Татьяна Романова

В погоне за «Босфором»

Пролог

Константинополь.

Октябрь 1825 года.

Душный вечер уже накрыл древнюю столицу великолепной Порты, в окнах прибрежных домов давно горели огни, а шустрая лодка с двумя парами гребцов, скользившая по лиловым закатным водам Босфора, все еще не достигла своей цели. Сидящий на корме человек в европейском сюртуке и турецкой малиновой феске в нетерпении прищелкнул пальцами. Он не любил опаздывать, а еще больше он не любил путешествия, тем более такие некомфортные, как нынешнее. Его узкое лицо с тонким крючковатым носом и влажными черными глазами могло принадлежать и греку, и уроженцу любой из балканских стран, но красивая густая борода скорее подходила турку.

– Долго еще? – спросил он у старшего из гребцов.

– Нет, господин, вон уже мыс показался. Рыбацкая деревушка – левее, сразу за мысом, а новые дома – правее, – почтительно доложил моряк.

Пассажир кивнул и замолчал. Ему пришлось нанять лодку в предместье, чтобы этот его визит остался втайне. Сегодня он должен был завершить работу самого ценного из своих осведомителей в тайной греческой организации «Филики этерия», и организовать переброску в Одессу нового агента. У османской разведки не хватало шпионов в России, к тому же среди них не было ни одного имперского подданного. Тот же, к кому сейчас направлялся пассажир, имел настоящие российские документы, а это сулило отличнейшие перспективы.

– Куда прикажете, господин? – уточнил старший из гребцов, – к рыбакам?

– К новым домам, и подождете меня с полчаса, а потом отвезете обратно.

Лодка взяла правее и через четверть часа приблизилась к берегу. Узкая полоска гальки вперемежку с крупными валунами окаймляла крутой скалистый подъем. С высоты берега вниз сбегала тропинка, а по воде ей навстречу стремились узкие мостки.

– Здесь причалим, – объяснил пассажиру гребец. – Вы по тропинке подниметесь и увидите новые дома, там всего одна улица.

Пассажир молча кивнул, и как только лодка ткнулась бортом в доски импровизированной пристани, перескочил на мостки.

– Ждите, – распорядился он и сбежал на тропинку.

Также стремительно он поднялся на кручу и огляделся по сторонам. Два ряда похожих друг на друга каменных домов под четырехскатными черепичными крышами лепились к склону горы. Пассажир направился ко второму дому с левой стороны, толкнул незапертую калитку и взошел на крыльцо. Дверь сразу же отворилась, и высокий смуглый толстяк, одетый по-европейски, придержав дверь, отступил вглубь коридора.

– Добрый вечер, а я уже думал, что вы не придете, Муртаза-Ага, – сказал он по-турецки, но с грубым акцентом.

– Вы ошиблись, – не считая нужным оправдываться, ответил гость. – У меня мало времени, давайте перейдем к делу.

– Да-да, конечно, прошу вас, – заторопился иностранец и повел своего визитера в большую полупустую комнату, выходящую окнами на Босфор. – Вы ведь в первый раз у меня дома?

– И в последний, – отрезал Муртаза-Ага. – Я вынужден отказаться от ваших услуг. Этеристы больше не примут вас – ясно же, что они вас вычислили, а раз так, то это только вопрос времени – узнать ваше местонахождение. Мое начальство не хочет, чтобы дом, предназначенный для проживания наших агентов, был рассекречен и к тому же обагрен кровью. Я вынужден предложить вам покинуть его.

– Но как же так?.. – растерялся толстяк, лицо его под жесткой щеткой бараньих кудрей бледнело на глазах. – Куда я пойду? Я столько сделал для нашего дела, а теперь вы гоните меня на ножи заговорщиков?

Казалось, что его страх заполнил всю комнату. Запах пота, особенно мерзкий в духоте перегретого за день воздуха, резанул чуткий нюх гостя, но турок подавил брезгливый позыв и равнодушно процедил:

– Мы оба с вами находимся в безвыходной ситуации: я не обсуждаю приказы своего начальства, а вам некуда идти. Но поскольку я не привык бросать преданных лично мне людей, то взял на себя смелость порекомендовать вашу кандидатуру на роль нашего агента в России. Материально это дело необыкновенно выгодно. Тому, кого берут на такую ответственную службу, сразу дарят один из этих домов и выдают аванс в десять тысяч пиастров.

– Но ведь в России за это – смерть!

– Не попадайтесь, – пожал плечами Муртаза-Ага, – по риску и оплата. Ну, что скажете?

– А мне нужно сразу дать ответ? – заюлил его собеседник. – Дайте хотя бы подумать.

– Некогда! Мой агент должен завтра на рассвете отправиться на задание. Либо я передам все документы вам, либо другому человеку. Так что у вас – ровно пять минут на раздумье, – сообщил турок и отошел к окну.

Он встал так, чтобы его не видели с улицы, с облегчением подставил лицо под легкий ветерок с Босфора, а потом осмотрел берег и спуск к воде. Хотя уже стемнело, он еще различал лодку, ожидавшую его возвращения.

– А документы на дом сразу дадите? – прозвучало за его спиной.

Муртаза-Ага обернулся и с удовольствием отметил, что толстяк полностью деморализован. Получилось именно то, чего он и добивался.

– Купчая со мной. Кстати, вас поэтому и выселяют, что дом отходит нашему новому агенту. Мы ценим храбрых людей.

– Да что же я должен делать?! – взвизгнул толстяк. – Надеюсь, не генералов в Санкт-Петербурге убивать?

– Мы не ставим невыполнимых задач. Нас интересуют только документы, прежде всего те, что касаются портов и крепостей, а также флота и армии, ну и любые сведения из министерства иностранных дел, задевающие интересы Османской империи.

– Ничего себе… – протянул иностранец, – кем же нужно быть, чтобы добраться до этих бумаг?

– Незаметным чиновником, писарем или адъютантом военного начальника – нам все равно, главное, чтобы результат был.

Краски постепенно вернулись на щеки толстяка, но тот все еще не мог принять решение. Наконец он воскликнул:

– А если начнется война?! Вы понимаете, как я рискую?

– В военное время оплата удваивается. Здесь – аванс за первое донесение. Все – в золоте. Берете?

Муртаза-Ага кинул на стол увесистый кожаный кошель. Пухлая рука с короткими пальцами тут же сгребла его.

– Беру, – подтвердил толстяк. – А что мне теперь делать?

– Все указания найдете в этом конверте, – объяснил турок. – Завтра в пять часов утра будьте вон на тех мостках, подойдет лодка и отвезет вас на корабль, идущий в Анапу, а там уже комендант крепости по своим каналам переправит вас в Одессу.

Он положил на стол купчую на дом, паспорт нового шпиона и толстый запечатанный конверт. Увидев, как, не выпуская из рук кошель с деньгами, иностранец ухватил и купчую, Муртаза-Ага явственно хмыкнул. А вот это зря!.. Он вышел из образа строгого, но справедливого начальника. Вновь войдя в роль, турок поспешно добавил:

– Теперь о том, что будем знать только я и вы. Нужно выбрать псевдоним, которым вы станете подписывать свои донесения. Я предлагаю «Босфор». Как вам?

– Красиво…

Муртаза-Ага вгляделся в лицо своего собеседника, растерянность толстяка уже прошла, и тот взирал на начальника с угодливой заинтересованностью. Да, ничего не скажешь! Этот человек – настоящая находка: его патологическая жадность и полное отсутствие принципов открывали для османской разведки увлекательные перспективы. Объяснив своему новому шпиону, каким будет пароль между ним и связным в Одессе, турок простился и поспешил к лодке.

Босфор остался один. Он бросил на стол кошель. Даже золото не радовало – его изводили страх и ненависть. Он ненавидел Муртазу-Агу, греков-этеристов, собственную родню и всю прошлую жизнь. Он ненавидел этот душный город, а еще больше – огромную ледяную империю, Родину, куда ему предстояло вернуться. Страх сжигал нутро, хотелось выть… Как жить дальше? И как все это можно вытерпеть?..

Глава 1

Москва.

Август 1826 г.

Сил нет терпеть! Ну и духотища! Слава Богу, что это бесконечное путешествие заканчивается. За окошком ямской кареты запестрели свежими красками возрожденные после пожара двенадцатого года дома Тверской, пути оставалось всего чуть-чуть. Графиня Надежда Чернышева выглянула в окно, высматривая знакомые светло-бежевые стены и мраморные колонны родного дома, и когда они наконец-то показались из-за длинного фасада дворца Белосельских-Белозерских, обрадовалась.

– Все, еще пара минут – и будем дома, – пообещала она своей вконец измученной двоюродной бабке Марии Григорьевне Румянцевой. – Сейчас сразу мыться и спать!

– Надеюсь, что в доме прохладно, иначе я залезу в пруд и буду сидеть в нем до ночи, – попробовала пошутить старая дама, и тут же поняла, что сказала чистую правду. За восемь дней пути не выдалось ни единого дождичка, пыль на тракте стояла столбом, а беспощадное солнце скрутило в трубки пожухлую листву и до желтизны выдубило травы.

– Возьмите меня с собой, будем сидеть рядом, как две лягушки! – усмехнулась Надин.

– Ладно, возьму, но только если не заставишь меня квакать, – парировала ее бабушка и, выглянув в окно, обрадовалась: – К крыльцу разворачивают. Приехали!

Топот летящих во весь опор лошадей прервал их шутливую перепалку. Истошный крик кучера, следом удар – и обе путешественницы слетели с сидений. Послышался скрежет, как будто что-то тяжелое проволокли вдоль борта кареты, и одно из окон наглухо закрылось. Надин с изумлением увидела черную лакированную стенку чужого экипажа и краешек открытого окошка. За ним кто-то чертыхнулся, потом в узкой щели появился черный глаз и часть лица, явно мужского, поскольку был четко виден щегольской ус. Мужчина, как видно, оценил обстановку и сочувственно спросил:

– Сударыни, вы сможете подняться сами?

Надин ухватилась за сиденье и, подтянувшись, встала, зато ее бабушка лежала на полу, странно вывернув левую ногу. Она молчала, но лицо ее сделалось землисто-серым, а на лбу бисерной дорожкой проступили капли пота.

– Что? Где больно? – испуганно захлопотала Надин.

– Нога, похоже, сломана…

Надин аж подпрыгнула.

– Эй, вы, там! Немедленно откройте дверь, у бабушки повреждена нога! – завопила она, потрясая кулачком перед глазом лихача, так осложнившего им жизнь. – Сию минуту, или я вас в порошок сотру!

– Не орите, вы пугаете почтенную даму, – невежливо заметил незнакомец.

Надин услышала, как хлопнула дверь чужого экипажа, потом под свободным окном их кареты послышались шаги, и высокая фигура заслонила солнечный свет.

– Экипажи сцепились осями, быстро их не растащить, а дверь зажата. Я помогу вам, потом сам залезу внутрь и поднесу к окну вторую даму, а кучера пусть ее примут. Давайте руки, – скомандовал незнакомец, и Надин против своей воли подчинилась.

Железные пальцы сомкнулись на ее запястьях, потом перехватили плечи, и молодая графиня, как пробка из бутылки, вылетела наружу. Теперь она стояла на мостовой, а незнакомец в морском мундире крепко держал ее за талию. Надин, как завороженная, уставилась на него, пытаясь осознать случившееся.

– Ваше сиятельство, вы не пострадали? – окликнули ее.

Она обернулась. Дворецкий Чернышевых, открыв рот, взирал на то, как какой-то мужчина на глазах всей Москвы обнимает хозяйскую дочь. Надин стряхнула с себя руки незнакомца и кинулась к крыльцу.

– Бабушка лежит в карете, у нее повреждена нога, скорее позовите кого-нибудь, ее нужно отнести в дом, – распорядилась она.

Дворецкий метнулся за слугами, а Надин вернулась к экипажу. Голос незнакомца уже звучал внутри, старая графиня отвечала ему, и, что самое интересное, она обращалась к собеседнику на «ты».

Вернулся дворецкий, с ним – четверо слуг. Офицер выглянул из окна и спросил:

– Готовы? Тогда принимайте ее сиятельство.

Он опять исчез внутри кареты, и через мгновенье в окне показались голова и плечи графини Румянцевой. Слуги и дворецкий подхватили старую даму на вытянутые руки и понесли ее к дому. Надин уже собралась последовать за ними, когда услышала:

– Вы меня не помните?

Ну ничего себе, вопросик! Как такого можно забыть? В лице этого моряка эффектно сочетались медальная четкость черт и яркий контраст светлых кудрей с темными, как вишни, глазами. Если бы она хоть раз его увидела, то уж точно не забыла бы. Надин растерянно молчала…

– У Кочубеев, в январе. Вы тогда были вместе с матерью и бабушкой. Я приехал к хозяину дома, а ваша компания – к мадам Загряжской. Мы встретились в вестибюле.

Надин это ни о чем не говорило. Уже несколько месяцев, с тех пор как семейство Чернышевых перебралось в столицу, они бывали в доме Кочубеев чуть ли не ежедневно. На половине тещи хозяина дома действовал их маленький штаб, где обсуждалась любая возможность помочь арестованному по делу о восстании на Сенатской площади единственному сыну Чернышевых – Владимиру. С каждым днем надежды таяли, и, в конце концов, иссякли – все усилия семьи пошли прахом. Понятное дело, что тогда Надин беспокоилась только о брате, и ее меньше всего волновали встреченные в вестибюле офицеры, она даже не запоминала их лиц. Но не объяснять же все это случайному человеку, тем более такому самоуверенному типу. В его лице не было даже намека на раскаяние, хотя именно он оказался виновником бабушкиного несчастья.

Офицер закатил глаза и приставил два пальца к виску, как будто собрался стреляется, и тут же весело расхохотался:

– Какая драма – узнать, что оказался недостойным вашего внимания.

Он еще и издевается! Надин взбесилась.

– Я не запоминаю лица неинтересных мне людей, к тому же вас мне никто не представлял, – высокомерно процедила она, развернулась и направилась домой.

– Меня зовут Дмитрий Ордынцев, – прозвучало за ее спиной, – пожалуйста, запомните хотя бы имя, раз вы не в состоянии запомнить мое незначительное лицо.

Надин пожала плечами и, не удостоив его ответом, захлопнула дверь.

«Вот наглец, еще иронизирует».

Впрочем, все это не имело никакого значения по сравнению с бабушкиной ногой. Старую графиню положили на широком диване в гостиной, бледность по-прежнему покрывала ее лицо.

– Сильно болит? – кинулась к ней Надин.

– Ты знаешь, да вроде легче! Я могу шевелить пальцами – наверное, это не перелом, скорее, растяжение или ушиб.

– Слава Богу! Я так испугалась, – просияла Надин и с нежностью поцеловала руку старой графини. – Надо же, в самом конце пути попасть в такой переплет!

– Ну, ничего, князь Дмитрий справился с нами обеими, вытащил.

– Так вы его знаете?

– Давно… Я дружила с его бабкой и отца его хорошо помню, тонкий был человек – все с искусством носился. Сын – не в него: в моряки подался.

Мария Григорьевна смолкла и устало прикрыла глаза. В дверях раздались стремительные шаги, Надин обернулась и увидела свою мать, а за ее плечом – испуганное личико младшей сестры Любочки.

– Что с ногой?! – кинулась к тетке Софья Алексеевна и бросила укоризненный взгляд на дочь. – Как такое могло случиться?

– Никто не виноват, Сонюшка, – поспешила объяснить старая графиня, – наша карета поворачивала к крыльцу, когда на нее налетел экипаж князя Ордынцева. Это я с испугу решила, что нога сломана, а теперь думаю, что просто ушиблена.

– За доктором уже послали, скоро все узнаем, – пообещала ей племянница и села на краешек дивана, – а пока придется вам здесь полежать.

Софья Алексеевна выжидающе посмотрела на тетку и перевела взгляд на дочь. Еще мгновение – и она спросит о причине их внезапного появления в Москве. Она еще не знала главного. Надин вздохнула и, взяв тяжкое бремя объяснения на себя, сообщила:

– Бобу вынесли приговор. Ему присудили три года каторги.

Глаза матери наполнились слезами. Ставшие неправдоподобно большими на истаявшем лице, они мгновенно переполнились влагой, и капли заскользили по щекам. На это было просто невозможно смотреть. Мать не всхлипывала, не рыдала, она молчала, но слезы по ее щекам текли непрерывным потоком.

– Мамочка, не нужно!.. Боб – молодой и сильный, он все перенесет и снова будет с нами, – кинулась к ней Надин.

– Да, конечно, Боб справится со всеми невзгодами, – вторила ей младшая сестра, – мы можем все вместе поехать к нему.

Слова Любочки как будто отрезвила графиню, она вытерла слезы.

– Этого я не допущу. Я позволила сыну исковеркать свою судьбу, но костьми лягу, чтобы хоть вы не наломали дров из-за каких-то дурацких иллюзий. Вы останетесь здесь – среди людей нашего круга. Слава Богу, Вера уже нашла свое счастье: князь Платон – прекрасный человек и любит вашу сестру. Теперь дело за Надин, а потом и ты подрастешь. Вы должны быть здоровы и счастливы, а к Бобу я поеду одна.

Софья Алексеевна строго поглядела на дочерей, но никто и не собирался с ней спорить, а уж Надин тем более. О чем спорить, если насчет замужества мать права? Еще полгода назад, когда выяснилось, что сестры Чернышевы оказались бесприданницами, Надин пообещала себе сделать самую блестящую партию, только вот найти идеального жениха пока не смогла. У всех претендентов чего-то да не хватало: знатные были не слишком состоятельны, а богатеи не могли похвастаться древностью рода. Надин никогда не соглашалась на вторые роли, не собиралась она делать этого и теперь. Так что свой поиск она продолжала, хотя дома предпочитала об этом помалкивать.

Приехал доктор. К счастью, оказалось, что нога у старой графини всего лишь ушиблена, никаких шин и перевязок не потребовалось. Врач позволил Марии Григорьевне самой подняться на второй этаж и дойти до спальни.

– Полежите денек, и все забудется, – пообещал он.

У Надин отлегло от сердца. Ей стало совестно, что она не уберегла бабушку, но что она могла сделать, когда этот варвар носился по Москве, не разбирая дороги? Теперь, когда все обошлось, она с облегчением возложила всю вину за несчастный случай на нахала Ордынцева и с чистой совестью занялась собой. Ванна, прохладные простыни в собственной спальне – что может быть лучше? Сон не заставил себя ждать, и, уплывая в дремоту, Надин вспомнила черные вишни глаз под светлыми кудрями и свою отповедь.

«Получил по носу? Так тебе и надо», – мстительно подумала она и уснула.

Поспать бы, да как? Жара – сил нет! Измочаленные лошади еле плелись по раскаленным улицам Москвы, и Босфор давно пожалел, что не сменил их на въезде в город. Глупость, конечно, – решил сэкономить деньги и время, чтобы завтра не плутать по улицам, а сразу же выехать на столичный тракт. Его ноги в модных сапогах разбухли, спина под светлым сюртуком сделалась абсолютно мокрой, а муслиновый галстук казался ему теперь отвратительной липкой удавкой, и хотя оба окна в карете он опустил, духота так и не уменьшилась.

«Может, заселиться прямо сейчас в какую-нибудь гостиницу или трактир?» – Босфор выглянул в окно, пытаясь понять, где он находится. Ба!.. Да это – Тверская!..

На другой стороне улицы блистал белоснежной лепниной трехэтажный особняк. В стеклах его высоких окон алыми всполохами преломлялись лучи закатного солнца, длинный ряд мраморных колонн отливал розовым. Надо же, ну просто картинка! Впрочем, Босфор мало ценил московские красоты, зато его очень заинтересовало случившееся перед домом происшествие. Два экипажа сцепились осями. У свободного окна одной из карет топтался высокий офицер, как видно, из моряков. Потом он изловчился и вытащил из экипажа женщину. Офицер поставил ее на ноги, но при этом почему-то не спешил отпускать.

«Понятно, раскатал губу, спаситель, – насмешливо оценил ситуацию Босфор, – пара нужных слов, и дело – в шляпе».

Но его предположение не оправдалось. Дама резко отшатнулась и кинулась прочь от моряка. Эко диво, она, оказывается, строила из себя праведницу! Босфора даже заинтриговало, кто это высоконравственная особа, но та стояла спиной, и он не видел ее лица. Спасителя, насколько он мог рассмотреть, Босфор не знал, поэтому облом, приключившийся с бедолагой, не доставил того удовольствия, какой могла бы принести неудача знакомого. Карета уже миновала место столкновения экипажей, и Босфор вернулся мыслями к собственным проблемам. Вылезать у ближайшей гостиницы или нет? Наверное, все-таки не стоит этого делать, ведь его шеф и так уже, поди, рвет и мечет из-за длительного отсутствия своего помощника. Как знать, может, еще один день отсутствия на службе решит его судьбу, и раздраженный начальник выкинет своего нерадивого подчиненного на улицу. Этого никак нельзя было допустить, ведь тогда рухнет не только блестящая карьера, замаячившая вдруг перед Босфором, но иссякнет и золотой дождь турецких пиастров.

«Дотерплю как-нибудь, – решил он, – береженого – Бог бережет».

Он снял сюртук, стянул с шеи мокрую удавку галстука и, вытянув ноги, устроился поудобнее. Самое позднее, через пять дней он должен вернуться в Санкт-Петербург. Время поджимает, пожалуй, и ночевать после Москвы не стоит. Ладно, утро вечера мудренее, утром он все и решит.

Утром Надин нашла бабушку в столовой. Советы врача старая графиня, как видно, пропустила мимо ушей.

– А вы уверены, что вам уже можно ходить? Доктор сказал, что сегодня еще нужно лежать, – на всякий случай напомнила Надин.

Мария Григорьевна скептически хмыкнула и огрызнулась:

– У меня не так много дней осталось, чтобы проводить их в постели. Да и тебя вывозить нужно…

Надин сочла за благо попридержать язык: на сегодняшнее утро у нее имелись очень важные планы, и чем меньше внимания она привлечет к своей персоне за завтраком – тем лучше.

Это была ее личная тайна. Родные знали лишь то, что лежало на поверхности: незадолго до своего ареста Владимир Чернышев отдал процентщику Барусю в рост двести тысяч золотом, а теперь его дело продолжила средняя сестра. Это тоже, конечно, было справедливо, но на самом деле Надин вела собственную игру. Да еще какую! Сегодняшний день обещал стать для нее решающим. А ведь все началось с того, что, забирая у ростовщика проценты за полугодие, она отважилась спросить:

– Иосиф Игнатьевич, ведь бывают же случаи, когда долги в срок не гасят и залог отходит вам?

Барусь признался:

– Редко, но бывают. Должник может умереть, а наследники не захотят выкупать залог, или тот не столь ценен, деньги нужнее. Бывает, игроки все спустят и вовремя не расплатятся.

– Вы что тогда с залогом делаете?

– Выставляю на аукцион, кто больше даст. В «Сенатских ведомостях» объявление печатаю и продаю. Зачем мне залоги собирать, какой от них прок?

– А разве вы обязаны аукцион устраивать? – уточнила Надин. – Если у вас уже есть покупатель, который хочет за остаточную стоимость от непогашенного займа залог выкупить, вы же имеете право это сделать?

– Формально к этому препятствий нет, только для нашего с вами дела какой резон за минимальную цену залоги отдавать и доходы уменьшать? – удивился Барусь. – Мы ведь проценты зарабатываем.

Он не понимал! Надин казалось, что это так просто – лежит на поверхности, но ее партнер так и смотрел на нее с недоумением, и ей пришлось объяснять:

– Я о том толкую, что если должник проценты исправно выплачивал и долг гасил, только под конец не смог этого больше делать, залог ведь отходит к вам целиком, и вы можете пойти навстречу своему партнеру, продав интересный ему объект за цену, равную непогашенному остатку.

– И что же за залоги вас интересуют? – наконец-то догадался Барусь, – имения, крестьяне?

– Мне интересны дома. Бывают у вас такие?

– Есть, конечно. В Москве один как раз под невозвращенный заем подпадает, выплаты уже на четыре месяца просрочены. Должник слезно умолял меня продлить срок еще на месяц, все отыграться надеется, да бесполезно это: он все спустил, неоткуда ему денег взять.

– Что за дом? – стараясь скрыть возбуждение, поинтересовалась Надин.

– Трехэтажный особняк на Неглинной. Первый этаж – парадный, второй – жилой, а на третьем устроены комнаты для прислуги и детские.

Надин сама видела, как такие дома переделывают в доходные. Это оказалось совсем несложно, и она уточнила:

– Много там денег требуется? Сколько не погашено?

– Ну, ваше сиятельство, угадали, – развел руками Барусь. – Там действительно три четверти займа выплатили – за две тысячи дом получить можно. Так что, возьмете?

– Я посмотрю его и решу, буду покупать или нет, а вы мне из основного капитала вернете ровно столько, сколько нужно внести за дом и потратить на ремонт.

Барусь пообещал ей полное содействие, и как раз сегодня Надин собиралась осмотреть свою будущую покупку. Трудность оказались лишь в том, как улизнуть из дома. Пока она это еще не придумала…

От любящего взгляда Софьи Алексеевны не ускользнула озабоченность, написанная на лице дочки, но графиня отнесла ее на счет беспокойства о бабушке.

«Славная моя девочка, – умилилась она, – такая красавица, и сердце золотое, дай ей бог счастья, как дал Верочке».

Нежданное замужество старшей дочери оказалось подарком небес. Князь Платон Горчаков был благороден, знатен и богат. Его младшего брата, так же, как Владимира, арестовали по делу о декабрьском восстании, и зять всем сердцем разделял беды семьи Чернышевых. Он сразу же предложил свою помощь, став опекуном двух младших сестер своей жены, а теперь помогал вернуть их приданое, конфискованное вместе с имуществом арестованного брата. Но самым главным было то, что этот сильный и красивый человек искренне любил Веру. Теперь бы еще хорошего мужа для Надин!.. Ох, жаль время уходит: вывозить ее нужно…Но как?.. Да хоть к Волконским сегодня отправить…

Как будто подслушав мысли матери, Надин поинтересовалась:

– Княгиня Зизи дома? Вы у нее бываете?

Зинаида Волконская – старшая дочь хозяина соседнего дворца, признанная поэтесса и певица – считалась образцом стиля, и вся Москва почитала за честь получить приглашение в ее знаменитый салон.

– Зизи здесь, но мы нигде не бываем, – с грустью призналась Софья Алексеевна. – Хочешь, загляни к ней сама, сообщи, что вы с тетей приехали.

Вот он – шанс! Мгновенно сообразив, что делать, Надин очаровательно улыбнулась и поинтересовалась:

– Можно мне повидаться с соседями, а потом съездить на Кузнецкий мост за новыми перчатками? Я в спешке забыла положить свои в сундук, и у меня теперь нет ни одной пары.

– По магазинам – это без меня, – пробурчала старая графиня, – пригласи сестру, и пусть горничная с вами поедет.

– Стешу возьмите, – согласилась с теткой Софья Алексеевна и, заметив в дверях столовой младшую дочку, ласково спросила: – Проснулась, милая? Надин собралась на Кузнецкий мост. Хочешь с ней?

– Через час лорд Джон приедет, – напомнила Любочка.

Надин, прекрасно помнившая о визите знаменитого оперного баритона, обучавшего ее сестру вокалу, наоборот, принялась настаивать:

– Да пропусти хоть один разок! Можем пригласить Джона с собой. Пусть прогуляется по магазинам.

– Что ты говоришь?! – перепугалась Любочка. – Лорд Джон – великий артист, он уделяет свое драгоценное время, занимаясь со мной, а ты хочешь, чтобы он ходил с тобой по лавкам?

В голосе сестры прозвучал такой неподдельный ужас, что Надин опустила глаза, боясь разоблачения. Пока все шло, как по нотам, – она побеждала в этой маленькой домашней интриге:

– Ну, право, дорогая! – попеняла ей мать. – Лорд Джон и так делает нам одолжение, занимаясь с Лив, а ты хочешь, чтобы он носил за тобой свертки с покупками.

С величием оскорбленной королевы Надин уступила:

– Да, пожалуйста! Пару перчаток я и сама донесу.

Как удачно все складывалось! От Кузнецкого моста до нужного ей дома на Неглинной было рукой подать. Надин отправилась собираться. Ее горничная как раз развешивала в гардеробной отглаженные после дороги платья.

– Стеша, давай сюда синее шелковое, – распорядилась молодая графиня. – Будешь при мне. Сначала зайдем к соседям, а потом поедем на Кузнецкий мост.

– Как прикажете, – с готовностью отозвалась горничная и сняла с вешалки платье из светло-синего шелка.

Надин прекрасно знала, что именно в этом наряде ее талия кажется совсем воздушной, а глаза становятся особенно яркими. Если покорять Москву, так во всеоружии! Она покрутилась перед зеркалом – серебряное стекло отразило очаровательную высокую брюнетку. Чуть поразмыслив, она надела золотистую соломенную шляпку с маленькими полями. Секрет был в том, что на тулье красовались шелковые васильки, перевитые ярко-синими лентами. Сапфировые серьги – подарок матери на последний день рождения – стали завершающим штрихом в ее безупречном ангельском облике.

– Счастливой охоты, – пожелала Надин своему отражению и улыбнулась.

Стеша взяла большую кашемировую шаль и спросила:

– Что теперь, барышня?

– Навестим княгиню Волконскую. Я только поздороваюсь, а потом уедем.

Надин отправилась к соседям. Оставив горничную в вестибюле, она прошла в гостиную.

– Ее сиятельство, графиня Чернышева, – провозгласил слуга, открывая перед ней дверь.

Надин шагнула в комнату, где кроме княгини Зинаиды – красивой большеглазой брюнетки слегка за тридцать – сидел молодой офицер-кавалергард. Оба поднялись навстречу гостье.

– Доброе утро, дорогая, – обрадовалась хозяйка дома. Она расцеловала Надин и с улыбкой кивнула на кавалергарда: – Позволь представить тебе моего друга графа Дмитрия Николаевича Шереметева. Или вы уже знакомы?

– Я не имел этой чести, – явно смущаясь, откликнулся офицер. Он был еще очень молод, старше восемнадцатилетней Надин, но года на два, не более, по меркам света – совсем мальчик. Однако в столице ходило немало разговоров об этом молодом человеке – единственном сыне крепостной актрисы и самого знаменитого мецената России, и вот теперь самый богатый жених страны стоял напротив Надин и взирал на нее с нескрываемым восхищением.

«Это – рука судьбы! Вот вопрос и решен», – поняла она.

Надин тепло улыбнулась кавалергарду и сказала:

– Очень приятно, граф. Мы действительно не встречались, иначе я бы запомнила.

Глава 2

Господи боже мой, да разве можно все это запомнить?! Дмитрий Ордынцев отшвырнул отчет управляющего ярославским имением и спросил себя, как же у матери получалось держать в голове все эти цифры. Впрочем, других дел в Москве, кроме проверки дурацких отчетов, у него, к величайшему сожалению, до сих пор не было. А чем еще, если не рутинным сложением цифр, можно притушить свое постоянное, замешанное на сомнениях нетерпение, Дмитрий не знал.

Что пошло не так, почему помощник до сих пор не объявился? Этот вопрос возникал всякий раз, как только Ордынцев ослаблял свою вынужденную сосредоточенность на отчетах. Дело, порученное ему адмиралом Грейгом, находилось в том же состоянии, что и месяц назад. Как ни крути, но вывод напрашивался неутешительный – несмотря на все свое рвение, он так не смог справиться с заданием.

Адмирал Грейг был его командиром, а еще – лучшим из лучших, образцом моряка, эталоном, до которого мечтал дорасти и сам Дмитрий. С того давнего дня, когда, впервые приехав в Крым, юный князь Ордынцев увидел бескрайнюю голубую гладь, переходящую где-то далеко в такое же бесконечное небо, он твердо знал, что станет только моряком. С тех пор он шаг за шагом шел к своей мечте: Морской кадетский корпус, служба в Кронштадте, два года волонтером в Королевском флоте Великобритании, и, наконец, назначение в Севастополь. Этот молодой город стал его домом, командующий Черноморским флотом адмирал Грейг – его учителем, а на фрегате «Олимп», построенном на севастопольских верфях по его собственным чертежам, Дмитрий был капитаном.

До сих пор Ордынцев мог смело сказать, что он ни разу не подвел своего командира. Адмирал доверял ему самые деликатные дела. После получения известия о смерти в Таганроге императора Александра, он отправил в столицу именно Ордынцева. Время было смутное, адмирал тогда даже письмо не решился написать своему другу графу Кочубею, все передал на словах. Это стало проявлением высшего доверия к молодому капитану, но в этот раз все у Дмитрия сыпалось из рук. А ведь вначале ничто даже не предвещало такого поворота событий. Ордынцев вновь вспомнил то жаркое крымское утро, когда случился их секретный разговор с адмиралом. Грейг вызвал его, протянул маленький, исписанный четким почерком листок и предложил:

– Почитайте это донесение от моего агента в Анапе. Я перевел его для вас.

Дмитрий взял записку. Текст был коротким, всего несколько строк:

«Отсюда в Одессу проследовал новый агент. Он встречался только с комендантом и уехал в сопровождении одного охранника. Увидеть агента не удалось. Скорее всего, он должен появиться в известном вам доме».

Ожидая разъяснений, Дмитрий поднял глаза на командира, и адмирал сказал:

– Мой человек еще ни разу не ошибся. С его помощью полгода назад нам удалось расшифровать турецкого агента-связника в Одессе. Это – богатый греческий купец, у него здесь есть лавка и гостиница на Итальянской улице. Мы не стали его арестовывать, но теперь внимательно следим за всеми его визитерами. В гостинице, сменяя друг друга, проживают наши моряки, а приказчик из его лавки работает на нас. Но именно это донесение, как видно, пришло с опозданием, и обозначенный в нем человек либо не появился у нашего грека, либо уехал до того, как мы смогли его вычислить. Мы ждали много месяцев, но наши люди так и не выявили ничего интересного, но позавчера они проследили до порта за личным слугой грека. При негласном обыске в зафрахтованной им каюте мы обнаружили подробный отчет о севастопольских верфях, заложенных и готовых к спуску кораблях и о численности их экипажей.

– Да как же так? – поразился Дмитрий.

– Эти данные можно получить здесь на месте, в столичном Адмиралтействе или в канцелярии новороссийского генерал-губернатора. Я проверил – все наши экземпляры этих документов находятся под замком в архиве моего кабинета. То, что мы перехватили, – это даже не копии, а подлинники, отправленные в столицу или Одессу, ведь я узнал руку моих писарей. Вот это, Дмитрий Николаевич, и станет вашим новым заданием. Я хочу, чтобы вы нашли шпиона.

– Слушаюсь, – ответил Ордынцев и уточнил: – С кем я буду взаимодействовать?

– В порту Одессы стоит шхуна «Святой Николай», там базируется наша команда. Командир корабля – капитан Филиппов. Зовут его Александр Данилович. Он введет вас в курс дела. Принимайте командование операцией. Нужно будет выехать в столицу – выезжайте. Рапорты будете отправлять лично мне. Я не стал бы снимать вас с корабля по менее важному поводу, но сейчас у нас нет выбора. Шлюп ждет вас в порту, отправляйтесь и приступайте к делу, дай вам бог удачи.

На обычно замкнутом лице Грейга проступило волнение, и Дмитрий понял, насколько его командир озабочен. Ордынцев не стал давать адмиралу никаких обещаний, это было бы лишним, даже фальшивым. Он простился и, даже не взяв вещи, поскольку в Одессе собирался жить в собственном доме, отправился на причал. Капитан ждал только его, и шлюп сразу же вышел в море. Стоя на корме, Ордынцев мысленно простился с бухтой Севастополя, и вдруг подумал, что теперь, после смерти отца и отъезда матери, только здесь и живут люди, которым есть до него дело.

Он нежно любил отца – тонкого, образованнейшего человека, знатока искусства, а вот мать он просто боготворил, в этом чувстве смешивались нежность и восхищение: Татьяна Максимовна была на редкость хороша собой и при этом необыкновенно умна, а уж ее знаменитая деловая хватка давно обросла легендами. Единственной наследнице заводчиков Лужениных еще десять лет назад принадлежала половина Южного Урала, и хотя в дальнейшем ее оружейные заводы за баснословные деньги выкупила казна, княгиня очень жалела, что больше не занимается ни железом, ни оружием.

Родители всегда казались сыну дружной парой, и когда отец скоропостижно скончался, подхватив на раскопках крымского Херсонеса ту самую гнилую лихорадку, что в ноябре двадцать пятого года забрала жизнь императора Александра, мать так и не смогла с этим смириться. Она попробовала забыться в делах, но это у нее не получилось, начала ездить по монастырям и церквям, одаривая их все без разбора, но и это не помогло. Как ни странно, облегчение своим душевным мукам княгиня нашла в католической общине столицы. Дмитрий, не вдаваясь в религиозные тонкости, тогда обрадовался, что мать хоть чуть-чуть приободрилась.

Но за все в жизни нужно платить: Татьяна Максимовна, со свойственной ей решимостью все доводить до логического конца, приняла твердое решение официально перейти в католичество. Двором это не только порицалось, но и преследовалось. Прослышав от новых единоверцев, что у государя вовсю обсуждается идея о лишении новоиспеченных католиков их имущества в Российской империи, княгиня Ордынцева на всякий случай подарила все свои огромные богатства сыну. Добавленное к отцовскому наследству состояние матери сделало Дмитрия одним из самых богатых людей страны, но и сильно осложнило его жизнь. Ведь сама Татьяна Максимовна отбыла в сердце католицизма – Рим, и уже не собиралась возвращаться домой, а ее сыну теперь приходилось выкраивать время для контроля за семейными поместьями.

Стоя на палубе идущего в Одессу корабля, Дмитрий прикинул, что уже, наверное, запустил ситуацию, и пообещал себе быстренько разобраться с этой шпионской историей и взять отпуск. Вопросов по имениям накопилось предостаточно, и хотя подобные обещания он давал себе уже не в первый раз, но на душе стало легче, и он попытался сосредоточиться на задании. Где же искать шпиона? В окружении графа Воронцова или в Адмиралтействе? Впрочем, в любом случае нужно начинать с Одессы.

На закате дня шлюп пришвартовался в пестром, многоязычном одесском порту. Не прошло и получаса, как Ордынцев поднялся на палубу неприметной торговой шхуны «Святой Николай» и попросил о встрече с ее капитаном. Филиппов – с виду обычный плутоватый хозяин торгового судна – прочитал письмо адмирала и, поняв, с кем имеет дело, сразу подтянулся, став собранным и жестким.

– Добро пожаловать! Я рад, что вы возглавите операцию, – признался он. – Может, у нас взгляд замылился, или я что-то недопонимаю. Нам явно нужен свежий подход к делу.

– Вы расскажите мне, пожалуйста, об этом греке, – попросил Ордынцев.

Лицо его собеседника стало сосредоточенным, как у школьника, вспоминающего урок. Может, это сравнение не слишком подходило морскому волку, но рассказ его оказался четким и подробным:

– Зовут его Аристотель Сефиридис. Он приехал сюда лет десять назад из Константинополя, похоже, что с большими деньгами. По крайней мере, он сразу купил гостиницу и лавку на Итальянской улице. Мы наблюдаем за Сефиридисом более полугода, всех подозрительных людей, имеющих с ним встречи, мы отслеживаем и негласно обыскиваем их жилище и вещи. До сих пор ничего криминального не находили, я уже хотел написать адмиралу рапорт, что пора сворачивать операцию, как случилась эта позавчерашняя находка. Корабль, на котором собирался плыть слуга Сефиридиса, зафрахтовали до Анапы. Мы команду арестовали, а судно вывели из гавани, чтобы агент ни о чем не догадался, а потом пустили слух о кораблекрушении. Естественно, что на самом деле судно ушло в Севастополь, с ним и арестованный слуга, но тот знает лишь адрес анапского связника. Удачей считаю то, что пока мы себя не рассекретили, но как выйти через Сефиридиса на шпиона, я абсолютно не представляю.

– А с кем встречался этот грек в дни, предшествующие отъезду своего слуги? – уточнил Дмитрий.

– Он же купец – у него множество встреч, – расстроено заметил Филиппов. – У нас все записано по минутам за каждый день. Вот списки за последний месяц, смотрите сами.

Он достал из привинченного к стене железного ящика толстенькую папку. В ней лежала похожая на увесистый кирпич стопка аккуратно исписанных листов. Филиппов протянул папку собеседнику и предложил:

– Занимайте мою каюту, а я пойду спать к помощнику.

– Спасибо, но у меня здесь – собственный дом на Софиевской улице, я буду жить там. Приглашаю и вас погостить у меня, можете взять всех, кого считаете нужным. Дом большой, места хватит.

– Вы боитесь, что я не позволю вам забрать с собой отчеты? – догадался Филиппов. – В этом вы правы, эти бумаги находятся там же, где я.

– В любом случае – приглашение остается в силе, – усмехнулся Дмитрий. Ничего не скажешь, новый знакомый и впрямь соображал быстро.

Филиппов не стал раздумывать: он захлопнул свою драгоценную папку и объявил:

– Хорошо, я поеду с вами, но больше никого не возьму. Утром буду возвращаться на корабль: не станем менять устоявшихся отношений в группе. Кстати, давайте уж по-флотски – без отчеств.

– Согласен, – кивнул Дмитрий.

Князь подождал, пока его новый напарник в очередной раз сменит облик, преобразившись в молодого франта, и уже через полчаса они прибыли в на Софиевскую улицу.

Хоть их и не ждали, но ванны им приготовили, а там и ужин подоспел. Филиппов отправился отсыпаться, а Дмитрий взял отчеты и попытался их проанализировать. Через пару часов он понял, что это практически невозможно: встреч у грека оказалось так много, что выявить в них какую-то закономерность Ордынцев не смог.

«Нет, так дело не пойдет. Нужно задать хоть какие-то точки по времени, отсечь лишнее, – решил Дмитрий. Он попробовал рассуждать: – Слугу арестовали вчера. Если донесение привезли из столицы или передали агенту в Одессе, то Сефиридису опасно хранить такие бумаги дома, грек должен был от них избавиться, но поездку слуги следовало подготовить, на это могла уйти пара дней. Значит, нужно смотреть встречи купца максимум за неделю до ареста его слуги, а еще точнее, дня за три-четыре».

Решив проверить свою идею, Ордынцев отобрал листки с нужными датами и начал проверять перечисленные там имена. Но ничего, выбивавшегося из рамок обычного, в списках не оказалось, там по-прежнему мелькали имена одесских купцов, постояльцев гостиницы, крестьян из окрестных деревень. Пожалуй, все встречи Сефиридиса с жителями Одессы, не имевшими доступа в окружение генерал-губернатора, можно было и отбросить. Лучше сосредоточиться на тех, кто сам входил в высшее общество или имел там знакомства, ну и на постояльцах гостиницы, если считать, что сведения переправлены сюда из столичного Адмиралтейства. Это выглядело уже разумнее: постояльцы находились под постоянным присмотром, ведь в гостинице уже полгода проживали люди из команды Филиппова. Решив, что утром он уточнит у нового товарища фамилии его людей и тогда список сомнительных персон совсем сократится, Дмитрий собрался спать. Погасив свечи, он распахнул окна в благоуханную южную ночь и, глянув через сад на темные окна соседнего дворца, пожелал себе только одного – чтобы все осталось по-прежнему, и молодая хозяйка этого дома не вздумала бы утром появиться в Одессе.

Глава 3

Утро в Одессе! Вот уж что всегда бывает ранним и шумным. Солнце еще только показало свой алый краешек над гладью моря, а резкие крики возниц и шум экипажей за открытыми настежь окнами беспардонно нарушили сон Ордынцева. Он открыл глаза и прислушался. Шум становился все сильнее, казалось, что колеса стучат по брусчатке прямо под его окном, но это было невозможно – ведь его дом отделял от улицы розарий. Дмитрий шагнул к окну и отогнул занавеску. Шум доносился со двора соседней усадьбы: у крыльца стояла запряженная гнедой парой лаковая коляска, а в широко распахнутые ворота одна за другой въезжали нагруженные сундуками подводы. Ордынцев мысленно чертыхнулся.

«Не повезло, – констатировал он, – Ольга как будто меня чует: стоит покинуть гарнизон, как она сразу же оказывается рядом».

Ольгу Потоцкую он знал с тех самых пор, когда впервые вместе с матерью приехал в свой крымский Кореиз. Потоцкие оказались владельцами соседнего имения Мисхор, и хотя мать этого знатного семейства княгиня Софья Константиновна, имевшая в свете сомнительную славу и прозвище Прекрасной гречанки, не нравилась Татьяне Ордынцевой, та все же позволила сыну сойтись покороче с этим гордым и баснословно богатым семейством. Успокаивая себя тем, что выбирать все равно не из кого, Татьяна Максимовна принимала соседей у себя, иногда ездила к ним и часто отпускала в Мисхор Дмитрия – повидаться с юными друзьями.

Там четырнадцатилетнего князя Ордынцева ждали две совсем юные красавицы. Одиннадцатилетняя София гордым нравом и преданностью Польше сильно напоминала своего отца – крупнейшего польского магната, а десятилетняя Ольга сокрушительным обаянием и полным пренебрежением к правилам поведения пошла в мать.

В то первое лето подросток так и не сумел выбрать, какая же из сестер лучше, ему нравились обе, не смог он разобраться в своих чувствах и семь лет спустя, когда вернулся со службы на английском флоте и впервые за многие годы появился в Крыму.

Тогда мать дала ему короткий совет:

– Не питай иллюзий относительно княжон Потоцких: ни одна из них не принесет своему мужу счастья.

– Почему, мама? – удивился Дмитрий.

– София слишком горда и будет плохой женой, а Ольга любит лишь саму себя, но крутить мужчинами уже умеет, попомни мое слово – через несколько лет она затмит свою мать по количеству и скандальности любовных приключений.

Дмитрий услышал совет, но противиться очарованию роскошных черноглазых красоток не смог. Он так бы и метался, не зная кого выбрать, если бы сестры не решили все сами: Старшая вышла замуж за героя войны генерала Киселева, а Дмитрий, как спелое яблоко, упал в цепкие руки младшей.

Ольга не рассматривала князя Ордынцева в качестве претендента на свою руку – слишком мала была разница в их возрасте, да и вся карьера у Дмитрия была еще впереди, а младшая Потоцкая, при всем своем очаровании, замечала лишь тех, кого считала «важными». Дело было в другом: он просто ей нравился. Ольга даже пошла на конфликт с матерью, захотевшей отказать Ордынцеву от дома, когда тот зачастил в Одессу.

Постаревшая Прекрасная гречанка не смогла противостоять своей сильной молодой дочке. Видно, силы были на исходе или уже давала себя знать болезнь, что через пару лет свела ее в могилу, только княгиня оставила все как есть, и молодежь наслаждалась полным очарования и флирта летом. Они даже не стали выяснять отношений, когда осенью мать увезла Ольгу за границу, так и не выбрав ей достойного жениха. Занятый службой Дмитрий быстро утешился и не вспоминал о подружке, пока через пару лет не получил от матери письмо с сообщением, что та приобрела у Ольги полученный ею в наследство дом в Одессе. Дворец Потоцких на улице, названный в честь покойной Прекрасной гречанки, отошел старшей из дочерей, и сестры решили, что будут жить вместе, а соседний дом продадут.

«Митя, – писала Татьяна Максимовна, – ты стал взрослым, но, помня твои детские увлечения, прошу, когда будешь останавливаться в нашем новом доме в Одессе, не попадись на старую наживку. Ольга, похоже, уже перещеголяла свою мать, поскольку при дворе вовсю обсуждают ее отношения с собственным зятем. Все очень жалеют бедную Софию и корят генерала за связь со свояченицей, доверенной покойной тещей его попечению».

Почему-то Дмитрий сразу уверовал в эту историю, Ольга просто не могла отказать себе ни в одной прихоти, да и генерала Киселева князь понимал – ведь он сам долго метался между сестрами, не в силах выбрать. Поэтому Дмитрий не удивился, когда до него дошли слухи о том, что новороссийский генерал-губернатор граф Воронцов и его супруга лично подыскали жениха для младшей Потоцкой, дабы сохранить мир в одной из знатнейших семей Одессы. Ольга стала княгиней Нарышкиной и родственницей Воронцовых, и теперь была признанной звездой пестрого общества, кочевавшего между Одессой и поместьями на южном берегу Крыма. Капитана Ордынцева новоявленная княгиня окончательно завоевала именно в Мисхоре. Это имение отошло ей по завещанию матери, и когда Дмитрий приехал в свой Кореиз, он с удивлением обнаружил, что много лет пустовавшее соседнее поместье вновь стало обитаемым. Решив утром пройтись, он неожиданно узрел кавалькаду, катящую вдоль моря. Князь узнал многих из своих сослуживцев, были там и его приятели по Одессе.

– Дмитрий, откуда? Ты здесь живешь? – засыпали его вопросами.

Он объяснил, что ближайшее имение принадлежит его матери, а сам он сюда иногда наведывается из Севастополя, чтобы отдохнуть от службы.

– Князь, присоединяйтесь к нам, мы все будем очень рады, – услышал он знакомый низкий голос и поднял глаза.

Абсолютно неотразимая Ольга призывно улыбнулась ему из-под кружевного зонтика. Теперь она стала раскованной и опасной, грешные страсти полыхали в ее черных глазищах, она вела светский разговор, а ее взгляд сулил райское блаженство. Как он мог устоять? Через несколько часов Дмитрий попал в постель молодой княгини, и эта ночь одарила его такими радостями, что он уже не смог от них отказаться.

Море спасло его. Ордынцев ушел со своим «Олимпом» в рейд вдоль турецких берегов Кавказа. Это хорошо его встряхнуло, с тех пор он старался лишний раз не появляться в Одессе, а в Кореиз приезжал без огласки, боясь вновь потерять волю в постели своей прежней подруги. До Севастополя дошли слухи о том, что Ольга начала обхаживать генерал-губернатора, как видно, ей вновь не давал покоя «важный» мужчина, принадлежавший другой женщине. Ордынцев порадовался, что не попал в скандальную историю. Вчера он так надеялся, что княгини Нарышкина не появится в Одессе, но, похоже, ошибся. Высокую фигуру с великолепными покатыми плечами нельзя было спутать ни с чьей другой – Ольга, собственной персоной, стояла на крыльце дворца Потоцких, громко командуя прислугой.

«Дело – дрянь, – оценил Дмитрий, – Филиппову нельзя здесь оставаться, а мне не следует привлекать внимание к шхуне».

Все осложнялось тем, что Ольга никогда бы не приехала в Одессу одна. Ее появление здесь означало лишь то, что в город прибыл генерал-губернатор, обычно проживавший в Крыму. Скоро здесь станет тесно от наплыва чиновников, приближенных Воронцова и его прихлебателей, кочующих вслед за всесильным графом по Новороссии и Бессарабии.

«Может, это и неплохо», – тут же одернул себя Ордынцев.

Все приедут, и он сможет сам присмотреться к окружению генерал-губернатора. Ольга сразу же потащит его на все приемы, она еще ни разу в жизни не отказалась от лишнего кавалера. Правда, тогда ему придется изображать мальчика на побегушках или комнатную собачку, но ради дела можно и потерпеть.

Решив, что так рано будить Филиппова не стоит, он снова лег в постель. Пара часов в запасе еще есть, и, чтобы не терять времени даром, Дмитрий вынул вчерашние бумаги и принялся составлять список имен и фамилий, которые хотел обсудить со своим новым товарищем. Кое-что у него уже вытанцовывалось.

«Ничего… мы справимся, – пообещал себе Ордынцев, выписав последнее имя, – и шпиона поймаем, и огласки избежим».

Вот только Филиппова ему отпускать было жалко.

Филиппов предсказуемо засобирался на шхуну и согласился задержаться лишь на полчаса, чтобы кратко обсудить соображения Дмитрия. Тот разложил отчеты на столе так, как он распределил их ночью и начал свой рассказ:

– Я вычислил ваших людей. Их четверо, они живут по паре недель, потом съезжают, уступая место друг другу.

Ордынцев протянул товарищу листочек с четырьмя фамилиями.

– Точно, – хмыкнул тот, – плохие мы конспираторы, если нас так легко расколоть.

– Если знать, что искать, всегда найдешь.

– А что еще вы из моих бумаг смогли вытащить?

Дмитрий попытался изложить ему свои умозаключения:

– Я решил отбросить всех местных, не входящих в окружение генерал-губернатора, и для начала сосредоточиться на чиновниках и приближенных Воронцова, а также на постояльцах гостиницы, да и по времени ограничиться последней неделей перед обнаружением донесения. Теперь, когда я точно знаю ваших офицеров и изучил отчеты об обыске всех номеров, у меня осталась лишь две сомнительные фигуры: начальник канцелярии генерал-губернатора граф Булгари и постоялец гостиницы Алан Гедоев. Первый дважды посещал Сефиридиса в его лавке. С чего он туда зачастил?

– Как сообщил нам приказчик, он оба раза покупал отрезы шелка. Один раз для графини Воронцовой, а второй – для княгини Нарышкиной.

– Это может оказаться только предлогом, – не согласился Дмитрий. – Но важного чиновника я предлагаю оставить на потом – постараюсь сам незаметно понаблюдать за ним в домах генерал-губернатора и его друзей. Поговорим о втором подозреваемом. Возможно, что мы имеем дело с посыльным, доставившим донесение шпиона из Адмиралтейства. Тогда он должен представляться торговцем или ямщиком, в любом случае ему нужен какой-то предлог для путешествия, а я не понимаю, кем считать этого Гедоева, ведь в отчете есть запись об обыске его повозки, но нет ни слова об обыске в его номере. Кто этот человек?

– Он не снимал комнаты. Гедоев – всего лишь бедный странствующий торговец, он спал в своей кибитке на конюшне. Ее-то мы и обыскивали, когда он уходил в город, – вспомнил Филиппов.

– С номером понятно, но и на торговца он не похож… – продолжал рассуждать Ордынцев. – Где же его товар? В описи перечислена какая-то ерунда: бусы, два мотка лент, пара женских платьев – и все. Чем же он торгует?

– Может, все уже распродал?

– Возможно, но почему тогда он не закупил товар на обратный путь?

– Хочет в Одессе взять. В порту полно контрабанды, я сам видел, – объяснил Филиппов.

– Нужно еще раз посмотреть его вещи, – решил Ордынцев. – Как, сможем?

– Да, сегодня же и обыщем. Пойдемте на корабль, вызовем моих людей и поговорим с ними.

Так они и сделали. В порту своего командира уже ждали трое его подчиненных, задействованных в операции. Филиппов познакомил их с Дмитрием и спросил самого старшего из моряков – высокого украинца со звучной фамилией Закутайло:

– Павло, ведь кибитку этого Алана обыскивал ты?

– Я, – откликнулся тот, поднимаясь во весь свой богатырский рост. – А что?

– Надо бы ее снова посмотреть. Товар-то он уже купил?

– Один кусок шелка в лавке Сефиридиса взял, больше ничего не покупал, но он к отъезду готовится – лошадь к кузнецу водил.

Дмитрий со значением посмотрел на Филиппова, и тот распорядился:

– Павло, ты обыскиваешь кибитку, а остальные следят за этим Аланом.

– Я тоже помогу с обыском, – вмешался Ордынцев.

Филиппов кивнул, и команда отправилась в гостиницу на Итальянской улице.

Сыщикам повезло: Гедоева в конюшне не оказалось. Его лошадь тоже отсутствовала, но повозка стояла на месте. Двое моряков выдвинулись в противоположные концы улицы, чтобы не пропустить возвращение постояльца, а Закутайло и князь взялись за обыск. Товара у странного купца действительно почти не было. По сравнению с описью вещей, сделанной при предыдущем обыске, прибавился только кусок алого шелка.

– Смотреть нечего, – раздраженно отметил Закутайло, – понятно, почему он номер не заказывал. Нищета!

Дмитрий молча осматривал почти пустую кибитку. Он приподнял кусок шелка, потом потряс его – среди складок материи тайников не оказалось. Несколько платьев даже сложно было считать товаром, настолько они были плохонькими.

– Может, мы чего-то не замечаем? – пробормотал он.

Он еще раз окинул взглядом полог кибитки – ничего, за что мог зацепиться взгляд, не просматривалось. Дмитрий спрыгнул на землю и стал разглядывать повозку. Та выглядела обычной подводой с прибитыми с трех сторон деревянными бортами, к которым крепились дуги для парусиновой крыши. Повозку давно не красили, она уже начала облезать, краска осыпалась на углах и железных скобах, прежде закрашенных вместе с деревом. Шляпки плотно набитых гвоздей четким пунктиром окаймляли все борта.

– Павел, смотрите, сколько тут крепежа, – подозвал своего партнера Ордынцев. – Такое впечатление, что основание повозки сделано из толстого бруса, а боковины прибиты гвоздями как раз на всю его высоту. Только зачем такое творить – повозка будет тяжелой, и лошадям лишний груз…

– А ведь верно, – тут же насторожился Закутайло, – в здравом уме никто такое не сделает, а доски набиты так, что про эти брусья невозможно догадаться, если заглянуть только внутрь кибитки. Похоже, что мы имеем дело с двойным дном!

Они, не сговариваясь, забрались в повозку и принялись выстукивать ее дно и бока. Теперь они уже знали, что ищут, и быстро обнаружили со стороны оглобель выдвигающиеся доски. Когда их сняли, стало понятно, что на самом деле торговец уже полностью закупил свой товар: в тайнике лежали аккуратно завернутые в куски холста свертки, и довершала картину пара новых мягких кожаных сапог без каблуков. Такие сапоги-ичиги носили многие кавказцы, непонятно было лишь то, зачем обычную обувь спрятали в тайник.

Дмитрий взялся за ичиги. Сапоги оказались на удивление тяжелыми. Он перевернул странную обувь и потряс. Глухо звякнув, на дно тайника, упали два внушительных кошеля и темные деревянные четки с пушистой шелковой кисточкой.

– Не так-то он и беден, – заключил Ордынцев, развязывая тесемки первого мешка. Там лежало множество золотых червонцев.

– Да, не так-то он и прост, – поддержал его Закутайло, показывая полный золота второй кошель.

Дмитрий успел лишь кивнуть, поскольку в дверь конюшни заглянул оставленный на страже офицер.

– Скорее – этот Алан верхом едет, через пару минут будет здесь, – крикнул тот и исчез.

– Закрываем! – распорядился Дмитрий.

Он затянул тесемки обоих кошелей, сунул их и четки в сапоги и положил ичиги на прежнее место, но Закутайло все-таки успел развернуть один из полотняных свертков.

– Гашиш, – коротко объявил моряк, разглядывая маленькие коричневатые кубики.

– Кладите на место, уходим!

Закутайло молниеносно сунул сверток обратно и задвинул одну из досок, Дмитрий пристроил в паз другую, они в последний раз оглядели кибитку и быстро вышли из конюшни. Они уже успели подняться на крыльцо гостиницы, когда во дворе появился верховой. Стараясь не выдать своего интереса, Ордынцев искоса посматривал на торговца гашишем. Внешность у того оказалась самой невзрачной: мужчина был маленьким, щуплым, смуглым, как арап, с совершенно заурядным горбоносым лицом. Тот явно спешил с отъездом. Пришлось все решать на ходу:

– Ну, Павел, придется вам ехать вместе с этим контрабандистом и следить за ним в дороге. Только какую легенду нам для этого придумать?

– Да все просто: если он – наш столичный связной, все равно ему Москвы не миновать. Я объявлю, что собираю обоз на Первопрестольную. Обязательно две-три подводы найдутся, с одной из них я и поеду, будто заказчик.

– Тогда я стану ждать вас в Москве, – сообразил Дмитрий. – Я возьму почтовых, выгадаю на этом дней десять. Думаю, что пока вы доберетесь до Киева, мне вполне хватит времени присмотреться в Одессе к начальнику губернской канцелярии, а там уж и я пущусь вдогонку.

– Разумно, ваша светлость, – согласился его новый помощник, – так и сделаем.

Вечером вся компания собралась на шхуне, и Закутайло доложил, что сбил обоз из четырех подвод и так громко обсуждал в гостинице путешествие до Москвы, что Алан Гедоев сам попросился ехать вместе с ним. Ордынцев написал Павлу адрес своего московского дома и заметил:

– Надеюсь, что мы все рассчитали правильно, и я, закруглив дела в Одессе, буду ждать вас уже с окончательным диагнозом по нашему шпиону.

Они простились, и Закутайло уехал. Но даже теперь, когда прошли все сроки, моряк так и не появился в доме на Неглинной. Да и ясности со шпионом у Дмитрия не прибавилось ни на грош, ведь познакомиться с графом Булгари ему так и не довелось. Чиновник, оказывается, по указанию своего начальника отправился в столицу. Оставалось одно – искать Булгари рядом с новороссийским генерал-губернатором. Воронцов никак не мог пропустить коронационные торжества. Но до коронации оставалось еще две недели, и многие чиновники в Москву пока не приехали.

Ордынцев не знал, куда деваться от вынужденного безделья – чуть ли не волком выл, пока не придумал себе занятие с проверкой счетов. Теперь он занимался этим каждый божий день. Нынче к полудню сложение с вычитанием ему окончательно осточертели, он захлопнул гроссбухи и решил, что пора и перекусить. Французский ресторан «Яр», открывшийся недавно прямо на углу его улицы, показался ему самым подходящим для этой благодатной цели местом.

Невыносимая жара, изнурявшая обе российские столицы в последние две недели, начала спадать, и нежный ветерок, влетая в окно, легонько обдувал лицо. Прогулка обещала стать даже приятной. Решив не портить себе настроение бесплодными терзаниями, Дмитрий дошел до ресторана, занял столик у окна и, с толком покопавшись в меню, сделал заказ. За бокалом красного вина, он все-таки не удержался и принялся в очередной раз просчитывать в уме сколько же дней пути от Киева до Москвы, но рядом с ним зашуршали оборки белого платья, и томный грудной голос сообщил:

– Я заехала к тебе домой, служанка подсказала, куда ты пошел. Ты не возражаешь, если я к тебе присоединюсь?

Вот это обычно и называется верхом невезения! Дмитрий поднял глаза. Сияя царственной улыбкой, на него сверху вниз взирала княгиня Ольга.

Тонкая рука в кружевной перчатке легла на его запястье, и Дмитрию вдруг отчего-то вспомнились кандалы…

Глава 4

– Мне нужны кружевные перчатки! Поймите, сплошь кружевные, а не со вставками, – втолковывала Надин уставшему приказчику.

Тот с вымученной улыбкой стоял над кучей самых разномастных перчаток. В ответ на ее последнее требование он лишь развел руками.

– Ваше сиятельство, уже все, что было, я вынес, больше у нас ничего нет.

– Ну, как же так? – капризно протянула Надин, – мы с сестрами всегда находили у вас нужные вещи, а сейчас вы говорите мне «нет».

– Так ведь коронация, ваше сиятельство! Господа прибывают, всем к празднествам одеться нужно-с. Вот и разобрали товар.

– Вас я понимаю, а мне что прикажете делать? – возмущение в интонациях Надин завибрировало с новым накалом.

– Те две пары, что вы изволили первыми посмотреть, только они кружевные и есть, – в очередной раз повторил приказчик. – Может, еще раз глянете?

Надин скептически пожала плечами и фыркнула:

– Они совсем серые! Что я с ними делать буду?

– Так ведь это просто, что давно лежат, – запылились. Их только постирать нужно, вот и все, – уговаривал ее приказчик.

Ну наконец-то сообразил! Только этого Надин и добивалась: теперь она могла оставить горничную в лавке, а сама под благовидным предлогом исчезнуть.

– Ну, если ваша прачка постирает так, что они станут белыми, я их возьму, – заявила она. – Стирайте, я оставлю вам горничную, а сама подожду в соседней кондитерской.

– Как будет угодно вашему сиятельству, – засуетился приказчик.

Надин вышла за дверь. План ее удался как нельзя лучше: кучер, оберегая лошадей, поставил их в тени нескольких деревьев, зажатых между соседними магазинами, и сейчас подремывал, разморенный жарой. Она дошла до ресторана «Яр», и, свернув на Неглинную, принялась искать нужный дом. Он оказался третьим от угла. Здание выглядело солидным и довольно новым, скорее всего, его перестраивали после пожара двенадцатого года. Трехэтажное, оно не имело ни колонн, ни портика, только над крыльцом и широкими резными дверями красовался изящный навес с множеством чугунных завитков.

Интересно, где здесь лестница? Если посередине – то можно сделать шесть квартир, по две на каждом этаже, а если сбоку – тогда придется на месте крайнего окна пробить дверь и сделать два парадных. С этим вопросом хотелось бы разобраться, и Надин постучала в дверь. Открывать ей не спешили. Стоять одной на чужом крыльце было опасно: молодых графинь Чернышевых в Москве знали многие, сплетни разнеслись бы мгновенно. Решив сделать последнюю попытку, Надин толкнула дверь, и та, заскрипев, открылась. Впереди маячил темный пустой вестибюль, дом казался вымершим.

«Если в доме не живут, почему его тогда не заперли? Барусь говорил, что хозяин пытается отыграться. Может, он играет в столице? В любом случае, такому большому дому требуется уход – значит, должны быть слуги», – сомневалась Надин.

Подтверждая ее догадки, где-то в темноте раздались шаркающие шаги, потом послышалось недовольное брюзжание, следом звук открываемой двери, и откуда-то слева – из темного проема – появился высокий старик в старой ливрее. Почти налетев на гостью, он замер и испуганно спросил:

– Вы как сюда попали?

– Дверь была открыта, – объяснила Надин.

– Понятно, значит, опять пьяный пришел, – задумчиво сообщил ей старик, которого присутствие незваной гостьи, ничуть не удивило. – Вы барина здесь дожидаться будете или сами к нему пойдете?

– Сама пойду.

Возможность посмотреть дом обрадовала Надин, и только потом она поняла, что старик принял ее за даму свободного поведения.

«Да и ладно, – тут же успокоила она себя, – главное то, что он меня не знает».

Слуга вручил ей свечу в крохотном оловянном подсвечнике, а сам вновь зашаркал в ту сторону, откуда пришел. Надин осмотрелась. В вестибюле лестницы не было, от него расходились два широких коридора. Осторожно заглядывая в комнаты, она прошлась по первому этажу. Увиденное ее порадовало: здесь могла получиться хорошая квартира в семь комнат с кухней. Лестницу на верхние этажи она обнаружила в самом конце коридора.

«Отличная планировка, – обрадовалась Надин, – будет три большие квартиры на два парадных».

Легко ступая, она поднялась наверх. Опасаясь попасться на глаза хозяину, Надин даже не стала заглядывать в комнаты, она только посчитала двери и поняла, что все три квартиры будут большими, а значит, и дорогими. Закончив, она выскользнула на улицу.

Надин уже хотела сойти с крыльца, когда заметила идущих под руку мужчину и женщину. Дама была высокой и очень красивой брюнеткой, одетой изящно и дорого. Томно клонясь к плечу своего кавалера, красотка что-то увлеченно рассказывала.

Надин так заинтересовалась незнакомкой, что совсем не обратила внимания на ее спутника и вдруг, как на кинжал, напоролась на острый взгляд черных глаз.

«Бог ты мой, только этого мне и не хватало! – перепугалась она, узнав глаза-вишни и светлые кудри, а уж имя этого наглеца она теперь помнила наизусть. – Надо же было встретить именно Ордынцева».

Как всегда в минуты опасности, Надин мгновенно нашла выход из положения. Она опустила голову, скрыв лицо за полями шляпки, и сбежала по боковым ступенькам крыльца, чтобы обойти парочку вдоль стены. Так, не поднимая глаз, она спешно покинула Неглинную. Вот и поворот на Кузнецкий мост, еще пара минут – и Надин проскользнула в лавку перчаточника.

– Надеюсь, что все готово? – спросила она у приказчика, разложившего перед Стешей две пары отстиранных и выглаженных кружевных перчаток.

– Беленькие, как снег, барышня, совсем не видно, что постиранные, – доложила горничная.

