал паузу. Теперь уже бесцеремонно зазвякали ложечки в стаканах, зашуршали обертки карамелей. В хоре междометий звучала только ироническая интонация. По лицам почтенной публики Лорс определил, что первый результат достигнут: народные артисты видят, что перед ними нахальный фанфарон, мальчишка, с которым можно вести себя как угодно. Раскрылись, потеряли оборону. Пора нокаутировать, иначе с ринга унесут его.

Лорс сменил тон и заговорил неожиданно тихо, проникновенно и серьезно:

— А теперь позвольте мне снова подсчитать результат всей этой нашей клубной работы, только всерьез: чистота, танцульки, изредка концерт и раз в месяц убийственная лекция вроде сегодняшней. Вот вам и вся цена нашей сказке. Кто виноват, что все это так убого? Ну, разумеется, директор. А где же вы, которые всё знаете и можете? Вы знаете, что у прилавка, где отпускают культуру, все длиннее и длиннее очередь. По клубной афише — «танцы, танцы, танцы» — вы видите, что мы обвешиваем публику у вас на глазах! Если бы вы поверили, что нам тут хочется что-то сделать…

Лорс не нашелся, как закончить, и сел.

Стояла тишина. Лорс не глядел ни на кого. Какая теперь разница, как они судят о нем, если он сказал искренне и то, что хотел.

— Позволь, позволь! — забасил в тишине Никодим Павлович, и его голос прокатился на букве «о», как на колесах. — Мы сюда ради постановки собрались или для чего? Мне давай пьесу, давай роль! А ты тут, мужик, какие-то космические проблемы развел.

Все враз зашумели.

— «Мужик»-то прав, Никодим! — кивнула в сторону Лорса и раздумчиво сказала Мусаева. — Собрались мы ради ролей, это верно. Но роли у нас должны быть пошире, чем в спектакле. Мы, пожалуй, могли бы выкроить понемножку времени для клуба, помочь ребятам… Лорс, у вас есть совет клуба?.. Только старый список? Эх вы, организатор сказки! Ну, пусть у нас сегодня будет нечто вроде совета. Не возражаете, Лорс? Вы ведь так и задумали, дипломат?

«Когда легковерен и молод я был…» Раньше, «в молодости», Лорс любил все и всегда делать только сам. Один. У него никогда не хватало терпения втолковать напарнику, что и как ему, Лорсу, хочется сделать. Он вырывал у ребят молоток или пилу. Растолкав всех и рассорившись со всеми, он маялся один. Не успел переломить его упрямство ни школьный коллективизм, ни институтский.

В клубе он с удивлением обнаружил: что-то можно делать и сообща. Аза незаметно подпрягала к нему помощников, даже вытаскивала дважды в райком тех, кто отлынивал от клубных поручений. Лорс поначалу усматривал в этом недоверие к его силам, раздражался, но потом увидел, что помощники далеко не всегда портят задуманное им, Лорсом.

Думать над какой-нибудь затеей он все же предпочитал по-прежнему один.

Сегодня было много умов. Что же они скажут Лорсу?

— Писателей пригласить бы из города. Встречу с ними в клубе… У меня знакомая поэтесса, не откажется приехать с друзьями.

— А почему мы никогда не организуем вечер лучших колхозников? У нас в одном только комсомоле столько замечательных звеньевых, доярок…

— Да что вы все о производстве! Быту надо учить, быту. Пропалывать свеклу колхозницу и без клуба научат, а вот шить, дом украсить…

— Час слушания серьезной музыки! Хотя бы час в месяц! Только для желающих. Проигрыватель и пластинка — что еще нужно для этого, а? У меня этих пластинок целая этажерка.

— Лорсу и Володе только увидеть мяч — и они могут сутки его перекидывать. Ну, пусть… Так хоть бы соревнование организовали. На приз Дома культуры! Спортивный праздник.

— Верно. Да и вообще бы побольше на воздух, в парк, а то закопались в клубных стенах. В старину и клуба не было, а народные игрища затевали: тут тебе и канат перетягивают, и лотерея…

— Слушай, мужик… Нехорошо! Что у тебя, свет клином сошелся на лекциях Водянкина? Не пускай ты его на трибуну. У нас же лекторов полно, я тебе подберу.

— А если б картинную галерею вот там, в фойе… Есть в колхозе один художник, жаждет выставиться, но стесняется…

Лорс только успевал записывать и поворачиваться от одного советчика к другому. Он со страхом наблюдал, как мечется по комнате джинн, выпущенный из бутылки. «Черт с тобой! Хорони себя в клубе!» — вспомнил он слова Керима на заупокойной мессе в первый клубный вечер. Чтобы реализовать все эти наказы, надо здесь вкалывать до седин, до полысения!

— Голубчик, а пьефеянс? Пьефеянс! — Это встала Зинаида Арсеньевна. — Ведь был в стаинных клубах пьефеянс!

— А, преферанс?! — захохотал Никодим. — Картишки?! Досоветовались!..

Реакция на это чаепитие была у разных людей разная:

Вадуд. Лорс, я со сцены весь ваш этот шум слышал. Начнем выполнять? Конечно, этой работы и нашим детям хватит, но мужчина не должен отступать, если взялся. Насчет преферанса я, конечно, крепко сомневаюсь… Рискнем, если для дела потребуется!

Аптекарь. Ваш ход. Ну, как вчера прошло ваше дворянское собрание?

Керим. Зачем ты, чудак, так надрываешься! Сидел бы тихо-мирно, подталкивал честно свою клубную тележку. Взбудоражить серьезных людей — с ними серьезно и возиться надо! Я тебя все равно в заочный институт заставлю полезть, но как ты будешь время находить, не понимаю. И чего ты сюда приехал на мою голову?

Клавка (доярка). Ну и старики… Чего ты их сюда вытащил, завклуб? Задавят теперь лекциями об опыте. На ферме опыт, и в клубе опыт? Дайте трудящему человеку потанцевать спокойно!

Тамара. Лорс, я не знала, что вы отчаянный романтик. Перед такой публикой ходить по проволоке…

Аза. Я в начале совещания думала, что вы свернете шею! Я понимаю, понимаю, Лорс, что профессия у вас вредная и требует молока. Тлин покупает вам корову? Наверное, не мешало бы, вы здорово похудели. Чего вы не договоритесь, чтобы Чипижиха вам готовила? Она очень опрятная бабушка… Хорошо, профессия у вас вредная, но можно ли так нахально начинать речь? При вашем самолюбии — и так рисковать. Не фасоньте, поджилки у вас тряслись! Ну и что ж, что взрослые. С тех пор как я стала секретарем, нагляделась я на этих взрослых. Такие же люди. Купили вы их прилично, согласна. Только не переоценивайте взрослых. Знаете, расшевелить их на клубные затеи… Говорить-то они говорили горячо, но я уже повидала, чем кончаются многие совещания!

…Лорс описывал это чаепитие в письме к Эле — в письме, которое никогда не будет отправлено. Именно в такой форме привык он осмысливать дни свои и дела, и переменить эту привычку оказалось трудно. «Я еще присыпан лавиной, которую вызвал сам, — писал он. — По сравнению с этим грандиозным обвалом лихих советов и наказов мои жалкие свершения в клубе — кочка. Я скатился с горки назад, когда уже думал, что клубная вершина близка». «Мужчины ни в чем не должны отступать» — гласит мудрость Вадуда. Герои Джека Лондона твердили, что настоящий мужчина должен идти до тех пор, пока уже не может. А потом пройти еще столько же.

Телятница Гошта: «А разве вы меня не слышали?»

Однажды Лорс шел домой из клуба такой мрачной ночью, когда поневоле на душе кошки скребут. Низко нависло черное небо. Хлещет косой, холодный дождь. Со стороны гор дует ледяной ветер. Наверное, там, высоко в горах, где пасут скот чабаны, выпал нежданный снег. Хотя еще лето! Такое здесь случается. Сквозь шум дождя слышен однотонный, тоскливо-тревожный гул, будто мчится в ночной мгле ущелья поезд, боясь врезаться в скалы. Может быть, это ветер вырывается из ущелья с таким шумом? Или провода уличные гудят над головой? Не поймешь, потому что на голове у Лорса толстый капюшон.

Володя не выпустил Лорса из клуба, пока не сбегал в больницу за плащом и кирзовыми сапогами. И сейчас Лорсу не страшна в Володиных сапогах хлюпающая, вязкая грязь улицы. Не страшны в брезентовом плаще ледяной ветер и холодный дождь.

Ни единой звездочки на небе, ни единого огонька кругом. Смутно белеют домики с наглухо закрытыми ставнями, будто глаза от страха перед ненастьем зажмурили… Есть ли что-нибудь живое на земле, кроме тебя самого, — вот что думаешь в такую ночь.

…Придя домой, Лорс писал Эле: «Эля, я шел мрачной, вымершей улицей под уютным капюшоном, который пропах сухим сеном и лошадьми, и думал: почему мне даже в такую тоскливую ночь не одиноко на свете? В городе — ты, в городе — мой дядя, в городе — город с многолюдными улицами, яркими ночными огнями и всегдашним шумом жизни. И все равно было одиноко! Здесь тоже ты, хотя теперь даже на бумаге мы не можем обменяться словом. Но понимаешь, Эля, здесь я впервые почувствовал, что мир населен».

Лорс не знал ученой скучной формулы, утверждающей, что юность есть не что иное, как переход от зрелости физиологической к зрелости социальной, когда человек осознает, что он — среди людей. Этот переход начался бы у него в должный час и в институте или в редакции. Так уж случилось, что пришелся этот час на его сельскую клубную жизнь, которая вплотную свела его со множеством разнообразных людей.

«Ты, конечно, воскликнешь, Эля: «Смотря каких людей!» Но во время матча не задумываешься, кто в твоей команде сколько книжек прочел, умный он или все еще тряпочку сосет. Важно — сделать игру. Выиграть! В моей большой клубной команде есть все, что бывает во время матча: огорчения и радость, смех и ссоры, злость против «сачкующего» игрока и доброе товарищество.

Мне хорошо в моей «команде». Я в ней не чужой. Что-то (очень немногое!) я знаю и умею лучше, чем другие. Как искренне это здесь уважается! Когда видят, что не умею и не знаю, относятся к этому так простецки-деликатно, что мне все чаще бывает просто скучно играть в «арапистость» (ее, кажется, раскусили и посмеиваются над ней добродушно). Мне хорошо и дружно почти со всеми. Я знаю, что никто из нас не съест куска хлеба в одиночку, когда мы всей агитбригадой застрянем где-нибудь в полевом шалаше в проливной дождь. Я знаю, что я и некоторые из ребят будем стоять локоть к локтю, если перед нами опасность.

Скажешь, сплошная идиллия? Как бы то ни было, я слова «недруги» пока не знаю, Эля (можешь смеяться)!

Когда-то я спросил в редакции у Цвигуна: «Цвиг, почему тебя в редакции многие не любят?» Он мне ответил: «Детка! Расписываясь в ведомости за свой гонорар, ты успеваешь глянуть — а сколько у других? Конечно, нет. Стесняешься! Люди же обязательно шнырнут глазами и по чужим строчкам ведомости. Такова порода: человек! У Цвига всегда в ведомости приличная сумма, а любовь к человеку уменьшается в обратной пропорции к его гонорару».

Не думай, что Цвиг такой уж жадюга. Просто мера гонорара для него — мера истинной значительности человека, плодящая ему недругов, мера энергии, способностей, характера.

Может, прав Цвиг? Ну и пусть. Совсем не обязательно, чтобы человек имел врагов. Моя команда ведет нехитрую, но по-своему заразительную клубную атаку против скуки, грязи, уныния, людской разобщенности. Есть люди, которые на меня косятся. Но они для меня вне моей игры: глядят с трибун. Аптекарь — с насмешкой, Васька-Дьяк — главный заводила ночного парка — со злобной пристальностью, потому что многие из его дружков потянулись к клубу. Цвиг при своих наездах — просто со снисходительным любопытством, хотя суетится всегда так, будто я у него место избача перебил. Поп Азарий Фомич — и тот, наверное, наблюдает за мной пока без зависти, потому что мне еще далеко, как он считает, до его «весовой категории». Даже мой коллега и начальник Тлин — и тот вне площадки. Он словно негодный тренер, который просто по долгу службы шипит со стороны на команду.

Конечно, здорово расхолаживает, если с трибун смотрят недоброжелательно (я люблю аплодисменты). Но лишь бы не кидали огрызков на поле, не мешали игре слишком уж нахальными выкриками. Кинут огрызок — швырну назад».

Страшны ли недоброжелатели на трибунах, если сама «команда» растет, крепнет? — раздумывал Лорс.

— Национальную молодежь больше привлекайте, — требует Полунина. — Особенно девушек. Вот тут рядышком с райцентром, на третьей ферме, певучих девочек я как-то заметила.

Туда пошел Володя — это в четырех километрах от Предгорного.

Вернувшись, он прямо на пороге репетиционной встал, закрыв свои узковатые глаза, постоял с мечтательной улыбкой, словно слушая чей-то голос, и в блаженстве покачал головой:

— Ну, братцы… Какой я голосище откопал!..

Обычно Володя был очень сосредоточен и сдержан. У него чаще всего бывало замкнутое лицо человека, непрерывно прислушивающегося к какой-то своей, внутренней мелодии. Озарялось его матовое лицо вырвавшимся светом волнения только на сцене или на репетиции, да еще, пожалуй, у волейбольной сетки.

Однако таким, как сейчас, Лорс видел его впервые. Оказывается, Володя услышал на ферме голос молоденькой ингушки-телятницы.

— Захожу в телятник, — рассказывал он, — чисто. Воздух свежий. В клетках прыгают, резвятся крепыши-малыши толстоногие. И вдруг — девичий голос. Тембр! Лиризм! Чувство меры! Да что рассказывать… Девчонка обещала к вечеру прийти к нам. Согласилась, чтобы мы ее послушали.

…Это была обычная горская девушка. Взгляд черных глаз с густыми ресницами скромно полуопущен, но в осанке девушки достоинство. Румянец во всю щеку… Руки большие, красные, она старается их не очень выставлять. Розовеет шифон кофточки. На голове непременная косынка.

— Мы же с тобой знакомились, — вспомнила Аза. — Тебя зовут Гошта? Я не знала, что ты поешь.

— И я тебя знаю!

Она довольно подробно, не чинясь, рассказала всем о себе, о семье, о ферме. А закончив, встала, поправила косынку и спросила у Володи:

— Можно идти?

— Вот чудачка! — кинулся Володя загораживать дверь. — Я же тебя предупредил: мы должны тебя послушать!

