Хуан Бонилья

Нубийский принц

ОДИН

Я посвятил себя спасению человеческих жизней. Ни больше ни меньше. Звучит чересчур высокопарно, но я действительно их спасал, и размер моего вознаграждения прямо зависел от количества спасенных. В те времена моя жизнь напоминала партию в теннис: один игрок не покидал пределов своего дома, гостиной с огромным телевизором, лаборатории, в которой он печатал фотографии, уютного бара, где можно было не спеша поглощать завтрак, чувствуя себя совершенно счастливым, маленькой книжной лавки на углу, овощного ларька, хозяйка которого, здоровенная тетка с радушной улыбкой, приберегала для него самый сладкий виноград и самые спелые персики, интернет-кафе, где он часами просиживал в Сети. Другой разъезжал по отведенной ему половине континента. От Кадиса до Сицилии. Как правило, я сам решал, куда направиться, хотя порой приходилось подчиняться обстоятельствам: какая-нибудь ржавая посудина, до отказа набитая албанцами, садилась на мель неподалеку от Бриндизи, и мне приходилось сломя голову мчаться в Рим, брать напрокат машину и нестись на место встречи со вторым игроком.

Так в чем же заключалась твоя работа? — спросите вы. Кого и как ты спасал? Что ж, попробую объяснить: пожарных и спасателей интересует исключительно наше физическое существование. Пожарный вытаскивает человека из огня, спускает по раздвижной лестнице, препоручает заботам медиков и перестает интересоваться их судьбой. Спасатель, сделав искусственное дыхание девушке, едва не погибшей в волнах, обычно не предлагает ей руку и сердце. Я же искал в грязи драгоценные камни, очищал их и полировал, придавая им истинный блеск. Мой путь лежал туда, где красота погибала в нищете. Я дарил ей жизнь, которой она была достойна. Вот в чем заключался для меня смысл спасения.

Вот я в Тарифе, на пляже, солнце несмело опускается за линию горизонта, за моей спиной причудливо переплетаются окаменевшие древесные стволы. К берегу только что пристали несколько дюжин африканцев на своих утлых суденышках. Мокрые и жалкие, они сгрудились у самой кромки воды и пугливо озираются. Береговая охрана тут как тут. Одни бедолаги вот-вот потеряют сознание, другие молят о глотке воды, и у всех зуб на зуб не попадает. Но жандармам плевать, им главное зарегистрировать вновь прибывших. Негры хватаются за непромокаемые пояса, в которые зашиты их скудные сбережения. Но вот на пляже появляются телекамеры, и у жандармов, словно по волшебству, находятся и полотенца и бутылки с водой. Так всегда и бывает: сначала вызывают телевидение, а уж потом “скорую”. Я в списке между телевизионщиками и врачами, разумеется, если действие происходит в зоне моей ответственности. Не стану скрывать: дружбу с правоохранительными органами приходится поддерживать при помощи новеньких хрустящих купюр. Очередной представитель власти звонит мне ни свет ни заря и шепчет, прикрыв ладонью трубку: “Там-то через полчаса”. И через полчаса я там. Знакомый лейтенант тихонько предупреждает: “У тебя пятнадцать минут”. Бегло осмотрев новоприбывших, я выбираю подходящий экземпляр, и офицер кивает: “О’кей, через пару часов приходи в комендатуру”. В условленное время в комендатуре меня поджидает девчонка в красной рубашке и штанах, которые когда-то были белыми, с затравленным взглядом: “Пожалуйста, только не делайте мне ничего!” Потерпевших кораблекрушение ждет медосмотр и чашка кофе, а если какой-нибудь сотрудник миграционной службы накануне смотрел душещипательное кино, то еще и булочка в придачу. Мое дело — забрать трофей и исчезнуть вместе с ним как можно скорее. С девчонкой я стараюсь держаться подчеркнуто любезно, ведь мне надо завоевать ее доверие. Первым делом я вручаю ей заранее купленные кроссовки и тенниску. Вскоре она начинает задавать вопросы. Куда мы едем? Что будет с моими (почти у каждого на берегу остаются родители или братья)? Приходится открывать карты и терпеливо объяснять, что ей выпал редкий шанс на спасение, а остальных сегодня же отправят восвояси, и то если у жандармов не будет дел поважнее. Если мой трофей не говорит по-английски, а так обычно и бывает, я не скуплюсь на переводчика, чтобы как следует разъяснить все тонкости нашего дела. Моя главная задача — сделать так, чтобы мне доверились. Иногда я снабжаю новеньких телефонами наших моделей: если среди них находятся земляки, дело сразу идет на лад. Как правило, над каждым трофеем приходится серьезно поработать, дабы выставить его красоту в самом выгодном свете. Но через пару дней их можно показывать начальству. Обычно я заранее знаю, одобрят ли мой трофей. И никогда не спорю. Едва ли моя начальница застынет с раскрытым ртом при виде Надим — про себя я называю спасенных придуманными именами, иногда они говорят мне, как их зовут, но фамилии почти всегда скрывают, — она вообще редко удивляется или умело скрывает удивление, но у новенькой все же есть немало шансов сделаться моделью. После краткого собеседования трофеям устраивают фотосессию, чтобы поместить их снимки в клубный каталог. Но все это происходит уже без меня: я только спасаю жизни. За своих протеже я спокоен, ведь каждая ночь с ними стоит огромных денег, а им причитается двадцать процентов от каждой выплаты. Обычно модель работает три-четыре дня в неделю. Фиксированных цен не существует. Скажу лишь, что абсолютное большинство наших моделей мне не по карману. А скидок для охотников в Клубе не предусмотрено.

Вам, должно быть, интересно, как я сделался охотником. Что ж, у каждой истории есть начало. Порой причина, по которой мы приступаем к рассказу, бывает важнее самого повествования. Как получается, что мы ни с того ни с сего решаем поведать кому-то о своей судьбе? Ответов существует ровно столько же, сколько самих историй, а моя начинается незадолго до того, как я решил вступить в клуб “Олимп”. Как вам такой зачин: в один прекрасный день я отправился в Боливию, чтобы показывать цирковые представления обездоленным детишкам из городских трущоб. Мне было двадцать три года, а в этом возрасте каждый из нас думает, что может спасти мир. Я как раз закончил учебу — в школе драматического искусства — и полагал, что мой выдающийся талант вкупе с приобретенными навыками непременно должны послужить какому-нибудь благому делу. На самом деле моя история началась еще раньше, но не бойтесь, я не собираюсь пускаться в пространные рассказы о собственном детстве и погружаться на темное дно колодца памяти, чтобы поднять на поверхность волшебное зеркальце, в котором отразится все, что случилось потом. Читая чью-нибудь биографию, я обычно пропускаю главы, посвященные детским годам героя: какой мне интерес знать, как именно звали малолетних хулиганов, с которыми он в дождливый день схлестнулся за школой. Рассказы о чужом детстве вызывают у меня неодолимую зевоту, поэтому я не люблю говорить и о своем собственном.

Помню, как-то вечером мы с родителями и братом смотрели телевизор. Шел фильм под названием “Магнолия”, мастерски снятый сборник простых и печальных житейских историй. По ходу дела один из персонажей, который в детстве был героем популярной телепрограммы, а, повзрослев, превратился в нелепого неудачника, втюрился в официанта и надел зубные скобки, чтобы добиться его расположения, внезапно разражается слезами, причитая: “Я хочу поделиться любовью”. Не знаю, какие проводки замкнулись в тот момент в моей голове, но я расплакался на глазах у пораженной матери, отупевшего от изумления брата и совершенно равнодушного отца, повторяя вслед за героем фильма, что хочу поделиться любовью. Мать совершенно растерялась и только укрыла меня пледом, лежавшим у нее на коленях. Брат скривился:

— Вечно ты с ним носишься!

Отец предложил:

— Давайте переключим. А лучше, вызовем “скорую”. Если повезет, она приедет еще сегодня.

Я встал на ноги, все еще кутаясь в мамин плед, вытер слезы его краями и проковылял в ванную, спросить у своего отражения, какого черта со мной приключилось. До меня донесся мамин голос:

— Мальчик совсем измаялся, надо показать его психологу. Нет, лучше обратиться к падре Адриану.