– Посмотрим!

Остальное заняло несколько минут: она еще покапризничала, попридиралась и выторговала себе приличную скидку, а потом чрезвычайно довольная отправилась домой.

На Неглинной Надин еще раз внимательно оглядела выбранный дом и улыбнулась своим мыслям. Она надеялась, что этот особняк станет ее первым, но не единственным выгодным приобретением, и лишь воспоминание о встрече с Ордынцевым портило ее прекрасное настроение.

«Ничего, наверное, он меня не узнал», – успокоила она себя. Дай-то бог, чтобы так оно и было.

Ордынцев, конечно, узнал девицу, выскользнувшую из соседнего дома, хоть та и старалась спрятать от него лицо. Он был просто сражен: такая красавица и бегает тайком к беспробудному пьянице и игроку Коковцеву, человеку не первой молодости! Дмитрий знал соседа с детства и глубоко его презирал: тот давно погряз во всевозможных пороках и не считал нужным скрывать свою тягу к извращенным плотским забавам. Этот мерзавец не раз хвастался, что покупает себе не только замужних аристократок, но и девиц из хороших семей. Похоже, что и юная графиня Чернышева оказалась из их числа. Брезгливость и разочарование – два этих чувства превалировали теперь в его отношении к Надин, но, если уж быть до конца честным, эта девица вообще не стоила того, чтобы он к ней хоть как-то относился. Да кто она такая? Никто!.. Еще не хватало о ней думать…

Дмитрий тряхнул головой, отгоняя несвоевременные мысли и попытался сосредоточиться на беседе с Ольгой.

Сейчас та, красиво раскинув шелк юбок, расположилась на диване в его гостиной и хвасталась своими успехами. Гостья заливалась соловьем, а Дмитрий, благоразумно усевшись подальше – на подоконник, ждал удачного момента для выполнения собственных планов.

– Мой муж Лев – второе по влиянию лицо в крае после генерал-губернатора, все считают за честь попасть на мои приемы, но я принимаю лишь избранных, – распиналась княгиня Нарышкина.

Вот он – удачный предлог! И Ордынцев ринулся в бой:

– А мне говорили, что самый влиятельный человек после графа Воронцова – начальник его канцелярии Булгари.

Ольга заглотнула наживку.

– Кому интересен этот глупый боров? – капризно фыркнула она. – У него мозги жиром заплыли. Если бы не протекция моего бестолкового братца, никогда бы Мишель не взял этого проходимца на такую должность.

Ого! А вот это уже было интересно: подозрительного человека порекомендовал генерал-губернатору сводный брат Ольги граф Витт. Этот амбициозный поляк командовал всеми военными поселениями на юге России и Воронцова почитал своим прямым конкурентом, а посему строчил на того доносы в Санкт-Петербург. Значит, начальник канцелярии генерал-губернатора был еще и осведомителем. Очень удобная позиция для шпиона: я добываю сведения для своего здешнего шефа, а между делом делюсь ими с хозяевами за границей. Стараясь разговорить свою гостью, Дмитрий с иронией заметил:

– Ну, вот видишь, ты сама себе противоречишь! Твой брат ни за что не стал бы хлопотать за малозначительного человека.

– Да нет в Булгари ничего значительного! Обычный торгаш – просидел несколько лет в нашей миссии в Константинополе, где втихаря помогал одесским мешочникам обделывать их грязные делишки.

Начальник канцелярии долго жил в Турции? Ух ты, как горячо! Надо бы срочно познакомиться с этим подозрительным типом. Понятно, что это можно сделать лишь через Ольгу, а раз так, придется с ней мириться. Дмитрий нежно улыбнулся, и княгиня сразу же перешла в наступление:

– Ты так и живешь один? Но это ведь скучно, да и грустно. Ты помнишь, как мы любили друг друга в Мисхоре? Здесь нет моря, но Москва тоже хороша, я обожаю, когда звонят колокола.

Да уж! С Ольги станется кувыркаться в постели с любовником под звон колоколов. Дай бог, чтобы его эта участь на сей раз миновала. Уж очень не хотелось конкурировать ни с генералом Киселевым, ни с графом Воронцовым, а уж тем более с законным мужем, но Ольга, похоже, пошла напролом. Она поднялась с дивана, и Дмитрий поспешил отвернуться к окну, вот только сделал он это зря. Его настроение окончательно испортилось, ведь по Неглинной в открытой коляске катила графиня Надин и с нежной улыбкой взирала на дом старого развратника Коковцева. Эта улыбка казалась такой лучезарной, что у Ордынцева заныло сердце.

«Видать, они – одного поля ягоды, – решил он. – Ну и пусть тешатся, мне нет до этого дела».

Ольга уже прислонилась головой к его плечу, и Дмитрий вдохнул густой запах розовой воды от ее волос. Она обожала резкие чувственные ароматы, цинично считая, что мужчины, так же как и все самцы в природе, летят на запах. Тонкая рука провела по груди Дмитрия. Прикосновения были легкими и нежными. Ольга бравировала своей порочностью, но этим и привлекала. Вспомнив, что без ее помощи ему все равно не обойтись, а дело требует жертв, Дмитрий сдался. Он спрыгнул с подоконника и встал рядом с Ольгой.

– Вот так-то лучше, – промурлыкала она, обняла его и поцеловала.

В ее поцелуе не было нежности – в нем кипела страсть, Ольга так же сильно желала мужчину, как он хотел ее. Огонь вожделения полыхнул в крови обоих. Женщина принялась раздевать мужчину. Она доминировала, давила, была хозяйкой положения. Полуголый Ордынцев показался сам себе кобелем на псарне. Этого он допустить не мог. Дмитрий толкнул партнершу к соседнему дивану, перегнул через подлокотник и задрал ей юбку. Последние преграды из слоев вышитого батиста он разорвал. Вид белых, как молоко, ягодиц лишил его остатков воли. Вздох наслаждения оказался обоюдным. Княгиня была великолепной и страстной самкой. Хрипло застонав, она обогнала любовника, и сладкий нутряной трепет ее тела послал ему последний яркий сигнал. Эхом откликнувшись на ее стон, Ордынцев содрогнулся и догнал партнершу.

Это было что-то! Он еще парил между небом и землей, когда услышал Ольгин смешок.

– Надо же, такого со мной точно не бывало: ты взял меня, как девку на конюшне, – промурлыкала она, и только тут Ордынцев осознал, насколько дико они выглядят. Вдруг слуги войдут?!

Он поспешил одернуть Ольгины юбки и кинулся одеваться сам. Нарышкина повела плечами, поправляя корсаж, и разгладила платье.

– Я рада, что мы вновь вместе, – уже по-деловому заявила она. – Мне ведь донесли, что тебя видели в Одессе в день моего приезда, а потом ты исчез. Мне стало обидно, что ты смог так поступить.

– Я не хотел мешать твоему роману с Воронцовым или с Киселевым. Впрочем, я уже запутался в твоих победах, – парировал Дмитрий.

Он сам не понимал, чего хочет – вернуться к Ольге или больше никогда ее не видеть. Та как будто поняла его настроение, она вновь прижалась к нему и, щекоча дыханием ухо, прошептала:

– Не верь никаким сплетням. Для меня всегда существовал только ты один. Я не виновата, что мужчины сходят по мне с ума, но для меня важен только мой Мэтти – красавец из Кореиза, герой моей юности. И так будет всегда!

Вот и финал: Дмитрия разбили наголову и захватили в плен. Ну, пусть так и будет. По крайней мере, их с Ольгой связывают воспоминания юности, и лишь она может ввести его в дом генерал-губернатора Воронцова. Он выполнит то, что должен, а потом решит, как поступить с их отношениями.

Ордынцев поправил растрепавшиеся локоны своей любовницы и улыбнулся ее благодарному взгляду.

– Спасибо, дорогая, я очень тронут, – тепло сказал он.

Еще через пару минут Дмитрий распорядился заложить коляску. Услышав из уст любовницы адрес московского дома Воронцовых, он тихо хмыкнул, но ничего не сказал. Именно туда он и собирался попасть в самое ближайшее время. Только что найдет он в доме генерал-губернатора Новороссии – разгадку или пустые хлопоты?

Глава 5

Хлопоты бывают приятными или пустыми, но Надин, конечно же, ни минуты не сомневалась, что последнее ей не грозит. Она полдня занималась своим нарядом и прической с такой вдохновенной точностью, с какой полководец двигает на поле сражения свои войска. Сегодняшний вечер должен был стать решающим: она выбрала себе жениха – и собиралась его заполучить. В качестве смертельного оружия выступало великолепное платье из переливчатой тафты. Цвет слоновой кости в складках пышной юбки переходил в глубокую синеву, а на плотном корсаже ткань оставалась гладкой и светлой. Чудо, а не платье!

«То что надо, – глянув на себя зеркало, признала Надин, – жемчужные серьги – и больше никаких украшений».

Для покорения такого молодого человека, каким был Шереметев, требовался романтический образ. Более смелые повадки могли отпугнуть графа, и посему Надин решила слегка изменить и свои манеры. Стоя перед зеркалом, она несколько раз скромно опустила ресницы, и попыталась оценить, на кого похожа. Получалось, что – на дурочку, но красивую.

«Придется утешаться этим», – философски признала она.

Стеша уже взяла ее веер и шаль, и они отправились вниз. Мать и бабушка сидели в гостиной, а Любочка расхаживала вдоль стены, не решаясь сесть, чтобы не помять подол.

– Пока бабушка болеет, я отправляю вас на попечение княгини Зизи, будьте рядом с ней, – попросила дочерей Софья Алексеевна.

– Конечно! Не нужно волноваться… Мы послушаем концерт и сразу вернемся домой, – поклялась Надин.

Данное обещание совсем не нарушало ее планов, ведь в первый вечер романтическая барышня должна подаваться в малых дозах: она не может бесконечно мелькать перед глазами мужчины.

«Заинтриговать, поманить и исчезнуть – пусть мучается», – Надин мысленно повторила вехи своего плана.

Она подхватила под руку младшую сестру и повела ее к соседям.

Княгиня Зинаида Волконская переехала в московский дом своих родителей года три назад и, хотя была намного моложе Софьи Алексеевны, подружилась с соседкой, а ее дочерей взяла под опеку. Юные графини обожали эту московскую звезду. Зинаида Александровна с удовольствием принимала их восторженное поклонение, и даже не отдавая себе в этом отчета, старательно подкидывала хворост в костер их восхищения. Она рассказывала юным соседкам то о дружбе с прекрасной прусской королевой Луизой, то о переписке с императором Александром, то об участии в раскопках Геркуланума. Это казалось сестрам сказкой, и сегодня они с радостью предвкушали полный очарования вечер в обществе блестящей Зизи.

В мраморной гостиной – первой из анфилады комнат с окнами на Тверскую – гостей собралось пока немного, и все они разместились вокруг большого овального стола. Сама хозяйка сидела в кресле лицом к дверям и, увидев вошедших сестер, поднялась и поспешила им навстречу. Следом за ней встали двое мужчин, а дамы с любопытством оглядели вошедших. Надин мысленно поблагодарила судьбу, ведь одним из поднявшихся им навстречу кавалеров был хорошо ей известный друг хозяйки поэт Веневитинов, зато вторым оказался Шереметев. Около графа очень удачно стоял незанятый стул и она тут же решила этим воспользоваться.

Княгиня Зинаида обняла Чернышевых:

– Ах, мои дорогие, как я рада, что вы вернулись!

Она подвела сестер к столу. Надин знала почти всех гостей, незнакомой оказалась лишь миловидная темноглазая дама лет тридцати в темно-вишневом бархате. Как раз к ней хозяйка и обратилась:

– Дорогая Бетси, вы еще не знакомы с моими юными соседками – Надеждой и Любовью Чернышевыми? – спросила она, и объяснила девушкам: – Елизавета Ксаверьевна – супруга генерал-губернатора наших южных краев графа Воронцова.

– Как мило, – заметила дама, – а сестры Веры у вас нет?

– Вы угадали, ваше сиятельство, – парировала Надин, уловив в интонациях губернаторши скрытую иронию, – нашу старшую сестру зовут Вера, она недавно вышла замуж за князя Горчакова.

Надин тут же пожалела, что не сдержалась, ведь сегодня она собиралась прикинуться невинной овечкой, тем более что вожделенный жених стоял рядом, наблюдая за тем, как она выпускает коготки. Но если Шереметев и был шокирован, то не подал виду, а наоборот ухватился за ее последнюю фразу:

– Князь Платон женился? Он был моим командиром и только недавно вышел в отставку. Кавалергарды его очень любили.

– Уже три месяца, – отозвалась Надин и, изображая нежную барышню, потупила глазки.

– Садитесь, пожалуйста, – предложила им хозяйка дома, – я сегодня поменяла планы: петь мы не будем, а станем декламировать. Я выбрала «Сида». Девочки, вы не хотите поучаствовать?

Надин, в отличие от сестры, совершенно равнодушная и к поэзии, и к драме, читала лишь французские романы, но признаваться в этом не хотелось, и она скромно заметила:

– Мы не обладаем вашими талантами, зато будем самыми восторженными слушателями.

Отвечая хозяйке, она ловко посадила сестру рядом с графиней Воронцовой, а сама подошла к заранее намеченному месту. Шереметев пододвинул ей стул и сел рядом. Он смущенно поглядел на нее, но ничего не сказал. Приходилось действовать самой.

Интересно, что ему нравится? Поглядывая на графа из-под ресниц, Надин пыталась нащупать нужную тему. По крайней мере, он сам начал разговор про кавалергардов, и она закинула удочку:

– Значит, вы служили под началом моего зятя?

Ее собеседник радостно ухватился за представившуюся возможность и тут же принялся рассказывать о службе. Надин кивала, с явным интересом вставляла реплики, а сама исподтишка рассматривала Шереметева. Пожалуй, его даже можно считать красивым: темноволосый, с большими черными глазами и соболиными бровями, он был не очень высок, но строен и ладен. На взгляд Надин, его лишь портил по-женски пухлый рот бантиком.

«Надо бы ему усы отпустить, – определила она, – лучше будет».

Мысль об усах напомнила ей о неприятной встрече. Настроение сразу же испортилось. Надо же было ей попасться на глаза Ордынцеву!.. Отогнав противные воспоминания, Надин вдруг осознала, что сосед задал ей какой-то вопрос, а что ответить, она не знает. На ее счастье, общее внимание отвлекла на себя появившаяся в дверях пара. Эффектный шатен, лет сорока или немного старше, сопровождал ослепительную брюнетку в лимонно-желтом шелковом платье. Точеные плечи дамы спорили белизной с кружевным воротником, а сверкавшее на ее груди бриллиантовое колье перекликалось блеском с искрами в глубине ее черных глаз. Надин с изумлением узнала в гостье томную спутницу князя Ордынцева.

– Бетси, а вот и ваш муж прибыл, значит, мы можем начинать наш маленький спектакль, – обратилась хозяйка дома к Воронцовой.

Та равнодушно ответила:

– В чем-чем, а в артистизме Мишелю равных нет.

Огромные кровавые рубины в ее ожерелье сверкнули, поймав огоньки свечей, и Надин вдруг показалось, что графиня специально повела плечами, чтобы привлечь внимание к своим баснословно дорогим украшениям.

«Похоже, что Воронцова ревнует, – осенило ее, – муж пришел с другой, да к тому же красоткой. Сама Елизавета Ксаверьевна миловидна, но до новой гостьи ей явно далеко».

Княгиня Зизи представила гостям генерал-губернатора Новороссии и Бессарабии, а потом назвала имя его спутницы. Красавица оказалась княгиней Нарышкиной. Самым интересным было то, что жена и спутница Воронцова сильно смахивали друг на друга. Это открытие так заинтриговало Надин, что она тихонько поинтересовалась у Шереметева:

– А как звали княгиню Нарышкину до замужества?

– Ольга Потоцкая, – пояснил тот, – она – полька, так же, как и Елизавета Ксаверьевна, та ведь до замужества была графиней Браницкой.

– Польки очень красивы, – заметила Надин, опуская ресницы.

Она так старательно прикидывалась овечкой, что уже с непривычки утомилась. Если бы не ее великая цель, разве стала бы она так мучиться?! Но ее старания не пропали даром:

– Русские девушки гораздо красивее всех остальных! – пылко воскликнул ее молодой кавалер, и Надин сквозь ресницы поймала его восторженный взгляд.

Ну надо же, и часа не прошло, как жертва пала к ее ногам! Надин развеселилась и, махнув рукой на свой романтический образ, весело заметила:

– Благодарю вас от имени русских девушек.

Теперь, уже не жеманясь, она просто, по-дружески спросила:

– А вы не будете участвовать в чтении пьесы?

– Я пока не решаюсь, хотя обожаю театр, – серьезно ответил Шереметев, и тихо, почти шепотом спросил: – Вы знаете, что моя мама была крепостной актрисой?

– Да, – просто ответила Надин. – Вы ее совсем не помните?

– Совсем, – тихо вздохнул граф, – только по портретам и представляю. У нее был удивительный голос, иногда мне кажется, что я слышу его во сне, а может, это ангелы поют.

– И я отца почти не помню, он погиб, когда мне было всего четыре года.

– А мой умер, когда мне было шесть, – отозвался Шереметев, – меня всегда окружали воспитатели и опекуны, а вот родных рядом не было…

Надин только собралась его утешить, как хозяйка потребовала тишины. Она уже раздала графу Воронцову, Веневитинову и княгине Ольге исписанные листы, положила перед собой книгу и объявила:

– Начинаем!

Надин покосилась на восторженное лицо Шереметева и признала, что тот действительно любит театр. Пьесу читали по-французски. Юные графини давно знали о драматическом таланте Зинаиды Волконской. Та читала так же выразительно и органично, как и пела. Но и остальные участники импровизированного спектакля оказались на высоте. Граф Воронцов, читавший за Сида, убедительно передавал возвышенную борьбу между любовью и долгом. Веневитинову, по роли изображавшему рыцаря, влюбленного в героиню княгини Зизи, даже и притворяться не пришлось – его чувства проступали в каждой реплике, а Ольга Нарышкина достоверно изображала гордую испанскую инфанту.

Текст пьесы оказался таким пафосным, а все герои – такими благородными, что Надин заскучала. Она покосилась на своего соседа, тот с обожанием смотрел на княгиню Волконскую, читавшую монолог страдающей Химены, потом глянула в лицо собственной сестры и увидела слезы в глазах Любочки.

«Ну, надо же, – с удивлением подумала Надин, – все так наслаждаются, одной мне скучно».

Она осторожно оглядела присутствующих. Все гости увлеклись представлением, холодный и трезвый взгляд был лишь у Елизаветы Ксаверьевны, та внимательно наблюдала за мужем и Нарышкиной.

«Ну надо же, не только меня раздражает эта красотка, – оценила Надин. – Понятно, что графиня ревнует, но почему Нарышкина не нравится мне? Мне-то нет до нее никакого дела».

Она попеняла себе за то, что, забыв о главном, отвлеклась на какую-то ерунду, к тому же чтецы закончили первый акт. Пора! Надо закрепить успех и исчезнуть с глаз своего нового поклонника. Пусть поскучает!

– Я обещала маме вернуться пораньше, – сообщила она Шереметеву, потом кивнула младшей сестре и поднялась из-за стола. – Нам пора домой.

Граф вскочил. Он замялся, как будто не находя слов, и робко спросил:

– Я могу навестить вас?

– Мы пока не принимаем, но до окончания коронации останемся в Москве. Завтра мы снова придем к княгине Зинаиде.

– Я тоже приеду, – обрадовался Шереметев. – Тогда… до завтра?

– До завтра, – улыбнулась Надин. Восторг в глазах Шереметева грел ее самолюбие, похоже, что она уже решила поставленную задачу. Только вот радости особой, что-то не чувствовалось. Да и с чего, если все оказалось абсолютно тривиальным?

«Ну и пусть, – успокоила себя Надин. – Подумаешь, бороться не пришлось! Не больно-то и хотелось!»

Глава 6

Борись – не борись, результат будет тот же! Через день после первого свидания князя Ордынцева уже захомутали намертво – не соскочить, при этом ситуация выглядела на удивление мерзко: хоть и с благими намерениями, но за оказанные услуги он теперь расплачивается с Ольгой собственным телом.

Но разве была у него другая возможность проникнуть в ближайшее окружение генерал-губернатора Воронцова? Нужно честно признать, что такой возможности не было. Дмитрия, конечно, представили в Одессе и графу, и его супруге, но это считалось лишь шапочным знакомством, и запросто появиться в московском доме Воронцовых он не мог. Ну, а Ольга сразу же устроила ему приглашение. В изящном конверте, доставленном Дмитрию на следующее утро после их первого свидания, лежала маленькая записочка, где графиня Елизавета Ксаверьевна в самых любезных выражениях приглашала его посетить их скромный дом на Рождественке.

Ее сиятельство сильно приуменьшила: дом Воронцовых оказался дворцом – в три этажа, классически строгим и совсем новым – что, впрочем, было не удивительно на этой полностью выгоревшей в двенадцатом году улице. Внутри во всем царила очаровательная легкость: здесь не давила помпезность ампира, убранство смотрелось изящным, но простым, и Ордынцев задался вопросом кому же бог послал такой прекрасный вкус, генерал-губернатору или его жене? Ответ он получил быстро – приветствуя графиню, Дмитрий сделал комплимент интерьерам, и просиявшая Елизавета Ксаверьевна с удовольствием принялась обсуждать с ним тончайшие подробности декора, а потом похвасталась:

– Но в Одессе я все сделаю еще лучше! Мы там начали строить новую резиденцию, и хотя это пока лишь начало, но я уже собираюсь в Италию, заказывать обстановку.

Дмитрий слушал хозяйку, а сам незаметно поглядывал по сторонам. Самого генерал-губернатора видно не было, зато в гостиной расположились с десяток незнакомых мужчин. Фраки перемежались с вицмундирами, пестрели наряды дам, а южные интонации и громкие голоса сильно напоминали Одессу.

– Вы со всеми знакомы? – поинтересовалась Елизавета Ксаверьевна.

Сразу ухватившись за представившуюся возможность, Ордынцев попросил:

– Подскажите мне, пожалуйста, имена господ в вицмундирах, боюсь, что в Одессе я больше встречался с офицерами.

– Это все – подчиненные мужа, он ведь хотел до коронации еще попасть в столицу, поэтому взял с собой только троих. Вон те двое у камина – столоначальники Дибич и Огурцов, а рядом с княгиней Нарышкиной – начальник канцелярии Булгари.

– Похоже, нас когда-то представляли друг другу, по-моему, он граф, – как будто запамятовав, протянул Дмитрий, – только вот имя-отчество вылетело из головы.

– Иван Ардальонович, – подсказала графиня, – он с бессарабскими корнями, так что мой муж зовет его Ион.

– Ну, конечно, теперь вспомнил. Он ведь был дипломатом в Константинополе?

– Да, точно! Работал в нашей миссии лет шесть-семь, а потом еще пару лет жил там после отставки, негоциантам одесским в торговле способствовал. Я не знаю, как вы к этому относитесь, но на моей родине в Польше аристократия не чурается ни наживать богатство, ни с умом вкладывать деньги.

– Моя мать владела оружейными заводами, – отозвался Ордынцев, но тему эту развить не успел – хозяйка извинилась и поспешила навстречу вновь прибывшей супружеской паре. Случай благоприятствовал Дмитрию: подозрительный бессарабский граф очень удачно расположился рядом с креслом Ольги, и если сейчас к ней подойти, она будет вынуждена их познакомить. Да, но о чем говорить с Булгари? Не состоите ли вы, граф, часом на службе у турок? Смешно!

«Просто присмотрюсь, пойму, что он за человек, а потом уж рискну», – решил Дмитрий и направился к парочке, игриво ворковавшей в нише меж двух колонн.

Ольга сразу заметила любовника, лицо ее просияло, и пока Ордынцев шел через комнату, победная улыбка все шире расплывалась на ее вишневых губах.

– Добрый вечер, – сдержанно приветствовал ее Ордынцев в надежде, что Ольга не испортит ему все дело откровенными заигрываниями.

Поняв намек, любовница повела себя скромнее – она притушила огонь глаз и стала по-светски невозмутимой.

– Рада вас видеть, Дмитрий Николаевич. Вы знакомы с графом Булгари?

– Не имел чести, – отозвался Дмитрий, – хотя и наслышан.

Ольга представила их друг другу. Начальник губернаторской канцелярии – высокий и тучный, по-цыгански смуглый, с копной черных мелких кудрей – оказался совсем не старым – его возраст Дмитрий определил как «за тридцать». Булгари любезно, с легкой улыбкой, глядел на нового знакомца, а взгляд его выпуклых черных глаз казался теплым. Как-то не очень подходил он на роль турецкого шпиона. Впрочем, если бы все шпионы смахивали на великанов-людоедов, их бы давно переловили. Решив не полагаться на первое впечатление, Ордынцев постарался разговорить собеседника:

– Я слышал, что вы долго жили в Константинополе?

– Да, я прослужил там десять лет.

О, вот и первый звоночек! Хозяйка дома сказала, что прослужил-то граф Ион гораздо меньше. Но Булгари мог просто скрывать свои занятия торговлей, тем более от человека, которого видит впервые в жизни. И Дмитрий зашел с другой стороны:

– А я вот – военный моряк, так что мне путь в Константинополь заказан, ну если только, конечно, мы его не завоюем.

Оценив шутку, Булгари рассмеялся:

– Этот великий город стоит того, чтобы там побывать, а я к тому же просто привык к нему. Мне нравились турецкие порядки, их неспешность, привычка к удобствам, да и с дамами, не в обиду будь сказано нашей прекрасной княгине, у них проблем нет: жены сидят взаперти, по балам не ездят.

Нарышкина предсказуемо возмутилась, и принялась отчитывать графа, поминая его холостое положение, и, следовательно, непонимание тонкой и прекрасной натуры российских жен, а тот весело отшучивался, перемежая остроты с комплиментами своей собеседнице.

«Ловко это у них выходит, – призадумался Дмитрий. – Может, это и есть мой очередной соперник?»

Это его, конечно же, уязвило, но не настолько, чтобы отвлечь от главного. Пока не было ни малейшего намека на то, что Булгари – искомый шпион. Найденные у курьера бумаги относились к севастопольским верфям? Может, об этом поговорить? Дмитрий нагло вклинился в игривую перепалку собеседников:

– Как вам мои отчеты, Иван Ардальонович? Все устраивает, нет ли замечаний или рекомендаций?

– О чем вы? – удивился Булгари.

– По порту! Теперь ведь я вам отчеты присылаю, адмирал Грейг недавно поручил мне вести переписку по портовым делам.

Только что оживленное лицо начальника губернаторской канцелярии окаменело. Живой взгляд исчез под опущенными веками, теперь перед Дмитрием белела застывшая маска. Булгари молчал, и пауза затягивалась. Когда начальник канцелярии поднял на собеседника непроницаемые глаза, он уже стал безликим чиновником – серым пятном. Ровно, без интонаций, он произнес:

– Подобными вопросами канцелярия не занимается, его высокопревосходительство лично просматривает эти документы.

Не глядя на Дмитрия, чиновник поклонился Ольге, пробормотал что-то о делах, которые еще должен сегодня доделать, и ретировался. Так что же, получается, вопрос попал в цель? Только вот поведение Булгари уже не предвещало ничего хорошего. Ясно, что теперь он станет обходить Ордынцева десятой дорогой. Все-таки нужно было хорошенько подумать, прежде чем лезть к подозреваемому со своими вопросами. Пригляжусь – тогда и рискну! Вот и рискнул, черт подери! Раздражение от явного промаха усугублялось угрызениями совести, и князь даже забыл об Ольге, но та напомнила о себе сама:

– Ты ведешь себя неприлично. Вольно тебе ревновать? И к кому! Неужели ты считаешь, что я снизойду до какого-то отуречившегося бессараба?

Ольга капризно выгнула бровь. Она не менялась – так и считала, что весь мир вертится вокруг нее, но это оказалось даже к лучшему, можно, не вдаваясь в объяснения, изобразить обиду и последовать примеру Булгари. Все равно делать здесь больше нечего. Окинув любовницу суровым взглядом, он сухо сообщил:

– Ты так с ним кокетничала, что сумела убедить меня в обратном.

Не дожидаясь ее ответа, он уехал.

Через пару минут Дмитрий уже катил в коляске по вечерней Москве и гадал, что же скрывает начальник губернаторской канцелярии. С теми же мыслями он проснулся и утром. Сомнения заставили его вновь и вновь прокручивать в памяти вчерашний разговор. Но ясно было лишь одно: он насторожил, а может, даже испугал начальника губернаторской канцелярии, и разбираться с Булгари теперь придется кому-нибудь другому.

«Даю задний ход, – решил Дмитрий, – но пока генерал-губернатор в Москве, Булгари никуда не денется, и, значит, до окончания коронационных празднеств у меня руки развязаны. Буду заниматься бродячим торговцем. Господи, да где же Закутайло?!»

Закутайло так не появился. Дмитрий уже весь извелся, но никаких предположений, что же могло случиться с его товарищем, сделать не мог. До коронации оставалось совсем чуть-чуть, Москву заполонили толпы желающих принять участие в празднествах, и все постоялые дворы и гостиницы были переполнены. Отыскать среди них Закутайло или торговца Гедоева не представлялось возможным.

Нынче утром Дмитрий позавтракал остатками вчерашнего ужина, присланного из ресторана «Яр», и только пригубил кофе, когда в дверях столовой замаячила стройная фигура в лиловом шелке. Белоснежные блонды широкой каймой лежали на пышных рукавах, льнули к груди и красиво обрамляли спину Ольги. Она замерла в дверях – прекрасная живая картина – потом улыбнулась и протянула к любовнику руки:

– Мэтти, я так соскучилась!

Легкой бабочкой пролетела она через всю столовую и скользнула на колени Ордынцева. Он осторожно отодвинул чашку с кофе подальше от края стола и обнял гостью, а та нетерпеливо поцеловала его. Как всегда, ее поцелуй разжег кровь ее любовника: Ольгу окружал ореол темной, тяжелой чувственности, и противиться ее зову было невозможно. Она усилила напор: сильнее прижалась к любовнику и выдохнула:

– Смелее, мой лев!..

Дмитрию показалось, что его окатили ушатом холодной воды. Он взял женщину за талию и поставил на ноги.

– По-моему, ты спутала меня со своим мужем, ведь это его зовут Лев, – надменно изрек он.

– Ну, что ты опять цепляешься к словам! – вишневые губки Ольги надулись пышным бутоном. – Ты сам знаешь, что я имела в виду не это.

– Я услышал то, что услышал, в конце концов, ты приехала сюда с мужем, у него есть все права, а я – бесправный посторонний человек.

– Да ты опять ревнуешь! – просияла княгиня. – Да, кстати, с каких это пор ты так серьезно относишься к узам брака?

– Я всегда к ним относился серьезно, поэтому и не сделал тебе предложения!

– Вот бы мы всех насмешили, если бы поженились: почти дети, влюбленные и глупые. Но бог с ним – что было, то прошло. Нам сейчас хорошо. Зачем ты все портишь? Я же тебе уже говорила, что для меня существуешь лишь ты один.

Ольга совершенно не изменилась, и другой уже не будет. Либо избегай ее, либо принимай такой, как есть. Ордынцеву захотелось сгладить свою резкость, но этого не потребовалось – Ольга уже занялась собой. Она любовно расправляла кружева на корсаже и примятые юбки платья.

– Я к тебе приехала ненадолго, – сообщила она, – ты сам виноват, что не захотел совместить приятное с полезным, так что я перехожу к делу. Ты вчера сбежал, а через полчаса после этого приехала Зинаида Волконская. Она очень расстроилась, не застав тебя, и просила, если я вдруг вновь тебя увижу, передать, что хочет повидаться. Зизи сказала, что получила письмо от твоей матери из Рима.

– Вот как… – протянул Дмитрий.

Ольга ждала его ответа на приглашение, и, поняв, что любовник колеблется, надавила:

– Приезжай к ней сегодня, я тоже буду там.

На языке у Дмитрия вертелся вопрос о том, с кем же прибудет княгиня Нарышкина на сей раз. С которым из любовников? Но опускаться до дешевых дрязг он не захотел, и, проглотив колкость, просто ответил:

– Ладно, я приеду.

– Вот и молодец, – похвалила Ольга и, поцеловав его на прощание, направилась к двери. Она вновь задержалась в дверном проеме, застыв в нем прекрасной живой картиной, а потом вышла.

«Ну надо же! Не было печали… – расстроился Ордынцев, – придется теперь ехать к Волконской».

Надин решила забежать к Волконским с утра. Этой привилегией сестры Чернышевы пользовались с особым удовольствием, ведь именно по утрам Зинаида Александровна оставалась одна и принадлежала только им. Надин хотелось поговорить с ней о Шереметеве. Раз Зизи назвала того своим другом – значит, хорошо его знала.

Выяснив у дворецкого, что княгиня еще не выходила, Надин поднялась на второй этаж. Она ожидала найти ее в постели, но еще в коридоре услышала переливы низкого бархатного контральто. Княгиня пела. Это было что-то незнакомое, по крайней мере, Надин еще не слышала ни такой мелодии, ни таких слов. Зинаида Александровна пела по-русски, и слова оказались не торжественно-возвышенными, а простыми, но так брали за душу, что Надин застыла на месте. Зизи пела о молодом изгнаннике, тот плыл в чужие страны, оставив в родном краю разбитые иллюзии своей юности. Надин даже представила его на палубе корабля, когда теплый, изумительный красоты голос вывел последний припев:

– Шуми, шуми, послушное ветрило,

Волнуйся подо мной, угрюмый океан…

В воздухе повисла тишина, и Надин вдруг осознала, что музыки-то не было, чудо сотворили обворожительный голос и потрясающие слова, но ведь ей казалось, что звучит целый оркестр, и даже тонко посвистывает ветер в парусах корабля. Что это было? Мираж?.. Надин постучала в дверь спальни и, услышав приглашение, вошла. Поздоровавшись, она тут же спросила:

– Что вы пели? Я все слышала, это чудо – все так просто, а каждое слово берет за сердце!..

– Это Пушкин, моя дорогая, – улыбнулась княгиня. – Мой друг написал музыку на его стихи. Мне шепнули, что после коронации Пушкина примет государь, так что мы все ждем его в Москве. Хочешь, я и тебя с ним познакомлю?

– А вам не будет за меня стыдно – ведь я не очень-то разбираюсь в поэзии? – призналась Надин и заговорила о том, что ее больше всего волновало: – Можно спросить о другом вашем госте?

– Дмитрий Шереметев? – сразу догадалась Волконская. – Я оценила огонь в его очах, когда ты поднялась из-за стола после первого действия. Кстати, почему вы так рано ушли?

– Я маме обещала, да и бабушка недавно повредила ногу.

– Как это Марию Григорьевну угораздило?

– Спасибо лихачу – несся как сумасшедший, и прямо у крыльца зацепил ось нашего экипажа, бабушка упала с сидения и ударилась.

– И что это за умник, летающий по Тверской, сломя голову?

Надин злобно фыркнула:

– Князь Ордынцев. Наглец!

– Зря, ты! Он – неплохой человек, – возразила Зинаида Александровна.

Разговор грозил скатиться на обсуждение Ордынцева, а Надин пришла сюда не за этим, и поэтому напомнила:

– Я хотела спросить вас о том, что за человек Шереметев.

– Понравился? – ласково улыбнулась Зинаида Александровна, – и то правда, как он может не понравиться? Золотое сердце! Он рожден, чтобы делать добро.

– Мне показалось, что он увлечен театром, – вспомнила Надин, – он с таким восторгом слушал вашу декламацию!

– Актриса во мне польщена, – торжественно изрекла княгиня и засмеялась, но тут же продолжила уже серьезно. – Что до Шереметева, то я его очень ценю и не сомневаюсь, что ты с таким мужем была бы счастлива, хотя он и молод. Есть только одно «но»: сироту-графа с малых лет опекает вдовствующая императрица Мария Федоровна. Она, похоже, давно считает его чем-то средним между собственным ребенком и учеником своего Воспитательного дома, а такой свекрови не пожелаешь никому.

Они еще немного поговорили о молодом графе, но Надин так и не смогла выудить ничего нового. Пришлось ей откланяться. По дороге домой она все вспоминала бархатное контральто и проникновенные слова. Может, это был знак? Но как его растолковать? Море – значит, путешествие? Наверное, они с Шереметевым поплывут после свадьбы на корабле, но это станет радостным событием, и не будет ни печалей, ни тревог.

«Это просто совпадение, – наконец-то решила Надин, – море здесь ни при чем, просто мой жених любит прекрасное, это намек на то, что придется и мне научиться разделять его увлечения, а начинать нужно с поэзии».

Успокоившись, она занялась самым приятным делом – выбором наряда на вечер. Пусть Шереметев ослепнет от ее красоты!.. Интересно, когда же он дозреет до предложения? Сколько же, однако, нужно терпения, чтобы женить на себе мужчину!

Глава 7

Терпение обычно вознаграждается, вот и Дмитрий наконец-то получил свой приз: вскоре после отъезда Ольги, его разыскал Закутайло.

– Ну, Павел, я уже все глаза проглядел и все думы передумал, ожидая вас! – обрадовался Ордынцев и сразу же перешел к делу: – Как там наш подопечный?

– Отдыхает на постоялом дворе. Доехали мы без приключений: он ничего никому не продавал, ни с кем не встречался, а завтра утром собирается отправиться в столицу. Так что если он – курьер, то шпион скрывается в Санкт-Петербурге.

– Не все так просто, – возразил Дмитрий и рассказал товарищу о втором подозреваемом и о том, как, вспугнул графа Булгари.

– Но вы же сами сказали, что пока этот граф из Москвы никуда не денется, а как он в Одессу вернется, установим за ним тотальную слежку, это ведь легче, чем гадать на кофейной гуще, подозревая всех и никого. Но я вам сразу скажу, что я бы на торговца гашишем поставил. Мерзкий он мужик. Вроде и молчит, никого не обижает, ни с кем не конфликтует, а взгляд у него змеиный.

Вариантов, по большому счету, все равно не оставалось, и Ордынцев согласился:

– Давайте пока на нем и сосредоточимся. Но как мы сможем и дальше этого Гедоева отслеживать? Вы ехали с ним от Одессы, и вас нельзя больше использовать – это может вызвать у него подозрения, и он запаникует. Наверное, придется мне этим заняться.

В глазах Закутайло мелькнул явный скептицизм. Он отрицательно качнул головой.

– Это не пройдет. Вы уж не обижайтесь, только в вас важного барина за версту видать, а такому человеку в торговом обозе делать нечего. Но беспокоиться не надо, наш капитан Филиппов уже обо всем позаботился – меня на постоялом дворе ждал Афоня. Помните Афанасия Панькова? В то утро, когда капитан вас нашей команде представлял, он слева от меня сидел – рыжеватый такой.

– Помню: невысокий и худенький, сидел в углу каюты, – подтвердил Дмитрий. – Так вы передали Гедоева ему?

– Так точно, Афоня уже примкнул к завтрашнему обозу на столицу, Алан тоже с ним поедет, другого-то все равно нет.

После стольких дней ожидания так сразу и расстаться с Закутайло? Но Дмитрий понимал, что этого не избежать.

– А вы-то, что намерены делать? – только и спросил он.

– Мне Афоня привез от капитана приказ: я еду обратно, – объяснил Закутайло, – теперь Паньков станет вашим помощником, он – парень ловкий, не пожалеете. Адрес вашего дома в столице я ему передал, он вас сам найдет, как только появится в Санкт-Петербурге.

Закутайло стал собираться, а Дмитрий попросил:

– Пожалуйста, проследите лично, вдруг Булгари все-таки появится в Одессе.

– Не волнуйтесь, я уж его не пропущу, – пообещал Закутайло.

Дмитрий написал адмиралу короткий отчет, и отпустил своего помощника, а сам принялся собирать вещи.

Сборы его прервала горничная: она принесла маленькую записочку от княгини Волконской. Только тут Дмитрий вспомнил, что пообещал посетить вечерний раут у Зинаиды Александровны. Господи, как же некстати! Но Ольга уже передала хозяйке его обещание, и не приехать теперь – значило оскорбить хозяйку дома. Пришлось доставать фрак.

До дворца Белосельских-Белозерских на Тверской было рукой подать, но ехал он медленно. Дмитрий откинулся на подушки коляски и с любопытством наблюдал за улицей. Складывалось такое впечатление, что население Первопрестольной по меньшей мере удвоилось: множество экипажей запрудило мостовую, а вдоль домов сновали толпы прохожих.

«Как хорошо, что я уезжаю и не дождусь коронации, – порадовался он. – Как можно пережить это столпотворение, которое, к тому же, будет продолжаться почти месяц?»

Коляска наконец-то остановилась, Ордынцев уже собрался подняться на крыльцо, когда увидел, что дверь соседнего дома отворилась и на улицу вышли две высокие темноволосые девушки и пожилая дама.

«Да ведь это – мои пострадавшие, – понял он, – значит, бабушка ходит. Вот и славно: не придется мучиться совестью. Подойти что ли? Предложить старушке помощь, только вот ее развязную внучку видеть совсем не хочется».

Дамы приближались, и войти в дом, не поздоровавшись, уже не представлялось возможным. Он поколебался, но все же направился им навстречу и, поклонившись старой графине, предложил:

– Ваше сиятельство, позвольте проводить вас. Я так понимаю, что вы идете на прием к княгине Зинаиде?

Дмитрий специально обратился к графине Румянцевой, поскольку не сомневался, что ее ехидная внучка грубо откажется от его помощи. Вторая девушка казалась совсем молоденькой и скромно молчала, опустив ресницы, зато старшая из сестер от злости прикусила губу.

«Вот так-то, красотка, – злорадствовал Ордынцев, лучезарно улыбаясь старой даме и младшей из девушек, – и на тебя есть укорот, это тебе не к любовникам тайком бегать».

– Благодарю, ваша светлость, – откликнулась на его предложение Румянцева, – буду рада вашей помощи.

Она отпустила локоть старшей из девушек, оперлась на руку Дмитрия и спросила:

– Вы знакомы с моими внучками?

– Я еще не имел чести, – сообщил Ордынцев, наблюдая, как мятежно вскинула голову его недоброжелательница, – но очень хотел бы исправить это. Представьте меня барышням, пожалуйста.

– Девочки, познакомьтесь с князем Дмитрием Николаевичем Ордынцевым, внуком моей старой подруги. А моих красавиц зовут Надежда Александровна, – почтенная дама кивнула в сторону старшей внучки, – и Любовь Александровна Чернышевы, – повернулась она к младшей.

– Очень приятно, сударыни!

– Нам тоже, – любезно отозвалась младшая сестра.

– Вы хотели извиниться за травму, полученную бабушкой по вашей вине? – ехидно поинтересовалась старшая.

– Надин! За что ты винишь князя? – вмешалась старушка. – Никто не виноват, это был несчастный случай.

– Не нужно сломя голову носиться по городским улицам, – сбавив тон, все-таки завершила свою мысль Надин и сердито зыркнула на Ордынцева яркими синими глазищами.

Когда она злилась, то становилась еще красивее. Такую внешность можно было бы назвать безупречной: изящные черты лица, скульптурная голова, гордо посаженная на лебединой шее, грациозная фигура, даже летящая походка – все кусочки мозаики складывались в великолепную картину. Просто эталон благородства – невинный цветок! Но Дмитрий-то знал ее тайну и прекрасно понимал, что эти яркие синие глаза и чувственный рот принадлежат отнюдь не кисейной барышне. Перед ним стояла Ева, уже вкусившая запретный плод, и она была настроена очень воинственно. Следовало держать ухо востро, ему совсем не хотелось обижать ни юную Любочку, ни старую даму. Дмитрий отвернулся от сверкающих злобой глаз Надежды Чернышевой и, сосредоточив все свое внимание на ее бабушке, повел старушку на раут к княгине Волконской.

Пока они добирались до гостиной, Дмитрию показалось, что Надин сменила гнев на милость. В ее голосе не осталось раздражения, она весело обсуждала с сестрой предстоящий концерт и, не стесняясь присутствия Ордынцева, с завидной самоиронией признавалась в том, что не сильно разбирается в искусстве.

– Ты должна рассказать мне сюжет «Итальянки в Алжире» до того, как Зизи и ее артисты начнут петь, иначе я вообще не пойму, о чем идет речь, – уговаривала она Любочку. – Я подозреваю, что любезность княгини не простирается настолько далеко, чтобы перевести текст на русский специально для меня.

Сестра выполнила ее просьбу и начала пересказывать либретто оперы. Дмитрий отметил, что Любочка знает его во всех деталях. К тому времени, когда он подвел своих спутниц к хозяйке дома, младшая сестра как раз закончила свой рассказ.

Княгиня Зинаида очень обрадовалась Марии Григорьевне, она обняла ее и посадила в кресло рядом с собой, девушек отправила на диванчик, стоящий с другой стороны стола, а потом повернулась к Ордынцеву.

– Я рада, князь, что вы приняли мое приглашение, надеюсь, что после концерта мы с вами сможем поговорить. Возьмите пока письмо вашей матушки, – Волконская достала из крохотной бальной сумочки сложенный в несколько раз листок и протянула его Дмитрию.

Ордынцев поблагодарил и отошел к окну, собираясь сразу прочесть письмо. Он развернул лист и узнал плотный, четкий почерк матери. Та обращалась к Волконской как к подруге, и подробно описывала свою жизнь в Риме. Она, по-видимому, отвечала на какие-то вопросы княгини Зизи о своем мировоззрении, и Дмитрий поразился философской глубине материнских мыслей. В конце послания, уже попрощавшись, Татьяна Максимовна сделала приписку, что из-за нового закона о католическом вероисповедании беспокоится о судьбе своего состояния, подаренного Дмитрию, и советовала княгине Волконской переписать свое имущество на сына задолго до принятия «решительного шага».

«Так вот зачем позвала меня Волконская, – догадался Дмитрий, – хотела предупредить о возможной конфискации. Но теперь-то уже все равно ничего не поделаешь».

Настроение у него испортилось: отдавать в казну то, что он любил с детства, а потом по дарственной передала ему мать, Дмитрий не хотел. Это было даже оскорбительно! Кому какое дело до того, во что верит княгиня Ордынцева? Она многое сделала для страны, даже отдала короне свое любимое детище – оружейные заводы. Неужели этого мало? Однако постепенно сквозь его обиду постепенно пробилась трезвость. Не стоит пороть горячку, надо дождаться нового закона, а потом уже думать, как поступить.

«Не нужно ставить телегу впереди лошади, – окончательно успокоившись, решил он, – поживем – увидим».

Дмитрий свернул письмо и положил его в карман. Оглядевшись по сторонам, он понял, что старшая из сестер Чернышевых уже успела покинуть свое место на диване и теперь стояла в сторонке, беседуя с графом Шереметевым. Даже издалека было заметно, как сияют глаза молодого человека, да и Надин казалась воодушевленной. Отметив, что бедняга-граф явно влип, как кур в ощип, Дмитрий решил подойти к хозяйке, дать ей знать, что понял ее предупреждение, и откланяться. Но он еще не успел добраться до Зинаиды Александровны, когда в комнате появилась новая пара. Высокий смуглый генерал, в котором Дмитрий узнал мужа своей любовницы Льва Нарышкина, вел высокую, худую и все еще красивую немолодую даму. Роскоши ее наряда могла бы позавидовать даже императрица, а пышный берет с белым страусовым пером венчал ее голову, как самая настоящая корона.

«Ух, ты! Откуда же она взялась? А говорили, что уехала навсегда…» – мысленно подивился Дмитрий, узнавший в стареющей даме когда-то всесильную фаворитку покойного императора Александра Марию Нарышкину.

Марию Антоновну он помнил еще с юношества: тогда прекрасная дама, объезжавшая Крым со своей маленькой дочерью Софьей, поразила воображение подростка, а поселившись в своем новом одесском доме, Дмитрий узнал, что пятнадцать лет назад мать с дочерью прожили в нем целую зиму.

«Лев Нарышкин – ее племянник по мужу, поэтому он и сопровождает Марию Антоновну. Интересно, с кем же тогда появится на приеме его собственная жена? Ольга сама сказала, что будет здесь», – гадал он.

Ответ он получил сразу. В дверях гостиной возникла его любовница. Совершенно неотразимая в пышных шелках цвета слоновой кости она томно клонила голову к плечу новороссийского генерал-губернатора графа Воронцова. Ревность в мгновение ока пожрала и хорошее настроение Дмитрия, и остатки его самообладания.

«Все Ольгины уверения – сплошное вранье, – понял он, – а правда в том, что ее нынешний герой – генерал-губернатор… Или нет?»

Ордынцев воротился на свое прежнее место у окна – теперь он уже раздумал уезжать. Он просто не мог себе это позволить: моряки с поля боя не бегают.

«Я не сдамся!» – мысленно пообещал он своему сопернику, и приготовился к борьбе за свою женщину и свою честь.

«У этого человека нет чести» – размышляла о своем враге Надин. Ее раздражало присутствие в зале Ордынцева. Она ведь так и не выяснила, узнал ли князь ее накануне или нет. Пока он никак не дал ей понять, что видел ее на Неглинной. Она специально провоцировала на грубость, но Ордынцев и бровью не повел. Похоже, что ей все-таки повезло остаться неузнанной.

«Чего бояться? Даже если он и узнал меня, то не станет сплетничать, – уговаривала она саму себя. – Ну, а если станет болтать, то Шереметев защитит честное имя своей невесты».

Надин вдруг поняла, что Шереметева зовут так же, как и ее недруга. В этом было что-то неправильное, тревожное. Почему такое совпадение? Два Дмитрия Николаевича, только один – ангел, а другой – демон. Она не настолько глупа, чтобы не понимать, где белое, а где черное. Надин поискала глазами Ордынцева и увидела, как тот что-то читает, спрятавшись в нише окна. Она еще успела подумать, что в гостях этого не делают, а потом все вылетело у нее из головы – в дверях появился Шереметев. Его взгляд обежал зал и сразу отыскал Надин. Она заметила, как вспыхнули его черные глаза, а на пухлых губах расцвела улыбка, сделав их необыкновенно привлекательными.

«Он – красавец, – поняла Надин. – Что за глупая мысль пришла мне в голову? Ему не нужны никакие усы. У ангелов усов не бывает».

Она чуть не запрыгала от нетерпения, пока Шереметев приветствовал хозяйку дома и графиню Румянцеву, и замерла от восторга, когда граф направился к ней.

– Добрый вечер, сударыни, – учтиво поклонился он обеим сестрам Чернышевым, а потом, обращаясь к Надин, добавил: – Надежда Александровна, ваша бабушка позволила мне немного побеседовать с вами.

Отменная сообразительность не подвела молодую графиню и на сей раз – предлог нашелся сразу:

– Я с удовольствием услышу ваше суждение о той опере, которую мы будем сегодня слушать, – сообщила она.

Надин поднялась с дивана и медленно двинулась вдоль колонн. Кавалер послушно шел за ней. Она остановилась только у третьей колонны, теперь они стояли на виду у всего общества. Если граф не хотел связывать себя серьезными отношениями, он должен был прервать их рискованный тет-а‑тет и отвести ее обратно к бабушке и княгине Зизи, но Шереметев без видимых колебаний остался рядом с ней.

– Вам нравится «Итальянка в Алжире»? – спросил он.

– Мне нравится главная героиня, – отозвалась Надин, мысленно поздравив себя с тем, что вовремя успела узнать у сестры сюжет оперы. – Мне понятен ее характер, да и поступки тоже.

– Но не каждая девушка решится, рискуя жизнью, отправиться на поиски своего любимого.

– Это как раз естественно, – опустив ресницы, убежденно заявила Надин, – по крайней мере, для меня.

– Вы хотите сказать, что сами могли бы пуститься в полное опасностей путешествие ради спасения дорогого вам человека?

– А как же иначе? – изумилась Надин, – разве можно смириться, если еще не все возможности помочь близкому человеку исчерпаны?

Она с радостью отметила слезы умиления, блеснувшие в темных глазах Шереметева. Он даже прижал руку к сердцу, когда сказал:

– Я тоже считаю, что ради любимых людей можно пожертвовать жизнью. Я сам этого, конечно, не помню, но знаю, что моих родителей связывало очень сильное чувство. После смерти матери отец не захотел жить – и угас…

– Мои тоже очень любили друг друга, мама до сих пор верна памяти отца, и если бы не мы – наверное, ушла бы в монастырь, – согласилась с ним Надин. – Я думаю, что найти свою вторую половину – большое счастье, не всем так везет.

Она чуть слышно вздохнула. Уловка подействовала:

– Вы обязательно будете счастливы, я уверен в этом! – с воодушевлением воскликнул ее кавалер. – Вы достойны этого, как никто другой.

– Но вы же меня совсем не знаете, – умилилась его восторгу Надин. – Я – самая обычная девушка, у меня нет особых талантов: например, я не очень хорошо разбираюсь в искусстве, даже моя младшая сестра пеняет мне за то, что я не понимаю музыки.

Она поймала строгий взгляд старой графини и объявила:

– Нам пора вернуться на свои места, похоже мы злоупотребили разрешением бабушки немного поговорить.

– Простите, это я виноват, – повинился Шереметев и предложил ей руку. – Я отведу вас обратно.

Надин лишь кивнула. Начало было положено. Все общество следило за их разговором, и во мнении света их имена теперь накрепко связаны. Этот продолжительный тет-а‑тет станут обсуждать во всех гостиных, слухи обегут все салоны обеих столиц и вернутся к графу Шереметеву с вопросом: «Что вы собираетесь делать?»

Надин надеялась, что такой благородный человек, как Дмитрий Николаевич, даст на него единственно верный ответ. Правда, ей еще предстояло получить нагоняй от бабушки, но приз в лице графа Шереметева того стоил.

«Перетерплю, – подумала она, усаживаясь на маленький диванчик рядом с сестрой. – Может, граф сделает предложение в ближайшие дни, и все закончится к обоюдному удовольствию».

Они вернулись вовремя: хозяйка поднялась из-за стола и пригласила всех гостей в музыкальный салон:

– Милости прошу, занимайте места.

Она направилась к дверям, а за ней потянулись гости. Надин и Любочка взяли под руки бабушку и последовали за остальными. На изображавшем сцену помосте уже ждали четверо музыкантов со скрипками и виолончелью. Княгиня Зинаида села за большое концертное фортепьяно, а трое певцов – два мужчины и дама, чьих имен Надин не знала, – встали впереди маленького оркестра. Сестры, ведя Марию Григорьевну, прошли в салон одними из последних. Все кресла в первых рядах оказались заняты. Надин огляделась, выбирая место, и увидела графа Шереметева. Тот махал ей рукой из предпоследнего ряда, рядом с ним оставалось еще три свободных места подряд.

– Пойдемте туда, – предложила она бабушке и, уловив мгновенную заминку Марии Григорьевны, шепнула: – Все будет хорошо, скоро он станет моим женихом.

– Ты играешь с огнем, – вздохнула старая графиня, – если бы все было так просто, не было бы ни старых дев, ни безнадежных холостяков.

– Я уверена, – напомнила Надин и потянула родных в проход между кресел. Она добралась до Шереметева, опустилась на приготовленное для нее место, ласково улыбнулась и спросила:

– Вы не знаете, кто из певцов будет петь, и какие партии?

Конечно, Дмитрий Николаевич все знал, причем досконально. Чуть склонившись к уху Надин, он начал сыпать именами итальянских артистов, объяснять, какие партии те станут петь и что за арии будут исполнены. Перейдя к персонажам оперы, граф так увлекся, что Надин потеряла нить разговора. Но она уже и не слушала рассказчика, ее заинтересовало совсем другое: за их спинами раздался шум шагов, звук отодвигаемых стульев, а потом голос Ордынцева произнес:

– Вам отсюда видно?

– Все, что мне нужно, я вижу уже сейчас, – отозвался томный женский голос.

Звуки вступивших по знаку Волконской инструментов заглушили ответ любезного кавалера, Надин слышала лишь отдельные слова, зато явно различала интимные интонации голосов. Эти двое точно были любовниками, и они уединились прямо за ее спиной. Она точно помнила, что последний ряд кресел остался свободным.

«Так они могут и обниматься. Никто не увидит, если не догадается посмотреть назад, – подумала Надин. И сразу же осознала, что у нее возникло сильное желание повернуться и испортить любовникам их уединение. Можно уронить веер и начать искать его вместе с Шереметевым. Мысль оказалась настолько забавной, что она явственно хмыкнула, но граф ее не услышал, он был увлечен музыкой. Княгиня Волконская и итальянский тенор пели любовный дуэт. Бархатное контральто женщины оттенялось сильным высоким голосом певца, музыка блистала радостью и легким кокетством, и даже Надин почувствовала изумительную гармонию исполнения и мелодии. Она скосила глаза на Шереметева и заметила отблеск слез в глазах графа, казалось, что тот просто впитывает звуки.

«Счастливый человек, – с умилением поняла Надин, – действительно, ангел во плоти».

Она вспомнила свои рассуждения об ангеле и демоне с одинаковыми именами и тут же попыталась понять, что происходит сзади, но музыка мешала подслушивать. Надин показалось, что прозвучал короткий смешок, затем тихий вздох, потом женский голос что-то скороговоркой пролепетал. Надин уже совсем изнемогла от любопытства, но тут голоса певцов переплелись, рассыпались руладами, завибрировали в верхних октавах и смолкли.

Гости разразились аплодисментами. Шереметев вскочил с кресла и крикнул: «браво». Надин с нежностью подумала о том, какой искренний и восторженный человек станет ее мужем. Вдруг ее внимание привлек высокий мужчина, идущий по проходу от первых рядов. Он выступил из тени, и она узнала генерал-губернатора Воронцова. Тот прошел мимо их ряда, а через мгновение Надин услышала за спиной его голос:

– Ольга Станиславовна, позвольте проводить вас к родным. Вам оставлено место около вашей тетушки.

– Я не хочу сидеть рядом с этой старой ведьмой, – ответил раздраженный женский голос.

– Ваша светлость, муж и тетка ждут вас, извольте пройти со мной, – уже с нажимом проговорил Воронцов и тихо добавил: – Не стоит капризничать.

Надин навострила уши: похоже, разворачивался настоящий скандал. У нее мелькнула мысль, что генерал-губернатор ревнует – как видно, княгиня Ольга крутила головы сразу двум мужчинам.

«Муж и два любовника. Вот это да! Нарышкина ни в чем себе не отказывает».

За спиной Надин вновь раздались шаги, и генерал-губернатор проследовал вперед по проходу, ведя под руку княгиню Ольгу. Но самым интересным оказалось то, что горе-кавалер Ордынцев до сих пор не произнес ни слова, как будто его тут и не было. Надин уже хотела обернуться, но услышала, как скрипнул отодвигаемый стул, и четкий звук мужских шагов, становясь все тише, замер у дверей. Она все же обернулась, но Ордынцева в зале уже не было.

«Вот так-то, голубчик, чужим женам головы крутить, – злорадно подумала Надин, – можно и свою на дуэли сложить. Скажи «спасибо», что сегодня обошлось».

Унижение нахала Ордынцева оказалось приятным сюрпризом, украсившим и без того замечательный вечер, и хорошее настроение Надин превратилось в просто великолепное.

Глава 8

Самое большое унижение – если тебя используют близкие люди. Раньше Ордынцев понимал это лишь теоретически, а теперь проверил и на собственной шкуре.

Дмитрий с удобством устроился в карете, летящей во весь опор по столичному тракту. В другой раз он под стук колес давно бы уже заснул, но сейчас так злился, что никак не мог успокоиться. Ольга его бессовестно использовала! Глядя в бледное от бешенства лицо графа Воронцова, Дмитрий вдруг осознал, что помимо собственной воли стал козырным тузом в ее незамысловатой игре по обольщению важного сановника. Его ветреная партнерша сама афишировала свою связь с Ордынцевым, пытаясь вызвать ревность не мужа, а любовника.

«Противопоставила меня генерал-губернатору, – мучился он. – А теперь дает понять Воронцову, что если он не поступит «как надо», то ее выбор падет на меня».

Воронцов пытался казаться равнодушным, но полный ненависти взгляд, брошенный им на Дмитрия, сказал о многом. Он убил бы «соперника», если бы мог. Черт с ней – с ревностью уже немолодого мужчины, но по милости циничной бабы Ордынцев стал персоной нон грата в окружении новороссийского генерал-губернатора, так что подходы к начальнику канцелярии закрылись уже окончательно. Если шпион – Булгари, то Дмитрий, можно считать, провалил операцию. К тому же (что было обиднее всего) его выставили дураком.

«Хотя почему выставили? Я и есть настоящий дурак, – честно признал Дмитрий. – Получил-то ведь по заслугам: использовал женщину ради своих целей. Чего же теперь обижаться, что и она не осталась в долгу?»

Самым противным было то, что унизительный разговор слышали слишком многие. Надин Чернышева так старательно вытягивала шею, пялясь на сцену, что можно не сомневаться, уж она-то не пропустила не единого слова. До чего ж вредна! И при этом порочна, а ведь все при ней – хороша безмерно, да к тому же сильна и полна жизни, и при этом путается со старым развратником. Он не понимал этого и мог объяснить подобное поведение лишь внутренней червоточиной, природной грязью души. Хотя, если уж быть честным, его нынешняя любовница не далеко ушла от красотки Надин.

«Да пропади все эти бабы пропадом! Кто их поймет?! Уж точно не я, – злился он. – Впрочем, да и черт с ними! Зачем тратить на них нервы, переживать? Нужно думать о деле».

Злость постепенно притупилась, Дмитрий собрался с мыслями и принялся вспоминать известные факты о торговце гашишем. Как бы хотелось, чтобы Закутайло оказался прав. Если этот Гедоев действительно связник, и через него они смогут выйти на шпиона, тогда ссора с генерал-губернатором не повредит делу. Новый помощник Афоня собирался проводить торговца гашишем до столицы, а при удачном стечении обстоятельств даже довести Гедоева до самого его дома. Вот тогда и появится шанс обложить шайку, пройти по цепочке от связника к его хозяину. Наверное, для слежки понадобятся еще люди, но на этот случай у Дмитрия имелось письмо Грейга на имя генерала Бенкендорфа. Вспомнив о письме, Ордынцев вдруг осознал, что не сумеет им воспользоваться:

«Все начальники сейчас сидят в Москве, – вспомнил он. – И к кому мне теперь обращаться?»

Но задерживаться сейчас в Первопрестольной не имело смысла: Афоня с подопечным уже выехали в столицу. В крайнем случае, можно будет привлечь к слежке собственных дворовых. Так он и сделает! Второго провала Дмитрий себе позволить не мог. Теперь его волновала только скорость передвижения. Он менял лошадей и отправлялся дальше, не останавливаясь на ночлег, и спустя всего трое суток после бесславного посещения раута у Зинаиды Волконской вошел в вестибюль своего столичного дома.

Это стало последним, к чему приложила в России свои золотые руки Татьяна Максимовна – она закончила отделку нового, выстроенного по типу итальянского палаццо, трехэтажного дома на Литейном проспекте всего за полгода до своего отъезда в Рим.

– Дом напомнит тебе обо мне, а мне – о тебе, ведь мы будем видеть одно и то же – изящные силуэты римских дворцов, а от отца тебе остались собранные им картины. В конце концов, я начинала строить этот дом именно для его коллекции, – сказала княгиня Ордынцева, прощаясь с сыном, и, как обычно, оказалась, права.

Дмитрий часто вспоминал о родителях, но здесь – в «доме с кариатидами» – они царили во всем. О тонком вкусе княгини напоминали росписи стен и плафонов, искусные узоры наборных паркетов и гармонично вписанная в интерьеры старинная мебель, а картины были миром отца. Дмитрий вошел и… вздохнул с облегчением – он наконец-то вернулся домой. Скорее к себе – вверх по резной мраморной лестнице, потом – по коридорам, а вот и его комнаты… Тепло родного дома развеяло заботы, прогнало раздражение. Он порадовался, что за счет бешеной скачки выиграл для себя несколько дней, он знал, чего хочет: просто-напросто поваляться в постели и ни о чем не думать. У него это получилось, тем более, что ездить с визитами и не требовалось – столица-то опустела.

Столица пребывала в запустении: балов и приемов не было, даже театры, обычно собиравшие полные залы, теперь играли свои спектакли при пустых ложах. Генерал Бенкендорф также отбыл в Первопрестольную, и воспользоваться его помощью в Санкт-Петербурге не представлялось возможным. Решив, что будет действовать по обстоятельствами, Ордынцев теперь сходил с ума от нетерпения, ожидая прибытия Афони.

Спустя три дня после его приезда в столицу дворецкий сообщил, что у дверей дома стоит какой-то паренек.

– Ваша светлость, этот оборванец говорит, что у него для вас есть записка, но отказывается отдать ее мне, – с сомнением поглядывая на хозяина, доложил дворецкий. – Что с ним делать, гнать?

– Зачем же сразу гнать? – возразил Дмитрий. – Посмотрим, что это за парнишка.

Он спустился в вестибюль, где обнаружил бедно одетого подростка лет двенадцати, тот с любопытством разглядывал мраморные колонны и высокие, почти в человеческий рост, малахитовые вазы. Заметив на лестнице князя, паренек оживился и полез за пазуху.

– Вы будете Дмитрий Николаевич Ордынцев? – строго спросил он, доставая из-под выцветшей рубахи маленький запечатанный конверт.

– Его светлость – князь! – возмутился дворецкий, – ты как, голытьба, с князем разговариваешь?

– Спасибо, я сам разберусь, – успокоил дворецкого Дмитрий и обратился к пареньку: – Я – тот, кого ты ищешь. Письмо тебе дал мужчина, еще молодой, невысокий, зовут его Афанасий. Правильно?

– Да, – подтвердил юный посыльный и протянул ему конверт.

Помощник писал кратко, не называя никаких имен:

«Наш подопечный прибыл в дом на Охте, похоже, что он – здесь хозяин. Мальчик приведет вас ко мне».

Ну, вот и началась самая важная часть игры! Дмитрий повернулся к пареньку и уточнил:

– Как тебя зовут?

– Данила!

– Проведешь меня?

– Само собой – не за так, – намекнул юный коммерсант.

– Пятак! – серьезно пообещал Дмитрий.

Оборванец оценивающе поглядел на темно-синий сюртук, высокие блестящие сапоги – и парировал:

– Гривенник!

Дмитрий для приличия поторговался. Он понимал, что мальчишка потом будет долго расстраиваться, считая, что продешевил, если князь согласиться сразу, в конце концов, сошлись на восьми копейках. Ордынцев вышел за пареньком на улицу, и через пару минут они уже катили в извозчичьей пролетке в сторону Охты.

– Где тебя Афанасий нашел? – поинтересовался Дмитрий.

– Так он в моем доме засаду устроил, за соседями следит.

Все развивалось так, как и надеялся Ордынцев, и он попросил:

– Расскажи-ка поподробнее про себя и своих соседей.

Мальчик степенно заговорил:

– Мы с бабушкой жили. Она молоко разносила, только потом сильно заболела, и пришлось нам корову продать. Бабушки уже два года как нет, теперь я один в доме живу. Афанасий ваш утром постучал, сказал, будто дело у него очень важное, хочет последить за моими соседями. Я и пустил, он ведь пообещал в долгу не остаться.

Картина постепенно вырисовывалась: торговец гашишем довел Афоню до своего дома, а сообразительный моряк нашел рядом с ним удобный наблюдательный пункт, ну и, как видно, толкового помощника. Паренек выглядел смышленым, и Ордынцев постарался вытянуть из него все, что только можно.

– А про соседей своих что ты сказать можешь?

– Дом не ихний, а Конкина, тот им сдал.

– Кто это? – уточнил Дмитрий.

– Конкин: считается, что купец – а на самом деле он краденое скупает и с лихими людьми знается. Он два старых домика рядом купил и на их месте новые построил: в одном сам живет, а второй этим нерусским сдал.

– А что ты про них знаешь? Когда они приехали и откуда?