— А разве меня никто не слушал? — гордо тряхнула Гошта головой. — Для чего я тогда все сейчас так длинно рассказывала?

В комнате расхохотались так дружно и добродушно, что не удержалась и Гошта.

…Спела она ингушские и даже русские песни, знала и грузинские мелодии. Всем очень понравился голос Гошты. Но от участия в самодеятельности она отказалась наотрез.

— Боюсь отца. Он человек старых правил, вспыльчивый. Кто его знает, вдруг начнет…

Гошта, любовно передразнивая отца, показала голосом, жестом, мимикой, как он выглядит в гневе. Все рассмеялись, один Лорс над чем-то задумался.

— А ты спроси у отца. Может, разрешит, — посоветовала Аза. — Хочешь, я поговорю с ним?

— Нет. Вдруг ему не понравится даже то, что я спросила такое. Была бы у меня мать или сестра — через них девушке удобно к отцу обращаться…

Конечно, говорила Гошта, отец может и не узнать, что она поет на сцене (по старинным понятиям горцев это считается нескромным для девушки). Живут они раздельно: она — при ферме, а отец — по другую сторону райцентра. Он грузчик склада на строительстве, там и живет. Но ведь всегда найдется кумушка, которая захочет донести отцу. И Гошта изобразила какую-то кумушку так похоже, что все представили себе сплетницу, как живую. В комнате опять смех, и только один Лорс все что-то размышлял.

Он отозвал Азу, что-то шепнул ей. Она вышла.

Лорс подошел к Гоште и решительно сказал:

— Ты будешь играть у нас в спектакле. Я понаблюдал, как ты умеешь передразнивать. Любая роль у тебя получится. А петь мы тебя не заставим, не бойся, — успокоил ее Лорс, шепнув расстроенному Володе: — Пока начнем с этого.

— А-а! В спектакле можно загримироваться, чтобы никто не узнал?! — догадалась Гошта. — Все равно узнают. Я бы любого узнала, как ни переодевай. Однажды приезжали к нам на ферму артисты…

Она остановилась, увидев, что вошла какая-то незнакомая женщина. Незнакомка поздоровалась со всеми кивком головы и начала разглядывать присутствующих. Она кого-то искала.

Не обращая на нее внимания, Лорс спросил у Гошты:

— Ты Азу знаешь?

— Ее многие знают, не только я. Секретарь! Да она же недавно была тут, вон на том стуле сидела…

— А я и сейчас здесь! — подошла к Гоште незнакомка — это была загримированная Аза.

Так убедили Гошту. В ожидании роли она приходила в клуб, охотно дежурила, пела кружковцам свои песни, ездила с агитбригадой, но все переживала: не получится ли скандала с отцом.

Лорс знал: если ее отец оскорбится, он-то, горец, не усидит сердитым зрителем в сторонке, на трибуне.

Зашевелились на трибунах пока другие. Первым — Васька-Дьяк, как и положено хулиганам выступать первыми возмутителями клубного спокойствия.

Случилось это уже на следующий же день после того, как Лорс так радушно писал Эле о том, что в его лексиконе нет слова «вражда».

У матрешки нехитрый секрет…

Лорс шел в чайную завтракать и приостановился возле окна закусочной. Там кто-то пел хрипловатым приятным голосом блатную песенку.

Чага! «Как ты появишься у меня в районе, обязательно происходит че-пе!» — вспомнил Лорс слова Вахидова.

Вечером перед танцами Лорс проследил, чтобы Вадуд назначил дежурных и по парку. Это стали делать с тех пор, как Никодим Павлович, директор школы, сказал Лорсу: «Лекторов и серьезных слушателей ваш клуб до сих пор отваживал грязью и беспорядком. Теперь стало почище. Но что толку, мужик, если не каждый отваживается к вам через парк пройти: тут тебе и хулиганят, и матерщина!»

В последнее время вечерняя жизнь парка вроде бы немного улеглась. И не столько из-за дежурных с повязками — просто стал притягательнее вечерами сам клубный зал. Там народ теперь понаряднее. Если и не концерт, то какая-нибудь затея в ходе танцев. Шахматы, пинг-понг… Когда Володя свободен от репетиции, он охотно сменяет на часок Петю, а танцевать под Володин аккордеон — это не то что топтаться в кустах под треньканье мандолины.

Неистощим на выдумку Вадуд, он рожден быть затейником. Если Володя не позволяет спеть кружковцу что-нибудь в перерыве между танцами («Программу следующего концерта грабишь!» — сердится он на Вадуда), Вадуд все равно находит, чем «заткнуть» антракт.

Сегодня у него опять — уже в который раз! — игра в «слепого», потому что она заинтриговала всех. Надо с завязанными глазами суметь срезать ножницами какой-нибудь из призов, свисающих с горизонтальной веревки. Лорс вначале запретил Вадуду эту игру, потому что стал трещать бюджет. Тогда Вадуд, с целью экономии, непостижимым образом научился почти безошибочно срезать подарки сам. И тут же бескорыстно вешал приз на место.

Среза́л он даже по заказу.

— Портсигар! — кричат в зале.

Целая комиссия пеленает Вадуду глаза. Заставляют его покружиться так, что и с открытыми глазами не понять бы, куда идти. Но Вадуд точно идет на цель с ножницами в вытянутой руке — и через миг уже щелкает двухрублевым оловянным портсигаром:

— Закурим?

Потрясенный зал охает.

Даже Васька-Дьяк, который так неохотно выползает из тьмы парка на свет, не выдержал, пришел:

— Хоть глянуть, как дураков путают!

Лорс видит, с какой постоянно злобной усмешкой недоверия следит Дьяк за приготовлениями Вадуда.

— Одеколон! — заказывают в зале.

И вот Вадуд уже демонстрирует, подкидывает в воздух зеленоватый флакон.

— А ну дай! — нагло расталкивая всех плотно сбитым корпусом, выхватывает у Вадуда повязку и ножницы Васька-Дьяк.

Панический визг девчонок. Все шарахаются: Васька-Дьяк своей хищной походкой идет не к призам, а прямо на публику, жадно шаря и тыкая в воздух жалами ножниц. По его дергающимся толстым губам видно, что он беззвучно ругается, уже поняв неудачу.

…Лорс сегодня репетирует с Азой сцену из будущего спектакля. Выбор остановили на пьесе «Гориллы». Из американской жизни. О том, как вчерашние гангстеры стали бизнесменами и терроризируют город. Гориллы во фраках! Одну из «горилл» придется играть самому Лорсу, потому что заболел исполнитель этой роли.

Когда он объявил об этом, Аза удивилась:

— А как же ваше презрение к сцене?

— Мне просто любопытно, смогу ли я перевоплотиться в гориллу, — огрызнулся он.

Что бояться своей роли, если он отважился осуществить всю постановку? Не одну ночь провел он за книгами, готовясь к постановке, читая и конспектируя все, что мог прочесть о сцене. Терминами «мизансцена», «войти в образ», «сквозное действие пьесы», «сверхзадача роли» он сыпал на репетициях так, будто они были его первым детским криком при рождении. Но сыпал с чувством меры — ровно столько, чтобы тертые кружковцы только смутно догадывались о невежестве своего режиссера.

В детстве Лорсу нравилась одна восточная сказка. Самонадеянному человеку, который больше всего любил говорить слово «знаю», достался волшебный плащ. «Наденешь, застегнешь одну пуговицу — взлетишь выше людей, — начали ему объяснять. — Застегнешь еще одну — выше дома; еще одну — выше дерева». — «Знаю, знаю!» — «А для того чтобы спуститься, ты должен…» — «Знаю, знаю!»

Всезнайка оказался в холодном и голодном поднебесье, потому что застегнулся наглухо. Как спуститься, он не знал. Он был наказан за то, что не хотел слушать ничьих советов.

Лорс тоже был застегнут наглухо: объявившись постановщиком, он как бы сказал «знаю, знаю». Но кое-что в режиссуре закрутил так, что не мог свести концы с концами.

Тогда через побывавшего в районе министерского инспектора он добился приезда на денек настоящего режиссера из театра. Это был человек еще молодой, но с узкой лысиной от лба до затылка. На репетиции он быстро, с дружелюбным остроумием и деликатно вскрыл режиссерские и актерские просчеты и распутал завихрения, придуманные Лорсом. Подсказал несколько простых и очень выигрышных решений, которые зажгли кружковцев.

Когда Лорс остался с ним наедине, режиссер с любопытством сказал:

— Слушайте, а вы ведь арап! Меня не проведешь. Как вы взялись одолеть такой спектакль, такую махину и в общем что-то путное слепить?

— Беру нутром самородка! — И Лорс достал из тайника кучу конспектов. — Сверхзадача в том, чтобы никак не дать самым бывалым кружковцам догадаться, что спектакль, по существу, ставят они, а не я.

Режиссер рассмеялся.

— Сами-то вы играете этого своего босса потрясающе бездарно, в стиле наихудшей самодеятельности, — сказал режиссер. — Пыжитесь, орете… Другие — сносны. Но сказать честно, божья искра только у этой девушки с косами… Вот что играет сестру забастовщика.

— У Азы?! — поразился Лорс. — Да ведь у нее «игровая», по существу, только одна фраза, трагическим шепотом: «Это невыносимо!» И то я все время Азу передразниваю… Это у меня получается.

— Она бы даже без этой фразы обошлась. Вы поглядите на ее лицо просто так, вне сцены. Насмешливость, высокомерие, но это так… девичьи штучки! А на самом деле у девчонки мир чувств и есть умение сдержать их.

…И вот Лорс уже не первый раз репетирует с Азой свою сцену, стараясь понять, чем так понравилась режиссеру из города реплика «Это невыносимо!». Сам он старается кричать слова своей роли поумереннее хотя бы ради того, чтобы не оглушать самого себя: его директорское ухо по обязанности и привычке автоматически прислушивается к разноголосице Дома культуры, как ухо механика к шуму мотора.

Вдруг Лорс улавливает какой-то сбой в клубном механизме и выскакивает в зал. К нему бросаются навстречу девушки в слезах:

— Липочку в парке убили!..

Проклятые девки! Дуры марлевые! Липочка жив!

Он лежит без сознания под деревом. Алая повязка «Дежурный» у него на рукаве. И алая кровь на бледном лице.

Капа бережно поддерживает его голову, но Капа молодец, она не голосит и не плачет. А у Юсупа, друга Липочки, у горца, для которого позор — плакать, текут слезы по лицу, и Юсуп говорит, говорит одно и то же:

— Кто тебя, Липочка? Кто тебя? Ну скажи мне только — кто тебя?

Липочка глотнул воду распухшими губами, открыл глаза и увидел Капу.

— Ничего… Все прошло… — мужественно соврал Липочка. — Я ничего не видел… Меня сразу ударили по голове…

В больнице, куда отвели Липочку, вызванная из дому Зинаида Арсеньевна сказала Лорсу, картавя:

— А ваш клуб — мьячное место. Что сделали с мальчиком! Скажите-ка, голубчик… говойят, вы жуйналист? Так что же, вас сюда пьислали, в клуб? Или вы вьоде этого, как их… тьидцатитысячника, только клубного? По какой-нибудь мобилизации?

Когда Лорс вернулся из больницы, в клубе было уже темно и пусто. Только в репетиционной сидели двое: Вадуд и Васька-Дьяк.

— Чего он от меня хочет, эй, завклуб? — с злобной усмешкой кивнул Дьяк на Вадуда, пристально глядя Лорсу прямо в глаза — такая у него была манера.

— Насчет Липочки ты виноват, — в упор обвинял Вадуд. — «Эй, завклуб» здесь нету, есть директор Дома культуры.

— Липочка вышел, а я-то оставался в зале?

— Абсолютная правда! Я сам тебе глаза завязывал, чтобы ты себе подарок отрезал.

— Во! Отхватил игрушку… — Дьяк подкинул в руке деревянную матрешку.

— Он знаете что всегда делает? — обличал Дьяка Вадуд. — Вызывает из зала девушку, сажает на мотоцикл и увозит в поле.

— А тебе завидно, жандарм, что меня девушки любят? — хмыкнул Дьяк.

— Жандарма здесь нету, есть инструктор. Тебя девушки ничуть не любят, Дьяк! Боятся, — обличал Вадуд. — А как только мы дежурных начали ставить в парке, ты сам начал бояться. Но когда в деревне появляется твой дружок Чага, ты снова бываешь нахальный. Это все уже заметили!

— Жандарм! Липочку мне хочешь пришить? — не мигая, смотрел Дьяк из-под низкого, тяжелого лба прямо в глаза Вадуду.

— Нет, ты Липочку не тронул, — покачал головой Вадуд. — Чага тем более не тронул, он руки мелочами не пачкает. Тут другой секрет. Вот он!

Вадуд выхватил у Дьяка матрешку и показал ее Лорсу:

— Это — Чага. Теперь скажу секрет.

Вадуд открыл матрешку и вынул следующую:

— А эта, помельче, — Дьяк. А дальше пойдет еще мельче матрешка, которая ударила Липочку. И так — без конца. Нет, нет, не без конца, потому что тут всего несколько матрешек. И мы сумеем их открыть, Дьяк. Потому что вас мало, а нас много. Ты колхозный весовщик, денежки водятся ребят спаивать. И силы у тебя хватает. У нас это тоже немножко есть… Сила! — Вадуд поднес палец вплотную к немигающим глазам Дьяка и поводил им вправо-влево: — Ты не думай, Васька-Дьяк, что мы здесь танцульками заведуем. Не-е-ет, мы здесь заведуем, чтобы никто не боялся и всегда был радостный!

Акулу выводят на чистую воду

В вечер премьеры Лорс впервые увидел в зале такое количество людей. И каких! Большей частью почтенная публика. Зинаида Арсеньевна озирала зал в перламутровый бинокль. Пришел даже аптекарь.

Лорс посмотрел через дырочку в занавесе в зал, заметил, что там атмосфера особой приподнятости и ожидания. На концертах бывало как-то легкомысленнее и проще. Его только смутило, что в первом ряду, рядом с Тлином, важно восседает Аркадий Цвигун. Он уже неделю околачивался в районе с рейдовой бригадой. «Пришел, чтобы потом зубоскалить обо мне в редакции», — подумал Лорс.

— Вы так спокойны? — удивилась Аза. Ее щеки пылали, она осторожно прижимала к ним ладони тыльной стороной, стараясь остудить, не испортив грима.