Моя мать обожала психологов и священников. Главной заботой всей ее жизни был поиск названия для того, что она упорно именовала “своей проблемой”. К этому сводился любой разговор с родными, друзьями, хозяином лавки на углу или случайным попутчиком в автобусе. Когда, повинуясь внезапной перемене настроения, мама бросала готовку и на долгие часы утыкалась в телевизор, мы с братом понимающе переглядывались: снова ее проблема. Мать надеялась, что овладевший ею бес отступит, стоит только назвать его по имени. В действительности она страдала от скуки и пошлости, отвращения к отцу и презрения к себе, усталости от бессмысленной жизни и желания покончить со всем раз и навсегда. Я не уставал восхищаться столь изысканным парадоксом: чтобы придать коктейлю вкус, нужно было загубить все его составляющие. Когда депрессия ненадолго отступала, мать бесстрашно бросалась в бой со своими демонами. Сначала она поступила в вечернюю школу, чтобы получить диплом бакалавра. Мама попала в группу бездельников, продолжавших учебу лишь потому, что им было лень забрать документы. В этой школе мать не проучилась и года: по ее словам, она успела получить кое-какую информацию о католических королях и основных причинах гражданской войны, приобрела определенный вкус к математическим формулам — теорема Руффини показалась ей “восхитительной”, а производные удостоились вдохновенной похвалы — и убедилась, что химические соединения, как и в годы ее юности, состоят из молекул. Но маме все равно чего-то не хватало. Выпив изрядное количество чашек кофе с теми из одноклассников, кто казался ей более-менее симпатичным, она так ни с кем и не подружилась. По всей видимости, ей не хватало физической нагрузки. Отчего физкультуру не включили в список обязательных дисциплин для вечерней школы? Чтобы ответить на этот вопрос, достаточно было представить маминых соучеников, облаченных в спортивные костюмы. В общем, в один прекрасный вечер мать бросила школу, выкинула учебники и записалась в спортзал. Мой брат полагал, что на самом деле ей не хватает любовника, но, если это правда, что любовь дарит женщине крылья, а скучные домочадцы и опостылевший быт старят ее раньше времени, мама явно сделала первый шаг к достижению идеала. Не знаю, появился ли у нее за эти месяцы любовник, хоть и надеюсь, что да, однако полученного на занятиях заряда бодрости было явно недостаточно, как недостаточно бывает повысить голос, чтобы добиться ответа на вопрос, а отец так и остался равнодушным к ее усилиям. Он воспринимал отчаянные попытки жены найти имя для “своей проблемы” с обидной снисходительностью. Гимнастика пошла маме на пользу, но очень скоро она решила, что снова пошла по ложному пути, что проблема коренится отнюдь не в теле, а в душе. Другими словами, она куда больше нуждалась в дружеском участии, чем в физических упражнениях. Впрочем, маминому любовнику очень быстро наскучили ее бесконечные жалобы, сомнения и страстные излияния. Период увлечения спортом сменился новой депрессией. Отчаявшись отыскать для своего демона испанское имя, мама обратилась за помощью к другим языкам и записалась на курсы. Тот факт, что беспроигрышному английскому она предпочла немецкий, брат считал намеком на национальность таинственного возлюбленного. У нас с ним вошло в привычку строить догадки и искать объяснение вещам, которые, по правде сказать, вовсе в нем не нуждались. Выбор матери оказался худшим из всех возможных: остановись она на английском, ей, вполне вероятно, удалось бы получить диплом, но на немецкий ее лингвистических способностей не хватило. В результате мама забросила курсы, не дождавшись конца триместра, и в ее жизни опять наступил период затяжного молчания, невыносимых семейных обедов, во время которых она с отсутствующим видом раскладывала по нашим тарелкам печеную картошку, и бессмысленных покупок — популярного, но неэффективного средства против депрессии. Мой брат, человек весьма прямолинейный и оттого долго прозябавший на бензоколонке, несмотря на диплом журналиста (впрочем, в последнее время он заметно поумерил свой юношеский пыл и теперь трудится референтом, в поте лица составляя речи для председателя Совета по образованию и культуре), первым произнес заветное слово, старательно выговаривая каждый звук, чтобы придать происходящему особый драматизм: психоанализ. Конечно, мама думала об этом еще до того, как поступила в школу, записалась в спортзал, начала учить немецкий язык и стала активисткой Женской ассоциации (там она научилась делать тряпичные куклы, сто раз пересказала свою историю сестрам по несчастью и даже принимала участие в каких-то конференциях, заставляя брата всерьез опасаться, что в один прекрасный день она просто-напросто решит не возвращаться домой). Однако обратиться к врачу означало признать себя больной, которой могут помочь только лекарства, а к этому мать готова не была. Когда она все же согласилась пройти курс терапии, брат нашел этому исчерпывающее объяснение: она просто-напросто влюбилась в своего психоаналитика. Первое время сеансы помогали, и мать, проведя час на чудодейственной кушетке в кабинете врача, заставлявшего ее все глубже погружаться в мир собственных терзаний в поисках сердца тьмы, скрывавшего имя демона, возвращалась домой в добром расположении духа. Но через два месяца подступила очередная депрессия. Мама снова с утра до вечера пялилась в телевизор, не откликаясь, когда ее звали, солила кофе, сыпала сахар в салат и покупала в супермаркете немыслимое количество мороженого. Все ясно, констатировал брат: она влюбилась, призналась доктору, и тот велел ей сменить врача. У матери осталась последняя надежда — религия. Служители Господа не могли оказаться настолько бездушными, чтобы пробудить в ней страсть, а потом отфутболить к другому специалисту, к которому мама, кстати, так и не пошла.

После той истерики у телевизора мать решительно взялась за дело и потащила меня к священнику, приберегая визит к психологу на случай поражения католической церкви. Думаю, она предпочла священника по большей части потому, что услуги психолога обошлись бы нам значительно дороже. Пришлось идти на исповедь, хотя верить в Бога я перестал еще в детстве, когда “Бетис”, несмотря на мои жаркие молитвы, так и не стал чемпионом Лиги. Святой отец, не имевший ни малейшего желания возиться со строптивым атеистом, наложил на меня весьма суровую епитимью. В те времена я изо всех сил пытался избавиться от одной вредной привычки. По правде сказать, я не отделался от нее до сих пор и вряд ли когда-нибудь отделаюсь. В раннем детстве меня заставили выучить собственное имя и адрес, на случай если я потеряюсь и какой-нибудь добропорядочный прохожий решит отвести меня домой; с тех пор, проснувшись поутру, я первым делом произношу вслух свое полное имя — Мойсес Фруассар Кальдерон, адрес дома, в котором давно живут чужие люди, название профессии (спаситель жизней, например) и вкратце описываю историю, в которую умудрился угодить на этот раз: единственный элемент моего заклинания, который время от времени меняется. Раньше мне казалось, что, изжив эту привычку, сведя ненавистную словесную татуировку, я смогу измениться, стать другим человеком, который никогда не расплачется из-за фильма по телевизору. Тогда, в церкви, исповедуясь перед священником, на месте которого с таким же успехом мог оказаться психолог или тренер, я твердо решил забыть, кто я, откуда, сколько мне лет и даже как меня зовут.

Я должен был спастись. Нельзя было допустить, чтобы моя жизнь превратилась в вонючее болото, в котором привыкли существовать окружающие меня люди. Как большинство своих сверстников, я успел немного поездить по миру благодаря летним образовательным программам и скидкам на авиабилеты для студентов. Время от времени я подрабатывал распространителем рекламы, нанимался спасателем в бассейн, у бортика которого жарилась на солнышке севильская золотая молодежь, или сдавал семя в банк спермы при больнице. В те времена мы с друзьями, такими же бездельниками, постоянно ломали голову, как бы раздобыть денег, не прикладывая особых усилий. Девчонкам было проще: за одну яйцеклетку в какой-нибудь частной клинике запросто давали тысячу евро, а за сперму можно было выручить евро тридцать — сорок, в зависимости от спроса. Мы старались быть в курсе, не снимается ли поблизости кино с большой массовкой, не требуется ли народ в новое телешоу, чтобы изображать публику и выкрикивать оскорбления в адрес героев программы. Кое-кто даже наведывался в модельное агентство, но дальше лифта его не пустили. Как-то раз прошел слух, что федерация баскетбола набирает арбитров; на следующий день все мы, кроме самых ленивых и низкорослых, выстроились в очередь, чтобы записаться: за судейство на воскресных матчах платили тридцать евро. Потом мы наведывались в федерации пинг-понга, тенниса, бадминтона и волейбола, но тщетно. У меня с детства была привычка играть перед сном в интервью. Иногда я воображал себя победителем турнира Большого шлема или героем, спасшим от огня четырнадцать человек. В другой раз я становился плейбоем, завоевавшим сердце голливудской дивы, или репортером, сумевшим запечатлеть покушение на папу римского. Любой психолог из социальной службы, любой студент психологического факультета и, подозреваю, любой кассир из супермаркета сказал бы на это: “Парень, у тебя мания величия, ты пытаешься компенсировать нехватку родительской любви, мечтая о мировой славе”. Но смысл игры был в другом: согласно сценарию герой интервью заставлял своего собеседника раскрыться с самой худшей стороны. Астронавт, первым ступивший на Сатурн, великий спортсмен, муж миллиардерши, архитектор, построивший самый красивый аэропорт в Азии, археолог, обнаруживший останки Христа, и изобретатель лекарства от депрессии оказывались кривыми зеркалами, и каждый, кто имел несчастье в них заглянуть, узнавал себя в самом жутком и неприглядном облике. Как-то вечером, когда оба мы были настроены на серьезный лад — а учеба на философском факультете и первые любовные неудачи как нельзя лучше способствуют серьезному настрою, — я рассказал обо всем брату, и тот, сдерживая смех, а это он умел делать мастерски, поскольку хорошо усвоил, что любая дерзость сойдет с рук, если произносить ее с непроницаемой физиономией и не оправдываться потом: “Ах, я пошутил”, объявил: это у тебя от папы. Я удивленно вскинул бровь: мы не называли отца папой с тех пор, как окончили школу. Это было все равно что в разговоре о папе римском назвать его святейшество “дяденькой в сутане”. Отъявленное кощунство.

Как ни странно, резкими переменами в своей судьбе я обязан именно брату. Это он познакомил меня со своим приятелем, подвизавшимся в благотворительной организации “Клоуны — детям”.

— Ума не приложу, что делать с этим парнем, ему явно нужна хорошая встряска, — пожаловался на меня братец, как всегда источавший запах бензина.

— Как насчет поездки в Боливию? Мы как раз собираем команду, требуются актеры, акробаты, клоуны и все в таком роде.