– Приехали они недавно, а откуда – не спрашивал. Хозяина там зовут Алан, у него есть своя повозка, он в обозах ездит с товаром. А жену его зовут Аза, считается, что она в шляпном магазине торгует, только это неправда: она недалеко, тоже на Охте, бордель держит. Еще в доме живут две девочки, они хорошие, добрые, лишь матери очень боятся. Служанка еще у них есть, да она уже старая и противная.

Дмитрий задумался. Получалось, что связник привел их прямо в свой дом. Это хорошо, значит, он не подозревает о слежке. Теперь не прошляпить бы момент его встречи со шпионом, и Ордынцев уточнил:

– Афанасий в твоем доме прячется?

– Зачем прятаться – он на чердаке сидит: оттуда соседский двор как на ладони виден, – пожал плечами мальчик.

Дмитрий усмехнулся, его забавляла подчеркнутая солидность маленького помощника. Пролетка катила по тихим улочкам Охты. Маленькие домики, редко когда в два этажа, прятались за бушевавшими в палисадниках кустами сирени. Данила время от времени подсказывал кучеру, куда сворачивать, а потом сообщил Ордынцеву:

– Скоро уже, барин, еще два поворота – и приедем.

– Тогда давай выгружаться, – решил Дмитрий и остановил пролетку.

Он расплатился и повернулся к своему маленькому провожатому.

– Веди.

Данила перешел на противоположную сторону улицы, Ордынцев последовал за ним. Мальчик повернул в короткий переулок, застроенный аккуратными кирпичными домами.

– Здесь у нас богатеи живут, – объяснил он.

– Какие богатеи? – заинтересовался князь.

– Купцы, а вон в том длинном доме – ростовщик Барусь, к нему со всего города господа ездят, говорят, что даже царь у него деньги занимает.

– Царь – это вряд ли, – усмехнулся Дмитрий, – а господа – вполне правдоподобно.

Он постарался запомнить дом ростовщика, мало ли что могло пригодиться в расследовании. Его маленький помощник опять свернул, и они попали на узкую тупиковую улочку. Все дома здесь, кроме двух одинаковых и совсем новых кирпичных, оказались маленькими ветхими хибарками, утонувшими в зарослях одичавших садов.

– Вон там Алан живет, – мальчишка указал на левый из новых домов, – а в другом Конкин обитает.

Кирпичные новостройки были одноэтажными, но с мезонином. К дому Гедоева примыкал участок со ставшим совсем серым от времени домиком. Похожий на кубик, тот имел крутую четырехскатную крышу, а на каждом из скатов под острым треугольным навесом пряталось маленькое решетчатое окошко.

– Какой у тебя интересный дом, – похвалил князь.

– Я знаю, – с гордостью откликнулся Данила, – его мой отец сложил так, как строят в Голландии. Он моряком был, только сгинул вместе с кораблем сразу после моего рождения, а мама за кузнеца замуж вышла и уехала, я ее почти не помню.

Дмитрий внимательно осмотрел улочку – та была безлюдна.

– Давай быстро пройдем до твоей калитки, – предложил он.

Мальчик сразу же помчался к своему дому, а князь зашагал следом. Они миновали заросший травой двор и поднялись на старательно подлатанное свежими досками широкое крыльцо. Данила толкнул дверь и пропустил гостя вперед.

– Афанасий! – крикнул в гулкую глубину Ордынцев.

Ответом ему стал шум шагов над головой, а потом на приставленной к чердачному люку лесенке показались сначала пыльные сапоги, а следом и весь Афанасий Паньков. Сегодня он нарядился в длинную черную поддевку и широкие мягкие штаны. Дмитрий одобрительно хмыкнул – отличить Афоню от приказчика или мелкого лабазника было невозможно.

– Здравия желаю! – поздоровался он, вновь став военным моряком, потом улыбнулся мальчику и попросил: – Ты, Данила, покарауль пока на крыльце, глянь, не ходит ли кто-нибудь у нашей ограды.

Мальчик понятливо кивнул и вышел, а Афоня, дождавшись, пока хлопнет входная дверь, начал свой доклад:

– Ваша светлость, пока все без происшествий прошло. Гедоев, похоже, меня даже не заподозрил, а в пути он ни с кем не сходился, всегда один был, и уж точно ничего не продавал, да и не покупал тоже.

– Сейчас он дома? – уточнил князь.

– Пока не выходил, но давайте поднимемся на чердак, чтобы его не упустить.

Они забрались по шаткой лесенке и устроились у слухового окна. Двор Алана оказался не слишком большим. В нем не росли деревья, не было ни клумб, ни даже маленького огорода, зато в одном из углов распластался длинный сарай – скорее всего конюшня – к нему примыкал такой же длинный навес, там сейчас примостилась крытая парусиной кибитка.

– Приглядитесь, – указал Афоня, – в кибитке прячутся две девочки. Что-то, видно, неладно в доме, раз они выскочили, как ошпаренные, спрятались под навесом и не выходят оттуда.

Опять приходилось гадать на кофейной гуще, и Ордынцев заметил:

– Нужно бы в дом попасть!

– Да как же, Дмитрий Николаевич? – засомневался Афоня. – Меня он сразу признает, а вам как одному идти? Риск большой.

В чем-то помощник был прав, и Ордынцев постарался объяснить ему свой план:

– Нам одним туда лезть нельзя, но и сидеть здесь, не понимая, что происходит, тоже невозможно. Вариантов нет: нужно просить помощи у полиции. Где тут ближайший участок?

На лице Афонии читалось сомнение, он долго раздумывал, но потом согласился:

– Ну что ж, полиция, так полиция. Данила вас отведет, а я останусь на посту.

Дмитрий спустился с чердака и вышел на крыльцо. Маленький хозяин дома сидел на нижней ступени и грыз травинку. Он вполоборота посмотрел на Ордынцева и спросил:

– Ну что, закончили?

– Пока нет, но я хотел бы расплатиться, как обещал, – объяснил Дмитрий и вытащил из кармана гривенник. – Держи, а теперь проводи меня в ближайший полицейский участок. Я в долгу не останусь.

– Ничего больше не надо, я и так помогу, – гордо отказался паренек, – а участок-то был как раз рядом с той улицей, где мы с извозчика слезли, лишь повернуть нужно было в другую сторону.

Они вновь миновали открытое пространство тупика, дошли до того места, где отпустили извозчика и, свернув за угол, оказались на длинной улице. Дмитрий увидел лавку булочника, с десяток кирпичных домов и длинное двухэтажное здание с уже выцветшим флагом на крыше.

– Вон участок, – указал на линялое полотнище Данила, – только там теперь в начальниках – новый частный пристав, я его еще не видел, говорят, что очень строгий.

– Сделаем так: ты подожди меня здесь в тенечке, а я пойду, посмотрю, что это за пристав такой, – предложил Дмитрий.

Он пересек улицу, толкнул массивную дверь и оказался в длинном и, несмотря на распахнутые окна, раскаленном помещении. Под окнами стояли столы, но сейчас они все пустовали. В конце комнаты среди стеллажей и шкафов темнели высокие двустворчатые двери. Решив, что именно там и находится кабинет начальника, Дмитрий добрался до дверей и, постучав, вошел. За письменным столом, под портретом покойного государя, сидел невысокий крепкий шатен лет под сорок. Новенький мундир и жесткое выражение его карих глаз подсказали Дмитрию, что он имеет честь лицезреть того самого «строгого» пристава. Полицейский оглядел его и осведомился:

– Что вы хотели, сударь?

– Меня зовут князь Ордынцев. Мне нужна помощь полиции в чрезвычайно важном и секретном деле.

– Рад знакомству, ваша светлость! Ну, а я – частный пристав этого участка Щеглов. Правда, я всего неделя, как приступил к работе, пока вхожу в курс дел, но надеюсь, что смогу быть вам полезным. Присаживайтесь и изложите ваш вопрос подробнее.

Дмитрий опустился на стул, втиснутый меж столом пристава и подоконником, и, вновь предупредив, что дело является совершенно секретным, начал свой рассказ с полученного в Севастополе поручения адмирала Грейга, а закончил описанием устроенного в доме Данилы наблюдательного пункта. По мере того как он рассказывал, лицо молчащего Щеглова становилось все более заинтересованным, а под конец и вовсе расцвело довольной улыбкой. Теперь перед Ордынцевым сидел очень симпатичный, еще молодой офицер и смотрел на Дмитрия сияющими от восторга глазами. Когда князь замолчал, Щеглов хмыкнул и спросил:

– Ваша светлость, вас, часом, не Гавриил зовут?

– С чего вы это взяли? – удивился Ордынцев.

– Потому что вы, как архангел, принесли мне благую весть. Я за этим Аланом со Смоленска охочусь, думал, что уже так никогда ничего и не распутаю – а тут вы! Спасибо, это просто – подарок судьбы!

Глава 9

Ну, ничего себе, подарок судьбы! Сказать, что Ордынцев был изумлен – значит, не сказать ничего. Он не верил собственным ушам! Как можно было надеяться, что в столице, именно в том участке, куда он зашел, даже не надеясь на серьезную помощь, начальником окажется, наверное, единственный в империи человек, способный помочь ему разгадать загадку со шпионажем? Он слушал рассказ капитана Щеглова, и отдельные кусочки-факты складывались в его сознании в картину-мозаику. В это невозможно было поверить, но капитан Щеглов собственными глазами видел, как бродячий торговец Алан встречался в Смоленске с помощником нового военного министра графом Печерским.

– И ведь что меня зацепило, ваша светлость, – рассказывал капитан, – сущая ерунда, грошовая безделушка – деревянные четки. Вроде бы такие же, как наши монахи или богомольные старушки носят – темные, почти черные бусины. Только там, где на наших четках – крест, на тех была лишь шелковая кисточка. Выходит, что четки-то мусульманские, и вот такую приметную вещицу я сначала видел у графа Печерского, а потом у этого нищеброда Алана.

– Получается, что вы знали обоих? – уточнил Дмитрий.

– Я ведь сначала с Печерским познакомился, он в имение графини Веры Чернышевой приехал, вроде с поручением от дядюшки, а на самом деле – в женихи набивался, ну, а барышня его выставила. Я сам этого горе-кавалера из поместья увез, он божился, что сразу же в столицу отправится, и вдруг я вижу этого Печерского на ярмарке в Смоленске. Как ни в чем не бывало, он беседует с бродячим торговцем. Впрочем, Печерский сразу ушел, и я его догнать не смог, но зато этого Гедоева порасспросил с пристрастием. Тот божился, что знать не знает своего собеседника, да только на его прилавке как раз эти четки и лежали, ну я и заставил мошенника продать их мне.

Дмитрий насторожился: здесь уже что-то не сходилось, ведь он сам видел в Одессе черные четки с пушистой кисточкой. Он даже представил, как они лежат в тайнике кибитки.

– Но я сам видел такие четки среди вещей Гедоева в Одессе, – напомнил он.

– Вот именно, это полностью доказывает мою версию. Я ведь подарил четки графине Вере, а через несколько часов – на обратном пути из Смоленска – на нас напали, и один из грабителей сдернул четки вместе с сумкой с руки ее сиятельства. И ведь, что важно: этот Алан в нападении участвовал лично – доказанный факт!

– Тогда, может, это просто месть неудачливого жениха? – предположил Ордынцев.

– Нет, там преступник найден и изобличен. Нападение было подстроено соседом графини по имению: тот хотел запугать девушку, а потом подсуетиться с предложением руки и сердца. Этот негодяй нанял в Смоленске двух местных прохвостов, и те устроили засаду, а с другой стороны дороги в кустах дожидался Гедоев. Он-то и забрал у графини сумку и четки.

Щеглов, бросил на собеседника нетерпеливый взгляд и, увидев, что тот так и не уловил его мысль, объяснил:

– Я думаю, что наш торговец при нападении на графиню Веру преследовал собственную цель – он должен был вернуть себе четки, ведь в округе других таких нет. Да и что с ними делать в православной стране? А вот если это – опознавательный знак для связного в Одессе, тогда все становится на свои места.

Ну ничего себе! Гедоев их еще никуда не привел, а частный пристав уже фактически назвал имя шпиона. Даже боязно верить! На всякий случай Ордынцев уточнил:

– Так вы считаете, что шпион – Иван Печерский?

– Почти не сомневаюсь, – подтвердил капитан, – я сказал слово «почти» только потому, что после этого дела в Полесье дал себе слово никогда не делать ставку на единственную версию. Подождем, пока добудем доказательства, тогда и вопросов не останется.

Щеглову казалось, что этого севастопольского моряка прислала ему сама судьба. Теперь бы еще не промахнуться, и наконец-то вывести негодяев на чистую воду. Он мысленно прикинул, что и как нужно делать, и объявил:

– К великому сожалению, сейчас все мои квартальные надзиратели заняты, на нас ведь все – и порядок, и дознание, а район здесь лихой: и воруют, и грабят, и зельем торгуют, ростовщики, опять же, – к ним кто только не ходит. Поэтому предлагаю отправиться вдвоем, я зайду, как будто бы с обходом, посмотрю, что там происходит, а потом загляну на ваш наблюдательный пункт. Там и поговорим.

– Хорошо, я пойду вперед, – согласился Дмитрий, а потом не удержался и спросил: – Только можно последний вопрос? Вы назвали графиню Веру Чернышевой. Она не родственница новому военному министру?

– Очень дальняя, в этом-то все и дело: он хотел стать опекуном трех сестер Чернышевых – кроме Веры, есть еще Надежда и Любовь – но семье удалось избежать этой опасности. Старшая сестра вышла замуж за князя Платона Горчакова, а тот стал опекуном младших.

Дмитрий поблагодарил капитана и поспешил на свой наблюдательный пункт. По пути он долго размышлял, почему это в его делах постоянно всплывает Надин Чернышева, а потом решил не ломать зря голову. Дай бог, чтобы это случилось с ним в последний раз.

Своего помощника Ордынцев нашел сидящим на шаткой скамеечке под слуховым окном. Своим сосредоточенным видом и горящими глазами Афоня сильно напоминал маленькую охотничью таксу.

– Есть кое-что интересное: наш подопечный прошел из дома в баню, – доложил он, указав Дмитрию на маленький рубленый домишко в глубине двора, – да только сразу же оттуда вышел с большим холщовым мешком в руках. Видать, в заборе есть калитка или лаз, поскольку со двора Алан исчез. Он мог выйти только к соседу. Как там его называл Данила – Кононов?

– Конкин, – уточнил Дмитрий, – а занимается этот мнимый купец темными делами. Может, мы вышли на партнера Алана по торговле гашишем? Один возит, другой продает: выгодная цепочка получается.

– Я не знаю, что лежало в мешке, но в кибитке зелья уже нет, иначе хозяин не бросил бы ее во дворе на ночь. Скорее всего, тайник у него оборудован в бане. Давайте поглядим, с чем он вернется.

Минуту спустя из-за бревенчатой стены появился Алан. В руках у него ничего не было. Торговец вошел в баню, пробыл там не более пары минут и вновь появился во дворе. Он направился под навес, к кибитке. Наблюдавшие издали слышали его голос, но слов разобрать не могли, зато они увидели двух девочек, вылезших из повозки. Те подбежали к отцу и повисли на нем. Алан взял дочерей за руки и повел их к дому. Несколько шагов – и они скрылись за дверью.

Самое время было предупредить Афоню о визите Щеглова.

– Скоро здесь появится частный пристав, – объяснил князь помощнику. – Случилось невероятное совпадение: весной капитан Щеглов ловил нашего торговца гашишем в Смоленске.

Ордынцев рассказал своему товарищу все, что услышал в полицейском участке. Он только успел закончить, как Афоня заметил:

– Вон, похоже, ваш Щеглов.

И впрямь, на улице появился частный пристав и принялся с размаху колотить в калитку, ведущую в дом Конкина.

– Щеглов, собственной персоной, – подтвердил Дмитрий, – Ну, с богом!.. Счастливой охоты нам всем!

Давно Петр Петрович Щеглов не испытывал острого, горячащего кровь азарта охотника, идущего по следу крупного зверя, а сейчас – пожалуйста! Судьба сделала ему подарок – открыла новые обстоятельства в деле, которое он уже считал проигранным.

«А вот и выкуси! – ликовал пристав, мысленно обращаясь графу Печерскому. – Думал обставить меня, обвести вокруг пальца, выставить дураком? Ан не вышло! Я, может, долго раскачиваюсь, но следа точно не упущу».

Он вспомнил оплывшее черноглазое лицо и плотную фигуру в уланском мундире. Иван Печерский не понравился ему сразу – тот был высокомерным и при этом недалеким – сочетание по жизни самое убойное. Петр Петрович даже не по-христиански порадовался, когда графиня Вера практически пинком под зад выставила несостоявшегося кавалера со двора.

«Вот ниточки и стянулись в узелок, – размышлял Щеглов. – На поверхности – все чисто: торгаш вроде бы добывал для Печерского сведения о предполагаемой невесте, а тот как будто бы выполнял поручение военного министра, а только главное для обоих – в другом. Похоже, что в Смоленске шпион в последний раз проверил своего посыльного, и лишь тогда передал ему четки, а значит, и донесение».

Вспоминая подробности своего последнего дела в Полесье, Щеглов не заметил, как дошел до той тупиковой улочки, где стоял дом Гедоева. Теперь – внимание! Не выдать бы свой интерес именно к дому подозрительного торговца. Капитан на ходу придумал легенду, что ищет раненного при погоне разбойника. Он огляделся и остановился у первой их двух обитых железными полосами калиток в высоком тесовом заборе. Окрашенный ядовито-зеленой краской забор сплошной стеной тянулся по правой стороне улочки и лишь в ее конце сменялся посеревшим от времени штакетником. Из-за него выглядывал утопавший в кустах сирени небольшой деревянный дом с непривычной глазу острой четырехскатной крышей.

«Первая калитка ведет к Конкину, вторая – к Алану, а в последнем доме по этой стороне меня ждет Ордынцев», – определил Петр Петрович и толкнул первую калитку.

Как он и предполагал, та оказалась запертой, тогда капитан принялся громко стучать кулаками. Открывать явно не спешили, наконец раздраженный мужской голос крикнул из-за забора:

– Хорош колотить! А то как бы по морде не схлопотать!

– Это мы еще посмотрим, кто тут и что схлопочет, – отозвался Щеглов и добавил: – Открывай! Полиция!

Заскрежетал засов, дверца распахнулась, и в ее проеме появился одетый в алую шелковую рубаху могучий мужик, ростом выше капитана, самое малое, на полголовы. Его черную бороду так побила седина, что она казалась серой, такого же цвета была и пышная кудрявая шевелюра. Лицо бородача могло даже испугать: приплюснутый нос, толстые губы и узенькие глазки на этом широком, как блин, лице сложились настолько топорно и нескладно, что производили отталкивающее впечатление.

– Что надо? – спросил он, угрюмо рассматривая незваного гостя.

– Я – частный пристав этого района, капитан Щеглов. При попытке разбойного нападения сегодня был ранен преступник, но он сумел скрыться. Мы обходим всех. Возможно, что злоумышленник прячется в дворовых постройках или посадках, а хозяева домов этого не знают. Нужно осмотреть ваш двор. Пройдемте!

Щеглов говорил так властно, что хозяин, поколебавшись, все же посторонился и пропустил его за калитку. Кирпичный дом с мезонином оказался совсем новым: его ядовито-зеленую, как забор, железную крышу еще не присыпали ни мелкий сор, ни уличная пыль. В одном из углов двора капитан заметил низкий сруб, скорее всего, баню, в другом – длинный сарай, похоже, конюшню. Никаких посадок вокруг дома не было, двор напоминал вытоптанный плац.

– Как вас величать? – осведомился Щеглов.

– Фрол Иванов Конкин.

– Вы, Фрол Иванович, хозяин дома?

– Да, – коротко отрапортовал Конкин.

– А семья у вас большая?

– Я один здесь живу, – ответил бородач и с нетерпением спросил: – Вы что смотреть будете?

– Все! – решил Щеглов. Он огляделся по сторонам и уточнил: – Это сарай у вас?

– Конюшня, только лошадей сейчас у меня нет, – объяснил Конкин, и капитану почудилось некое облегчение в его голосе.

Щеглов пытался нащупать болевую точку:

– А в том углу что?

– Там у меня баня сделана, – в голосе Конкина вновь скользнула тень напряжения.

– Ну, с нее и начнем, – распорядился капитан и направился к бане.

Мрачный хозяин догнал его и пошел рядом. Щеглов чувствовал, как бородач испытующе поглядывает на него сверху вниз, но не решается начать разговор. У бани Конкин прошел вперед, толкнул дверь и пригласил за собой пристава:

– Проходите, только тут никого нет, я сам четверть часа назад отсюда вышел, никто не успел бы спрятаться.

– Ну и хорошо, – согласился с ним Щеглов, – одной заботой меньше.

Капитан осмотрелся по сторонам. Баня оказалась большой, вдоль стен стояли лавки, а в самой дальней от входа стене виднелась низенькая дверца.

– Там парная? – поинтересовался он.

– Да, – подтвердил Конкин и не двинулся с места, закрывая собой путь и полицейскому.

– Посмотрим, – пробормотал Щеглов и, обойдя бородача, направился к закрытой дверце. Спиной он чувствовал пристальный взгляд хозяина дома и весь подобрался, как тугая пружина. Сделай Конкин хотя бы шаг, капитан мгновенно развернулся бы, но тот замер на месте, и Щеглов, распахнув дверь парной, осмотрел ее, не заходя внутрь.

Было заметно, что баню давно не топили: печку-каменку и стены покрыл слой пыли, только полати выглядели чистыми, как будто их недавно протирали. Отметив про себя этот факт, капитан обернулся к хозяину дома и равнодушно заметил:

– Здесь беглеца не было, давайте посмотрим вашу конюшню и дом.

– Прошу, – махнул рукой Конкин. Он дождался, пока пристав выйдет на улицу, тщательно прикрыл дверь бани и, достав из кармана широких черных штанов ключ, повернул его в замке.

«Значит, он был здесь, когда я пришел, – догадался Щеглов, – закрыть не успел или забыл в спешке».

Они осмотрели конюшню, та была пустой и заброшенной. Конкин вел себя совершенно равнодушно и позволил посетителю облазить все углы. Сам он стоял в дверях и только что не зевал, наблюдая за капитаном.

– Здесь тоже никого не было, – заключил Щеглов, осмотрев все закоулки большого помещения, разгороженного на несколько денников. – Покажите мне дом.

Похоже, что предложение застало Конкина врасплох, но поупиравшись, он согласился и на это.

Дом оказался большим: капитан насчитал пять комнат и кухню. Купец совсем успокоился, и Щеглов понял, что в доме искать нечего. Он предупредил Конкина, чтобы тот был повнимательнее, и направился к выходу. Бородач проводил его и захлопнул калитку за его спиной.

«Как он спешит, – забеспокоился Щеглов. – Неужели я что-то пропустил?»

Он подошел к следующей калитке в зеленом заборе и постучал. Та, как и у соседа, оказалась наглухо запертой. Щеглов долго колотил в нее и уже думал, что ему вообще не откроют, когда с той стороны раздались четкие шаги. На сей раз вопросов не задавали, дверца просто распахнулась, и капитан увидел убогого торговца с ярмарочной площади Смоленска. То, что его тоже узнали, Щеглов понял мгновенно. Худое лицо Алана явно дрогнуло, а его рука непроизвольно попыталась прикрыть калитку.

– Ба, да я вас знаю! – пошел в наступление капитан, – вы торговали с кибитки на ярмарке в Смоленске.

– Где я только не торговал, ваше превосходительство, – отозвался Алан, отступая во двор, – в Смоленске не так давно был, я ведь и городами, и деревнями, и усадьбами кормлюсь – никогда не знаешь, где повезет.

– Так вы в столице живете, и дом у вас хороший, а я решил, что у вас заработки малые, покупателей в Смоленске ведь не нашлось, только я у вас деревянные четки купил.

Алан побледнел, отчего его темное лицо стало землистым, он помолчал, но потом нашелся:

– Ваше превосходительство ушли и не видели, как мои платья и шали разбирали, я хорошо заработал на той ярмарке.

– Ну, и прекрасно, – перешел к делу Щеглов и рассказал Алану ту же легенду о поисках разбойника, которую только что излагал его соседу. Торговец не выказал никакого удивления.

«Да он либо подслушивал, либо Конкин его предупредил, – догадался капитан, – видно, между участками есть проход».

На дворе Алана пристав увидел точно такие же баню и конюшню, как и у его соседа. На сей раз Щеглов решил начать с конюшни. Он прошел к низкому длинному сараю и сразу же увидел под навесом кибитку.

– Там никого нет? – повернулся он к Алану.

– Дочки мои там играли, но сейчас они уже в дом ушли, обедать собираются, – отозвался тот.

Торговец был расслабленно спокоен и Щеглов понял, что ни в кибитке, ни в конюшне он ничего не найдет – Алан либо успел перепрятать свой товар, либо отдал его Конкину. Пристав осмотрел баню, нигде не было даже намека на то, что здесь скрывали гашиш.

– Пойдемте в дом, – велел он, и по тому, как подобрался Алан, капитан понял, куда тот перенес зелье.

– В доме никого, кроме моей семьи, нет, – твердо заявил торговец, преграждая дорогу полицейскому. – У меня большая семья, никто не может спрятаться в моем доме так, чтобы остаться незамеченным.

Ситуация стала опасной, и Щеглов не решился перегибать палку. Изобразив на лице легкие колебания, он наконец-то кивнул и сообщил:

– Раз так, не ослабляйте внимания, а я пойду с осмотром дальше.

Алан, так же, как ранее его сосед, проводил капитана до выхода на улицу и захлопнул за ним калитку, а Щеглов поспешил к соседнему дому, где его ждали моряки.

Сидевший на крыльце мальчик при виде пристава вскочил и распахнул перед ним дверь.

– Проходите, они на чердаке вас ждут, – объяснил парнишка и снова опустился на ступени.

Щеглов взобрался по шаткой лесенке на чердак, Там он нашел Ордынцева и второго – невысокого худощавого человека с неприметным лицом. Оба стояли у окна и обернулись на звук шагов.

– Ну, что там, Петр Петрович? – нетерпеливо спросил князь.

– Гашиш частично спрятан в бане у Конкина, частично – в доме у Алана. В том, что эти двое тесно связаны, я теперь не сомневаюсь.

– Точно, – согласился с ним незнакомец, – пока вы в калитку стучали, – Конкин прибегал, но ушел с пустыми руками.

Ордынцев, наконец-то вспомнив, что не познакомил своих партнеров, представил Афанасия Панькова капитану, а потом спросил:

– В дом Гедоева вы так не попали. Как же понять, передал ли он шпиону четки и золото, или те еще у него?

Речь уже шла о плане операции, и Щеглов поспешил высказаться:

– Придется нам следить за всеми членами его семьи. Вы наблюдаете здесь, а я своих квартальных на всех ведущих отсюда улицах расставлю. Мои ребята станут это семейство и Конкина друг другу передавать, а вы уж, как увидите, что кто-то выходить собирается – мальчишку вашего пошлите к первому из моих людей, тот будет стоять у дома ростовщика, другого пути из этого тупика все равно нет.

Моряки приняли его план. Щеглов простился и ушел, а Дмитрий посмотрел на часы. Время перевалило за пять пополудни.

– Схожу пока за едой, – решил он и спустился вниз.

Ордынцев уже собирался выйти со двора, когда вдруг увидел, что калитка, ведущая во двор Гедоевых, отворилась, и из нее вышла беременная женщина. Вперевалку, выставив вперед огромный живот, она засеменила по улице. Какой удобный случай! Дмитрий дал ей дойти до угла и двинулся следом. Через минуту он свернул на улицу «богатеев», женщина опережала его на два десятка шагов. Он сбавил темп и лениво побрел вдоль домов. Так, сохраняя дистанцию, он и двигался за дамой. Та не смотрела по сторонам, и казалось, что дорога ей привычна. Наконец она поднялась на крыльцо двухэтажного каменного дома и оглянулась по сторонам, но не обратила внимания на бредущего по улице одинокого мужчину. Зато Дмитрий успел увидеть, что лицо незнакомки сильно разбухло и переливается черно-лиловыми пятнами – ее кто-то жестоко избил. Женщина помедлила и скрылась за дверью. В назначении дома сомневаться не приходилось: над его крыльцом уже горел красный фонарь. Беременная привела Ордынцева к дому терпимости. Ну и ну, прямо чудеса в решете…

Глава 10

Чудо из чудес – коронация! Жизнь в Москве превратилась сказку. Балы, приемы и рауты давались и в Кремле, и в Благородном собрании, и во дворцах знатнейших российских фамилий – все в городе бурлило, сверкало, переливалось всеми оттенками роскоши, веселья и восторга. Редчайшее, единственное в своем роде событие захватило Первопрестольную, и лишь в доме Чернышевых не чувствовалось никакой восторженной суеты – его хозяйки в празднествах не участвовали. Софья Алексеевна, как огня боявшаяся и искреннего сочувствия, и тайного злорадства, вообще нигде не показывалась.

Зато в доме появились старые друзья семьи: Кочубеи решили на время коронации остановиться у Чернышевых. Пользуясь случаем, Софья Алексеевна теперь часто секретничала с графом и его супругой, и Надин как-то раз даже умудрилась подслушать их разговор.

– Я хотела бы отправиться к сыну как можно скорее. Я надеюсь сама передать прошение на высочайшее имя. Помогите мне это сделать, – просила Софья Алексеевна.

В разговоре повисла тяжкая пауза, но потом раздался голос Мари Кочубей, в нем явно слышались сомнения:

– Это почти нереально, но можно попробовать. Прошение о приданом твоих дочерей ведь подано, я могу попытаться снова поговорить с Марией Федоровной, попрошу принять тебя, не уточняя зачем. Формально-то повод есть.

– Поговори, Мари! Если я не смогу жить рядом с сыном, я, наверное, умру здесь от тоски…

Сердце Надин разрывалось от жалости, но, честно говоря, она почти не верила в успех миссии статс-дамы Кочубей. Однако судьба оказалась к ним милостивой: императрица Мария Федоровна разрешила пригласить графиню Чернышеву вместе другими дамами на утренний прием двадцать седьмого августа. Софья Алексеевна сразу же приободрилась, и Надин, пользуясь случаем, решилась поговорить с матерью о своем предстоящем замужестве. Улучив момент, когда мать, бабка и графиня Кочубей собрались в гостиной, она пришла туда и довольно обтекаемо сообщила, что, пожалуй, уже готова связать себя узами брака с подходящим молодым человеком.

– А имя у этого господина есть? – вздохнув, уточнила Софья Алексеевна.

– Граф Дмитрий Шереметев, он – отличная партия. Надеюсь, никто не будет этого отрицать? – с вызовом бросила Надин. Главное было сказано.

– Это, действительно, могло бы стать блестящей партией. Молодой человек – единственный наследник огромного состояния, – подтвердила Кочубей. – В этом союзе я вижу только один минус.

Поддержка Марии Васильевны дорогого стоила, и Надин принялась развивать наступление:

– То, что его мать была крепостной актрисой? – уточнила она. – Я смотрю на подобные вещи совершенно спокойно, это даже кажется мне романтичным.

– Дело не в этом, – вмешалась старая графиня, – Шереметев слишком молод, он – почти мальчик, я думаю, что он старше тебя не более чем на пару лет. Мужчины не женятся в таком возрасте.

Ну, этот аргумент, по мнению Надин, не стоил и выеденного яйца, и она безапелляционно заявила:

– Значит, он станет исключением из правил. Дмитрий так богат, что ему нет нужды делать придворную или военную карьеру, он сам мне сказал, что хочет заниматься благотворительностью, строить странноприимные дома и больницы. Я тоже этого хочу.

– Вы все не о том говорите, – остановила их спор Софья Алексеевна, – ты ничего не сказала о своих чувствах. Ты любишь этого молодого человека?

Надин затихла, она так и знала, что мать все равно задаст тот вопрос, на который у нее не было ответа. Она не до конца понимала свои чувства к графу. Конечно, она радовалась, когда встречалась с ним по вечерам в доме княгини Зинаиды, ведь Шереметев с таким обожанием смотрел на нее, а их разговоры сводились к потоку комплиментов в ее адрес. Это оказалось так приятно, она купалась в обожании и хотела, чтобы ничего не менялось. Но мать задала свой вопрос и ждала ответа, и пришлось высказать то, что Надин чувствовала:

– Я хочу быть с ним всегда!

– А что думает сам граф по этому поводу? – уточнила Мари Кочубей. – Ты считаешь, что он готов сделать предложение? Когда я говорила, что у этого брака есть один минус, я имела в виду императрицу-мать. Та опекает Шереметева с детства, а в таких случаях она сама выбирает супругов своим подопечным.

«Господи, только этого мне и не хватало! – расстроилась Надин. – Все ведь шло так хорошо».

– Она меня не знает, как же она сможет меня выбрать? – умоляюще глядя в глаза Кочубей взмолилась она.

– Мы пока не можем представить тебя ко двору, – возразила статс-дама, – твоя мать получила приглашение на прием к вдовствующей императрице – это и так почти чудо. Мы с мужем не волшебники.

Надин кинулась к ней и обняла.

– Тетя Мари, я все понимаю, – умоляла она, – но, может, вы возьмете меня на прием, где будет императрица-мать, туда, где не нужно быть официально представленной?

– Ближайший бал состоится как раз двадцать седьмого вечером в Грановитой палате Кремля, а утром этого дня Софи будет на приеме у государыни, – вспомнила Мария Васильевна. Она взглянула в молящие синие глаза и поняла, что не сможет отказать. Это было страшно рискованно, но графиня все же решилась: – Я возьму тебя по своему пригласительному билету: он выписан на мое имя, но на двоих.

– Ой, тетя Мари, спасибо! – просияла Надин, – я буду вести себя безукоризненно, вы сможете гордиться мной.

– Ну, в этом я не сомневаюсь, – подтвердила графиня. – Главное, чтобы твой избранник все-таки сделал предложение.

– Сделает, сегодня же вечером!

Женщины переглянулись, но спорить не стали, зато в гости к Зинаиде Волконской вместе с барышнями вместо старой графини отправился зоркий страж в лице Мари Кочубей.

Надин не сомневалась, что в отношении жениха она проведет свою партию как по нотам, ее беспокоило другое: она панически боялась, что всплывет информация об ее сделках с Барусем, но даже под страхом разоблачения не могла отказаться от такого выгодного и увлекательного дела.

«Пусть лучше меня убьют, но я уже ничего никому не отдам», – мысленно рассуждала Надин, примеряя свое очередное оружие – голубое платье с тугим атласным корсажем и пышными юбками.

Она подмигнула своему отражению. Перехваченная темно-синим поясом талия была так тонка, а плечи так изящно выступали из кружевной оборки. Чудо, а не девушка! Как она может проиграть? Да никак!

Надин были одинаково дороги и первый самостоятельно купленный дом, и обожающий ее молодой человек, и она не собиралась расставаться ни с тем, ни с другим. Все у нее получится! Она обязательно победит! Сейчас же особое время – коронация…

Коронация затмила все, и княгиня Волконская, мудро решив, что порфироносное семейство не перещеголять, притушила блеск своих вечеров и пока принимала гостей «как все», ограничившись обычным ужином с танцами. Когда графиня Кочубей и барышни Чернышевы вошли в ее гостиную, там уже собралось множество гостей. Шереметев сразу же поспешил им навстречу. Сегодня он был во фраке, и Надин показалось, что штатское идет ему больше, чем белый мундир кавалергарда.

«Незачем ему служить, – решила она, – это – совсем не его дело. Будем творить добро, строить больницы и богадельни».

Она радостно ответила на сияющую улыбку Шереметева, тот подошел к ним и, почтительно наклонив голову, поздоровался. Надин представила его своей опекунше и по довольному лицу Кочубей поняла, что граф той понравился.

К ним подошла хозяйка дома. Княгиня Зинаида радостно обняла Марию Васильевну и повела ее к столу. Любочка пошла за ними, а Надин приотстала. Шереметев шел рядом. Она специально не смотрела в его сторону и, опустив ресницы, молчала. Кожа ее горела под его взглядом, Надин даже показалось, что он пару раз собрался что-то сказать, но так и не решился.

«Ну же, смелей, – мысленно подбодрила она, – я готова принять твое предложение, сделай же его!»

Как будто услышав ее подсказку, Шереметев тихо кашлянул, а потом прошептал:

– Графиня, мне нужно поговорить с вами, для меня это – вопрос жизни и смерти.

Надин подняла на него глаза и ужаснулась: лицо Шереметева пылало маковым цветом, а глаза блестели, как в лихорадке. Он привлекал внимание, а этого ей сейчас совсем не хотелось, Надин быстро кивнула и прошептала:

– Я оставлю вам вальс.

– Спасибо, – расцвел граф.

Лицо его постепенно приняло привычный облик, и Надин успокоилась. Шереметев пододвинул ей стул и усадил за спиной графини Кочубей, уже занявшей место за большим овальным столом. Надин села, красиво сложила руки на кружевах пышных юбок и с удовольствием признала, что половина пути пройдена, осталось дождаться начала счастливого финала. Когда же все это кончится?!

Да будет ли конец этой напасти? Граф Булгари уже устал от Москвы. Торжества только начались, а он не знал ни сна, ни отдыха. Шеф, похоже, поссорился с собственной женой и теперь свалил почетную миссию сопровождения Елизаветы Ксаверьевны на плечи своего преданного помощника. То ли дело было в столице: никаких женщин, все спешили закончить дела до отъезда на коронацию, генерал-губернатор сам наносил нужные визиты, а начальник его канцелярии занимался лишь бумагами. Все было чин чинарем – дело крутилось, шеф день-деньской пропадал вне дома, а предоставленный сам себе Иван Ардальонович прекрасно проводил время. А теперь все пошло прахом: Воронцов не стесняясь обхаживал семейство Нарышкиных, а его супруга явно отдавала предпочтение другим домам, и графу Булгари приходилось таскался за ней по светским салонам.

Отец когда-то его учил, что нужно уметь находить приятное в любом занятии. И впрямь, зачем бога гневить? Сегодняшний прием оказался не из худших: салон княгини Волконской считался модным, да и общество там было многолюдным, можно спрятаться где-нибудь в уголке, и сидеть, наблюдая за публикой, пока Елизавета Ксаверьевна ведет свои бесконечные разговоры.

Иван Ардальонович обежал взглядом гостиную, ничего интересного пока не наблюдалось, и вдруг глаз его зацепился за свекольное пятно. Ба, да это молодой Шереметев так опозорился. Мальчишка пылал, как фонарь, от его щек можно было прикуривать. Что же это с ним случилось? Ха-а!.. Понятно…Ничего нового! Сказано же: «cherchez la femme». Впрочем, ее и искать-то нечего, вот эта женщина – рядышком с беднягой стоит. Ничего себе девица: глазки опустила, сплошная скромность. А вот, пожалуйста, любуйтесь – подняла головку, черными локонами тряхнула и одним словом своего молокососа в порядок привела, заулыбался бедняга, расслабился.

Девица завертелась, оглядывая публику, и Булгари узнал ее: Надежда Чернышева. Он специально интересовался ею после того, как вспомнил, с кем ее видел. В прошлый раз их с сестрой сюда сопровождал чертов Ордынцев. После разговора с этим моряком Иван Ардальонович все никак не мог успокоиться. Он все гадал, что тому известно, и почему Ордынцев заговорил про порт.

«Почему порт? Почему он спросил именно об этом? Никто в Одессе никогда не связывал меня с портом, – вновь зароились в мозгу тревожные мысли, – за столько месяцев даже намека не было».

Почему Ордынцев обратился к нему с этим вопросом? Булгари успел проверить, что сказанное князем – правда, тот действительно был ближайшим помощником адмирала Грейга, и если такой человек вдруг заинтересовался им – жди беды.

«Что они знают о моих делах? Да ничего, – уговаривал он себя. – Никто не может ничего знать. Что же теперь только от одного подозрения все бросить и потерять такие деньжищи?»

Ну, на это он точно пойти не мог. Ни за что!

– Гедоев, – вдруг прошептал он.

Как же он забыл про этого торговца гашишем? Ведь тот видел его в порту, мельком но видел, а самое главное, запомнил. Иван Ардальонович это знал совершенно точно, внимательный, узнающий взгляд этого мелкого жулика, встреченного им однажды в гостинице на Итальянской улице, о многом сказал Булгари. Как внимательно рассматривал этот человек вицмундир начальника канцелярии генерал-губернатора. Не успеешь оглянуться, шантажировать начнет.

«Ну ничего, когда Гедоев вернется в Одессу, тогда и посмотрим, кто кого, – успокоил себя Булгари, – не таких успокаивали. Еще не хватало, из-за нищего кибиточника своим благополучием рисковать! Нет, Ордынцев никак не может выйти на такого, как Гедоев. Все обойдется».

Он с облегчением вздохнул и засмотрелся на кружащиеся пары. Танцевали вальс.

Надин ждала вальса. Наконец раздались долгожданные волнующие звуки, и к ней подошел Шереметев. Он робко улыбнулся, а Надин, просияв, вложила свои пальцы в его раскрытую ладонь. Граф вывел ее на середину зала, обнял за талию и закружил. Господи, как же это оказалось хорошо! Молодой, красивый и добрый человек обнимал Надин, и она знала, что сейчас услышит долгожданное признание в любви, а ее душа купалась в чувственной нежной музыке. Чего в ней сейчас было больше – ожидания любовного триумфа или сладостной неги, навеянной мелодией и объятьями молодого красивого партнера, к тому же прекрасного танцора – она не знала. Граф двигался с удивительной легкостью, Надин даже подумала, что мужчины не бывают такими грациозными. Ей казалось, что она скользит над полом – так виртуозно вел ее Шереметев, сердце ее пело, она отдалась танцу, и когда наконец-то услышала тихий шепот кавалера, даже слегка разочаровалась. Предвкушение оказалось прекраснее самого события.

– Надежда Александровна, – волнуясь, начал Шереметев, – я хотел бы сказать, что с того дня, как познакомился с вами, в моей жизни появился свет. Я никогда раньше не встречал такой девушки, и мне кажется, что только вы понимаете меня.

Граф замолчал, и Надин догадалась, что он не решается сказать главное. Похоже, он просто трусил. Она подняла глаза и увидела его растерянность и отчаяние.

«Боже, да он на самом деле боится, что может получить отказ, – поняла Надин, – пора его подбодрить».

Она нежно улыбнулась, заглянула в его глаза, и сказала:

– Мне тоже кажется, что только вы понимаете меня. Мне так близко ваше желание делать добро, я хотела бы заниматься этим всю жизнь.

– Так давайте заниматься этим вместе. Вокруг столько бедности и горя, вдвоем мы сможем помочь многим! – обрадовался Шереметев.

– И как мы сможем это делать?

– Прошу вас, станьте моей женой! – выпалил он и в отчаянии уставился на Надин.

– Я согласна, – сказала она. – Но вы должны поговорить с моей матерью.

– Господи, как же я счастлив! – воскликнул Шереметев, и в его голосе зазвенели слезы. – Вы позволите мне поговорить с Софьей Алексеевной прямо сейчас?

– Нет, зато вы можете сделать это завтра утром, а сейчас вам пора отвести меня к мадам Кочубей, музыка-то уже кончилась.

Шереметев виновато пожал плечами, ведь они остались посреди зала одни. Вальс оказался последним танцем, и другие пары уже потянулись к входу в столовую. Граф предложил Надин руку и повел ее вслед за остальными, а она пыталась понять, что же чувствует. Наконец-то она получила долгожданное предложение руки и сердца, но почему же не чувствует восторга, всепоглощающей радости?.. Ради справедливости нужно признать, что на какое-то мгновение она испытала острое чувство триумфа, ощущение победы, но оно так быстро растаяло, а в голове все билась мысль о том, что теперь ее жизнь навсегда связана с Шереметевым, и почему-то это пугало. Одно слово – жених…

Жених проводил дам до дверей их дома и предупредил, что он приедет к полудню. Надин, прощаясь с ним, задержалась на крыльце. Графиня Кочубей отправила Любочку спать, а сама осталась ждать Надин в вестибюле.

– Поздравляю, – весело сказала она, увидев входившую подопечную, – я всегда знала, что ты сделаешь самую лучшую партию. Пойдем к Софи, расскажем ей о твоей победе.

– Эта партия точно самая лучшая? – кокетливо переспросила Надин.

– Точно, есть еще только один холостяк с таким же большим состоянием – князь Ордынцев, но он, насколько я знаю, пока не собирается жениться, – подсказала Кочубей и отправилась в гостиную, где коротали вечер Софья Алексеевна и ее тетка.

Мария Васильевна переступила порог и сразу объявила:

– Соня, твоя дочь оказалась права: Шереметев сделал предложение.

Графиня попыталась что-то сказать, но из ее глаз хлынули слезы, она так и застыла, вцепившись в подлокотники кресла и не вытирая мокрых щек. Надин бросилась к ней.

– Мамочка, не нужно плакать, – уговаривала она, – вы же хотели, чтобы мы устроили свои судьбы, теперь можно не заботиться о нашем приданом и просить у императрицы-матери только разрешения на ваш отъезд к Бобу. Вам больше не нужно волноваться за нас, Любочка сможет жить в моей семье, мы с Велл все сделаем для того, чтобы она тоже нашла хорошую партию!

– Я знаю, – всхлипнула графиня, – все складывается как нельзя лучше, но я боюсь, что вы с Велл принесли себя в жертву обстоятельствам, поспешили с выбором.

– Я совсем не спешила, – возразила Надин, – тетя Мари вам скажет, что граф – прекрасный человек. Он молод, красив, богат, а самое главное – у него благородное сердце.

Мария Васильевна поспешила согласиться:

– Он и впрямь – прекрасная кандидатура. Если двор не станет возражать против его ранней женитьбы, то Надин очень повезло.

– Ты думаешь, что могут быть проблемы? – сразу же забыв о собственных переживаниях, забеспокоилась Софья Алексеевна. – Что же мне делать в таком случае?

– Выслушай предложение, но не спеши с объявлением о помолвке. Скажи ему, что ты не против, но просишь время подумать, – предложила ее подруга. – Все приличия будут соблюдены, слухи быстро дойдут до императрицы-матери, и если та не станет возражать – нам дадут об этом знать. Вот тогда и дашь окончательное согласие. Можешь, как предлог, использовать версию об истребовании приданого.

Все, кроме Надин, согласились, что это мудро и прилично, но ей пришлось прикусить язык. Лежа без сна, она поминала недобрым словом досадную отсрочку и все время возвращалась к мысли, что теперь ей придется пристально следить, что бы какая-нибудь красивая акула в бархате и кружевах не украла у нее победу.

Глава 11

«Победа» – слово-то какое, гордое и желанное, и, кстати, для самого победителя очень выгодное, ведь он обычно получает все. Власть и богатство всегда ходят рука об руку. Подтверждая эту старую истину, дом всесильного Чернышева справедливо считался украшением Малой Морской. Особняк стал частью огромного приданого, принесенного военному министру молодой супругой, и роскошь его отделки – запредельная даже по меркам Санкт-Петербурга – вызывала уважительные пересуды во всех столичных гостиных. А вот помощника Чернышева эта помпезность лишь раздражала. Настроение у Вано Печерского мгновенно пропадало, как только он входил в двусветный вестибюль с колоннами и полами из розового гранита, На резной мраморной лестнице в его душу вползало раздражение, ну а в конце бесконечной анфилады нарядных комнат черная волна зависти окончательно отравляла его сознание. Этот высокомерный индюк Чернышев имел все – карьеру, связи, а самое главное, богатую, как Крез, жену, а своему помощнику предлагал грязную работу и брак с высокомерной сучкой, да еще и ограбить собирался.

Чернышев больше никогда не вспоминал их первый разговор о племянницах-сиротках. Тогда приказ шефа не оставил простора для толкований: черное было черным, а белое – белым. Вано обязали жениться на старшей из трех девиц и стать опекуном ее младших сестер, при этом он должен был передать Чернышеву приданое своих подопечных и половину от приданого собственной жены. Шеф высказался предельно ясно: выполнишь задание – получишь благоволение его высокопревосходительства, не выполнишь – пинком под зад вылетишь на улицу. Печерский до сих пор удивлялся, почему генерал-лейтенант сменил гнев на милость и не выгнал его после неудачи с Верой Чернышевой. Вано просидел в проклятом Полесье почти три месяца, прекрасно понимая, что задание провалено. Но прячься – не прячься, а от наказания не уйдешь. Он не мог себе позволить потерять столь выгодное место, и, приготовившись к худшему, все же вернулся в столицу.

Шеф уже знал, что его «невеста» вышла замуж за другого, но, как ни странно, поверил объяснениям Вано:

– Ваше высокопревосходительство, дело – в деньгах! Графиня Вера польстилась на состояние Горчакова, вы же знаете, как он богат.

Чернышев тогда переменился в лице, но, помолчав, признал:

– Ну да, девицы – народ меркантильный… – протянул он, но все-таки подбодрил помощника: – Ничего страшного! У нас есть и вторая Чернышева…

Но слова – словами, а на деле все вышло совсем по-другому: Военный министр явно охладел к Вано, и тот никак не мог вернуть их прежние отношения, сложившиеся во времена допросов в Петропавловской крепости. Но всех заговорщиков уже осудили, а вместе с допросами закончились и успехи Вано. Теперь Чернышев занимался проверкой дел в военном министерстве, и огромная армия делопроизводителей и чиновников переписывала для него какие-то бумаги, считала орудия, прибывшие с заводов, корабли в портах и на верфях, шашки и амуницию на складах и головы коров в военных поселениях.

Вот в эту-то бумажную круговерть шеф и бросил Печерского. Вано никак не мог понять, чего же тот добивается. Сам он не знал и половины слов, мелькавших в министерских бумагах, и уж тем более не мог сделать из отчетов и докладных записок какие-то выводы. Вано попытался схитрить: он сложил все бумаги в толстые стопы и принес их Чернышеву, как будто для принятия окончательного решения, но сделал только хуже. Шеф побагровел от бешенства и задал своему помощнику ехидный вопрос, поинтересовавшись, кто кому служит, и понимает ли Печерский, что значит разобраться в бумагах и доложить по форме.

Но окончательно их отношения испортились из-за чертовки Надин. Чернышев сразу же кинулся воплощать свою идею в жизнь: он притащил Вано в музыкальный салон своей супруги и познакомил со второй из сестер Чернышевых, а потом потребовал, чтобы помощник присутствовал на всех вечерах. Вот только барышня нахально игнорировала Печерского. Она была подчеркнуто вежлива, но либо вообще не слышала слов Вано, либо отделывалась односложными ответами. Это не укрылось от глаз Чернышева, тот отчитал помощника за тупость и деревенские повадки и с тех пор перестал замечать. Вано даже не сомневался, что не поедет с патроном на коронацию, и тем приятнее оказалось его удивление, когда Чернышев послал за ним и велел собираться в Москву.

– Я сегодня выезжаю, а вы и Костиков отправитесь завтра, – сообщил Чернышев и добавил: – Соберите все свои выписки по военным поселениям, я обещал, что в один из дней отдыха сделаю для государя доклад по этому вопросу.

Печерский пообещал все сделать и откланялся. Какие выписки? У него их отродясь не было. Хорошо, что Чернышев уезжает сегодня, хоть вечер Вано не испортит. Печерский собирался провести его в уже ставшем привычным месте – в борделе Азы Гедоевой. Там он всегда устраивался в маленькой комнатке на верхнем этаже. Ежевечерний ритуал оставался одним и тем же: он доставал из верхнего ящика комода заранее набитую хозяйкой трубку, закуривал ее и уносился в призрачный мир веселья и радости. Аза не беспокоила его, и Печерский отдавался чарам гашиша, а потом задремывал на кушетке. Он просыпался на рассвете, ехал домой переодеваться, а оттуда уже отправлялся на службу. Вано так привык к ежевечерней дозе сладкого дурмана, что уже не мог от него отказаться, и все его мысли сегодня сворачивали на одну дорожку: как бы так устроиться в Москве, чтобы никто не догадался о его тайном пороке.

Он поднялся в облюбованную комнатку и, выдвинув ящик комода, схватил свою трубку, но та оказалась пустой, в ней не было драгоценной набивки, и Вано вдруг понял, что у него затряслись руки.

«Аза, дрянь такая! Она нарочно это сделала, чтобы помучить меня, – проклюнулась отчаянная мысль, и тут же в голову пришло простое решение: – нужно пристрелить мерзкую бабу! Сначала выколотить из нее правду о том, где эта тварь прячет гашиш, забрать его, а потом убить чертовку».

Это обнадежило, и Вано постарался унять панику. Черная пелена спала с его глаз, а дыхание стало выравниваться. Надо немного подождать, Аза должна сюда явиться, и тогда у него будет много гашиша. Он возьмет трубку и весь запас хозяйкиного курева.

– Да где же ее черти носят?! – пробурчал, глядя на часы, Аза уже час как должна была прийти.

Гнев, замешанный на мучительной ломке, огненной волной побежал из-под сердца, и через минуту Вано уже казалось, что его голова вот-вот лопнет. Если он сию минуту не получит гашиш, то станет выть. Господи, да что же делать?!

На его счастье, наконец-то явилась Аза. Лицо ее оказалось до безобразия распухшим и черно-синим, а на губах и под носом подсыхали кровавые болячки. Ее вид так поразил Печерского, что он на мгновение даже забыл о собственных муках и желании убить Азу.

– Что это с тобой? – спросил он.

– Муж вернулся, – коротко буркнула та. Она подошла к дивану, пошарила под ним и вытянула железный ящик с навесным замком. Снятым с шеи ключом она открыла его и, достав пару завернутых в тончайшую бумагу кубиков, набила трубку.

– Бери, – сказала она, – небось, извелся уже весь.

Печерский не пожелал замечать ее колкости, он высек огонь и стал раскуривать долгожданное зелье. Сделав первую затяжку, Вано успокоился и даже сочувственно поинтересовался:

– За что он тебя так?

– А то ты не знаешь? – зло зыркнула на него Аза.

– И что же я должен знать? – благодушно поинтересовался Печерский. Его уже подхватила сладкая волна, и он не хотел портить себе настроение.

– Да так, ничего…

Аза вглядывалась в обрюзгшее лицо своего любовника и думала о том, что потребовал с нее утром муж – предупредить его о приходе Печерского. Как Алан смог догадаться, что именно Вано – отец ее будущего ребенка, она не знала, но факт оставался фактом. Муж заявил, что Печерский дорого заплатит за свои пакости, и теперь она должна была участвовать в этой мести.

Так предупреждать Вано об опасности или нет? Она всегда знала, что он – конченый мерзавец, но девичьи чувства сыграли с ней скверную шутку. Переспала с Вано, а теперь приходилось расплачиваться. Скотина такая! Он, видите ли, ничего не знает…Аза в последний раз оглядела развалившегося на ее диване мужчину и вышла. Она накинула шаль, пряча лицо, натянула поглубже шляпку и поспешила домой. Там она растолкала мужа, тоже спавшего тяжким сном наркомана, и сообщила:

– Ты хотел знать, когда появится Печерский, так вот – он сейчас лежит в моем кабинете, курит гашиш. Так что вы – два сапога пара. Хочешь, можешь идти к нему, и если вы поубиваете друг друга, я буду только рада.

Аза с интересом наблюдала, как муж старается вырваться из пут дурмана. Он попытался открыть глаза и приподнять голову, но сил у него не хватило, с нечленораздельным мычанием Алан опять провалился в забытье.

– Будьте вы оба прокляты!

Она отошла к открытому окну и задумалась. Ее сын еще не родился, а в том, что у нее будет мальчик, Аза не сомневалась. Ей нужно выиграть время. В конце концов, она пока не в том положении, чтобы загадывать далеко вперед, ей бы пережить следующий день и сохранить своего ребенка.

– Я подожду, – пообещала себе Аза. – Они оба никуда не денутся… Сволочи!

С улицы потянуло холодом. Аза поспешила закрыть окно. В соседском домишке горел свет. Свеча на столе освещала медный бок самовара.

«С чего это мальчишка по ночам чаи гоняет? – спросила себя Аза, но тут муж заворочался и замычал во сне, и волна страха смыла все посторонние мысли. – Не дай бог проснется! Наверное, лучше сегодня переночевать с девчонками. На глазах у дочерей Алан драться не будет».

На столе остывал старый медный самовар, принадлежавший еще бабушке Данилы. Дмитрий и Щеглов попивали чай, а их маленький помощник, наевшийся до отвала кровяной колбасы с булками, безмятежно спал на лежанке русской печи.

«Надо бы сменить Афоню», – решил Дмитрий и взобрался по лестнице, ведущей на чердак. Его уставший помощник, чтобы не заснуть, раскачивался на своей шаткой скамеечке под слуховым окном.

– Афанасий, спускайтесь вниз, я вас сменю, – предложил Ордынцев, – вы не спите почти сутки.

– Так и вы тоже, – отмахнулся его помощник, – я поел, это самое главное, так что лучше поспите сами.

Князь понял, что отвлекать Афоню, почуявшего добычу, бесполезно, спустился вниз и предложил к Щеглову:

– Хотя бы вы идите отдыхать, Петр Петрович, нас двоих тут за глаза хватит.

– У меня другое предложение, – отозвался Щеглов. – Скоро сменятся дежурившие ночью квартальные, они должны отчитаться в участке. Приглашаю вас послушать их доклады.

Дмитрий сразу же согласился. Не спеша, они дошли до участка и только успели расположиться в кабинете пристава, как появился первый квартальный, которого они накануне оставили дежурить у публичного дома.

– Ваше высокоблагородие, – отрапортовал он, – тот человек, что вы описали, появился!

– Да ну? – обрадовался капитан. – Давай, Куров, докладывай!

– Все господа разъехались из борделя еще до полуночи, трое их было: все люди в возрасте, один – совсем старик, они в собственных экипажах приезжали. Потом приходили и уходили местные мужички, ну, тех я всех знаю, списочек вот написал, вдруг пригодится. А дальше затишье пошло, все огни в доме погасли, я уж думал, до смены моей ничего больше не случится, как дверь открылась, и сам этот голубчик на крыльце показался. Все, как вы изволили рассказывать: высокий, черный, лицо у него такое широкое, а телом – плотный, даже жирный. Я за ним и отправился. Оказалось, что идти недалече, человек этот тоже на Охте живет – в домике вдовы одной, я ее знаю. Я старушку уже потихоньку поспрашивал о ее жильце, та сказала, что в чине он небольшом, да у важного генерала в помощниках ходит, так что платит исправно.

– Молодец, Куров! – похвалил пристав. – Только не слишком ли ты рискнул? Не предупредит ли твоя старушка своего жильца?

– Я сказал, что с обходом по всем домам хожу, сведения собираю, о том, кто жильцов держит, чтобы дрова на зиму по душам заказать.

Исправник расхохотался:

– Ну, ты и загнул, Куров! Надеюсь, она не ждет, что мы теперь ее дровами бесплатно обеспечивать будем?

– Никак нет! – заметно смутился квартальный.

– Ну, ладно, надо установить наблюдение и за домом Печерского, – распорядился Щеглов, – ты, Куров, дождись Фокина и отведи его на место, пусть стоит до полудня, а там его сменим. Как сделаешь, так сам иди отдыхать.

Квартальный отдал честь и отправился выполнять приказание, а исправник подмигнул Ордынцеву и заметил: – Ну что, ваша светлость, затягивается петелька?

– Хорошо бы, только нам с вами мало выявить их встречу, недостаточно даже четки у Печерского изъять. Если он и есть тот самый шпион, то нам нужны неопровержимые доказательства, и самое главное, мы должны понять, что Печерский успел передать врагу.

Дмитрий замолчал, потому что не решился сказать остальное. Ему только что пришло в голову, что ведь можно пойти еще дальше – можно устроить с хозяевами шпиона свою игру. Пусть думают, что он поставляет им бесценную информацию, а на самом деле…

Восходящее солнце залило кабинет исправника мягким светом. Господи, помоги! Поистине, нынешнее утро сулило им удачу!

Глава 12

Утро принесет ей удачу! Надин не зря поднялась вместе со слугами. Теперь, когда она так блестяще устроила свою собственную судьбу, можно было заняться главным – сколачиванием капитала. Ее жених считался первым богачом страны, к тому же он сам рвался положить свое состояние к ее ногам, но ведь это – так тривиально. Не было в этом никакого азарта, куража не было! То ли дело задумка Надин! Ведь этот план с домами – просто чудо, до чего хорош, а самое главное, – до этого ведь никто не додумался. Надин жаждала собственного успеха, рвалась к нему и сегодня собиралась поставить победную точку – нет жирный восклицательный знак – в своем первом деле. Чуть ли не затемно она вызвала горничную, приказала:

– Помоги мне одеться, и поедешь со мной, только никто не должен знать о том, где мы были. Смотри, станешь языком трепать – отправлю тебя обратно в деревню.

– Да упаси бог, барышня, – замахала руками Стеша, – вы же знаете, какая я вам преданная.

Надин обрядилась в старое платье и шляпку-капор, скрывающую лицо, а горничная побежала искать извозчика. Хозяйка дождалась Стешу с ямской каретой, и они отправились на Солянку. Больше всего Надин боялась, что ее узнает кто-нибудь знакомых, а их сейчас в Первопрестольной появилось немало.

«Жаль, что помощнику Баруся приспичило снять флигель именно у Сумароковых, – терзалась она, – Хозяева, наверняка, уже приехали на коронацию, да и гостей, поди, пригласили».

Барусь, правда, успокоил ее, сказав, что флигель его поверенного Жарковича отделен от остальной усадьбы двором и маленьким садом. Она зайдет в дверь прямо с улицы и останется невидимой для хозяев и гостей главного дома. Оставалось надеяться, что он прав. Заметив, как лошадь натужно потянула экипаж в горку к монастырским воротам, Надин выглянула в окно и слева увидела чугунную ограду усадьбы Сумароковых. Невысокая решетка упиралась в одноэтажный флигель с большим полукруглым окном на чердаке. Крыльцо дома, и впрямь, выходило в переулок. Надин стукнула в стекло, давая знак кучеру, и тот остановил экипаж прямо у ступенек. Велев горничной сидеть в карете, Надин поднялась на крыльцо и постучала. Открыли ей сразу, из темноты коридора ее с удивлением разглядывал длиннобородый мужчина неопределенного возраста в длинной черной поддевке и маленькой круглой шапочке.

– Чего изволите, сударыня? – поинтересовался он, по-прежнему загораживая собой проход внутрь дома.

– Я ищу поверенного Жарковича, меня прислал Барусь, – Объяснила Надин. Она старалась не вертеть головой. Сейчас капор с боков закрывал ее лицо, и его видел только хозяин дома.

– Милости прошу, – бородач сразу сменил тон и посторонился, пропуская гостью в коридор, – пройдемте в мой кабинет, это прямо.

Он привел Надин в большую светлую комнату с окнами в сад, сейчас они были распахнуты настежь, ветви разросшихся кустов жасмина лежали на подоконниках, а по-осеннему свежий утренний ветерок шевелил легкие занавески. Хозяин предложил Надин кресло, втиснутое в простенок меж окон, а сам сел за свой письменный стол. Убедившись, что гостья устроилась, он осведомился:

– Что угодно Иосифу Игнатьевичу?

– Он дал мне ваш адрес и сказал, что я смогу получать у вас нужные мне средства и помощь в строительстве и ремонте дома, если это понадобится, – объяснила Надин и достала из-за манжеты маленький конверт. – Я привезла письмо.

Жаркович сломал печать, пробежал листок глазами, а потом осведомился:

– Ваше сиятельство, Барусь уполномочил меня выдать вам необходимые суммы денег, поспособствовать с оформлением покупки дома, если вы примете такое решение, и вообще – просил помогать вам во всем. Чего вы от меня ждете?

Надин подробно рассказала поверенному о том, что дом ей понравился и она хотела бы его приобрести, а потом переделать под три доходных квартиры. Она по памяти начертила планы этажей, показала, где надумала сделать второй подъезд с лестницей на верхние этажи. Пока она рассказывала, Жаркович поддакивал, соглашаясь с ее предложениями, а когда она закончила, попросил время на оформление покупки и на то, чтобы посчитать стоимость переделок дома.

– Тут по соседству есть хорошая строительная артель, ее мастера и в монастыре все, что только можно, восстанавливали, и все дома в округе отстраивали, они и сделают хорошо, и возьмут недорого. Вы приезжайте дня через два, я уже и покупку оформлю, и сметы сделаю, – пообещал Жаркович.

– Хорошо, – согласилась Надин, – я буду на третий день, утром.

Она поднялась, и поверенный проводил ее до двери. Как все удачно складывалось, Правильно говорят, что одна удача тянет за собой другую. Сначала Шереметев, теперь – везение в делах: она не только купила дом, но и сохранила все в тайне. Надин забралась в карету и приказала извозчику ехать обратно. Экипаж тронул, мимо поплыли чугунные завитки ограды и пышная листва жасминовых кустов. Она не заметила человека, пытавшегося сквозь решетку разглядеть ее лицо. Листва все еще оставалась густой, да и разговаривала Надин с возницей лишь мгновение, поэтому соглядатай так и не смог опознать ее, зато кому принадлежит голос, который он подслушал, сидя на лавке под окном флигеля, человек не сомневался.

– Надо же, ваше сиятельство!.. – тихо сказал он, глядя вслед отъезжающему экипажу. – Какими, однако, интересными и малопочтенными делами занимается графиня Чернышева.

Настроение у Печерского сразу улучшилось. Он усмехнулся: Вот наконец-то подвернулся долгожданный шанс, и теперь Вано собирался выжать из этой тайны все, что только возможно.

Вано откровенно устал. Дорога до Москвы показалась ему на удивление длинной, да и чему удивляться – версты не побегут быстрее, когда в твоей жизни нет ничего кроме разочарований и проблем. Надо немедленно переломить ситуацию, а то и до отставки докатиться можно… По всему выходило, что ему мог помочь лишь громкий успех, а еще лучше – яркая победа, и единственным, до чего он додумался по этому поводу, было срочное исполнение желания шефа – свадьба с чертовкой Надин.

Та оказалась крепким орешком и, несмотря на советы своего всесильного родственника, по-прежнему игнорировала Печерского. Оставалось только надеяться, что Вано сможет подловить барышню и втравить ее в какую-нибудь скандальную ситуацию, тогда нахалке останется один-единственный выход – под венец. Но случай все никак не представлялся, да и, если честно сказать, мысли о средней из сестер Чернышевых, доводили Вано до разлива желчи. Он ненавидел эту высокомерную сучку, и утешался только тем, что обязательно расквитается с ней за все ее выходки.

Вано мечтал об этом всю дорогу до Первопрестольной. Изувечить Надин не проблема, он станет действовать умнее. Он устроит этой дряни такую жизнь, чтобы та от отчаяния сама наложила на себя руки, подарив при этом безутешному мужу все свои деньги. Такой поворот событий выглядел гораздо заманчивей, жаль только, что воплотить эту идею в жизнь было почти невозможно: Надин выезжала либо со своей бабкой, либо с женой графа Кочубея, и Вано так и не смог придумать, как же остаться с барышней наедине, а потом вызвать скандал. Может, во время коронации ему повезет больше?

В Москве Печерский оказался предоставлен сам себе: его начальник для докладов вызывал к себе лишь штатского Костикова. Это было на руку Вано: тот быстро разузнал где на соседней Хитровке курят гашиш и теперь по вечерам тайком выбирался из дома, проводил ночь в притоне, а на рассвете возвращался обратно, и, прячась в саду, ожидал, когда слуги откроют двери. Настоящего сада возле особняка не было – так, неухоженные заросли сирени и жасмина. Но Печерскому это как раз подходило: он облюбовал скрытую листвой скамейку у стены бокового флигеля. По словам слуг, флигель хозяева сдавали внаем, и в нем жил какой-то поверенный. Жильца Печерский еще ни разу не видел, зато развлекался тем, что сквозь открытые окна подслушивал разговоры поверенного с посетителями.