Лорс почему-то не волновался за свою роль. Ему было забавно следить за суматохой последних приготовлений — это отвлекало от переживаний даже за весь спектакль. Солидные люди клеили себе парики и нервничали до дрожи. Некоторые дурачились, не разбирая возрастов и чинов, бравировали, но и в этом Лорс замечал страх.

Сам он к этим волнениям относился с такой же улыбкой, как и невозмутимый Никодим. И потом, кто-то ведь среди этого множества взбудораженных людей должен был трезво следить, чтобы ничего не забыли, не замешкались, всем своим видом показать, что все будет в порядке. Он переживал только, что зря так опрометчиво отпустил сегодня Володю и Петю с агитбригадой в колхоз. Их все нет и нет. Наверное, решили после полевого стана выступить вечером в колхозе с платным концертом. Ну ничего, за порядком в зале следит Вадуд: он занят только в третьем акте и то всего восемь минут.

Спектакль, в общем-то, получился! Если не считать того, что в ход премьеры неожиданно вклинился эпизод, не предусмотренный постановщиками: драка в зале.

Выход Лорса был в третьем акте. Перед этой минутой его совершенно неожиданно охватил такой страх, что он готов был сорвать бородку, цилиндр и выпрыгнуть в окно. «Надо было входить в образ, а я два акта глазел в зал!» — трясся он в панике. «Возьмите себя в руки!» — прошептала Аза дрожащим голосом и вытолкнула его на сцену.

Там сидел Никодим, главный «горилла»-шеф. Перед ним стоял Вадуд, исполнявший бессловесную роль штрейкбрехера, струсившего перед забастовщиками. Лорс обязан был гневной тирадой разоблачить перед шефом этого презренного труса, а потом в припадке ярости тут же пристрелить его.

Однако Лорс не мог произнести ни слова. Все мутилось в глазах.

Как же начиналась его реплика против штрейкбрехера?! Лорс наконец перестал прислушиваться к испуганному шипению суфлера, решив: «Э-э, стрелять — так уж поскорее, без слов».

И он, вытащив кольт, пальнул в Вадуда. Вадуд долго не падал, потому что хорошо помнил: Лорс сначала должен его разоблачить. Так и не дождавшись, Вадуд все же упал.

Лорс, подсев к шефу, должен был сказать: «Так я буду поступать с каждым, кто посмеет нам мешать, шеф!» Губы у Лорса тряслись, произнести не могли ни слова.

Никодим протянул сигареты. Девять дней назад Лорс бросил курить на спор с Никодимом. Поэтому твердо договорились на репетиции, что сигарет не будет. Однако Никодим упорно подсовывал. «Я же бросил», — уголком губ процедил Лорс. «Закури, Сэнди!» — пробасил Никодим на весь зал, нагло улыбаясь. Такая подлость возмутила Лорса и… спасла от столбняка. Он заговорил!

Больше того, его изощренный директорский слух теперь уловил неблагополучие в зале. Где-то в конце зала, за последними рядами, все громче шум, смешки и говор. Лорсу показалось, что там растерянно мечутся тетя Паша и дежурный кружковец.

Публика стала озираться и шикать. Смутились и начали сбиваться с реплик актеры-«гангстеры», пришедшие за «трупом» Вадуда. Лорсу показалось, что посмел шевельнуться Вадуд. Спектакль шел к срыву: в конце зала раздался пьяный громкий голос с хохотом.

Понимая, что все теперь рухнуло, Лорс прыгнул со сцены и вмиг домчался по проходу в конец зала. Мелькнула к выходу крадущаяся сбитая фигура Дьяка, а на пути у Лорса стоял, покачиваясь и улыбаясь, какой-то незнакомый парень в ковбойке с «молниями». «Ишь ты, во фраке! А дай-ка я твой цилиндр примерю!» — пробормотал он и протянул руку к Лорсу. Этот голос и этот хохоток и слышал Лорс со сцены.

Лорс нанес парню прямой удар в подбородок. Мелькнули в воздухе «молнии» ковбойки. Ахнула повернувшаяся публика. Выскочив за вылетевшим в прихожую парнем, Лорс еще одним ударом выкинул его на крыльцо и прошептал: «Смывайся, уже милиционера вызвали!»

Кинув дежурному: «Двери на засов!», он теперь уже не спеша возвращался к сцене, придумывая, что же объявить публике. Спектакль сорван!

«Смотри ты, совсем по-современному наши играют: прямо в зале!» — услышал он вдруг чей-то одобрительный шепот в рядах.

Лорса осенило. Он взлетел на сцену и уже с неподдельной страстью повторил реплику роли, кое-что присочинив: «Я же сказал, шеф: я буду беспощадно расправляться с каждым, кто нам мешает, — бить по морде, стрелять в упор. Эй, унесите этот труп!»

Зрителям понравилось. Они зааплодировали. Громче всего аплодисменты были почему-то в задних рядах зала, где зрители как раз всё видели и поняли, какую «игру» там вел Лорс!

Актеры, обрадованные неожиданным спасением спектакля, закончили его с подъемом.

После спектакля к Лорсу в репетиционную сквозь шумное и радостное столпотворение протиснулся Цвигун. Он снисходительно разглагольствовал:

— Неплохо, старик! Свою реплику после возвращения на сцену ты подал особенно здорово, хотя, в общем-то, ты, конечно, не Олег Ефремов. А вот трюк с игрой в зале… Выкинь ты его, он только замедляет темпо-ритм. Это же дешевое новаторство! Всегда тебя на выкрутасы ведет!

Кружковцы, прислушивавшиеся к речи городского гостя, расхохотались. Цвиг вдохновился:

— И еще одно, извини, замечание. Зачем тебе этот грубый натурализм? Я хоть и издали, но видел, как ты двинул партнера. Рвешь страсть в клочья! Этак ты всех своих кружковцев перебьешь. Нет, старик, это ты уж совсем, извини, по-деревенски сыграл.

— А я люблю, чтоб весомо, грубо, зримо, — измывался Лорс. — У меня такой сценический почерк.

Неудержимо хохотала вся репетиционная. Цвигун пожал плечами, заносчиво оглядел всех и ушел не прощаясь.

Лорс, переодевшись и смыв грим, выходил из опустевшего клуба предпоследним: Вадуд должен был прибрать костюмы, грим, реквизит, иначе тетя Паша утром растолкает все это при уборке так, что не найдешь.

— Я с вами! — заспешил было за Лорсом Вадуд, бросив все неприбранным.

— Договорились же, что ты останешься! — рявкнул Лорс и подумал: «Неужели Вадуд заметил, что я сунул в рукав футбольный насос? Решит, что я струсил».

…Насос-то он все-таки взял не зря!

Как только он сошел с крыльца и шагнул в темень парка, кусты зашевелились.

— Ты, оказывается, тоже ингуш? — двинулся наперерез парень, тускло сверкнув «молниями» куртки, и голос его был теперь трезвым. — Ну, посмотрим, как ты сумеешь ответить за свой удар!

К Лорсу шагнул, словно крадучись, и второй. Это был Дьяк.

Лорс быстро извлек насос из рукава и приготовил его как дубинку.

— А ты знаешь, завклуб, — процедил Дьяк, — что Муртаз — мой дружок? Придется кое-что выдать тебе за него.

«Неужели с ножами?» — успел только подумать Лорс и быстро обернулся, услышав за своей спиной вкрадчиво усмехнувшийся негромкий голос:

— А ты знаешь, Васька-Дьяк, что Лорс — мой дружок?

Мимо Лорса тотчас торпедой пролетело короткое тело Вадуда со стремительно вытянутой рукой. Дьяк, лязгнув челюстью, опрокинулся от удара кулаком и полетел с пригорка в кусты.

— Какой светильник разума угас! — покачал головой Лорс, потому что Дьяк был недвижим.

Парень в ковбойке — Муртаз — сплюнул и обернулся:

— Вставай, Дьяк, а то простудишься. Тут дело дешевое: кулачное! А мы в свой час поступим с ними по-вейнахски.

— Чем же ты нас хочешь испугать? — задорно рассмеялся Вадуд.

— Бить не будем. Самого большого для вейнахских мужчин позора вы оба дождетесь: штаны с обоих снимем! — Муртаз скрипнул зубами и добавил: — Я предупредил. Берегитесь, если сумеете. Без штанов по деревне заставлю обоих пробежаться! На глазах у всех людей!

Муртаз и Дьяк исчезли в кустах.

— Ты что, следил за мной? — спросил Лорс у Вадуда. — Кто тебя просил?

— Аза… — виновато сказал Вадуд. — Она заскочила, шепнула: «Одного его не выпускай». И побежала за милицией.

Но на этот раз обошлись без милиции.

На полном ходу, ослепив фарами, в ограду парка влетел грузовик с агитбригадой. На ступеньке машины стояла Аза. Не ожидая, пока машина затормозит, через борт кузова спрыгнули Петя и Володя. Они вместе с другими кружковцами кинулись искать Дьяка и Муртаза, но вернулись ни с чем.

— Ну, по домам? — крикнула Аза весело, а Лорсу сказала потихоньку: — Все-таки жалко, что эти подонки вам не дали как следует. Вы же чуть не сорвали спектакль. Думаете, никто не заметил?

— «Это невыносимо!» — ответил Лорс трагическим шепотом, пряча насос в рукав.

…На другой день после премьеры Тлин вызвал Лорса к себе в кабинет.

— Садитесь. Вам известно, кого вы вчера в зале избили?

Никто из кружковцев этого парня не знал. Однако Тлин уже имел папку с данными о Муртазе Салманове. Приезжий, работает слесарем-монтажником на стройке завода. Поселился в самом райцентре у дяди-колхозника.

— Возраст — двадцать два… Холост… — бормотал Тлин, листая бумаги. — Вот! Является способным специалистом монтажных работ. Был занесен на Доску почета стройки.

Тлин потеребил мочку уха и продолжал:

— К тому же вы чуть не сорвали спектакль. Премьеру! Плод долгих трудов целого коллектива!

— Спектакль чуть-чуть не сорвал Муртаз… — заикнулся было Лорс.

— И с каждым нарушителем вы думаете расправляться кулаками, вы, директор? Тем более в костюме акулы империализма бить рабочего?! Нет, вас просто словами не воспитаешь…

— Давайте… — обескураженно сказал Лорс, когда Тлин вытащил из стола бумагу со словами:

— Распишитесь в том, что вы ознакомлены с моим приказом.

Лорс расписался, преисполненный тщеславия: «Вот теперь я наконец настоящий директор. С выговором!»

Глупая птица дятел

Понедельник был клубным выходным днем. Лорс сидел в кабинете и читал. Он знал, что все равно к вечеру здесь у него начнется столпотворение: многим нравились как раз вечера клубного безделья, когда ни танцев, ни концерта, ни репетиций и можно говорить обо всем и ни о чем.

Есть книжки, которые для Лорса, всегда любившего оставаться с книгой наедине, приятно теперь читать именно среди такого шума и говора. Сегодняшняя книга была не из таких. Поэтому Лорс с досадой прислушался к длинному телефонному звонку.

Это звонила из города Эля. Он впервые слышал ее голос по телефону.

Она звонила, чтобы спасать Лорса! Только для этого!

— Я из дому, мне могут помешать, давай скорее о деле, — с непривычной для Лорса горячностью быстро говорила она. — Мой отец познакомился с редактором. Тебя обещают взять в газету! Понимаешь? В газету! Не отмахивайся от протекции, Лорс! Напечатаешься раз, два — и в тебе проснется твоя любовь к журналистике. Пиши тогда себе на здоровье хоть о своих любимых клубах! — Она не скрывала, что в тот раз приезжала ради этого. — Но нам не дали поговорить, и потом… ты так пылко говорил тогда о высокой клубной миссии, что было бы трудно в тот вечер тебя склонить. Сам ведь не верил во все это, а убеждал. Будто бы себя в чем-то пытался убедить! Я тогда и не решилась…

— Но что изменилось теперь?

— А твоя драка на премьере?!

— Кто же тебе рассказал?

— Не мне, а маме. По телефону дядя Жорж.

«И какое аптекарю дело до меня?» — злился Лорс, слушая Элю.

Словно бы угадав, о чем думает в эту минуту Лорс, Эля продолжала:

— Твоя беда, что ты не любишь смотреть в зеркало! Даже мальчишке не прощают, если у него на лице написано: «Вы — ничтожество». А Жорж не слепой.

Эля помолчала и сказала таким голосом, какого Лорс у нее никогда не слышал:

— Самое главное-то ведь не в этом. Жорж искренне хочет помочь моей маме…

Это было как признание в любви к Лорсу. Мать спасает Элю от этой любви!

Сейчас бы Эле следовало посмотреть в зеркало, которое у них висит возле телефона, — ее лицо не было, наверное, бесстрастным и неподвижным, как всегда. Эта холодная, жестокая мысль всплыла у Лорса на волне нежности и жалости к Эле. Почему ей так безразличны его заботы, если она действительно любит? Он же ей обо всем писал! Она должна чувствовать даже то, что сказано в его неотправленных письмах. Глупо ли, умно ли, но он чему-то радуется в этой своей теперешней жизни, чем-то огорчается, о чем-то размышляет, ищет себя. Но для нее все заслонено уверенностью в собственной правоте.

— Алло, алло! Ты что замолчал? Что ты делаешь?

— Читаю.

— О чем?

— На этой странице — о дятле.

— О птичках почитываешь… — вздохнула Эля.

— О людях! Дятел — странная, глупая птица. Чтобы заглянуть в охотничий домик, он долбит окошко. — И Лорс дробно постучал ногтем по трубке. — Пусть тут же, рядом, дырочка, продолбленная другой птицей, — дятел непременно хочет заглянуть через свое окошко! И у людей так бывает…

— Отцу не до меня, а мать растила меня… умной птицей. Ну что ж, долби свое окошко, Лорс! Опять у нас не получилось разговора… И никогда не получится!

— Заканчивайте, заканчивайте, — заторопила телефонистка.

— Обещай мне хотя бы одно, — успела сказать Эля, — обещай по-прежнему писать. О чем хочешь!

Он хотел сказать: «Зачем?», но почувствовал в голосе Эли слезы и поспешно крикнул в трубку:

— Хорошо! Буду писать!

Глава VII. Друзья и недруги

Новый друг — Али

Ни Муртаз, ни Васька-Дьяк не показывались больше возле Дома культуры. Однако Лорс хорошо помнил вековое горское правило мести: «Не торопись и не забывай». Если приходилось идти домой из клуба поздно ночью, он прихватывал с собой тонкий чугунный печной колосник, завернутый в бумагу.

Часто он видел, как за ним бредет, таясь во тьме, коренастая фигура Вадуда. Под разными предлогами старались проводить Лорса Володя, Петя или кто-нибудь из кружковцев.