Я согласился не раздумывая. Перед сном я, как обычно, играл в интервью. Я был актером, который внезапно, на самом пике карьеры, получив “Оскара” за главную роль в биографическом фильме о Джеймсе Дине, бросил Голливуд и уехал в Боливию устраивать представления для детишек из трущоб. Уехал тихо, без всякой помпы, словно к друзьям на выходные. Засыпая, я твердо знал, что проснусь совсем другим человеком, но наутро вновь повторил формулу, которой привык встречать новый день: “Я Мойсес Фруассар Кальдерон, Ла-Флорида, 15-Б, чемпион мира среди неудачников”.

Мне хватило получаса на бесконечной свалке в окрестностях столицы, населенной тысячами нищих, чтобы снова забиться в истерике. Потом я немного отдохнул, и все прошло само собой. Каждый день мы давали несколько простеньких представлений, по большей части импровизированных. Детишки встречали наши незатейливые пьески радостным писком: один вид живых говорящих кукол приводил их в восторг. “Клоуны, клоуны идут!” — галдели они, завидев, как мы пробираемся к ним через кучи мусора. Жители свалки рылись в отбросах с утра до ночи, под палящим солнцем, в надежде отыскать хоть что-нибудь, что можно продать. По ночам почти все нюхали клей, чтобы заглушить голод. Порой кто-то из них воображал себя птицей и прыгал с телеграфного столба, чтобы разбиться или погибнуть, запутавшись в проводах. Почти у всех был мутный взгляд и нетвердая походка. Отличить сыновей от отцов и дедов было практически невозможно: в этом мире мало кто доживал до сорока лет, и мне приходилось встречать тридцатилетних, у которых уже были внуки. Наводнившие страну миссионеры, привыкшие бороться с общественными язвами при помощи проповедей, выступали против презервативов, несмотря на чудовищное перенаселение. Но сколько бы нищих ни рождалось на свет, отбросов хватало на всех. Согласно статистике, которую один из наших ребят считал вполне достоверной, на свалке жили около пятидесяти тысяч человек. Я не берусь описать густой смрад, висевший в воздухе не только над самой свалкой, но и на десятки километров вокруг. В этих джунглях отчаяния действовал только один закон, закон силы, и шестилетние малыши быстро учились драться, чтобы защищать свою добычу от старших. Клей поедал их мозг, но взамен приоткрывал двери в волшебный мир, где можно было вдохнуть полной грудью, выиграть чемпионат мира по футболу или сесть за руль роскошной тачки. Огромные семьи ютились в жалких лачугах, но в каждой на стене висел образок Девы Марии или Спасителя. Всякий раз, уходя со свалки под аплодисменты ее одурманенных наркотой обитателей, я зарекался возвращаться. По вечерам товарищи тащили меня в местные пивнушки, дешевые и грязные. Я спрашивал: “Вы действительно думаете, что это кому-то нужно? Вы правда считаете, что, нацепив клоунский нос, можно спасти мир?” А ребята, вместо того чтобы велеть мне заткнуться, принимались искать ответы на мои вопросы.

Я успел провести в трущобах три недели, не только выступая перед изысканной публикой, но и выполняя бесплатно всякую нехитрую работу — например, перетаскивал деревянные ящики, из которых местные жители сооружали свои лачуги, — или подменяя где-нибудь приболевших учителей математики, когда судьба свела меня с Роберто Гальярдо, аргентинцем лет тридцати, сутулым и огненно-рыжим; я не раз замечал, как он бродит по свалке, и принимал его за одного из своих собратьев. Но Роберто был не из наших. Мы повстречались в пивнушке, куда я забрел после захода солнца, в надежде слегка заглушить свою совесть и заработать право на мирный сон (средство было весьма действенным: в результате я мог проспать всю ночь, не терзая себя вопросами без ответов). Роберто поинтересовался, свободно ли сиденье слева от меня, и, получив утвердительный ответ, уселся за барную стойку. Разговор он начал весьма банально: “Да, жизнь здесь не сахар, что и говорить”. В ответ я честно поведал о себе и о том, как оказался в Боливии, а под конец признался, что, судя по всему, зря теряю время. Роберто заверил меня, что наши трущобы — настоящий райский сад по сравнению с нищими кварталами Мехико, где полицейские средь бела дня обирают тех, кого угораздило попасться им на глаза. Над городом висел жирный смог, такой густой, что лучи пепельного солнца едва пробивались сквозь него. Смерть в тех краях была рутиной. А для тех, кто больше не мог выносить такую жизнь, избавлением. То и дело какой-нибудь мальчонка засыпал, вдыхая запах клея, чтобы больше не проснуться; его укладывали в картонную коробку, священник произносил заученные слова, которые повторял изо дня в день на похоронах таких бедолаг, и делу конец. Никто не задавался вопросом: “А зачем он вообще рождался?” Роберто поведал мне несколько мрачных историй, а потом спросил с лукавым огоньком в глазах, не вязавшимся с кошмаром, о котором он только что говорил: “Как по-твоему, мы могли сделать для них что-нибудь? Не для всех, конечно, но хотя бы для самых лучших?” Как я вскоре узнал, “для самых лучших” означало для самых красивых. Роберто замолчал, предоставив мне право задавать вопросы. Этот тип сразу заинтересовал меня, он напоминал ловкого политика, у которого всегда найдется нужная карта в рукаве, чтобы спасти игру. Как ни странно, вполне очевидный в таких случаях вопрос “Почему я?” пришел мне в голову не сразу. Отчего Гальярдо выделил из нашей группы именно меня? Если хотя бы половина того, о чем он рассказывал, была правдой, по нему определенно плакала тюрьма. Впрочем, сначала я решил, что мой новый знакомый сочиняет небылицы, набивая себе цену. Кто из нас не представал героем или злодеем, болтая со случайным знакомым за стойкой, кто из нас не рассказывал историй о покорении горных вершин или охоте на львов, опираясь на сведения из журнала “Нэшнл джиогрэфик”, бегло пролистанного в очереди к дантисту. Я и сам как-то раз на целый вечер превратился в лидера неонацистской группировки, чтобы произвести впечатление на валькирию с серебряной свастикой в ухе. Когда Роберто признался, что спасает жизни и достает из грязи жемчужины, я только фыркнул. В ответ он разразился пламенными инвективами в адрес мракобесов-католиков и ханжеского общества, не желающего признавать благородную миссию Клуба.

— Когда детишки карабкаются на чудовищную высоту, собирая чай, или шьют кроссовки в полутемных цехах и постепенно слепнут, вы не видите в этом ничего предосудительного: все что угодно, только не проституция. Но, если находится кто-нибудь, готовый окружить обездоленного подростка заботой, дать ему крышу над головой и достойный заработок, все ужасаются: кошмар, падение нравов. По телевизору с утра до вечера рекламируют автомобили, и никого не смущает, что в авариях гибнут тысячи человек. Но, если в ролике, посвященном холодильникам, промелькнет чья-то голая спина или красавица из рекламы ковров погладит свою лодыжку, это может спровоцировать парламентские слушания. Терять время на ненавистной работе за жалкие гроши почетно. А доставлять людям удовольствие и получать за это вознаграждение — позор. Возьми любого из этих ребят и девчонок, которые целыми днями копаются в мусоре на раскаленном солнце, умой их, переодень, приведи в порядок, научи паре трюков, чтобы ублажить клиентов, и за полчаса любой из них заработает деньги, о которых раньше и мечтать не мог. Вот тогда и спроси их, что постыдно, а что нет.

Проповедь показалась мне не слишком убедительной, но я не стал отвечать на нее другой проповедью. Только заметил:

— Каждый спасается, как умеет.

Потом спросил:

— Зачем ты мне все это рассказываешь? Что тебе от меня-то нужно?

Охота на свалке оказалась не слишком удачной. Роберто потратил кучу времени, но так и не сумел добыть подходящий трофей. Правда, один раз ему удалось разглядеть среди подростков, оккупировавших гору мусора, на удивление хорошенькую куколку, но она исчезла, прежде чем Гальярдо смог к ней приблизиться. Эта девчушка была единственным достойным экземпляром на все трущобы. И все же Роберто попросил меня дать ему знать, если мне посчастливится обнаружить истинную красоту. За каждый экземпляр он готов был платить по тысяче евро.

— Красота — штука субъективная, — сказал я заведомую глупость, не решаясь сразу отказаться.

— Но большинство из нас легко ее распознает, — возразил Роберто.

— Это как посмотреть.

— Когда речь идет об истинной красоте, ошибиться невозможно.

Я рассмеялся. И наконец задал главный вопрос:

— Почему я?

Роберто ответил, что я слишком сильно отличаюсь от своих товарищей и совсем не гожусь в современные миссионеры, которые мотаются по всему миру, пытаясь исправить ошибки Господа.

В тот же вечер я рассказал о предложении Гальярдо Вирхинии, девчонке, которая делила со мной палатку, когда у нее появлялось желание с кем-нибудь пообниматься; мои собственные желания в расчет не принимались. Вирхиния потянулась и заявила:

— Тебе надо побриться.

В Боливии у меня выросла настоящая борода. Вирхиния добавила:

— Мы сдадим эту сволочь в полицию.

— Ты спятила? — перепугался я. — Кому мы его сдадим? Здесь каждый день крадут и калечат детей, а доблестной боливийской полиции хоть бы что.

— Все равно, ему надо преподать урок, — настаивала Вирхиния. — А тебе пора побриться. Потому что…

Она вдруг замолчала. Я гадал, будет ли она и дальше пилить меня из-за бороды или примется продумывать детали предстоящей расправы с Гальярдо, но Вирхиния спросила с тревогой:

— Ты ведь не примешь его предложение?

Я только усмехнулся. Перед тем как залезть в спальный мешок, Вирхиния небольно, но гулко хлопнула меня по щеке. Потом она приложила ладонь к моему лбу, словно хотела убедиться, что у меня нет температуры, и, потупив взгляд, объявила:

— Ты пробуждаешь во мне все самое худшее.