Сегодня Вано пришел в сад очень рано. Он считал, что поверенный еще спит, но тот работал. Окна его кабинета оказались открытыми. Жаркович беседовал с дамой, а та на удивление лихо раздавала указания по коммерческим вопросам. Печерский не все понял, но зато обомлел от счастья, узнав ее голос. Гордячка Надин, оказывается, путалась с ростовщиками. Как понял Вано, молодая графиня давала деньги в рост, прикрываясь именем известного на Охте процентщика Баруся, а полученные таким постыдным способом средства собиралась вложить в покупку дома на Неглинной. Ну, вот уж повезло, так повезло!

«Она собиралась вернуться за купчей через три дня, – прикинул Вано, – а поверенный обещал ей сметы на перестройку и ремонт. Значит, тот либо сам поедет в новый дом, либо пошлет туда какого-нибудь строителя. Надо проследить за поверенным и узнать, что за покупку сделала Надин».

Воодушевленный такой удачей он весь день бродил по саду, следя за окнами флигеля. Но поверенный сидел дома. Зато на следующий день к нему приехал могучий, похожий на цыгана, мужик, и Вано, прячась под окном, подслушал разговор приехавшего с хозяином. Великан расспрашивал о переделках, задуманных новой хозяйкой дома, а потом поинтересовался адресом, где ему придется работать. Вано тут же сообразил, что строительный подрядчик поедет смотреть дом. К тому времени, когда строитель сел в свою двуколку, Печерский уже давно катил в ямской карете, направляясь по подслушанному адресу.

«Да, везет же этой кукле, – подумал Вано, рассчитавшись с извозчиком у нужного дома на Неглинной. – Хороший особнячок отхватила, и ведь хитрая какая – благородную из себя строит, а сама – процентщица».

Не то, чтобы Вано осуждал это специфическое занятие, наоборот, он считал его очень прибыльным. Дело было в другом: его возмущало, что баба полезла в мужское дело, да к тому же имела наглость преуспеть. Он стоял перед трехэтажным доказательством ее успеха. Если этот дом продать, можно купить хорошее, приносящее большой доход имение.

«Так я и сделаю, – решил Печерский, – ведь все имущество жены по закону принадлежит мужу, а даже если и не так, то после ее смерти дом точно отойдет мне, как наследнику».

От такого особняка Вано и сам не отказался бы. Тем более что молодая графиня собиралась превратить его в доходный дом, а это было еще выгоднее. Увидев двуколку строителя, подкатившую к подъезду, Печерский убедился, что нашел именно то, что искал, и поспешил обратно. Теперь нужда в слежке отпала – он и так узнал все, что хотел. Осталось дождаться встречи со своей жертвой, а пока можно подумать и о себе. Времени полно, сейчас еще середина дня, а наплыв любителей гашиша обычно бывает вечером. Самое время выкурить заветную трубочку, а потом уплыть в страну сладких грез…

Глава 13

Ох уж, эта сладкая ленивая истома! В середине дня девицы из борделя мадам Азы обычно бездельничали. До полудня они нежились в своих постелях, потом собирались на поздний завтрак в маленькой столовой, где болтали о всевозможных пустяках и мыли кости своей хозяйке. Мадам Аза приходила вечером, а ее помощницы – рыжей толстухи Неонилы, гренадерской статью сильно напоминающей здоровенного мужика, – девицы не боялись: та сама «мадаму» не шибко жаловала. Да и как такую любить? Жадна, прости господи, неимоверно.

К трем часам пополудни девицы уже поставили второй самовар. Сплетни все закончились, варенье съели – больше ничего интересного до вечера не предвиделось.

– Может в лавку сходим? – предложила товаркам шустрая и вертлявая Глаша.

Ответа можно было и не ждать, остальные девицы – все, как на подбор, русоволосые и румяные сильно раздобревшие тверские мещанки – были ленивы и на улицу выползали редко. Они переглянулись и, как глиняные коты, замотали головами:

– Нет, не охота…

– Ну, как хотите, сама пойду.

Глаша только поднялась из-за стола, как на крыльце звякнул колокольчик.

– Кого это там принесло? Закрыто же еще, все в округе знают…

Она подбежала к окну и глянула вниз. На крыльце стоял парнишка в серой поддевке и мягком картузе. Услышав стук открываемой рамы, он поднял голову, ласково улыбнулся Глаше и крикнул:

– Помады французские, корсеты – англицкие, высший шик, только что с корабля.

– Контрабандой промышляешь, красавчик?

– А коли и так? – отозвался тот. – По дешевке отдаю.

Глаша спрыгнула с подоконника и заявила товаркам:

– Там внизу малец товар принес. Давайте посмотрим, пока ни мадам Азы, ни Неонилы нету. Деньги-то ведь еще не сдавали!

Румяные толстухи переглянулись и дружно кивнули:

– Давай…

Глаша уже летела к двери. Она открыла засов и впустила паренька.

– Пойдем наверх, там девочки ждут, – велела она.

Парнишка поспешил вслед за ней в маленькую столовую.

– Ну, показывай, что принес, – распорядилась Глаша.

Продавец откинул кусок холста с объемного короба и выложил на стол корсет в черных кружевах, две пары чулок и маленький веер, а за ними последовало множество разномастных склянок.

– Извольте, глянуть, белье, помады, румяна, даже белила англицкие.

Женщины тут же кинулись разбирать товар. От корсета отказались сразу: вертлявой Глаше он был велик, а на остальных явно не сошелся бы. Веер тоже пришелся не ко двору, а вот склянки вызвали у покупательниц живой интерес. А уж когда паренек разрешил мазнуть их содержимое «на пробу», женщины пришли в полный восторг. Они красили друг другу губы, румянили щеки, а брюнетка Глаша с удовольствием разглядывала в зеркале свое набеленное лицо.

– Сколько хочешь за белила? – поинтересовалась она.

То ли продавец был неопытным, то ли товар оказался и впрямь контрабандным, но запросил парнишка сущие гроши, женщины обрадовались, тут же поделили между собой склянки и кинулись за деньгами. Шустрая Глаша, вернулась первой, протянула коробейнику деньги и забрала баночку белил.

– Как у вас тут живется, хозяйка не обижает? – спросил паренек.

– Не больше чем в других домах, – пожала плечами Глаша. – Жадна только наша Аза, но и мы не вчера родились, свою копеечку к ладони прилепим.

– Да разве знатные дамы бывают жадными? Ходят слухи, что ваша, не в пример другим мадамам, – жена графа и только из интереса бордель держит.

– Кто? Аза?! – возмутилась Глаша. – Да это кто же такой слух пустил? Не иначе, как она сама.

В кухню вернулись другие женщины и возбужденная Глаша кинулась к ним в поисках справедливости. Как только ее товарки уловили суть возмутительной сплетни, пущенной мадам Азой о своем величии, всех четверых будто прорвало. На продавца сразу же посыпались откровения:

– Муж у нее есть, да только он – простой ямщик, даже хуже – погонщик, на телеге в одну лошадь в обозах ходит. На графа она только пока глаз положила, хотя знает того с юности. Она, конечно, забеременела от графа, да куда своего погонщика денет?..

– А коли и денет, – перебила всех Глаша, – граф этот все равно на ней не женится, не по чину ему это.

Женщины дружно закивали, соглашаясь, но продавец все никак не мог понять сути их заявлений, и переспросил:

– Так если граф ребенка признает, это все равно, что женился…

– Ей муженек так признает, что мало не покажется! – отозвалась Глаша. – Видел бы ты, как он ее отделал? Живого места не было. Как только она еще дитя не скинула…

Все наперебой кинулись делится воспоминаниями до чего же страшно выглядела «мадама» после возвращения мужа, и как граф к ней мерзко относился: издевался да высмеивал. Они так увлеклись, что не заметили в дверях новую фигуру. Высоченная и широкоплечая, с огромными, как астраханские дыни, грудями эта рыжая женщина казалась просто великаншей. Она строго зыркнула на девиц и поинтересовалась:

– Что это вы тут за базар устроили? Забыли, что хозяйка говорит? Собирай парень свое барахло и уматывай.

Повторять ей не пришлось. Коробейник покидал в свою корзину товар и распрощался. Через мгновение за ним захлопнулась дверь заведения. Задание частного пристава Данила выполнил – теперь вся подноготная хозяйки борделя Азы Гедоевой перестала быть тайной.

Аза натянула рубашку и накинула поверх нее шелковый капот. Алана дома не было, этот дурак все не мог поверить, что она не предупреждала Печерского, тот уехал сам. Придурок-муженек сначала сам проспал соперника, а теперь носился по столице в его поисках. Пусть бегает, она хоть отдохнет от них обоих. Аза села у туалетного столика и принялась старательно запудривать глубокие морщинки вокруг глаз и только наметившуюся сеточку у губ. Да, время неумолимо отнимало ее красоту. Впрочем, была ли та красота? По крайней мере, десять лет назад мать Вано – графиня Саломея Печерская – считала свою приживалку уродиной.

Мысли Азы метнулись, вновь всплыли в памяти паскудные картины недавнего прошлого, когда она пыталась во что бы то ни стало забеременеть от Вано. Этот поганец вконец скурвился. Он оказался так слаб по мужской части, что не мог излиться по нескольку часов. Аза подсовывала ему девиц для оргий, но Вано так и остался безнадежным слабаком. Все заканчивалось одинаково. Несколько девиц по очереди возбуждали его ртом, а когда появлялся намек, что Печерский может кончить, Аза залезала к нему на колени, сама вводила внутрь себя вялый член и дотягивала совокупление до нужного ей завершения. Сколько раз так ничего и не получалось, и тогда Вано вымещал злобу и на ней, и на девицах, пиная их ногами. Но теперь все, слава богу, в прошлом.

«Больше он мне не нужен, – поняла Аза, – более того, он вообще-то зажился на этом свете: не ровен час, еще других наследников оставит. Впрочем, это вряд ли…»

Аза вспомнила сморщенный отросток под обрюзгшим животом графа и расхохоталась. Уж она-то знала толк в мужских достоинствах, ее девки, бывало, визжали, обслуживая настоящих мужиков. Хуже Вано был только ее собственный муженек. Мысль об Алане опять испортила ей настроение. Как она ошиблась, считая того тюфяком, а муж оказался зверем, да к тому же невероятно жестоким.

«Ну, ничего, – подбодрила она себя, – вот рожу с сына, тогда и начну новую жизнь: подарю девок и бордель Алану, а сама уеду».

Аза представила графиню Саломею Печерскую. Как у той затрясутся руки, когда она впервые увидит внука! Восторг ненависти согрел душу Азы: она, наконец-то победит проклятую ведьму.

«Только так, – решила она, – Все мне! Меньшего я не приму».

Она поднялась и посмотрела на часы. Пора! Через час заведение открывать, в начале вечера – самый поток клиентов Аза надела шляпку, накинула шаль и поспешила в свой бордель. В дороге она вдруг почему-то вспомнила, что сегодня смогла избежать встречи с Аланом.

Алан все никак не мог поверить, что проиграл. После возвращения в Санкт-Петербург он несколько раз переспрашивал у жены, действительно ли та сказала Вано, что ее муж вернулся, и женщина клятвенно подтвердила, что граф все понял правильно. Получалось, что Печерский сбежал в Москву, но это выглядело так странно и глупо, что в голове простого погонщика, каким был Алан, не укладывалось. Как можно уехать, не получив кучу денег, ведь именно их и должен был передать Гедоев своему заказчику.

Вано был именно заказчиком, ведь он заплатил половину от условленной суммы за поездку в Одессу. Алана это устраивало, он знал, что в южном порту купит контрабандный гашиш гораздо дешевле, чем в горных селениях Кавказа, а заработать еще и на поручении казалось очень заманчивым. Но все изменилось, когда Гедоев увидел кошели с золотом, переданные одесским купцом для доставки его заказчику в столицу. Там оказалась такая сумма, что Алану пришлось бы три года возить гашиш и окончательно рассориться с подельником Конкиным, все время сбивавшим цену на товар. Такие деньжищи доставалась Вано за просто так, а в случае ареста курьера тот заявил бы, что не знает жалкого торговца опасной травой, и сиятельному графу все бы поверили.

«Сукин сын, – бесновался Алан, – все ему в руки с неба падает. Приеду – поговорю, что за такую работу нужно платить больше».

Он вернулся с твердой уверенностью, что заставит Вано делиться, но дома выяснил, что, оказывается, делиться заставили его самого. Пока хозяин отсутствовал, мерзавец не только развлекался с его женой, что было бы еще полбеды, а сделал ей ребенка. Теперь, по всем законам, этот еще не родившийся ублюдок считался Гедоевым, а такого Алан простить своему обидчику уже не мог. Он решил наказать сукиного сына, но до сих пор так и не смог его найти.

Аза утверждала, что в первый же вечер после его приезда она пыталась растолкать мужа, чтобы сообщить о приходе Печерского, но Алан был не в состоянии вырваться из приятного, полного радости сна.

– Ничего, повидаемся сегодня, – решил он утром, и наказал жене немедленно сообщить, как только ее любовник объявится.

Но Аза, вернувшись домой, как обычно, за полночь, доложила раздосадованному мужу, что Печерского сегодня не видели.

– Ты его предупредила?! – взревел Алан, отвешивая женщине увесистую оплеуху. – Признавайся, шлюха!

Но Аза поклялась жизнью обеих их дочерей, что ничего Печерскому о подозрениях Алана не рассказывала, более того, жена заявила, что любовник и не подозревает, что ее будущий ребенок – от него. Она говорила так убедительно, что Алан ей поверил – не могла же мать врать, поклявшись жизнями своих дочерей.

Гедоев понадеялся, что его заказчик появится в борделе на следующий день, но этого не случилось, и только к концу недели торговец понял, что Вано избегает встреч с ним. Если тот не ожидал мести Алана из-за жены, то почему не спешил получить привезенные им деньги? Нет, видно, все-таки подозревал, раз даже соглашался расстаться с такой огромной суммой, лишь бы не подвергать себя опасности.

Алан решил реквизировать золото Печерского, и сразу же оказался перед вопросом, куда его вложить, ведь явно негоже, чтобы такие деньжищи лежали мертвым грузом – они должны работать и приносить доход.

«Можно отнести их Барусю, сказать, что в работу отдаю, – размечтался Алан, – у него, говорят, много заемщиков, человек он надежный. Буду сидеть, ничего не делая, только денежки получать».

Радужная перспектива разбилась о суровость действительности: Барусь обязательно поинтересовался бы, откуда у мелкого торговца появилась такая сумма в золоте, а там, глядишь, и в полицию сбегал бы. Нет, вариант с ростовщиками не годился, но тогда оставался лишь Конкин. Алан чертыхнулся, ведь отношения с подельником у него постоянно балансировали на грани драки. Конкин безбожно занижал цену на привезенный гашиш и при этом забирал большую часть себе на том основании, что давал Алану аванс.

– Да, деньги есть – а вложить некуда… – пробормотал Гедоев, пересчитывая в своей холодной парной золотые червонцы Печерского, их оказалось ровно двести штук, и вдруг в его голове мелькнула счастливая мысль:

«Аванс! Я верну Конкину аванс и заберу обратно товар, хочет – пусть берет по той же цене, что и другие. Хватит ему сидеть на моей шее, свесив ноги!»

Алан спрятал кошели в тайник под полатями, запер баню и направился к маленькому лазу между дворами. Он раздвинул две доски и оказался во дворе соседа. Гедоев уже собрался постучать в дверь дома, но та сама распахнулась, и на пороге появился хозяин дома. Волосы соседа были всклокочены, как будто тот только что спал.

– Чего нужно? Не договаривались же, – процедил Конкин. – Что-нибудь случилось?

– Да ничего, просто дело есть…

– Ну, проходи, – посторонился сосед, пропуская его в дом.

Алан чувствовал, что Конкин раздражен его приходом, казалось, что он помешал чему-то, затеянному соседом, но тот выглядел только что вставшим с постели – значит, занят не был. Конкин недовольно засопел, кивнув посетителю на стул, и поинтересовался:

– Зачем пришел?

– Я пришел, чтобы отдать тебе аванс и забрать свой товар, твоя цена меня больше не устраивает.

– Вот как? А что же ты раньше думал, когда мои средства по полгода крутил? – удивился Конкин, и его узкие глаза недобро блеснули. – Тогда мои деньги тебе хороши были, а нынче, значит, уже в тягость?

– Сам виноват, – разозлился Алан, чувствуя определенную правоту в словах подельника, – ты давишь цену! С тобой работать совсем невыгодно.

– Что же тебе выгодные покупатели авансов на полгода не дают? – поинтересовался Конкин, – а я – плохой человек – тебя деньгами снабжаю и процентов не беру.

– Больше это не понадобится, – отрезал Алан, – бери свой аванс, возвращай товар, разводимся мы.

– Это ты со своей шлюхой разводиться будешь, – зловеще процедил сосед, и яростная гримаса исказила некрасивое лицо, сделав его совершенно ужасным. – Ну, а я тебе развод дам – только когда сам этого захочу, так что иди пока домой, недосуг мне лясы с тобой точить, устал я.

Конкин настолько недвусмысленно сунул руку в карман широких плисовых штанов, что безоружный Алан испугался за свою жизнь. Он молча попятился к двери, и только захлопнув ее за собой, вздохнул свободно. Гедоев направился к лазу в заборе, пролез на свою сторону и задумался. То, что Конкин ему отказал, не удивило. Странно было другое: куда тот так спешил? Алан не поленился засесть у окна в мезонине, чтобы проследить за подельником. Ждать пришлось долго, но терпение Алана было вознаграждено: в сумерках дверь соседского дома отворилась, и оттуда вышел Конкин, а рядом с ним топала широченными шагами огромная рыжая женщина.

«Неонила! – узнал Алан. – Так вот кто был с ним, когда я полез с разговорами. Значит, эта коровища все слышала, и если до разборки меж нами дойдет, она против меня показания дать сможет».

Ну, это-то было решаемым: одного соседа завалить или на пару с любовницей – Алану без разницы, одной жизнью больше, одной меньше – для него не имело никакой разницы. Он задумался, что, может, следует присоединить к этой компании и собственную жену, пока та еще не родила. А почему бы и нет? Вполне разумная мысль! А вот ее любовника Алан собирался беречь, Очень-очень беречь свою дойную корову. Вот все и встало на свои места. План виделся ему простым и ясным, оставалось лишь найти исчезнувшего Вано.

Старуха – хозяйка дома, где снимал комнату Печерский, сообщила Алану, что ее постоялец отбыл в Москву и велел его ждать не ранее чем через месяц. Гедоев не представлял, что делать дальше. Места службы Вано он точно не знал, только слышал от жены, что Печерский устроился помощником к генералу. Куда теперь идти? Искать дом этого генерала? Да кто бы пустил туда Алана? Он печально вздохнул, собираясь уйти, когда хозяйка поинтересовалась:

– А вы графу друг что ли?

– Конечно, я привез ему известие от его матушки, та на Кавказе сейчас живет. Видите ли, она уже совсем плоха, боюсь, не доживет до приезда сына, – вдохновенно соврал Гедоев.

– Ах, как жалко! – расстроилась старушка. – Вам нужно разыскать графа. Как же остаться без благословения матери?! – Она задумалась, что-то вспоминая, и сообщила: – Мой постоялец, уезжая, говорил, что его начальнику друг предложил для проживания свой дом около Ивановского женского монастыря.

– Спасибо вам, добрая женщина, – поклонился Алан. – Даст бог, мать вашего постояльца выживет, а если нет, так он, может, к вам и не вернется: хозяйство большое ему на Кавказе достанется.

Старушка разохалась и, похоже, хотела еще поговорить, но Алан быстренько распрощался. Нечего откладывать, пора в дорогу! На червонцы Печерского он сможет долететь до Москвы за четыре дня. Нужно только брать на почтовых станциях экипажи полегче.

Глава 14

Экипаж графини Чернышевой остановился у Никольских ворот. Ливрейный лакей спрыгнул с козел и подбежал к часовому, застывшему в тени полосатой будки, – предъявлять разрешение на проезд.

Солдат вскользь глянул на бумагу и пропустил экипаж в Кремль.

– Ну вот, Софи, считай, что приехали, – заметила графиня Кочубей, с тайной жалостью скосив глаза на изможденное лицо своей подруги, – не нужно так волноваться, все будет хорошо.

Однажды, сразу после отступления французов, вернувшаяся в Москву Софья Алексеевна увидела взорванные башни и так испугалась, что за все прошедшие с той поры немалые годы так и не решилась побывать в Кремле. Она, конечно, понимала, что к коронации все должны были уже восстановить, но все-таки с опаской оглядывалась по сторонам – не дай бог, вновь зайдется сердце при виде изувеченных русских святынь. Но Кремль радовал глаз прежним величием, все дворцы и храмы стояли на своих местах да и выглядели так же, как и до войны.

– Стыдно признаться, но я уже тринадцать лет здесь не была, боялась тяжких воспоминаний, – шепнула она подруге. – Неужели все восстановили?

– Похоже на то. Я слышала, что монастыри и дворцы все восстановлены, Арсенал снаружи достроили, а теперь отделывают внутри.

– Слава Богу, – откликнулась Софья Алексеевна и перекрестилась на выглянувшие из-за стены Сената купола колокольни Ивана Великого. – Я тебя даже не спросила, куда мы едем, в Большой дворец?

– Нет, императорская чета еще с восемнадцатого года облюбовала Малый. Александра Федоровна не любит огромных залов, по-моему, даже боится их, а там ей уютно. К тому же наследник-цесаревич в Малом дворце родился, и у государыни остались добрые воспоминания о тех днях, так что теперь они вновь живут там. Но и императрица-мать не стала одна занимать Большой дворец, Мария Федоровна поселилась в Теремном, а свои балы дает в Грановитой палате.

– Как же все сложно при дворе, – вздохнула Софья Алексеевна, – я никогда не понимала этих отношений…

– Ничего сложного, наоборот, все очень просто: император считает главным себя, его жена это понимает, ну, а все остальные, включая императрицу-мать, не должны об этом забывать.

Экипаж обогнул Соборную площадь и пристроился к длинной веренице карет, свозящих нарядных дам к высокому, выгнутому крутой дугой крыльцу Теремного дворца.

– Смотри, сколько сегодня приглашенных! – удивилась Кочубей и начала старательно считать визитерш, по очереди ступающих на широкое крыльцо, потом она отвлеклась и спросила: – Кстати, ты знакома с Долли Ливен? Вон она – на лестнице. В честь коронации они с супругом возведены в княжеское достоинство. Не знаю, как ее муж, но сама-то Долли эту честь давно заслужила: на ней еще со времен войны держатся все отношения с Англией.

Софья Алексеевна постаралась разглядеть княгиню Ливен, но их экипаж был еще слишком далеко, и она заметила лишь высокую фигуру в малиновом платье и пышные темные локоны. Дама легко взбежала по ступенькам и исчезла под каменным шатром верхней площадки крыльца. Зато следующая гостья поднималась по лестнице так медленно, что собрала позади себя пестрый цветник из нарядных женщин.

– Мария Антоновна Нарышкина, – вздохнула Кочубей, – после смерти государя она сильно сдала, видишь, еле ходит.

Подруга все перечисляла имена приглашенных, но Софья Алексеевна ее не слушала. Она так боялась получить сегодня отказ, что у нее дрожали руки. Впрочем, услышанная краем уха фраза, отвлекла ее от собственных переживаний.

– Кстати, сегодня объявили, что Чернышеву в честь коронации тоже пожалован титул, его возвели в графское достоинство, – сообщила Кочубей. – Может, новоиспеченный граф теперь отвяжется от твоей семьи?

– Хотелось бы, – откликнулась Софья Алексеевна. Она так устала, что теперь была готова отдать что угодно, лишь бы эта черная полоса наконец-то закончилась.

Их экипаж поравнялся с крыльцом, лакей распахнул дверцу и помог дамам выйти на широкие ступени.

Лестница показалась Софье Алексеевне бесконечно длинной и крутой, пока они поднялась на большую террасу, она обессилила.

– Отдышись, – посоветовала Кочубей и, подхватив под локоть, увлекла подругу под шатровые своды каменных сеней. Они вошли в большой вестибюль, и Софье Алексеевне показалось, что она попала в сказку. Коралловые колонны яркой рамой обрамляли белую мраморную лестницу, а на светлых, золотистых стенах причудливо переплетались резные листья и фантастические цветы. В простенках по небесной лазури алели розы, а у подножия лестницы скалили клыки два льва с геральдическими щитами.

– Боже мой, какое чудо! – восхитилась графиня. – Хоть это сохранилось…

– Да что ты! Ничего не уцелело, французы что не разграбили – то взорвали. Все восстанавливали по старым рисункам, но я здесь была в юности и помню дворец именно таким. Понятно, что сейчас краски ярче, чем прежде – не выцвели пока. Но это лишь начало, посмотришь, как внутри все сделано.

Мария Васильевна повела подругу мимо оскалившихся львов, они миновали лестницу и медленно двинулись через анфиладу сводчатых залов. Кочубей не спешила, давая возможность Софье Алексеевне поближе рассмотреть фантастическую красоту парадных комнат Теремного дворца. Алые с золотом стены перетекали в светлые, сплошь расписанные нежными сказочными узорами. Потом фон наливался охрой, и узоры темнели, становясь черно-зелеными, а суровые лики московских князей проступали на фресках. У Софьи Алексеевны захватило дух, так это было необычно и прекрасно. Подруги вошли в большой двухсветный зал с высоким сводчатым потолком-куполом. Все здесь покрывала затейливая позолоченная резьба, делая зал похожим на огромный старинный ларец, а овальные вставки с ликами святых на куполе казались драгоценностями, сложенными в него на хранение.

Прибывшие дамы собрались маленькими группками и выстроились вдоль стен, и лишь Мария Нарышкина уселась в старинное кресло с очень высокой, жесткой спинкой.

Двери в зал отворились, и вошла Мария Федоровна. В белом платье с жемчугами на шее она выглядела на удивление молодо. А может, дело было в улыбке? Или в сияющем взгляде? Похоже, императрица-мать пребывала в прекраснейшем настроении.

Сразу за ней следовала высокая сухопарая старуха в черном шелке. На ее груди переливалась бриллиантами Екатерининская звезда.

– Обергофмейстерина – свекровь нашей Зизи, – шепнула подруге Кочубей, кивнув на даму в черном.

Императрица переходила от группы к группе, и чем ближе она приближалась, тем страшнее становилось Софье Алексеевне, ведь все собравшиеся в зале женщины были благополучны, и лишь у нее решался вопрос жизни и смерти. Вдруг императрица не захочет омрачать светлые праздничные дни тяжким воспоминанием о декабрьском восстании? Слишком уж мало времени прошло – раны еще не зарубцевались. Наконец государыня остановилась около них, тепло поздоровалась и двинулась дальше. Она обошла всех приглашенных, а потом обергофмейстерина пригласила дам в соседнюю палату на чай.

Подруги вошли туда последними, к ним тут же поспешила одна из дежурных фрейлин и указала на маленький столик в нише у окна.

– Прошу вас, садитесь, – озабоченно предложила она и вновь убежала за указаниями к обергофмейстерине. Императрица-мать в одиночестве сидела за небольшим, сервированным к чаю овальным столом. Вдоль стен палаты установили с десяток маленьких столиков, и за ними уже расположились приглашенные дамы.

Лакеи начали разносить чай, а фрейлина, подойдя к столику, где в одиночестве восседала Мария Нарышкина, пригласила ту пройти к столу императрицы.

– Как и двадцать лет назад, – усмехнулась Кочубей, – тогда Мария Антоновна везде была первой.

– Пусть так, – примирительно отозвалась Софья Алексеевна, – она – бедняжка потеряла всех, кого любила, пусть хотя бы почет согреет ей душу.

Кочубей пожала плечами и замолчала, а графиня вновь погрузилась в свои тяжкие мысли. Софье Алексеевне почему-то казалось, что она стоит на краю пропасти. Сейчас решалась ее судьба, и та зависела от мнения одной уже немолодой женщины: императрица могла подарить ей надежду, а могла и убить ее.

«Господи, помоги мне! – мысленно взмолилась графиня. – Пусть она разрешит мне поездку к сыну, а назад я вернусь только вместе с Бобом».

Она подняла глаза и вдруг увидела на своде потолка прямо над своей головой летящего ангела. Острая радость пронзила ее душу – это был знак.

«Все будет хорошо, – поняла она, – я поеду к сыну».

Графиня глянула на стол императрицы, за ним уже сидела княгиня Ливен, та что-то весело говорила Марии Федоровне, а государыня смеялась в ответ, как простая смертная. Спустя пару минут княгиня поднялась, а ее место заняли другие гостьи. Те тоже пробыли около императрицы несколько минут и откланялись, а дежурная фрейлина подошла к столику, где сидели графини Кочубей и Чернышева.

– Дамы, прошу вас следовать за мной, – позвала она.

Подруги поспешили к столу императрицы.

– Пожалуйста, садитесь, – пригласила Мария Федоровна и сразу же обратилась к Кочубей: – Мари, ты говорила, что графиня Чернышева хотела о чем-то попросить?

– Да, ваше императорское величество! Вы позволите ей самой изложить свою просьбу?

– Говорите, графиня, – кивнула императрица.

Софья Алексеевна собрала все свое мужество и сказала:

– Ваше императорское величество, я – несчастная мать. Мой сын осужден на три года каторжных работ, у него нет жены, чтобы разделить с ним тяготы его нынешней жизни, я – его единственная надежда. Позвольте мне обратиться с просьбой о разрешении выехать в Сибирь к сыну.

Вот все и сказано! Что же будет теперь?.. Застыв, как натянутая струна, графиня ожидала ответа. Вдовствующая императрица молчала. Тишина сделалась оглушающей, но пусть лучше будет молчание, чем отказ. Наконец государыня как будто пришла к какому-то решению, она глянула на замершую напротив нее бледную как смерть женщину и спросила:

– Ваши дети все живы?

– Да, ваше императорское величество, – отозвалась пораженная графиня.

– Тогда не искушайте судьбу, не называйте себя несчастной матерью, для матери невозможно бороться лишь со смертью. Но кроме сына у вас ведь есть дочери – что будет с ними, если вы уедете?

– Моя старшая уже вышла замуж за князя Платона Горчакова, и он стал опекуном двух моих младших дочек.

– Это хорошо! Горчаков благороден, он сильно напоминает своего отца, а того я очень ценила. Вы правы, что доверили князю Платону судьбу своих дочерей, – отозвалась императрица и призналась: – Как мать, я вас понимаю! Подавайте прошение на имя государя, я сама поговорю с сыном, и если он прислушается к моему мнению – вы сможете уехать в Сибирь.

– Благодарю, ваше императорское величество, вы так великодушны! – воскликнула Софья Алексеевна. Она была безмерно рада и благодарна этой немолодой, усталой женщине. Императрица улыбнулась и кивнула, подсказав, что аудиенция окончена. Графиня Кочубей поднялась, Софья Алексеевна встала вслед за ней, они поклонились и вернулись на прежнее место.

– Ну, слава Богу, – шепнула Мария Васильевна. – Я, признаюсь, подумала, что все пропало, и она откажет. Теперь посиди и успокойся, посмотри, как принимают других.

Но мыслями Софья Алексеевна уже летела к сыну. Она предвкушала отъезд, планировала, что привезет в Сибирь, чтобы сделать их жизнь хотя бы немного более комфортной, графиня даже не заметила, как все гостьи побывали за столом у государыни. Она опомнилась только, когда обергофмейстерина объявила, что прием окончен. Графиня вместе с остальными дамами склонилась перед покидавшей палату императрицей, а потом подняла взгляд на ангела, парящего на сводчатом потолке.

«Спасибо тебе от матери, – мысленно поблагодарила она небесного заступника. Софья Алексеевна была абсолютно уверена, что именно небеса помогли ей уговорить вдовствующую императрицу.

Вечером того же дня вдовствующая императрица давала бал в Грановитой палате. Мария Федоровна давно запамятовала, на скольких балах она выступала хозяйкой. Раньше предвкушение очередного триумфа заряжало государыню бодростью и хорошим настроением, а теперь ей приходилось постоянно лицедействовать, изображая бодрость и хорошее настроение, что не так уж и просто, когда на самом деле тебя давят усталость и опустошенность. До начала нынешнего бала оставалось меньше часа, а она все еще лежала в своей спальне. Роковой декабрь прошлого года надломил могучую волю «чугунной матушки», как ее, шутя, звали старшие сыновья. Сколько потерь может пережить душа? Мария Федоровна теперь часто задавала себе этот вопрос, и каждый раз признавалась, что на ее жизнь пришлось слишком много горя.

– Скольких детей может пережить мать? – прошептала она, глядя на роспись сводчатого потолка, где в голубом небе парила с младенцем на руках Дева Мария. – Я уже похоронила пятерых, неужели это еще не все?..

Воспоминания жгли, и несгибаемая императрица, ставшая теперь просто старухой, все искала в них ответ на вопрос, почему же жизнь оказалась так жестока. Она ведь была хорошей женой, и пусть ее муж оказался противоречивым и мятущимся, но вначале-то они любили друг друга. Это потом уже Павел стал заводить любовниц, да и она не отставала, но всегда главными для нее оставались дети. Десять детей – четыре сына и шесть дочерей, все как на подбор, один ребенок лучше другого. Только малышка Ольга прожила всего три года, а остальные выросли. Девочки стали красавицами, сделали прекрасные партии, а сыновьями мать могла только годиться. Главная любовь всей ее жизни – Александр – стал великим императором, освободителем Европы. Как ревновала Мария Федоровна своего первенца к бабке, ведь свекровь забрала долгожданного наследника сразу после рождения. Мария Федоровна всю жизнь воевала за внимание и любовь Александра, сначала со свекровью, потом с молодой невесткой, затем с официальной любовницей Нарышкиной, а в роковом ноябре прошлого года она потеряла все…

«Нельзя было отпускать его в Таганрог», – терзалась Мария Федоровна.

Она корила себя, хотя давным-давно знала, что советов ее великий сын не принимал. В последние годы он как никогда много времени стал проводить с матерью, и Мария Федоровна наконец-то уверилась в его сыновей любви, тем тяжелее оказалась ее потеря. Горькие мысли терзали сердце, колола ревность, ведь Александр не просто так рвался уехать из столицы.

«Понятно, что он хотел помириться с женой, но зачем было забираться так далеко? Это уединение и погубило его», – мучилась она.

Как же жалела императрица, что из-за сиюминутных выгод и собственной глупой ревности испортила когда-то отношения своего первенца и его молодой жены. Тогда ей казалось, что она целиком права и защищает честь своего ребенка, но жизнь сыграла с Марией Федоровной жестокую шутку – опустевшее сердце сына на долгие годы заняла бойкая польская княжна, ставшая потом княгиней Нарышкиной, а Россия осталась без прямого наследника. Почти пятнадцать лет эта шляхтянка задирала нос перед отвергнутой законной женой, а та – нет, чтобы дать отпор нахалке – замкнулась, ушла в себя.

Теперь из этого любовного треугольника двоих уже не было в живых, а третья стала высохшей моралисткой, озабоченной лишь тем, с кем ей придется доживать свою старость. Императрица вернулась мыслями к утреннему приему, где Мария Антоновна жаловалась ей, что устала жить за границей и хочет перебраться в Одессу.

– Мы провели там очень счастливый год вместе с моей покойной девочкой, – со слезами сказала она.

Марии Федоровне вспомнилось прелестное личико умершей внучки. Этого ребенка нельзя было не любить: Девочка была ангельски добра и так же прекрасна, ее смерть разбила сердце Александра и сломала жизнь Нарышкиной. По крайней мере, та не хотела больше возвращаться в столицу, а рвалась уехать в Одессу.

– Мы с мужем уже немолоды, нам нужен тихий дом, да и племяннику требуется наша помощь: ему очень не повезло с женой – Ольга Потоцкая, к сожалению, пошла в свою мать.

Мария Федоровна тогда подумала, что все повторяется, только тот, кто обижал сам, оказывается в роли жертвы. И теперь женщина, когда-то не постеснявшаяся сообщить законной российской государыне, что беременна от ее мужа, жаловалась на распущенное поведение своей молодой родственницы. Следовало поставить Нарышкину на место, и императрица примирительно заметила:

– Княгиня Потоцкая прожила бурную жизнь и, как мы с вами знаем, она плохо кончила. О ее дочери Ольге ходят самые неприятные слухи, но, надеюсь, что в них много преувеличения.

– К сожалению, ваше императорское величество, они все справедливы, – закатив глаза к небу, вздохнула Нарышкина. – Действительность даже еще непригляднее.

– Ее собственный зять генерал Киселев и друг юности князь Ордынцев?..

– Да, а теперь еще и генерал-губернатор Воронцов.

– Тогда вы действительно должны вмешаться в ситуацию, – согласилась императрица. – Поезжайте в Одессу, а когда там устроитесь, напишите мне, я буду рада помочь вам и вашему супругу, чем смогу.

Лежа в полутьме своей спальни, государыня все время думала о том, что нельзя переходить опасную грань и топтать жизни других людей – все вернется к тебе самой, и удар будет сокрушительным.

Мария Федоровна слишком давно стала вдовой и уже не помнила чувств женщин, добивавшихся любви мужчин, теперь ей казалось, что на свете есть только одно достойное женщины занятие, и это – забота о детях. Она опекала множество сирот и любила их всех. Первыми ее приемышами стали сестры Бенкендорф, и если старшая из них выросла просто достойной женщиной – женой и матерью, то младшая – Долли Ливен – стала настоящей звездой. Мария Федоровна вырастила себе преданную помощницу, а ее сын-император получил блестящего тайного дипломата и разведчика.

«Долли послужит и Нику. Пока она сидит в Англии, у моих сыновей есть возможность влияния на политику этой страны, – порадовалась старая императрица. – Она – лучшая моя воспитанница, я могу ею гордиться».

Мария Федоровна перебрала в памяти имена детей, взятых ею на особое попечение после смерти родителей, сравниться с Долли в успехах мог только Дмитрий Шереметев. Этот молодой человек уже сейчас проявлял страстное рвение в делах милосердия, да к тому же наметанный глаз императрицы разглядел в нем отменные способности: тот мог запросто просчитать стоимость любого проекта, и сам рисовал чертежи богоугодных заведений, больниц и школ. Мария Федоровна уже видела в нем своего ближайшего помощника, она даже собиралась, понятно, что со временем, передать ему свое любимое детище – управление благотворительными и воспитательными учреждениями, выпестованными ею за тридцать лет.

«Он – хороший мальчик, умный и благородный, – признала Мария Федоровна, – а главное, очень способный. Я устала тянуть этот воз, пора передавать дела. Скажу Нику, чтобы отпустил Шереметева в отставку, и для начала поставлю Дмитрия председателем попечительского совета Воспитательного дома».

Мысль о том, что у нее скоро появится такой толковый помощник, развеселила императрицу, она поднялась с постели и позвонила. Сразу же вбежали озабоченные фрейлины и камеристки.

– Придется нам поторопиться, – распорядилась Мария Федоровна, – давайте кофейное шелковое платье и берет из золотой тафты.

Она знала, что успеет собраться. Императрица уж давным-давно не нуждалась в парикмахере: ее седые и поредевшие волосы прикрывал рыжий парик, и лицо она уже не красила. Зачем? Суета сует… Камеристки помогли ей надеть парадное платье, а поверх парика закрепили пышный берет с пером. Ожерелье из трех ниток отборного жемчуга, когда-то подаренное Марии Федоровне старшим сыном, и овальная камея с портретом мужа остались теперь ее единственными украшениями. Она оглянулась на фрейлин и заметила веселый блеск их глаз, те радовались балу. Молодо-зелено! Императрица умилилась их наивности и подыграла:

– Ну что, пойдемте веселиться?

Фрейлины просияли, и Мария Федоровна направилась к дверям, почему-то вдруг вспомнив, что так и не смогла ответить себе на вопрос, на скольких же балах она считалась хозяйкой.

Глава 15

Бал, где хозяйкой выступает императрица Мария Федоровна! Неужели ее мечта сбудется? До выезда оставалось еще около часа, но Надин уже собралась. Она начала готовиться с утра и за это время трижды сменила прическу, дважды отправила Стешу переглаживать платье, забраковала с десяток белых роз, принесенных из сада Любочкой. Наконец она все-таки признала, что более-менее приблизилась к идеалу, нарисованному ее воображением.

Сегодня она выбрала белое! Переливчатый атлас корсажа выразительно облегал грудь, а кружевная пена оборок вокруг тонких рук добавляла нотку воздушности в безупречный облик. Полураспустившийся розовый бутон с двумя матовыми листочками угнездился среди прядей, собранных на макушке, а тугие локоны у лица оттеняли тонкость черт и молочную белизну кожи.

«Ну хороша же?» – мысленно спросила она себя. Ответ был однозначным.

Перед выездом все собрались комнате Надин.

Старая графиня всплеснула от восторга руками и заявила:

– Ты – первая красавица Москвы!

– Ах, тетя, не нужно забивать девочке голову, – мягко поправила ее Софья Алексеевна. – Мне кажется, что уже появился человек, который станет беспрестанно говорить ей комплименты, давайте хоть мы сохраним трезвую голову.

– Но ведь она и впрямь стала самой красивой дебютанткой, – поддержала старую графиню Кочубей, но, глянув в измученное лицо подруги, мягко заметила – Ты не переживай, все будет хорошо.

Софья Алексеевна лишь вздохнула.

– Ты ведь рискуешь, везя Надин в Кремль, ее же не приглашали. Вдруг ты вызовешь гнев императрицы-матери или, не дай бог, царской четы?

Кочубей хотела отмахнуться, но сдержалась и в очередной раз произнесла то, что говорила уже раз сто:

– Ты представляешь, сколько там будет народу? Никто из царствующих особ не помнит наизусть списков приглашенных, а девочка лишний раз потанцует с Шереметевым, пусть общество привыкнет к мысли, что они поженятся.

Софья Алексеевна покорно кивнула и промолчала.

Кочубей в последний раз оглядела наряд своей подопечной, довольно кивнула и напомнила:

– Поехали, только имей в виду, я с Марией Федоровной давно знакома. Она – дама проницательная да и хитра без меры, не знаю, как уж ты собралась ее очаровывать, но смотри не зарвись.

– Не беспокойтесь, я буду вести себя безупречно, – пообещала Надин.

У нее вообще-то не было сомнений в успехе. Она сделала половину дела, доделает и вторую. Кто мог с ней сравниться? Бабушка сказала истинную правду – она была самой красивой девушкой Москвы. Единственное, что ее пугало, так это впустят на бал или нет.

Сердце Надин забилось чаще, когда графиня Кочубей предъявляла приглашение сначала на въезде в Кремль, а потом и у крыльца Грановитой палаты. Но ее страхи оказалось напрасными – вопросов не возникло, и Надин с замиранием сердца вступила на ковровую дорожку Красного крыльца. А как же не волноваться, если по этим самым ступеням несколько дней назад шла на коронацию в Успенский собор царская чета?

В дверях Грановитой палаты Мария Васильевна в последний окинула придирчивым взглядом свою подопечную и тихо, так, что Надин скорее догадалась, чем услышала, прошептала:

– Господи, помоги!..

Кочубей двинулась вперед, а Надин, отстав на полшага, как того требовали приличия, последовала за ней. Они вошли в огромный зал с высоким сводчатым потолком, такие Надин прежде видела лишь в храмах, но этот зал совсем не походил на церковный, хотя и был торжественно-парадным. На затянутых малиновым бархатом стенах сияли золоченые державные орлы, а вдоль маленьких частых окон рядком выстроились старинные скамьи и стулья. Кое-где на них уже расселись дамы постарше, но большая часть многочисленных гостей стояла вдоль стен и расписных колонн.

Надин сразу поймала сияющий нежностью взгляд Шереметева, тот уже спешил ей навстречу.

– Добрый вечер, ваше сиятельство, – поклонился он графине Кочубей и, не дожидаясь ее ответа, улыбнулся Надин. – Здравствуйте, Надежда Александровна!

Но Марию Васильевну оказалось трудно сбить с толку – она перехватила инициативу и затеяла общий разговор о погоде и здоровье.

«Наверное, это и неплохо», – с облегчением подумала Надин.

Она до сих пор боялась что-нибудь ляпнуть и отпугнуть жениха. Ясно же, что у Шереметева – благородная и возвышенная душа, и избранница ему требовалась под стать. Она даже подозревала, что этот трепетный и деликатный молодой человек ужаснется, когда узнает, чем занимается его жена.

Церемониймейстер громко объявил о прибытии ее императорского величества, и в дверях появилась Марии Федоровны.

Слушая рассказы бабушки и графини Кочубей о вдовствующей императрице, Надин почему-то считала, что та должна быть моложе. Не могла же эта пожилая и безмерно усталая дама, появившаяся сейчас в зале, держать в кулаке все императорское семейство и управлять бесчисленным множеством благотворительных заведений. Надин видела тучную женщину с тяжелой походкой не очень-то здорового человека, государыня медленно продвигалась по залу, вяло здороваясь с гостями. Но вот что-то зацепило внимание императрицы, ее глаза вспыхнули жестким огнем, а живое выражение лица сразу же сделало Марию Федоровну молодой и сильной.

– Тетя Мари, похоже, что вы были правы, – прошептала Надин на ухо своей спутнице, – государыня – крепкий орешек.

– Я рада, что ты поняла это прежде, чем наделала непоправимых ошибок, – так же тихо отозвалась Кочубей.

Надин постаралась присесть в реверансе как можно ниже и изящнее, голову она заученно склонила так, чтобы Шереметев сзади мог любоваться ее лебединой шеей. К ее удивлению, пышные юбки цвета кофе с молоком замерли прямо у нее под носом, а властный голос с немецким акцентом произнес:

– Мари, ты сменяла своего мужа на юную девицу? По-моему, у тебя только одна дочь, и та уже замужем…

Надин показалось, что сейчас пол под ее ногами разверзнется, и она провалится в черное подземелье, откуда никогда больше не выйдет от стыда за свою настырность. Какой стыд! Она загнала графиню Кочубей в неловкую и опасную ситуацию. Неужели сейчас разразится скандал? И почему тетя Мари молчит?

– Ваше императорское величество, в этом сезоне я вывожу дочь своих старых друзей – графиню Надежду Чернышеву, – раздался, наконец, голос Кочубей.

– Ну, при такой внешности, эта забота – ненадолго, – усмехнулась императрица и двинулась к следующей группе гостей.

– Тятя Мари, – прошептала Надин, с раскаянием глядя на все еще пылающие, как маков цвет, щеки своей спутницы, – простите меня…

– Ты здесь ни при чем, мне самой нужно было помнить собственные поучения, а то тебе про императрицу-мать рассказывала, а сама как будто бы все забыла.

Кочубей глянула вслед государыне, гадая, что их теперь ждет, и подавила в душе трусливое желание немедленно сбежать. Впрочем, сделать это она уже все равно опоздала – в дверях зала появилась царская чета.

Мужчина и женщина. Оба в расцвете молодости и красоты: высокие и стройные, они дополняли друг друга – сильный широкоплечий государь оттенял невероятную грацию и изящество своей супруги.

«Да, тут уж не поспоришь, – признала Надин, залюбовавшись молодой императрицей, – правильно говорят, что равных ей нет».

Она, не отрываясь, следила за Александрой Федоровной. Императрица оказалась не просто красавицей, она к тому же была нежной и трогательно прелестной, а на мужа смотрела с обожанием.

«Вот как нужно себя вести!» – поняла Надин. Она станет брать пример с молодой императрицы. Но как подражать ангелу, когда ты сама слишком далека от идеала?

Отгремел полонез. Надин обещала Шереметеву вальс, а он был лишь третьим танцем. До вальса она танцевать не собиралась и не поверила своим глазам, узрев перед собой кавалера, да еще и какого! «Дядюшка» Александр Иванович Чернышев лихо щелкнул каблуками, склонил перед ней голову и изрек:

– Позвольте, графиня, иметь честь пригласить вас на кадриль.

Эта заученная фраза прозвучала в его устах настолько двусмысленно, что Надин с сомнением оглянулась на свою опекуншу. Та чуть заметно прикрыла глаза, подсказав, что не стоит отказывать, и Надин кротко согласилась:

– Благодарю.

Чернышев подставил ей локоть и повел к другим парам.

– Вашу семью можно поздравить с прекрасной партией, сделанной старшей дочерью, и блестящей, на которую рассчитывает средняя? – поинтересовался Чернышев. В его тоне сквозила неприкрытая издевка. Мгновенно забыв о своем твердом намерении изображать скромную овечку, Надин парировала:

– А вас, ваше сиятельство, можно поздравить с новым титулом?

– Да-с, его императорское величество оказал мне величайшую милость, – подтвердил Чернышев, и опять напомнил: – Помилуйте, Надин, мы с вами – родня, зачем хранить секреты от близких людей?

– У меня пока нет никаких секретов, а если появятся, я не стану ничего скрывать от вас, – пообещала Надин, скромно опуская ресницы.

Подарив ей передышку, грянула музыка. Фигуры кадрили пусть и ненадолго, но развели ее с нахальным родственником. Но от Александра Ивановича не так-то просто было отвязаться. Танец закончился, он вновь предложил Надин руку, и повел назад – к опекунше. По всему выходило, что сейчас новоиспеченный граф обязательно скажет то, что хотел довести до сведения непокорных родственников. Так оно и вышло: Чернышев чуть замедлил шаг, как будто пропуская вперед другие пары, и произнес:

– Вы замахнулись слишком высоко – вряд ли Шереметеву позволят самому решать свою судьбу. Так что если здесь не выгорит, я буду рад подобрать вам другого графа: мой протеже Иван Печерский жаждет стать вашим женихом. Вы ведь уже давно знакомы, он от вас без ума. Так что дело только за вами.

Надин очень хотелось произнести вслух, что она на самом деле думает о его предложении, но, вспомнив свое твердое решение стремиться к идеалу, она взяла себя в руки и как можно любезнее сказала:

– Благодарю вас за заботу, но граф Иван Печерский мне не подходит.

– Вот как? – удивился Чернышев. – Он знатен, не урод – что же в нем не так?

– Он не Шереметев, – объяснила Надин. – Вы сами понимаете, что этим все сказано.

– Ну, хозяин – барин, было бы предложено, – иронично отозвался Чернышев. Они подошли к графине Кочубей, кавалер поблагодарил Надин за танец и откланялся.

Мария Васильевна сразу же забросала Надин вопросами:

– Что ему было нужно?

– Поздравил нас с замужеством Веры и намекнул, что знает и о моем.

– Больше ничего?

– Ничего, – как можно увереннее подтвердила Надин и, увидев идущего к ней Шереметева, свернула неприятный разговор: – Граф идет за мной, сейчас заиграют вальс.

Она так просияла при виде жениха, что бедный молодой человек уверовал, что его чувство взаимно. Он с нежностью посмотрел в синие глаза своей избранницы и, раскрыв сердце, заговорил с ней о любви. Как же счастливы они были! Какой же это божественный танец – вальс!

Танцы – это так мило…Императрица-мать разглядывала танцующих. Она вновь с гордостью убедилась, что ее сын и невестка – самая красивая пара на этом балу. Как же она была права, когда выбрала в жены своему Нику именно Шарлотту Прусскую!. Теперь ее сын счастлив. Крошка Лотти – эталон жены и матери, она не слишком образована, зато добра и скромна, предана семье и не станет докучать мужу, вмешиваясь в политику. Мария Федоровна уже насмотрелась на умных и образованных – покойная невестка Елизавета всегда знала себе цену, но что это дало и ей, и ее мужу, кроме многолетнего отчуждения и холодной постели? Императрица вновь мысленно помянула недобрым словом свою покойную свекровь – той так хотелось передать корону внуку, минуя сына, что она не постеснялась женить подростка. Как можно так поступать? Никакие соображения нельзя поставить выше интересов детей, но Екатерина Великая плевать хотела на все, кроме собственных прихотей.

Воспоминание о свекрови распалило желчь, и Мария Федоровна постаралась отогнать печальные мысли. Куда веселее наблюдать за человеческими слабостями – те так явно читаются по лицам гостей. Императрица всегда умела разбираться в людях, а к старости она даже перестала нуждаться в словах – лишь смотрела в лицо человека и сразу же узнавала всю его подноготную. Начав привычную игру, она стала вглядываться в лица танцующих, пытаясь разгадать их мысли и желания.

В первой четверке пар кадрили, кроме ее детей, танцевали новороссийский генерал-губернатор Воронцов с женой, светлейший князь Черкасский с сестрой и генерал Нарышкин со своей супругой Ольгой. Императрица припомнила жалобы бывшей любовницы своего сына и усмехнулась. Приходит время, и судьба ставит любого человека по другую сторону зеркала, давая тому возможность посмотреть на себя со стороны, только не все это замечают. Вот и Мария Антоновна не понимает, что смотрит на себя молодую: такая же сжигаемая зовом тела распутная польская княжна, как она сама двадцать пять лет назад, живет в свое удовольствие, цинично используя мужчин.

Внимание императрицы привлек Воронцов: когда дамы поменяли кавалеров, а ему вместо жены протянула руку Ольга Нарышкина, лицо генерал-губернатора просияло. На губах красавицы-польки расцвела точно такая же победная улыбка, как сияла когда-то на лице ее тетки, танцующей с императором Александром.

«Все старо, как мир, – философски признала Мария Федоровна и тут же поправила себя: – но второй княгини Нарышкиной нам не надо, мы и с первой наелись досыта. Нужно укоротить эту красотку, ее предшественница хотя бы в собственном доме не пакостила, а эта у родной сестры мужа отняла. Что там говорила Мария Антоновна – генерал Киселев, князь Ордынцев, а теперь еще и Воронцов?.. И все это одновременно, прямо Мессалина какая-то».

Напрашивалось простое решение: выпроводить княгиню Ольгу из обеих столиц – пусть едет обратно в Одессу, а там тетка научит ее правилам приличия.

«Кисилев сидит в Тульчине, туда она вряд ли поедет. Нужно отвадить от нее и Ордынцева. Впрочем, тот пока холостяк – и никто ему не указ, может делать все, что хочет, – задумалась императрица. – После того, как его мать сбежала в Италию, этого молодца и вовсе некому контролировать».

Татьяну Ордынцеву государыня уважала за бесспорный деловой талант, та, уезжая, сделала сына богатым, как Крез. Одного только не понимала императрица: с чего это вдруг стоящая двумя ногами на русской земле женщина подалась в католичество?

«Что это за чума такая поползла по нашей столице, в католичество переходить? – вновь расстроилась Мария Федоровна. – Пора все это выжигать каленым железом! Нужно поторопить Ника с указом против католиков, вот тогда и посмотрим, кто решится на такой шаг, если будет знать, что его имущество подлежит изъятию в казну».

Стоп! Да ведь княгиня Ордынцева не только сменила веру, но и на глазах всего света несколько месяцев посещала католическую церковь Святой Екатерины, став там самым активным членом общины. Это уже потом она уехала в Италию, подарив все единственному сыну. Сначала католическое крещение – и лишь потом дарственная, написанная на сына!

«Так ведь по новому закону это имущество можно и конфисковать, – поняла императрица, – вот и нашелся ключик к ее сынку. Осталось подобрать Ордынцеву жену и посоветовать поступить так, как нужно».

Настроение у Марии Федоровны сразу улучшилось. Она не собиралась отбирать у князя Дмитрия подаренное матерью имущество, но попугать хотела. Мужчины по уму – те же дети, и ничего не видят за своими страстями. А так всем будет выгодно: Дмитрий Ордынцев обретет семейный дом, а фаворитка Александра, которую тот пятнадцать лет считал своей настоящей императрицей, получит покойную старость.

«Сделаю доброе дело, подберу Ордынцеву достойную невесту» – решила императрица.

Взгляд Марии Федоровны заскользил по лицам танцующих, но пока ни одна кандидатура не приходила ей на ум. Самых лучших из девиц уже просватали, другие, на взгляд императрицы, не дотягивали по родовитости или красоте. Пары вальсировали. Императрица улыбнулась, заметив своего любимца Шереметева – тот кружил в объятиях гибкую брюнетку в белом. Пара сделала оборот, и Мария Федоровна увидела лицо его партнерши, это оказалась протеже Мари Кочубей – графиня Чернышева. Девушка улыбалась кавалеру широкой, сияющей улыбкой так, как улыбаются очень близкому человеку. Шереметев вновь крутанул красавицу и теперь сам повернулся лицом к императрице. Сомнений не было – ее воспитанник влюбился. Тревога сразу же слизнула благодушное настроение Марии Федоровны. Ее любимец потерял голову, но тот был еще слишком молод, чтобы жениться. А как же ее планы? А Воспитательный дом?

Мария Федоровна вновь вспомнила несчастный ранний брак своего старшего сына, и дала себе слово:

«Больше я подобного не допущу!»

Императрица внимательно всмотрелась в лицо молодой графини – та бесспорно могла считаться красавицей. Мари Кочубей просила вернуть приданое сестрам Чернышевым. Что ж, это было справедливым решением. Девица получит и свое приданое, и богатого мужа, а за это оставит в покое любимца Марии Федоровны. Государыня поискала взглядом графиню Кочубей, та стояла рядом с Волконскими и наблюдала за своей танцующей подопечной.

«Вот Мари-то и устроит для меня этот брак», – решила императрица.

Она подозвала слугу и велела тому привести к ней графиню Кочубей. Мария Федоровна все еще наблюдала за вальсирующим Шереметевым: его лицо по-прежнему сияло, он с нежностью смотрел на свою партнершу. Поздравив себя с тем, что вовремя вмешалась, государыня улыбнулась подошедшей графине Кочубей и сказала:

– Мари, я обдумала дело с приданым сестер Чернышевых. Я поспособствую его скорейшему завершению – девушкам вернут их имущество, ну а твоей подопечной я подобрала мужа. Это будет блестящая партия! Князь Ордынцев – один из самых богатых людей в стране, к тому же красавец. Ну, как тебе мое предложение?

Читая по лицу своей статс-дамы, как по открытой книге, Мария Федоровна ясно видела, что близкие девушки имели в виду совсем другого жениха, и с интересом ожидала, как будет изворачиваться графиня. Та не подвела и выразилась предельно дипломатично:

– Ваше императорское величество, это действительно была бы блестящая партия, но позвольте узнать, что сам князь думает по поводу брака с моей подопечной?

Императрица по-матерински нежно ей улыбнулась и с наслаждением нанесла последний удар:

– Я ни на чем не настаиваю… Ты знаешь, что молодежи я всего только советую. Мне бы хотелось, чтобы ты передала этот совет невесте, а твой муж поговорил с женихом. Мать Ордынцева приняла католичество до того, как подарила сыну свое состояние, государь милосерден, и если он будет знать, что это имущество осчастливит сироту, он не станет его отбирать. Надежда Чернышева – почти круглая сирота: ее отец погиб, брат отправился на каторгу, а мать едет за ним следом, скоро она оттуда не возвратится, если вообще выживет в Сибири. Я хочу помочь и девушке, и молодому человеку, а там уж – им решать.

– Я все поняла, ваше императорское величество, – сдалась Кочубей, – благодарю вас за заботу о моей подопечной.

Мария Федоровна отпустила графиню и вновь вернулась к своим наблюдениям. До чего же Лотти грациозна. В мазурке ей просто нет равных! Старая императрица умилилась до слез.

«Нужно слушать старших. Только опыт поможет определить: кто друг другу подходит, а кто нет», – размышляла она. Бог даст, и устроенный нынче брак тоже окажется счастливым. Бал подходил к концу. Мария Федоровна зевнула. Теплая сентябрьская ночь уже давно вступила в свои права… Все, пора и на покой.

Глава 16

Теплая сентябрьская ночь, может, одна из последних в этом году, нежила сон Первопрестольной. Месяц серебрил стены домов за Тверской заставой. Ни в одном окне не было огня – слободской люд, далекий от пышных торжеств, давно почивал. Стук копыт ямской тройки вспорол сонную тишину: лошади вылетели с грунтовки на мостовую.

«Ну вот, скоро уже в центре будем, а там и до дома недалеко», – с надеждой прикинул Ордынцев.

Света от лунного серпа явно не хватало, и в карете сгустился мрак. Дмитрий не видел глаз Щеглова. Спит ли он? Переговорить бы…Ордынцев явно волновался. Он все больше убеждался, что капитан прав, ведь торговец гашишем, посидев несколько дней дома, все же привел их на квартиру Печерского.

Из рассказа хозяйки, расспрошенной как бы между делом вездесущим квартальным Куровым, стало известно, что нежданный гость хотел сообщить ее постояльцу о смертельной болезни матери. Причитая и охая, старушка повторила полицейскому все то, что сказала визитеру.

– Ну что, Петр Петрович, как вы думаете, поедет Гедоев в Москву? – спросил тогда Дмитрий у партнера.

– Не сомневаюсь! Думаю, завтра и отправится, – ответил Щеглов и в очередной раз оказался прав.

Уже через час они с удивлением узнали, что полунищий торговец заказал для себя на ближайшей к дому почтовой станции тройку.

– Гляди-ка, похоже, что золото в ход пошло, – удивился частный пристав и спросил Ордынского: – Как поступим?

– Ехать нужно…

Капитан призадумался, но потом решил:

– Поедем, оба злоумышленника на моем участке проживают, мне их и ловить. Возьмем с собой Курова с Фокиным.

– Как скажете, – с облегчением согласился Ордынцев. Теперь сил у них хватало даже на серьезную операцию. Если Щеглов и Афоня с помощью квартальных сосредоточатся на паре Алан – Печерский, то сам он сможет вернуться к графу Булгари. Как говорит Щеглов, не нужно замыкаться на одной версии.

Выехали они двумя тройками: квартальные, облаченные для такого дела в штатское, Афанасий Паньков и напросившийся в поездку Данила – еще затемно в первом экипаже следом за Гедоевым, а пристав и Ордынцев – часом позже. На каждой почтовой станции Дмитрий получал оставленную Афоней записочку и знал, где торговец гашишем будет менять лошадей. Час назад они остановились, не доезжая до первой из московских почтовых станций. Там, судя по догадкам Афонии, Гедоев собирался заночевать. Дмитрий и Щеглов ждали своего помощника у кареты. Паньков бесшумно вынырнул из темноты.

– Здравия желаю, – заявил он. – Заждались?

Щеглов сразу же спросил:

– Что наш подопечный?

– На ночлег устроился, комнатку снял, спрашивал про то, где здесь извозчичья биржа. Интересовался у смотрителя далеко ли до Солянки.

– Ну, что же, значит, будет искать встречи с Печерским, – довольно констатировал капитан. – Теперь и нам пошевеливаться нужно. Не проморгать бы.

Ордынцев прикинул свои ресурсы и решил:

– Мы сейчас поедем ко мне на Неглинную, а вам я сюда коляску пришлю.

– Нет, слишком заметно, – возразил Щеглов. – Двуколку нужно, да поскромнее.

– Правильно, – согласился Афоня. – Куров с Фокиным пусть за Аланом на двуколке едут, а мы с Данилой на заре возьмем извозчика и к Ивановскому монастырю подъедем, там и будем нашего подопечного ждать.

На том и порешили. Афоня вернулся в трактир при почтовой станции, а Щеглов и Дмитрий продолжили путь в экипаже.

Экипаж уже давно катил по Москве. Пытаясь понять, наконец, где они находятся, Ордынцев выглянул в окно. Громады высоких домов одна за другой выступали из тьмы. Здесь за окнами сияли люстры, а вдоль края мостовой горели масляные плошки: Москва праздновала коронацию. Ордынцев узнал дома Тверской. Тройка летела мимо особняка Белосельских-Белозерских, сюда Дмитрий приезжал по приглашению княгини Волконской.

«Следующий – дом Чернышевых, – вспомнил он, и сияющая улыбка Надин – та самая, с которой она взирала на окна пропойцы Коковцева, против воли всплыла в памяти. Мысленно чертыхнувшись, он отмахнулся: – Да пошла она! Мне нет до нее дела».

Но любопытный взгляд все же скользнул в сторону особняка Чернышевых. Там у крыльца стояла карета. На ярко освещенном крыльце появилась крупная дама, та повернулась спиной, и Дмитрий не видел ее лица, но пышные формы подсказала ему, что дама – в летах. Она обернулась к карете, протянула руку, и к ней присоединилась высокая девушка. Из-под пестрой кашемировой шали белел шелк платья, черные локоны поблескивали в свете фонарей. Графиня Надин – живая, из плоти и крови – стояла совсем близко. Это раздражало. Ордынцев откинулся на подушки и закрыл глаза.

«Мне нет до Надин никакого дела», – мысленно повторил он. Это помогло.

Надин замерла в углу гостиной, она уже выплеснула все свое возмущение по дороге домой, а теперь, слушая вполуха, как графиня Кочубей доносит до ее матери и бабушки совет старой императрицы, сосредоточенно искала выход из катастрофической ситуации. Мария Васильевна закончила свой рассказ и замолчала. Как она и предполагала, Софья Алексеевна сразу же возмутилась:

– Помилуй бог – это не брак, а сделка! Что ждет молодых людей, совсем не знающих друг друга, в таком супружестве? Я никогда не отдам дочь ради меркантильных соображений, пусть князь Ордынцев сам разбирается со своим имуществом – нам нет до этого никакого дела!

– Сонюшка, не торопись, – вмешалась старая графиня, – как я поняла, это условие, выдвинутое императрицей-матерью, обязательно будет учитываться при решении вопроса с приданым. У нас – три девочки!

– Тетя, вы хотите, чтобы я пожертвовала одной из дочерей ради двух других?

– Я хочу только сказать, что не надо с порога отвергать богатого жениха, возможно, к нему нужно присмотреться. Я знала его отца и бабку, он принадлежит к очень почтенному роду, а мать у него – умница, каких мало, это она собрала богатства семьи. Самого Дмитрия я мало знаю, но слышала, что он в Севастополе был правой рукой у адмирала Грейга. Софи, ты понимаешь, что совет императрицы в России означает приказ?

– Но не для матери! Я не торгую своими детьми!

– Но ты же ждешь от Марии Федоровны разрешения на отъезд к сыну. А если она обидится на твой отказ выдать Надин замуж по ее рекомендации? – мягко напомнила графиня Кочубей. – Вопрос с приданым еще не решен, с твоим отъездом – тоже, может, нам стоит трезво посмотреть на сложившуюся ситуацию? Самое главное, я совершенно уверена, императрица-мать дает нам понять, что брака с Шереметевым не будет. Она заметила то же, что и я: сияющее лицо молодого человека, когда тот танцевал с Надин.

Старая графиня попыталась уговорить свою племянницу:

– В конце концов, мы опасались того, что Мария Федоровна не даст согласия на эту свадьбу, и наши опасения оправдались, но государыня предлагает Надин партию не менее блестящую, а может, и более счастливую. По крайней мере, по возрасту князь Ордынцев подходит девочке больше, чем Шереметев, да и по характеру, по-моему, тоже.

– Вы же сказали, что мало его знаете, – упрекнула тетку Софья Алексеевна, – а теперь говорите, будто он ей подходит!

Старая дама рассердилась:

– Не передергивай, Соня! Я знаю, что он – моряк, любимец главнокомандующего Черноморским флотом, а значит, он должен быть мужественным и благородным человеком. Я считаю, что наша Надин сможет найти счастье лишь рядом с сильным мужчиной, иначе она сама станет главой семьи, а это обычно плохо кончается. Кстати, с Шереметевым обязательно так бы и случилось.

В разговор вмешалась Кочубей и дипломатично предложила:

– Может, нам послушать саму Надин?

Она посмотрела на замершую в углу дивана девушку и спросила:

– Дорогая, что у тебя на уме? Ты вообще-то нас слушала?

– Конечно, тетя Мари, я все слышала. Я потрясена тем, как государыня распорядилась судьбой ни в чем не повинных людей, хотя бабушка рассказывала, что при императоре Павле не давали советов, а сразу женили.

– Да, милая, так и было, – оживилась Румянцева, – помню, Павлу Петровичу очень понравилось, как отличился на учениях князь Багратион, и он тут же распорядился обвенчать генерала с фрейлиной своей жены Екатериной Скавронской – наследницей огромного состояния. Молодых поженили через час.

– Тетя, все помнят, чем закончился этот несчастный брак, – разгорячилась Софья Алексеевна. – Через три года жена сбежала от мужа и так больше никогда к нему и не вернулась. Переезжала из одной европейской столицы в другую, а князь все воевал, пока не сложил голову под Бородино.