Лорсу некогда было сейчас особенно думать о своих недругах. И он, и другие ребята жили заботой, тревогой: не испортит ли дождь в ближайшее воскресенье клубный спортивный праздник.

…День выпал редкостно ласковый. Сияло солнце. Легкие облака бродили по синеве неба. Шелестела высоко над головой еще пока мягкая, но уже с крапинками золота листва деревьев; настала осень. Мятный, вкусный запах слегка нагревшегося за утро лугового сена шел от пышных возов, проплывавших за оградой парка.

Приятнее же всего был спортивный уголок парка. Правда, это всего-навсего одна волейбольная площадка, дорожка-стометровка, яма для прыжков и сектор для толкания ядра. Но зато как все расчерчено и оборудовано благодаря дотошной аккуратности Лорса! Новая волейбольная площадка желтела четким, гладким и твердым песчаным квадратом в ослепительно белой разметке линий. Широкая, тугая сетка с тросом, окантованная красным. Судейская вышка. На такой площадке не стыдно принять не только команду со стройки завода, которая обещала приехать сегодня, но и столичных спортсменов.

Приближался час начала соревнований. Участники готовились в Доме культуры.

— В брюках не допущу ни одного, — предупреждал Лорс.

В этом селе и горцы, и многие сходные с ними в старых привычках казаки осуждающе относились к спортивным одеяниям. На редкость темпераментные болельщики, многие зрители, особенно женщины, стеснялись зайти в ограду: их смущал вид полуголых мужчин! Добро бы мальчишки, а то ведь даже директор школы сверкает могучим голым торсом.

Горцев же еще особенно шокировали свои, вейнахские — например, этот Лорс. Где это видано, чтобы горский парень был перед всем селом чуть не голый?

Вадуда Лорс заставил сегодня раздеться силой.

— Я же не спортсмен, я только организатор… — тщетно умолял Вадуд вспыльчивого директора. — Если до моего отца в аул дойдет, что я голый…

В этот миг по улице разнесся топот ног и истошный женский крик:

— Пожар! Возле райпо горит!..

К Лорсу кинулся Вадуд:

— Где ключ? Одеваемся и бежим!

— Одеваться некогда, до райпо кварталов пять. Бери ребят и жми вовсю!

— По улице? Голые? — плаксиво сказал Вадуд.

— Бегом! — грозно скомандовал Лорс.

Сам Лорс помчался в угол парка, перемахнул через широкую канаву, через забор и очутился во дворе пожарки.

На бричке была помпа и большая цистерна. Лорс шлепнул по ней ладонью. С водой! На солнышке перед глиняным строением пожарки дремал над книгой Тишка Пупыня, окруженный хомутами. Тишка сонно зубрил инструкцию: «На каждой колхозной ферме иметь звуковые сигналы для подачи тревоги… Наглядную агитацию… Средства пожаротушения… Содержать наготове насособочечные конные ходы…»

— Коня и насособочечный ход! — крикнул Лорс. — Полцарства за коня!

— У нас сегодня плановый ремонт хомутов, — захлопал Пупыня ресницами, хватаясь за шорный инструмент.

— Запрягай! Горит!

— Без начальника выезжать из депо нельзя!

— Пропуск на танцы отберу. Запрягай! — поднял за шиворот Пупыню Лорс, потому что сам он запрягать не умел.

…Пожарный выезд Лорс помчал по улице сам, вовсю стегая лошадь.

Горел красавец дом с нарядной верандой (еще недостроенный). В языках пламени сверкали тела Пети, Никодима, Вадуда, Юсупа. Тяжелый лом в руках Ватуши был похож на тростинку. Мелькнуло на самой верхушке крыши сквозь черный дым конопатое лицо Липочки, орудовавшего киркой. Девушки во главе с Азой передавали с рук на руки ведра с водой.

Как только захлюпала помпа и хлынула вода из шланга, Лорс ринулся в самое пекло.

Он успел заметить, как сверху летит прямо на наклоненную голову Вадуда обуглившаяся, дымящая балка стропила. Раздался чей-то панический предостерегающий крик. Вадуд не успел поднять голову, как Лорс в волейбольном броске кинулся вперед и отвел удар от Вадуда. Край балки косо скользнул по плечу и груди Лорса, сдирая кожу.

Никодим, сбивая стропила оглоблей, как палицей, вдруг оглянулся на соседний, крытый камышом дом райпо, и закричал:

— Лестницу туда и ведра с водой! Поливайте ту крышу!

Жар был так силен и искры летали так стремительно, что сухая, серая от времени камышовая крыша райпо тоже начала дымиться… Людей не хватало, но тут как раз подъехал автобус с волейболистами-строителями. Капитан, высоченный рыжий парень, спокойно и толково расставил своих ребят, сам полез на крышу райпо.

Пожар затушили. Дом был спасен.

Соседи помогали хозяевам разбирать скарб. Аза прижигала грудь и сильно нывшее ободранное плечо Лорса йодом из пузырька, принесенного кем-то из соседей.

— Второй раз вы меня спасаете, Аза, — сказал тихо Лорс. — Вы делаете мне сейчас ужасно больно, но как это приятно…

На большее, чем эта пустая фраза, он бы никогда не отважился. Аза промолчала, будто и не слышала.

— Ты спас сегодня мою глупую голову, Лорс… — сказал Вадуд. — Соревнования не отменяем?

— Конечно, нет. После такой разминки только и играть! Я-то, пожалуй, теперь не смогу. Если хочешь, наденешь брюки, — раздобрился Лорс.

— Не надо! — отчаянно махнул рукой Вадуд. — Теперь у нас есть авторитет. Смеяться никто не будет: человеку дом спасли.

Подошел хозяин дома — высокий пожилой ингуш Али с маленькими усиками на закопченном пораненном лице. С ним был Муртаз. Лорс вспомнил, как этот Муртаз самоотверженно действовал во время пожара.

— Так это ты и есть Лорс? — спросил с любопытством Али. — Спасибо тебе и твоим друзьям. Знай, что теперь и я — твой друг! Базарный день, все соседские мужчины на базаре… так и сгорел бы дом, если бы не вы. А это мой племянник, — покосился он недобрым глазом на Муртаза. — Он хотел отомстить тебе, и я не очень-то отговаривал, потому что Салмановы не привыкли прощать обид. Но теперь…

— Ребята! Это же, кажется, тоже наш, со стройки! — крикнул рыжий капитан своим, показывая на Муртаза.

— Может быть, еще скажете, что он ваша гордость? — усмехнулся Али.

Обернувшись к Муртазу, Али дал ему звонкую увесистую затрещину по одной щеке, потом по другой:

— Это тебе не за то, что ты пьяный уснул с папироской на стружках и чуть не оставил нас без крова, — это тебе за то, что не умеешь отличать настоящих ребят от шпаны, с которой водишься!.. — Потом жестко добавил: — Знай, что как только отстроим дом, на новоселье Лорс будет сидеть первым гостем. И ты ему подашь, словно именитому старику, самое почетное — вареную баранью голову.

Али пошел пожимать руки Никодиму и другим своим спасителям, а потом с достоинством объявил:

— Эй, голые люди! Самыми первыми гостями под моей новой крышей будете вы. Вон того барашка вам придется съесть. Дом есть, нету — от этого никто не умирал. Не промедлили прибежать к чужой беде — вот что дорого сердцу…

Муртаз ломом оббивал в сторонке, за домом, тлеющие головешки и бросал мрачные, косые взгляды на Лорса и Вадуда.

Вадуд, переглянувшись с Лорсом, хитро посмотрел на Муртаза и беззлобно пошутил:

— Ва, кант (эй, парень)! А ты, оказывается, настоящий мужчина: умеешь держать слово. Исполнил ты свою угрозу: заставил нас пробежаться по селу без штанов!

Даже сквозь копоть на лице Муртаза было видно, как он залился краской. Стиснув лом сильными, большими руками, Муртаз шагнул вперед.

Лорс загородил Вадуда и швырнул полотенце, освобождая руки.

— А вы дружные! — сказал Муртаз, недобро сощурив глаза. — Один другого заслоняете перед опасностью…

«Вот осел упрямый», — подумал Лорс и скрепя сердце миролюбиво протянул Муртазу руку.

Муртаз, оглянувшись, не видит ли дядя, сплюнул и отвернулся с усмешкой. Он не принял руку.

А досаднее всего было то, что неожиданно пошел дождь. Пропала игра…

Рыжий капитан зазвал Лорса и всех его друзей в свой автобус, довез до клуба. Там расстались с гостями, договорившись все-таки «обновить» в ближайшее время площадку.

Двенадцать писем в одном конверте

Лорсу больше всего хлопот в жизни доставляла одна черта собственного характера — самолюбивая застенчивость. Но была у него зато и черта, которой он втайне гордился: страсть выполнять обещания. Это отнюдь не значит, что он их всегда выполнял. Честно стремился! А если не получалось, клял себя и изводился.

О существовании высокого и мудрого мужества отвечать на нереальную просьбу беспощадным словом «нет» он еще не подозревал. Даже если рассудок шептал «не обещай, ведь не сможешь выполнить», верх брала отзывчивость, к которой рысью спешила на помощь самоуверенность.

«Продолжай мне писать!» — уговорила Эля. Он и так писал ей по привычке. Но отправлять письма, особенно теперь, после того как Эля заявила, что у них никогда не получится разговора! Никак рука не поднимается писать ей теперь, слова под пером будут вязнуть.

Злой на себя до невозможности за легкомысленное обещание, он склеил клубным клеем большущий грубый пакет и вложил туда кипу неотправленных писем — одиннадцать штук. Тут же он сел писать двенадцатое, чтобы была ровно дюжина. «Перевыполняю свое обещание с лихвой, — писал он ей. — Только имей в виду, что в этом собрании сочинений каждое предыдущее письмо опровергается последующим. Например: в последнем письме я захлебывался, что у меня нет недругов. В данных же строках сообщаю: изнемогаю от них!

Так, Муртаз при каждой встрече смотрит на меня волком. Значит, он все-таки хочет мстить за себя и Дьяка, хочет во что бы то ни стало сдержать слово. Прекрасная штука — верность другу! Но такому другу, как Васька-Дьяк?! Прекрасна, Эля, и верность слову. Но такому глупому слову, сказанному сгоряча? Жаль мне, что Муртаз не с нами в клубе… Все равно мы рано или поздно перетянем его, нам поможет в этом его дядя — Али. Но пока Муртаз — противник, и опасный.

Куда неприятнее твой Жорж… Этот не мечтает побить меня или пустить голым по деревне, как Муртаз. Но он с презрением смотрит и на меня и на клуб, довольно остроумно злословит за глаза о каждом нашем начинании. Между прочим, Зинаида Арсеньевна больше к Жоржу на преферанс не ходит и вообще, кажется, раскусила его (видишь, я уже приучаюсь в деревне собирать сплетни).

Очень холодно разговаривает со мной мой начальник Тлин.

Враждебно держится при своих приездах сюда Цвигун. Он не может мне простить, что выглядел смешно после нашей премьеры, когда начал так невпопад высказывать замечания о спектакле. «Издеваться над Цвигом? — сказал он мне недавно. — Это безнаказанно не удавалось еще никому, старик, и ты в этом убедишься!»

Я доложил тебе о своих недоброжелателях, уже ставших на тропу войны. Но есть и потенциальные. Например, поп Азарий Фомич. У него растет раздражение против меня, и особенно после того, как здесь побывал Межид Шахидов. Не слышала о таком? Научный работник, физик, да еще и талантливый литератор. Молодой, высокий, плечистый, с черной челкой. Привел его ко мне Никодим Павлович: «Мужик, вот тебе безбожник — ахнешь. Организуй ему аудиторию».

Зал не отпускал лектора два часа. Этот Межид говорил о теориях космогонии, о космосе и ни разу не произнес слово «бог». А впечатление было такое, что все два часа он говорил: «Бога нет!» По просьбе сельчан Межид повторил лекцию по радио. Я встретил попа, хвастливо спросил: «Не слышали эту передачу? Наш лектор, клубный!» — «Хох-хо, ничего не скажешь, классная атеистическая работа! — ответил Азарий Фомич, но тут же пренебрежительно усмехнулся и добавил: — Ну, покрасили вы клуб. Ну, лекцию устроили. А все равно не станет ваше заведение местом отдохновения и душевной отрады для людей».

Но это мы еще посмотрим!»

Сегодня места нумерованные!

Несмотря на редкие лекционные радости вроде выступления Межида Шахидова, мира на земле не могло быть, пока не удастся обезвредить Водянкина. Его акции резко поднялись, как ни удивительно, с тех пор, когда участились клубные концерты и вечера молодежи. Тлин теперь требовал выпускать своего любимца перед заманчивыми концертами.

— Видите, как народ наперегонки спешит на лекцию Водянкина? — укорял Лорса Тлин. — Уже полный зал, сесть негде. Как выясняется, загвоздка не только в лекторе, но и в организации дела! Не умеем организовать!

Народ же на самом деле рвался в зал ради концерта. Чтобы успеть захватить места, люди были готовы вытерпеть любого Водянкина.

Терпел бы все это и Лорс, но после очередного выступления Водянкина рассчитывать на публику могли только заезжие лекторы или местные «знаменитости» вроде Никодима Павловича. Однажды объявили лекцию инженера-экономиста с заводской новостройки. «Редкостной завлекательности и знаний человек! — зарекомендовал его Лорсу Никодим. — Я веду у них семинар, слушал там его».

Но Вадуд не сумел выловить в парке слушателей. «Опять экономист? Значит, второй Водянкин!» — разбежались ребята по кустам. Инженер деликатно, но твердо сказал Лорсу, глядя в зал, где тосковала кучка мобилизованных кружковцев: «Извините, но больше я к вам не приду».

Лорс после раздумий решил, что должен выбрать один из двух выходов: ликвидировать Водянкина или ликвидировать концерты.

Разумеется, он выбрал первое, еще не зная, как осуществит решение. Пригодилась помощь председателя райисполкома.

Как-то — это было еще в середине лета — Магомет Хасанович на улице подозвал Лорса и сказал при людях:

— А долг-то ты мне все-таки верни!

— Я?! Я вам должен?

— Иван Матвеевич, бригадир, весной на пленуме пропесочил меня в твою пользу, так ты с ним сразу же рассчитался: повез ему хороший, говорят, концерт. Но внеочередные деньги-то на ремонт все-таки дал тебе не он, а я. И чуть выговор не получил за это. Теперь ты помоги мне. Вот об этом долге я и говорю. Жатва начинается! Люди будут сутками в поле. Почаще бывай там со своими ребятами, подбодри народ.