Той ночью я так и не смог заснуть.

Слова Гальярдо не шли у меня из головы. Наутро мы снова давали представление на свалке. Зрителей набралось от силы три дюжины; младшему было три года, старшему не больше пятнадцати. Жонглируя тремя разноцветными мячиками, я раздумывал, а не пойти ли мне после представления на поиски той красавицы или еще кого-нибудь, кто нуждается в спасении. Честное слово, мне и вправду хотелось кого-нибудь спасти. Накануне я крепко напился в своей палатке, не все равно не смог заснуть. Я думал о судьбах местных жителей и о своей собственной судьбе. В отряде я был жалким самозванцем, занимавшим чужое место. От угрызений совести меня защищала только привычка ценить результаты человеческих поступков выше их мотивов. Ни Вирхиния, ни Пабло, ни Рауль, ни Мерседес ни на минуту не ставили под сомнение значимость своей миссии и потому гораздо легче сносили лишения. Пропитавшая свалку вонь была для них очередным испытанием, а для меня очередным подтверждением того, что я взялся не за свое дело. Я был единственным в нашей труппе, кому приходилось зажимать нос пропитанным одеколоном платком. Мои товарищи сносили смрад с мужеством, достойным истинных героев. Мне же он казался самой страшной и отвратительной приметой преисподней, в которую меня занесло бог знает каким ветром. Никому, кроме меня, не приходила в голову мысль о том, что мы попусту теряем время, что, несмотря на благодарность наших зрителей и радость, которую мы привносили в их горькие рабские будни, косвенно мы и сами способствовали приумножению мерзости, с которой пытались бороться. Переловив свои мячики и уступив место на импровизированной арене Вирхинии, я точно знал, что приму предложение Роберто Гальярдо и его так называемого Клуба. Некоторое время я всматривался в лица зрителей, надеясь разглядеть среди них красоту, о которой говорил Роберто. Я попытался оценить каждого претендента по десятибалльной шкале, и ни один из них не получил больше шестерки. Но сама игра мне понравилась, было в ней что-то забавное и одновременно жуткое. Об обещанных Гальярдо деньгах я тогда совсем не думал. Просто играл новую роль. У меня был такой способ развеяться. Выбор роли зависел от конкретной ситуации. Если, к примеру, автобус, на котором я ехал, ломался и нам приходилось часами ждать на солнцепеке, когда его починят, я перевоплощался из возмущенного пассажира в мудрого йога, привыкшего укреплять свой дух в испытаниях. Впрочем, йог из меня был никудышный: минут двадцать я раскачивался из стороны в сторону, повторяя нараспев “ом нама шивайа”, но, стукнувшись лбом о спинку переднего сиденья, проклинал все на свете и спешил присоединить свой голос к хору негодующих попутчиков.

Настоящей красоты я так и не нашел. Меня окружал поистине апокалипсический пейзаж: бесконечные горы мусора до самого горизонта. Территория свалки была поделена между местными кланами, каждый из которых был готов драться за свой участок до последнего человека. То и дело происходили стычки, и порой в тумане сверкало лезвие ножа, проливалась кровь, и смрадный воздух наполняли крики. Как только грузовики с мусором пересекали границу свалки, ее обитатели бросались им навстречу и тут же начинали драться за гниющие отбросы, старую одежду, поломанную мебель и прочую рухлядь, которую можно было продать на рынке. Искать съестное было бесполезно: мусорные баки возле ресторанов и супермаркетов контролировала настоящая мафия. Однако и на свалку порой попадали остатки чьих-нибудь пиршеств: раздавленный виноград или упаковка почти свежего йогурта. Все это я фотографировал. От моей бездарной поездки должна была остаться отличная подборка снимков, которую было бы не стыдно предложить респектабельному еженедельнику. Прежде я фотографировал лишь горы мусора да чумазых ребятишек, однако теперь мне и вправду захотелось найти и запечатлеть настоящую красоту. Я часто просил какого-нибудь паренька или девчонку позировать мне, но, еще не успев нажать на спуск, понимал, что очередной подросток, который с нетерпением ждет, когда из камеры появится его снимок, и расстраивается, узнав, что сначала надо проявить пленку, не подойдет для Гальярдо и его конторы.

Постепенно мы с Роберто сблизились и сделались почти приятелями. Аргентинец страдал от непомерного честолюбия. Он считал себя полным неудачником, поскольку работал на Клуб целых пять лет, но так и не стал руководителем отделения. Разумеется, у меня была целая куча вопросов, но Гальярдо не спешил пускать меня в собственное прошлое и тщательно дозировал информацию, сообщая лишь самые общие сведения, о которых я и сам догадывался: центральный офис Клуба располагался в Париже, а главное испанское представительство в — Барселоне, моделям приходилось ездить к богатым клиентам по всему свету, Клуб работал и как агентство, предоставляя своих сотрудников для съемок в порнофильмах и в качестве домашних любимцев для одиноких миллионеров; лучшими охотничьими угодьями, в которые мечтал попасть любой, были Таиланд и острова Карибского бассейна, однако молодые охотники с авантюрной жилкой предпочитали более сложные направления, вроде стран, в которых только что разразились гражданская война или финансовый кризис; обычно посланцы Клуба появлялись в местах бедствий сразу после репортеров. Гальярдо отказывался говорить, сколько жизней спас, случались ли у него романы с моделями и как он оказался в трущобах Ла-Паса — по собственной инициативе или по приказу начальства. Избегал аргентинец и разговоров о деньгах, он упомянул лишь, что зарабатывает вполне прилично. Клиентов Роберто тоже обходил молчанием, конечно, среди них попадались влиятельные люди, но их имен он не знал и знать не хотел, а если узнал бы случайно, то постарался бы поскорее забыть. Гальярдо любил повторять: если имеешь дело с клубом “Олимп”, главное поменьше говорить и ничего не слушать, а только искать, выслеживать, настигать и хватать. Своим главным успехом он считал не добычу, а охотника. Как-то раз Роберто повстречал удивительную женщину. Теперь она заведовала барселонской штаб-квартирой, и от нее зависело, примут ли меня на работу в Клуб.

Я собирался провести в Боливии полгода, но едва выдержал два месяца. Чаще всего в волонтеры идут, чтобы поездить по свету. Высокие помыслы о спасении мира и пользе для человечества тоже имеют место, но, если бы не возможность изучать географию на практике, большинство студентов сидело бы дома и никогда не оказалось в трущобах, где мальчишкам приходится отвоевывать у крыс свободное пространство, чтобы сыграть в футбол тряпичным мячом. Миссию нашей группы можно было назвать развлекательно-просветительской: мы не только показывали местным ребятишкам представления, но и пытались понемногу учить их грамоте. Мы таскали с собой здоровенные альбомы с репродукциями, совсем как учительские бригады в годы Республики, чтобы врачевать души своих подопечных при помощи Ван Гога и Босха. Мои товарищи, в отличие от меня, отказывались видеть, сколь смехотворны наши усилия. Они никак не желали прозревать. “Ты-то что здесь забыл?” — спрашивали меня. Я пожимал плечами, не желая тратить силы на бурные дискуссии. Через два месяца я решил, что с меня хватит, вернул одолженные у Вирхинии пятьдесят долларов и сел в самолет. Домой я вернулся похудевшим на несколько килограммов и с атрофировавшимся от долгого пребывания на свалке обонянием. Гальярдо уехал за неделю до меня. Он все же разыскал свою маленькую прелестницу. Перед отлетом мы ужинали втроем. Малышка была головокружительно хороша: черные глазищи, сочный рот, который так и звал поцеловать взасос, гибкое юное тело, обещавшее стать весьма аппетитным и женственным.

— Сегодня ты можешь снять ее за пару монет, приятель, но через неделю час с этой крошкой потянет на две штуки баксов. Вот что я называю спасением жизней.

Теперь вы понимаете, отчего я называю охотников спасателями. На этот раз мне предстоит позаботиться о Надим, которая приплыла в Тарифу из Мавритании и теперь не знает, что делать дальше, можно ли мне доверять и правильно ли она поступила, бросив родных, попавших в лапы к жандармам. Чтобы хоть немного согреться, она обхватила пальцами теплые бока кофейной кружки. Надим понимает по-английски, так что на этот раз мы обойдемся без переводчика. Я улыбаюсь, но девушка глядит на меня с недоверием. Я расспрашиваю Надим о планах на будущее, о том, есть ли у нее родственники в Испании, и о прочей ерунде, лишь бы хоть немного ее разговорить. Этот аспект моей работы нравится мне меньше всего. Выслеживать добычу весело, кровь бурлит, сердце бьется в радостном предвкушении. Но, достигнув своей цели, я начинаю терять интерес к охоте, жалеть, что нельзя оставить трофей себе, или переживать, что мы не сумеем найти общий язык. Иногда добычу приходится завлекать обманом. Напуганной молодой румынке, матери прелестного худенького мальчугана, я внушил, что ее сын будет играть в юношеской футбольной команде Барселоны. Решающую роль, как всегда, сыграла пачка евро, но на прощание женщина сказала: “Что ж, даже если с футболом не получится, он всегда сможет устроиться где-нибудь швейцаром”. Ей пришлось дополнить мою ложь собственными фантазиями, чтобы хоть отчасти оправдать свой поступок.