– Такое возможно? – заинтересовалась Надин. – Муж оплачивал ее жизнь за границей?

– Ей не было в этом нужды, – усмехнулась Кочубей, – она сама распоряжалась огромными деньгами, а ее дочь, родившуюся в Австрии, император Александр заставил Багратиона признать.

Надин повеселела и впервые за время разговора слабо улыбнулась:

– Тогда можно и согласиться, – заявила она, – я не против пожить в Европе, пока мой муж служит в армии. Кстати, раз он моряк, значит, будет много времени проводить в море, а может, вообще уйдет в кругосветное плавание.

– Надин! – укоризненно воскликнула Софья Алексеевна. – Как у тебя язык поворачивается говорить такое?! Ты шутишь над святыми вещами, ведь семья для женщины должна быть всем!

– Скавронская не была виновата в том, что ее по капризу императора выдали замуж, наверняка, ей тоже кто-нибудь нравился, вот она и отомстила навязанному ей мужу. Что же, она должна была проглотить то, как с ней обошлись?

– Багратион, вообще-то, тоже не хотел на ней жениться, – напомнила старая графиня, – неизвестно, кто в этом вопросе оказался пострадавшей стороной. Может, это он должен был мстить ветреной жене, а Багратион полюбил ее всею душой, все прощал, даже измены.

– Как же он ее мог любить, если она жила в Европе, а он все время воевал? – удивилась Надин.

– Так бывает. Он десять лет писал ей нежные письма. Обычно женщин, не заслуживающих любви, обожают…

Намек оказался настолько прозрачным, что Надин иронично поинтересовалась:

– Бабушка, вы имеете в виду меня? Я знаю, что эгоистична, но зато я умею заводить друзей среди мужчин, и с мужем тоже надеюсь подружиться.

– Так, может, ты подружишься с Ордынцевым?

– Он – такой высокомерный нахал, что это вряд ли получится, – возразила Надин. Она вспомнила самоуверенное черноглазое лицо, издевательский смех и поморщилась. – Боюсь, что мне в случае этого брака грозит долгая жизнь в Европе.

– Давайте отложим разговор до завтра, – предложила старая графиня. – Время уже позднее, пойдемте спать. Утро вечера мудренее.

Софья Алексеевна печально вздохнула.

– Утром придется написать Шереметеву, но готовьтесь, нам предстоит тяжелое объяснение…

Ярость обожгла Надин. Ее остановили в полушаге от самой блистательной победы. Просто подстрелили на взлете. Но, глянув, в расстроенное лицо матери она промолчала. Может, бабушка права, и утро вечера и впрямь мудренее? Надо пойти спать. Вдруг она завтра проснется и придумает, что делать дальше?

Что тут придумаешь? Когда Надин позвали в гостиную для встречи с отвергнутым женихом, она сделалась ни жива, ни мертва. Сразу померещилось лицо Шереметева: как тот вскрывает письмо ее матери и осознает, что свадьбы не будет. Надин шла в гостиную, и ее сердце разрывалось от отчаяния и жалости. Граф сидел рядом с Софьей Алексеевной, и лица у обоих были печальные. Надин поздоровалась и замерла в дверях, не зная, что делать дальше.

– Дорогая, я сообщила графу о том, что не могу дать своего согласия на его предложение. Я также рассказала ему о причине этого решения, – завидев дочь, сказала Софья Алексеевна. – Надеюсь, что Дмитрий Николаевич понял, что у меня не было выбора. Думаю, что вам нужно поговорить, поэтому я оставлю вас и вернусь через четверть часа.

Мать поднялась и вышла из комнаты. Надин повернулась к графу, и тот кинулся к ней, но замер, не дойдя нескольких шагов:

– Как же так?!.. – только и смог сказать он.

В голосе Шереметева билась такая боль, что Надин заплакала. Этого оказалось достаточно, чтобы жених, забыв свою робость, кинулся к ней и обнял.

– Мы убежим, уедем в деревню и станем жить там только вдвоем, – жарко шептал он, целуя заплаканные глаза Надин. – Мой отец тоже женился против воли двора, а моя любовь, наверное, даже сильнее – я все смогу преодолеть ради вас.

– Я не свободна в своих поступках, – всхлипнула Надин. – От моего поведения зависит благополучие родных: если сестрам не вернут приданое, они сильно пострадают, а если маме не разрешат поехать к моему брату – это разобьет ей сердце. Она зачахнет здесь, а Боб останется совершенно без помощи.

– Простите меня, я забылся, – прошептал Шереметев, размыкая объятия. Он побледнел, а лицо его теперь напоминало трагическую маску.

Душа Надин разрывалась от отчаяния, не за себя: она сейчас всей душой чувствовала, как страдает граф, и теперь была готова на все, лишь бы хоть как-то утешить его.

– Это вы простите меня! – сквозь рыдания сказала Надин, обняла Шереметева и прижалась губами к его губам. Она оторвалась от своего верного рыцаря и попросила:

– Будьте счастливы, я очень вас прошу!

Она выбежала за дверь, в коридоре увидела мать, но не в силах справиться с рыданиями, лишь кивнула ей и проскользнула на лестницу, а оттуда – в свою комнату – плакать.

Надин проплакала до вечера, она так и не смогла остановиться, ее сердце болело от того, что она причинила страшную боль ни в чем не повинному человеку, искренне ее полюбившему. Мать и бабушка по очереди заглядывали к ней, но Надин шептала, что хочет побыть одна. Наконец обе женщины сдались и оставили ее в покое.

Утро принесло успокоение: Надин проснулась опустошенной, но готовой жить дальше. Она долго провозилась, выбирая наряд и прическу. Ей очень хотелось выглядеть сильной и независимой, она сейчас не вынесла бы жалости. Что угодно, только не это! Она еще станет счастливой и богатой! Надин вспомнила, что сегодня должна была поехать к поверенному Жарковичу за оформленной купчей. Объяснив матери, что собирается помолиться и пожертвовать деньги на восстановление Ивановского женского монастыря, Надин взяла у Софьи Алексеевны золотой червонец, села вместе со Стешей в экипаж и отправилась на Солянку. Флигель поверенного прилепился как раз под монастырской стеной, и ее версия о причине поездки выглядела очень правдоподобно. Надин, как и в прошлый раз, оставила горничную в коляске, а сама постучала в дверь.

Жаркович открыл сразу, как будто бы ждал ее. Он вновь проводил Надин в свой кабинет с окнами, распахнутыми в сад, усадил в то же самое кресло, где она сидела несколько дней назад, и протянул ей бумагу с большой сургучной печатью.

– Вот, ваше сиятельство, извольте получить купчую и ключи от дома. По цене вышло все так, как договаривались: Барусь продал вам залог за четверть от первоначальной стоимости, а уж от реальной коммерческой цены дома – это будет меньше десятой части. Очень выгодную сделку совершить изволили. У нас наклевывается еще один просроченный залог на усадьбу недалеко отсюда, на Солянке. Хозяин ее допился на прошлой неделе до белой горячки – он так в себя и не пришел, вчера похоронили. Наследников у него нет, имущество теперь в казну отойдет, а то, что в залоге – это уж нам останется.

– А там сколько выплачено? – встрепенулась Надин.

– Там чуть больше половины, да сумма займа маленькая была по сравнению со стоимостью самой усадьбы. Только по пьяному уму такой дом, да с участком в центре Москвы, можно было заложить у процентщика.

– Я хочу и усадьбу, – решила Надин. – Долго ждать по ней решения?

– Срок платежа вышел десять дней назад, должник скончался, так что можно сразу оформлять купчую. Коли вы согласны, я вам ее к послезавтрашнему дню и подготовлю. А что касается переделки дома на Неглинной, так я уже сметы у строителя взял. Изволите посмотреть?

Жаркович разложил на столе бумаги и помог Надин разобраться в предложении, сделанном подрядчиком. Поверенный сказал правду: местная артель брала не дорого, а работы выполнить обещала всего за два месяца.

– Принимаем их предложение, – решила Надин. – Вы сами сможете выделить необходимые деньги и последить за работами?

– Конечно, ваше сиятельство, – подтвердил поверенный, – мне Барусь так и поручил сделать.

– Отлично! Значит, договорились. Я приеду послезавтра в это же время, – пообещала Надин и простилась с Жарковичем.

Поверенный проводил ее до коляски и вернулся в дом. Надин уже поставила ногу на подножку, когда за ее спиной громко, с неприкрытой издевкой прозвучал знакомый голос:

– Надежда Александровна, не торопитесь! Уделите пару минут вашему преданному поклоннику.

Она оглянулась и оторопела: на нее, ехидно улыбаясь, смотрел Иван Печерский.

Глава 17

Печерский наслаждался. Ну, наконец-то и на его улице грянул праздник! Теперь эта кукла нахлебается сполна. Считала себя ловкой особой? Как же, она ведь никогда его открыто не оскорбляла. Зачем? Она его просто не замечала. Вано даже удосужился подсчитать: из четырех заданных им вопросов высокомерная сучка отвечала только на один. Понятное дело – придумала маневр, призванный продемонстрировать помощнику военного министра, что дама в его внимании не нуждается. Да кто она такая? Брат – каторжник, сама сидит без копейки – нет, чтобы знать свое место, так она еще нос дерет!

Вано устроился в своем убежище за кустом так рано, что ему пришлось прождать несколько часов, Надин прибыла уже ближе к полудню. Она прошла в кабинет поверенного, а Печерский навострил уши, и не прогадал – подслушанный разговор оказался чрезвычайно интересным.

«Ну, и аппетиты, – подивился он, услышав, что Надин поручила купить еще и городскую усадьбу, – но тем лучше: пусть скупает дома – а потом все это достанется мне».

Поняв, что собеседники во флигеле обо всем договорились и стали прощаться, Вано вышел за ограду и оказался на пустой улочке, бегущей вдоль монастырской стены вниз к Солянке. Карета ждала у крыльца флигеля, в ее окошке маячила головка хорошенькой румяной девушки в платье служанки. Вано прислонился к решетке и стал ждать.

Поверенный открыл перед Чернышевой дверь.

– Идите, идите, я сама… – сказала Надин бородачу, тот поклонился и вернулся во флигель.

Служанка распахнула дверцу экипажа, ее хозяйка ступила на подножку. Вот он – момент торжества! Печерский громко окликнул Надин. Та обернулась, увидела его – и растерялась. Что это было – изумление или испуг – Вано не понял, но ему было все равно: Он с наслаждением глянул в мятущиеся глаза молодой графини и вбил первый гвоздь в двери ее темницы.

– Вы, сударыня, как я вижу, слишком увлеклись коммерцией. Только вот интересно, знают ли о ваших странных для порядочной дамы делишках близкие люди? Бьюсь об заклад, что ваш дядюшка Александр Иванович упадет в обморок, узнав, чем занимается его молодая родственница. Вы не считаете, что нам нужно обсудить эту ситуацию?

Щеки Надин смертельно побледнели, а глаза забегали. Помощи ищет? Печерский тут же шагнул вперед, закрывая ей путь к отступлению во флигель. Он нагло пялился ей в лицо, упивался ее смятением и растерянностью. Надин молчала. Язык что ли проглотила от страха? Вот и славно… Наконец Надин как будто собралась с силами и спросила:

– Чего вы хотите?

– Встретиться с вами в новом доме, – заявил Вано и назвал адрес. – Кстати, я одобряю ваш вкус, дом и впрямь хорош.

Надин не ответила, пришлось припугнуть нахалку:

– Ну что? Так и будем в молчанку играть?

Его жертва как будто проснулась.

– Когда? – спросила она.

– Сегодня вечером.

– Я не могу, – отказалась Надин, – по вечерам я занята, могу приехать только утром.

– Не возражаю, утром, так утром. Приезжайте завтра. В десять часов вас устроит?

– Хорошо, – кивнула она, взобралась в экипаж и крикнула кучеру: – Трогай.

Карета покатила под горку, а потом свернула на Солянку. Вано на радостях шутовски помахал ей вслед: дело-то выгорело. Теперь бы ему еще одну маленькую радость… Если шефа нет дома, можно сбежать на Хитровку. Посвистывая, он направился в свою комнату, но вестибюле его окликнул лакей:

– Ваше сиятельство, вас с черного хода какой-то человек спрашивал. Я ему сказал, что вас нет, а он заявил, что подождет.

Давая понять, что услышал, Вано кивнул слуге, и направился к заднему крыльцу. Он распахнул дверь, но яркий свет ударил в глаза, и он различил лишь темный силуэт сидящего на старой бочке человека. Тот поднялся и двинулся к Вано. Родившийся внутри страх просто взвыл, предупреждая об опасности, и Печерский замер. По залитому ярким сентябрьским солнцем московскому дворику, демонстративно помахивая темными деревянными четками, шел Алан Гедоев.

Алану даже не верилось, что он нашел своего врага. Все получилось на удивление просто: извозчик без вопросов привез его к Ивановскому женскому монастырю, а уж дом, где квартировал военный министр, ему показали сразу. Гедоев подошел к черному ходу и, подкараулив слугу, сообщил, что ищет помощника военного министра. Он был готов к тому, что Вано здесь не окажется или у министра вообще не будет никакого помощника, но лакей просто сказал, что графа Печерского пока нет дома.

Услышав знакомую фамилию, Алан повеселел. Он сообщил слуге, что подождет графа во дворе у черного хода, лакей равнодушно кивнул и пообещал доложить его сиятельству, как только тот вернется. Гедоев уселся на старую бочку, забытую нерадивой прислугой у стены каретного сарая, и закрыл глаза. Все стало ясно и просто: их роли поменялись, теперь Алан будет приказывать, а Печерский выполнять. Избалованный сынок мерзкой старой скряги, сидящей на сундуках, набитых золотом, станет таскать денежки своему новому хозяину, потому что другого выхода у него уже не будет.

Даже с закрытыми глазами Гедоев почувствовал, что его враг появился в дверях черного хода. Он поднялся. Глаза у Печерского округлились от изумления – тот узнал Алана, однако, страха на лице графа не было.

«Ну, это уже ненадолго, – пообещал себе Гедоев, – он просто еще не знает, что его ждет».

Алан вынул из кармана деревянный четки и двинулся навстречу Печерскому. Не дойдя нескольких шагов, он остановился и выкрикнул заранее заготовленную фразу:

– Что-то вы, ваше сиятельство, не спешили со мной встретиться. Не хотите ли рассчитаться за работу?

– Я нахожусь на государственной службе, – процедил Печерский, – ты мог бы подождать в столице, незачем было сюда ездить. Ну, раз приехал, то давай, что привез.

Он протянул руку, и Алан вложил в его раскрытую ладонь четки. Вано погладил пальцами бусины, ощупал шелковую кисть и вопросительно глянул на Гедоева.

– Где остальное?

– Не пойму, о чем вы толковать изволите? – издевательски осведомился Алан. – Если о деньгах, так это – мне за работу вознаграждение и ваша плата за то, что вы моей жене ублюдка сделали, а моей семье его теперь кормить. Только этой чести мне не надобно, вы уж сами ему на молоко деньжат подкидывать будете. Каждый месяц, первого числа, станете приносить мне ровно тысячу, чтобы я вашего щенка и его мать случайно не удавил.

– Ты ополоумел? – взревел Печерский, нависая над ним, – да я тебя сейчас же прибью. Какое мне дело до твоей жены? Она содержит бордель и сама в нем работает. Откуда мне знать, от кого она понесла? Ты можешь ее задушить вместе с ребенком, если захочешь, только уже не успеешь этого сделать!

Он выхватил из-за голенища сапога длинный и тонкий кинжал и прижал его к шее Алана, но тот ждал чего-то подобного. Не моргнув глазом, он заявил:

– Зря вы это: если меня вдруг найдут мертвым, один мой друг отнесет в полицию письмо, переданное для вас в Одессе вместе с деньгами. Я его вскрыл, что там внутри – вы знаете лучше меня, так что давайте-ка договариваться.

По лицу своего врага Алан видел, что тот сражен. Понятное дело: удар неожиданный и от этого еще более кошмарный. Сдастся или нет? Печерский надавил кинжалом на шею Алан. Терпеть! Не подать вида! Вот так…Теперь чуть-чуть отступить – облегчить требования.

– Ваша светлость, мы ведь с вами связаны, – сказал Алан, – если тысячи рублей будет для вас слишком много – я готов уступить, давайте договариваться.

– Хорошо, обсудим, только не здесь. Жди моего возвращения в столицу, встретимся в борделе твоей жены, когда я вернусь, – процедил сквозь зубы Печерский и убирал кинжал.

Он повернулся к шантажисту спиной и отправился в дом, а Алан расхохотался. Он выиграл этот поединок! Его просто распирало: наконец-то и он выйдет в господа. Столько денег, столько возможностей! Он всех под себя подомнет, весь гашиш в столице через свои руки пропустит! Он разделается с Конкиным, да и с любым другим, кто посмеет встать на его пути. Да чего уж там, он и Москву взнуздает! Станет таким же важным и спесивым, как хозяин одесских контрабандистов. Так же, как тот, он будет держать цену, и так же, как к этому одесситу, все придут к Алану и возьмут гашиш на его условиях. Ведь он будет один, идти-то больше некуда.

Алан проследил, как грузная фигура с четками в руках исчезла в глубине коридора и выждал еще пару минут, а потом сам поднялся на крыльцо. Это он раньше к черной лестнице подходил, ждал униженно, а теперь он тоже через дом пройдет к парадному входу, а если и встретит кого, не беда, он теперь – в своем праве. Алан прошел по коридору в глубину дома, оказался в широком полутемном вестибюле и уже собрался пересечь его, когда увидел, что лакей распахнул входную дверь перед высоким господином в вицмундире. Тот подал слуге треуголку и сообщил:

– Граф Булгари к военному министру с поручением от новороссийского генерал-губернатора.

– Сейчас доложу, – заторопился слуга, – извольте обождать, ваше сиятельство.

Чиновник милостиво кивнул и отошел в нишу окна. Солнечный луч выхватил из полумрака его полноватое смуглое лицо, и Гедоев обомлел. Помяни черта – и он уже тут, как тут! В вельможном московском доме, вырядившись в расшитый галунами вицмундир, стоял хозяин всех одесских контрабандных лавок. Алан не мог ошибиться, он прекрасно запомнил этого человека, жаль только, что до сего дня не знал его имени. Пообещав часто ездить и брать большие партии гашиша, Гедоев смог договориться с одним из портовых торговцев о скидке. Тот уже даже пересчитал товар и собрался передать его Алану, как не ко времени нагрянул в лавку его хозяин. На глазах у покупателя этот господин отлупил продавца толстенной эбеновой тростью, а Алану сказал коротко:

– Или плати, сколько положено, или убирайся.

Этот высокомерный подлец даже не стал дожидаться, пока Алан отсчитает деньги. Он уехал, не сомневаясь, что продавец не решится нарушить его приказ. Так оно и вышло. Сколько же тогда пришлось переплатить!

«Ну, правду говорят, что удача не приходит одна, – мелькнуло в голове Алана, – с того – капитал, а с этого – товар».

Гедоев уже знал, что все получится, ведь сегодня победа шла рядом! Он пересек вестибюль и развязно кивнул чиновнику:

– Здравствуйте, ваше сиятельство! Как удачно, что я вас встретил. У меня, знаете ли, обстоятельства поменялись: теперь весь гашиш в Санкт-Петербурге – мой, а скоро и в Москве то же самое будет. Так что я теперь у вас – самый крупный покупатель, вы уж скиньте цену-то.

Смуглое лицо Булгари стало землистым, он выкатил на Алана глаза и молчал. Вот она – власть над людьми. Ничего слаще этого нету! Некуда деваться этому чиновнику, по глазам видно, как тот боится. Стоит Алану в этом доме рот раскрыть, и конец всему графскому благополучию: вельможи ведь чистоплюи – сразу же контрабандисту от дома откажут. Маши – не маши эбеновой тростью, здесь это не поможет. Алан высокомерно кривился, дожидаясь ответа перепуганного чиновника. Он видел, как с наливаются кровью от страха черные заплывшие глазки Булгари, как дрожит его нижняя губа. Еще чуть-чуть и тот весь затрясется. Но, на беду, на лестнице раздались шаги, и в вестибюль спустился давешний слуга.

– Извольте пройти, ваше сиятельство, – провозгласил он, адресуясь к чиновнику.

Тот как будто проснулся – краски вернулись на землистое лицо – он поднялся и шагнул вперед, обходя Алана.

– Поговорим в Одессе, когда приедете, – чуть слышно сказал Булгари. – Встретимся в гостинице на Итальянской улице, дадите мне знать.

Слуга уже прошел вперед, граф в два шага догнал его и заспешил вверх по лестнице.

«Ну, наконец-то, – поздравил сам себя Алан. – Я – король, и горе тому, кто станет на моем пути».

Глава 18

Ну, наконец-то! Расследование приближалось к логическому завершению, и Ордынцев с нетерпением ожидал своих соратников на запланированную вечернюю встречу. Все были заняты слежкой за Аланом и Печерским, и в доме на Неглинной, превращенном Дмитрием в штаб, из всей команды сейчас оставался только он один.

Возвращение своих соратников он пропустил – не слышал как те подъехали. Но в доме появились лишь трое: Щеглов с Афоней и Данила. Мальчика было не узнать – с утра его успели нарядить с кучерским шиком в атласную рубаху и длинную поддевку.

– Ну что, Дмитрий Николаевич, поздравляю вас! – радостно возвестил Щеглов. – Наконец-то наши подопечные встретились!

– Я слышал все, что они говорили! – встрял в разговор сияющий Данила.

– Да уж, малец постарался: пока наш Афанасий отвлекал лакея в передней, Данила удачно проскочил в двери дома и проскользнул вслед за Печерским к черному ходу, – подтвердил Щеглов. – Только вот события стали развиваться непредсказуемо, вы просто не поверите, что случилось! Связной взялся шантажировать шпиона, и все из-за бабы. Давай, Данила, расскажи его светлости, что ты слышал, только подробно, ничего не упускай.

Парнишка рассказал о подслушанном разговоре, старательно вспоминая мельчайшие детали. Дмитрий слушал его, не перебивая, а когда мальчик закончил, лишь уточнил:

– Ты уверен, что Печерский забрал четки?

– Так он же, когда в дом возвращался, мимо меня прошел, я как шаги заслышал, от двери отскочил и сбоку за шкаф нырнул. Граф шел к лестнице, а четки у него в руке болтались.

– Да уж, ничего себе – развитие событий, – признал Ордынцев, – выходит, что наш агент не получил указаний от своих хозяев, потому что связник использует их письмо как средство устрашения и давления. Как вы думаете, что теперь сделает Печерский, и самое главное – что делать нам?

– Граф не похож на человека, сдавшегося шантажисту, здесь Гедоев явно себя переоценил, – убежденно сказал Щеглов, – он теперь не успокоится, пока не отнимет у своего врага опасное письмо. Да и украденные деньги он явно не простит, там ведь была большая сумма. Я думаю, что скоро мы увидим связника мертвым.

– Мне тоже так кажется, – поддержал Щеглова Афоня. – У нашего торговца гашишем сейчас только один вариант спасти свою шкуру – уехать из Москвы. Я так понимаю, что помощник военного министра будет сидеть около своего начальства, пока торжества здесь не кончатся, и не сможет ринуться в погоню за связником. Куров дежурит на постоялом дворе, и если Гедоев засобирается в дорогу, то мы сразу об этом узнаем, а Фокин следит за домом нашего шпиона, и если Печерский куда-нибудь отправится, последует за ним. Только это ведь еще не все. Данила нам сегодня кучу сюрпризов преподнес.

– Вот, именно, что сюрпризов, – подтвердил Щеглов. – Наш малец раскрыл тайну загадочного графа Булгари. Гашишем торгует начальник канцелярии новороссийского генерал-губернатора. Поэтому и испугался ваших расспросов. Вы ему про севастопольский порт говорили, а он про Одессу подумал. Рассказывай Данила про второй разговор.

Мальчик кивнул и старательно пересказал князю всю короткую беседу Гедоева с чиновником.

– В Одессу, значит, позвал, на Итальянскую улицу? – переспросил Дмитрий.

– Так точно, – по военному подтвердил Данила.

– Я тоже на это внимание обратил, – вмешался Афоня. – Адресок-то известный.

Ордынцев задумался. Что это? Совпадение? Но если шпион – Булгари, то ему Алан не нужен, ну, если только не считать торговли гашишем, хотя это дело, как известно, доходное. Передать донесение начальник канцелярии может и сам – нужно лишь дойти до лавки или гостиницы на Итальянской улице, вот дело и в шляпе. Так который же из них шпион?

– Вы-то что думаете, Петр Петрович? Кто? Печерский или Булгари? – спросил он пристава.

– И ведь оба графы, как на смех, – отозвался Щеглов, потом прикрыл глаза и замолчал.

Собеседники терпеливо ждали. Капитан так и сидел – откинувшись на спинку кресла, глаза прикрыты, а кончики пальцев легко выбивают быструю дробь на подлокотниках. Заговорил он так же неожиданно, как и замолчал.

– Я думаю, что Печерский. И дело даже не в том, что, как мы теперь знаем, связник вез графу большую сумму денег и письмо – гонорар за работу и новые указания, дело в том, что будь Булгари шпионом, ему агент в Одессе не нужен. Граф торгует гашишем, товар этот контрабандный он может получать только через Константинополь – не зря он там столько лет просидел и связями обзавелся. Множество ему знакомых моряков чуть ли не ежедневно туда отплывает, нет у него нужды свои донесения греку на Итальянской улице передавать. Грек да его слуга – лишние люди в цепочке, а значит, лишний риск. Так что я думаю – Печерский.

– Согласен, – поддакнул Афоня. – В одесском порту десятки кораблей контрабандой промышляют, нет ему резона Сефиридиса задействовать.

Дмитрий думал так же, да и то, как Гедоев решился шантажировать своего заказчика, подтверждало, что спрятанное письмо полностью изобличает Печерского. Но пока у их команды не было ни письма, ни доказательств.

– Может, нам арестовать Алана? – подумал он вслух. – Отберем письмо, доказательства против Печерского появятся…

– Гедоев будет молчать, ведь граф для него – курица, несущая золотые яйца, к тому же выходит, что и его самого можно судить за соучастие в шпионаже, – возразил Щеглов. – Ничего другого не придумаешь: нужно брать графа с поличным.

– Надеюсь, вы имеете в виду не над трупом связника? – хмыкнул Дмитрий.

– Если судьба так распорядится – я не откажусь от представившихся возможностей, – твердо сказал Щеглов. – Что же мне теперь – охранников к шантажисту приставить, чтобы его оберегать? Кто что заслужил, тот то и получит.

Ордынцев задумался, в словах частного пристава была своя правда: вся их работа могла пойти прахом, ведь надеяться на то, что Алан добровольно сдаст письмо и напишет показания на шпиона, не приходилось. Расследование вместо завершения свернуло на новый путь, и конца ему просматривалось. Подтверждением шпионской деятельности помощника военного министра могло быть только новое донесение, перехваченное их командой, но тот мог вообще не возобновить работу, ведь денег от хозяев он не получил. Вдруг у Печерского уже есть и другие источники дохода? Пока имелось множество вопросов и ни одного ответа. Дмитрий вздохнул и предложил:

– Вы отдыхайте до ужина, посмотрим, что сообщат наши наблюдатели, все равно решение принимать рано.

– Ваша правда… – согласился Щеглов.

Все разошлись по спальням, и Дмитрий остался один. Настроение его совсем упало – ну что за невезение, ведь их снова загнали в тупик! Несколько месяцев труда выброшены псу под хвост. Давно он не чувствовал такой беспомощности. Со злости он врезал кулаком по пестрым изразцам голландской печки. Один из них треснул: свежий разлом отсек парус у кобальтового кораблика: Ордынцев выругался:

– Что за черт! Сплошное невезение! Хуже, наверное, не бывает!

– А может, и бывает… – раздалось за его спиной, и Дмитрий увидел в дверях графа Кочубея. – Прошу прощения, что я вошел без доклада, но у вас, похоже, о посетителях докладывать некому.

– Виктор Павлович! – обрадовался Ордынцев. – Рад вас видеть, а что до прислуги – так я почти всех отправил в подмосковное имение. Я ведь здесь бываю наездами и всего на пару дней. Проходите, садитесь. Как вы узнали, что я в Москве?

– Очень просто – послал своего лакея узнать, когда вас ожидают в Первопрестольной, а он сообщил, что вы уже прибыли.

– Значит, вы меня искали? Я вам нужен?

– Не мне, – вздохнул Кочубей, – я в этом деле – лишь порученец. Видит бог, что мне не хотелось бы затевать этот разговор, но персона, пожелавшая донести до вашего слуха ее совет, остановила свой выбор на мне.

– Вы говорите загадками, – насторожился Ордынцев, и стальные нотки, зазвучавшие в его голосе, напомнили графу Кочубею, что перед ним уже не юноша – сын его друга детства – а человек, привыкший отдавать приказания.

– Нет никаких загадок, все предельно просто. Вдовствующая императрица открыто предупредила, что имущество, подаренное вам матерью, подлежит конфискации в казну по новому закону против католицизма, поскольку княгиня Татьяна сначала приняла новую веру, а только потом написала дарственную на ваше имя. Государыня прозрачно намекнула, что для вас единственным способом спасти это богатство является женитьба на сироте. Мария Федоровна покровительствует сиротам.

– Бред какой-то… – изумился Ордынцев. – Какая сирота? Я так понимаю, что у сиротки есть конкретное имя?

– Есть, – согласился Кочубей. – Ее зовут Надежда Чернышева.

Дмитрий остолбенел…Ну надо было так влипнуть, что ему предлагали в жены девицу сомнительного поведения! Зачем это старой императрице? Мария Федоровна никогда ничего не делала по легкомыслию. Чем важна для нее эта подозрительная девица? Может, государыня так же попала под сокрушительное обаяние ярко-синих глаз и кипучего темперамента, как поначалу и он сам? Зато теперь у него глаза открыты, а вот ее покровители, к которым принадлежит и Виктор Павлович, как видно, еще не растеряли радужных иллюзий относительно своей питомицы. Если сейчас выложить Кочубею всю правду о его подопечной, можно и вызов на дуэль схлопотать.

«Нельзя рисковать операцией, – понял он, – надо как-то оттянуть неизбежный скандал».

Дмитрий взвесил все, что мог сейчас сделать, и обратился к Кочубею:

– Виктор Павлович, мы с вами оба знаем, что императрица-мать ничего не делает без причины, может, в память вашей многолетней дружбы с моим отцом, вы расскажете правду? Почему именно я, и почему Надежда Чернышева?..

Оба понимали, что это требование справедливо, но знали и другое: Кочубей связан обязательствами по отношению к своей подопечной, он не мог повредить репутации девушки.

Виктор Павлович размышлял довольно долго, но все-таки соизволил сказать:

– Граф Шереметев сделал Надин предложение. По-видимому, императрица решила вмешаться до того, как мать девушки даст свое согласие на брак.

– Теперь понятно: я подвернулся под руку ее императорскому величеству, чтобы заменить ее подопечного, – саркастически хмыкнул Ордынцев, – не очень-то лестно узнать, что ты – всего лишь пешка. Однако Мария Федоровна, наверное, имеет свои возможности давления и на семью девушки, раз там безропотно ей подчиняются? Раскройте карты, Виктор Павлович, и без этого все скоро станет явным.

Кочубей вздохнул и признался:

– Единственный сын Чернышевых осужден по делу о декабрьском выступлении, он был опекуном трех сестер и выделил каждой в приданое по большому поместью, к сожалению, их конфисковали вместе с остальным имуществом молодого графа. Сейчас подано прошение об истребовании приданого сестер Чернышевых.

– И этот вопрос, конечно же, будет решен так, как подскажет императрица-мать, – констатировал Ордынцев. – Понятно, что у вашей протеже положение безвыходное, она отвечает не только за себя, но и за сестер. Однако вы говорили о сироте – а у невесты имеется мать…

– Софья Алексеевна получила разрешение выехать за сыном в Сибирь, – объяснил Кочубей. – Императрица считает, что та уезжает на долгие годы, а может, учитывая климат тех мест, и навсегда.

– Все, в принципе, понятно, я всем сочувствую, но когда соотношу ваше предложение с собственной персоной, понимаю, что это – что-то невообразимое! – воскликнул Дмитрий.

– Государыня подчеркнула, что дала всего лишь совет, решение остается за молодыми людьми и их семьями. Насильно под венец никто никого не потащит. Может, вам следует поближе познакомиться с девушкой? Завтра она будет вместе с моей женой в Дворянском собрании, потом ожидаются балы у официальных представителей французской и английской короны. Я могу прислать вам приглашения.

Кочубей протягивал Дмитрию оливковую ветвь мира… Что ж, по крайней мере, сейчас можно будет продолжить операцию, а о собственной судьбе подумать между делом. Ордынцев не собирался приносить себя в жертву, но сообщать об этом Кочубею считал преждевременным. Взяв себя в руки, он даже улыбнулся Виктору Павловичу и согласился:

– Присылайте! Завтра на балу и увидимся.

Обрадованный Кочубей простился и уехал, а Дмитрий вдруг понял, что шутка, с которой этот видавший виды царедворец вошел в его кабинет, оказалась истинной правдой. Стало еще хуже.

Хуже некуда…Утром в доме на Неглинной осталась лишь половина команды. Накануне, уже ночью, с постоялого двора, где остановился Гедоев, посыльный принес записку. Квартальный Куров сообщал своему начальнику, что кавказский торговец заказал тройку на шесть часов утра, а в книге смотрителя он обозначил целью путешествия Санкт-Петербург. На срочном совещании всей командой приняли решение, что Щеглов заберет квартальных и поедет в столицу, а Дмитрий с Афоней и юный Данила останутся наблюдать за помощником военного министра. Проводив на рассвете Щеглова, Афоня забрал своего маленького помощника и отправился к дому Печерского, и Дмитрий остался один в опустевшем доме. Он сидел в своем кабинете, мрачно пил анисовую и все старался понять, как же ему вырваться из расставленного брачного капкана.

Сцены с участием Надин всплывали в памяти одна за другой. Зимой в доме Кочубеев она крутилась перед зеркалом с таким очаровательным задором, что Дмитрий даже умилился. Он еще подумал, что в полутемном вестибюле она похожа на яркий солнечный лучик. Надин казалась такой юной и неискушенной. Как же он, однако, плохо разбирается в людях – то чудесное, чистое существо, оказывается, тайком бегает по домам одиноких старых распутников!

«Боже мой, – вдруг понял он, – неужели дело в деньгах? Она и сестры остались без приданого, похоже, что все состояние семьи принадлежало их брату, а теперь у них нет ничего…»

Так что же это? Его будущая невеста зарабатывает себе на жизнь, путаясь с его старым соседом? Впрочем, при таком раскладе можно и откупиться. Мария Федоровна хочет, чтобы он поделился с сиротой? Пусть сиротка назовет любую сумму, он заплатит. Хочет дома и имения? Дмитрий подарит! Он может дать им столько же, сколько они потеряли по неосмотрительности молодого главы семейства, и при этом не обеднеет. Только нужно подобрать правильные слова, чтобы это не выглядело как подачка, иначе получится обратный результат. Надин не потерпит унижения – это Ордынцев уже усвоил, слишком уж горда, чтобы допустить подобное.

«Интересно, она действительно влюблена в юного графа? – задумался он. – Это мне он кажется мальчиком, а для нее он – ровесник, даже немного постарше. Говорят же, что юные девицы должны непременно влюбляться. Наверное, Надин не исключение, и была влюблена в Шереметева, а теперь его так грубо отобрали и навязывают ей меня. Ясно, что она должна быть глубоко опечалена, а может, и разгневана, и в любом случае меня встретят в штыки».

Но ведь это ему на руку: тогда он сможет договориться с семьей Чернышевых о компенсации. Дмитрий еще толком не знал, как убедит «невесту» и ее мать, и попробовал прикинуть, что можно сказать. На ум пришло: «согласен компенсировать неудобства» – получалось глупо и не очень-то благородно. К тому же выходило, что, хотя и за очень большой куш, Чернышевы должна были взять на себя всю тяжесть неудовольствия императрицы-матери. Совет-советом, но ежу же понятно, что Мария Федоровна желала бы видеть избранных ею жениха и невесту в церкви.

– Нет, они не рискнут ослушаться, – подумал он вслух, – слишком многое поставлено на карту.

Дмитрию уже казалось, что делать предложение по отступным не имеет смысла – его не примут. Но он мог сам отказаться от предложенной чести. Он попытался представить, что будет с ним дальше, перспектива выглядела отнюдь не радужной. Сначала он потеряет большую часть состояния. Императрица-мать не забудет ему пренебрежения своей волей, и при случае припомнит строптивому моряку его поведение. Сейчас, когда доверие к офицерству в царской семье подорвано, легко заронить сомнение в благонадежности капитана Ордынцева, а тогда – отставка, и прощай, «Олимп»! Но это было как раз то, от чего Дмитрий не мог отказаться – он не представлял свою жизнь без моря и своего корабля, все эти месяцы он так страдал, что из-за шпионской истории не видит своей лазурной стихии… Перед глазами встало море – такое, каким он видел его по утрам в Кореизе: бесконечное, позолоченное лучами солнца, растворенными в спокойной глади, или темное, в высоких волнах с белыми гребешками пены на грозных макушках. Его воплощенная мечта!

«Значит, нужно искать другое решение, – признал он, – в лоб ничего не выйдет».

Дмитрий налил себе очередную стопку анисовой, и подошел к открытому окну. Приятно потянуло прохладой, он подставил лицо ветерку и вдруг увидел человека, только что отпустившего извозчика рядом с соседним домом. Судьба не переставала удивлять! В это было невозможно поверить, но у крыльца соседнего дома стоял Иван Печерский. Тот постучал в дверь дома Коковцева и дернул ее. Открывать ему не спешили. Дмитрий еще не успел сообразить, что же это значит, как к его дому подкатила двуколка. С видом заправского кучера лошадью правил Данила, а Афоня – в хорошем сюртуке и цилиндре – гордым хозяином развалился на сидении.

«Неужели подъедут прямиком к дому и привлекут к себе внимание? – забеспокоился Дмитрий, но Афоня не подвел: двуколка свернула за угол.

Через пару минут оба сыщика появились в доме с черного входа. Увидев их, Дмитрий поинтересовался:

– Вы хотя бы догадываетесь, зачем он сюда прибыл?

– Мы сами поразились, когда его экипаж остановился здесь, – отозвался Афоня и уточнил: – Кто живет в доме напротив?

– Коковцев, он когда-то был очень богат, но карты и водка сделали свое дело – я слышал, он разорен.

– Что-то ваш сосед не спешит открывать нашему подопечному, – заметил Паньков, – у него, может, уже и слуг нет? Продал всех крепостных, а вольных нанять – денег жалко.

Их сомнения развеял Данила. Гордый своей осведомленностью он заявил:

– Так в том доме уже с неделю никого нет. Мне горничная Фрося говорила, что дом этот продали, ихняя кухарка к ней прощаться приходила, сказала, что уезжает в столицу.

Дмитрий, увлеченно наблюдавший за Печерским, колотившим в соседнюю дверь, сразу же повернулся к мальчику.

– Когда дом продали?

– Я не знаю, спросите Фросю, – отозвался парнишка. – Позвать ее?

Дмитрий не успел ответить – Печерский спустился с крыльца соседского дома и двинулся по Неглинной. Все испугались, что подозреваемый уходит, но сразу же стало понятно, что тот просто спешит навстречу даме. Она появилась со стороны Кузнецкого моста и сейчас быстро шла по улице. Дама встретилась с Печерским, но не подала ему руки, а просто пошла рядом. Пара поднялась на крыльцо соседнего дома, и женщина достала из кармана ключ. Пока она открывала дверь, лицо ее было скрыто полями вышедшей из моды шляпки-капора, но, распахнув створку, дама быстро оглянулась по сторонам, как будто хотела убедиться, что ее никто не видел. Граф Кочубей был как никогда прав! Оказывается, все было даже хуже, чем предполагал Дмитрий: на его глазах вместе со шпионом в пустой дом входила пресловутая «невеста»…

Нужно было что-то делать, причем быстро, и Ордынцев решился:

– Подслушать бы их. Как, Данила, сможешь подобраться поближе?

– Если хоть чуть-чуть любое окошко мне приоткроете, я по дому неслышно проползу, – откликнулся мальчик.

– Опасно, – засомневался Афоня, – там все окна заперты, тихо раму не открыть, шум будет. Лучше проследить, куда дальше пойдут, чем вспугнуть нашего голубя.

– Тогда хотя бы заглянуть в окно, – не сдавался Дмитрий, – нужно понять, какие у них отношения.

Он быстро направился к черному входу в надежде подойти к соседнему дому незаметно, но Паньков остановил его:

– Дмитрий Николаевич, а у вас подзорная труба есть? Смотрите – все окна не зашторены, даст бог, увидим, что в комнатах делается. Ваш дом как раз напротив, можно идти по этажам и смотреть.

– Действительно, – обрадовался Ордынцев, – у меня где-то пара окуляров еще с морского училища должна лежать.

Он кинулся к шкафу, занимавшему одну из стен кабинета, и открыл дверцу нижнего отделения. Две трубы в пыльных кожаных футлярах лежали там, где он их оставил много лет назад. Дмитрий выложил их на стол.

– Берите, – велел он и, стянув чехол с большей, кинулся к окну.

Совет Афони оказался разумным: окна соседнего дома при взгляде через подзорную трубу маячили совсем рядом, а яркий утренний свет пронизывал комнаты, позволяя разглядеть даже детали висящих на стенах картин. Но комнаты оказались пусты – ни Печерского, ни графини Надин не было. Неужели эта парочка уединилась в спальне? От этого предположения у Дмитрия выступила испарина.

– Я пойду налево по коридору, а вы идите направо, – распорядился он, – кто увидит их – кричите.

Он почти побежал в соседнюю гостиную, а Афоня и мальчик двинулись в большую столовую. Князь начал с крайнего из окон напротив: он увидел совсем маленькую комнату с полосатыми обоями – та тоже пустовала, зато в следующей – большой и светлой комнате – он нашел тех, кого искал. Надин стояла у двери, опираясь на косяк рукой, как будто собиралась сбежать при малейшей опасности, а Печерский сидел в кресле спиной к окну. Дмитрий не видел его лица, зато бледные черты его собеседницы, четко увеличенные сильной оптикой, просматривались во всех деталях. Барышня была настроена явно недружественно, она, по меньшей мере, не любила своего визави, а скорее всего, даже ненавидела его. Молодая графиня смотрела на Печерского с бешенством.

«Похоже, что он имеет над ней власть, – догадался Дмитрий, – так смотрят на врага, который вынуждает делать то, чего человек не хочет. И чем же шпион так зацепил предназначенную мне невесту?»

Впрочем, его настроение заметно улучшилось: стало ясно, что девушка не состоит с мерзавцем в физической связи, что-то другое вынудило ее прийти на встречу с Печерским. Похоже, что шпион чего-то потребовал. Дмитрий видел, как напряглось лицо Надин, как между бровей залегла складка, а пухлые ярко-розовые губы сжались в узкую полоску – барышня явно противилась тому, чего от нее требовали. Или предлагали?.. Но вот губы шевельнулись, она кратко ответила своему собеседнику и кивнула.

«Что же она пообещала? – спросил себя Дмитрий. – Сведения? Но что может знать московская девица из того, что интересно враждебной державе? Скорее всего, что ничего – значит, дело в другом».

Печерский поднялся со своего стула и двинулся к двери. Дмитрий увидел, как девушка метнулась в коридор, а минуту спустя вылетела на крыльцо дома. Надин дождалась Печерского и закрыла за ним дверь на ключ. Не оглядываясь на своего спутника, она быстро, почти бегом, двинулась в сторону Кузнецкого моста, еще минута – и она скрылась за углом, а Печерский остался стоять у крыльца. Тот, похоже, раздумывал, куда бы ему податься.

– Афанасий! Данила! – закричал Ордынцев, поняв, что если они не поторопятся, то объект слежки исчезнет.

К счастью, его помощники с топотом скатились со второго этажа.

– Уходит! – сразу же оценил ситуацию Паньков. – Придется тебе, Данила, идти вперед, а я буду следовать за тобой издали.

– Я готов, – обрадовался парнишка. Он бросился к двери и вышел на улицу в тот самый момент, когда Печерский двинулся в ту же сторону, куда до этого ушла девушка. Афоня последовал за мальчиком, а Дмитрий остался один на один со своими загадками.

– Ну и что мне теперь делать? – подумал он вслух, и, пробуя на звук, впервые произнес имя «невесты»: – Надин…

Глава 19

Надин вернулась в кондитерскую, где час назад оставила Стешу. Служанка уже съела пирожные, а теперь испуганно жалась в уголке. Она очень боялась, что дамы, сидящие в компании многочисленных детей за соседними столиками, заметят слишком долгое отсутствие ее хозяйки. Увидев Надин, она расцвела.

– Ой, барышня, я уже обмерла вся, – прошептала она хозяйке.

– Не нужно умирать, я знаю, что делаю.

Надин отхлебнула остывший чай, поставила чашку и, бросив на стол монету, встала. Стеша поднялась за ней. Они двинулись к выходу, Надин еще нашла в себе силы улыбнуться малышу из соседней компании, подкатившемуся ей под ноги, но с облегчением вздохнула только в коляске.

Кошмарный разговор с шантажистом показал, чего стоили все ее прежние переживания. Детский лепет! Только сейчас она поняла, что значит по-настоящему «плохо». Печерский знал о ней все, и нарисованная им картина будущих разоблачений (в случае, если она не примет его условия) впечатляла. Шантажист произнес фамилию Баруся, но дело выкручивал так, будто именно Надин занимается ростовщичеством, а славой известного процентщика лишь прикрывается. Надин отдавала себе отчет, что если шантажист поделится своими сведениями с «дядюшкой» Александром Ивановичем, перед ней захлопнутся все двери, а из-за этого изгоями станут и остальные члены семьи. Печерский, похоже, отлично понимал, что загнал свою жертву в угол, потому что плата, которую он потребовал за молчание, оказалась фантастической: мерзавец хотел, чтобы средняя из сестер Чернышевых стала его женой. Надин попыталась выкрутиться:

– Почему вы решили, что я вообще могу согласиться? – спросила она. – Мне уже сделал предложение граф Шереметев.

– Вам не позволят выйти за него замуж, – рассмеялся наглец, – ваш дядюшка уже объяснял вам это на балу в Кремле. Он предупредил меня, что уже посоветовал вам стать моей женой. Александр Иванович этого просто жаждет, а военный министр не тот человек, чтобы отступать от своих планов.

– А ему-то какая от этого польза? – удивилась Надин.

– Это вам знать не обязательно! – отрезал Печерский. – Вы, как я погляжу, совсем не понимаете, что прилично даме, а что нет. Ну, ничего – выйдете замуж, сразу поумнеете.

– Вы что ли уму-разуму учить меня будете? – не выдержала Надин, и Печерский разозлился:

– Не волнуйтесь, чтобы поставить женщину на место, большого ума не требуется, мне хватит одного раза, чтобы вы запомнили урок на всю жизнь.

Шантажист развалился на стуле в гостиной нового дома Надин, и смеялся ей в лицо. Этот скот искренне считал, что сможет распоряжаться ее жизнью только потому, что каким-то образом узнал правду о ее денежных делах. Дела можно и свернуть, попросить Баруся переоформить купчую на дом, отписав надежному человеку, хотя бы ему самому, а усадьбу вообще не покупать. Тогда получится, что против слова Печерского будет ее слово, без доказательств все это окажется голословным обвинением, и за нее сразу вступится граф Кочубей… Нет, так нельзя! Нечего втягивать Виктора Павловича в эту сомнительную ситуацию. В конце концов, Печерский дал ей неделю на размышление, сказал, что будет ждать ровно столько, а если через семь дней не получит согласия Надин, начнет действовать. Значит, за эту неделю нужно найти выход из положения.

– Барышня, это с вами здороваются? – услышала она голос Стеши и подняла глаза.

Коляска катила по Неглинной, они как раз поравнялись с купленным ею домом, но горничная указывала на противоположную сторону: там, у крыльца красивого трехэтажного особняка с узким балконом и пилястрами меж окон, стоял высокий блондин. Надин успела заметить длинный сюртук, и цилиндр, похоже, только что снятый с головы. Блондин улыбнулся и крикнул:

– Ваше сиятельство, вы, как видно, опять забыли мое лицо, вспомните хотя бы имя!..

«Ордынцев», – поняла Надин. Первым ее желанием было сбежать, но ведь Виктор Павлович вчера уже поговорил с ее нежеланным женихом, и теперь им предстояло хотя бы формально общаться. Пришлось поздороваться. Надин приказала кучеру остановиться и замерла в ожидании.

– Доброе утро, Надежда Александровна, гулять изволите? – осведомился Ордынцев, подойдя коляске.

– Я ездила по магазинам, – ответила Надин, мысленно поздравив себя с тем, что не встретила его на полчаса раньше. Как бы она тогда объяснила, почему гуляет по Неглинной одна?

– Вот уж правильно! – согласился с ней Дмитрий. – Вам явно нужна новая шляпка, теперь носят такие маленькие – они лицо открывают, а такие капоры, как на вас, с широкими полями, полностью скрывающими черты, вышли из моды еще года два назад. Вы не знали?

– Спасибо, что просветили, – взбесилась Надин. Этот насмешник еще будет обсуждать ее вкусы в одежде!

– Да не за что, мы ведь теперь с вами связаны общей проблемой и должны помогать друг другу, – любезно отозвался Ордынцев. – Я так понимаю, что «совет» императрицы-матери доведен не только до моего сведения?

Надин кивнула. Она никак не ожидала такого напора, а самое главное, такой неприкрашенной будничности в его словах. Она, правда, еще не думала, как Ордынцев станет себя вести, но почему-то не сомневалась, что тот будет за ней ухаживать, как положено, пусть без особого восторга, зато, не рассчитывая на ответные чувства с ее стороны. Но «жених» вел себя так, как хотел сам. Приходилось играть по его правилам – просто и честно, и Надин призналась:

– Я не знаю, что мне делать.

– А у вас разве есть выход?

– Я надеялась, что, может, не понравлюсь вам, и вы сами откажетесь от этого безумного предложения.

– Я бы отказался, вы и впрямь мне не нравитесь, но тогда я потеряю большую часть своего состояния и буду вынужден расстаться с морской карьерой, а обе эти вещи мне очень дороги. Я так же честен с вами, как и вы со мной. Подумайте, что бы вы сделали на моем месте?

– Я бы, наверное, согласилась, – прошептала Надин, поняв, что ждать другого от Ордынцева не приходится. Но, может, его остановит то, что она – бесприданница? Надо спросить! Она осторожно поинтересовалась: – Вы знаете все мои сложные обстоятельства?

– Вы даже не подозреваете, насколько, – подтвердил Ордынцев. – Я так понимаю, что вы связаны по рукам и ногам. Возможно, что вас даже шантажируют?

Такого Надин не ожидала, на мгновение ей показалось, что князь знает о ее встрече с Печерским, но ведь это невозможно – они были вдвоем в пустом доме, разговор продолжался недолго. Надин ощутила, как кровь отлила от лица и голова закружилась. Испугавшись, что «жених» это заметит, она заговорила, отвлекая его внимание:

– Меня никто ни к чему не принуждает, но я не могу не думать о судьбе сестер и матери. Сейчас мы полностью зависим от доброй воли царской семьи.

– Значит, мы оба находимся в абсолютно безвыходной ситуации, – подвел итог Ордынцев, – тогда нам с вами нужно договариваться и действовать вместе. Согласны?

Надин быстро кивнула, говорить она не могла – судорога свела горло, но она надеялась, что ее собеседник этого не заметит.

– Оставьте мне вальс на сегодняшнем балу, – попросил Ордынцев. – Вы же будете в Благородном собрании?

– Хорошо, – прошептала Надин и, поняв, что голос возвращается, уже громче сказала: – Я оставлю вальс, а сейчас мне нужно ехать.

– Всего наилучшего, – поклонился князь, – до встречи…

Он вновь отступил к крыльцу дома, откуда сошел, приветствуя ее, и ужасная догадка убила Надин. Боясь услышать ответ, она все-таки спросила:

– Вы приехали в гости?

– Нет, это – мой дом, – спокойно ответил Ордынцев и сделал приглашающий жест: – Заходите, милости прошу.

– В другой раз, и в подобающем сопровождении, – жестко парировала Надин и велела кучеру трогать. Открытие, что Ордынцев оказался ее соседом, стало последним ударом, разбившим остатки ее самообладания.

Дмитрий долго смотрел вслед коляске, гадая, обернется ли молодая графиня, но она, гордо вскинув голову, смотрела только вперед. Это разочаровало. Ордынцеву почему-то хотелось, чтобы Надин обернулась и хотя бы раз с интересом посмотрела ему в лицо. Напомнив себе, что эта барышня имеет какие-то дела с конченым негодяем, он вновь стал в мельчайших деталях вспоминать сцену в доме напротив. Он вынужден был признать, что подвижные черты Надежды Чернышевой отражали все ее чувства. Девушка явно ненавидела Печерского, а тот совершенно точно ее шантажировал. Дмитрий внимательно смотрел в лицо своей «невесты», когда задал ей вопрос о шантаже, та побледнела как смерть, а в глазах ее заплескался ужас.

«С причинами разберемся потом, – решил Дмитрий, глядя вслед коляске, – но помочь даме, попавшей в беду, нужно уже сейчас»

– Помоги барышне застегнуть платье, – велела графиня Кочубей Стеше, а потом поторопила свою подопечную: – Поспеши, а то приедем последними.

Надин промолчала. Графиня внимательно вгляделась в ее бледное лицо и забеспокоилась:

– Ты не больна ли? Давай пошлем за доктором и сообщим твоей матери!

– Нет, тетя Мари, я хорошо себя чувствую…

Надин и сама знала, что бледна. Да и как она могла выглядеть хорошо в подобных обстоятельствах? Чем дольше она думала, тем яснее понимала, что ситуация абсолютно безнадежна. Час назад она поднялась с постели, где тихо пролежала несколько часов и позвала горничную. Чтобы не перепугать родных раньше времени, придется ехать на бал. Надин постаралась взять себя в руки и выглядеть хотя бы спокойной, но, как видно, не справилась, раз Кочубей так разволновалась. Отговорка Надин не убедила Марию Васильевну, и та с сомнением заметила:

– Дорогая, к чему себя насиловать? Всем понятна твоя тоска по Шереметеву, ты ведь уже считала себя его невестой. Давай останемся дома. Дай только время, и ты обязательно успокоишься. Все проходит!

Надин только теперь вспомнила о Шереметеве, и сама удивилась, как быстро вылетела из ее головы несостоявшаяся помолвка, но говорить об этом не стоило. Неизвестно еще, как долго ее близкие будут питать иллюзии относительно поведения и принципов Надежды Чернышевой. Решив, что лучше выдавать неприятные факты маленькими порциями, Надин объявила:

– Я обещала вальс Ордынцеву. Мы со Стешей ехали с Кузнецкого моста, когда князь окликнул нас на Неглинной, я решила, что не поздороваться будет неприлично, а он попросил оставить ему вальс.

– Как мило, – обрадовалась Мария Васильевна, – значит, князь хочет познакомиться с тобой поближе. Я считаю, что дело уже слажено, он сразу подпадет под твои чары и сделает предложение уже через пару дней.

– По-моему, вы переоцениваете мои возможности, – скромно отозвалась Надин, вспомнив, как будущий жених честно сказал ей, что она ему не нравится.

– Ты просто не видишь себя со стороны, – отмахнулась графиня.

Он отвела Надин к коляске и повезла на бал. В дороге девушка делала вид, что слушает советы своей опекунши, а сама мучилась совестью:

«Шереметев – ангел, поэтому небеса и уберегли его от меня. Он заслуживает хорошей, любящей жены, а не авантюристки, решившей сделать самую выгодную партию в сезоне».

Неизвестно, сколько бы еще продолжалось ее самобичевание, но коляска остановилась у широких дверей Благородного собрания. Надин уже бывала на здешних балах и уверенно направилась за графиней Кочубей в огромный зал, где среди беломраморных колонн уже толпились сотни гостей. Царская семья еще не прибыла, и графиня Кочубей успокоилась. Она огляделась, ища знакомых, и увидев у одной из колонн Долли Ливен и Зинаиду Волконскую, поспешила присоединиться к ним.

– Вы тоже сегодня без мужей? – поздоровавшись, спросила она. – Или ваши половины заняты делами где-нибудь в буфете?

– Второе предположение правильное, – подтвердила Волконская, и уточнила: – Долли, а ты знаешь Надин Чернышеву, дочку Софьи Алексеевны?

– Рада познакомиться, Надин, и по-хорошему завидую графине Кочубей: вывозить такую красавицу, как вы – одно удовольствие, – любезно заметила жена российского посланника в Лондоне.

Надин поблагодарила, но продолжить не успела: их разговор прервала та особая суета, что возникает при появлении высочайших особ. Освобождая проход, пробежали церемониймейстеры, публика расступилась, выравниваясь в две огромные шеренги, и через минуту в дверях появилось царское семейство. Государь вел свою мать, а молодая императрица опиралась на руку великого князя Константина, за ними следовала компания мужчин в яркой иностранной форме.

– Кто тот красавец в красном английском мундире, Долли? – тихо поинтересовалась Волконская.

– Герцог Девонширский, посланец английского короля, – так же шепотом ответила княгиня Ливен. – Это я познакомила его с нашим будущим императором, когда тот в семнадцатом году приезжал в Англию. Молодые люди – почти ровесники, они сразу же подружились.

Царская семья уже приближалась. Дамы почтительно склонились в реверансе. Надин успела бросить любопытный взгляд на молодого человека в красном мундире, которого только что обсуждали старшие: тот действительно оказался красавцем, впрочем, на ее вкус, его внешность, несмотря на высокий рост, была уж слишком изысканной, даже женственной.

Императрица-мать и великий князь Константин заняли кресла на возвышении в конце зала, а царская чета приготовилась открыть танцы полонезом. Надин не переживала, что останется стоять у стены, в ее настроении это казалось самым подходящим, но такое положение вещей, как видно, не входило в планы Долли Ливен. Весело подтолкнув в бок графиню Кочубей, энергичная дама ослепительно улыбнулась красавцу-англичанину в красном мундире. Тот сразу откликнулся на немой призыв и приблизился к супруге посла.

– Позвольте приветствовать вас, ваша светлость, – любезно произнес он по-английски, – я еще не имел чести поздравить вас с новым титулом.

– Благодарю, герцог, – отозвалась Дарья Христофоровна, и тут же ловко представила англичанина стоящим рядом дамам. Когда очередь дошла до Надин, княгиня поощрительно улыбнулась англичанину – и тут же получила то, на что рассчитывала: герцог пригласил девушку на полонез, и польщенная Надин отправилась танцевать.

Англичанин не разговаривал с ней, Надин лишь ловила на себе его быстрые косые взгляды, красавец вел себя робко и деликатно, и это ей понравилось. Она легко улыбнулась своему кавалеру и получила в ответ восторженную улыбку. Они заняли место в шеренге, ведомой царской четой, зазвучала торжественная музыка, и пары двинулись вперед. Теперь Надин уже радовалась, что танцует – после унижений сегодняшнего утра она как будто вновь вернула себе гордость: этот красивый англичанин – представитель английской короны – посчитал ее достойной партнершей. Так неужели Надин не оправдает его ожиданий? Она вновь ощутила привычную жажду впечатлений. Герцог в красном мундире показался ей райской птицей на фоне черных фраков. Ну разве это не так?

Ордынцев приехал на бал в черном фраке. Нового парадного мундира у него в Москве не оказалось, а старый как-то незаметно стал узок в плечах, да и привлекать внимание знакомых ему явно не хотелось – не было настроения шутить и общаться со старыми приятелями. Поводов для огорчения накопилось предостаточно, а самым главным из них была Надежда Чернышева. Он уже знал, что Печерский после встречи в соседнем доме отправился в ресторан «Яр» и провел там несколько часов, а потом вернулся в дом на Солянке. Получалось, что для него единственно важным делом за весь день оказалась встреча с молодой графиней.

«Во что же нужно было влипнуть, чтобы попасться на крючок такому негодяю? – раздраженно думал Дмитрий. – Ее семья должна вмешаться. Несмотря на хитрый довод императрицы-матери о сиротке, девушка имеет полноценную защиту: мать, бабушку и друзей семьи в лице Кочубеев».

Войдя в зал, Дмитрий сразу же увидел свою «невесту». Нынче вечером она была в нежном лимонном шифоне, две чайные розы трогательно светлели в угольно-черных волосах. Надин выглядела слишком бледной, но даже это ей шло. Она повернула головку, отвечая княгине Волконской, и Дмитрий заметил следы печали на ее лице. Надин страдала! Ордынцеву даже стало интересно, что же будет дальше, логика подсказывала, что барышня останется грустить у колонны, отдавая дань уважения потерянной любви, но он ошибся. Надин отправилась танцевать, и ее партнером оказался не кто-нибудь, а сам герцог Девонширский.

– Непотопляемая, – хмыкнул моряк Ордынцев, глядя на то, как Надин улыбнулась герцогу.

Поведение англичанина оказалось абсолютно предсказуемым – тот расцвел, как бутон под солнцем, и теперь взирал на Надин с нескрываемым восхищением. Герцог начал разговор, а красотка любезно отвечала ему. Похоже, у нее начинался новый роман.

«Может, его английская светлость сделает даме предложение вместо меня? – с иронией размышлял Дмитрий. – Только вот на каких условиях? Он получит жену, а я лишусь большей части состояния? Не слишком приятная перспектива».

Он продолжал наблюдать за «невестой». Надин вела себя безукоризненно: она лишь отвечала на вопросы своего кавалера, на ее лице не было явной улыбки, но этого и не требовалось. Светлое, очаровательное выражение мелькало в ее глазах или проступало в уголках розового рта, и оторвать взгляд от нее было невозможно. Когда танец кончился, герцог провел свою партнершу почти рядом с Дмитрием, и до того долетел обрывок разговора:

– Вы окажете мне честь и посетите мой бал? Я даю его через четыре дня, – спросил англичанин и тут же умоляюще добавил: – Прошу вас, графиня, соглашайтесь! Я надеюсь, что мой праздник станет самым ярким из всех, данных в честь коронации, а без вас он померкнет.

– Благодарю, – скромно отозвалась Надин, но Ордынцев успел уловить чуть слышную нотку триумфа в ее интонации, – я надеюсь, что сопровождающая меня на балы графиня Кочубей сможет посетить ваше празднество. Я не сомневаюсь, что оно будет великолепным.

Наблюдая за тем, как герцог Девонширский беседует с Марией Васильевной и как та любезно отвечает ему, кивая головой, Дмитрий понял, что Кочубей приняла приглашение англичанина. Тот раскланялся и направился к царской семье. Ордынцев оглянулся на императрицу-мать и понял, что не он один наблюдал за танцующей парой. На лице Марии Федоровны появилось озадаченное выражение.

«Только этого мне и не хватало, – рассердился он, – сейчас государыня начнет взвешивать, не поспешила ли она, предлагая именно меня вместо своего любимчика Шереметева».

Это оказалось настолько оскорбительным, что Дмитрий, не раздумывая, оттолкнулся от колонны и двинулся к группе дам, окружавших Надин. Он успел заметить тревожный взгляд графини Кочубей и любопытство на лицах Ливен и Волконской. Он по очереди поздоровался с каждой, последней он поклонился Надин и тут же попросил у графини Кочубей разрешения пригласить ее подопечную на танец.

– Я не возражаю, но ведь вы просили оставить за вами вальс, а сейчас заиграют мазурку, – уточнила Мария Васильевна.

– Боюсь, что при такой конкуренции мне будет сложно даже приблизиться к Надежде Александровне, и если она еще никому не обещала мазурку, позвольте мне стать ее кавалером на этот танец.

– Я не принимала приглашений, – тихо ответила Надин.

Она положила руку на локоть своего «жениха». Интересно, зачем ему понадобилось изменять планы? Они медленно продвигались к середине зала.

Решив, что Ордынцев просто решил показать императрице-матери, как ее «совет» принят к действию, Надин совсем успокоилась. Тем сильнее оказался удар – сказанные между делом слова:

– Сударыня, прошу вас оказать мне честь и стать моей женой. Как вы думаете, времени на размышление до конца мазурки для вас достаточно?

Надин показалось, что пол у нее под ногами закачался, она непроизвольно вцепилась в рукав своего кавалера и почувствовала, как тот замедлил шаг.

– Вы сможете танцевать? – тихо спросил он, и Надин услышала заботу в его голосе. – Может, лучше вернуться к вашим дуэньям?

– Только не это, – ужаснулась Надин. – Танцуем!

Ордынцев подвел ее к свободному месту. Впереди них стояла дама в ярко-алом платье, ее партнер оглянулся на звук шагов, и Надин узнала одного из своих поклонников, князя Голицына.

– Надежда Александровна, очень рад вас видеть! – воскликнул тот и суховато кивнул кавалеру Надин: – Ордынцев!

– Приветствую, – коротко ответил князь, и Надин заметила, как раздраженно дернулись уголки его губ.

Она даже не успела спросить себя, в чем дело, поскольку тут же получила ответ. Дама в алом наряде обернулась… и на вишневых губах Ольги Нарышкиной расцвела сияющая улыбка.

– Здравствуйте, князь, – нежно сказала она, демонстративно не замечая Надин.

Ситуация сложилась откровенно оскорбительная – получалось, что, сделав предложение, Ордынцев поставил Надин рядом со своей любовницей. И что же теперь делать? Повернуться и уйти? Но в присутствии царской семьи это было немыслимо. К счастью, зазвучала музыка, и пары заскользили по паркету. Надин привычно крутилась в сложных и ритмичных фигурах, Ордынцев оказался прекрасным партнером, он легко вел ее, безукоризненно выполнял все шаги, а когда опустился на одно колено, так посмотрел ей в глаза, что Надин сразу поняла намек. Так же, как и другие дамы, она скользила вокруг своего кавалера, но только для нее одной мужчина преклонил колено с особой целью. Она поняла, почему Ордынцев выбрал мазурку, а не вальс, и что бы там ни думала красавица Нарышкина, предложение делали Надин.

– Ну, так как? – тихо спросил Дмитрий, вновь встав рядом. Он перехватил ее пальцы, выполняя очередную фигуру, и вопросительно глянул в глаза.

Оба знали, что она должна ответить, но Надин никак не могла произнести эти слова. Даже английский герцог, встретивший ее впервые в жизни, мгновенно проникся к ней симпатией, а этот моряк видел в ней лишь решение своих проблем.

«Но ведь и он для меня – тоже решение проблем, неизвестно, кто кому больше нужен».

Вспомнилось оплывшее лицо Печерского и его наглая усмешка, и острое чувство унижения кольнуло сердце. Надо решить проблему до того, как этот мерзавец станет марать ее имя. Райской птичкой порхала Надин в руках своего кавалера, а он молча ждал ее ответа. На последних тактах мазурки она все решила:

– Я хочу, чтобы мы обвенчались через три дня. Свадьбу сделаем очень скромной – только для своих, а на балу у герцога Девонширского вы представите меня обществу как вашу княгиню.

– Согласен, – кивнул Ордынцев. – Договорились!

Глава 20

Они договорились!.. Софья Алексеевна, как сквозь сон, слушала речь мужчины, просившего руки ее дочери. Жених был выдержан, безукоризненно вежлив и холоден как лед. Неужели этот красавец вообще не испытывает никаких чувств? Как можно говорить о ее Надин с таким трезвым безразличием? Ордынцев уже дал краткий отчет о размерах своего громадного состояния, а сейчас явно намекал, что в приданом не нуждается. Считает Чернышевых нищими? Да что это он себе позволяет?!

– Позвольте, сударь, – возмутилась Софья Алексеевна, – моя дочь не девчонка с большой дороги, она – дочь и внучка графов, поэтому Надин получит все, что завещал ей отец, и то, что планировала выделить к ее свадьбе бабушка.