— Мы уже приготовили новую программу, только ездить агитбригаде не на чем… Добираемся в поле как попало.

Но председатель слушал уже рассеянно, подписывая на спине Лорса поданную кем-то бумагу. Только спросил мельком:

— Скамейки все еще с музыкой?

— Заказа артель не принимает на новые. Очередь! Я уже трижды ездил туда за сорок километров.

— Заводи, — сказал председатель шоферу, потрепав Лорса по шее.

Лорс досадовал на себя, что заикнулся о нуждах клуба, расхныкался. Его потрепали по шее, как мальчишку, и мило пошутили с ним насчет долга.

Каково же было удивление Лорса, когда на второй же день Тлин вручил ему две бумаги за личной подписью председателя райисполкома. Одна категорически обязала артель «Промышленник» изготовить кресла для Дома культуры, вторая предписывала нескольким организациям и предприятиям поочередное выделение машин для агитбригады.

Мир населен разными людьми, думал Лорс. Это и такие, как председатель райисполкома. Ничего не пообещал, а молча сделал. Это и такие, как председатель артели «Промышленник», который водил Лорса за нос, обещал, клялся, что производство загружено на год вперед «особыми заказами», а после бумаги из райисполкома как ни в чем не бывало принял заказ.

Артель долго тянула с изготовлением клубных кресел. Но вот кресла наконец привезены, установлены.

Лорс долго любовался ими, а потом созвал своих помощников и изложил им план секретной операции под кодовым названием «Водянкин».

Водянкин, шагая по площади и центральной улице к клубу, с застенчивой гордостью поглядывал на яркие афиши: «…лектор И. ВОДЯНКИН. Начало в 7. После лекции большой концерт. Начало в 8.30».

Это все-таки слава, хоть и местного масштаба! Даже этот несерьезный директор клуба Лорс вынужден признать его, Водянкина. Вчера Лорс спросил: «Вы никуда не уезжаете? Не сорвите нам лекцию. Публика жаждет вас услышать!» А для последующей новой лекции Лорс порекомендовал Водянкину какую-то заковыристую, сложную тему: «Прививка яблонь телеграфным столбам, как база для питания связистов». Водянкин, ответив Лорсу, что все темы он пока охватить не может, вдруг сообразил, что веселый директор зло шутит. Ну, пусть себе шутит. Важно, что в клубе поняли: Водянкин аудитории нужен!

Упиваясь броским видом крупных букв, изображающих его знаменитую фамилию, Водянкин зря не дочитывал афиши до конца, а если и дочитывал, напрасно не вдумывался в трагическое значение последней строки. В конце афиши была строка, в которой таилась погибель Водянкина: «Места нумерованные».

Придя в Дом культуры, Водянкин порадовался новым креслам, но был немало удивлен тем, что зал пока еще пуст. Он посмотрел на свои часы. Приложил их к уху. Замерла, выпрямившись, в первом ряду жена Водянкина, рядом так же недвижно — суровая теща лектора.

— Почему публика не идет, не понимаю, — лицемерно изумлялся Вадуд. — Билет схватят в кассе — и скорее убегают!

Кое-кто из самых недоверчивых, впрочем, заскакивал в зал. Но только для того, чтобы шепотом переспросить у Вадуда, разглядывая билет:

— Значит, места гарантированные? Без обмана?

— Да вы что! Никогда в культурном учреждении не были? — шепотом же отвечал Вадуд.

А потом громко зазывал, поглядывая на грустившего возле сцены Водянкина:

— Заходите, товарищи, лектор ждет!

Уже полвосьмого… Скоро восемь! Что стряслось?

Нервно разгуливая по залу, Водянкин пересчитывал количество кресел и сокрушался: сколько человек могло бы услышать его лекцию. В каждом ряду двадцать кресел, от номера первого до двадцатого… Помножить на количество рядов…

Кресла-то нумерованные?! — пригляделся Водянкин. На прежних скамейках этого не было!

Сквозь мели и рифы цифр, которыми всегда была полна голова Водянкина, медленно продиралась грустная истина. И Водянкин в панике позвонил Тлину домой.

Тот явился сразу. И сразу же оценил ситуацию. Но что он мог сказать Лорсу? Операция «смерть Водянкину» была проведена технично!

— Ну что ж, скоро надо начинать концерт. А вы свободны, товарищ Водянкин, — сказал Тлин и сухо добавил вдогонку понурому лектору: — Успех зависит не только от организации лекции. Но и от лектора, товарищ Водянкин, от лектора!..

Лорса и Вадуда Тлин сердито спросил:

— Как же вы успели нарисовать и прибить двести пятьдесят номеров? Всю ночь и весь день работали? Молодцы. Спешили приготовиться к лекции!.. — Он передвинул губами сигарету от уха к уху, нервным движением высек огонь зажигалки и сказал Лорсу: — Мальчишеские проделки! Да, кстати! Вы сорвали и спортивный праздник!.. Дождь? Дождь ни при чем. Успели бы провести до дождя, если бы не полезли заниматься пожарной самодеятельностью. Кто вас просил? Кто в вас нуждался, если наша сельская пожарная дружина — лучшая в районе! Нет, рано вас выдвинули в директоры!

— Вряд ли мне еще захочется затевать такие праздники! — сказал Лорс в сердцах и ушел, хлопнув дверью.

Магнитное поле

Как-то перед репетицией хора Клава-доярка листала журнал «Крестьянка» и вдруг завопила:

— Ух, до чего я все это ненавижу!

— Потише, Клава! — поднял Лорс голову от пьесы.

— Чего «потише»? Видал, завклуб? Выкройки. «Бесплатное приложение!» «Отделки горлового переда… Отделка горловой спинки…» Но шить-то я не умею, а в клубе всё только обещают научить! Вот это и противно.

Не поднимая на Лорса глаз от книжечки-песенника, язвительно сказала Аза:

— На совете клуба мы горячо говорили о школе кройки и шитья. Но тоже, наверное… бесплатное приложение!

— Все, что запланировано, в этом доме железно выполняется! — раздраженно бросил Лорс. — При любой погоде. — Подвернувшееся слово «погода» его и выручило. — Вот погода-то и мешала: во время жатвы кто пошел бы в эту школу? — сказал он. — А сейчас, когда подступила осень…

Разумеется, нельзя, чтобы последнее слово оставалось за Азой, но вообще-то вся эта затея казалась ему дохлой, скучной и совершенно туманной. Какое-то шитье… И вдобавок кройка!

— Я все время ломаю голову над двумя проблемами, в которые упирается дело, — глубокомысленно проговорил Лорс. — Кадры! Техническая база!

— При чем тут база! Помещение для занятий не проблема, — подала голос Мусаева, директор семилетней школы. — В клубе у нас уже тесно, много народу развелось, а я дам класс. Светло, тепло, доска для чертежей.

— Да, но где мы учителя найдем?

— А чего вы сами не возьметесь руководить школой? — невинно спросила его Аза. — Пять — десять ночей над выкройками — и вы любого модельера за пояс заткнете!

— Где бы самоучитель достать! — подхватил было Лорс эту мысль, но осекся, потому что Аза не выдержала и рассмеялась.

Все же Лорс стал пристально разглядывать на вечерах в Доме культуры каждую девушку и женщину. И что особенного в их нарядах? Любая шьющая женщина могла бы преподавать.

— Ты не обижайся, но я должен с тобой серьезно поговорить, — сказал ему как-то Володя. — Ты стал за каждой юбкой следить так открыто, что уже пошли всякие разговоры: «Эдип был пьянчужка, новый завклуб — донжуан». Деревня! Тут ничего не укроешь…

— Юбки меня интересуют сейчас больше всего, Володя! И платья. И кофточки.

Азу он словно увидел впервые: как славно и свободно облегает ткань ее легкие плечи, ее маленькую грудь, как чувствуется талия под складками и как славно открыты колени…

— Что вы меня разглядываете так… откровенно? — вспыхнула Аза. — Впрочем, не только меня.

— Знаете, я наконец пришел к выводу: вы лучше всех!

— Что с вами, Лорс?.. Я не думала, что вы так просто обо всем этом…

— Кто вам шьет? У вас самые приятные платья, Аза!

— Ах вот что…

Аза холодно объяснила Лорсу, что шьет ей Тамара, и зря Лорс к Тамаре до сих пор не пригляделся — она действительно одета со вкусом, именно потому это не бросается в глаза.

— Знаете, Лорс, Тамара согласится преподавать шитье, — сказала Аза, — если ее попросите вы. Она уже приехала с каникул. Только не вздумайте говорить ей о платье…

Так при клубе возникла школа кройки и шитья. А у Лорса родилась уверенность, что сделать можно все, — надо только очень к этому стремиться.

Клубная жизнь, в которую Лорс так негаданно окунулся, каждодневно подтверждала то, что он называл для себя законом магнитного поля. Катушка с витками проволоки — никчемная катушка, пока через нее не пропустят ток. Тогда она уже становится магнитом. И происходит волшебство притягивания всех железок, которые в поле магнита. Железки со всех сторон как бы сами стремятся к магниту.

Но выключен ток, исчезло напряжение — и все посыпалось. Катушка опять стала никчемной штукой.

В прежней жизни не раз бывало, что Лорс чувствовал себя такой никчемной катушкой. Все валилось из рук, в самых простых делах преследовали неудачи. «Полоса невезения? Чепуха! — говорил он тогда себе. — Нет магнитного поля. Ток исчез!»

Теперь же он старался все время держать себя «под током». Только это могло спасти его при всем незнаний жизни, работы, людей. Только этим он объяснял все свои немногие пока клубные удачи.

К «магнитному полю» нежданно притянулись Вадуд, Володя. Из-за этого же поля нашлась наставница для швей. Вроде бы случайно повезло с ремонтом, — разве искал Лорс Ивана Матвеевича, разве просил его выступить защитником Дома культуры?

…В «магнитное поле» попала и Зинаида Арсеньевна, сердце которой, казалось бы, отвратилось от клуба вскоре после истории с избиением Липочки.

Вот как она стала клубным завсегдатаем.

«Уважь мою колхозную заявку, завклуб!»

Поскольку в школе кройки и шитья начала преподавать Тамара, Лорс не ленился посещать с целью проверки занятия: ведь с Тамарой часто бывала Аза.

Однажды там завела с Лорсом странный для него разговор Дарья Петровна, та самая колхозница, которую он весной видел на механизированном току. Тогда она, суровая, чумазая, командовавшая бригадой слесарей и множеством всяких механизмов, показалась Лорсу грубой и мрачноватой. Теперь же перед ним была добродушная, домовитая женщина. Она разговаривала с Лорсом бесцеремонно и доверительно:

— Помог бы ты нам, завклуб, детей наших воспитывать, а?

— Может быть, еще и бублики научить вас печь? Как говорил Эдип, не знаете нюансов клубной работы!

— Ты давай без авансов. «Бублики»… Бублики бы тоже хорошо. Докторица Зинаида Арсеньевна чего только тебе не сготовит! И колхозное, и царское. Да дешево и сердито. Сестра мне рассказывает, она у них в больнице сиделкой работает. А не пойду же я сама к Зинаиде: поучи. Ну, еда — не велико дело. Борщ да каша — еда наша, привыкли. А вот насчет детей-то… Брат у меня недавно гостил. Москвич он. Говорит: «Доцент я!» Стыдил меня за моих детей. Ни встать, говорит, не умеют, ни сесть. Чужой разговор перебивают. И вилку не так держат. Даже в рот им поглядел — мол, чавкают. Видал ты? Плел он мне, плел всякое такое, а я думаю — за что? Ребятишки у меня и послушные, и работящие, и отличники. Я всегда чумазая, они — как стеклышки. У каждого зубная щетка, свое полотенце… Муж помер, а я все равно своего от них добиваюсь. «Нет, — говорит доцент, — не так растишь! Подрастут — краснеть будут в культурном обществе. Поднеси ты им манеры, Дашка!» А где Дашке манеры взять? Брат-то в Москву олух олухом уезжал. Это он там манеристый сделался… А мне-то от моего мехтока до Москвы далеко! Уважь мою колхозную заявку, завклуб!

«Кто лучше Зинаиды Арсеньевны мог бы рассказать о манерах? — думал Лорс. — Но как к ней подъехать?..»

Он решил начать издалека.

— Зинаида Арсеньевна, а мы ведь все-таки решили кружок преферансистов в Доме культуры создать! — преподнес Лорс сюрприз старухе.

— Да что вы! Ну спасибо, голубчик. Аптекайский бонтон мне пьиелся, а завести себе новых пайтнеов — многих ли я в селе знаю? На знакомства не бойка. Но ведь тогда на этом вашем совете к моему пьедложению отнеслись, кажется, несколько ийёнически?

— Просто не вдумались! А потом мы спохватились.

Лорс свел Зинаиду Арсеньевну с тремя пенсионерами и усадил их в шестигранном мезонине Дома культуры.

— Тут вам будет спокойно. У дверей — дежурный, чтоб вам не мешали. Только давайте, товарищи, пока нашу чудесную затею держать в строжайшем секрете. А то, знаете, нахлынут желающие. Кто спросит, можно говорить, что у вас здесь секция нумизматов.

— Забавно! Немножко все это стьянно, голубчик… Но в ваших словах я всегда нахожу йезоны.

Постоянным дежурным Лорс самолично приставил Дидига. Этот высокий, страшно худой и сутулый юноша в очках, моторист с колхозного консервного заводика, был странным существом. Он приходил в Дом культуры с ворохом книг под мышкой, покупал билет, садился где попало и немедленно начинал читать.

Его могли толкать, ему на колени клали вещи, словно на табурет, но он не поднимал головы от книги. Никогда не танцевал. Если шел концерт или спектакль, он переходил в пустое фойе или садился среди самой толчеи в репетиционной и открывал книгу.

Однажды он пришел в зал как раз в перерыве между двумя танцами. Все скамейки были заняты, нигде возле стены не приткнешься. Дидиг, с ходу открыв книгу, потащился со стулом в самый центр зала и погрузился в обстоятельное чтение.

У Вадуда он вначале вызывал нестихающий зуд беспокойства: «Ты что, бездомный? Тебе дома не разрешают читать? Зачем ты тратишь по двадцать копеек, чтобы сидеть на танцах как истукан? А ты, случайно, не больной, Дидиг?» Подобными наводящими вопросами Вадуд вначале пытался из вечера в вечер разгадать загадку.