Я осторожно взял Надим за руку. Она не сопротивлялась. Глядя ей прямо в глаза, я произнес: “Я хочу тебе помочь. Принимать помощь или нет, решай сама. Если согласишься, я заберу тебя отсюда и раздобуду документы, чтобы тебя не выслали; если нет, я верну тебя жандармам, и тебе придется все начинать заново”.

Мою речь бесцеремонно прервал звонок мобильного. На экранчике появилась надпись “она”. Это была моя начальница Кармен Тевенет, она же Докторша, она же Большой Босс, она же Женщина, Которая Никогда Не Спит.

— Жду тебя в девять в Мадриде, в отеле “Рейна Мерседес”, — отчеканила Кармен.

— Добрый вечер, — ответил я.

— Давай бросай все, чем ты там занимаешься, ноги в руки — и ко мне. Красный уровень тревоги, особо ответственное задание.

— Но я как раз обнаружил трофей.

— Забудь. Очередная утопленница, надо полагать? Ты начинаешь меня утомлять. Слишком много споришь. Мне некогда с тобой возиться. Надеюсь, твой трофей тянет на девять баллов. Все, что ниже девятки, нам не годится.

Я бросил взгляд на девушку. Надим внимательно рассматривала содержимое своей чашки. Строго говоря, это была не десятка и даже не девятка. Надим выделялась красотой среди своих товарищей по несчастью, но премии за такой трофей ждать не приходилось. В какой-то момент мне даже показалось, что она лучший из обнаруженных мной экземпляров. Теперь наваждение рассеялось. Я попытался представить Надим в роли новой звезды Клуба, но она куда больше напоминала одну из шлюх, утюживших севильскую Аламеда-де-лос-Эркулес или мадридскую Кастельяну. Если я приволоку к Докторше такое сокровище, она наверняка устроит мне взбучку, объявит, что я потерял нюх, и в довершение всего выдаст один из своих фирменных афоризмов, например: “Лучший охотник не тот, кто приносит много добычи, а тот, кто способен разглядеть в грязи алмаз” или: “Я предпочитаю один бриллиант чистой воды тысяче золотых крупинок”. Впрочем, наши специалисты умели превращать вульгарные булыжники в неплохие искусственные бриллианты, а Надим вовсе не была вульгарной: высокая, с капельку угловатым лицом, большими глазами и глубоким, нежным взглядом. Слишком нежным для модели клуба “Олимп”. На мой вкус, девчонка была слишком худой, а ее грудь нуждалась в небольшой пластике, но это дело наживное. Я решил рискнуть:

— Восемь с плюсом, но это вполне естественно: девушка едва не погибла, на берегу у нее наверняка остался брат или жених. Она совершенно растерянна. Через пару дней это будет стопроцентная девятка, а если ты ею всерьез займешься, постепенно дорастет до десятки.

— Ты, как всегда, преувеличиваешь, — заявила Докторша. — Охотник не должен быть таким мягкотелым. Она хоть не беременна?

— Нет. По крайней мере, не заметно…

— А то придется оплачивать аборт и вообще хлопот не оберешься. Ты ей зубы посмотрел?

— Кармен, мы только сели выпить кофе.

— Отлично, в девять в “Рейне Мерседес”. Бери ее с собой или бросай там, где взял, на твое усмотрение. Но чтоб был на месте вовремя.

Я понимал, что, если Надим отбракуют, мне самому придется устраивать ее в какой-нибудь клуб классом ниже. С тех пор как Докторша железной рукой взялась за управление испанским филиалом, критерии отбора моделей заметно ужесточились. Кармен Тевенет каждый вечер начищала зубы, пока десны не начинали кровоточить. Иногда кровь не останавливалась по полчаса. Одной этой детали с лихвой хватило бы, чтобы охарактеризовать ее внутренний мир. К тому же она собирала необрезанные книги. Услышав об этом впервые, я не поверил. Сначала я решил, что Кармен покупает книги со склеенными страницами, чтобы аккуратно разрезать их ножом: чего только люди не делают, чтобы развеяться. Но оказалось, что Докторша и вправду читала книги, не разделяя страниц. Как-то раз, пребывая в добром расположении духа, она объяснила мне, как это происходит. Книга состоит из тетрадей по шестнадцать листов каждая. В необрезанных книгах для чтения доступны только первая, две средние и последняя страницы каждой тетради. Четыре из шестнадцати. Их-то она и читала. Другими словами, если в книге было триста страниц, Докторше были открыты только восемьдесят. О том, что скрывали неразрезанные тетради, оставалось только догадываться. Но не думайте, что Кармен спешила поскорее разделаться с книгой. Она давала волю воображению: если на одной странице муж изменял жене с соседкой, а на следующей соседка исчезала, Докторша могла сочинить, что жена разделалась с соперницей или что та уехала в Индию ухаживать за прокаженными. Кармен руководствовалась принципом необрезанных книг и в жизни: обычно она выслушивала только начало истории, а остальное додумывала. Докторша предпочитала быть не слушателем, а соавтором. Она любила поболтать, но никогда не рассказывала о собственном прошлом и о том, как ей удалось превратиться из простого охотника в директора испанской штаб-квартиры. Останавливаться на достигнутом Докторша не собиралась. Она уже давно мечтала перебраться в Нью-Йорк: в Европе столь амбициозной особе было негде развернуться. Свои безумные идеи Кармен, по всей видимости, заимствовала из фантастических романов. Она считала, что закон об авторских правах нужно распространить на сексуальное влечение, чтобы любители мастурбировать, воображая стриптизершу, случайную прохожую, официантку из ночного бара или соседскую девчонку, платили героиням своих грез за каждый оргазм. О том, как воплотить подобное начинание в жизнь, Докторша не задумывалась; по ее словам, существующий закон об авторском праве тоже не отличался здравомыслием. “Только представь, — рассуждала Кармен, — ты даже не подозревал, что в этом месяце тебя кто-то хотел, а тут сюрприз — конверт с новенькими купюрами”. Мечты об авторском праве на объекты сексуального влечения заставили Докторшу добиться повышения клубных тарифов. По ее словам, клиент платил семьдесят процентов суммы за сиюминутное удовольствие и еще тридцать за бессчетное количество приятных воспоминаний. Кармен называла это использованием образа в личных целях. Сентенции Докторши то и дело ставили меня в тупик, и оставалось лишь гадать, цитирует ли она очередную необрезанную книгу или прячет собственную тоску за недоброй иронией. “Я сохраняла девственность не только до брака, но и до первого адюльтера”, — сказала она как-то. И еще: “В браке секс превращается в легальную форму инцеста. Спать с мужем все равно что с братом”. Или вот еще: “Для большинства мужчин соитие — чересчур хлопотная замена онанизма”. Я не спорил, только улыбался. Одна фраза понравилась мне так сильно, что я даже записал ее в блокнот, изначально предназначавшийся для заметок, но постепенно ставший обычной телефонной книгой: “Старость — это когда перестаешь фантазировать о будущем и начинаешь фантазировать о прошлом”. Должно быть, я и вправду нравился Докторше, раз она решила предупредить меня, чтобы я не пропустил начало собственного заката.

Вернувшись из Боливии, я понятия не имел, чем буду заниматься, но подозревал, что рано или поздно постучусь в двери клуба “Олимп” и воспользуюсь именем Роберто Гальярдо вместо пароля. А пока можно было попытаться извлечь из моей поездки хоть немного выгоды. Я отобрал из огромной пачки фотографий дюжину самых эффектных и разослал по редакциям, снабдив зарисовки кошмарной жизни на свалке в Ла-Пасе коротенькими комментариями. На успех я совершенно не рассчитывал и потому запрыгал от радости, когда мне позвонили из одного весьма популярного еженедельника и сказали, что готовы опубликовать фоторепортаж, если мои финансовые претензии не окажутся запредельными. Потом я неделю брал перед сном интервью у знаменитого фотографа, а на расспросы матери о планах на будущее отвечал, что отправлюсь в новое путешествие за новыми снимками. Когда журнал вышел, я часами рассматривал подборку своих фотографий и перечитывал куцый текст, почти не тронутый редакторами. Я вспоминал колоритные сцены, подсмотренные на свалке, придумывал новые сюжеты, старался следить за новостями, чтобы угадать, в какой точке земного шара может сгодиться моя камера. То были золотые деньки. Неприятности быстро стерлись из памяти, и поездка в Боливию стала казаться мне захватывающим приключением, а сам я настоящим героем. Я вновь и вновь перебирал свои воспоминания, стараясь пригладить и приукрасить их, а заодно выставить себя в самом выгодном свете.

Но шли недели, и я начал понимать, что теряю время. Долго почивать на лаврах мне не пришлось: мои фотографии не нашли у публики ровным счетом никакого отклика, и хотя поначалу я тешил себя фантазиями об очереди из издателей, жаждущих поручить мне новые репортажи из экзотических стран, телефон упорно молчал. Моя персона никого не волновала. Брат то и дело подливал масла в огонь: глядя, как я валяюсь на диване, рассеянно нажимая кнопки на пульте телевизора, он обзывал меня неутомимым журналистом. Матери было не до меня: она продолжала заниматься “своей проблемой”, на этот раз поочередно посещая то церковь, то спортзал. Брат полагал, что она вновь завела роман, на этот раз с тренером или со священником. Сам он склонялся ко второму: интрижка с тренером казалась ему чересчур вульгарной, как в порнофильме по кабельному каналу. Роман со священником, напротив, отдавал высокой литературой и давал нам лишний повод гордиться нашей мамой. Отец не интересовался ничем, кроме акций, финансового кризиса и положения своей команды в турнирной таблице. Время от времени он, чтобы поддержать традицию, затевал перепалки с матерью, но всякий раз, когда она просила его позаботиться о сыновьях и устроить нас с братом на работу, хотя бы курьерами в свою контору, отец рассказывал одну и ту же фантастическую историю о трудолюбивом и упорном юноше, который во всем полагался исключительно на собственные силы — “Пора положиться на собственные силы”, — приговаривал мой брат, направляясь в уборную — и, разумеется, добился успеха. Такой была моя жизнь, пока я не встретил Лусмилу.