– Как будет угодно вашему сиятельству, – равнодушно пожал плечами Ордынцев. Ни один мускул не дрогнул на его лице, хотя Софья Алексеевна не сомневалась, что он почувствовал ее отвращение.

Похоже, что ее чувства поняли и остальные, поскольку тетка поспешила вмешаться:

– Давайте поговорим спокойно, – предложила она. – Князь, вам придется простить некоторую нервозностьь, с какой мы все воспринимаем случившееся, причина – в нашей сложной ситуацией.

Ордынцев выгнул бровь и поинтересовался:

– Мария Григорьевна, вы имеете в виду августейшее внимание к нашей судьбе? Действительно, ситуация необычная, и можно сказать, что безвыходная.

– Вот именно, что безвыходная, – поддержала его Софья Алексеевна. – Я должна дать согласие на брак моей девочки с человеком, которому она глубоко безразлична. Поймите чувства матери, я своим дочерям хотела счастья.

– Сонюшка, никто и не говорит, что Надин будет несчастлива в этом браке, – кинулась вновь спасать положение старая графиня, – я знала семью князя, сын похож на своего отца, а тот был прекрасным человеком и очень любил свою супругу.

– Благодарю за лестное сравнение, – чуть улыбнулся Ордынцев, и тут же став серьезным, обратился к будущей теще. – Ваше сиятельство, не нужно требовать невозможного. Жизнь все расставит по своим местам. Мое предложение – максимум того, что я могу дать. В вашей власти – принять его или отвергнуть. Вам нужно время на размышления?

Графиня заколебалась. Она прекрасно осознавала, что ситуация для ее семьи абсолютно однозначная, а если она пойдет против воли вдовствующей императрицы, пострадают и дочери, и сын, но принести одно свое дитя в жертву ради остальных она тоже не могла. Графиня бросила затравленный взгляд на тетку, а потом и на подругу.

– Что мне делать? – прошептала а она, обращаясь к обеим.

– Давайте спросим Надин, – предложила Кочубей. – Я сейчас приведу ее.

Софья Алексеевна поняла, что подруга предвидела ее колебания, потому что за дочерью идти не пришлось: Надин ждала в коридоре. Она вошла в гостиную, опустив глаза, сделала изящный реверанс и так же скромно присела в кресло у окна. Солнечный свет мелкими бликами заиграл на черных волосах и позолотил косынку в вырезе белого платья. Надин была милой и домашней, такой, какой Софья Алексеевна любила ее больше всего, и это сокровище нужно было отдать человеку, который совершенно не был его достоин. Графиня уже собралась объяснить дочери, что не хочет делать ее разменной монетой в играх царского двора, когда заговорила Кочубей:

– Надин, князь просил твоей руки. Он уже изложил нам свои планы по поводу вашего брака. Дмитрий Николаевич предлагает отказаться от тех средств, что тебе выделит семья, а сам готов обеспечивать жене самый роскошный образ жизни. Я так поняла вас, ваша светлость?

– Совершенно верно, – невозмутимо подтвердил Ордынцев. – Я предлагаю пятьдесят тысяч в год на туалеты, столько же на личные расходы моей жены, а во вдовью долю передаю ей Апраксино – большое подмосковное имение – и дом на Неглинной.

– Очень щедрое предложение, – подтвердила Мария Васильевна, переглянувшись со старой графиней. – Что ты думаешь, Надин?

Девушка чуть помолчала, а потом подошла к матери и поцеловала ей руку.

– Мамочка, я согласна стать женой князя Ордынцева, прошу вас, дайте и вы свое согласие.

– Но ведь потом будет поздно, – прошептала Софья Алексеевна, глядя в синие глаза своей дочери. – Подумай хорошенько.

– Я уже все взвесила, – так же тихо ответила ей Надин, – пожалуйста, примите предложение.

Софья Алексеевна вздохнула и подняла глаза на невозмутимого «жениха». Такой зять был ей явно не по душе, но куда теперь деваться? Приняв неизбежное, графиня объявила::

– Князь, от имени своей семьи я принимаю ваше предложение, сделанное моей дочери. Ваши условия меня устраивают. В приданое Надежде предназначено село Павлово, оно находится в двадцати верстах от Москвы по Калужскому тракту.

– Я даю за внучкой пятнадцать тысяч и семейные драгоценности, – вступила в разговор графиня Румянцева, – а после моей смерти она унаследует одно из моих поместий во Владимирской губернии.

– Благодарю, – поклонился Ордынцев. – Я пришлю к вам поверенного с проектом брачного договора, мне хотелось бы подписать его как можно быстрее.

– Зачем спешка? – удивилась Софья Алексеевна.

– Ваша дочь выразила пожелание обвенчаться через три дня, то есть девятого сентября, а на следующий день быть представленной обществу в качестве моей княгини на балу у герцога Девонширского.

– Надин!.. – Софья Алексеевна вложила в имя дочери все отчаяние материнской души. Она так старалась спасти девочку от ошибки, а та сама спешила затянуть брачные путы. Графиня посмотрела в заалевшее лицо дочери и вновь удивилась удивительной внутренней силе своего ребенка: с пылающими щеками и срывающимся от волнения голосом Надин все-таки твердо и четко выразила свою волю:

– Мне хочется именно этого, если князь согласен выполнить мое желание, прошу мою семью пойти навстречу нашему общему решению.

– Мы даже не успеем сшить платье, – осторожно напомнила графиня Кочубей, прикусившая язык, глядя на эту битву характеров.

– Мне не нужно нового платья, – равнодушно пожала плечами Надин, краска уже сбежала с ее лица, и она успокоилась, – и праздника никакого устраивать не будем. Пусть нас обвенчает отец Иоанн в храме Дмитрия Солунского напротив нашего дома, а на церемонии я хочу видеть только вас, ну, и Виктора Павловича, конечно.

– Мой муж будет посаженным отцом, – вмешалась графиня Кочубей, – а кто будет шафером?

Сдавленные рыдания Софьи Алексеевны стали ей ответом. Поняв, кого хотела бы видеть шафером на свадьбе своих дочерей несчастная женщина, Мария Васильевна тут же осеклась и замолчала, а Надин бросилась обнимать мать.

– Все наладится, – шептала она, – скоро вы увидите Боба, а это самое главное.

– А как же ты? Ты приносишь себя в жертву.

– Никаких жертв, – так же тихо, чтобы ее слышала только мать, ответила дочь. – Князь – самая блестящая партия сезона, вы помните, я пообещала всем именно такую полгода назад. Мне нужно лишь это.

Надин зря надеялась, что никто кроме матери ее не услышит, жених острым слухом моряка тоже разобрал ее шепот. Ничего нового он не услышал, иллюзий относительно душевных качеств своей невесты он не питал, но все равно стало до омерзения противно. Вот так вот – мнишь себя личностью, а девицы считают тебя всего лишь обычным денежным мешком.

Дмитрий поспешил свернуть разговор. Он получил от старой графини мерку для обручального кольца Надин, коротенький список гостей со стороны невесты и откланялся. Раздражение его грозило перерасти в бешенство: невеста явно собиралась продемонстрировать всему свету, что идет за него по принуждению и из-за денег.

«Кем они меня выставляют? Слугой при нищем? – грызли его тяжелые мысли. – Ну, в этом драгоценная Надин и ее семейство просчитались».

Никаких демонстраций он не допустит. Его невеста пойдет под венец как положено – в белом платье и фате – и вести себя будет так же, как и другие новобрачные.

Дмитрий отправился на Кузнецкий мост, купил там фату и самое дорогое – расшитое множеством мелких жемчужин – подвенечное платье. Покупки вместе с двумя французскими модистками он сразу же отправил в дом своей невесты и наконец-то успокоился. Хватит терзаться, когда все уже случилось.

Как же удачно все получилось! Новый военный министр и свежеиспеченный граф Чернышев в наипрекраснейшем расположении духа собирался на бал к представителю французской короны. Поводов для радости было предостаточно. Молодой государь все решил мудро и без обид. Он развел их с Бенкендорфом, разделив меж ними сферы влияния, и теперь всячески демонстрировал обществу, что нового временщика вроде Аракчеева в стране больше не будет. Ну, а коли так, то исчезла и опасность, что кто-нибудь, кроме помазанника Божия, станет отдавать Чернышеву приказания. Это Александра Ивановича очень устраивало, к тому же исполнилось его заветное желание, и он стал графом. Жизнь подняла Чернышева на такую высоту, о которой он раньше и мечтать не мог. Над ним стоял лишь самодержец, служба ему нравилась и была как раз по плечу, да и в семье царили достаток и мир.

– Господи, пусть все теперь надолго останется таким, как есть, – тихо попросил он и перекрестился.

Память тут же подкинула Александру Ивановичу воспоминания о тех несчастных, чьи судьбы стали дровами в топке его честолюбия, и суеверный страх сразу же ткнул его клювом в висок. Неужто придется платить за былые подлости и предательства нынешним своим благополучием?

«Мама всегда говорила, что не нужно делать людям зла, и ничего плохого с тобой не случится, – вспомнил Чернышев. – Но ведь это – иллюзии для дураков. Среди сильных мира сего эти законы не действуют».

Устыдившись глупого суеверия, Александр Иванович отогнал тревожные мысли и направился в спальню жены. Супруга, очень похорошевшая после родов, теперь даже интриговала Чернышева как женщина, и он с любопытством предвкушал, какой он ее сейчас увидит. Жена оправдала наилучшие ожидания: в атласном платье цвета слоновой кости и в роскошном бриллиантовом гарнитуре она выглядела очень достойно, ничуть не хуже, чем признанная красавица – жена Бенкендорфа.

Новоиспеченный граф улыбнулся супруге, и та заторопилась, по-семейному просто попросив:

– Сейчас, Алекс – еще пара минут, и я буду готова. На столе лежит письмо от кузины Софи, на конверте написаны оба наших имени, вскройте его сами.

– Можешь не торопиться, – разрешил Чернышев и взял со стола конверт. На нем действительно значились два адресата – он и жена. Александр Иванович сломал печать и развернул письмо. Софья Алексеевна сообщала, что ее дочь Надежда приняла предложение князя Ордынцева, и венчание состоится завтра в три пополудни в храме Дмитрия Солунского на Страстной площади.

– Что пишет Софи? – полюбопытствовала жена, надевавшая с помощью горничной длинные перчатки. – Надеюсь, что у них все хорошо?

– Лучше не бывает, – отозвался Чернышев, – Софи вторую дочь замуж выдает, нас зовут в церковь, завтра в три часа. Поедешь?

– Конечно, – обрадовалась Елизавета Николаевна, – а кто жених?

– Князь Ордынцев. Самый богатый холостяк в стране, если не считать графа Шереметева – повезло девчонке.

– Не нужно так говорить, Алекс, – попросила его жена, – Надин – прекрасная девушка, она заслуживает счастья, и хорошо, что жених – богатый человек, ведь семья лишилась всего, даже приданое дочерям еще не вернули.

Слова жены так перекликались с размышлениями самого Александра Ивановича, что тот даже испугался такого совпадения.

«Еще не хватало мне стать суеверным, – мысленно пристыдил он себя, но червячок сомнения уже поселился в мозгу, и запретная мысль все же пробилась, вызвав щемящую боль: – Неужели зло, причиненное чужим детям, может вернуться к моим? Но это невозможно! Хотя…»

Чернышев слишком хорошо помнил о своей интриге, так и не увенчавшейся успехом: он не смог добраться до приданого сестер Чернышевых. Но теперь Александру Ивановичу уже не было жалко этих богатств, он получил сразу все: титул, безграничные карьерные возможности и первого ребенка. Пусть родилась девочка, значит, будет и сын – наследник. Не нужно гневить судьбу! Чернышев положил письмо на столик и, предупредив жену, что скоро вернется, поднялся по лестнице на третий этаж – там жили его помощники. Он толкнул дверь в комнату Печерского, тот сидел за столом, занимавшим всю середину маленькой комнаты, и что-то писал.

«Вот это новость! Этот дурак, оказывается, умеет писать», – успел подумать Александр Иванович, и тут вдруг увидел, что Печерский вскочил и быстро перевернул лист. Ну и ну, что это за тайны? Чего Печерскому бояться, если только он не пишет доносов на своего хозяина?..

Доносы! Пелена вдруг спала с глаз Чернышева, и все встало на свои места. Кто ему подсунул этого помощника? Бенкендорф! Вот ему-то и писал Печерский свое послание, и надо думать, что оно было не первым.

«Господи, какое же счастье, что не выгорело дело с приданым! – обрадовался Александр Иванович. – Все осталось лишь на словах. А кому поверят – агенту Бенкендорфа или военному министру? Его слово – против моего».

Пообещав себе, что больше никогда не станет так близко подпускать к себе людей, и история с помощником окажется последней подобной ошибкой в его жизни, военный министр заявил:

– Вы мне больше не нужны. В делах вы совершенно бесполезны, не понимаете простейших вещей! Амбициозные дураки – самые плохие помощники на свете, в чем я на вашем примере и убедился. Идите к Костикову, выписывайте подорожную – вы немедленно возвращаетесь в столицу, а по возвращении я найду вам непыльную должность в архиве, где вы ничего не сможете испортить. Завтра утром чтоб духу вашего здесь не было! Кстати, надеюсь, вы не поверили, что я хочу вашего брака с моей племянницей? Я проверял степень вашей сообразительности и понимания реалий жизни. Ее замужество уже устроено, она станет княгиней Ордынцевой, мы с ее матерью приняли это решение ради блага всей семьи.

Военный министр глянул в землисто-серое лицо своего бывшего помощника и мысленно поздравил себя с тем, что избавился от этой скотины. В глазах Печерского горела такая ненависть, что ошибиться было невозможно. Чернышев развернулся и хлопнув дверью, вышел. В спальне его ждала жена, она взяла Александра Ивановича под руку и поинтересовалась:

– Так мы поедем завтра на свадьбу?

– Конечно, и ты уж подумай о подарке сама – предложил Александр Иванович и похвалил супругу: – у тебя безупречный вкус, только, пожалуйста, не вгоняй нас в непосильные расходы.

Сияющая улыбка жены стала ему ответом. Приятная штука – семейная жизнь!

Поглядев на отъезжающий экипаж военного министра, его бывший помощник плюнул ему вслед и взялся за перо. Времени оставалось мало, а тех, кому он хотел отомстить – много, но Печерский собирался поквитаться со всеми. Ничего, он все успеет, даже если ему придется крутиться, как белке в колесе.

Глава 21

Давненько князю Ордынцеву не приходилось так крутиться, как накануне собственной свадьбы. Понятно, что главным для него оставалось порученное дело, но здесь он смог удачно разделить обязанности: слежку за Печерским поручил Афоне, а сам пытался собрать по московским салонам сплетни о графе Булгари. Дмитрий разделял мнение Щеглова, что искомый шпион, по-видимому, Печерский, но оставалось крохотное сомнение, и его нужно было полностью исключить.

Пока что Паньков, взявший себе в помощники Данилу, справлялся лучше. У Афони все было ясно: Печерский сидел в усадьбе на Солянке и лишь по вечерам выбирался в притон на Хитровке.

У Дмитрия успехи оказались скромнее: о Булгари в Москве сплетничали, что тот повсюду сопровождает супругу генерал-губернатора Новороссии, но интерес вызывал не он сам, а та причина, по которой графиня Воронцова избегала общества мужа. Ничем другим Булгари в обществе не отметился. Одним словом, скромняга, преданный слуга и надежный друг графа Воронцова и его супруги. Оставалось утешаться тем, что все подозреваемые находились в Москве и были хоть как-то подконтрольны.

Свалившиеся на голову в самый разгар операции свадебные хлопоты оказались так некстати, что просто скулы сводило от раздражения.

«Хорошо бы не сойти с ума», – размышлял Дмитрий после утреннего посещения доме Чернышевых. Чего стоил только один бой с будущей тещей! Софья Алексеевна бросала на него полные отвращения взгляды и все время порывалась спасти свою дочку из когтей холодного и циничного монстра, каким она считала навязанного семье жениха. Князю стоило немалых усилий, чтобы не предложить ей взять свое сокровище обратно, а его оставить в покое.

«Это же надо, так обольщаться относительно своего ребенка! – вспомнил Дмитрий. – Или все матери слепы?»

Кузнецкий мост выручил Ордынцева еще раз: переплатив раз в пять, он получил подогнанный на его фигуру французский фрак, а вместе с обручальными кольцами купил и крупные, изумительной красоты жемчужные серьги. Его уязвленное самолюбие жаждало реванша, и он предвкушал, как завалит Надин дорогими подарками, но в душу свою не пустит.

«Денежный мешок – пожалуйста, но ничего сверх этого», – злорадствовал он.

Ордынцев только успел вернуться с покупками домой, как появился его помощник. Афоня явно выглядел озабоченным и с порога сообщил:

– Уезжает наш Печерский. Дворового послал на почтовую станцию – тройку на завтрашнее утро заказал, в столицу направляется. Данила пока на Солянке остался, но Печерский, видать, уже никуда оттуда не двинется, коли ему на рассвете выезжать.

– Господи, как же не ко времени вся эта кутерьма! – расстроился Ордынцев. – Этак можно и расследование загубить.

– Это вы про свадьбу? – посочувствовал Афоня.

– Про что же еще? – поморщился Дмитрий и постарался сосредоточиться на деле: – Какие будут предложения? Как поступим?

– Я вот что думаю, – оживился Паньков, – нашему шпиону после ссоры с Гедоевым не с кем донесения переправлять – значит, он будет искать нового связного. Где он станет искать? Среди тех, кто имеет лошадей или сможет поехать на почтовых в нужном Печерскому направлении – среди ямщиков и извозчиков!

– Логично, – кивнул Дмитрий. – Только где нам взять подходящего ямщика?

– Взять негде – значит, следует им стать. Я думаю, что нужно мне ямщиком прикинуться. Повезу Печерского до столицы, скажу, что я при своем экипаже господ вожу, а кони – почтовые. У вас, часом, свободного экипажа нет?

– Есть, – подтвердил Дмитрий, – в сарае стоит. Идея хорошая, может получиться.

Обрадованный Афоня принялся развивать свою мысль, планируя, как он будет выслуживаться перед Печерским в дороге и льстить тому, изображая преданность и преклонение.

– Главное, не переборщить, – посоветовал Дмитрий, – иначе можно вызвать подозрение. Но если мы принимаем такое решение, надо ехать на почтовую станцию и говорить со смотрителем. Придется нам заручиться его содействием.

Афоня согласился, и они отправились на станцию. Выходя из дома, Дмитрий глянул на часы и чертыхнулся: уже пора было ехать к невесте. Как он все успеет?

– Ничего, – заметил он Афоне, – эта нервотрепка – только до свадьбы, потом я снова буду свободен. Всего три дня, можно и перетерпеть, главное только – не взбеситься.

Надин откровенно бесилась! Французские модистки прямо на ней подгоняли по фигуре изумительной красоты кружевное платье, расшитое жемчугом. Но она не хотела ничего – ни этого платья, ни услужливой суеты модисток, ни восторгов матери и бабушки, в очередной раз со слезами на глазах сообщивших Надин, что она – самая красивая невеста в мире. Однако больше всего на свете она не хотела видеть жениха, подкинутого ей судьбою, принявшей обличье императрицы-матери.

«Что он хочет мне продемонстрировать? – злилась она, поворачиваясь перед зеркалом в ловких руках француженок, – что он – великий человек и собирается решать за меня все, даже то, что мне надевать? А не много ли ему чести? Да он даже не пыль под моими ногами!..»

Надин прекрасно понимала, что Ордынцева она не сможет так подмять и подчинить своей воле, как собиралась это сделать с беднягой Шереметевым. О таком не приходилось даже мечтать, стало бы верхом удачи, если б она смогла отстоять свою относительную свободу. Надин планировала продолжать свою коммерцию, собиралась бывать лишь там, где ей захочется, и уж, конечно, она будет надевать лишь то, что выберет сама.

«Может, отправить ему платье обратно? – прикинула она. – Вот уж Ордынцев взбеленится! Написать, что такой фасон мне не нравится. Пусть умоется».

Надин представила изумление своего жениха и тихо хмыкнула. Настроение ее сразу улучшилось, и она решила непредвзято присмотреться к подарку. Похоже, что мама и бабушка были правы – наряд действительно ей шел, как ни один другой. Завершая образ, французская модистка накинула ей на голову фату, и Надин увидела в зеркале хрупкое, беззащитное синеглазое создание.

– Только этого не хватало, – разозлилась она и сбросила вуаль с головы.

– Дорогая, зачем нарушать традиции? – сразу же вмешалась ее бабушка. – Хорошо, что князь оказался внимательным человеком и вспомнил про подвенечное платье и фату.

Надин мгновенно сообразила, как ей вывернуться и настоять на своем:

– Вот именно, – обрадовалась она, – жених подарил платье! Вы все прекрасно знаете, что он не должен видеть платье невесты до свадьбы! Я не могу его надеть и обречь наш брак на неудачу.

– Это все – обычные суеверия, – неуверенно возразила дочери Софья Алексеевна, – даже как-то неудобно рассуждать о таких вещах. И что мы теперь скажем князю?

– Скажем, что хотим нам счастья, поэтому уважаем народные приметы, – на ходу сочиняла Надин, она уже ощутила почву под ногами и уверенно вела своих домашних к цели, известной пока только ей одной. Она собиралась поставить жениха на место, но и великолепное платье тоже оставить себе. Догадавшись по лицу матери, что та уже приняла ее точку зрения, Надин попросила: – Мама, если сохранился ваш свадебный наряд, я хотела бы венчаться в нем.

– Я не вынимала его со дня свадьбы с твоим отцом, – растерялась Софья Алексеевна, – он лежит в сундуке с памятными вещами. Я сейчас проверю.

Мать быстро вышла из комнаты, и Надин заулыбалась: все шло по плану. Она все выкрутит так, как считает нужным.

– Надин, а ты не заигралась? – осторожно поинтересовалась старая графиня. – По-моему, Ордынцев не тот человек, которого можно дергать за веревочки. Моя мать всегда говорила, что будить лихо слишком опасно.

Бабушка попала в точку – Надин действительно затеяла опасную игру, и это оказалось таким увлекательным. Однако не признаваться же!.. Вся честность мира отразилась в ее глазах, когда Надин сказала:

– Вы, похоже, что-то не так поняли. Я хотела сделать все по правилам – только и всего, да и маме будет приятно, если я надену ее платье.

– А жених оскорбится, если ты не наденешь его подарок!

– Ну, что за мысли приходят вам в голову? Я вообще ни о чем таком не думаю, вы сами сгущаете краски. Я просто хочу сделать так, чтобы мой брак был удачным, больше мне ничего не нужно.

– Дай-то бог, – заулыбалась старая дама, – ты прости меня, старуху, за нотацию, просто я забеспокоилась, ведь Дмитрий Ордынцев – опасный мужчина, и только наивная дурочка может считать, что она станет управлять таким человеком. Это исключено!

«А вот это мы еще посмотрим», – мысленно парировала Надин, но, стремясь поскорее закончить неприятный разговор, улыбнулась и принялась с помощью портних снимать кружевное платье.

Часы на камине показывали шесть, пора было собираться на прием к княгине Волконской. Надин должна была впервые появиться в обществе в сопровождении официального жениха. Впрочем, эта обязаловка ее совсем не радовала. Хоть бы жених опоздал, что ли…

Ордынцев опаздывал почти на два часа, он мысленно представлял себе скептические взгляды будущей тещи и надменно вздернутый нос Надин. Но что он мог сделать? Не объяснять же, что нужно было помочь Афоне переправить на почтовую станцию экипаж. Дмитрий хотел сам убедиться, что его помощник действительно справится с ролью ямщика, и только побывав на станции и лично предупредив смотрителя, что тот отвечает за успех дела головой, Ордынцев успокоился. Быстро натянув свежую рубашку и фрак, он отправился на Тверскую в дом невесты. По дороге Дмитрий перебрал кучу оправданий, но ничего умнее, чем поиски подарка для невесты, он не придумал.

«При ее алчности, это должно решить проблему, – предположил он, вспомнив великолепную роскошь серег, – если девица из-за денег бегала по мужикам и попалась на зуб шантажисту, она знает цену подобным вещам».

Коляска остановилась у дома Чернышевых, Дмитрий отдал цилиндр лакею и прошел в гостиную. Там он застал целую компанию. В платье цвета слоновой кости Надин выглядела настоящей принцессой. Глаза ее сверкали, на щеках играл акварельный румянец, а улыбка сбивала с ног, и все это предназначалось отнюдь не жениху – рядом с ее креслом, о чем-то болтая, красовался статный брюнет.

Невеста заметила Дмитрия, пошепталась с кавалером и поспешила навстречу жениху.

– Добрый вечер, ваша светлость, – беззаботно поздоровалась она, – если вы готовы, мы можем сразу идти.

– Простите меня за опоздание, – изрек заготовленную тираду Ордынцев, – я искал для вас свадебный подарок и потерял счет времени.

– Не беспокойтесь, нам было весело, – отмахнулась его невеста, как видно пропустившая слова о подарке мимо ушей. – Мы с сестрой только сегодня познакомились с нашим родственником, бароном Шварценбергом, наши матери – троюродные сестры. Пойдемте, я представлю вас.

Вблизи барон оказался еще интереснее, чем издали. Дмитрий оценил безупречную фигуру и открытое лицо с блестящими ореховыми глазами. Да, он был серьезным соперником!

Ордынцев любезно с ним поздоровался, и заметил:

– Мы, похоже, уже безнадежно опоздали к княгине Зинаиде.

– Ничего страшного, к Зизи можно прийти в любой час, – вмешалась Надин.

Она взяла жениха под локоть, барон предложил руку заалевшей от смущения Любочке, и обе пары отправились к соседям. Надин оказалась права: хозяйка встретила опоздавших гостей на пороге музыкального салона, и тут же посоветовала:

– Начали играть вальс – это последний танец, а потом будет ужин. Танцуйте!

Они присоединились к кружащимся парам. Надин вздохнула, и, поймав мелодию, мечтательно прикрыла глаза. Ордынцеву же из вредности захотелось вернуть ее к реальности.

– Вам понравилось платье? – громко спросил он.

– А, платье… – как будто проснулась Надин, она подняла глаза, и жених увидел в них лукавые огоньки. – Платье хорошее, но вы могли бы и не тратиться, у меня ненадеванных бальных нарядов штук двадцать. Одним больше, одним меньше – какая разница?

Она наслаждалась своим сарказмом и жаждала подколоть жениха. Это было так заметно, что Дмитрий расхохотался и, все еще смеясь, спросил:

– Вас никогда не учили говорить слово «спасибо»?

– Меня няня учила всегда говорить правду, я так и делаю. Что-то не так? Вы, наверное, отдали за него много денег? Так вас обманули! Если вы заплатили дороже пятисот рублей, то это досадно.

Платье стоило раз в пять дороже, и Дмитрий не сомневался, что невесте это прекрасно известно, она разыгрывала целый спектакль, лишь бы вывести его из себя, но и он не собирался уступать:

– Не беспокойтесь, я получил очень большую скидку, – отозвался он. – Вы, конечно, достойны большего, но платье уценили вдвое, его никто не хотел брать.

– Слишком дорогое? – с надеждой спросила Надин.

– Да нет – обычное рядовое платье, просто залежалось, но у вас их больше двух десятков, одним больше – одним меньше. Какая разница?..

Похоже, Надин не ожидала от него такой наглости. Она прикусила губу, не зная, что делать, но ее выручила княгиня Волконская, позвавшая гостей в столовую. Ордынцев вел свою невесту, поглядывая сверху вниз на тонкий профиль и черные ресницы. Что-то красотка приуныла. Что же у нее пошло не так? Он усадил Надин за стол и только хотел сесть рядом, как невеста вспомнила, что забыла свой веер в одной из ниш музыкального салона.

– Пошлите за ним, пожалуйста, слугу, – попросила она.

Дмитрий огляделся в поисках лакея, но все они уже встали за спинками стульев гостей. Чем с ними связываться, лучше сходить самому. Он предупредил об этом Надин и отправился в музыкальный салон. Резная безделушка нашлась быстро, Дмитрий взял веер и вернулся в столовую. Гости еще продолжали рассаживаться, мимо его невесты как раз проходила одна из пар. Ордынцев заметил, как проходившая дама склонилась к уху Надин и что-то ей сказала. Плечи его невесты дернулись, как от удара, а дама двинулась дальше. Когда та, обходя стол, повернулась, Дмитрий оторопел: с его невестой шепталась Ольга Нарышкина. Только этого ему и не хватало! Ордынцев не сомневался, что его любовница сделала какую-то пакость.

Глава 22

«Его любовница поучает меня на глазах у полусотни гостей! – от стыда Надин хотелось провалиться сквозь землю. – Господи, пусть никто не поймет, что я чувствую».

Она прекрасно знала о несчастной особенности своего лица – на нем все отражалось, как в зеркале, и теперь хотела лишь одного: чтобы ни гости, ни сама так ее унизившая княгиня Ольга не поняли, какое отчаяние обрушилось на Надин. Она никак не ожидала того, что любовница ее жениха наберется наглости и заговорит с ней, а тем более скажет такое.

– Он всегда будет принадлежать только мне, – прошептал насмешливый голос над ухом Надин, и теперь эти слова, как колокол, гудели в ее голове.

«Да возьми ты его себе, – мысленно отвечала она сопернице, – мне он вообще не нужен!»

Но ведь это мысленно, а наяву княгиня Ольга так и не получила достойного ответа.

– Что-нибудь случилось? – услышала она озабоченный голос жениха.

Надин осознала, что молчит, уставившись в тарелку. Да что она за размазня такая?! Она гордо вскинула голову и любезно ответила жениху:

– Нет, все хорошо, я просто задумалась. Наверное, это не правильно, что я все свалила на вас, и не помогаю в свадебных хлопотах.

Она вздохнула и впервые глянула на Ордынцева так, как обычно смотрела на своих ухажеров. Надин давно отрепетировала перед зеркалом выражение очаровательной заинтересованности и знала, что сейчас ее глаза сияют мягким светом понимания, а улыбка чуть приподнимает уголки губ, делая лицо нежным и сердечным. Наверное, ей следовало бы стать актрисой, ведь даже применяя свои излюбленные приемы, она не притворялась, а просто умела вызывать в себе нужный настрой, и сейчас действительно была нежной и сердечной. Но другая, сидящая глубоко внутри Надин, смотрела со стороны на добрую красавицу, придирчиво отслеживая ее слова и поступки, не давая взять фальшивую ноту, эта же Надин наблюдала и за женихом. Он нее не укрылось, что Ордынцев оторопел, он явно не ожидал увидеть свою невесту такой, но и не смог сопротивляться. На его лице расцвела улыбка, а в глазах мелькнула благодарность.

– Спасибо, но я, похоже, уже справился, – ответил он, – но все равно приятно, что вы предложили помощь.

– Ну, а как же иначе? – распахнула изумленные глаза Надин, – ведь это касается нас обоих. Пусть мы загнаны в этот брак обстоятельствами, но тем более должны помогать друг другу. Теперь ваши заботы станут и моими, а дела вашего семейства будут для меня такими же важными, как и моего собственного. Расскажите мне о своей матушке, я слышала, как о ней говорила Зизи, та считает княгиню Ордынцеву великой женщиной.

Надин подогрела в себе чувство горячего участия и глянула в глаза жениха. «Внутренняя» Надин заметила, как на его лице мелькнуло изумление, а потом он с нежностью и восхищением стал говорить о своей матери. Надин с восторгом переспрашивала, восхищалась талантами княгини Татьяны и чувствовала, как делает еще один крошечный шажок на пути к сердцу жениха. Она еще не знала, зачем ей это нужно, но делала. Это упоительное ощущение напоминало ей ходьбу по канату над пропастью. Один шаг – хорошо, второй – еще лучше.

Надин глянула через стол на свою соперницу, и успела заметить гримасу откровенного раздражения, исказившую безмятежный лик княгини Ольги – похоже, той не нравилась их оживленная беседа.

«Мы еще поглядим, чей он будет», – мстительно подумала Надин и стала подбирать следующие темы для разговора, но ее жених замолчал, а потом с сомнением заметил:

– Похоже, что мы выбрали неудачное место для моих семейных воспоминаний: за ужином, да еще в гостях – это, скорее всего, неуместно. Поговорим о насущных проблемах. Вашим посаженным отцом будет граф Кочубей, а кто будет вашим шафером?

– Барон Шварценберг – он родственник, и маме будет приятно, а кто будет вашим шафером?

– Мне удалось договориться с Веневитиновым, он – мой четвероюродный брат по отцу. К тому же он – хороший, светлый человек.

– Прекрасный выбор! – подтвердила Надин и нашла взглядом молодого поэта, сидевшего, как всегда, рядом со своим кумиром – княгиней Зизи.

Ордынцев перехватил инициативу в разговоре. Теперь он сам выбирал темы, при этом острил и тонко льстил, восхваляя достоинства своей невесты. Его глаза стали мягкими, а обворожительная улыбка грела душу. Он обольщал Надин!

«Неизвестно, кто из нас умнее и искуснее, – призадумалась она и решила: – Нужно держать ухо востро. Не пора ли исчезнуть?».

Слава богу, ужин подошел к концу, и как только хозяйка поднялась из-за стола, а за ней потянулись остальные гости, Надин объявила жениху:

– Нам с сестрой пора домой. Если вы завтра не слишком заняты, то можете навестить нас.

– Конечно, – любезно согласился Дмитрий и поискал взглядом младшую Чернышеву. Та как раз шла к ним, опираясь на руку барона Шварценберга.

Обе пары попрощались с хозяйкой и вышли. На улице уже во всю хозяйничала прохладная сентябрьская ночь. Надин вздрогнула в ознобе и поплотнее затянула шаль на открытых плечах.

– Мерзнете? – спросил ее жених, и с интонацией искусителя уточнил: – Может, вас обнять? По-моему, мы находимся на той стадии ухаживаний, когда это уже возможно.

– Я вообще-то не заметила ухаживаний, – парировала Надин.

Ее жених даже не потрудился скрыть иронию:

– А чем же мы с вами занимались за столом у любезной княгини Волконской?

– Мы просто разговаривали, – упрямо прикидываясь дурочкой, возразила Надин.

Дойдя до крыльца родного дома, она попрощалась и утащила за собой сестру.

– Куда ты так спешишь? – удивилась Любочка.

– Я устала от пикировки с женихом, – честно призналась Надин, – а завтра он снова появится на моем горизонте.

– Так, может, тебе не выходить за него? Если он тебе сейчас в тягость, что же будет потом?

– Поживем – увидим. Я не привыкла пасовать перед трудностями, а князь Ордынцев – не самая большая из них.

Надин довела сестру до ее комнаты и с облегчением ушла к себе. Она безмерно устала, эта дуэль с женихом истощила все силы. Надин упала в кресло и прикрыла глаза, ей не хотелось даже шевелиться. Она услышала шаги Стеши, та, решив, что хозяйка спит, принялась тихо скатывать с ее руки перчатку.

– Я не сплю, – заметила Надин, не открывая глаз.

– Ой, а я думала, что вы так и заснули, не раздеваясь, – затараторила горничная. – Там вам письмо недавно принесли, дворецкий отдал конверт мне, сказал – вам в руки передать.

– Что за письмо? – удивилась Надин, открывая глаза, и тут же обрадовалась: – наверное, это от Веры. Давай скорее сюда!

Горничная протянула ей конверт, и Надин поразилась: ее имя было нацарапано грубым почерком малограмотного человек. Она сломала печать. Письмо оказалось коротким и не оставляло никаких сомнений в чувствах написавшего его человека:

«Надежда Александровна, вы считали, что сумеете меня обмануть, а я не узнаю о вашей свадьбе с Ордынцевым. Сообщаю, что вы сильно просчитались и станете жалеть об этом до конца жизни. Я описал князю все ваши проступки и отправил ему письмо одновременно с этим. Так что теперь вашу семью ждет вечный позор, а что сделает с вами жених – решать ему».

Подписи не было, но она и не требовалась. Перед глазами Надин встало ненавистное лицо Ивана Печерского, и она застонала.

– Что с вами? – испугалась Стеша. – Плохие вести?

Голос служанки отрезвил Надин. Нужно было что-то делать – спасать положение. Как всегда в минуты опасности, ее воля зажала все чувства в кулак, пришли трезвость и решительность, и Надин приказала:

– Стеша, брось эти дурацкие перчатки и беги на конюшню. Скажи, чтобы заложили коляску, и ждите меня во дворе, я выйду через четверть часа. Только шума не поднимай, не нужно будить маму и бабушку.

– Как скажете, барышня, – пробормотала оторопевшая горничная.

Стеша кинулась выполнять поручение, а Надин застегнула поверх платья длинную темно-синюю тальму и натянула старую шляпку-капор. У конюшни ее уже ждала коляска. Сумрачный кучер клевал носом на козлах. Увидев молодую хозяйку, он потянул с головы шапку и спросил:

– Куда едем, барышня?

– На Неглинную, – отозвалась Надин, – дом я покажу.

Дмитрию все больше нравился барон Шварценберг: тот оказался умным и интересным собеседником. У дома на Моховой, где остановился барон, Ордынцев тепло пожал ему руку и напомнил о завтрашнем венчании.

Шварценберг вышел, и Дмитрий остался один. Мысли его мгновенно унеслись к главному делу. Он так и не рассказал Афоне, что женится на девушке, которую они видели вместе со шпионом. Просто язык не поворачивался объяснять простому моряку причину этого брака, да к тому же в глубине души Ордынцев надеялся, что это так и останется его личной тайной и в расследовании не всплывет. Какой бы ни была Надин, судьба уже наказала ее за сомнительное поведение, превратив в объект шантажа. Если бы она призналась, Дмитрий сам бы помог этой дурочке. Какие откровения со стороны молодой девушки могли бы поразить взрослого мужчину? Да никакие! Все можно если не извинить, то понять.

«Только бы ей хватило ума рассказать все самой, – размышлял он, – ну, а если Надин не признается, после свадьбы разговорю ее сам».

Коляска свернула на Неглинную, Ордынцев привычно поискал взглядом серый фасад своего дома, и неприятное предчувствие сразу испортило ему настроение: около подъезда он увидел чужую коляску. Кучер подремывал на козлах, значит, его хозяин, а вернее хозяйка, уже давно находилась в доме, и Дмитрий прекрасно знал, кто его ждет. Он открыл дверь своим ключом и вошел в вестибюль, навстречу ему кинулся Данила.

– Ваша светлость, там вас дама ожидает. Она постучала в дверь, я открыл, она и говорит, что вы скоро приедете, а она пока подождет. Дама сама в гостиную прошла.

– Я знаю, – кивнул Ордынцев, – ты ложись спать, я сам ее выпущу.

– Да мне чего уж ложиться, часа через два светать начнет. Я тут на диванчике прикорну и с рассветом на Солянку поеду. Как увижу, что Печерский к нашему Афанасию Ивановичу в экипаж сел, так вернусь сюда.

– Ну, как знаешь, – согласился Дмитрий, с сомнением глянув на узенький полосатый диванчик между двумя колоннами. – А то шел бы в свою спальню – два часа, но поспал бы с толком.

– Нет, мне и здесь хорошо, – отмахнулся Данила и начал устраиваться.

Он положил голову на подлокотник и тут же закрыл глаза – похоже, что и уснул мгновенно. Подумав, что только в детстве все так просто и легко, Ордынцев с тяжелым сердцем пошел в гостиную. Там его ожидала вполне взрослая проблема. Он не звал к себе Ольгу, но его любовница в приглашениях не нуждалась, и сегодняшний вечер не стал исключением. Дмитрий распахнул дверь и остолбенел – его гостья сидела в кресле у камина, вот только была она совершенно нагой, если, конечно, не считать за одежду широкое бриллиантовое колье.

– Ну, и что ты стал в дверях? – как ни в чем ни бывало осведомилась Ольга.

– Поражен открывшейся картиной! Почему ты решила, что можешь устраивать в моем доме такие спектакли?

– Ты пятнадцать лет позволяешь мне это, с чего бы я должна перестать? – надменно уточнила Ольга, и тут же сменила тон на ласковый: – Мой дорогой, не нужно ссориться, я хотела сделать тебе свадебный подарок. Порадуйся, пока ты еще свободен!

Она поднялась и шагнула навстречу Ордынцеву. Ее тугие груди с крупными темными сосками покачивались в такт шагам, и Дмитрий ощутил, как острое предвкушение удовольствия разогнало кровь, а следом пришло возбуждение. Подарок оказался запретным и непристойным, но он так искушал!.. Ольга обняла любовника, прижавшись всем телом. Она и сама уже пылала, а сейчас замурлыкала, как большая кошка:

– Мой дорогой, я вся истомилась. Я не могу больше ждать…

Она припала губами к губам Ордынцева, а ее ловкие пальчики сновали по его пуговицам. Отдавшись во власть привычной игры, Дмитрий помогал ей. Пара минут – и он переступил через сброшенную одежду. В глазах Ольги мелькнуло ликование: она добилась своего – любовник сдался на ее милость. Не отрывая взгляда от его глаз, княгиня опустилась на колени, и… острая интимная ласка лишила Ордынцева остатков разума. Безумные всплески возбуждения вбрасывали в его кровь сгустки огня, Ольга полностью завладела им, еще мгновение – и она возьмет верх. Дмитрий смял в кулаке черные локоны и потянул голову женщины вверх. Он увидел затянутые поволокой глаза и услышал частое дыхание страсти.

Любовница попыталась его обнять, но Ордынцев увлек ее за собой на ковер и, раздвинув ей коленом ноги, вошел в теплые глубины женского тела. Он усилил натиск, врезаясь все глубже, и Ольга забилась по ним. Услышав хриплый стон любовницы, Дмитрий почему-то подумал, что она – изумительная самка. Сладкая судорога ее лона подхлестнула его страсть, и он улетел к звездам.

На мгновение он забыл, где находится, но ему напомнили:

– Господи, как же это было прекрасно… – прозвучал у его уха полный истомы голос, – обещай, что мы никогда не расстанемся. У тебя ведь ни с кем нет такого, как со мной, и никогда не будет…

Все-таки, Ольга была неисправима. В момент наивысшего единения, когда они еще оставались одним целым, она думала лишь о своих капризах. Дмитрий скатился с нее и сел рядом. Как будто протрезвев, он пригляделся к любовнице. Да, ее тело было безупречно стройным, а округлая грудь с острыми сосками еще нерожавшей женщины могла свести с ума кого угодно, но в Ольге не было главного: она не нуждалась во взаимности и любила лишь себя.

Ордынцев поднялся и накинул на плечи рубашку.

– Вставай и одевайся, – предложил он, – нам нужно поговорить.

– Ты должен пообещать мне, что всегда будешь моим, – капризно протянула Ольга.

Она вновь оказалась рядом и закинула руки ему на шею. Дмитрий разомкнул ее объятия, поднял с пола свои панталоны и натянул их, а потом начал подбирать женские вещи. Платье, нижние юбки и корсет оказались раскиданными по всей комнате, Дмитрия это устраивало – по крайней мере, он выигрывал время до неприятного разговора, а в том, что объяснение будет тяжелым, он не сомневался. Он протянул Ольге корсет и спросил:

– Тебе помочь?

– Да уж, зашнуруй, снять его я еще смогла, а надеть точно не получится.

Ордынцев занялся сложным делом шнурования корсета и не услышал, как от двери гостиной прошелестели по направлению к вестибюлю легкие шаги.

«Хватит с меня приключений», – решил он и завязал последний узел на шнуровке.

«С меня хватит!» – поняла Надин. Она тихо шагнула в темноту коридора от двери, за которой пряталась так долго, и на цыпочках побежала в вестибюль.

С самого начала было понятно, что она решилась на отчаянную авантюру, но то, во что все вылилось, оказалось отвратительным и очень обидным. Ее жених накануне свадьбы развлекался со своей любовницей!

То, что Ордынцев сейчас в доме не один, Надин поняла сразу, как только ее карета остановилась у подъезда высокого серого дома на Неглинной. У дверей стояла еще одна коляска, лошади, свесив головы, дремали, а кучер откровенно храпел на козлах.

«Что же делать? – испугалась Надин. – Возвращаться обратно? Но ведь Печерский написал, что он отправил письмо моему жениху. Если у князя гости, тот мог еще и не прочитать письмо. Спрошу у слуги, открывшего мне дверь».

Она приказала Стеше ждать ее в экипаже, а сама поднялась на крыльцо и пару раз повернула дверной молоток. Открыл ей заспанный паренек. Глаза его были полузакрыты, и казалось, что тот вот-вот заснет, прямо стоя.

– Вам кого? – хрипло спросил мальчик.

– Я приехала к князю, – решительно объяснила Надин и, мягко подтолкнув парнишку, вошла внутрь полутемного вестибюля. В подсвечнике на столике у окна горела лишь одна свеча. Этот одинокий огонек освещал то, зачем приехала Надин: у когтей бронзовой птицы, распростершей крылья в основании подсвечника, лежал конверт с размазанной коричневой печатью. Его явно еще не вскрывали. Рука Надин сама потянулась к письму, но она тут же опомнилась. Рядом с ней стоял мальчик, и каким бы сонным тот ни был, но то, что гостья украла письмо, он заметил бы обязательно.

– Его светлость с другой дамой в гостиной, она еще не уехала, – все так же хрипло сообщил мальчик и с надеждой поглядел на диван, откуда, как видно, подняла его поздняя гостья.

– Ты ложись, – тут же нашлась Надин, – я дорогу знаю, сама дойду.

Она двинулась в ту строну, где, по словам мальчика, находился князь с его дамой. Юный слуга тут же с готовностью рухнул на свой диван. Надо было всего лишь подождать пару минут, потом взять письмо и выскользнуть за дверь, но любопытство толкало Надин вперед.

«Я только проверю свои подозрения», – решила она и подкралась к открытой двери гостиной.

То, что она там узрела, поразило Надин в самое сердце. Ее обнаженный жених стоял посреди комнаты, а перед ним ползала на коленях голая женщина. Это зрелище было отвратительным и одновременно завораживающим. Надин не понимала, какое из чувств сильнее, но она не могла оторвать глаз от обнаженной пары. Внутри нее разлилось непривычное тепло, и она вдруг поняла, что увиденное больше не отталкивает, а наоборот, притягивает. Ей даже показалось, что какая-то темная внутренняя сущность, о существовании которой она и не подозревала, с жадностью глядит на запретные игры обнаженных любовников.

Ее жених за волосы поднял женщину с колен, и та прильнула к мужчине, а потом они оба рухнули на пол. Ордынцев подмял под себя тело своей любовницы и стал ритмично двигаться.

«Вот как это бывает…» – поняла Надин.

Она не могла отвести взгляд от смуглого тела мужчины, нависшего над белоснежным телом женщины. Нарышкина оказалась безупречной красавицей, но гордая светская дама куда-то исчезла, на ковре стонала и извивалась страстная самка, а ее любовник, похоже, упивался ею. Надин услышала женский стон, следом – хрип Ордынцева, а потом наступила тишина.

«Пора уходить», – мелькнула спасительная мысль и тут же исчезла под давлением любопытства, и Надин так и осталась за полуоткрытой дверной створкой.

Княгиня затеяла объяснение, та требовала от своего любовника обещания, что они никогда не расстанутся. Неужели он даст ей слово? Надин показалось, что ее не просто унизили – ее размазали, втоптали в грязь. Ордынцев не спешил с ответом, но Надин поняла, что не сможет услышать подобное обещание – просто этого не переживет. Она кинулась обратно в вестибюль. Там на узеньком диванчике посапывал во сне маленький слуга. Стараясь ступать тихо, Надин подошла к столику и при слабом свете свечи разобрала на конверте имя князя Ордынцева, выведенное знакомым корявым почерком. Она сунула письмо за корсаж и оглянулась на паренька. Тот мирно спал. Надин бесшумно открыла дверь и сбежала с крыльца. Дело сделано, теперь можно и не суетиться.

Глава 23

Весь дом суетился вокруг невесты: графиня Кочубей придирчиво следила за тем, как ее одевают и причесывают, Любочка подавала ленты, булавки и шпильки, а бабушка встречала восторженными ахами каждый поворот ее головы – и только Софья Алексеевна глядела на дочь и тихо плакала. Ее уговаривали все по очереди, но ничто не помогало, в итоге домашние сдались, и графиню оставили в покое.

За полчаса до отъезда в церковь Надин объявила, что готова. Теперь уже все признали, что она приняла правильное решение, настояв на венчании в материнском платье. Простой, как греческий хитон, фасон, очень удачно подчеркивал стройность ее фигуры, а теплый, чуть желтоватый от времени цвет шелка оттенял яркость ее глаз и черноту густых кудрей. Надин даже снизошла до подаренной женихом фаты.

– Дорогая моя, ты так хороша!.. – всхлипнула Софья Алексеевна, – и сердце у тебя золотое, ты достойна самого лучшего мужчины на свете.

– Вот она его и получает, – уверенно заявила графиня Кочубей. – Дай ей немного времени, Софи, и твоя дочь обязательно это поймет.

– Мама, не нужно плакать, – в очередной раз попросила Надин, – я сделала самую блестящую партию, это признают все, а остальное – вопрос времени.

Она уже приготовилась развить свою мысль, когда раздался аккуратный стук в дверь, и дворецкий доложил:

– Подарок от его светлости князя Ордынцева.

Стеша забрала у дворецкого большой квадратный футляр и протянула коробку своей хозяйке.

– Откройте сами, – адресуясь к женщинам, попросила Надин. Сама она не хотела принимать подарки от предателя – даже не представляла, как сможет смотреть ему в лицо.

– Я открою, – предложила графиня Кочубей, забрала футляр из рук горничной и откинула крышку. – Вот это да! Какая красотища…

На малиновом бархате таинственно мерцали изумительной красоты серьги. Множество жемчужин, вплетенных в тонкий мавританский орнамент, переливались перламутровым блеском. Любопытство подтолкнуло Надин, и она шагнула вперед, заглянув под крышку. Серьги, величиной почти с ее ладонь, были так хороши, что она искренне восхитилась:

– Изумительно! – вырвалось у нее, впрочем, Надин тут же капризно добавила: – но посмотрим, пойдут ли они мне…

Означают ли надетые серьги капитуляцию?

Она повернулась к зеркалу и надела подарок. Преображение оказалось мгновенным – серьги опустились почти до плеч, Надин повернула голову, и жемчужины медленно качнулись под черными локонами. Она была ослепительно хороша, горда и недоступна. Вот он – подходящий образ для венчания. Надин залюбовалась собой, и не устояла:

– Я оставлю их.

– Ну, и замечательно, – вмешалась графиня Кочубей, – бери букет, пора ехать.

Надин взяла из рук сестры крохотный букет из белых роз и веточек мирта, и вдруг попросила мать:

– Пожалуйста, пожелайте мне везения, а все остальное я добуду сама.

Софья Алексеевна всхлипнула и выполнила ее просьбу.

– В первый раз вижу такую невесту, – шепнула Мари Кочубей старой графине, – помяните мое слово – не пройдет и полугода, как муж будет делать все, что она захочет.

– Я даю год, – прошептала в ответ Румянцева, – и то потому, что знала бабку и отца Ордынцевых – оба были людьми с характером, а у нашего жениха еще и материны задатки.

Софья Алексеевна взяла дочь под руку и повела к экипажу, Любочка подхватила край длинной фаты и понесла его за сестрой, а Мари Кочубей взяла под руку старую графиню и двинулась вслед за ними.

– Поспорим? – тихо спросила она Румянцеву.

– Поспорим, – согласилась старая графиня. Ставлю мою табакерку с портретом императрицы Екатерины против твоих рубиновых серег.

Женщины переглянулись – и дружно расхохотались: в способностях Надин они не сомневались, но пока хотя бы нужно было обвенчать ее с Ордынцевым.

Согласится ли Надин венчаться? Ответа на этот вопрос ее жених не знал. Эта девчонка выкинула такое, что Дмитрий уже не понимал, как ему поступить – то ли самому застрелиться от стыда, то ли хорошенько отшлепать Надин.

Выпроводив Ольгу после нежданного свидания, он уже закрывал дверь на ключ, когда услышал сонный голос Данилы:

– А барышня тоже уехала?

– Какая барышня? – не понял Ордынцев. – Здесь была только княгиня.

– Нет, после вас еще барышня приехала, велела мне ложиться спать и сказала, что сама дорогу найдет.

– Тебе, наверное, это приснилось. Не было никакой барышни, – не поверил мальчику Дмитрий.

– Ничего не приснилось, – упорствовал парнишка, – красивая такая барышня, глаза у нее большие и синие, а волосы черные, да мы ее выдели – с тем типом.

– Ко мне никто не приходил, – тихо ответил Ордынцев, и холодный пот выступил у корней его волос. Если Данила говорил правду, и его невеста добралась до дверей гостиной – то было понятно, почему она в них не вошла…

– А письмо вы уже забрали? – вдруг вспомнил мальчик, – вон там, на столике лежало.

– Нет, я не забирал. Что за письмо? – уже ничему не удивляясь, поинтересовался князь.

– Не знаю, для вас письмо, мальчик-посыльный вечером принес.

Конверта нигде не было. Если Данила не ошибался, а Ордынцев уже успел убедиться, что толковый парнишка никогда не врет и ничего не выдумывает – то, похоже, что Надин знала о существовании письма и приехала сюда именно за ним.

Да ведь это – катастрофа! Надежда на то, что невеста, взяв письмо, сразу покинула дом, выглядела эфемерной. Неужели Надин наблюдала за ним с Ольгой?..

«Господи, только не это! – взмолился в душе Ордынцев. – Как же я посмотрю ей в глаза? Легче сбежать и не встречаться до конца жизни».

Стыд в его душе смешался с яростью:

«Да как у нее наглости хватило на такое?! – возмутился он. – Ни одна девушка не стала бы этого делать. Она просто испугалась бы».

Ордынцев знал, что уговаривает сам себя, может, другая и испугалась бы – но только не Надин. Та не боялась встречаться один на один с последним отребьем, неужто ее могла испугать интимная сцена? Но что же теперь делать ему? Пойти к невесте и спросить, не подглядывала ли она за его совокуплением с любовницей?..

Теперь Дмитрий знал, что значит находиться «в шоке». Он все никак не мог собраться с мыслями, но вечером, к собственному удивлению, кое-как очухался и попытался разобраться в случившемся.

«После раута Надин явно не собиралась никуда ехать, она сбежала от меня, не дождавшись, пока отъедет коляска, – вспомнил он. – Что могло изменить ее решение? Что-то, случившееся в доме. Возможно, она получила известие или письмо».

Почва вновь затвердела под его ногами. Он точно знал, что ему прислали письмо и этот конверт исчез вместе с Надин. Кто мог написать им обоим? Ответ напрашивался сам собой. Его невесту шантажировал Печерский. Девушка отказалась выполнять требования негодяя, и тот осуществил свою угрозу, сообщив о ее неблаговидном поведении жениху. Скорее всего, мерзавец написал об этом Надин, и та примчалась к Дмитрию, чтобы объясниться. Нарвавшись на сцену в гостиной, она вернулась в вестибюль, забрала злополучное письмо и уехала.

«Так получается, что мы теперь квиты? – вдруг понял Ордынцев. – Я знаю о Печерском – она знает об Ольге. Теперь любой из нас может счесть себя оскорбленной стороной и разорвать помолвку. Если невеста откажется от венчания, придется это проглотить».

Весь день Ордынцев провел, как на иголках, ожидая письма с отказом, но никто ничего ему не прислал, и он наконец-то вздохнул с облегчением. Утром приехал его шафер Веневитинов, тот с сочувствием посмотрел на взвинченного Дмитрия и принялся утешать его рассказами о волнении женихов перед свадьбой. Ордынцев не мог сказать ему правду, поэтому счел за благо поддержать предложенную версию.

Они прибыли в храм Святого Дмитрия Солунского заранее. Потом приехали гости. Дмитрий всех поприветствовал и выслушал ответные поздравления. Время шло, все разговоры давно иссякли, словно обмелевший в жару ручей, а его невесты по-прежнему не было.

«Она решила бросить меня у алтаря, – понял князь, – чтобы позору было побольше».

Ордынцев отвернулся от гостей и в изнеможении закрыл глаза, но хор грянул «Гряди голубица». Он уставился на дверь. Под ликующий распев, опираясь на руку графа Кочубея, в храм вошла Надин – и это была самая красивая женщина, виденная Дмитрием в жизни.

«Господи, спасибо тебе», – мысленно поблагодарил он и шагнул ей навстречу. Надин поражала: в ней не было скромности и целомудрия других невест, она лишь для вида опиралась на руку посаженного отца, а на самом деле шагала легко и уверенно. Невеста не надела подаренного им наряда – на ней было простое, как греческий хитон, старинное платье. Зато он отметил блистающие под чернью волос крупные жемчужные серьги. Это сочетание простоты и роскоши казалось языческим, как будто по православному храму шла ему навстречу не московская барышня, а древняя богиня.

«Диана-охотница! – вдруг вспомнил Дмитрий. – Такое же изящество и такая же божественная простота были у статуи, которую я видел в Виндзорском замке».

А ведь он всегда это чувствовал, жаль, что осознал только сейчас. Граф Кочубей подвел к нему невесту и, улыбаясь, отступил в сторону. Дмитрий протянул руку, и теплые пальцы легли в его ладонь. Он сжал их и осмелился посмотреть в лицо Надин, та не отвела глаз, глядела с вызовом. Он не смог разобрать, что таилось в этом взгляде. Но теперь это стало уже не важным. Главное свершилось – она пришла!

«Все потом, – приказал себе Дмитрий и встал рядом невестой у аналоя. – Пусть нас наконец-то обвенчают!

Обвенчаны! Гости осыпали князя и княгиню Ордынцевых восторженными поздравлениями и пожеланиями счастья. Софья Алексеевна была единственной заплаканной дамой, все остальные гостьи радостно обнимали новобрачную, а граф Кочубей, военный министр Чернышев и оба шафера с воодушевлением пожимали руку Дмитрия. Наконец все расселись по экипажам, и свадебный кортеж покатил вниз по Тверской. Дмитрий бросил взгляд на свою жену, застывшую в уголке кареты, и спросил:

– Вы ни о чем не жалеете?

– Нет, – коротко ответила Надин.

Она не стала продолжать фразу, и Дмитрий мгновенно понял, о чем думала его молодая жена, но, разрази его гром, он просто не мог заговорить о сцене в гостиной. Вместо этого он тихо сказал:

– Для меня холостая жизнь осталась в прошлом, в церкви я был честен.

– Надеюсь, – после долгой паузы выдавила из себя Надин и вновь замолчала.

Тяжелая пауза все разрасталась, наливалась чернотой обид, и, спасая их робкий диалог, Дмитрий попробовал заговорить о другом:

– Вы не стали надевать мой подарок – вам не понравилось платье?

– Дело не в этом, – с готовностью откликнулась Надин, – просто, вы же знаете о примете, что жених не должен видеть платья невесты до свадьбы. Я хотела надеть подаренный вами наряд на бал к герцогу Девонширскому.

– Так оно вам все же понравилось?

– Да, оно мне очень идет, – призналась Надин и улыбнулась.

Что за улыбка – как солнечный лучик! Может, у них все еще наладится? Осмелев, Дмитрий предложил:

– Давай звать друг друга по именам и на «ты». Решишься?..

– Я попробую, – смущенно пообещала его жена и после паузы добавила: – Дмитрий.

– Спасибо, Ди, – обрадовался Ордынцев. Он сам не ожидал, что назовет жену так – но имя само слетело с губ. Надин стала для него теперь прекрасной Дианой-охотницей, но как это объяснить, он не знал. Не рассказывать же ей о старинной статуе в Виндзорском замке, так поразившей его когда-то в юности. Вдруг она сочтет это глупым мальчишеством? Однако жена ни о чем не спросила, и Дмитрий промолчал.

Надин говорила с ним просто и искренне, и Ордынцев порадовался – похоже, все их недоразумения остались позади, он суеверно скрестил пальцы, чтобы не сглазить свое везение. За окошком кареты появились серые стены и мраморные пилястры его дома, кучер развернул экипаж к крыльцу, а лакей поспешил распахнуть дверцу.

– Добро пожаловать, – тихо сказал Ордынцев.

Вслед за их экипажем подъехали кареты гостей, и сияющий, как медный пятак, дворецкий провел всех в украшенную цветочными гирляндами столовую. Гости отдали должное искусству французского повара из ресторана «Яр», запили еду изрядным количеством «Вдовы Клико», и за праздничным столом воцарилось искрометное веселье. Даже военный министр оказался на удивление любезным, а Софья Алексеевна наконец-то перестала плакать и теперь нежно улыбалась молодоженам.

По сигналу Ордынцева лакей отворил двери большой гостиной, превращенной в танцевальный зал, и оркестр заиграл вальс.

– Это ты придумал сделать его первым танцем? – удивилась Надин, – я ждала сначала полонез, потом мазурку.

– Я ведь просил тебя оставить мне вальс на балу в Благородном собрании. Вот и захотел получить долг.

– А ты всегда получаешь долги или иногда прощаешь своих должников?

– Только не в этом случае!

Ордынцев вывел жену на середину залы и обнял. Теперь он имел право прижать ее к себе, и к его радости, Надин не отстранилась, ему даже показалось, что она сама прильнула к нему. Дмитрий кружил жену, вдыхал аромат роз из ее свадебного венка, и сейчас хотел только одного – чтобы музыка не кончалась, а он не размыкал объятия.

Потом новобрачная танцевала с другими, и ее мужу оставалось лишь наблюдать за тем, как грациозно она скользит по паркету. Дмитрий с трудом вспомнил, что кроме личного счастья, существует еще и выстраданное дело, которому уже отдано несколько месяцев. Он подошел к военному министру и тихо сказал:

– Ваше высокопревосходительство, у меня есть к вам особо конфиденциальное служебное дело. Я прошу вас принять меня завтра утром, часов в десять, если вам удобно.

– Для молодожена вы собираетесь проснуться слишком рано, – развеселился новоиспеченный граф Чернышев, и Дмитрий понял, что тот уже изрядно пьян.

Стараясь не испортить свой праздник, Ордынцев просто уточнил:

– Вы будете в своем доме на Солянке?

– Вы знаете, где я живу? – удивился Чернышев, а потом вяло махнул рукой: – Ладно, приезжайте в десять, но к полудню я должен быть в Кремле.

– Мне хватит получаса, – заверил его Дмитрий и с облегчением вернулся на свое место.

Наконец гости начали прощаться. Подали экипажи. Стоя на крыльце, Ордынцев с нежностью наблюдал, как Надин машет вслед коляске, увозящей ее мать и сестру. Неужели это все-таки случилось, и синеглазая Диана-охотница стала его женой?..

Он обнял Надин за талию и тихо спросил:

– Пойдем наверх?

Надин поняла. Она не ответила, лишь молча кивнула. Дмитрий проводил ее до парадной спальни, где хозяйку уже ждала переехавшая в новый дом Стеша, а сам отправился в свою комнату. В последний раз повесил он в полупустую гардеробную свой фрак. Завтра все вещи нужно будет перенести в спальню. Дмитрий сбросил жилет и, сжигаемый нетерпением, направился к жене.

Надин полусидела в постели. Свечи в люстре уже потушили, в спальне горел лишь ночник. Он подсвечивал тонкий профиль Надин. Ее плечи в отблесках свечи казались золотистыми, длинные кудри струились по высоко взбитым подушкам, а глаза в полутьме стали темными, глубокими омутами. Она была так хороша, что в это даже невозможно было поверить.

Дмитрий сел с ней рядом. Надин заметно волновалась: он видел дрожь ее полуоткрытых губ. Ничего…Ее страхи уйдут, ведь он будет очень нежным и терпеливым. Дмитрий потянулся к губам жены, но та шарахнулась в сторону и с ужасом прошептала:

– Я не могу. Мне кажется, что нас здесь будет трое…

Глава 24

«Трое в постели!.. В его собственную брачную ночь…Застрелиться что ли?»

Ночь за окном казалась такой же непроглядной и черной, как тоска в душе Ордынцева. Он давно поднялся с постели в своей прежней комнате и теперь, распахнув окно, сидел на подоконнике. Ползущие из сада сырость и холод, как ни странно, приносили облегчение, по крайней мере, Дмитрий чувствовал, что жив. Это было все-таки легче, чем острое – чуть ли не до воя – отчаяние, накрывшее его в первые часы после визита в спальню.

Самым ужасным оказалось то, что Надин, зная о его отношениях с любовницей, решилась на венчание и даже собиралась начать с ним супружеские отношения, но так и не смогла переступить через собственное отвращение. Разум его молодой жены подсказывал ей одно, а сердце требовало другого. Но если с разумом можно было договориться, объяснив все выгоды и преимущества этого союза, то с сердцем даже и не стоило торговаться – оно либо принимало человека, либо нет. Сердце его жены не приняло Дмитрия, и он сам был в этом виноват.

Ордынцев застонал. Раскаленный сгусток отчаяния выжигал душу.

«Что делать? Что делать?..» – стучало в висок.

Может, просто поговорить с Надин? Объяснить, что связь с Ольгой ничего для него не значит? Почему он не сделал этого сразу?

«Какой разговор, когда она шарахнулась от меня, как от чумного? – вспомнил он и признал: – Я бы выглядел не только дураком, но и циником. Тогда все уж точно стало бы непоправимым».

Дмитрий давно замерз, но так и сидел на подоконнике. Тусклое пятно луны лишь угадывалось за тучами, а звезд не было и в помине. Сама природа надела траур по его несбывшимся мечтам и разбитым надеждам. Ордынцев допил очередную стопку анисовой и прикинул, стоит ли налить еще, но решил не суетиться – сегодня его водка не брала. Что же делать? Умолять жену о прощении, вымаливать ласки? Это свыше его сил! Самым простым было бы уехать из этого дома. В конце концов, в Москву он приехал с заданием, а преступника так еще и не поймали.

«Объяснюсь завтра с Чернышевым – и уеду, – решил Дмитрий, – оставлю жене денег, и с глаз долой…»

Так потянуло домой – в Севастополь или в любимый Кореиз.

«Буду считать, что в моей жизни ничего не изменилось, закончу со шпионом и уйду в море».

Вот где он всегда считался королем! Ордынцеву так мучительно захотелось оказаться на палубе своего «Олимпа», что он даже закрыл глаза и представил нагретые солнцем палубные доски, услышал шум парусов и перекличку матросов, бегущих по вантам. Господи, что бы он сейчас ни отдал, лишь бы оказаться на капитанском мостике! Скорее бы утро. Решив разрубить все узлы, Дмитрий соскочил с подоконника и подошел к бюро. Он поочереди зажег свечи во всех канделябрах, и черная, ледяная комната озарилась янтарным светом.

«Вот так и в мою жизнь войдет свет, откроем двери разуму, это всегда приводило к успеху» – утешил себя Дмитрий.

Он взял лист, разделил его пополам, написал сверху фамилию Печерского и принялся выписывать уже известные факты. Постепенно у него окончательно вызрел план разговора с военным министром. Слишком уж острой была ситуация: шпион подобрался к самым важным сведениям о российской армии, ведь именно к Чернышеву стекалась вся документация по этому вопросу, а Печерский считался его ближайшим помощником.

«Посмотрю, как будет складываться разговор, – прикинул Ордынцев, – В крайнем случае, предъявлю Данилу, как свидетеля разговора связника со шпионом».

Претворяя свой план в жизнь, Ордынцев посадил паренька в экипаж и отправился на Солянку.

– Ты все помнишь? – на всякий случай уточнил он у Данилы. Тот еще раз слово в слово повторил свой прежний рассказ.

Коляска натужно проползла по крутой улочке вдоль монастырской стены и свернула в засаженный кустами жасмина сад, еще мгновение, и она и стала у крыльца длинного двухэтажного дома с мезонином. Семья Чернышева занимала его левое крыло, построенное над палатами двухсотлетней давности, здесь бросались в глаза сводчатые потолки и маленькие, забранные в частые переплеты окошки.