Дидиг удостоил Вадуда однажды взглядом, поправил очки, ткнув пальцем себе в переносицу, и сказал терпеливо:

— Ты слышал вейнахскую поговорку: «Достоинство людей в том, что их много»? Я люблю только читать. Но все время чувствовать при этом, что на земле много людей. Видеть мне их не обязательно. В особенности тебя. Я просто должен слышать голоса, шум, музыку. А теперь отстань.

— Может, все-таки в шашки сыграешь? Или в срезалочки? Или в бег в мешках?

Дидиг посмотрел на Вадуда с глубокой жалостью и уткнулся в книгу…

— Он странный какой-то, — доложил Вадуд Лорсу после знакомства с Дидигом. — С ним надо поосторожнее! Жизнь один раз его так разбудит, что он на нее как голодный кинется. Вот увидите, он тогда из всех самый шальной станет и что-нибудь натворит!

Вот этот Дидиг и стал дежурить на лестничной площадке мезонина, обещав посторонних не впускать и ни о чем не болтать. Он лишь осведомился подозрительно у Лорса насчет старичков:

— Они не будут ко мне приставать, как этот ваш ненормальный массовик?

Вскоре Лорс будто мимоходом спросил у Зинаиды Арсеньевны, не могла ли она прочесть небольшую лекцию для женщин в швейном кружке.

— Нет-нет-нет, увольте!

«Неблагодарная старуха, — расстроился Лорс. — Завтра же прикрою колхозное Монте-Карло!»

— Вы так заботливы, голубчик, совестно и отказать вам. Знаете что, лекции для этих ваших швей отлично пьечитает Осоковская, молодой вьяч. Я ее обяжу. Да и обязывать, пожалуй, не надо: она неявнодушна к вашему художественному заместителю Володе и сделает для клуба все. Сумеет женщинам и о гигиене быта поведать, и о болезнях. А мне моя медицина и на йяботе пьиедается.

— Я хотел вас не о медицине просить! Поговорили бы с женщинами о кулинарии, о культуре поведения… Я и сам не пойму, чего они хотят!

— Так это совсем дьюгое дело! Об этом я с удовольствием побеседую. Там и колхозницы есть? И гойянки? Ну вот, я им поведаю свое, а они мне — о местной кухне, о местных обычаях.

…Зинаида Арсеньевна неожиданно увлеклась своей новой ролью. Через неделю Лорс встретил ее на улице далеко в стороне от клуба и удивился, припомнив, что сегодня должна быть ее очередная встреча с женщинами. Но оказалось, что она шла домой к Дарье Петровне. Там просторно, чудная печь, и сегодня там у женщин нечто вроде практикума по кулинарии, а то одни только разговоры бесплодны и скучны.

— И помещение у вас скучное, голубчик!

Зинаида Арсеньевна уверяла, что в обстановке школьного класса трудно беседовать о домашних делах, а о культуре поведения разговор и совсем не завязался: он требует некоторого уюта.

«Откуда я ей уют возьму? Заваливает культмероприятие! — огорчился Лорс и вдруг вспомнил: — Самовар! Он занимает полкладовки, только мешает авиамоделисту Гошке и его приятелям. Я выделю этому великосветскому обществу вечера в новой репетиционной. Поставлю там самовар. Куплю на полтинник хлеба, Вадуд заставит пекарей насушить из него сухарей. И пусть себе устраивают уют».

Проводив Зинаиду Арсеньевну до двора Дарьи, Лорс спросил:

— А как поживает преферанс?

Картишки свое дело сделали, надо было с ними деликатно покончить.

— Бог с ним, с пьефеянсом. Скучных вы мне пайтньеов нашли…

Зинаида Арсеньевна сказала, что, в сущности, она даже рада, что преферанс распался, некогда ей теперь карты перебирать.

— Я ведь общественницей нежданно заделалась! — Она вдруг проницательно посмотрела на Лорса карими глазами, в которых было так много молодого блеска, и пригрозила пергаментным пальцем: — А вы ведь хитьец, голубчик! Опутали стаюху! Ну, дай-то вам бог делать хоть чуточку добья людям… Только знаете что: я бы и без пьефеянса согласилась вам помочь!

Грехопадение моториста Дидига

Придя в Дом культуры, Лорс неожиданно столкнулся в прихожей с Тлином.

— Я все хочу у вас спросить: куда ведет эта таинственная лестница? — ткнул заведующий пальцем вверх.

Как хорошо, что распался преферанс! А Дидиг, наверное, привык там читать…

— Там у нас тихая комната для любителей уединенного чтения, — тотчас пришло Лорсу на ум объяснение. — Хотите посмотреть?

Когда Лорс поднимался с Тлином наверх, до него донесся сверху возбужденный голос Дидига. «Дочитался, бедняга. Уже вслух шпарит! Надо предупредить его, что лавочка прикрыта насовсем, а то он до старости будет дежурить».

Лорс открыл дверь и обмер.

За столом сидел с картами в руках взъерошенный Дидиг! С ним играли трое кружковцев. Дидиг, не обращая ни малейшего внимания на вошедших начальников, сердито объяснял партнерам какие-то тонкости преферанса.

— И давно вы тут сидите? — спросил Тлин, увидев полдюжины порожних банок из-под баклажанной икры и батарею пустых лимонадных бутылок.

— Со вчерашнего вечера, — ответил Дидиг. — Пожалуйста, не мешайте. Эта игра требует полной сосредоточенности.

«Вот увидите, он совсем шальной станет, когда проснется!» — вспомнил Лорс пророчество Вадуда.

Допрос (Тлин вел его виртуозно) вскрыл картину пробуждения Дидига к жизни.

…Когда Зинаида Арсеньевна перестала сюда ходить, ему стало жалко трех осиротевших старичков, и он согласился сесть четвертым, поучиться. Освоил он игру так быстро, что как-то за два вечера выиграл у них все деньги. Они обиделись и перестали ходить.

— А жалко! — сокрушенно закончил Дидиг рассказ о своем грехопадении. — Старички были бездарные, но вот эти трое — совсем тупицы, с трудом втолковал я им суть игры.

В глазах Дидига вдруг мелькнула счастливая мысль. Он поднял взор на Лорса, но сразу поскучнел, будто смотрел на Вадуда.

Перевел глаза на Тлина. Этот незнакомец с пылающим взором и высокой аристократической прической показался Дидигу подходящим человеком. И Дидиг, ткнув пальцем в дужку своих очков, пылко предложил Тлину:

— Не хотите пульку сыграть? А кто-нибудь в чайную за икрой сходит! Вы не смейтесь, я сыграю неплохо!

Тлин и не смеялся. Он просто свел губы в сторону, но на этот раз так, что Лорсу показалось: начальник почесывает губами у себя за ухом.

— В нашем клубе картежный притон! Развращение молодежи! — мерно ходил Тлин по своему кабинету.

— Расписаться? — спросил Лорс, доставая шариковую ручку.

Спросил покорно, потому что карты есть карты. Клуб есть клуб. А Тлин есть Тлин — он любит издавать приказы с выговорами.

Поздно ночью Лорс писал Эле:

«Ты помнишь, Эля, как я однажды угостил тебя в «Водопаде» настоящим кофе по-прибалтийски? Чашечка из тонкого фарфора. Поверх горячего напитка — пленка ледяных сливок, налитых с ложечки. За глотком холодных сливок сразу вливается в тебя горькая горячая влага…

…Грубый граненый стакан из мутного стекла. В нем желтенький, едва сладкий чай. Каменистые сухари. Только и радости что чай — из самовара. Так проходят у нас занятия по бонтону. Дарья Петровна старательно записывает все в книжечку. Ватуши на втором же занятии уже начал привставать перед дамой и радостно хлопнул Зинаиду Арсеньевну по плечу: «Не трехай, мамаша, эта музыка мне дается легко!»

И вся эта затея стоила мне всего-навсего строгого выговора».

Зачем бригадиру плясать вприсядку?

— Ты знаешь, что у меня полный контакт с машинисткой культотдела Нюсей? — спросил Петя Лорса таинственно.

— Только с ней? — удивился Лорс.

— Ну хватит. Она мне шепнула, что звонили из города: хотят дать тебе и Володе какие-то грамотки.

— За что?! — не поверил Лорс.

— Передовики! Оказывается, мы чуть ли не больше всех Домов культуры сделали выездов во время жатвы…

Лорс воспрянул духом. Так ничтожно мало сделано в клубе — и то заметили в городе, поощряют!

— Я уезжаю на три дня в пансионат, — объявил Тлин. — Буду писать статью о первом опыте организации социологических исследований в сфере культпросветработы. Проведите плановый вечер передовиков. Но чтобы на уровне! Вы увлеклись одной интеллигенцией. Мы забываем о тех, кто кормит нас, ничего не производящих интеллигентов: вас, его, меня.

Тлин ткнул пальцем в тощую грудь себя, потом в грудь Лорса, Вадуда…

Лорс тотчас начал мучиться совестью: он со стыдом почувствовал себя на земле сущим дармоедом. Вадуд же приосанился и покраснел от гордости: приятно, что ты интеллигент.

…Зал сверкал и был наряден, как никогда. Сельпо открыло в фойе богатый буфет. Здесь сиял начищенный до блеска клубный самовар. Внес его на своих могучих руках Ватуши, и он же имел поручение раздуть в самоваре угли.

Это был вечер «местного значения»: только передовики колхозов и предприятий села Предгорного; из «чужих» персонально пригласили Ивана Матвеевича. Его бригада собрала в минувший сезон опять высокий урожай. Бригадир здоровался со всеми кружковцами за руку как старый знакомый. Любитель чая, он обрадовался самовару.

— Пришлю-ка я вам, ребята, мешок муки! — сказал он Лорсу. — От нашей бригады, за концерты. Напечете из нее хлеба и наделаете себе городских сухарей. За самоваром-то репетиции веселее пойдут…

Народу еще было мало, и Иван Матвеевич засел за самовар. Пробегая мимо фойе, Лорс заметил сквозь стекло, что с бригадиром сидит высокий сухощавый горец с усиками. Да это же, кажется, Али Салманов — дядя Муртаза…

— Чабанский «профессор», — сказал о нем кто-то с уважением в голосе. — Всегда для своей отары лучшие выпаса находит!

Лорсу стало совестно. И от пожара спасал он Салманова, и барана потом у него на новоселье съели, и не знал Лорс, что Али — такая знаменитость.

А вон Дарья Петровна в кругу девушек, рядом с Азой. Орден на груди! Вот так кулинария…

Мелькали везде алые пионерские галстуки — это пришли маленькие школьники во главе с Гошкой поздравить передовиков. После чаепития Иван Матвеевич пустился в пляс с Дарьей Петровной. Всем понравилось, как лихо пляшет бригадир.

«Но почему нигде не мелькают красные повязки дежурных?» — встревожился директор.

— Я же приказал: самых старательных ребят и девушек — дежурными! — гневно зашипел Лорс на Вадуда. — Чтобы встречали гостей, поухаживали за ними!

— Я вам только что хотел доложить: ни один не хочет! Говорят — не можем. А почему, не объясняют. Самые лучшие стали сегодня самые худшие!

— Собери-ка их быстро в репетиционную…

Ребята и девушки стояли перед директором, смущенно перешептывались. И это цвет клубного актива!

— Да что с вами стряслось? — нетерпеливо глянул Лорс на часы. — Вы забыли, кто сегодня будет сидеть на сцене? Ни уважения у вас к таким людям… ни совести!

— При чем тут совесть… — забасил Ватуши. — Давай повязку! Хочешь, даже в парке буду дежурить, Вадуд всегда меня туда сует. И зачем я такой здоровый уродился?

Ватуши взял повязку. Потоптавшись, нерешительно вытянул из кармана кусочек белого картона, подал его Лорсу:

— А насчет вот этой бумажки сам тогда объясняй начальникам… Не люблю я дисциплину нарушать!

Это был пригласительный билет. Надпись по диагонали обозначала, что место Ватуши в… президиуме!

— Чего же ты молчал? — удивился Вадуд, недоверчиво разглядывая билет. — Ты что, тоже передовик, что ли?

— А что, кричать надо: я передовик! — закричала Клава и оглянулась на других, вытаскивая свой билет. — У-у, лицемеры несчастные! И я с вами такая сделалась!

Такой же билетик с надписью по диагонали был у наборщицы Капы. А Липочка — тот всегда делает все, что делает Капа, поэтому он тоже показал такой же билет, улыбаясь во всю свою конопатую рожицу. Вслед за Липочкой, разумеется, Юсуп.

Лорс одного за другим оглядывал своих кружковцев. И чувствовал себя страшно глупо. Но он сразу нашел что сказать:

— Вадуд, здесь только ты и я не передовики! Ватуши, нацепи-ка мне эту свою повязку. Впервые в истории Дома культуры дежурит сам директор. За всех. В вашу честь!

Ему приятно было втайне знать, что он тоже почти передовик, черт возьми! Сегодня на вечере колхозники называли «участником жатвы» и Дом культуры. Может быть, свое обещанное перед дядей интервью он даст именно здесь?

Впервые за свою клубную жизнь Лорс сделал в этот вечер, несмотря на тяжкие обязанности дежурного, еще одно: он танцевал! Вальс играл по этому необыкновенному случаю Володя. А танцевал Лорс с Азой. Он никого и ничего не замечал. Он знал, что в его руке — рука Азы. И еще была у него мысль, весьма кощунственная для культработника: самое великое в клубном деле не потрясающие концерты и гениальные лекции, а просто танец. Если с Азой.

— Можно мне танцевать с вами каждый вечер? — спросил он ее.

— Да, — ответила она. — Но после моего приезда: я уезжаю в Венгрию с туристской комсомольской группой.

Когда он отводил ее на место, она как бы между прочим добавила фразу, которую Лорсу потом еще придется вспомнить:

— Магомета Хасановича увезли на операцию: у него язва. Полунина уезжает в отпуск. Зато приезжает Тлин… — Аза помолчала. — Понимаете вы это? Ничего хорошего я от этого не жду.

Едва успел Тлин приехать из пансионата, а уже знал все досконально о проведенном вечере.

— Мероприятие прошло без серьезного срыва, — сказал он Лорсу. — Но зачем вы пустили передового старика бригадира вприсядку со звеньевой? Не умеем идейно нагружать. Идем на поводу у зала. Гонимся за чистой развлекательностью.

Тлин свел разговор к выводу, что ошибки Лорса всегда идут от неумения использовать готовые, проверенные жизнью формы работы.

— Наряду с этим замечается у вас — молодого человека! — консерватизм, — добавил он. — Я в районной газете пишу, что при Доме культуры действует Народный театр, вы же в отчетах упорно называете его «кружок»…

— А показуха — это тоже проверенная жизнью форма? — не выдержал Лорс.