Я вел машину по ночному шоссе, салон наполняла негромкая музыка, на заднем сиденье беспокойно дремала красивая женщина, и ей снились смертельно раненные солдаты, умоляющие, чтобы их пристрелили. Следуя за узким лучом от фар, разрезавшим густую мглу, мы с Надим приближались к Мадриду. Негритянка села в машину, словно в тюремную камеру, с видом человека, который не знает, сколько испытаний ждет его впереди и суждено ли ему увидеть рассвет. Мне был знаком этот тоскливый тревожный взгляд: он находил меня в толпе, заставляя поднимать фотокамеру, возникал на только что проявленной пленке, и мое сердце сжималось от боли. Бережно доставая снимки из ванночки с реактивами, я не мог налюбоваться на эту пронзительную, печальную красоту: она не знала ни границ, ни возрастов и потому объединяла мир. Я старался не думать, какого черта понадобилось Докторше, просто слушал музыку, а когда мне надоедали меланхолические мелодии, переключался на другую радиостанцию, заполнявшую эфир излияниями одиноких сердец, позабытых родными стариков, подростков, говоривших шепотом, чтобы не разбудить родителей, измученных и загнанных людей, которые едва могли дождаться ночи, чтобы выплеснуть в мир боль, от которой душа гниет живьем, поведать всем чудовищные тайны, о которых больше невозможно молчать. За Надим можно было не беспокоиться: по большому счету я ее уже спас. Даже если девчонку придется бросить посреди улицы, там ей все равно будет лучше, чем на берегу. Всматриваясь в освещенную фарами дорогу, я пытался представить будущее Надим. У моих трофеев порой бывают удивительные судьбы; их истории полны боли и грязи, невероятных событий и головокружительных поворотов, все без исключения невыносимо печальны, и каждая начинается на минном поле, посреди кишащей крысами свалки или на морском берегу, где шум прибоя звучит, как хохот палача.

По радио рассказывали о двух влюбленных, расставшихся в юности, чтобы спустя много лет погибнуть в автокатастрофе, столкнувшись друг с другом. Я тут же принялся думать об этой истерии, попытался вообразить лица разлученных любовников и догадаться, о чем они думали перед аварией. В детстве мой брат услышал неизвестно где, скорее всего, от мамы — она обожала непонятные слова, — выражение “всевидящий автор”, и, когда его спрашивали, кем он хочет стать, гордо отвечал, что будет этим самым всевидящим автором. Размышляя об истории Надим, я жалел, что не могу превратиться в него хотя бы на время. Но у меня было другое призвание: спасать людей. К такому выводу я пришел приблизительно через девять месяцев после возвращения из Боливии. Впрочем, если кто и нуждался в спасении, то в первую очередь я сам: слишком глубоко во мне сидели равнодушие и расчетливая сдержанность, которые так поражали моего брата, пугали мать и заставляли отца подозревать, что я не его сын. После репортажа со свалки я пытался получить другие заказы: журналистика хороша уже потому, что позволяет любому из нас рассчитывать на большее. Это как с современной живописью: совсем не обязательно хорошо рисовать, чтобы стать известным художником. Однако мои планы оказались чересчур дерзкими. Как-то раз, шатаясь по городу — подобные прогулки постепенно сделались моим основным занятием, — я подумал, что было бы неплохо стать военным корреспондентом, чтобы снимать перестрелки, руины и грязь. Беженцев с блуждающим взглядом, почерневшие фасады, старух с обожженными ладонями, инвалидов, сменивших университетские дипломы на картонки с мольбами о помощи, выведенными неровными буквами. Я потратил последние кадры, чтобы нащелкать жутких картинок тут же, в центре города. Вышло впечатляюще; оказалось, что мирную жизнь легко выдать за войну, а Севилью за Грозный. Внезапно мое внимание привлекла девчонка, которая с недовольным видом пялилась на посетителей за столиками летнего кафе, словно они были обязаны накормить ее завтраком. Я сразу понял, что передо мной воплощение истинной красоты, о которой говорил Гальярдо. Акцент девушки напоминал итальянский, но Италия не из тех стран, сыновья и дочери которых разлетаются по всему миру, и я решил, что она, скорее всего, румынка. Я ошибался. Девчонка оказалась албанкой. Ее звали Лусмила. Богом клянусь: предлагая ей позировать за двадцатку, я даже не вспомнил о клубе “Олимп”. Новый проект захватил меня целиком, и отвлекаться на что-нибудь еще я не собирался. Тогда мне казалось, будто я точно знаю, чему посвятить свою жизнь. Мне исполнилось двадцать четыре года, а значит, пришло время важных решений. Я принял сразу несколько. Одно из них касалось Паолы, преподавательницы английского языка, с которой я познакомился еще до путешествия в Боливию. Теперь мы собирались поселиться вместе. Я не знал, выгорит у нас или нет, но жить с Паолой в любом случае было предпочтительней, чем оставаться в родительском доме. Как назло, шеф-редакторы сразу нескольких журналов, которым я отважился послать поддельный репортаж, проявили редкое единодушие. Меня хором обвинили в подлоге. Один узнал на снимке примелькавшегося нищего, другой жил неподалеку от здания, которое я пытался выдать за руины, третья заверила меня, что подборка фотографий получилась поистине душераздирающей, но у них недавно уже прошла серия материалов о Грозном. Я не отчаивался. Паола где-то услышала о вакансии детского футбольного тренера: платили сущие гроши, но и работы, откровенно говоря, было немного. Отец отреагировал на весть о моей новой работе довольно сдержанно. Расточать похвалы мой старик, конечно, не стал, зато изобразил жуткую гримасу, которая служила ему улыбкой. А потом, очищая апельсин, веско произнес: “Все эти любительские и юниорские тренеры сплошь педерасты, только и ждут, как бы затащить в раздевалку какого-нибудь мальца”. Постепенно я снова обрел уверенность в завтрашнем дне, а заодно добавил к списку персонажей своих интервью благородного актера без границ, готового выступать бесплатно, за одни только улыбки нищих ребятишек, и храброго репортера. Когда меня спрашивали, что я позабыл в Школе драматического искусства, я отвечал, что на самом деле хотел стать политиком, мэром, атташе по культуре или еще кем-нибудь в этом роде, а лицедейство — неотъемлемая часть современной политики. После возвращения из Боливии я не был ни на одном кастинге. Фотографировать я не бросил, правда снимал по большей части своих подопечных (на стадионе, заметьте, а не в раздевалке). Но в один прекрасный вечер все изменилось.

До Мадрида было еще далеко, а меня отчаянно клонило в сон. Чтобы двигаться дальше, нужно было хоть немного отдохнуть. Мне повезло. Свернув с автострады, я почти сразу обнаружил указатель с названием ближайшего населенного пункта. Было еще не поздно, и я решил снять номер в местной гостинице. Надим я оставил на заднем сиденье, вкратце обрисовав ей перспективы возможного побега: пришлось бы ломать замок, выбираться из машины, долго брести куда глаза глядят, чтобы в результате угодить за решетку или в лапы бандитов, а потом оказаться на Каса-де-Кампо в дешевых трусиках-танга и с ножом в дешевой сумочке в качестве единственной и весьма ненадежной защиты. Гостиничный номер пропах хлоркой, а кровать встретила меня жалобным старческим кряхтеньем. Я знал, что едва ли смогу заснуть. Стресс у всех проявляется по-разному, а меня природа наделила такими симптомами, что даже неловко признаться. По ночам у меня нестерпимо чешется в паху. Можете смеяться сколько душе угодно. От этой напасти меня не смог избавить ни один эскулап. Меня пичкали обезболивающими, успокоительными, выписывали разные мази, но все без толку. Зуд не проходил. За неимением более подходящего слова я стал называть его “своей проблемой”. Что ж, если это наказание за мои грехи, значит, Бог обладает изрядным чувством юмора.

У меня есть одна игра. Я играю в нее, когда куда-нибудь опаздываю или просто чтобы развеяться. Большинству из вас эта игра наверняка знакома, хоть вы и стесняетесь в этом признаться. Я выбираю какого-нибудь пешехода, опередившего меня приблизительно на сто метров, и воображаю, что мы бегуны на Олимпийских играх. Побеждает тот, кто быстрее достигнет условного финиша. Если мой соперник сворачивает на другую улицу, я объявляю себя победителем и начинаю играть сначала.

Я затеял очередной забег в тот день, когда стало ясно, что у нас с Паолой все кончено. На этот раз мне в соперницы досталась девчонка, которую я, сам не знаю почему, принял за немку. Мысленно поместив финишную ленточку в восьмистах метрах от нее, у светофора на углу проспекта Менендеса Пелайо, я стиснул зубы и прибавил шагу. Можете сколько угодно считать меня инфантильным простофилей, но в такие минуты я казался себе великим спортсменом, последней надеждой страны на олимпийское золото в стопятидесятиметровке. Голос из комментаторской кабинки умолял меня не подвести. Болельщики на трибунах размахивали флагами.