«Наверняка и комнаты здесь угрюмые – темные и низкие», – предположил Дмитрий, и скоро понял, что не ошибся. Слуга пригласил его в просторную, но полутемную комнату с низким сводчатым потолком. Следом за ним там появился военный министр.

– Доброе утро, князь. Что за дело могло привести сюда новобрачного в столь ранний час?

– Я нахожусь на службе, ваше высокопревосходительство, и мои частные дела могут подождать, – отозвался Ордынцев. – Адмирал Грейг прислал меня сюда с особой миссией: я должен разоблачить и обезвредить шпиона вражеской державы.

– Да что вы? – развеселился Чернышев. – Какое же я имею к этому отношение?

– Дело в том, что этот шпион – ваш помощник граф Печерский.

Военный министр скептически хмыкнул:

– Не смешите меня. Печерский – болван, у него не хватает соображения даже на примитивные вещи, этот человек не может сложить два и два, а вы заявляете, что он является шпионом. На такое дело мозги нужны.

– Возможно, что он хорошо прикидывается или выбрал для себя самый простой путь, когда и ума особого не нужно: он просто ворует бумаги. В пакете, привезенном его связным в Одессу, лежали документы, украденные им в Адмиралтействе. Там были описания севастопольских кораблей, а также дислокация укреплений и характеристика размещенных в них частей.

Чернышев задумался. Он-то знал, что Ордынцев попал в точку: именно с проверки документации по Севастополю начал он свою ревизию в Адмиралтействе, и его первый доклад, сделанный государю, был о Черноморском флоте, но говорить об этом настырному моряку Александр Иванович не собирался. Вместо этого он предложил Ордынцеву в подробностях рассказать о том, что уже выявило расследование. К его удивлению, тот не стал скрытничать, ссылаться на своего адмирала, а рассказал все, как есть. Закончил он разговором, подслушанным его малолетним помощником.

«Как у него все складно, не подкопаешься, – размышлял Чернышев. – Но с меня теперь взятки – гладки, я от Печерского вовремя избавился. Морячок ждет ответа? Что ж, пожалуйста, с нашим удовольствием!»

Александр Иванович сочувственно улыбнулся визитеру и изрек:

– Видите ли, в чем дело – вы пришли не по адресу. Печерского мне очень сильно рекомендовал наш новый шеф жандармов. Я не сомневаюсь, что этот молодой человек работает на Бенкендорфа, подробно излагая тому все подробности моей службы и личной жизни. Я смотрю на такие вещи трезво: если не он, так кто-нибудь другой. Но я устал от глупости Печерского и отправил того обратно в столицу, я собирался вернуть его Александру Христофоровичу, пусть пришлет кого-нибудь поумнее. Так что вы опоздали: ваш шпион у меня больше не служит, разбирайтесь теперь с шефом жандармов.

Чернышев поднялся, намекая, что аудиенция окончена. Он позвонил в колокольчик, и в дверях, как по мановению волшебной палочки, возник одетый в все черное усталый немолодой господин.

– Принесли, Костиков? – осведомился военный министр. – Кладите на стол, я еще раз посмотрю доклад и тогда уже поеду к государю.

Ордынцев понял, что его выпроваживают. Он попрощался и вышел. Чернышев явно хотел переложить свою вину на плечи шефа жандармов. В любом случае прямых улик у Дмитрия не было, и ему оставалось лишь одно: ехать в столицу и добывать неопровержимые доказательства.

– Ваша светлость, – окликнул его сзади тихий голос, – погодите немного.

Дмитрий повернулся и увидел, что за ним спешит усталый штатский из кабинета военного министра.

– Вы простите меня за настойчивость, но я услышал конец вашего разговора с его высокопревосходительством, – тихо, почти шепотом сказал Костиков. Он помялся, но, как видно, решившись, продолжил: – Дело в том, что Печерский перед отъездом украл из моей комнаты доклад, написанный к сегодняшнему дню, я не стал поднимать шум, а заново восстановил документ по черновым записям. Я думаю, мерзавец надеялся, что я не смогу это сделать, и граф выгонит меня. К тому же Печерский подбросил мне в комнату хозяйкины драгоценности, хорошо еще, что я сразу их обнаружил и с помощью горничной ее сиятельства вернул на место.

– Вот как? И чему был посвящен доклад? – уточнил Дмитрий.

– Военным поселениям. Я подробно описывал их дислокации, количество людей, имущество и вооружение.

– Ценные сведения для того, кто работает на врага, – констатировал Ордынцев и поблагодарил: – Спасибо, что предупредили меня, буду знать, что искать.

– Это еще не все, – пугливо оглянувшись по сторонам, прошептал чиновник, – я ведь тоже слышал тот разговор, как и ваш мальчик. Печерский и его гость, стояли под окнами моей комнаты. Я не решился сообщить об этом его высокопревосходительству, не знал, как он к этому отнесется. Но раз вы ему все рассказали, я, наверное, сегодня же вечером доложу о том, что слышал.

Какая удача – замаячил полноценный свидетель! И Ордынцев с надеждой спросил:

– Я могу рассчитывать, что вы дадите против Печерского показания под присягой?

– Конечно, ваша светлость, это – мой долг, – согласился Костиков, и Дмитрий успел заметить радостный блеск в его глазах.

«Печерский, походя, наживает себе врагов, – догадался Дмитрий, – этот незаметный чиновник с радостью поквитается с сиятельным негодяем, а если бы у того хватило ума не подбрасывать драгоценности, Костиков промолчал бы и у меня не появился бы такой важный свидетель».

Ордынцев поблагодарил нового союзника, попрощался и вышел. В саду опавшая листва позолотила газоны, на клумбе посреди двора доцветали осенние цветы. Коляска по-прежнему стояла у крыльца, кучер дремал на козлах, но Данилы в экипаже не было. Ордынцев с удивлением оглянулся, и тут же увидел, как паренек вынырнул из зарослей жасмина у чугунной решетки. Он явно манил Дмитрия к себе.

– Что это за представление? – удивился Ордынцев.

– Тише, ваша светлость, там окно открыто, еще услышат, – прошептал паренек, потянув его за собой.

Они миновали чугунную ограду, отделявшую сад от улицы, и добрались до стены флигеля. Окно там действительно было приоткрыто, за ним разговаривали двое. Низкий мужской голос Дмитрий слышал впервые, но зато женский он не спутал бы ни с каким другим. Во флигеле наедине с незнакомым мужчиной что-то обсуждала Надин.

Надин понимала, что не просто проиграла, а потерпела жуткое, сокрушительное поражение. Такое случилось с ней впервые, и черные, как деготь, чувства отчаяния, сожаления и даже отвращения к самой себе изводили ее. Это напоминало зубную боль, от той тоже нельзя избавиться, а с ней – ни заснуть, ни бодрствовать. Вот ведь позорище! Соперница бросила ей вызов – а она проиграла в этой борьбе. Что на нее нашло? Одна фраза – и она навсегда потеряла мужа, а ведь Дмитрий так подходил для этой роли: умен, красив, с явным характером, попросту говоря – настоящий мужчина.

Прошло уже столько часов, но Надин все время вновь и вновь прокручивала в памяти ужасную сцену: муж наклоняется к ней, чтобы поцеловать, в его глазах цветет нежность, а следом вспыхивает желание. В полушаге от победы над соперницей Надин сама все испортила…

«Я всегда знала, что преуспею в любом деле, почему же сейчас я так раскисла? – спросила себя Надин и тут же нашла ответ. – Просто это дело оказалось труднее, чем другие. Нужно пережить поражение и начать все сначала».

Эта простая мысль немного притупила боль, стало легче дышать, противная дрожь, волнами сотрясавшая тело, постепенно затихла. Очень хотелось уснуть, чтобы наутро вновь проснуться самой собой, но не получилось – Надин так и пролежала, свернувшись комочком, до самой зари. Зато под утро пришло решение. Оно было простым и понятным: надо бы просто понравиться мужу. Надин считала себя умной и интересной, ей оставалось только донести эту правду до Ордынцева, а уж выбор тот должен был сделать сам.

«Лучшее – враг хорошего! Начну, как с чистого листа, – словно и не было ни Нарышкиной, ни сцены в гостиной! Буду считать, что мне просто понравился красивый моряк, и я хочу его приручить» – придумала она и повеселела.

Вечером Ордынцев собирался представить ее обществу как свою жену, и это был самый подходящий случай произвести настоящий фурор.

«Встаю – и начинаю бороться, – решила Надин. – Сегодня утром я должна забрать купчую на новую усадьбу, а к вечеру стать первой красавицей на балу. Задача не из простых, но тем желаннее будет победа!».

Она дождалась Стешу. Послала ту на разведку, и когда ее наперсница донесла, что Ордынцев забрал с собой Данилу и уехал из дома, Надин отправилась к своему поверенному.

– Ну что, готова купчая и выписки? – поинтересовалась она прямо с порога.

– Да, ваше сиятельство, пожалуйте, – откликнулся поверенный, доставая из стола свернутые и перевязанные тесьмой плотные листы с гербовыми печатями. – Вы распорядились оформить покупку усадьбы на имя графини Любови Александровны, все так и сделано. Изволите посмотреть?

Поверенный разложил купчую и выписку на столе, и Надин быстро пробежала глазами строчки обоих документов. Все получилось как нельзя лучше. Вот он – еще один кирпичик в фундамент благосостояния семьи. Радость окрасила румянцем щеки Надин, а ее улыбка засияла.

– Благодарю вас от всего сердца, – призналась она. – Пожалуйста, если появится еще какой-нибудь интересный заклад, дайте мне знать, я пока остаюсь в Москве, только теперь буду жить в другом месте.

Надин написала свой новый адрес и простилась с Жарковичем. Пряча под шалью бумаги, она прошла к выходу, но когда ее провожатый распахнул дверь, Надин обмерла. На крыльце стоял ее муж, и выражение его лица не сулило ничего хорошего.

– Познакомь меня со своим поверенным, дорогая, – любезно заметил он и, не дав жене заговорить, представился сам: – Я – муж Надежды Александровны, князь Ордынцев, а как ваше имя?

Глава 25

Ордынцев молча сидел в полутьме кареты рядом с женой и пытался понять, что же ему делать. Теперь он знал тайну Надин: та приезжала в дом Коковцева, потому что им владела, и была виновна лишь в неуемном желании выправить финансовое положение семьи. Впрочем, разве это вообще можно поставить хоть кому-нибудь в вину? Дмитрия поразило и то, что усадьбу на Солянке его жена купила для младшей сестры. Надин оказалась смелой, умной и благородной, а он заподозрил ее черт знает в чем…

Жена тоже молчала. После объяснения в кабинете поверенного, где Надин пришлось выложить все, она больше не проронила ни слова. Дмитрий скосил глаза на ее тонкий профиль и заметил, что Надин закрыла глаза. Ресницы черными веерами легли на бледные щеки, его княгиня выглядела до бесконечности усталой, похоже, ей тоже нелегко далась вчерашняя ссора. Или это нельзя назвать ссорой? Ведь не было ни оскорблений, ни упреков, просто жена дала понять мужу, что не может позволить ему прикасаться к себе. Тривиально и непоправимо!..

Ордынцев уловил тихий вздох и, присмотревшись, понял, что жена заснула: она склонялась набок, а ее голова свесилась на грудь. Он чуть-чуть подвинулся, развернув плечо так, чтобы Надин было удобнее, а потом, осмелев, обнял ее и теснее прижал к себе. Теперь голова жены лежала на его груди, ее тело было мягким и теплым. Дмитрий легко поглаживал тонкую руку под теплым шелком, а грудь Надин плотно прижималась к его боку, сейчас между ними не осталось преград, жаль только, что это ничего не меняло.

«Стоит ей открыть глаза, как она снова шарахнется от меня, как от чумного», – с горечью признал Ордынцев.

Он прижался щекой к головке жены и вдохнул запах ее волос. Если бы эта поездка продлилась подольше, он был бы счастлив, но за окном промелькнули знакомые переулки, а потом тройка свернула на Неглинную, еще пара минут – и они доберутся до дома. Коляска, куда князь посадил горничную жены и Данилу, подъехала к особняку первой, и сейчас паренек ждал их, чтобы открывать хозяевам дверь.

– Дорогая, просыпайся, мы приехали, – позвал Дмитрий.

Жена села и покрутила головой, пытаясь понять, где находится. На какой-то миг мелькнуло растерянное лицо ребенка, но Надин тут же пришла в себя, и Ордынцев вновь увидел невозмутимую красавицу.

– Как это я заснула? – удивилась она и вдруг улыбнулась мужу.

– Наверное, ты устала – слишком много впечатлений.

– Да, это уж точно, – согласилась Надин и, искоса поглядев на Дмитрия, уточнила: – Я правильно поняла, что ты разрешил мне заниматься моими коммерческими делами?

– Да, – подтвердил он – единственная просьба к тебе – приглашать поверенных к себе домой, а не ездить в их конторы.

– Спасибо, – обрадовалась Надин и призналась: – я думала, что ты будешь шокирован.

– Моя мать в одиночку управляла половиной Южного Урала и поставляла оружие русской армии, так что меня удивить трудно. А ты – молодец, хорошую комбинацию придумала.

Надин расцвела улыбкой, она, как видно, не ожидала похвалы и теперь просто сияла. Тоненькая ниточка доверия протянулась меж ними, и Дмитрий судорожно соображал, как же сделать следующий шаг. Но жена спутала его планы. Она сослалась на желание отдохнуть перед балом, и ему пришлось проводить Надин до дверей спальни. Он поцеловал ей руку и ушел к себе. Если бы Дмитрий обернулся, то его решение уехать сегодня же ночью подверглось бы сильному испытанию: жена смотрела ему вслед с сожалением. Она явно расстроилась оттого, что Ордынцев не сделал попытки зайти в спальню вместе с ней.

Карета князя Ордынцева медленно продвигалась в ряду других экипажей к роскошной усадьбе на Таганском холме, снятой казной на время коронации для английского посланника герцога Девонширского. Всю дорогу Дмитрий пытался исподтишка понаблюдать за женой. Да и, что греха таить, зрелище того стоило: Надин в своем «жемчужном» платье походила на сказочную принцессу. Красота жены казалась совершенной, а веселое оживление и огоньки предвкушения, мелькавшие в ее глазах, превращали принцессу в искусительницу. Понимали ли она это? Бог весь…

Карета наконец-то добралась до крыльца. Герцог Девонширский в ярко-красном с золотом мундире приветствовал гостей прямо у распахнутых дверей. Увидев Ордынцевых, он недоуменно приподнял бровь и, пожимая Дмитрию руку, уточнил:

– Князь, вы сопровождаете графиню на мой бал?

– Нет, ваша светлость. Я сопровождаю княгиню Ордынцеву. Позвольте представить вам мою жену.

Если герцог и был поражен, то не показал вида. Он поцеловал руку Надин и заявил:

– Поздравляю вас со счастливым выбором, а вашего супруга – с тем, что он женился на первой красавице Москвы.

В этом англичанин был, безусловно, прав, и Дмитрий, поблагодарив герцога, провел жену в зал. Несколько сотен гостей собралось здесь. Ордынцев здоровался со своими знакомыми и представлял Надин, как свою супругу. Со всех сторон к ним летели поздравления и пожелания счастья. К тому времени, когда церемониймейстер объявил о прибытии царской четы и императрицы-матери, все светское общество вовсю обсуждало интригующую новость о бракосочетании князя Ордынцева и Надежды Чернышевой. Дмитрий как раз подвел жену к Долли Ливен и ее супругу – российскому послу в Англии – когда в дверях бального зала под руку со своей матерью появился государь. Молодую императрицу вел герцог Девонширский.

Августейшие особы медленно продвигались внутри живого коридора. Молодой император, улыбаясь, приветствовал гостей праздника. Он поздоровался с четой Ливен, с улыбкой кивнул Ордынцеву, которого помнил со времен их совместного пребывания в Англии, и собирался уже пройти дальше, но мать остановила его. Вдовствующая императрица поглядела на макушку, присевшей в реверансе Надин, и поинтересовалась у Ордынцева:

– Князь, если я правильно поняла ваше присутствие рядом с этой молодой дамой, то вас можно поздравить. Вы обвенчались?

– Да, ваше императорское величество, Надежда Александровна вчера стала моей женой, – почтительно сообщил Дмитрий.

– Очень похвально, – обрадовалась императрица, – насколько я знаю, вопрос с приданым сестер Чернышевых как раз решен.

– Да, я подписал распоряжение, – подтвердил Николай Павлович и добавил: – Поздравляю, князь! Вы позволите мне пригласить вашу жену на мазурку?

Дмитрий поблагодарил государя, а польщенная Надин гордо улыбнулась.

Это оказалось лишь началом ее триумфа. Полонез она танцевала с мужем, мазурку – с государем, вальс – герцогом Девонширским, а потом уже не считала ни танцев, ни кавалеров. Надин была королевой бала, и в глубине души даже подозревала, что сегодня смогла затмить молодую императрицу, а самое главное, она видела неприкрытый восторг в глазах Ордынцева. Она вернула упущенную победу! Надин танцевала очередной вальс, через плечо кавалера она глянула на то место, где оставила мужа. Он весь вечер простоял у колонны, наблюдая за ней. Дмитрий был там же, только теперь – не один. Рядом с ним стояла высокая женщина в ярко-голубом платье с такого же цвета пышной шелковой чалмой на голове. На глазах у жены Дмитрий положил руку на талию женщины и закружил ее в вальсе. Радость Надин растаяла, как мартовский снег. С кем еще мог танцевать ее муж? Только со своей любовницей.

Надин даже не заметила, как закончился вальс. Очередной кавалер подвел ее к колонне и откланялся. Дмитрий вернулся почти сразу. Муж пытливо вглядывался в ее лицо. Похоже, что он сразу все понял, поскольку сказал:

– У нас произошел деловой разговор – Нарышкина хотела выкупить одесский дом, который сама так неосмотрительно продала моей матери.

– Да?.. – полувопросительно и совершенно равнодушно ответила на его тираду Надин, и перевела разговор на другое: – Царская семья уже покинула бал, я думаю, что теперь и простым смертным можно уехать.

– Если хочешь, – согласился Дмитрий, но уезжать ему не хотелось, и он спросил: – а ты больше не будешь танцевать? По-моему, у тебя сегодня был потрясающий успех.

– Не больше, чем обычно, – пожала плечами Надин, – я уже привыкла.

Она хотела донести до мужа, что считает себя королевой – была такой до него, и будет после. В ее жизни с появлением Дмитрия ничего не изменилось.

Всю обратную дорогу они молчали, и по приезде Надин сразу же ушла в спальню, а утром управляющий передал ей большую сумму в золоте и невнятную записку от мужа, сообщавшего, что дела требуют его присутствия в столице. Кто что хотел, то и получил: княгиня Ордынцева осталась в Москве в гордом одиночестве.

Глава 26

Одиночество! Раньше Ордынцев даже любил его, почему же теперь возможность принадлежать самому себе стала такой тягостной? Он же хотел, чтобы в его жизни ничего не менялось… Его дорожные раздумья так и не стали плодотворными – ответов на свои вопросы он не нашел.

Его коляска въехала на окраину Санкт-Петербурга. Вот, что не менялось, так это российская столица: все, как всегда, – тяжелые свинцовые тучи, мелкий моросящий дождик и холодный ветер. Впрочем, это даже к лучшему: чтобы залечить раны нужны привычка и обыденность, а любимый дом на Литейном – как раз то, что нужно.

Дмитрий добрался, наконец, до своих комнат. Как все здесь было привычно и напоминало о прежней уютной жизни. Сейчас в нем жило лишь одно желание: вновь стать самим собой, забыть Москву и горечь неудач.

Он глянул сквозь омытое дождем стекло на серый Литейный проспект. Хватит с него экспериментов, пора собрать волю в кулак и довести начатое дело до успешного завершения. Он осведомился у дворецкого об Афоне и узнал, что тот отправился на Охту к Щеглову.

«Раз Паньков не уехал, значит, идея с ямщиком пока не сработала», – понял Дмитрий.

Мысль о деле уже захватила его, и он стал просчитывать варианты развития событий в столице. Жаль, если Афоне не удалось убедить Печерского в своей способности стать связником… А может, шпиону пока нечего пересылать своему начальству?

«Как же нечего, – вспомнил Дмитрий, – а доклад по военным поселениям? Печерский не станет долго держать такие документы дома, он должен их переправить. Тогда почему он медлит? Может, надеется договориться с Гедоевым? Но это, учитывая их взаимные угрозы, совсем маловероятно. Нужно ехать на Охту, искать Щеглова и Афоню».

Не прошло и часа, как он уже поднимался по ступеням охтинского участка. Он нашел своих соратников в кабинете Щеглова. Сам капитан сидел за письменным столом, а Афоня, свесив ноги, примостился на подоконнике. Увидев Платона, оба просияли. Только не поздравления, черт побери! Сразу к делу!

– Пожалуйста, расскажите, как обстоят наши дела, – предложил Ордынцев, пресекая любые разговоры о своей женитьбе.

Афоня доложил первым:

– Я довез нашего голубчика до Санкт-Петербурга, угождал ему, как только мог, под ноги стлался и, похоже, понравился его сиятельству. Он вскользь меня расспрашивал, могу ли я выбирать маршруты своих поездок, и приходилось ли мне ездить в Крым и на Кавказ. Я наплел, что изъездил всю Малороссию и Бессарабию, а поехать могу, куда угодно, лишь бы деньги платили. По приезде, когда я Печерского около его дома высаживал, он велел мне через три дня к нему на эту квартиру явиться. Срок истекает завтра, вот и узнаем, как мы сыграли партию.

Дмитрий вздохнул с облегчением: его молодой помощник не только справился с выбранной ролью, но, похоже, и преуспел.

– Мои ребята следят за его домом, – вступил в разговор частный пристав, – Печерский весь день никуда не выходит, лишь вечером в публичный дом на Охте выбирается, вот уже два дня, как там время проводит. Зайдет, когда еще светло, а выйдет на рассвете и бредет пешком до своего дома. Ребята говорят, что он идет, шатаясь.

– Обкуривается! – определил Ордынцев и уточнил: – Вы за обоими следите?

– Пока графа не было, за Гедоевым следили, а теперь на Печерском сосредоточились. Если они снова встретятся, граф нас туда сам приведет, – объяснил частный Щеглов: – Людей на слежку сразу за двумя объектами у нас не хватает, ведь теперь круглосуточно смотреть приходится.

А вот это уже плохо! Вдруг они что-то упустят?..

– Не было бы сюрпризов, – стараясь не обидеть своих соратников, осторожно заметил Дмитрий. – Когда за Гедоевым следили, ничего интересного не видели?

– Скандал у него с соседом вышел. У Конкина во дворе они и подрались, а разнимала их высоченная рыжая бабища, как оказалась, она все в том же борделе работает, Неонилой зовут, – начал вспоминать Щеглов. – Кстати, Гедоев, как видно, под горячую руку так свою жену излупил, что она рожать принялась. Местную акушерку, принимавшую роды, мы потом ненавязчиво опросили, та подтвердила, мол, от побоев преждевременно все и случилось. Восьмимесячным младенец родился, слабый, но выжил.

– А чего они с соседом скандалили? Может, эту Неонилу допросить?

– Уже сделано, – отозвался капитан. – Данила вновь со своим коробом бордель посетил. Все девицы сбежались. Они меж собой болтали, а паренек наш слушал. Оказывается, эта Неонила, пока мадам Аза после родов еще не оправилась, всеми делами там заправляет. Она сама девицам рассказала, как хозяйкин муж подрался с купцом Конкиным из-за какого-то товара, да купец его побил, тогда Гедоев пошел домой и избил жену. Теперь и мать, и дитя еле живы.

– Ну, а какой товар не они поделили – мы с вами знаем, – присоединился к разговору Афоня.

Все-таки зря они сняли слежку с Гедоева! Дмитрий беспокоился все сильнее, нужно было срочно исправлять ситуацию, и он предложил:

– Надо бы людей добавить! Я понимаю, что квартальных мало, так, может, у Данилы на чердаке моих слуг посадим, я отберу самых смышленых.

– Неплохая мысль, – согласился Щеглов. – Пусть сидят на чердаке и не высовываются, а если Гедоев выйдет из дома, идут за ним, не приближаясь. Потом просто расскажут, куда тот ходил, а мы узнаем всех перекупщиков гашиша, с которыми Алан работает.

– Договорились, – кивнул Ордынцев и обратился к Афоне: – Если все сладится, как мы планировали, вас должны завтра отправить в Одессу с донесением о военных поселениях, наш герой перед отъездом из Москвы украл доклад военного министра на эту тему.

Дмитрий подробно пересказал собеседникам весь свой разговор с Костиковым.

– Как удачно, что у нас есть взрослый свидетель разговора между преступниками, – обрадовался Щеглов, – это совершенно меняет дело. Печерского уже сейчас можно арестовывать: найдем доклад, два свидетеля подтвердят, что слышали, как его шантажировал собственный связник – и виселица нашему графу обеспечена.

– Потерпите, Петр Петрович! Если завтра Афанасий получит из рук шпиона донесение и четки, мы возьмем Печерского с поличным, а там можно пойти еще дальше: заменить донесение и поставлять врагу ложную информацию.

– Вот куда вы замахнулись… – протянул капитан. – Вам виднее, а мое дело охотничье – преступника поймать. Вот когда он в тюрьму сядет, тогда вы новую игру и начнете, а мне нужно злодея в кандалы заковать.

– Договоримся. У нас с вами задание общее, разберемся, кто и что делать будет, – пообещал Дмитрий и достал из кармана часы. – Когда ваши квартальные прибудут?

– Через четверть часа Куров должен подойти, он свой наблюдательный пост уже сдал, сейчас к нам идет.

Но частный пристав ошибся, Куров влетел в дверь уже через минуту. Лицо его пылало, а глаза, казалось, вот-вот вылезут из орбит.

– Ваше высокоблагородие, такое случилось! – закричал он с порога.

– Что? – в один голос спросили все.

– Гедоева нашли мертвого – с ножом под ребрами – на заднем дворе за борделем его жены!

Господи, неужели все обитательницы борделей такие дуры, или этот – исключение из правил и просто по невезению собрал под своей крышей полных идиоток?

Щеглов уже умаялся с ними разговаривать.

Проститутки, как заведенные, твердили одно и то же: «ничего не видели и не слышали», и, как по команде, просили вызвать к ним хозяйку.

– Мадам Аза вам сама все расскажет, здесь девушки просто работают, а больше ничего не знают, – на все лады повторяли они и скромно опускали глаза.

Глупость или все-таки заговор?

Щеглов и Дмитрий обосновались в небольшой комнате с круглым окошком под потолком. Девушки объяснили, что это – личный кабинет хозяйки. Щеглов вел допросы, а Дмитрий слушал. Очередная девица плакалась и клялась в своем полном незнании. Они просто теряли время! Может, пока капитан допрашивает девиц, обыскать бордель?

Мебели в кабинете Гедоевой оказалось раз-два и обчелся. Так что искать предстояло в комоде и в шкафу. Находка не заставила себя ждать. В верхнем ящике комода лежала глиняная трубка, та была пуста, но исходивший от нее характерный запах не оставлял никаких сомнений – здесь курили гашиш.

Дмитрий дождался, пока Щеглов отправит очередную ничего не слышавшую и не видевшую за дверь, и повернулся к капитану, демонстрируя трубку.

– Вот вам и гашиш, Петр Петрович, – объявил он и предложил: – Нужно посмотреть, где здесь прячут отраву.

Они вдвоем обыскали комнату и быстро нашли под кроватью железный сундучок. Он так же, как и трубка, издавал специфический запах и так же был пуст. Рядом с сундучком валялся сломанный навесной замок.

– У кого-то не было ключа, но ему очень хотелось покурить, – определил Щеглов. – Если вспомнить, что комната принадлежит Азе, то ключ, скорее всего, находится у нее. Кто-то нуждался в гашише, а женщина не пришла, поскольку в это время рожала, вот нетерпеливый клиент и похозяйничал. Значит, нам нужно найти того, кто назовет имя этого курильщика. Я думаю, что имя мы знаем, поэтому наша задача – просто добиться подтверждения, а раз так, то пора нам поговорить с Неонилой.

Капитан подошел к двери и крикнул в коридор:

– Куров, давай сюда рыжую Неонилу!

За дверью послышалась перебранка, а следом квартальный втолкнул в комнату высоченную и пышнотелую бабу с ярко-рыжими волосами. Та злобно зыркнула на мужчин, но тут же опомнилась и заулыбалась ярко-красными губами.

– Что угодно господам? Есть девочки на любой вкус, или, может, выпить и закусить изволите?

– Мы не гости, – прервал ее Щеглов, – нам в вашем борделе столоваться без надобности. Я буду задавать вопросы, а ты станешь отвечать, а иначе первая в крепость пойдешь за причастность к убийству.

– Да почему же я?! – тут же завопила великанша. – Я ничего не видела и ничего не знаю.

– А вот эта песня сегодня не пройдет! – гаркнул Щеглов. – Нам известно, как ты со своим любовником Конкиным весь гашиш у убитого украла, даже здесь замок сломала, чтобы последнее выгрести.

– Да что вы говорите, барин? – побледнела Неонила. – Я Конкину никакая не любовница – так, обслуживаю его, пока хозяйка не знает, он лично мне деньги платит. Но про его дела я ничего не ведаю.

– Не ведаешь, а когда ты дерущихся мужиков во дворе у своего любовника растаскивала, тоже не знала, из-за чего побоище вышло? Это ты своим подругам безмозглым врать будешь, а я и так все знаю. Гедоев гашиш привез, вы с любовником его забрали, а денег не заплатили, и потом беднягу зарезали, чтобы и деньги, и товар себе оставить. Неизвестно еще, кто из вас нож ему под ребра воткнул, ты, небось, посильнее Конкина будешь, тебе такой удар нанести ничего не стоит.

Женщина всхлипнула, и Ордынцев заметил в ее глазах страх.

– Да, помилуй бог, ваше высокоблагородие, вы напраслину на меня наговариваете, никогда я убийцей не была, да и чужого сроду не брала. Я вам все до капельки расскажу, что знаю, вы спрашивайте: я все как на духу, как перед святой иконой!

– Посмотрим! Если поможешь следствию, может, и выхлопочу для тебя послабление, – пообещал частный пристав. Он сурово нахмурился и спросил: – Печерского знаешь?

– Да как же, он почитай каждый день приходит; раньше с девочками все баловался, а теперь придет сюда, трубку, что ему хозяйка в комоде набитой оставит, закурит – и не выходит из комнаты.

– Печерский сколько вечеров подряд тут был? – уточнил капитан. – Ты не юли, мы и сами все знаем, я проверяю твою честность.

– Не было его долго, а позавчера появился. У хозяйки для него трубка всегда приготовлена. Первый вечер граф трубку нашел, но вчера, когда пришел, а трубка не набита, он такой скандал устроил, орал, что поубивает нас всех, если мы траву ему не дадим. Я Печерскому русским языком объяснила, что трава есть только у самой хозяйки, у нас ничего нету, тогда он как будто что-то вспомнил, под кровать полез и железный сундучок достал, хотел открыть его, а там замок. Так он ящик комода, где трубка лежала, снова выдвинул, нож достал и начал петли на сундучке им поддевать. Ну, я поняла, что граф отвлекся, и вышла из комнаты, а он здесь остался, но больше не шумел.

– Нож, говоришь? – заинтересовался Щеглов. – Какой он был, помнишь?

– Да чего помнить, я его сколько раз видела, хозяйка его здесь держала, говорила, что муж ей подарок с Кавказа привез. Вроде из особенного булата нож этот сделанный, а ручка у него – серебряная с чернью.

– Вот видишь, милочка, ты и призналась, – потер руки капитан, – именно такой нож Гедоеву под ребра и загнали. Ты это и сделала, больше некому, подучил тебя твой любовник, а ты и рада услужить.

Тут уж Неонила зарыдала в голос, и крупные, как все у этой великанши, слезы побежали по ее красным щекам.

– Мамой покойной клянусь, не делала я этого!

– Ну, а кто тогда? Твой любовник Конкин? – продолжал давить Щеглов.

– Про Конкина не скажу, не знаю. Только зачем тому хозяйкиного мужа убивать, если он ему товар привозил? Купец мне сам в подпитии хвастался, что с этого Алана огромные деньжищи имеет, только тому ничего не дает. Это все Печерский сделал! Хозяйка ведь от него забеременела, я уж не знаю, зачем ей это понадобилось, но она так старалась от этого графа ребенка завести. Может, надеялась, что тот ее содержать станет, да только, по мне, кто на траву запал – тот все до последней нитки спустит, от него толку уже не будет.

– Мало ли у графа незаконных детей, он ведь ничего не обещал этой женщине, разве не так? – скептически скривил рот частный пристав.

– Так это понятно! Только хозяйкин муж обо всем узнал. Поэтому он и бил Азу смертным боем, та даже раньше срока родила, слава богу, что и сама, и сынок выжили. Мадам мне призналась, что муж грозился ее любовника убить, да, видно, тот сильнее оказался, справился с хозяйкиным задохликом.

– Значит, ты утверждаешь, что ни ты, ни твой любовник к убийству не причастны? – задумчиво, как будто начиная верить женщине, уточнил капитан. – К тому же ты предполагаешь, что любовник твоей хозяйки убил ее мужа на почве ревности.

– Про Печерского не могу сказать, чтобы он хозяйку ревновал. Он с ней обращался как с прислугой, – вспомнила Неонила, – а про мужа мне мадам Аза так и говорила, когда в первый раз избитая пришла: вроде Алан узнал про ее любовника и пообещал того убить.

– Хорошо, будем считать, что ты помогла расследованию, – заявил Щеглов. – Иди к остальным женщинам – и головой мне отвечаешь за то, чтобы никто из борделя не сбежал! Смотри, чтобы все твои девицы на месте были, мне ведь донесли, что ты у хозяйки – правая рука.

– Врут, ваше высокоблагородие, я – бедная девушка, – заныла Неонила, но с готовностью поднялась и пошла к двери. Там она нерешительно остановилась и, подобострастно улыбаясь, поинтересовалась: – Можно нам сегодня заведение открыть, а иначе убыток большой будет?

– Как приставы тело увезут – можете открывать, – разрешил Щеглов, и строго прикрикнул: – Сама завтра утром ко мне в участок придешь и девок своих приведешь, запишем ваши показания. Чтобы все к девяти утра пришли, не опаздывайте.

Неонила заверила пристава, что они будут минута в минуту, и выбежала за дверь, а пристав предложил Ордынскому:

– Похоже, что из здешних обитательниц мы выжали все, что можно, забирайте трубку, а я возьму ларец. Пора нам поговорить с несчастной вдовой.

К дому овдовевшей Азы Гедоевой офицеры подъехали уже в сумерках. Им пришлось долго колотить в калитку, наконец, за забором послышались шаркающие шаги и раздраженный женский голос осведомился:

– Чего надо? Хозяина дома нет, приходите завтра.

– Открывайте, полиция! Не откроете – сломаем забор! – крикнул Щеглов.

– Ой, боже мой, – запричитали во дворе, загремел засов, и калитка распахнулась. За ней маячила неопрятная старуха в черном.

– Где хозяйка? – повелительно осведомился частный пристав, отодвигая женщину с дороги.

– Известно где, около дитяти, – огрызнулась бабка и махнула рукой в сторону дома, – в мезонине она, ребенка качает. Орет, сердешный, благим матом, небось, не жилец.

Капитан переглянулся с Ордынцевым и распорядился:

– Веди нас к ней, ребенка возьмешь, а нам с хозяйкой поговорить нужно.

Бубня себе под нос что-то нечленораздельное, старуха повела посетителей в дом. Внутри тот оказался полной копией соседнего, с той лишь разницей, что мебель здесь стояла неказистая и дешевая, и вообще, обстановка говорила скорее о бедности, чем о достатке.

– Не похоже, что хозяин много зарабатывает на гашише, – шепнул Дмитрию Щеглов, – не балуется ли он сам? А если еще и на пару с женой, то тогда на продажу у него мало что остается.

– Может, поэтому он и хотел забрать у Конкина часть привезенной партии? – так же тихо ответил Ордынцев.

Щеглов молча кивнул, потому что они уже добрались до низкой двери, ведущей в единственную комнату мезонина. За стеной надрывно плакал ребенок. Старуха постучала и крикнула:

– Тут к вам господа пришли, поговорить желают.

– Мужа нет, приходите завтра, – заявил из-за двери женский голос и пригрозил: – Если не уйдете, позову квартального.

– Не нужно так усердствовать, мы пришли сами, – заявил капитан и толкнул дверь.

Женщина – босая и в одной рубашке – застыла посреди комнаты, прижимая к себе закутанного в шаль ребенка. На ее лицо было страшно смотреть – оба глаза подбиты и затянуты огромными синяками, а на правой щеке явно проступил отпечаток пятерни.

– Кто вас избил? Муж? – спросил Щеглов, входя в комнату.

– Поскользнулась и упала с лестницы, я ведь недосыпаю: ребенок маленький и все время плачет, – отозвалась Гедоева и нерешительно поинтересовалась: – Вы из полиции?

– Оттуда, – подтвердил Щеглов и тут же задал свой вопрос: – Где сейчас ваш муж, знаете?

– Он ушел, я не в курсе, где он бывает и с кем встречается.

– Вот как? Даже если муженек отирается в вашем собственном борделе? – переспросил капитан.

– Я не делаю ничего противозаконного, – тут же парировала Аза, – мне нужно кормить детей, я просто получаю доход.

– А как же ваш муж? Он разве детей не кормит?

– Алан занимается перевозками, а это оказалось не очень доходным делом, – отозвалась женщина, она передала служанке орущего ребенка и проводила уходящую старуху тревожным взглядом.

В комнате стало заметно тише, и частный пристав продолжил:

– Ваш муж занимается доставкой и продажей гашиша, а это приносит большие барыши, так что не нужно прибедняться, мадам Аза.

Щеглов брезгливо отвернулся от женщины и обратился к Дмитрию.

– Я побеседую с дамочкой, а вы посмотрите в доме и в баню загляните, – предложил он.

– Хорошо, – согласился Ордынцев и заметил, как побледнела Аза.

Женщина вскочила со стула, куда уже было опустилась, и крикнула:

– Не пугайте детей, скажите, что вы ищете, и я сама все покажу.

– Мы ищем гашиш. Где вы его прячете?

– Муж не дает мне к нему даже прикасаться. Он держит часть для себя, а остальное продает соседу Конкину. То, что он оставляет себе, спрятано в парной, там под полатями есть тайник, про остальное спрашивайте у соседа.

– Спросим и посмотрим, – пообещал Щеглов, Только мужа вашего сегодня ночью убили, причем сделали это в вашем же доме терпимости. Я так думаю, что это ваших рук дело, только у вас было очень сильное желание заколоть своего мучителя.

– Я ни в чем не виновата, – перепугалась Аза и завизжала: – Детьми клянусь, я ни при чем! Господи, что же мне теперь делать, как жить?!

Она завыла, раскачиваясь, как безумная. Этот низкий животный крик казался таким диким, да и вся эта растрепанная уродливая баба сильно походила на ведьму. Дмитрий отошел в дальний угол комнаты, лично у него Аза вызывала не сочувствие, а омерзение, но тут Щеглов стукнул кулаком по столу и крикнул:

– Молчать, пока я тебя в кутузку не упек! Выдавай гашиш!

Женщина тут же смолкла, потрясла головой, как будто приходя в себя, и принялась обуваться. Потом Гедоева закуталась в шаль, взяла со стола свечу и вышла из комнаты, мужчины двинулись за ней. Аза быстро миновала двор и, нащупав на притолоке ключи, открыла дверь бани.

– В парной доски на полатях снимите, а под ними – тайник. Там все и лежит, – объяснила она, остановившись в предбаннике, протянула Щеглову свечу, а сама устало опустилась на лавку: – Я здесь посижу… Три дня ведь всего, как родила.

Сыщики зашли в парилку и убедились, что Аза сказала правду: доски на полатях выдвигались так же, как и в кибитке Алана. Только вот тайник оказался пустым.

– Здесь ничего нет! – крикнул Щеглов и поспешил в предбанник, где сидела Гедоева. – Вы нас обманули.

– Не обманывала я вас, – устало ответила женщина, – не верите – ищите сами. Только я больше ничего не знаю. Что муж делал? Куда он гашиш дел? Может, уже все сбыл. Соседа спросите, тот лучше знает, у него давно с Аланом дела закручены, Конкин и дом этот нам предложил, чтобы за Аланом следить. Ищите, а я пойду, мне ребенка кормить пора.

Она повернулась и вышла из бани. Щеглов в задумчивости потер переносицу и спросил Дмитрия:

– Ну, и что вы обо всем этом думаете?

– Похоже, что этот Гедоев был жуткой сволочью. Его смерти, кроме нашего шпиона, мог желать кто угодно – и собственная жена, и сосед, а может, и кто-нибудь из покупателей гашиша.

– Правильно, только нож-то взяли из комода в борделе, а там соседа пока не замечали, к нему Неонила домой ходит, – подсказал Щеглов.

– Так, может, она и принесла этот нож любовнику, когда была у него последний раз.

– Не сходится: Печерский открывал им жестяной ларец, а это было вчера, – парировал капитан.

– Мы это знаем только со слов самой Неонилы, – не сдавался Ордынцев, – она могла рассказать нам только то, о чем договорилась с Конкиным.

– Да, это возможно, – согласился капитан. – Таким образом, подозреваемых у нас уже стало четверо: Печерский, которого убитый шантажировал, жена, которую тот избивал, и Конкин со своей любовницей. Это если сбросить со счетов Булгари, поскольку тот остался в Москве, и просто физически не мог прирезать шантажиста в столице.

Да, список получался не малый. Конечно, Печерский оставался самым главным подозреваемым, но …

– Давайте проверять всех, – предложил Дмитрий, – по крайней мере, нужно сделать обыски здесь и у соседа. Только как нам не насторожить Печерского? Тот ведь вызвал своего нового связника на завтра. Вдруг испугается и отменит передачу донесения?

– Задача… – протянут пристав. Он долго что-то взвешивал, прежде чем предложил:

– Я думаю, нужно обыскать дом Конкина и арестовать того по подозрению в убийстве Алана – у нас есть показания двух женщин, не верить которым нет оснований. Печерский успокоится и станет действовать по намеченному плану, а когда вы выполните свою задачу, я смогу предъявить вашему шпиону обвинение в убийстве, ну, а у Конкина другие грехи выплывут, на каторгу тому хватит.

– Разумно, так и сделаем.

Они отправили кучера за приставами, а сами начали обыск дома Гедоева. Как и предупреждала их Аза, ничего интересного они не нашли. В доме не оказалось ни гашиша, ни денег, ни драгоценностей, в нем вообще не было ничего ценного, покойный торговец явно не шиковал. Две девочки, лицом сильно напоминавшие погибшего отца, испуганно жались в углу. Дмитрию стало тошно, и он заторопился:

– Ясно, что в доме ничего нет, посмотрим конюшню, и сразу можно идти к соседу.

– Давайте, – согласился с ним Щеглов, – только и в конюшне мы ничего не найдем.

Капитан оказался прав. У Гедоева ничего не было.

На улице раздались голоса, и во дворе появились квартальные.

– Мы прибыли, ваше высокоблагородие, – отрапортовала Куров, – что делать-то?

– Здесь мы закончили, перебираемся к соседу, – решил Щеглов. – Ты, Куров, иди к калитке, да стучи погромче, а мы через лаз в заборе пройдем и поглядим, куда Конкин кинется в минуту опасности. Я не сомневаюсь, что он прекрасно знает об обыске в доме Гедоевых, теперь расчет только на то, что он запаникует.

Куров двинулся к калитке, а остальные обошли баню и принялись искать проход в соседний двор. Две незакрепленные доски обнаружил Дмитрий, он развел их в стороны и первым пролез в образовавшееся отверстие, за ним протиснулся Щеглов, а потом и остальные. Они оказались в узком проходе между забором и баней Конкина.

– Здесь остается Фокин, остальные за мной, – скомандовал капитан, – быстро к дому – и по окнам: смотрите, что здешний хозяин делать будет.

Уже стемнело, и они безбоязненно перебежали двор и рассредоточились под окнами. Конкин жил холостяком, и ему, как видно, даже в голову не приходило задергивать шторы. В большинстве окон было темно, но в том, к которому встал Ордынцев, колебался слабый отсвет свечи. Куров загрохотал в калитку, и Дмитрий увидел, как в освещенную комнату вбежал могучий чернобородый человек в красной рубахе. Он метнулся к окну, и Ордынцев присел ниже уровня подоконника. Потом его тень исчезла, а Дмитрий осторожно поднялся и заглянул в комнату. Конкин стоял на коленях рядом с голландской печью.

«Гашиш в печке, или тайник рядом с ней», – сообразил Ордынцев.

Согнувшись, он пробежал под окнами, встал рядом со Щегловым и рассказал об увиденном.

Капитан кивнул и начал нарочито громко командовать:

– Заходим в дом, если хозяин не откроет, двери и окна вышибаем!

Полицейские поспешили к крыльцу и забарабанили в дверь. Щеглова, как видно, слышали не только подчиненные, потому что дверь сразу распахнулась, и на крыльцо выскочил хозяин дома.

– Не нужно ничего ломать, я просто не слышал вас, спал, – заявил он. – Что вам нужно среди ночи? Один раз все уже смотрели.

– Вы обвиняетесь в убийстве своего соседа Гедоева, – шагнув ему навстречу, ответил Щеглов. – Мы проведем в вашем доме обыск, а потом отвезем вас в участок.

– Я не убивал Алана. Зачем мне это? – сразу понизил тон Конкин.

– Вы не поделили с ним гашиш и прибыль от продажи зелья, – объяснил капитан и добавил: – У нас есть показания двух человек о том, как вы ссорились с Гедоевым из-за денег и травы. Советую вам выдать товар добровольно, ну и то, что на нем заработали, а также оружие.

– Нет у меня ничего, – огрызнулся чернобородый великан. – Алана я не убивал, гашиш в глаза не видел, да и денег у меня особых нет – застой в делах.

– Ищите ребята, – велел Щеглов, – идите в ту комнату, где свеча недавно горела, там в печке посмотрите, да рядом с ней.

Его слова подстегнули Конкина. Тот кинулся вглубь дома и попытался забаррикадировать дверь, он не успел, из коридора дверь отжали квартальные, они же скрутили хозяина дома. Через пару минут Куров извлек спрятанные в печи холщовые мешки с завернутыми в тонкую бумагу брусочками гашиша.

– Ну, вот и все, Конкин, можно ехать в каталажку, – заметил капитан и скомандовал: – Ребята, едем в участок, улики забираем, а этого не развязывать.

В участке они заперли арестанта в маленькой комнате с решетчатыми окнами и обитой железом дверью, а Курова оставили караулить преступника. Прощаясь с Дмитрием, частный пристав предложил:

– Зайдемте к нам – вы весь день на ногах, ни крошки во рту, а жена нас накормит.

– Благодарю, Петр Петрович, но я уж лучше спать поеду.

Щеглов с пониманием кивнул и направился к дверям своей квартиры, а Дмитрий поехал домой. День измотал его, но и подарил удачу: остался всего лишь шаг до успешного завершения дела. В своей спальне он, скинул сапоги и сюртук, упал на кровать и мгновенно заснул.

Глава 27

Ордынцеву показалось, что он только что заснул, когда над его ухом прозвучал голос Афони:

– Долго спите, ваша светлость! Мне в Одессу уезжать пора, а вы еще не вставали.

Приходя в себя, Дмитрий сел на постели, и, вспомнив вчерашнее, понял, что Афоня уже встретился с Печерским.

– Неужто?! – спросил он.

– Так точно, – щелкнул каблуками Паньков и протянул Дмитрию увесистый, со всех сторон опечатанный, конверт. Поверх он выложил черные деревянные четки. – Извольте посмотреть.

Ордынцев скользнул пальцами по гладким бокам четок и осмотрел конверт. На сургуче виднелся оттиск необычной печати: две переплетенные змеи завивались вокруг высокого кубка.

– Вот гадость какая, – оценил он, – не дай бог, не найдем такую у Печерского – заказывать придется.

– Не нужно ничего заказывать: отпарим письмо над самоваром, и аккуратно отделим печати острым ножом, а потом подклеим их на место, – предложил Афоня.

– Тому, кто предложил, и карты в руки, – согласился Ордынцев и протянул конверт своему помощнику. – Я умоюсь, а вы пока расскажите мне о встрече с Печерским.

– Я приехал к нему чуть засветло, изображал, будто приготовился его сиятельство везти. Печерскому мое тупоумие, как видно, понравилось, он велел привязать лошадей, а потом отвел меня в мезонин, где сам проживает. Обстановка у него совсем убогая, так что наш граф в деньгах точно не купается. Правда, когда дошло до дела, он мне аванс аж в пятьдесят рублей серебром выделил и обещал в два раза больше, если я привезу ответ на его письмо. Он объяснил, что четки – опознавательный знак, по ним меня его адресат признает. Так что я еду в Одессу на Итальянскую улицу искать хозяина гостиницы по фамилии Сефиридис. Ну что, вскрываем конверт?

– Конечно! Крикните, пожалуйста, чтобы сюда самовар принесли.

Пока Дмитрий одевался, Афоня колдовал у самовара. Наконец он издал радостный возглас и, подцепив ножом последнюю печать, развернул конверт над кроватью. На шелковое покрывало выпала стопка сложенных вдвое и перевязанных шнурком листов и маленькая записка в несколько строчек. Паньков поднял записку и прочитал ее.

– Наш шпион учел свои ошибки, гляньте сами, – сказал он и протянул листочек Дмитрию.

В двух строках без обращения и с подписью «Босфор», излагалась просьба посылать оплату в драгоценных камнях, а их, в свою очередь, прятать в корешках книг. Печерский просил, чтобы камни пересылали в любом французском романе, а для массовости в посылку добавляли еще несколько русских книг.

– Все понятно – он рассчитывает на то, что вы по-французски не читаете и даже случайно не позаритесь на его гонорар.

– Он прав, я французского не знаю, – беззаботно согласился Афоня и протянул Ордынцеву перевязанную стопку. – Похоже на доклад военного министра. Вон – так прямо и написано.

Действительно, текст начинался с обращения к государю. Дмитрий развязал тесемки, пролистал объемистый доклад и хлопнул Афоню по плечу.

– Поздравляю вас, да и себя тоже. Задача решена: мы взяли шпиона с поличным. Теперь дело за сильными мира сего. Торжества в Москве закончены, надеюсь, что Бенкендорф и Чернышев уже вернулись в столицу. Я забираю у вас это послание и еду к шефу жандармов, а вы, если хотите, можете отправиться к Щеглову, он как раз должен фиксировать показания всех свидетелей и допрашивать арестованного Конкина.

Афоня выбрал поездку на Охту. Дмитрий остался один. Ему предстоял нелегкий разговор с Бенкендорфом, но это не пугало, а почему-то даже радовало. Он вновь становился самим собой – цельным, сильным и волевым.

«Ну что ж, Александр Христофорович, версию Чернышева мы слышали. Что, интересно, теперь скажете вы?» – мысленно обратился он к шефу жандармов, садясь в экипаж. Ответ не заставил себя ждать…

Александр Христофорович Бенкендорф с брезгливым отвращением спотыкался о косые строчки в отчете Печерского. О пребывании военного министра в Москве этот информатор сообщал форменную ерунду. Бенкендорф теперь прекрасно знал, кто бывает на музыкальных вечерах у супруги военного министра, что едят на его ужинах, и сколько он проигрывает в карты, но даже не подозревал о реальных планах Чернышева. Агент не стоил тех денег, что получал, по всему выходило, что тот оказался безнадежно, неисправимо глупым.

«Пора от него избавляться! – понял Александр Христофорович. Он смял никчемную бумажку и бросил ее в печку, впервые разожженную сегодня после лета.

Его размышления прервал лакей, сообщивший, о приезде князя Ордынцева с письмом от адмирала Грейга.

– Господи, а Грейгу-то что от меня надо? – изумился шеф жандармов.

Он велел пригласить посетителя, и в кабинете появился высокий моряк. Тот щелкнул каблуками и поклонился.

– Чем обязан? – осведомился Бенкендорф. Тон его не сулил визитеру ничего хорошего, намекая, что военным следует ездить к своему министру, а не к шефу жандармов, и тем более не на его квартиру. Но офицер твердо выдержал недовольный взгляд Александра Христофоровича и сообщил:

– Ваше высокопревосходительство, я послан адмиралом Грейгом с очень важным и совершенно секретным поручением.

Он сделал паузу, как видно, ожидая ответа Бенкендорфа, но генерал молчал, и пришлось моряку излагать всю историю от начала операции в Одессе до вчерашнего убийства шантажиста-связника и полученного сегодня утром нового донесения.

Только после этого шеф жандармов соизволил заговорить:

– Ну, ничего себе, – хмыкнул он. – Письмо адмирала ко мне посвящено именно этой проблеме?

– Да, ваше высокопревосходительство, – подтвердил Ордынцев и протянул генералу конверт, – извольте прочесть.

Александр Христофорович, не спеша, прочитал письмо, все было ясно, но он тянул время.

«Черт побери, ну это же надо так влипнуть!..» – размышлял он.

Теперь придется спасать собственную репутацию, а может быть, и шкуру. Бенкендорф любезно улыбнулся собеседнику и похвалил его:

– Это вы ловко придумали: арестовали торговца гашишем и усыпили подозрения преступника. Я понял, что вы хотите начать игру с турками, поставляя им ложную информацию, ничего не скажешь – просто блестящая мысль. Только я здесь вам не помощник. Мои полномочия не выходят за границы империи. Я напишу для вас записку к князю Курскому, разведкой занимается именно он. Князь Сергей недавно вернулся из Англии, а теперь в министерстве иностранных дел возглавил департамент, ведающий всеми этими делами. Вот к нему и обращайтесь! А что касается душегубца – так с ним нужно уже сейчас поступить по закону: немедленно арестуйте его и препроводите в Петропавловскую крепость.

Бенкендорф написал две короткие записки и протянул их Ордынцеву.

– Первое письмо – для Курского, второе – распоряжение для коменданта Петропавловской крепости, чтобы тот принял вашего арестанта. Берите шпиона силами полиции. Кто на Охте сейчас главный?

– Капитан Щеглов, ваше высокопревосходительство, он – толковый и храбрый офицер.

– Такие нам и нужны, – подтвердил Бенкендорф.

Он сам проводил своего посетителя к выходу. Утро оказалось безнадежно испорченным. Может, хоть днем повезет! Александр Христофорович приказал закладывать экипаж. Он собирался в архив, нужно успеть уничтожить все доносы агента Печерского, пока до них не добрались военные. Шеф жандармов очень надеялся, что его имя так и не всплывет в этой чрезвычайно неприглядной истории.

«Этот моряк, похоже, обо всем догадался, – рассуждал он. – Но одно дело догадываться, а другое – знать. Если нет доказательств, все заявления – клевета. Так что нечего паниковать раньше времени. Ордынцев явно не глуп и на рожон не попрет, и я смогу проскочить».

Ордынцев ехал на Охту. Серый дождливый день усыпал столицу палыми листьями. Осень!.. Ну и тоска! Зато в дождь хорошо думается о деле, что Дмитрий теперь и делал. Экипаж остановился у крыльца полицейского участка. Как обычно, Щеглов и Афоня сидели в кабинете, оба выглядели усталыми.

– Добрый день, – приветствовал их Дмитрий и посочувствовал: – Что, измотали вас свидетельницы?

– Не то слово! – признался капитан. – Одна Неонила чего стоит, а остальные и вовсе невыносимы: рыдают почем зря и божатся, что ничего не видели и не слышали. Правда, есть одна интересная деталь: узнав об аресте Конкина, Неонила, показала, что тот ей по пьяни проболтался, будто до семьи Гедоевых в соседнем доме жила его любовница, однажды Конкин поймал ее за воровством гашиша и убил. Неонила утверждает, что даже знает место, где тот ее закопал – за баней, как раз под лазом в заборе.

– Господи, так это мы с вами на могиле топтались? – перекрестился Дмитрий, – Ну и ну!

– Пока мы не нашли тела, относимся к заявлению Неонилы с известной долей скептицизма, – отмахнулся Щеглов, – мало ли что баба наврет, тем более такая сомнительная, как эта. Ну, а у вас как дела?

– Я получил от шефа жандармов добро на арест Печерского, а еще он направил меня в министерство иностранных дел, там есть сведущие люди, чтобы подготовить дальнейшую игру с турками. Берите людей, записку к коменданту Петропавловской крепости – и начинайте действовать, а я поеду к дипломатам. Сколько времени вам нужно, чтобы приступить к допросу шпиона уже в крепости?

– Часа четыре, ведь еще и обыск сделать нужно.

– Договорились, – заявил Ордынцев и напомнил: – Пожалуйста, найдите печатку с двумя змеями и кубком, он ею донесения запечатывал.

Дмитрий пожелал друзьям удачи, а сам поехал в министерство иностранных дел искать Курского.

Длинное серо-зеленое здание на Английской набережной встретило его неприветливо, до Ордынцева здесь никому не было дела, а холеные чиновники пробегали мимо офицера в морском мундире, не замечая его. Все изменилось, когда он громко произнес фамилию шефа жандармов. Все очень занятые чиновники мгновенно прозрели, прониклись к Ордынцеву вниманием и участливо осведомились, что посетителю угодно. Узнав, что морской офицер прибыл к князю Курскому с письмом от Бенкендорфа, его тут же сопроводили до нужной двери на втором этаже, а еще через минуту он уже прошел в кабинет.

Навстречу Дмитрию из-за стола поднялся красивый блондин лет сорока. Он вгляделся в лицо посетителя, и улыбнулся.

– Ну, не ожидал, – заметил он. – И что же делает морской волк в ведомстве шефа жандармов?

Вот это оказался сюрприз! Впрочем, очень приятный: князь Курский – начальник департамента разведки в министерстве иностранных дел – был старым приятелем Дмитрия. Когда-то они познакомились, вместе сопровождая великого князя Николая в его поездке по Англии. Это меняло все дело! Ордынцев откровенно обрадовался. Он пожал руку князя Сергея и объяснил:

– От Бенкендорфа я лишь привез письмо, а сам же по-прежнему остаюсь моряком.

Курский усадил Дмитрия в кресло у старинного письменного стола, сам сел напротив и поинтересовался:

– Что нужно от нашего ведомства шефу жандармов?

– Он переложил на вас тяготы помощи Черноморскому флоту в борьбе с турецкими шпионами.

Дмитрий протянул Курскому записку. Тот быстро пробежал несколько строк и попросил:

– Расскажи мне все с самого начала.

В который уже раз за последние дни Ордынцев повторил свой рассказ и добавил, что сейчас шпион, скорее всего, уже арестован.

– Уже через два часа меня ждут в Петропавловской крепости, – пояснил он, – я бы хотел понять, будет ли ваше ведомство помогать морякам в дальнейшем проведении этой операции – или мы ограничимся тем, что обезвредим шпиона?

– Заманчиво… – призадумался Курский. – Ты предлагаешь передавать туркам ложные данные? Тогда сделаем так…

Он быстро набросал план операции. Ни одна мелочь не ускользала от его внимания. Наконец Курский спросил:

– Кто будет писать для нас фальшивые донесения? У тебя есть кто-нибудь на примете?

– Я рекомендую Костикова, чиновника, готовившего доклады для военного министра. Этот человек согласился дать показания против шпиона, думаю, что он станет помогать и дальше.

– Отлично, с военным министром я тогда поговорю сам, – решил дипломат и предложил: – Раз начинаем такую серьезную операцию, может, ты перейдешь на дипломатическую службу? Мне тогда не нужно будет договариваться с твоими начальниками.

Дмитрий от неожиданности опешил, но сразу же отказался:

– Нет, Сергей, я люблю море.

– Ну, раз так, будем считать, что предложение остается в силе на неопределенный срок. Поехали в Петропавловскую крепость. Хочу послушать, как такое могло получиться, что русский граф стал турецким шпионом.

– Мне тоже любопытно, – признался Ордынцев, – надеюсь, что мы скоро это узнаем, ведь Щеглов пообещал расколоть этого молодца, а Петр Петрович всегда держит слово.

Щеглова они нашли в Комендантском корпусе Петропавловской крепости. Увидев вошедших, пристав явно обрадовался:

– Я смотрю, вы уже с командой? – заметил он.

– Да, все сладилось, теперь мы работаем вместе с дипломатами. Знакомьтесь: князь Курский.

Щеглов назвал себя, пожал дипломату руку, а потом рассказал, как проходило задержание:

– Печерский нас совершенно не ждал. Сказать, что он был потрясен – это не сказать ничего. Он полностью потерял самообладание и вел себя как баба: сначала весь вспотел, а потом рыдал и, завывая, катался по полу. Я такого, по правде сказать, еще не видел. В его мезонине мы нашли гашиш, стопку документов, похищенных из Адмиралтейства, кисет с золотыми червонцами и печатку с двумя змеями. А самое интересное, что мы нашли и задание, отправленное для Печерского из Одессы – то самое письмо, которым Гедоев его шантажировал. Печерский признался, что бумаги похитил для продажи, но категорически отрицает, что убил своего связника. Я без вас не стал говорить о шпионаже и Турции, здесь уж вам – карты в руки, мое дело – доказать, что он убийца.

Щеглов протянул Дмитрию найденное письмо, тот прочитал его и показал Курскому.

– Ну надо же, их интересует не только юг, но и западное направление. Широко берут! – заметил дипломат, а потом предложил: – Давайте начнем.

Щеглов отдал распоряжение привести арестованного. Дверь распахнулась, и в комнату ввели уже закованного в кандалы Печерского. Конвоиры усадили арестанта на стул и отошли – один к окну, а другой – к двери.

– Что это все значит?! – вскричал Печерский. – Как вы могли арестовать меня, дворянина и графа?

– До вас в той камере сидел князь, – заметил Щеглов. – Но вы нам истерики не закатывайте, все равно не поможет! Не хотите в убийстве сознаваться, я подожду, а пока расскажите нам, как вы на Турцию шпионить начали.

Кровь отлила от лица Печерского, и оно стало уже не землистым, а мертвенно-серым.

– Воды, – прошептал он.

– Воды нальем, мы же не изуверы, – согласился капитан и протянул арестанту стакан. – Если с нами по-хорошему разговаривать – можно и тюрьмой отделаться, а то ведь законы в стране двести лет не менялись: за самые тяжкие преступления четвертование положено. Мучительная штука, скажу я вам!

Печерского затрясло, его руки ходили ходуном, расплескивая воду. Но Щеглов как будто и не замечал его состояния, он невозмутимо продолжил:

– Нам тут местные старожилы рассказали, как вы несколько месяцев назад сами арестованных допрашивали, так что объяснять вам не надо – вы и так все знаете. Шпионить в пользу врага – тягчайшее преступление! И кому помогать вздумали? Туркам!

– Я им не помогал, – отозвался Печерский, – я им ложные бумаги посылал, сам все придумывал и выдавал за настоящие, я помогал своей стране.

– Вы лжете, – вмешался Дмитрий, – перехвачены два ваших донесения, вы ничего не придумывали: вы воровали документы в Адмиралтействе и у военного министра и отправляли их врагу в том виде, как есть. Есть свидетели вашего разговора с Гедоевым, когда тот начал вас шантажировать. Он понял, что вы – шпион, и принялся тянуть с вас деньги.

Князь выложил на стол пакет, отправленный Печерским с новым связным, и печатку, найденную при обыске.

– Вы полностью изобличены, вам может помочь только чистосердечное признание, – посоветовал арестанту Щеглов, – иначе – четвертование. Вряд ли государь снизойдет до того, чтобы заменить его для вас на повешение. По крайней мере, я просить об этом не стану.

Печерский разваливался на глазах: его широкое лицо разъехалось в гримасе плача, плечи затряслись, и он зарыдал. Массивное тело арестанта начало сползать со стула, и Щеглов, уже видевший его в истерике, кивнул конвоиру. Тот подхватил падающее тело и вернул его в прежнее положение.

– Нам надоел этот концерт! – гаркнул частный пристав. – Либо вы начнете отвечать на вопросы – либо я закрываю дело, признав вас шпионом и убийцей. Завтра вас осудят, а через пару дней казнят.

– Я скажу все, что знаю, спрашивайте, – сквозь затихающие рыдания пообещал Печерский.

– Вот так-то лучше, – отозвался капитан и обратился к Ордынцеву: – Приступайте, Дмитрий Николаевич.

– Расскажите, когда и как вы начали работать на врага. Что заставило вас стать изменником?

Печерский подавил всхлип и признался:

– Это все из-за греков. Мой отец все состояние оставил старшему брату, я был этим просто сражен, хотел доказать всем, что со мной поступили неправильно. В тот тяжелый душевный момент мне подвернулись князья Ипсиланти, они так красиво распинались о свободе Греции. У них выходило, что все, кто борется за это святое дело – герои. Я им поверил и поехал по их поручению в Константинополь. Братья Ипсиланти послали меня на верную смерть: ведь я не знал ни турецкого, ни греческого языков, а паспорт мой оказался поддельным. Деньги быстро кончились, а греческие заговорщики, вместо того, чтобы выполнять мои приказания, а ведь я был посланником их вождей, избегали меня. Они не давали мне ни денег, ни еды, никто не хотел селить меня в своем доме. Эти фанариоты выдавливали меня обратно.

– И тогда вы предложили свои услуги туркам? – уточнил Дмитрий.

– Я голодал, а греки, которые должны были мне служить, ели досыта.

– И что же было дальше? – поторопил арестанта Щеглов. – В ваших интересах быть поразговорчивее.

– Да, конечно, – заторопился Печерский, – я понял, что фанариоты меня не признают, они даже не скрывали своего скептического отношения ко мне, и я решил их наказать. Обратился к турецким властям и пообещал выдать всех заговорщиков, если мне дадут приличное жилье и устроят на службу. Мои условия приняли: мне выделили хороший дом и стали платить приличные деньги. Турки разобрались с заговорщиками-греками, а потом поставили мне условие, что денег станут давать гораздо больше, если я вернусь в Россию и буду пересылать оттуда донесения. Их интересовали сведения об армии и флоте.

Арестованный замолчал, а в разговор вступил князь Курский:

– Есть опознавательный знак, по которому агент в Одессе понимает, что у вас все в порядке?

– Я посылаю ему деревянные четки с кисточкой, а он, получив донесение, возвращает мне их обратно с гонораром и новым заданием, – отозвался Печерский.

– А как вы должны были дать знать, что вас разоблачили? – настаивал дипломат.

– Я должен был оторвать кисточку, – объяснил Печерский, – но я всерьез к этому не относился, меня невозможно было связать с турками.

– Тем не менее, связник начал требовать деньги за то, что сохранит вашу тайну, – вмешался Щеглов, – кстати, то письмо, что он прятал у себя, нашли в вашей комнате, а вы говорите, что не убивали Гедоева. Как тогда оно к вам попало?

Печерский умоляюще прижал руки к груди и поклялся:

– Ей-богу, я нашел его в кармане, когда ночью пришел домой. После гашиша в моей голове всегда такой сумбур делается, я ничего не помню, ноги еле идут, а что было накануне, не знаю.

– Значит, вы порешили Алана, потом обкурились и забыли, – констатировал капитан. – Бывает и так.

– Я стану делать все, что угодно, дам любые показания, только не говорите мне, что я его убил, – взмолился Печерский. – Мне хотелось… но я боялся, что Алан выполнит свою угрозу отослать письмо в полицию. Когда оно нашлось в кармане, то я решил, что он одумался. Я собирался сегодня же послать к нему Азу с предложением о встрече. У меня уже есть другой связник, в Гедоеве я больше не нуждался. Скажу честно: я хотел его убить, но не успел. Но ведь за желание нельзя наказывать!

– Разберемся, – пообещал Щеглов и посмотрел на Дмитрия, а потом на князя Курского: – У вас есть еще вопросы, господа?

– На сегодня хватит, – решил Курский, а Дмитрий кивнул, соглашаясь.

– Уводите арестованного, – велел Щеглов. Печерского увели.

– Ну, и как будем действовать дальше? – поинтересовался Щеглов.