— Я требую раз и навсегда… Впрочем, какой смысл говорить вам о моей точке зрения на культпросветработу. Теперь я знаю, что надо делать!

Тлин прямо-таки почесал губами мочку уха. А смысл его таинственных последних слов Лорс понял очень скоро.

Глава VIII. По тропе надо идти до конца

Еще один экс-директор!

«Вот теперь-то, Эля, я имею вволю времени, чтобы размышлять о жизни. Я вспоминаю, как ты сказала о себе: «Я — умная птица». Мне показалось, что ты произнесла их тогда с горечью. Не зря ли ты сожалеешь, что кто-то, а не ты сама, продолбил для тебя окошко?! Твоя мама-дятлиха объяснила тебе и объясняет до сих пор, что именно увидела и увидишь ты через это окошко и как надо реагировать на увиденное: попала в беду — сделаешь то-то; столкнешься с подлостью, завистью — поступишь так-то.

А на меня мои собственные открытия обрушиваются словно камни с горы. Окошко свое я еще только прорубаю. Едва проклевался первый крошечный просвет. Но и через него уже видится, сколько в жизни гнусного наряду с прекрасным. Так я ощутил впервые в жизни настоящую подлость. Сконцентрировалась она в разносной газетной статье обо мне (я тебе не прощу никогда, если твой отец пойдет к редактору выгораживать меня).

В статье Цвига все — правда и все — неправда. И написано это так, будто диктовал Тлин».

Лорс имел теперь вдоволь времени и для чтения, он снова читал и перечитывал статью Цвигуна. Арк. Цвиг, пожалуй, впервые выступил в критическом жанре. И выступил талантливо. «Талантлив тот, кто любит». Или… ненавидит.

Посвящена статья отнюдь не Лорсу: Цвиг сообразил, что смешно палить из пушки по клубному воробью. «Больше требовательности к кадрам» — вот мысль статьи. Заведующий отделом культуры Тлин энергично, по-научному развертывает дело, но надо пожелать ему большей требовательности к клубным и библиотечным работникам. Тогда не будет «таких фактов, которые свидетельствуют…».

Об этих фактах Арк. Цвиг поминал лишь мимоходом, к слову. «Бокс» на глазах у всей деревни… Избиение рабочего во время спектакля… Карты в клубе… Невыполнение указаний отдела культуры… Срыв спортивного праздника…

Цвиг ради справедливости признавал в статье, что Тлин не либеральничает и вынес взыскания директору. «Однако взыскания не должны быть единственной формой терпеливого воспитания молодых работников, которые сумели за короткий срок сделать в Доме культуры и немало хорошего».

В этом месте статьи читатель, разумеется, должен был воскликнуть: «Чего мямлит автор? Какое воспитание, когда просто гнать таких надо от клуба?!»

Что после этого оставалось делать малотребовательному Тлину, как не издать приказ о снятии Лорса с работы!

…Долго и очень лирично звучала в тот день в вечерней тиши кабинета заведующего скрипка, на которой Тлин так любил играть в минуты отдыха.

Через несколько дней после приказа Никодим Павлович убедил Лорса:

— Иди в райком, к первому секретарю. Люди о тебе Николаю Ивановичу говорят хорошее, но он-то не знает толком, что ты за птица. Расскажи ему все от души. В жизни надо бороться, отстаивать себя!

«Нет, ни себя, ни свою должность я отстаивать не буду, — решил Лорс. — Я пойду, чтобы открыть секретарю глаза на человеческую подлость. Она опасна для всех. О ней должны знать!»

…Секретарь разговаривал, стоя, по телефону, кивком предложил Лорсу сесть. Он высок, строен. Скуластое лицо — матово-бледное, очень чисто выбритое, а все равно выглядит как небритое.

Секретарь, видно, потрясающий аккуратист. Лорсу до него далеко. Положив трубку, он выслушал Лорса, очень ровно расставил вещи у себя на столе, посмотрел на часы и, наконец, произнес:

— Приедет Полунина, приедет Аза — разберутся! И вообще: поч-ч-чему такое паломничество? Никодим Павлович здесь уже говорил. Иван Матвеевич за вас вступался… Кружковцы ваши толпой… Разберемся. Не виноваты — восстановим на работе!

— Я не об этом!

— Справедливости хотите? Поч-ч-чему же не протестовали, когда вам выговор вынесли? Значит, справедливо пишет газета?

Николай Иванович еще раз посмотрел на часы, и тогда Лорс встал.

— Подожди, — сказал секретарь и взялся что-то писать на листочке.

Закончив, Николай Иванович снова поправил предметы на столе (под каждым картонный кружочек) и протянул Лорсу бумажку:

— Голодным собираешься ходить? Вот записка в колхоз. Покрутись там пока на току, повороши кукурузу. Столовая у них на току. Будут кормить.

Лорс не пошел в колхоз. Не хотел он кормиться на току, как воробей.

В чайную он пошел только один раз. Когда Лорс доедал картофельную котлетку (неожиданно обнаружилось, что деньги на исходе!), к нему подсел человек в тюбетейке. Он теперь торговал на улице бананами. В деревне бананы! И все равно перед ним на тарелке была двойная порция люля-кебаба.

— Худую картофельную котлетку кушаешь, да-а? — установила тюбетейка. — Говорил тебе: делом займись, делом! Да-а?

— Перец любишь, да-а? — спросил Лорс.

— Да-а…

— Кушай перец! Да-а?

Он высыпал на чужой люля-кебаб все содержимое перечницы и ушел, не доев котлету.

Больше не стал Лорс ходить и в чайную. Но его одолевали разговорами и дома.

Притащились Володя и Петя. Будто бы посоветоваться, хороша ли новая песня, а сами целый вечер пели Лорсу то, что он любил. Петя заикнулся было о настроении Лорса, но Лорс ответил:

— Не утешай, Петя!

Пришел Вадуд с вкусной сушеной бараниной, которую приготовила его мать для Лорса.

Неожиданно появился Дидиг. Он положил Лорсу на стол ворох разных книг и ушел, молча попрощавшись.

Лорс начитался, выспался и вышел на веранду. На ступеньке торчала сутулая фигура Дидига. Он забыл уйти и читал! Бабушка Чипижиха осторожно похаживала рядом, с опаской косясь на странного молчаливого незнакомца.

…А как-то вечером ко двору Чипижихи подъехал верхом Али Салманов с другим оседланным конем в поводу.

— Я слышал, ты в отпуске, скучаешь! — деликатно сказал он. — Собирайся, поедем в горы, к моей отаре. Столько прожить в Предгорном и не повидать высокогорного пастбища? Я тебе и бурку припас, к седлу приторочил. А вот сапоги.

В чабанском краю

Двинулись прямо сразу же.

— Ночь будет сухая, а завтра польет дождь, — сказал Али.

В ущелье копыта коней звонко цокали по камням. Шуршал щебень.

Когда копыта коней стали ступать неслышно и мягко, а ночной воздух сделался таким резким, что всадникам пришлось накинуть на себя бурки, Лорс понял: начались альпийские луга.

Приехали они в чабанскую котловину, защищенную от всех ветров, к рассвету. Меж зеленых пока еще, крутых склонов строго вертикально поднимались голубые зыбкие дымы очагов. На влажной, выбитой острыми копытцами овец площадке стойбища выделялся след больших лап волка.

В дверях мазанки сонно жмурился, ежась от утренней прохлады, босой мальчишка лет десяти. Али небольно стегнул его плетью и пожурил:

— Отойди с порога, сорванец! Гость вправе подумать, что ты ему дорогу в наш дом хочешь преградить. Лорс, это мой сын Амади. Он будет тебе другом, слугой и попутчиком. И березовую рощу тебе покажет, и форельные места озера. Знает, где водятся куницы и куропатки. Только остерегайтесь волков и медведей… Ну, как только поедим, я займусь отарой, а ты ляжешь поспать.

…Лорс ездил и ходил по горам. Склоны были украшены разноцветными, по-осеннему поблекшими коврами лугов.

— Это что! — говорил Амади. — Летом я лег на траву, раскинул руки-ноги. Посчитал, сколько же разных цветов в таком кружочке. Одиннадцать! Ромашки, колокольчики, гвоздика, девясилы… Остальные не знаю.

В сырых балках трава скрывала всадника с головой.

С высокого перевала Лорс как-то увидел плывущий вдали корабль. Светились бортовые огни белоснежного многопалубного лайнера. «Дом отдыха», — вспомнил Лорс; на дальнем лесистом склоне расположен курорт, и казалось, что его главный четырехэтажный корпус плывет.

А на самом деле это двигались темные облака. Они скоро закрыли тот склон, и видение скрылось. Корабль уплыл.

Вся прошлая жизнь Лорса тоже куда-то уплыла, будто ее и не было. На что он потратил длинные месяцы своей жизни? Не были ли все его клубные страсти и переживания подменой чего-то настоящего?

Утром Лорс увидел на высоком утесе застывшего в раздумье тура. Любопытно бы знать, как этот горный барашек относится к газете или к проблемам культуры? Наверное, точно с таким же интересом, как Шарпуддин, молодой и лениво-сонный помощник чабана?

— Чего ты не стрижешься? — спросил его Лорс. — Бываешь ведь в селе.

— Его называют «чабанский хиппи», — засмеялся Амади.

— Кто? — не понял чабан, но на всякий случай дал мальчику подзатыльник. — Пусть волосы растут. Парикмахеру я должен заплатить за свою башку больше, чем мне платят за стрижку одного барана. Культура не для нас.

Да, она, эта самая культура, была, видимо, как вода в оросительной сети. Чем дальше от магистрального канала, тем меньше и всё уже канавки. И если нет нужного напора в главном канале, то в дальнем отростке этой сети не хватает воды даже для одной травинки.

А здесь, в глухих чабанских горах, где люди живут месяцами, наверное, нет даже росточка.

Зинаида Арсеньевна толкует сегодня колхозницам о светских манерах, а здесь, на расстоянии всего одной ночи верховой езды, зарастает волосами до пят Шарпуддин.

— Есть тут у нас одна чудачка, — зевнул Шарпуддин, почесывая свои лохмы. — Денег ей не платят, а она с клубом возится. Мы ее Комиссаром зовем. А иногда и Комендантом.

Малыш Амади повел Лорса в соседнюю котловину, к Комиссару. Звали ее Макка. Маленькая, добрая и хлопотливая женщина лет тридцати, в небогатом наряде, жена чабана.

— Вот наш клуб, — завела она гостя в низенькое глинобитное строение. — Тут раньше был склад при чьей-то частной кошаре. А теперь видишь как стало!

В первой комнатке, величиной с вагонное купе, неструганый стол на ножках-крестовинах. Он покрыт выцветшим кумачом, прожженным чабанскими самокрутками. Замусоленные журналы и подшивки.

«Ради чего же могут сюда тащиться чабаны по крутым склонам?» — дивился Лорс.

— Пойдем в зал, — позвала Макка во вторую комнату, чуть больше этой.

Стеллажи с книгами. Как в настоящей библиотеке, разложены они по разделам. Картотека читателей. Некоторые карточки с двумя, а то и тремя вкладышами. На стене фотостенды, портреты лучших чабанов.

— А кто тебя сюда назначил? — спросил Лорс.

— Сама. Пастбище новое, его только осваивают. Хозяев много — колхозы из разных районов. Все кивали друг на друга, кто должен строить клуб, кто даст ставку избача. Все это будет, но зачем ждать? Я оштукатурила этот сарай, начала выпрашивать книги в колхозах. Фотоаппарат мне колхоз купил, сама снимать научилась. Чабаны любят, когда их портреты на стене! На гармошке учусь играть. Молодая была — не умела, теперь достала самоучитель. Чабаны имеют транзисторы, но говорят: давай живую музыку.

«Диезы, бемоли… Узнаю родную душу! — умилился Лорс. — Еще одна сумасшедшая на ниве культпросветработы…»

— А почему тебя Комиссаром чабаны зовут? — спросил Макку Лорс.

— Я им газеты читаю вечерами и ругаю, если что не так они делают, — ну, напьется кто-нибудь или ходит грязный и глупый, как Шарпуддин… Ты не можешь вечером лекцию прочесть? Живой человек лучше, чем газета.

Все хотят живого человека!

— Тебя еще и Комендантом называют? — вспомнил Лорс.

— Я добилась, чтобы весы привезли, с тех пор и прозвали. Скот взвешивать. А то чабаны все лето не знали, какие привесы, кто впереди, сколько заработают. Уполномоченный приезжал, говорит бригадиру: где соревнование? Где боевой листок? Кто передовики? Я прямо сказала в глаза уполномоченному: «Не будет тебе ни соревнования, ни листка, ни передовиков, пока не привезешь весы и не поставишь вот здесь у моего порога!» И вот я теперь хозяйка весов. Комендант!

Макка бережно достала большую амбарную книгу:

— Вот кто комендант — эта книжка.

Журнал был разграфлен: кто приезжал, должность, графа для росписи. Но это была отнюдь не гостевая книга знатных посетителей. Потому что здесь была еще и такая графа: «Результат». Инструкторы, лекторы, министры, уполномоченные, даже киномеханик передвижки… Каких только заезжих не заставила Макка расписаться в книге. Одна запись гласила: «Состав 20 верх, лош., 1 лектор, 1 врач, 1 сапожник, 1 парикм., 7 артистов, реквизит. Результат: общий культбытохват животноводов — 120 ч.». Расписался «начальник сводного агитпоезда».

Один начальник из города в графе «результат» записал: «Выделяю 100-местную утепленную палатку для кино, стационарный аппарат. Срок — 4-й квартал».

Но больше всего понравилась Лорсу своей масштабностью и пренебрежением к мелочам вроде 100-местных палаток такая запись: «Разъяснено. Задачи поставлены». Знакомая роспись… «Тлин»! — разобрал Лорс.

Запах колхозного чурека

Чтобы не есть даром чабанский хлеб, Лорс помогал убирать позднюю траву, складывать из камней помещение для скота. Али должен был скоро спустить свою отару вниз, но на зиму в горах останутся гурты. И Али безотказно делал для остающихся пастухов все, что они просили.

У Лорса к вечеру темнело в глазах от перетаскивания камней. Руки были ободраны. Поясницу ломило. Ему казалось, что наутро он уже не встанет. Его удивляло, что после такого дня чабаны могли часами слушать у костра чью-нибудь игру на горской балалайке — дечик-пондуре.

Зато каким вкусным казался у этого костра горячий ароматный чурек с острым овечьим сыром!..