Моей соперницей была коротко стриженная девушка в кроссовках и потертых джинсах. Нас разделяли семьдесят пять метров, и я понятия не имел, что это Лусмила. До светофора на углу проспекта Менендеса Пелайо, одной из главных улиц Севильи, обрамленной рядами лип, что впадали в зеленое море садов Мурильо, оставалось больше пятидесяти метров. Я упрямо шагал вперед, не замечая других прохожих, не слыша ничего, кроме голоса комментатора и рева трибун. Каждый пройденный мной метр сопровождался радостными возгласами, вдохновлявшими меня на победу.

Дистанция между мной и немкой неуклонно уменьшалась. Оставалось метров тридцать, не больше. Мне стало казаться, что с этой девчонкой мы уже где-то встречались. И тут случилось непредвиденное. Девушка обернулась, заметила меня, услышала заклинания комментатора, поняла, что медаль под угрозой, и прибавила шагу. Теперь я убедился, что моя соперница не немка, а албанка, и что мы к тому же хорошо знакомы. Но если она меня узнала, то почему убегает? Наверное, решила, что фотографии не получились и я хочу их переснять или вернуть свои деньги. Несмотря на то что девушка почти бежала, я вполне мог дотянуться до нее рукой, похлопать по спине и спросить: “Эй, куда ты так несешься?” До светофора было метров двести.

И вот, когда до финиша оставался всего один рывок, болельщики на трибунах впали в неистовство, а впереди уже сверкала заветная медаль, и я собирался применить небольшую хитрость, чтобы легко обойти своего противника слева, девчонка вновь резко ускорила шаг, не давая себя обогнать. Я отвернулся и промолчал. Албанка на меня даже не взглянула. Судя по всему, она серьезно настроилась заполучить золотую медаль, подняться на пьедестал почета и, положив руку на сердце, под звуки гимна смотреть, как в небе полощется флаг ее страны.

Комментатор заклинал меня вырвать у албанки (“А она точно не немка?” — уточнил он на всякий случай. “Нет, — отмахнулся я. — Она албанка, албанка!”) вожделенную медаль, трибуны охрипли от рева, но Лусмила твердо решила прийти первой. Что ж, в конце концов, Албания тоже не была избалована спортивными достижениями.

Мы бодро прошагали в ногу довольно большое расстояние, словно вымуштрованные солдаты на плацу. Албанка наблюдала за мной, я наблюдал за ней, и оба мы не упускали из виду светофор. Я уже был готов догнать свою соперницу, во всем сознаться и посмеяться вместе с ней над моими олимпийскими амбициями, но не знал, поймет ли она меня. Решусь ли я рассказать почти незнакомой девушке, что мое сердце разбито? Что моя подруга нашла себе нового приятеля, а “Фрейзера”, мой любимый сериал, перестали показывать? Что я затеял это соревнование, чтобы на время позабыть о своих печалях, и совершенно случайно выбрал в противники именно ее? Что фотографии получились просто великолепно и я хотел бы подарить ей самый лучший снимок?

Не подумайте, что мои несчастья были как-то связаны между собой. “Фрейзер” был тут абсолютно ни при чем, просто его перестали показывать как раз в тот день, когда я застал свою девушку с другим. Я понятия не имел, когда это началось. Возможно, еще до того, как мы поселились вместе. С новым избранником Паолы мы несколько раз встречались в баре, где я поджидал ее из университета. Он торговал дорогими автомобилями, но держался запросто, словно сам собрался занять денег, чтобы купить подержанный “фольксваген”. Это был субъект лет сорока с элегантной прической, безупречными зубами и поджарым телом — результатом еженедельных визитов в спортзал. Мне нравился его утонченный космополитизм и бесконечные рассказы о старых амстердамских домах с подвижными блоками, через которые спускали гробы, о безумных улицах Палермо, где красный сигнал светофора считался не запретом, а всего лишь ненавязчивым предупреждением, о кубинках — больших мастерицах центрифуги (для этого изысканного и экзотического сексуального упражнения требуются очень крепкие бедра), о стройных пальмах Тозюра и прочих вещах, о которых нельзя прочесть в журналах. К несчастью, знакомство с новоявленным королем мира завершилось апперкотом в его челюсть. С тех пор улыбка моего соперника уже не была столь безупречной. Паола метнулась в сторону и скрючилась на полу, обхватив голову руками, словно вокруг начали рушиться стены. “Это не то, что тебе нужно”, — повторял он перед тем, как я его нокаутировал. Я и сам не знал, что мне нужно. “Прекрати, не будь идиотом”, — пищала Паола. В общем, я не только оказался на улице, но и обеспечил себе повестку в суд и счета от травматолога. Невидимые болельщики энергично размахивали флагами, бодрый голос комментатора просил меня не сдаваться и поднажать. Я убедил себя, что албанка — мой главный враг, единственный человек на земле, который стоит на пути моего счастья. Это она наслала на меня проклятие. Поражение означало конец всему. Я и так потерял слишком много: Паолу, дом, любимый сериал. До светофора оставалось сто метров.

В юности я приобрел кучу забавных поверий: например, перед важным экзаменом нужно было загадать, сколько книг стоит на полке. Если мне случалось угадать их количество, я тут же бросал заниматься: какой смысл протирать локти за столом, если пятерка и так у меня в кармане. Не могло же такое совпадение быть случайным, это определенно знак судьбы. Теперь, преследуя албанку, я отчего-то вспомнил о своих подростковых предрассудках. Мне показалось, что от победы в забеге будет зависеть вся моя дальнейшая судьба: и обретение новой работы, и возвращение Паолы, и возобновление “Фрейзера”. Меня не покидала абсурдная уверенность, что албанка пусть неосознанно, но твердо решила лишить меня удовольствия от маленькой победы именно тогда, когда я больше всего в ней нуждался. Она знала, что меня предали, догадывалась, что мне предстоит судебное разбирательство, наверняка была знакома с моим соперником и, возможно, имела какое-то отношение к исчезновению “Фрейзера” из телепрограммы. Она знала, что я, как перед тем экзаменом по английскому, загадал: давай, парень, выиграй этот чертов забег, и тебе немедленно предложат классную работу, Паола вернется и попросит прощения, а если не вернется, что ж, Паол на свете много, и ты еще встретишь хорошую девушку, а “Фрейзера” начнут показывать снова. Бред, скажете? Ну, конечно, бред. В голове у меня царила мешанина из обрывков не связанных друг с другом мыслей; я представлял себе Паолу, нагую, с любовником, в нашей постели, которую она, возможно, не один месяц тайком делила с другим, в уборных забегаловок, в телефонных будках, на полутемных стоянках. Прикидывал, как лучше составить резюме с полным перечнем своих навыков и достижений (кроме хука справа, разумеется). Вспоминал, как классно было приходить домой в десять вечера, наспех ужинать на кухне и устраиваться вдвоем перед телевизором, чтобы посмотреть очередную серию. Пытался понять, почему албанка от меня убегает. Краем уха слушал комментатора. И дивился на задавак-прохожих, считающих ниже своего достоинства дать себя обогнать. Хотя желающие ввязаться в гонку из спортивного азарта находились всегда. Так что албанка, вполне возможно, не давала обогнать себя не из гордости и не потому, что желала зла мне или “Фрейзеру”. Возможно, ей просто хотелось победить.

Когда до финиша оставалось несколько шагов, между нами внезапно вклинился какой-то бойкий старик, и моя соперница, стушевавшись, замедлила шаг. Я продолжал двигаться к цели, сосредоточившись на последних дюймах, отделявших меня от вожделенной медали, и не сразу понял, что произошло. Замешательство девчонки не на шутку меня встревожило. Мне хотелось повернуться к ней и спросить, какого дьявола она меня так загнала, чтобы сдаться в последний момент. Комментатор уже поздравлял меня с победой, но я не испытывал ни малейшей радости. Болельщики вопили и размахивали флагами, но тут я обернулся, и все встало на свои места.

Албанка соревновалась не со мной, а со стариком, и полосатый козырек кондитерской, у которого она замедлила шаг, служил ей финишной чертой. Я решил, что девчонка вполне могла выступать не за Албанию, а за Испанию, чтобы принести победу новой родине.

Гонка окончательно утратила смысл. На перекрестке я снова обернулся. Девушка двигалась вперед, не глядя на меня. Но внезапно между ней и безнадежно отставшим стариком вклинился невесть откуда взявшийся крепкий бородач в джинсовой рубашке и тут же предпринял хитроумный маневр, чтобы обогнать албанку. Потеряв самообладание, я заорал во все горло:

— Не стой, поднажми, быстрей!

Девушка вздрогнула, обернулась, увидела бородача, который упрямо шагал по тротуару, выпятив подбородок и опустив глаза в землю, и побежала. Бородач недоуменно покачал головой. Албанка рванулась через дорогу, рискуя угодить под колеса, и машинам пришлось отчаянно лавировать, чтобы ее не сбить. Улицу огласил хор возмущенных клаксонов. Однако девушка добралась до тротуара живой и невредимой и, прежде чем снова перейти на бег, с торжествующим видом обернулась на нас с бородачом, смиренно ожидавших, когда загорится зеленый. Бородач поинтересовался, какого хрена происходит, а я ответил, что ничего особенного, просто пришлось дать в морду одному уроду, Паола меня бросила, а “Фрейзера” больше не показывают. Бородач ничего не ответил, а про себя, должно быть, решил: очередной псих. Тут на перекресток подоспел наш старик. Когда наконец зажегся зеленый свет, бородач, который все это время искоса на меня поглядывал то ли с подозрением, то ли с жалостью, мгновенно сорвался с места и вскоре исчез за поворотом. На улице было полно народу, и отыскать нового соперника в битве за олимпийское золото не составляло никакого труда. Переходить на другую сторону я не стал. Вместо этого я повернул на улицу Карла Пятого и зашел в кафе “Ориса”, чтобы отметить парой джин-тоников свою золотую медаль, медаль, которая ничего не стоила, медаль, от которой не зависели ни обретение новой работы, ни возвращение Паолы, ни новый сезон “Фрейзера”. Точно так же, как хорошая оценка на экзамене не зависела от количества книг на полке: всякий раз, когда я на него полагался, меня оставляли на осень.