– Нужно заменить доклад о военных поселениях и отправить его с Афоней, – пояснил Дмитрий. – Я должен встретить своего помощника в Одессе и подстраховать его, а дальнейшее поступление ложной информации становится заботой князя Сергея.

– Я все продумаю, и с арестованным побеседую еще не раз, пока не вытащу из него все детали и подробности. Пока для нас все складывается очень удачно, – подтвердил дипломат.

– А вы, Петр Петрович? – уточнил Дмитрий.

– Я сейчас займусь Конкиным. Мои люди ведь и впрямь откопали женский скелет с проломанным черепом за его баней. К Печерскому я вернусь попозже, дней через десять, а пока он – ваш.

– Договорились, – кивнул князь Курский.

Они пожали друг другу руки и разъехались.

По большому счету, можно было считать, что все у них сложилось. Через пару дней Костиков принес фальшивый доклад о военных поселениях, и Паньков, забрав с собой Данилу, отправился в Одессу. В столице Дмитрия больше ничего не держало, и он выехал в Москву. Теперь, когда шпионская история наконец-то закончилась, Дмитрий поневоле вернулся мыслями к своим печальным семейным делам:

«Нужно быть честным, и признать, наконец, что прежней жизни больше не будет», – думал он, равнодушно разглядывая в окошко кареты бесконечные тверские леса. Надин уже заняла место в его сердце, и с этим ничего не поделаешь. Когда же только это случилось?

Можно было еще долго прятать голову в песок, хотя на самом деле все оказалось до безобразия тривиально и проявилось еще в тот день, когда он вытащил Надин из кареты. Он тогда никак не мог заставить себя убрать руки с ее тоненькой талии. Ну не мог – и все! А почему? Влюбился, как юнец! В этом и заключался корень всех его бед… И что же будет с ними дальше? Ведь они женаты. Неужели счастье не для них? А вдруг все-таки случится чудо, и на их улице тоже однажды будет праздник?

Глава 28

Праздник кончился, а вместе с ним ушли тепло и хорошая погода, как будто природа на радостях подержала над молодой и прекрасной венценосной четой солнечный шатер, а потом свернула его и убрала до лучших времен. Свинцовые тучи за окном, безнадежность и тоска в душе – все было закономерно, но Надин отчаянно старалась выбраться из этого серого болота. Хотя бы ради матери, но нужно выглядеть благополучной. Печали все прибывали, и Софья Алексеевна держалась из последних сил. Три дня назад пришло тревожное письмо от Веры – врачи уложили ее постель из-за угрозы выкидыша. На семейном совете порешили, что поддержать Веру поедет бабушка, а Надин вернется в родительский дом и станет опекать Любочку. Старая графиня выехала в Солиту накануне, а сегодня покидала родной дом и сама Софья Алексеевна. Все боялись даже заикнуться об этом, но одному богу было известно, когда семья соберется вновь, да и даруют ли им небеса такое счастье.

Начался дождь. Мелкий, холодный и безнадежный он размывал остатки мужества, и Надин казалось, что небо плачет вместе с ней. На запятках дорожного экипажа почти вровень с крышей увязали сундуки, а внутри негде было повернуться от узлов и одеял. Для Софьи Алексеевны и ее горничной осталось совсем мало места, но Надин уже устала спорить с матерью, настаивая на еще одном экипаже. Хрупкая графиня проявила недюжинный характер и отмела все советы:

– Это все лишнее, дорогая, – твердо сказала она, – я хочу ехать быстро, это – самое главное, а места нам хватит.

Надин практически умолила мать взять пятнадцать тысяч из оставленных ей Дмитрием денег. Теперь вместе с выручкой от продажи соли, присланной Верой, у графини собралось около пятидесяти тысяч. Надин успокаивала себя тем, что как только мать устроится, она будет переправлять ей деньги, пользуясь любой оказией.

Проводить подругу пришла и княгиня Волконская, та зябко куталась в теплую тальму и была непривычно бледна.

– Прощай, Софи, может, и не увидимся, – тихо сказала она. – Я приняла окончательное решение: весной приму католическое крещение, и, скорее всего, мне придется уехать. Ты прости, если что было не так.

– С тобой все всегда было так, – сквозь слезы улыбнулась Софья Алексеевна и попросила: – присмотри за моими дочерьми, пока можешь.

– Обязательно, а ты пиши мне, где бы я ни жила…

Софья Алексеевна только кивнула. Говорить она уже не могла. Рядом навзрыд плакала Любочка, и только Надин крепилась, хоть и ее глаза были полны слез. Софья Алексеевна перекрестила своих дочерей и села в экипаж. Кучер тронул, и карета выехала со двора.

Сестры проводили взглядом свернувший на Тверскую экипаж матери, простились с княгиней Волконской и пошли в дом.

– Как мы сможем жить без мамы, Надин? – тихо спросила Любочка.

– Пока не знаю, но мы обязательно что-нибудь придумаем!

– У тебя щеки мокрые…

– Это все дождь, – твердо сказала Надин. Что ни говори, а плакать под дождем очень удобно: надо потом только не признаваться в своей слабости.

Сколько часов проплакала Надин в черной тиши своей спальни? Она не считала. Тоска душила ее. Казалось, что еще чуть-чуть и отчаяние победит. Надин силой заставила себя подняться с постели. Выйти из этой черноты! Хоть на все четыре стороны. Даже узников выводят из камер! Надин накинула шаль и вышла в сад. Музыка из окон Волконской напомнила ей о прошлой жизни. Оказывается, она просто не понимала, как была тогда счастлива.

«Нужно пойти к Зизи», – мелькнула спасительная мысль.

Тогда хотя бы окажешься среди людей – можно просто сесть в уголке и слушать.

Надин вернулась в дом, выбрала первое попавшееся платье, пригладила волосы и через четверть часа вошла в музыкальный салон княгини Волконской. Концерт уже шел. Допев романс, спустился со сцены смуглый красавец – итальянский тенор. Он галантно подал руку княгине Волконской. Та поднялась на сцену, подошла к фортепьяно и, прежде чем сесть за инструмент, объявила:

– Я хочу спеть для вас русское произведение. Я делаю это с огромным удовольствием, поскольку сегодня его вместе с вами будет слушать знаменитый поэт, написавший эти проникновенные строки.

Руки Зинаиды Александровны легли на клавиши, и зазвучали первые аккорды, а потом вступило великолепное контральто. Это была та самая элегия, которую уже слышала Надин:

– Погасло дневное светило,

На море синее вечерний пал туман.

Шуми, шуми, послушное ветрило,

Волнуйся подо мной, угрюмый океан…

Надин забыла, где находится. Это все было только о ней! Откуда поэт мог знать о ее мечтах, как он понял тоску потерявшего себя человека, откуда знал, что желания и надежды обернутся томительным обманом? Она впитывала каждый звук и каждое слово, ведь Волконская пела о том, что творилось в душе самой Надин. Почему так получилось? Она спасла бы свою гордость, если бы смогла забыть случившееся между ней и Ордынцевым. Как будто отвечая на ее незаданный вопрос, откликнулась Зизи:

– Но прежних сердца ран,

Глубоких ран любви, ничто не излечило…

Шуми, шуми, послушное ветрило,

Волнуйся подо мной, угрюмый океан.

Вот и ответ! И все так просто: она любит мужа, а тот влюблен в другую! В этом и был корень всех зол, а остальное лишь усугубляло ее отчаяние. Пораженная сделанным открытием Надин замерла, прижавшись к колонне. Она не хотела принимать правду. Просто не могла! Оказаться недостойной любви – почему?!..

Музыка смолкла, и слушатели зааплодировали, они встали с мест и повернулись к невысокому человеку, сидевшему в первом ряду. Надин из-за голов гостей видела лишь шапку черных кудрей, но вот поэт поднялся на сцену к княгине Волконской и поцеловал ей руку. Надин поняла, что он – совсем еще молодой человек – безмерно счастлив. Крупные серые глаза его блестели от волнения, а улыбка рвалась наружу сквозь маску сдержанности. Поэт чуть наклонил голову, поблагодарив слушателей, и аплодисменты загремели с новой силой.

– Он станет самым знаменитым стихотворцем России, – раздался за спиной Надин ненавистный голос. – Я всегда это знала, с самого первого его появления в свете, я как раз тогда начала выезжать. Мы очень дружили.

Лучезарная улыбка сияла на вишневых губах Ольги Нарышкиной.

– Вам повезло, – стараясь сохранить достоинство, ответила Надин.

Она с гордостью вздернула голову и бросила на соперницу высокомерный взгляд. Но ту это не испугало, Нарышкина насмешливо хмыкнула и объявила:

– Мне всегда везет, потому что мужчины делают лишь то, что захочу я, а ведь они правят этим миром. Но больше всего мне повезло в семнадцать лет – тогда расцвело наше с Дмитрием чувство. Я была и его первой любовью, и его первой женщиной, во мне сошлось все, и теперь он никогда уже не сможет от меня отказаться. Это так трогательно! Знаете, я ведь всегда ношу его подарок, сделанный мне после нашей первой ночи. Вот, гляньте, как мило.

Надин казалось, что она сейчас провалится сквозь землю. Она чувствовала, как горячая волна мучительного румянца предательски заливает ее лицо и грудь, но, собрав все свое мужество, подняла глаза на соперницу. Та вытянула из-за корсажа длинную золотую цепочку и теперь держала на ладони маленький медальон. Ольга подцепила ногтем застежку и открыла его. С крошечной миниатюры на Надин смотрел муж. Художник оказался не слишком способным, но ошибиться в том, что юноша – Ордынцев, было невозможно.

– Правда, он был очень хорош? – наслаждаясь мучениями Надин, поинтересовалась соперница, – впрочем, сейчас он стал еще лучше. Великолепный мужчина и умелый любовник. Прекрасное сочетание!

Надин глупо молчала – слова как-то не находились. Нарышкина весело улыбнулась, спрятала медальон за вырез корсажа и выпустила последнюю стелу:

– Пойду, поздороваюсь со старым другом, ведь воспоминания юности – главные сокровища нашей души.

Поняв, что больше ни минуты не останется рядом с соперницей, Надин кинулась домой. Она даже не стала искать у лакеев свою шаль, а так и выскочила на улицу с оголенными плечами. Влажный холод ночи остудил ее горящую кожу, и кровь отлила от щек. В дверях родного дома ее встретил дворецкий.

– Шаль забыли? – посочувствовал он, – нечего, не беспокойтесь, я сейчас пошлю за ней. Тут для вашей светлости письмо принесли.

Он протянул Надин маленький конверт, где четким мужским почерком было выведено имя княгини Ордынцевой. Она уже знала, кто ей пишет, но теперь не хотела ни встреч с этим человеком, ни его писем, но гордость не позволяла ей сдаться: она сделала над собой усилие, и вскрыла письмо. Дмитрий сообщал, что он приехал в Москву и предлагал жене, если та согласна, вернуться домой.

«Зачем он меня зовет? Все и так ясно…» – чуть не заплакала Надин.

Господи, как же это все оказалось унизительно! Как прав был поэт: глубоки раны любви…

Надин прошла в гостиную, взяла лист бумаги и перо. Она даже не задумалась – слова легли на листок сами:

«Пригласите княгиню Нарышкину».

Она запечатала записку, отдала ее посыльному и поднялась в свою спальню. Рухнув на кровать, Надин зарыдала так, как не плакала с детства, и дождь за окном тоже лил слезы, оплакивая разбитые мечты, обернувшиеся томительным обманом.

Глава 29

Дождь… Не льет стеной, а будто плачет… Впрочем, в столице российской империи осенью другой погоды и не бывает. Поймав ноздрями порыв влажного ветра, князь Курский чихнул, и поднял приоткрытое окно экипажа. Он вновь спешил в Петропавловскую крепость. Кто бы мог подумать, что так стремительно изменится расклад сил в мире: освободительная борьба уже пылала по всей Греции, и российской разведке приходилось все время крутиться. Не проспать бы главное! Князь Сергей расспрашивал Печерского о «Фелики этерия», о молдавском походе князей Ипсиланти, о характерах и взглядах участников греческого восстания. Факты Курский, конечно получал, но у него от этих бесед оставались крайне неприятные впечатления: арестованный ненавидел всех греков, с которыми свела его судьба, а больше всех – князей Ипсиланти.

«Ни одного доброго слова за все время допросов, – вспомнил дипломат, – а ведь он знал их десять лет».

Впрочем, переживания шпиона князя Сергея не волновали. Россия готовилась помогать православной Греции, а для этого требовались люди на местах. Курского интересовали их имена, род занятий, адреса, все остальное можно было и пропустить мимо ушей.

Он вошел в вестибюль комендантского корпуса и не поверил собственным глазам: ему навстречу спешил капитан Щеглов.

– Здравствуйте, Петр Петрович! Вас-то каким ветром сюда занесло? – удивился дипломат. – Новенького кого привезли?

Щеглов пожал ему руку и признался:

– Не до новеньких мне, все старое дело из головы не идет. Червоточина в нем имеется, она-то и не дает захлопнуть книгу.

– Что же вас беспокоит? Надеюсь, вы не считаете, что мы ошиблись, взяв шпиона?

– Нет, в этом-то я как раз не сомневаюсь. Тут у меня вопросов нет. Да и характер у Печерского такой, что ему предавать – в радость. Меня волнует другое: Печерский по нутру своему – человек амбициозный, но с никчемными задатками, да к тому же труслив и жаден. Такой за любой намек на выгоду душу продаст, а в нашем деле ведет себя нелогично. Он ведь признался в том, что шпионил. За это кара непомерно более страшная, чем за убийство торговца богомерзким зельем, а значит, преступника. Но Печерский в убийстве шантажиста так и не сознался. Все твердит: «Не я». Я ему поблажки обещаю за чистосердечное признание, а он уперся – и все.

Курский, хорошо изучивший арестованного, не мог с ним не согласиться. Печерский и впрямь был человеком слабым.

– Так вы, как я понимаю, склоняетесь к мысли, что он Гедоева не убивал?

– Выходит, что так, – признал капитан. – Поэтому и езжу сюда, что дело недоделано.

– Так кто же тогда, если не Печерский?

– Сдается мне, что с Гедоевым это сотворила собственная жена, больше некому, – вздохнул Щеглов. – Сегодня я окончательно в этом убедился, еще раз Печерского пытал про письмо, которым его Алан шантажировал, но тот все на своем стоит – подкинули, в кармане нашел, когда проснулся. Глупо ведь упираться, остальные шпионские бумаги в его комнате нашли. Какая теперь разница? Все до кучи. Ан нет, не сознается!

Курский напомнил:

– Все факты указывают на Печерского: у него имелся очень сильный мотив – его шантажировали. К тому же во время убийства он находился в борделе, а когда уходил, его никто не видел, да и нож, которым зарезали связника, всегда лежал в той комнате, где наш шпион бывал постоянно. Других фактов ведь нет?

Капитан пожал плечами.

– Нет других фактов, имеется лишь шестое чувство вашего покорного слуги.

– Тогда оставьте все, как есть. В вашем деле без фактов никак нельзя, это у нас, у дипломатов, можно с умным лицом озвучивать бездоказательные высказывания. Мол, империя имеет мнение, что ваша страна…

Щеглов вдруг дернулся, как от удара, и переспросил:

– Как вы говорите? С умным видом голословное обвинение?..

– Бездоказательное высказывание, – поправил его Курский и поинтересовался: – Понравилось выражение?

– Не то слово! – воскликнул сразу же повеселевший Щеглов. – Вы, ваша светлость, может, сейчас новую страницу в сыскном деле открыли. Главное, что с умным видом…

Капитан пробормотал слова прощания и пулей вылетел за дверь.

«Что-то наш сыскарь придумал», – понял Курский и, мысленно пожелав капитану удачи, отправился решать собственные проблемы.

Удачи! Совсем немного – вот что ему сейчас нужно…Щеглов спешил в заведение мадам Азы, или, что теперь стало правильным, в бордель Неонилы. О том, что у заведения сменилась хозяйка, Щеглов узнал сразу, как только обнаружил исчезновение Азы. Новая владелица роняла крупные, как лесной орех, слезы и уверяла частного пристава, что отдала за «заведение» все до последнего гроша, а куда и почему уехала мадам Аза она не знает.

«А ведь про орудие убийства и пристрастие Печерского к гашишу рассказала нам именно Неонила», – вспомнил капитан.

– Главное, что с умным видом, – пробурчал он себе под нос, толкнул дверь под красным фонарем, и вновь повторил: – бездоказательное высказывание…

Неонила приняла его все в том же кабинетике с круглым окном.

– Ваше высокоблагородие, – почти пропела она, закатывая глаза от восторга. – Какая честь!

– Да уж, не ко всем соучастникам убийства я захожу лично, – подыграл ей Щеглов. – Девок твоих пожалел, а то второй раз на допросы таскать начну, они перепугаются, да все разбегутся. Что делать будешь?

Старательно отводя взгляд от побледневшего лица Неонилы, капитан притворно вздохнул и добавил:

– Хотя тебе уже будет все равно, сейчас суды разбирают быстро, ты, мать моя, уже в полосатой робе по Владимирке пойдешь.

– Да что вы говорите? Господь с вами! – всполошилась Неонила, – Да я, мамой клянусь…

– Не утруждайся ложными клятвами. Все и так ясно: хозяйка тебе этот бордель пообещала, вот ты и плясала под ее дудку.

Рыжая великанша застыла с открытым ртом, глаза ее забегали, выдавая растерянность. Щеглов испытующе глянул на нее, а потом вдруг гаркнул:

– Сегодня граф Печерский показания на тебя дал, что ты специально из корысти на него напраслину возвела. Аза сбежала от наказания, а ты – в деле, тебе и ответ держать, как ты невиновного дворянина в тюрьму упрятала.

Неонила аж посерела. Руки ее затряслись, она качнулась к двери, как будто собралась бежать, но вместо этого рухнула на колени перед Щегловым.

– Батюшка, родимый, я все, как на духу, расскажу, – лепетала она, – не так все было, нет моей вины…

– Да что тебя слушать, опять соврешь, – брезгливо отмахнулся Щеглов. – Ты ведь Гедоеву сказала, что граф его к себе зовет, чтобы тот во дворе борделя ждал.

– Я сказала. Хозяйка хотела, чтобы они с графом подрались и поубивали друг друга, а она посмотреть рвалась. Уж больно обоих ненавидела. Я пришла, сказала Гедоеву, как велели, а потом с ребенком сидела, пока Аза не вернулась.

– Понятно, Гедоева сходила, убила своего муженька и пришла тебе указания давать, что говорить полиции.

Неонила вновь зарыдала и запричитала:

– Так хозяйка сказала, что если я в полиции стану говорить по ее указке, все образуется. Она мне тогда бордель продаст, а коли я болтать начну, так мы с ней вместе на каторгу пойдем. А меня за что на каторгу, коли я ни сном, ни духом?

– Прямо святая, – хмыкнул Щеглов. – Понятно, что твоя Аза на Кавказ подалась, думает, что мы ее в горах не найдем. Да мы и искать не станем, все равно она сюда вернется, или в Москву, или в другой какой город, мы везде предписания разошлем, и сцапаем ее, как миленькую.

Неонила поднялась с колен, деловито отряхнула платье и возразила:

– Нет, она навсегда уехала, у нее ведь в руках золотой ключ – сынок ее. Мамаша Печерского в горном селе живет, богатая – страсть, а наследников нету. Графа Аза в тюрьму определила на верную смерть, а сама к его матери отправилась. Она ту с давних времен еще ненавидела, все о богатствах ее мечтала.

– Да что ты? О бедной старушке заботиться поехала? Ну, бог в помощь! Но только если мамаша Печерского хоть немного похожа на сынка, Аза недолго проживет. Зачем она теперь нужна? Ребенок-то ведь уже родился.

Неонила только пожала плечами и с облегчением вздохнула. Похоже, что рыжая великанша больше ничего не знала. Щеглов задумался, как ему поступить. Не мчаться же за подозреваемой на Кавказ?! Расследование он закончил, и по большому счету, справедливость восторжествовала, пусть и не слишком прямолинейно. Вспомнив свою любимою поговорку, что лучшее – враг хорошего, он разрешил себе, наконец, поставить точку в этом деле. Щеглов на всякий случай еще раз постращал Неонилу и с легким сердцем вышел на улицу.

Глава 30

Приятно жить с легким сердцем!.. Княгиня Лакоба, давно забывшая, что в прежней жизни была Саломеей Печерской, была счастлива. Это острое чувство блаженства появлялось у нее всякий раз, когда она спускалась в свой подвал. Предвкушение начиналось уже перед низенькой дверцей, окованной широкими железными полосами. Саломея снимала со своего пояса кольцо с ключами, сначала она открывала массивный навесной замок, аккуратно вешала его на дверную ручку, а потом по очереди поворачивала в замочных скважинах три ключа. Она не распахивала дверь, а тихо приоткрывала ее, и сама проскальзывала в кладовую. Войдя, Саломея тут же задвигала массивный засов – никто не должен был знать, сколько на самом деле богатств у хозяйки горного ущелья. Она прекрасно знала, что молва давно передает из уст в уста россказни о ее огромных богатствах.

«Пусть думают все, что хотят, – размышляла Саломея, глядя на заставленную сундуками кладовую. – Считают, что я богаче, чем есть на самом деле? Хорошо – больше будут бояться, а если думают, что я беднее, то не станут завидовать».

Она презирала людей. В ее в жизни была единственная любовь – сын Вано, но он предал ее, и мать вычеркнула его из своей жизни. Теперь княгиня Лакоба любила лишь то, что никогда не предаст – себя и золото.

Саломея зажгла от принесенной свечи все четыре светильника, расставленные по углам кладовой, и подошла к старинному дубовому столу, занимавшему середину комнаты. Сколько монет пересчитала она на этом столе, а потом они обретали свое место в сундуках. День за днем и год за годом Саломея копила деньги. Годы, в отличие от золотых монет, она не считала. Сколько лет она уже властвовала над этим ущельем? Теперь ей часто казалось, что всегда. Удача пришла к ней вместе с князем Лакоба. Она окрутила его, и когда муж три месяца спустя погиб в горах, все имущество этого богатейшего рода досталось Саломее. Она не стала тягаться в спорах с многочисленными и воинственными братьями князя, а продала им свое наследство по вполне приемлемой цене и обосновалась в родном селе, скупив все, что только можно, по всему ущелью.

Сегодня Саломея выложила на стол три холщевых узелка и стала разбирать деньги. Золото она клала к золоту, серебро к серебру, а ассигнации, которых, впрочем, было немного, собирала в стопку. Шерсть принесла меньше, чем она ожидала, а вот за гашиш заплатили почти на треть больше, чем в прошлом месяце.

«Вот и понятно, что выгодней. Значит, делаю ставку на эту отраву», – решила Саломея.

Она захлопнула дверь кладовой, закрыла все замки и отправилась наверх. Сегодня она уже никого не ждала. В просторном зале с огромным, сложенным из гранитных камней очагом Саломея опустилась в старинное кресло. Она прикрыла глаза, приятное тепло, бегущее от огня, окутало ее, а сумерки, уже сгустившиеся за окном, убаюкали. Сон захватил Саломею и привел ее на тропинку, по которой она еще девочкой бегала к реке. Она видела родительский дом, до него оставалось всего чуть-чуть, надо только пройти по тропинке между почти сомкнувшимися огромными валунами. Саломея подошла к камням, по путь ей загородил массивный горец с землисто-серым лицом. Она с ужасом узнала в нем своего убитого любовника. Тот посмотрел на нее с осуждением и попенял:

– Все спешишь? А ведь тебе теперь спешить некуда, ты осталась одна как перст, никому ты не нужна со всеми своими богатствами.

– Отойди, – крикнула Саломея, топнув на покойника ногой. – Кто ты такой, чтобы мне указывать? Я – царица здешних мест, я здесь караю и милую, а ты кто? Ничтожество, пустое место! Как ты осмеливаешься меня осуждать?!

– А кому тебя судить, если не мне? Кто воткнул кинжал в мое сердце, чтобы без помех ограбить? Ты! Мое золото все еще спрятано в твоей кладовой…

– Ты умер, тебе больше ничего не нужно! – взбесилась Саломея. – Это – мои деньги, они принадлежат мне по праву, а ты проваливай отсюда, ничтожество!

– Я ведь любил тебя, – как будто не замечая ее гнева, тихо объяснил Коста, – а ты предала меня. Ну, ничего, скоро мои деньги станут тебе поперек глотки.

– Мели языком сколько хочешь, тебе меня не достать, – расхохоталась Саломея. Она хотела добавить еще пару оскорбительных фраз, но Коста вдруг исчез, а откуда-то издалека донесся голос служанки:

– Госпожа, охранник прибежал, говорит, что у ворот кибитка стоит, на ней женщина приехала. Та клянется, что она вам – родственница.

Саломея тряхнула головой, приходя в себя. Служанка действительно стояла перед ней. Та, поняв, что хозяйка спала и не слышала ее, повторила:

– Родственница к вам приехала. Что делать? Пускать или нет?

Никаких родственниц у Саломеи не было, она порвала все связи с прошлой жизнью. Кто это решил напомнить о себе? Она уже хотела выгнать непрошеную гостью, но разгоревшееся любопытство посоветовало ей посмотреть на «родственницу».

– Веди ее сюда, – велела она служанке.

Старуха удалилась. Ее не было так долго, что Саломея уже успела разозлиться. Наконец она услышала шаги, и следом за служанкой в зал вошла женщина с ребенком на руках. Вот уж кого Саломея никак не хотела видеть! Но глаза ее не обманывали – в ее дом прямиком из ненавистного прошлого вошла приживалка Аза.

Аза больше не была Гедоевой, она сбросила прежнее имя вместе со старой жизнью – обрубила все нити, и теперь считала себя совершенно свободной. Похоронив Алана, она тут же отправила дочерей к родственникам мужа. По традициям их народа, те должны были принять осиротевших детей, к тому же Аза дала каждой из девочек по двадцать золотых червонцев. С таким-то приданым в горных селах женихи в очередь выстроятся за ее дочерьми.

Бордель она переписала на Неонилу, вытряхнув из рыжей великанши все припрятанные ею за долгие годы деньги. Покидая столицу, Аза не чувствовала ничего. Здесь она уже взяла от жизни все, что только смогла, пора теперь побороться за главный приз – золото Саломеи.

Дом-крепость на краю скалы, нависшей над большим горным селом, встретил Азу неприветливо. Охрана долго не хотела ее пускать, наконец, за ней вышла старая служанка и позвала за собой.

«Господи, помоги мне победить проклятую ведьму, – молилась Аза, идя по темному дому своего врага, – все права на наследство его деда принадлежат теперь моему Джи. Я должна отобрать золото у Саломеи ради моего сына. Пора ей ответить за прошлое»

Служанка провела Азу в огромную, почти пустую комнату, где в гранитном очаге пылал огонь, а рядом с ним, протянув к теплу ноги в разношенных башмаках и толстых шерстяных чулках, сидела старуха. Она явно бедствовала: ее домотканая одежда казалась грубой и сильно поношенной, а платок на голове когда-то был куском простыни.

«Сколько служанок прислуживает в таком большом доме, две? – подумала Аза. Она уже собралась потребовать, чтобы позвали княгиню, когда услышала знакомый голос:

– С чего это ты решила, что можешь приехать в мой дом? – поднимаясь с кресла, спросила старуха, и Аза с изумлением осознала, что перед ней стоит хозяйка дома. – Поворачивай обратно. Если бы я знала, что это ты, я бы не разрешила пустить тебя.

Аза уловила в ее интонациях знакомое презрение, Саломея всегда разговаривала с ней пренебрежительно, но теперь время старухи кончилось, и Аза с наслаждением сообщила:

– Если бы ты меня не впустила, то никогда бы не увидела своего внука. Других-то у тебя уже точно не будет, ведь твой любимец Вано арестован и теперь пойдет на каторгу, если не на виселицу.

Княгиня молчала, и Аза, поняв, что поразила своего врага в самое сердце, добавила яду:

– Я вообще не хотела тебе ничего говорить, ведь твой сын убил моего мужа, но бог велел нам прощать, и я решила не держать зла на вашу семью. Поэтому и показываю тебе моего Георга, в первый и, может, последний раз. Ты мне не нужна, я сама – богачка, мой Джи ни в чем не будет нуждаться. Так что посмотри на внука, и я уеду, а ты оставайся здесь одна, теперь уже навсегда.

– Не спеши, раз уже вошла в дом, – обрела дар речи Саломея. – Что это за история про моего сына и твоего мужа? Люди из твоего села рассказывали, что ты вышла замуж за погонщика. Зачем моему сыну понадобилось убивать такое ничтожество?

– Может, мой Алан и был погонщиком, как ты выражаешься, но он родился с гордым нравом. Муж долго находился в отъезде, а когда вернулся, я была уже так давно беременна от Вано, что скрыть это оказалось невозможно. Алан пошел объясняться к твоему сыну, а тот его убил.

– А чего ты ждала от отродья абрека? – осведомилась княгиня. – Что же ты не предупредила своего мужа, с кем он имеет дело? Грязная кровь всегда опасна. Я больше в эту ловушку не попадусь. Так что оставь ребенка себе, мне он не нужен.

Саломея улыбалась, глядя на Азу, а той показалось, что земля ушла у нее из-под ее ног. Ее план, на который она поставила все, лопнул. Бывшая графиня Печерская ни в ком не нуждалась. Что же теперь делать? Еще чуть-чуть – и старуха выгонит непрошеную гостью. Джи завозился на руках у матери, сморщил нос и заплакал. Аза как будто очнулась, она умоляюще глянула в презрительно прищуренные глаза Саломеи и попросила:

– Можно мне остаться на ночь? Ребенка нужно покормить, мы уедем завтра.

Хозяйка долго раздумывала, прежде чем неохотно разрешила:

– Оставайся, но чтобы утром я тебя здесь больше не видела. Иди в ту дверь, откуда пришла, прямо по коридору увидишь пустую комнату, можешь там покормить ребенка. Ужин – через два часа. Приходи сюда, я на слуг денег не выбрасываю, сама готовлю овощи с огорода и вино пью домашнее, если тебе этого достаточно, можешь поесть вместе со мной.

– Да, спасибо, – отозвалась Аза и унесла совсем раскричавшегося сына из большого зала. Да где же она, эта благословенная комната?

К собственному удивлению, комнату она нашла быстро. Там стояли стол и кровать, застеленная домоткаными одеялами и овечьими шкурами. Аза обрадовалась, что они с Джи не замерзнут. Она присела на мягкую шкуру и расстегнула корсаж. Сын взял грудь и тут же успокоился. Но его мать, так и не могла справиться с отчаянием: ее сокровище, ее долгожданный мальчик не получит наследства своего деда.

– Это несправедливо, родной, – прошептала она сыну. – Твоя бабка убила твоего деда и присвоила его наследство. Убийца никогда не наследует тому, кого убил, и Саломея должна вернуть украденное. Твой отец – в тюрьме, его, скорее всего, казнят, теперь ты – единственный наследник всего, а раз так, твоя бабка должна поделиться.

Аза вздохнула, она слишком давно знала своего врага, чтобы на что-то надеяться. Никогда эта старая ведьма не отдала добровольно ни гроша, как же можно рассчитывать, что сейчас она поступит иначе? Нет, план нужно менять. Не для того Аза распродала имущество и проехала через всю страну, чтобы убраться восвояси не солоно хлебавши. Алан пересказывал жене сплетни, будто все свои богатства Саломея держит в подвале, а с ключами никогда не расстается. Значит, нужно проникнуть в ее кладовую и забрать столько золота, сколько можно унести.

Саломея сказала, что сама будет готовить ужин – выходит, прислуга уже покинула дом. Вот и пришло наконец-то время пустить в ход заветный пузыречек со смертельным ядом из волчих ягод. Десять лет берегла его Аза, и теперь час настал.

Она положила заснувшего сына на шкуру и накрыла его сверху другой. Теперь мальчик пригреется и не помешает матери привести ее план в исполнение. Аза прилегла рядом с сыном, вспоминая, как расположен стол в той комнате, где ей предстояло ужинать. В деле было два важных момента: как подлить Саломее яд и как открыть кладовую.

«У нее на поясе привязано кольцо с ключами, – вспомнила Аза, – а кладовая, по рассказам Алана, находится в подвале. С этим я справлюсь, остается только один неясный вопрос: как подмешать яд? Лучше всего в суп или питье. Супа здесь точно не дождешься, значит, остается питье, Саломея обещала вино. Это – то, что нужно, а все остальное я обдумаю, когда увижу стол».

Аза поднялась с постели, осторожно поправила шкуру, укрывающую ее драгоценного сына, и отправилась навстречу с Соломеей.

Саломея все так же сидела у очага, как будто и не вставала с места, но на большом столе в центре комнаты появилась домотканая скатерть. На ней стояли глиняный кувшин с вином, две одинаковые грубые кружки и две тарелки, уже наполненные едой. Похоже, что хозяйка приготовила тушеные овощи, Аза почувствовала острый запах чеснока. Так готовили еду только в этих горах: ее обильно заправляли чесноком, местным и в голову бы не пришло обращать внимание на запах изо рта. Это оказалось на руку Азе, ведь она никогда не открывала заветный флакон и не знала, имеет ли яд запах, а чеснок всегда перебьет любой аромат.

Она подошла к сидящей у огня Саломее и предложила:

– Может, нужно помочь? Давай я нарежу хлеб и налью вина.

– Да уж, потрудись за стол и кров, – уколола Саломея, не поднимаясь с места.

Аза замерла – это был великолепный шанс. Только как теперь угадать, куда сядет хозяйка? Оба места казались одинаковыми – стулья стояли с коротких боков массивного стола. Какой из них выберет княгиня? Аза уставилась на тарелки: они были полны одинаковой едой, даже количество овощей было равным, и вдруг она заметила на одной из тарелок отколотый краешек.

«Скряга, – обрадовалась она, – никогда ведь не выбросит, так и будет есть на битом. Или она хочет дать мне понять, что я недостойна даже целой тарелки? Ну, и пусть, зато она сдохнет, а я всю оставшуюся жизнь стану есть на серебре».

Аза повернулась спиной к хозяйке дома и разлила вино, потом молниеносно выхватила из-за корсажа маленький флакончик и вылила его содержимое в кружку, стоящую около целой тарелки. Дело было сделано, и она принялась резать хлеб.

– Отрежь по куску – и хватит, – прикрикнула за ее спиной Саломея.

Она прошла к столу и заняла именно то место, что и предполагала отравительница.

«Хорошо», – с облегчением подумала Аза и, изображая заинтересованность, указала на овощи и спросила: – Что здесь?

– Морковь с чесноком и сметаной, – ворчливо ответила Саломея, – у меня разносолов не подают.

Она захватила широкой вилкой с выщербленной ручкой порцию моркови и принялась есть, Аза последовала ее примеру. Она была так напряжена, что не чувствовала вкуса еды, зато Саломея все ела и никак не бралась за кружку. Ужин проходил в молчании. Хозяйка не прикоснулась к питью, пока не съела все, что лежало на тарелке. Аза тоже доела последние куски пресной моркови. Если бы не чеснок и сметана – есть это блюдо было бы невозможно. Наконец Саломея протянула руку к кружке с вином и с удовольствием отпила большой глоток. Аза последовала ее примеру и, выпив все, потянулась к кувшину.

– Можно мне еще? – спросила она.

– Всего поровну, – отказала Саломея и выпила свою кружку до дна, – хватит с тебя. Расскажи мне лучше про своего сына.

– Что это Джи вдруг тебя заинтересовал? – удивилась Аза.

– Да вот, решила его у тебя отобрать, – буднично отозвалась Саломея, – хоть кровь в нем и грязная, но ведь и моя в нем тоже есть. Если вовремя отнять мальчишку у такой дряни, как ты, глядишь, может, хоть что-нибудь стоящее из него получится.

– Да ты что, спятила? – подскочила Аза. – Я никогда не отдам своего сына!

Она с ненавистью уставилась на Саломею, с нетерпением ожидая, когда же подействует яд, но та была такой же, как обычно. Неужели за десять лет отрава потеряла свою силу?

«Если яд не подействует – возьму нож и зарежу гадину», – решила Аза.

Она уже потянулась к ножу, но Саломея вдруг схватилась за горло и дико закричала. Она попыталась подняться и тут же рухнула на пол. Старуха корчилась, хватаясь руками за шею, она попыталась заговорить, но лишь шипение вырывалось из ее уст.

– Ну что – деньги поперек глотки встали? – мстительно спросила Аза, срывая ключи с пояса своей жертвы. – Пока ты не умерла, слушай правду. Это я заколола своего мужа, а всю вину свалила на твоего сына, потому что ненавидела их обоих, а больше всех я ненавидела тебя. А теперь я тебя отравила, сейчас ты сдохнешь, а я заберу то, что должна была получить еще десять лет назад. Сколько смогу унести – столько и возьму. Тебе шаль больше не пригодится, давай ее мне, в двух руках нести легче.

Аза наклонилась к умирающей и сдернула с ее плеч шаль.

– Ци… – прошептала Саломея, потом по ее телу прошла судорога, и она затихла.

Аза плюнула на труп своего врага, взяла со стола шандал со свечами и побежала искать кладовую. Скоро она нашла спуск в подвал, а там и маленькую, обитую железными полосами дверцу. Она немного повозилась с ключами, но быстро подобрала их и открыла дверь. Внутри все было заставлено сундуками.

Аза открыла ближайший, тот оказался заполнен золотом. Она скинула с плеч свою шаль, расстелила ее на полу и рядом положила шаль Саломеи. Аза пригоршнями выгребала монеты из сундука.

«Все будет моим», – размечталась она и шагнула к соседнему сундуку. Но нога ее стала как будто ватной и подвернулась. Аза больно ударилась о каменный пол и тут же попыталась встать, но теперь она не чувствовала обе ноги. Что же это такое? Аза поползла к шали с золотом. Надо забрать хотя бы это. Если не идут ноги, она выползет отсюда на руках – ведь наверху спит ее драгоценный сын! Аза подтянула вперед тело и, кое-как связав шаль в узел, снова поползла к выходу из кладовой. Путь показался ей бесконечным, наконец-то она перевалилась через порог и увидела то, о чем совсем забыла.

Ступеньки! Их было не меньше десятка, и все – высокие, с острыми краями. Ей не выползти с золотом! Аза согнула руки, чтобы на локтях подтянуться вперед – и тут же поняла, что больше не чувствует правую руку.

– Да что же это? – в ужасе закричала она в черноту коридора, и вдруг перед глазами встало смеющееся лицо Саломеи – не той старухи, в какую она превратилась сейчас, а прежней красавицы в собольей шубке.

– Ах ты, воровка, – с презрением сказала Саломея, – никогда тебе не победить меня!

Красавица в соболях исчезла, а Аза поняла, что уже не может повернуть голову. Она была полностью парализована. Аза лежала около узла с золотом в полном сознании и понимала, что скоро умрет, а ее долгожданный сын станет скитаться по миру нищим сиротой. Она уже догадалась, чем накормила ее Саломея вместо моркови и что старуха пыталась сказать перед смертью. Цикута! Как можно было забыть об излюбленном яде гор? Теперь все стало ясно: тарелка с отбитым краем понадобилась Саломее, чтобы не перепутать блюда. Аза добилась своего, но заплатила за это жизнью. Она ощутила, как яд достиг ее сердца – и оно замерло… Мощный черный смерч затянул Азу в бесконечный коридор, и она, кувыркаясь, полетела в страшную глубину. Может быть, в ад?

Глава 31

Пусть все печали катятся в ад! В Одессе нынче праздновали успех операции. В доме на Софиевской улице Данила, наряженный в новенькую морскую форму, доедал десятое пирожное, а князь Ордынцев и Афанасий Паньков торжественно распивали бутылку «Вдовы Клико» и в очередной раз перечитывали распоряжение, переданное агентом Сефиридисом турецкому шпиону «Босфору» в Санкт-Петербурге:

«Вами довольны. Необходимы планы оборонительных сооружений портов на всех морях. В случае успешного выполнения этого задания – вознаграждение удваивается».

– Да, турки денег не жалеют, – разгоняя пузырьки в своем бокале чайной ложкой, заметил Афоня. – Так что мы их теперь точно разорим фальшивыми бумагами. А все-таки главное, что мы с вами «Босфора» правильно вычислили. Помните, как мы сомневались, Булгари подозревали?

– Да уж, сомнений хватало. Кстати, вы знаете, что Воронцов уволил своего начальника канцелярии без объяснения причин?

Князь разлил остатки шампанского по бокалам и предложил:

– Давайте выпьем за успешное продолжение начатой игры, пусть нашей команде и в ней повезет.

– Да, за это уж точно нужно выпить, – чокнувшись с Ордынцевым, подтвердил Афоня. – Только мне чудно, как нас будут переводить в министерство иностранных дел с повышением в звании, если там работают штатские.

– Курский объяснил мне, что офицеров в его ведомстве хватает, в каждом посольстве имеется военный советник или что-то в этом роде, так что мы с вами не останемся в одиночестве. Правда, из этой операции я выхожу, буду заниматься другим делом.

– Значит, мне теперь одному быть «Босфором»? – расстроился Афоня.

– Князь Сергей – очень толковый человек, я уверен, что никто не сможет так спланировать дальнейшую игру с турками, как он. Я тоже буду работать под его началом, но на другом направлении.

– Получается, что долго не увидимся? – вздохнул Паньков.

– Может, в следующем году, а там, как наше новое начальство решит, – признался Дмитрий и предложил: – Возьмите ключ от этого дома, здесь теперь останутся только сторож и одна служанка, я предупрежу их, что вы будете иногда приезжать.

– Заманчиво – но опасно, – отказался Афоня, – вдруг кто-нибудь из окружения Сефиридиса заметит меня здесь. Не станем рисковать.

Он поднялся и, попадая в прежние сгибы бумаги, заново сложил конверт, а потом, подогрев на свечке печати, вернул их на прежние места.

– Ну, вот и готово, – констатировал он и вздохнул. – Давайте прощаться. Пора мне.

– Удачи, друг, – пожелал Ордынцев, пожимая руку Афони.

– А вам благополучия и счастья с молодой женой, – отозвался Паньков, тряхнул руку князя и вышел в сопровождении Данилы, собравшегося проводить старшего товарища до почтовой станции.

Дмитрий проводил их взглядом и принялся собирать вещи. «Святой Николай» ждал только их с Данилой. В Севастополе Дмитрий собирался попрощаться с адмиралом Грейгом, но не это было главным: на верфи мастера заканчивали для него переделку купленной в Одессе бригантины. Этот корабль на долгие месяцы, а может, и на годы, должен был стать его домом. Новое задание оказалось простым: под видом богатого путешественника он должен был посещать разные города и страны, а интересные и важные для собственной державы сведения переправлять Курскому. Дмитрия все это очень интриговало: здесь сошлись вместе морская стихия и интересная, во многом авантюрная служба. Как офицер он получил от судьбы подарок. А как муж?

«Благополучия и счастья с молодой женой», – вспомнил он пожелание Афони.

Что бы он ни отдал теперь за это! Если бы Надин согласилась поехать с ним, пусть даже она просто согласилась бы ждать его дома – Дмитрий стал бы самым счастливым человеком на свете…

Но от жены вестей не было. После короткой записки, в которой она советовала мужу пригласить к себе Нарышкину, Дмитрий больше ничего от нее не получал. Он не знал, что можно изменить в их незаладившейся семейной жизни. Это был порочный круг: жена не прощала его, но и выслушать тоже не желала.

«Все равно – до отплытия нужно с ней встретиться, – в очередной раз подумал он. – Выгонит – значит, уеду и больше беспокоить не стану, ну, а любить буду по-прежнему».

Дмитрий раньше не мог понять, как люди живут, годами нося в сердце неразделенную любовь. Теперь ему предстояло узнать это на собственном опыте. Он уже привык к новому взгляду на жизнь и не променял бы своего, пусть и неразделенного, чувства на прежнюю беззаботную жизнь свободного гуляки.

«Пора, время не ждет», – напомнил он себе и защелкнул замок саквояжа.

– Ты уезжаешь? – раздался за спиной капризный голос.

Пораженный Дмитрий поднял голову и увидел в дверях Ольгу Нарышкину.

– Что ты здесь делаешь? – рассердился он. – Я же велел никого в дом не пускать.

– Меня это не касается. Я не кто-нибудь, я – твоя женщина!

– Ты – жена князя Нарышкина, любовница генерал-губернатора Воронцова и собственного зятя, – огрызнулся Дмитрий.

– В Москве тебя это не смущало, почему же что-то должно мешать нам в Одессе? Никогда не думала, что в князе Ордынцеве живут такие дремучие воззрения, я была о тебе лучшего мнения.

Дмитрий разозлился, и не счел нужным это скрывать:

– Какой есть! А теперь – будь добра покинуть мой дом. Я не считаю тебя своей женщиной, и никогда не считал, к тому же, теперь я люблю другую.

– Эту дурочку? Ты смешон! – взорвалась Нарышкина, лицо ее исказила гримаса злобы.

– Надин – умная, красивая и порядочная девушка, а самое главное, она – моя жена. Разговор закончен. Уходи, и никогда больше не приближайся к моему порогу.

Дмитрий подошел к незваной гостье, взял ее за локоть и повел к выходу. Нарышкина молча семенила рядом, он распахнул дверь и выставил ее на крыльцо.

– Послушай, мы оба погорячились, – пытаясь спасти положение, начала Ольга. – Разве можно зачеркнуть многолетние отношения из-за нескольких слов?..

– Оставь меня в покое, – отрезал Ордынцев, – просто отвяжись!

Через час «Святой Николай» покинул порт Одессы, и Дмитрий в последний раз поглядел на удаляющиеся причалы этого пестрого и веселого города. Сожалений не было, не было даже легкой грусти, он просто подвел черту под прежней жизнью и посмотрел вперед. Корабль шел в открытом море один-одинешенек, даже птицы остались далеко позади, а впереди разливалась бескрайняя синева. Это и была его новая жизнь: море и одиночество. Пусть так, и будь, что будет.

– Я еду к мужу – и будь, что будет, – шептала Надин. Она повторяла эти слова множество раз на дню, как заклинание, и если в начале пути они ее успокаивали, то теперь, когда за окном экипажа мелькали пыльные улочки Одессы, уже не помогали. Страх разбежался дрожью по телу, заныло сердце, а руки увлажнились.

«Стыдоба, – рассердилась на себя Надин, – приняла решение – выполняй. Поговори с мужем и пойми, как жить дальше».

Справиться с обидой и отчаянием оказалось – ой, как не просто. После того, как Ордынцев покинул Москву, даже не поговорив с ней, Надин слегла. Целые дни проводила она в постели, не в силах подняться. Ужас от пережитой катастрофы стал таким острым, что рвал сердце жгучей болью, она боялась даже пошевелиться. Надин лежала, свернувшись клубочком, и лишь сон приносил ей облегчение. Но как только он уходил – вся непоправимость случившегося вновь наваливалась неподъемной глыбой на ее плечи, и боль снова возвращалась. Ее предали, растоптали и унизили. Что могло быть хуже?

Она никого не хотела видеть, но княгиня Волконская не стала спрашивать разрешения. Зинаида Александровна пришла в ее спальню, посмотрела в бледное лицо Надин, оценила запавшие щеки, лихорадочный блеск синих глаз – и поставила свой диагноз:

– И давно ты поняла, что влюблена в собственного мужа?

– Как вы догадались?..

– Все признаки налицо: отчаяние, худоба и нежелание выходить из дома. Не ты первая заболела этой болезнью, а что касается виновника твоего состояния, то кроме Ордынцева никого рядом с тобой в последнее время не было. Ну, так как, ответишь на мой вопрос?

Пришлось Надин признаваться:

– Вы правы. Только он любит другую, а не меня…

– Да что ты? – поразилась Волконская. – Я видела, как он смотрел на тебя, еще порадовалась, что тебе достался любящий муж. Ты ничего не путаешь?

– Хорошо бы – да я все видела собственными глазами, а чего не видела, так мне с радостью описала моя соперница.

– Давай, рассказывай, – потребовала княгиня Зизи и села на стул рядом с кроватью, – что-то тут не то, будем разбираться вместе.

Но Надин не смогла заговорить сцене в гостиной, это оказалось так унизительно. Она затравленно смотрела на Зинаиду Александровну, не решаясь коснуться самого больного, тогда княгиня заговорила сама:

– Ты еще слишком молода, чтобы это оценить, но на самом деле находишься в очень выгодной ситуации. Ты – законная жена человека, которого любишь! Как бы ни начались ваши отношения, все можно поправить, или хотя бы улучшить. Что бы ты чувствовала, если бы любила человека, а он был для тебя совершенно недоступен? Но даже в этом случае можно найти достойный выход из положения, ведь настоящая любовь никогда никуда не исчезает, просто кому-то везет, и он находит взаимность, а у других нет такого счастья, тогда они придумывают для себя спасительную мысль и живут, любя безответно.

– Какую спасительную мысль? – уцепилась за ее слова Надин.

– Каждый находит ее сам, вот я решила, что мой любимый уехал, и всю жизнь писала ему письма, а теперь мне и писать некому…

Темные глаза княгини заволокло слезами, и Надин вдруг все поняла.

– Вы любили императора Александра?

Волконская грустно улыбнулась и подтвердила:

– Да, но теперь все – в прошлом, а тебе жить сейчас. Так что же у вас случилось?

Надин видела нежное сочувствие в ее глазах. Этой женщине можно было рассказала все, и она это сделала…

Зинаида Александровна не перебивала ее, не задавала вопросов, но этого и не требовалось, теперь Надин сама рвалась наконец-то выплеснуть свои чувства. Она повторила слова своей злосчастной записки и замолчала. Княгиня не спешила с советами, она долго размышляла, прежде чем предложила:

– Знаешь, поезжай-ка ты к мужу. Войди в его дом и останься с ним вдвоем. Дальше дело за тобой: если ты будешь с ним нежна, то он быстро уложит тебя в постель – а потом соперниц у тебя уже не будет.

– Правда? – с надеждой переспросила Надин и, получив подтверждение, уточнила: – Вы думаете, я могу приехать к нему, не спрашивая разрешения?

– Конечно, можешь! Более того, ты просто обязана быть с ним рядом. Ты же обещала это перед алтарем, помнишь?

– Помню, – подтвердила Надин и впервые за вечер улыбнулась.

Теперь она уже не знала удержу и сумела закончить все дела в Москве и сборы за пару дней. Она договорилась с кузиной матери Алиной, что та переедет к Чернышевым, и сама перевезла ее в дом. Убедившись, что Любочка и тетка устроены и обеспечены, Надин забрала с собой Стешу и отправилась в Одессу. Торопя время, она ехала без остановок, но теперь, подъезжая к одесскому дому своего мужа, вновь почувствовала неуверенность и страх. Никогда еще Надин не была так уязвима.

«Хватит с меня московских терзаний, – подумала она. – Объяснюсь с Дмитрием, и будь, что будет».

Это помогло – она перестала дрожать и застыла в спокойствии фаталиста. На самом деле все очень просто и окончательно станет ясным, когда встретятся мужчина и женщина.

«Я женщина, а не его матрос!» – терзалась Ольга Нарышкина.

Уже прошла половина дня, а она так и не смогла оправиться от обиды. Ольга не хотела никого видеть и сидела, запершись в своей спальне.

«Ах ты, скотина, чтоб ты сдох! – мысленно желала она бывшему любовнику. – Чтобы тебе утонуть в море, а этой курице – твоей жене – пойти на дно вместе с тобой! Я-то обойдусь без тебя, а вот ты без меня – посмотрим!..»

Стук колес под окном привлек ее внимание. Ольга выглянула и поразилась: женщина, которой она желала всяческого зла, вышла из дорожного экипажа у крыльца дома Ордынцева. Двери были заперты, слуг не было видно, и лицо Надин явно выражало удивление и разочарование.

«Она разминулась с Дмитрием часа на два, – обрадовалась Ольга, – вот и славно! Какой же отличный повод расквитаться с этим мужланом. Только нужно действовать быстро».

Она схватила ключ от черного хода дома Ордынцева, и, пулей пролетев через сад, отомкнула заветную дверь. Еще минута – и она оказалась в спальне хозяина. Ольга скинула на пол покрывало и пару подушек с постели, туда же швырнула свой пеньюар, чулки вместе с подвязками и мягкие туфельки без задников, а сама скользнула под одеяло. Мизансцена вышла отличной – оставалось дождаться зрителя.

– Сюда, ваша светлость, вот – спальня барина, – услышала она за стеной голос сторожа.

– Я займу комнату мужа, – ответила старику Надин и толкнула дверь.

Ольга прикрыла глаза и притворилась спящей. Она не решалась смотреть сквозь ресницы, боясь, что соперница обнаружит обман, поэтому полагалась на слух. Похоже, что слуга заглянул в комнату вслед за молодой княгиней, потому что тот виновато забубнил:

– Я ее не пускал, наверное, князь сам это сделал.

– Идите, я потом к вам выйду, – услышала Ольга дрожащий женский голос и обрадовалась: она смогла поразить Надин в самое сердце – это было слышно по голосу. Нарышкина решила, что уже может «проснуться» и, открыв глаза, стыдливо натянула на грудь простыню.

– Что здесь происходит? – изумленно спросила она. – Где Дмитрий? Неужели не захотел меня будить и уже уехал?

Ольга торжествовала: Ордынцева побледнела как полотно, она стояла, привалившись спиной к закрытой двери, и с ужасом смотрела на женщину, лежащую в постели ее мужа.

– Что вы так уставились? – хмыкнула Ольга, изображая недоумение, – я давным-давно вам сказала, что Дмитрий принадлежит только мне, и так будет всегда. Не хотите верить – дело ваше, мне все равно.

– Покиньте мой дом немедленно! – потребовала Надин, и соперница с досадой услышала, что из ее голоса исчезла дрожь.

– Это – дом князя Дмитрия, а не ваш, вернее, это – дом его матери, а несколько лет назад он был моим, так что нечего тут командовать! – заносчиво изрекла Нарышкина, подбирая с пола свой пеньюар и подвязки.

– Продала – значит, скатертью дорога, – уже с напором сказала Надин и добавила: – Я разрешила мужу приводить домой шлюх только в мое отсутствие. Теперь я приехала, так что проваливай, или позову городового, чтобы тебя вывели.

– Да как вы смеете?! Я устрою вам в Одессе такой прием, что вы сильно пожалеете о своих словах, вас не примут ни в одном приличном доме!

– Кого интересует эта деревня? Меня ждут при дворе – я не собираюсь жить в этой пыли. Собрала свое белье? Пошла вон! Кстати, нужно сказать мужу, чтобы много тебе не платил – ты уже не первой молодости: вон какая дряблая, а кругом полным-полно юных красоток.

Этого Нарышкина уже вынести не смогла, она шагнула к двери с желанием вцепиться сопернице в волосы, но замерла, испугавшись. Глаза Надин превратились в два куска синего льда, и Ольга сразу же поняла, что та, не задумываясь, пустит в ход кулаки. Нарышкина подобрала с пола свои чулки и, увидев, что соперница отступила в сторону, давая ей дорогу, выскользнула за дверь.

«Все равно – я вбила между ними клин! – утешала она себя, пробираясь через сад к собственному дому. – Эта дура поверила, что мы провели ночь вместе…»

Но почему-то ей больше совсем не хотелось встречаться со своим неверным любовником. Ольга даже не поняла, что против своей воли исполнила желание Ордынцева: она оставила его в покое – просто отвязалась!

Господи, пусть все оставят ее в покое! Как же Надин этого хотелось… Она стояла на палубе корабля. Прежнее отчаяние, сжигавшее все внутри, вновь обрушилось на нее. Кругом царили обман и предательство. Куда податься теперь? Возвращаться в Москву и прятаться в родительском доме?.. Надин представила участливые лица знакомых. Все сразу станут ее жалеть. Как же, звезда превратилась в неудачницу. Отпразднуем это событие!

Слава богу, что все это случилось в Одессе. Через полчаса после безобразной сцены в доме мужа, она оказалась в порту. Ей было все равно куда плыть, а первый уходящий корабль шел в Крым. Капитан сообщил, что везет доски для новой конторы в Ялте, где уже закладывают порт. Если даму такой маршрут устраивает, он ее с удовольствием довезет.

Они вышли в море, и Стеша, сразу же испытавшая приступ морской болезни, прилегла в каюте, но Надин не хотела уходить с палубы. Она повернулась спиной к Одессе и глядела в открытое море. Соленые брызги от поднявшихся волн осыпали ее лицо и волосы, она оперлась на борт и заглянула вниз. Вода смотрелась темной, с барашками белой пены на гребнях, морская бездна завораживала: перегнись через борт – и она примет, и не станет ни боли, ни отчаяния, ни унижения…

Надин показалась, что в темных волнах, как в зеркале, мелькнуло лицо ее соперницы. Княгиня Ольга злорадно смеялась: она радовалась тому подарку, который собиралась сделать ей законная жена ее любовника.

«Тогда она победит, а я сдамся, – поняла Надин, и ее передернуло. – До чего я докатилась, если мне в голову приходят такие мысли?! Мама оставила на меня Любочку, а я даже ни разу не вспомнила о сестре. Стыд! Не я первая – не я последняя, многим женщинам не везет с мужьями, но они находят для себя достойный выход из положения. Как там сказала Зизи? Любимый просто уехал – но он останется в моем сердце. Жизнь как-то наладится, я найду, чем заняться, надо только дождаться того дня, когда я смогу написать мужу письмо, а пока буду просто жить».

Надин подставила лицо холодным брызгам. Она вспомнила княгиню Волконскую, певшую в тот бесконечно далекий вечер в Москве, и с проснувшейся в душе надеждой повторила:

– Шуми, шуми, послушное ветрило,

Волнуйся подо мной, угрюмый океан…

Окна в спальне выходили на огромную плоскую гору. По утрам над макушкой горы сгущался туман, а может, это были низкие облака, и тогда гора печалилась, закрываясь от солнца, встающего над морем, а вместе с ней грустила и Надин. Тупая боль, поселившаяся в ее сердце, не проходила, наверное, просто не находила выхода. Надин казалось, что судьба загнала ее в каменный лабиринт, по которому, сколько ни броди, к свету все равно не выйдешь.

Она понимала, что бога гневить нельзя: провидение заботилось о ее жизни и здоровье, чем еще можно объяснить то, что она вспомнила лишь однажды услышанное название имения мужа в Крыму. Слово «Кореиз» всплыло в памяти именно в тот момент, когда она, стоя на берегу пустой бухты, где еще не было даже и намека на новый порт, мучительно решала, что делать дальше. Мрачный возница, сгрузивший с подводы большую кучу валунов, с подозрением посмотрел на Надин, когда та попросила довезти их со Стешей до города.

– До какого? – спросил он.

– А какой тут есть?

– Никакого, – кратко ответил возница, но, как видно, сжалившись над двумя одинокими женщинами, предложил: – Могу отвезти вас в имения – Мисхор или Кореиз, а там уж сами выбирайтесь.

– В Кореиз, нам туда и нужно, – обрадовалась Надин, ведь это было имение ее мужа, а значит, она могла рассчитывать на помощь.

Возница кивнул и усадил женщин на подводу. Так и въехала княгиня Ордынцева в великолепное имение своего мужа – на грязной телеге, засыпанной песком и осколками камней. Управляющий поместьем оказался человеком деликатным и не стал уточнять, почему ее светлость путешествует налегке и таким необычным видом транспорта.

К удивлению управляющего, Надин отказалась спать в спальне мужа и выбрала для себя небольшую комнату с видом на гору, и она не пожалела об этом. За две недели, проведенные в Кореизе, Надин стала относиться к горе, как к живому существу, разделявшему ее печаль. Может, это выглядело глупо, но только гора и море помогали Надин, успокаивали ее мятущуюся душу: гора с ней плакала, а море смывало усталость и печали. Утром и вечером сбегала она по дорожкам парка к морю, где на берегу был выстроен домик в мавританском стиле, а из него попадала на маленький пирс. По деревянной лесенке из трех ступеней она спускалась в прохладные волны, и море подхватывало ее.

Отсчитывал последние дни октябрь, но вода все еще оставалась теплой. Надин подолгу плавала на глубине и возвращалась к купальне, когда руки уже начинало ломить от усталости. Зато она чувствовала, как прежняя жизнь отваливается подсохшей коркой в прошлое, а из-под нее уже проступает новая, или просто повзрослевшая Надин. Рецепт княгини Волконской помог. Надин уже смирилась с тем, что ее муж уехал, и они будут разлучены, но никто не мешал ей любить свои воспоминания.

Закат разбросало по волнам множество крохотных алых солнц, Надин плавала уже час, пора было выбираться из воды. Она подплыла к пирсу, поднялась по лесенке и села на нагретые за день доски. Надин глянула на море и залюбовалась: из-за мыса появился корабль. Подсвеченные солнцем паруса, отливали золотом, он казался волшебным видением, миражом. Корабль приближался. Надин уже могла различить матросов, бегущих по вантам, и фигуру офицера на мостике, она даже смогла прочитать название судна, выведенное золочеными буквами на его боку: «Диана-охотница».

«Интересно, – задумалась она, – в первый раз за две недели вижу, чтобы сюда подходил корабль».

Она опустила глаза на свою мокрую рубашку, та облепила тело, как вторая кожа, наверное, ей следовало уйти в купальню и наблюдать за парусником из ее окна, но Надин не хотелось уходить. Решив, что с палубы ее вряд ли заметят, она села на верхнюю ступеньку лестницы, опустив ноги в воду, и замерла, глядя на чудо-корабль. Похоже, что тот становился на якорь: черная цепь соскользнула по борту, а потом матросы спустили на воду шлюпку. Один за другим скатились в нее гребцы и взяли весла, а последним спустился высокий офицер.

Надин не верила своим глазам: шлюпка летела по волнам прямо к ней, но за спинами гребцов она не могла рассмотреть офицера, сидевшего на корме. Надо немедленно уйти – ведь она раздета, но Надин не могла даже пошевелиться. Она не понимала, где находится – наяву или во сне, но точно знала, что хочет, чтобы ничего не менялось. Гребцы вдруг опустили весла. Высокий блондин поднялся на корме шлюпки. На нем больше не было офицерского мундира, Надин видела лишь белую рубашку. Он наклонился и прыгнул за борт.

Через мгновение светловолосая голова вынырнула уже далеко от шлюпки. Матросы развернулись и начали грести в обратном направлении, а пораженная Надин пристально всматривалась в приближающегося пловца. Он резко вскидывал руки, рассекая волны, а голову поворачивал вслед за рукой, и Надин все никак не могла разглядеть его лицо, но сердце ее задрожало, подсказав ответ… Еще несколько минут – и сильные руки ухватились за перила лесенки, а мокрые губы поцеловали колени Надин.

– Прости меня за все – и вернись, пожалуйста, – попросил ее муж.

Он подтянулся на руках и застыл, не решаясь прикоснуться к ней. Дмитрий все еще не мог поверить, что не во сне, а наяву, замерев на краешке пирса, сидит в мокрой рубашке его потерянная любовь. Это было совершенно невозможно – но это случилось, и сейчас решалась его судьба… Губы жены шевельнулись, и он замер, боясь и надеясь.

– Я люблю тебя, и хочу быть твоей женой, – прошептала Надин, и ему показалось, что мир вокруг засиял.

– Я тоже тебя люблю, – признался он и позвал: – Пожалуйста, иди ко мне.

Надин оперлась на его плечи и соскользнула в воду. Какое же это было счастье! Руки Дмитрия скользили по ее телу, зажигая в нем огонь, а его губы покрывали поцелуями ее лицо. Муж прижал Надин к себе и вместе с ней поднялся по лесенке на пирс.

– Диван в купальне еще стоит? – хрипло спросил он.

– Да…

– Тогда я предлагаю вернуться к тому, на чем мы остановились в Москве…

Надин только кивнула, не нужно было ни о чем говорить. Она прижалась к мужу, и они вместе пошли по теплым доскам к купальне. Казалось сказкой, что они станут любить друг друга в домике на берегу моря, но ведь и их встреча была волшебной, а их любовь вообще – чудом. У порога Дмитрий спустил с ее плеч мокрую рубашку и разделся сам. Надин не могла оторвать взгляд от сильного загорелого тела мужа и с радостью увидела ответный восторг в его глазах.

– Ты – самое красивое существо на свете, – убежденно сообщил он и подхватил Надин на руки.

В несколько шагов он донес жену до низкой широкой лежанки и уложил на подушки. Еще влажная кожа Надин в полутьме купальни казалась молочной. Жена была так хороша, что захватывало дух, и Дмитрию казалось невозможным счастьем только касаться ее. Надин потянулась к нему, и он лег сверху, накрыв ее тело своим. Ордынцев целовал свою красавицу – и не мог оторваться от ее губ, один бесконечный поцелуй сменял другой, соединяя их навсегда. Его пальцы гладили высокую шею и ямочки ключиц, он сжал ладонями маленькую круглую грудь и поймал губами тихий стон: любимая наслаждалась его лаской.

Дмитрий мягко раздвинул колени жены и погладил нежную кожу ее бедер, Надин выгнулась ему навстречу, а он нагнулся к ее лону и провел языком по нежным складкам. Жена застонала и содрогнулась, сладкие волны катились по ее телу, и Дмитрий поймал их уже внутри – в горячей тесноте ее тела. С каждым движением его страсть становилась все острее, а сладкая дрожь лона Надин торопила его, стон, похожий на рычание, вырвался из его груди. Через мгновение он опомнился. Перекатившись на бок, он прижал к себе теплое тело жены, поцеловал ее припухший рот и пообещал:

– Я больше не расстанусь с тобой, и каждая ночь будет нашей.

– А я уже решила, что останусь жить здесь – буду ждать, когда ты вернешься из плавания.

– У меня есть другое предложение, – улыбнулся Ордынцев, – на моем корабле есть большая каюта с удобной постелью, ты уходишь со мной в плавание, и мы проводим дни и ночи вместе!

– Правда? – обрадовалась Надин. – Ты не шутишь?

– Я мечтал об этом с того самого дня, как купил этот корабль, хотел, чтобы мы вместе увидели настоящий Босфор, лиловеющий на закате, – признался Дмитрий, и тут же понял, что сболтнул лишнее. Но жена, к счастью, не заметила его оплошности, и он спросил: – Ну, так каким будет твой ответ, Ди?

Надин вгляделась в его лицо и засмеялась: муж действительно боялся, что она откажется. Наверное, стоило его немного помучить, ведь это по его вине им пришлось пройти через столько страданий. Немного помучить, совсем чуть-чуть! Она кокетливо склонила головку к плечу и улыбнулась:

– Я дам тебе ответ, если ты наконец-то объяснишь, почему зовешь меня Ди.

– А ты еще не догадалась? – засмеялся муж, – выгляни в окно и прочтешь это имя на борту моего корабля: «Диана-охотница».

Надин оторопела. Как он мог догадаться о ее планах? Ей ведь так и не удалось начать свою охоту. Но обсуждать этот вопрос было слишком опасно. Зачем портить то, что так хорошо закончилось? Или началось?.. Поэтому она задала вопрос, ставший для нее теперь главным:

– Так мы больше никогда не расстанемся?

– Я не хотел отпускать тебя уже тогда, когда вытащил из кареты на Тверской, – признался Ордынцев. – Скажи «да», пожалуйста, и мы вместе побываем на всех континентах.

– Да, – заявила Надин и, прижавшись щекой к его груди, с гордостью добавила: – Ведь не каждая девушка получает в подарок целый мир.

– Не каждая, – согласился с ней муж. – Только ты!

Content

Татьяна Романова
В погоне за «Босфором»

Пролог

Глава 1

Глава 2

Глава 3

Глава 4

Глава 5

Глава 6

Глава 7

Глава 8

Глава 9

Глава 10

Глава 11

Глава 12

Глава 13

Глава 14

Глава 15

Глава 16

Глава 17

Глава 18

Глава 19

Глава 20

Глава 21

Глава 22

Глава 23

Глава 24

Глава 25

Глава 26

Глава 27

Глава 28

Глава 29

Глава 30

Глава 31