Втянулся он в работу быстро, но все, что ему со стороны казалось простым, было сложно. Чего проще — попасти овец пару часов, пока Али косит траву на крутом склоне, привязавшись веревкой к скале. Но овцы заползали от солнца в тень кустарника. Лорс даже поощрял овечек: отдохнут от солнца. Но Али ругал Лорса: «Шерсть в кустах теряют! Колхозу каждый грамм дорог».

В нежданный буран — это был первый наскок зимы — обезумевшая от страха отара кинулась к пропасти. Али с помощью Лорса собрал ее над самым обрывом. Пока они довели спасенную отару до кошары, Лорса продуло ледяным ветром так, что он трясся и щелкал зубами. «Хороший год! Мягкая осень! Солнца много!» — толковали между тем чабаны.

— Али, ты взял бы меня в помощники? — полюбопытствовал как-то Лорс.

— Ни за что! — немедленно ответил Али. — Не обижайся. У тебя пока нет нашего крестьянского упорства. В начале тропы ты бежишь в гору, будто на стадионе хочешь всех опередить. А потом еле плетешься. Не то что обессилел — скучать начинаешь! Муртаз ногтя твоего не стоит, он пьянчужка и дурной парень. Но недаром на стройке его все же ценят: начнет любое дело — и доделает, хоть умрет.

Али показал на крошечную, в десяток деревьев, молодую рощицу возле кошары:

— Это я перетащил из ущелья. Видел там лес? А тут было совсем голо. Мне было интересно отыскивать в лесу нужные деревья, перетаскивать их за три километра, сажать в натасканную землю. Смотреть же за этой рощицей, оберегать ее от скота и вихря, выхаживать — скучновато. Но надо же! Долго надо, пока не окрепнут у деревьев корни. Посадил дерево не тот человек, который его посадил. Тот, который вырастил… — Али похлопал Лорса своей сильной рукой по плечу: — Не думай длинно, Лорс, все будет хорошо. Завтра за солью для скота едут. Тебе не надо кому-нибудь письмо отправить?

«Эля, я вспоминаю здесь слова Виктора Андреевича: «Люби не только то, что пишешь, а тех, о ком пишешь». Любил ли я свою клубную суматоху или нет, но я до сих пор большей частью только со стороны знал тех, ради кого она делается, их труд и тяжкие заботы. Изба-читальня Комиссара — жалкая пещера в сравнении с Домом культуры. Но Комиссар всегда с теми, ради которых «делает культуру», она дышит с ними одним воздухом, живет с ними одной жизнью. Это должно здорово вдохновлять, придавать настоящий смысл твоему делу.

Я и здесь скептически размышляю над тем, чему отдал весну, лето и осень года своей жизни. Но странное дело, все время думаю: как же я в клубе не сделал то-то и то-то, это же было бы так просто. Помнишь, мы смотрели в театре арбузовскую «Таню»: «Опыт жизни не только то, что ты совершил, но и то, что не совершил».

…Лорс бросил это свое письмо в почтовый ящик Предгорного сам. Потому что вечером, когда он его дописывал, приехал бригадир и сказал Лорсу:

— Записка от председателя колхоза: велит срочно доставить тебя в райком. Дам коня, поедешь утром с тем, кто отправляется за солью.

«Видали?! Гусь!»

В кабинете первого секретаря были Николай Иванович, Полунина и… Виктор Андреевич из редакции.

— Явился, чабан! — улыбнулась Полунина.

Николай Иванович кивнул на нее и погрозил Лорсу:

— Досталось мне от нее за тебя… Как же редакция теперь со статьей Цвигуна обойдется? — обратился он к Виктору Андреевичу. — Газеты ведь не любят давать поправки!

— Не твоя забота! — усмехнулся Виктор Андреевич. — Если бы я не был в отъезде, такая статья не появилась бы: фокусы Цвигуна я знаю лучше всех. Ничего! Сами напутали — сами исправим, да еще и вас помянем за то, что волю даете всяким Тлинам. А с Лорсом мы сейчас пойдем к нему домой, потолкуем о будущем.

— Какое будущее? Ему завтра приступать к работе, принимать клуб от Водянкина, — сказал Николай Иванович и обратился к Лорсу: — Итак, молодой человек, иди, работай, только без выкрутасов! Слышал? Поаккуратнее!

— Смотрите! — вскочил Лорс и подбежал к столику с графином.

— Что такое? — удивился Николай Иванович.

— Графин! Не по центру картонки!

Лорс подправил графин с дерзко-дурашливой старательностью и, круто повернувшись, пошел к дверям.

Полунина и Виктор Андреевич захохотали. Николай Иванович вскрикнул:

— Видали?! Гусь!

И тоже расхохотался.

Опять этот проклятый бутерброд…

Бабушка Чипижиха — казачка, а казаки знают горские обычаи не хуже самих горцев. Гость соседа — твой гость.

Бабушка пожарила для Виктора Андреевича яичницу в самой большой сковородке и выставила четвертинку самогонки: «На семи травках настоенная, нигде такой не выпьешь».

— Везет тебе, парень, на хороших людей, — расположился у сковороды Виктор Андреевич. — И в клубе у тебя ребята хорошие, я ведь там толкался не один час. И кое-что полезное ты там сделал.

— Вы приехали уже брать у меня интервью?

— Не стал бы пока.

Хотя насчет интервью Лорс и пошутил, но ему все же стало обидно, что Виктор Андреевич так безразлично говорит о клубе. Нет, там похвалы не дождешься!

— Едем в город! — решительно сказал Виктор Андреевич. — Насовсем. Недругов ты себе здесь нажил удивительно быстро. Но дело и не в этом. Слава богу, недруги у тебя будут везде. И всю жизнь. За это ты мне и нравишься… — Он отодвинул сковородку. — Пойдешь работать к нам в газету. В штат.

— Разве я познал в клубе жизнь? Или научился писать?

Виктор Андреевич достал из папки какую-то довольно толстую машинописную рукопись:

— Я не скажу, что в этом твоем творении есть журналистское умение. Но тут немало живого, интересного и удивительно искреннего. От жизни!

— Мое творение?!

— Не мое же! Эта девушка, Эля, принесла мне твою рукопись.

Виктор Андреевич, отдуваясь, пил чай стакан за стаканом. А Лорс лихорадочно листал и узнавал… свои письма к Эле. Они были перепечатаны. Кое-где вписаны слова рукой Эли. Убрано все, что не для чужих глаз. Оставлено лишь то, что о клубной жизни. Последняя попытка Эли вернуть Лорса в газету, в город!

— Там у тебя, Лорс, много и ненужного для газеты, не относящегося к теме, — сказал Виктор Андреевич. — Но я уже вижу, как это можно слегка поджать… раз в шесть! И дать в газету несколько хороших кусков: «Письма из села. Записки клубного работника». О первых шагах — только о первых! О раздумьях, о сомнениях. Словом, это будет твоя «визитная карточка» для поступления в штат. Одновременно это и как бы наша поправка после статейки Цвигуна. Хитро?

Виктор Андреевич встал, натянул пиджак и поискал свою палку со словами:

— Я еду в колхоз «Горец», там вечером партсобрание. Потом переночую в гостинице райкома и утром — в город. Поедешь и ты. С вещичками, насовсем. Так что иди прощаться со своей клубной гвардией, а ночью посиди над рукописью. Перечитай ее. Поцарапай, ужми, «прополку» сделай. — Он приостановился у дверей, задумчиво глядя вниз: — Чего-то в твоей рукописи не хватает! Она какая-то… оборванная на полуслове, что ли… Подумай-ка сам как следует. Впрочем… — он толкнул дверь палкой и сказал с порога, — …я, пожалуй, завершу своей рукой. Пока!

Город… Не будет рядом ребят, Азы, Али…

Лорс посмотрел на пустую сковородку. В хлебнице был один кусок хлеба. И кусочек масла.

Лорс старательно сделал бутерброд, посыпал его солью и уже приоткрыл рот, глотая слюнки…

Краем глаза он увидел, что кошка брезгливо выясняет, как поступить с бутербродом. Но Лорс не видел, какой именно стороной лежит на полу бутерброд.

Редакция или клуб? Город или деревня?

Выпал город.

Баянист, музыку!

Афиша перед парком, та самая афиша, которую рисовал еще Лорс, оповещала: «Лекция т. Водянкина. После лекции танцы».

Слово «концерт» было зачеркнуто. Неужели кружок распался?

Последняя строка афиши была самая крупная, ее хорошо видно даже в вечерней тьме: «Места НЕнумерованные». Это «НЕ» вписал кто-то от руки буквами жирными и уверенными.

…В парке тренькали мандолины. В кустах напевал хриплый голос Васьки-Дьяка, а в такт песне щелкал пальцами Муртаз — только он умел так щелкать.

На стене клуба Лорс разглядел написанное мелом очень короткое слово. Почерк у Гошки стал прямее, аккуратнее. Парень все-таки повзрослел.

Из раскрытых клубных дверей разносился по парку голос товарища Водянкина.

— А помните, когда я был директором… — послышался в кустах, сливаясь с шелестом осенней листвы, страстный шепот Эдипа, вернувшегося из дальних странствий.

А на крыльце дремал, подперев кулаком покорно опущенную стриженую голову, Вадуд.

Теперь понятно, почему Виктор Андреевич воздержался брать интервью. Понятно, чего не хватает в рукописи. Да, ее надо завершать. И нужна для этого рука не журналиста-зубра Виктора Андреевича, а рука самого Лорса, рука клубного директора.

Бутерброд? Ну что ж — бутерброд! Даже кошка отнеслась к нему критически.

«Не хватает в рукописи одного важного звена… Самого важного. И дело, наверное, совсем не в том, что я плохой газетчик! — думал Лорс. — Дело в том, что я мало сделал в клубе. Да и то, что сделал, рассыпается от первого же толчка».

Он подошел к карусели, там было безлюдно, и лег на жесткую осеннюю траву, чтобы видеть звезды. Ему вспомнилась восточная сказка, которую он так любил в детстве. Любил и… не понимал!

Герой этой сказки плохо знал жизнь. Когда же он после всяких потрясений и бед начал часто задумываться над жизнью, над своим местом в ней, то небо послало ему награду: он однажды лег вот так же, глядя на ночные звезды, пролежал целую ночь, и за эту ночь к нему пришло столько мыслей, сколько другим людям приходит в голову за целых десять лет жизни.

Лорс раньше, в детстве, никак не мог понять, что же это за награда?! Подумаешь, человек смог размышлять о жизни!..

…Лорс пролежал на траве возле карусели не ночь, а всего час. И пришла ему в голову всего-навсего одна мысль, но в ней собралось многое из того, что и раньше шевелилось в голове. И то, что сказал Виктор Андреевич о его рукописи. И то, что говорил Лорсу Али там, на далеких альпийских пастбищах, где сейчас, наверное, бушует первая предзимняя вьюга.

Ступил на тропу — иди по ней до конца; взялся за дело — не оставляй его на полпути; посадил дерево — вырасти его сам! Вот была простая мысль, которая пришла Лорсу в голову при слабом мерцании неярких осенних звезд. Иначе и на любой другой тропе — а их будет много в жизни! — ты не будешь настоящим путником, человеком. И в каждой твоей рукописи всегда будет не хватать какого-то самого важного звена, и никакой Виктор Андреевич не сможет за тебя завершить, дописать…

…Лорс взошел по гранитным ступеням. Радостно встрепенулся, вскочил Вадуд.

Сопровождаемый Володей и Вадудом, Лорс направился по центральному проходу зала к сцене. Впервые Лорс поднялся у всех на глазах на сцену в «натуральном виде», без грима.

— Вы почему мешаете лекции? — сердитым и тонким голосом спросил Водянкин, подняв голову от бумаг и важно опираясь о края трибуны.

«Вот кто, оказывается, умеет держаться, как настоящий директор!» — подивился Лорс и внятно сказал Водянкину:

— Хватит, закругляйтесь. Людям скучно.

— На афише четко написано… — заверещал было Водянкин.

— Афишу рисовал я, — прервал Лорс. — И теперь нарисую другую!

В зале раздались аплодисменты. Водянкин начал неистово колотить ладошкой по кнопке никелированного звонка, требуя тишины и порядка.

Лорс вспомнил суровое приказание Николая Ивановича: «Поаккуратнее!», поэтому он отобрал звонок у Водянкина очень аккуратно. Потом поискал глазами Петю в притихшем зале.

Петя с готовностью вскинул ремень баяна на плечо. Крикнула в зале Клава:

— А ну взялись — скамейки на сцену!

Лорс скомандовал на весь зал:

— Баянист, музыку!

Примечания

1

Так называют себя близкородственные народы — чеченцы и ингуши.

Content

Ахмет Пшемахович Мальсагов
Лорс рисует афишу

Глава I. Билет в никуда

Утиное мясо

Редактор советует знать жизнь

Эля советует заиметь характер

Дядя советует заняться делом

Билет в никуда

Глава II. Только не это, только не это!

Сельские чудаки

Календари «сговорились»

Бутерброд падает маслом вниз

Эдип проводит совещание

Лорс — герой фольклора

Заупокойная месса

Глава III. Если дал слово

Какая нахальная «липа»!

«Пристроился, работяга…»

Мяч в воздухе

Всю ночь в клубе горели лампы…

Где мелькнет радость?

Трое на ринге

Аркадий Цвиг не угадал

Глава IV. С чего же начинать директору?

Хрустальный стакан

Аза предлагает любоваться в трюмо

Самозванец Вадуд

«Вас освежить?»

Опять пульверизатор. В районном масштабе!

Глава V. Первые стычки

Поэзия капремонта

Танец «стариков»

Дописался!

Агитбригада просит добавки!

«А что такое, голубчик, клуб в пьинципе?»

Кресты на фасаде

Глава VI. Глупая птица дятел

Подумать только: человек знает ноты!

Оживление в зале…

«Дворянское собрание»

Телятница Гошта: «А разве вы меня не слышали?»

У матрешки нехитрый секрет…

Акулу выводят на чистую воду

Глупая птица дятел

Глава VII. Друзья и недруги

Новый друг — Али

Двенадцать писем в одном конверте

Сегодня места нумерованные!

Магнитное поле

«Уважь мою колхозную заявку, завклуб!»

Грехопадение моториста Дидига

Зачем бригадиру плясать вприсядку?

Глава VIII. По тропе надо идти до конца

Еще один экс-директор!

В чабанском краю

Запах колхозного чурека

«Видали?! Гусь!»

Опять этот проклятый бутерброд…

Баянист, музыку!

Примечания