День выдался горьким, но под вечер сверкнул лучик надежды. Лусмила. Я сидел в кафе у окна и чувствовал себя старой игрушкой в витрине антикварной лавки: прохожие замечают ее, подходят поближе, внимательно рассматривают, изучают ценник, дивятся, как много просят за такую ерунду, и, пренебрежительно махнув рукой, продолжают свой путь. Я знал, что меня никто никогда не купит. Вдруг на лицо мне упала тень. Албанка стояла надо мной, как раздраженная официантка над рассеянным клиентом. Она приказала:

— Угости меня колой.

Я улыбнулся. Меньше всего на свете я ожидал увидеть Лусмилу, с зелеными глазами, очаровательной улыбкой, изящными руками с длинными пальцами и грязью под ногтями и татуировкой в виде маленького кораблика на зеленом завитке волны. Нам было решительно нечего сказать друг другу, и все же мы проболтали до утра. Сначала в кафе, потом на площади, где старушки кормили голубей, а притаившийся за деревом кот поджидал, когда голодные птицы забудут об опасности, потом у черного хода в какой-то отель, из которого должны были вынести контейнеры с объедками: Лусмила приходила сюда каждый вечер в компании таких же, как она, нелегалов, нищих стариков и бродяг, чтобы разжиться черствыми круассанами, остатками холодных закусок, червивыми яблоками и слегка подгнившими персиками. После ужина — нам достались хлеб и обрезки колбасы — мы перебрались на другую площадь с шумным фонтаном, который отключился ровно в полночь. На чудовищном испанском, изобиловавшем итальянизмами и грамматическими ошибками, Лусмила поведала мне свою мрачную историю, в которой фигурировали жестокий отец, нищета, жестокие братья, повесившаяся мать, жестокие соседи и гнетущий горный пейзаж. Вообразив, что я чуть ли не режиссер, решивший сделать фильм о ее печальной судьбе, она умело вплела в ткань повествования упоминание о тысячах соотечественников, ежедневно наводняющих порт в надежде сесть на первое попавшееся судно и оправиться все равно куда. На самом деле такой фильм уже сняли, и несколько дней спустя я посмотрел его по телевизору в родительском доме (“Что может быть хуже детского футбольного тренера? — хмыкнул отец. — Только детский футбольный тренер, который живет с родителями”). Когда один албанец умер прямо в грузовике, в котором беженцы в немыслимой давке ехали в порт, чтобы отплыть в Италию, и его труп выбросили на дорогу, я снова ударился в слезы, но на этот раз даже мама поленилась вставать, чтобы укрыть меня пледом.

Брат патетически воскликнул:

— Готовьтесь к худшему, достопочтенные родственники, этот парень явно плохо кончит.

Послонявшись по улицам, мы забрели в парк, куда едва долетали звуки города, напоминавшие сонное дыхание огромного монстра, и Лусмила внезапно предложила:

— За сотню можешь меня трахнуть. За полсотни я у тебя отсосу. Но учти: никакой содомии.

Меньше всего на свете я ожидал услышать столь изысканный эвфемизм из уст человека, привыкшего называть вещи своими именами. И все же Лусмила сказала именно “содомия”, а не “в зад”. Она обладала недюжинной способностью на лету схватывать идиомы и приспосабливать их к собственной речи: ее невнятный испанский, изобиловавший грамматическими ошибками и итальянскими словечками, очень быстро сделался чистым, богатым и певучим, полным сложных оборотов и чутким к языковой игре. В ответ на предложение Лусмилы я с усмешкой поинтересовался, привычно ли для нее зарабатывать на жизнь таким способом или это знак особенного расположения лично ко мне. Еще не успев до конца выговорить этот идиотский вопрос, я вспомнил о Гальярдо и его Клубе и подумал, что мог бы в один миг изменить жизнь албанки к лучшему. А заодно и свою. Уж если Лусмила решилась продавать себя, так пусть делает это под защитой Клуба. Такой девушке не место на Аламеда-де-Эркулес. Мне же открывалась редкая возможность помочь ближнему и заодно спасти самого себя. Каждый из нас стремится стать лучше, но лишь немногим героям дано преодолеть собственную слабость, апатию и внутреннюю пустоту. Труднее всего бывает сделать над собой малюсенькое первое усилие, потом становится легче.

Под утро я добрался до родительского дома и улегся на пороге. Конечно, я мог бы войти — у меня был ключ, знак того, что в моей жизни ничего не изменилось и я по-прежнему повторяю по утрам имя, фамилию и адрес, — но предпочел остаться за дверью. Если бы меня заметил страдающий бессонницей сосед, я соврал бы, что забыл ключи, а беспокоить родных не хотел. К несчастью, бессонницей страдал мой отец, приветствовавший меня словами: “Вы только поглядите, возвращение блудного сына! Знаешь, шел бы ты в армию”. Я не стал спрашивать, какого дьявола он имеет в виду, только поднялся на ноги, поплелся в гостиную и там растянулся на диване.

В полдень, после завтрака, во время которого мать пристально рассматривала меня, поспешно отводя глаза, когда я пытался поймать ее взгляд, и время от времени тяжело вздыхая, я позвонил Паоле и сообщил автоответчику, что вечером приеду за вещами. Вещи составляли несколько книг и дисков, фотоаппарат и пара фотографий в рамках. Я попросил у мамы разрешения взять ее машину.

— А где твоя? — удивилась мать.

— А у меня ее нет. Это была машина Паолы.

Мама записалась на курсы переплетчиц при Институте современной женщины. Там собирались дамы средних лет, не столько для того чтобы научиться переплетать книги, сколько чтобы вдоволь поболтать. Старые вещи, которые мать уже не носила, но до сих пор не собралась выкинуть, пошли на обложки для книг, которых она никогда не читала. Блузка, хранившая память о ночной прогулке в чужом городе тайком от спавшего в гостиничном номере отца, послужила переплетом для истории мадам Бовари. Лоскуты от давно вышедшей из моды юбки, натянуть которую мать смогла бы только после операции по уменьшению бедер, сгодились для “Джейн Эйр”. Тома в обложках из старой одежды и мемуары вдов великих людей, к которым внезапно воспылал страстью отец, превратили семейную библиотеку в одно из самых нелепых мест на земле, достойное упоминание во всемирном реестре казусов — Книге рекордов Гиннеса.

— Знаешь, сынок, на твоем месте я бы оставила ей все книги, и компакт-диски, и снимки, и одежду, которая тебе совсем не подходит, и этого жуткого пса, а себе взяла бы только машину, ведь машина, это первый шаг к тому, чтобы наладить свою жизнь, чего не скажешь о собаках и фотографиях.

Ротвейлер, которого Паола звала Паоло, а я Всевидящим Автором, строго говоря, никогда не был моим. Было бы забавно услышать нашу историю из уст пса, за несколько месяцев превратившегося из несмышленого кутенка в матерую зверюгу, от одного взгляда которой у любого тряслись поджилки. Услышав мое сообщение, Паола строго-настрого запретила Всевидящему Автору выпускать меня из дома с вещами. Сменить замок она, конечно, не успела, но с таким сторожем этого и не требовалось. Стоило мне повернуть в замке ключ, как из-за двери послышалось свирепое рычание, отнюдь не напоминавшее приглашение войти. Я пробормотал что-то льстивое про хорошего песика, но зверь отнюдь не смягчился, а, напротив, принял боевую стойку. Я едва успел прошмыгнуть в спальню, где как раз лежали почти все мои вещи, включая камеру и фотографии. Оставшиеся в гостиной книги и диски сделались законной добычей Паолы. Теперь мне предстояло покинуть квартиру и при этом избежать зубов Всевидящего Автора. Прыгать в окно было немного рискованно: квартира находилась на седьмом этаже, а внизу располагалась детская площадка, где ребятишки — мамина гордость — спихивали друг друга с качелей, дрались и кидались песком. Из коридора доносилось сопение предвкушавшего добычу пса; его взгляд, казалось, вот-вот прожжет дверь. Тут я вспомнил, что за кроватью валяются штанга и гантели, с которыми Паола занималась по утрам. Сто раз отжать тридцать кило из положения лежа, потом пятьдесят приседаний и в душ. Одного вида штанги у меня в руках должно было хватить, чтобы собака держалась на расстоянии. Я подумывал захватить и гантели, чтобы в случае чего стукнуть пса по башке, но тащить все это, да еще и камеру было слишком тяжело. В конце концов я решил ограничиться штангой. Я собирался как следует напугать зверя и, если получится, загнать его в ванную, чтобы спокойно вынести вещи. Но стоило мне чуть-чуть приоткрыть дверь, как навстречу рванулся грозный рык: пес явно не был расположен вести переговоры. Я пытался заговорить ротвейлеру зубы, но он не поддавался на мои увещевания. Всевидящий Автор затаился по ту сторону двери и даже перестал рычать: должно быть, хотел усыпить мою бдительность. Дожидался, когда я высунусь в коридор, чтобы для начала закусить штангой, а потом вытащить меня на лужайку перед домом и слопать на глазах у соседей, дабы было кому давать интервью корреспондентам дневных новостей. Так что вся новостей. Так что вся надежда была на гантели. Посчитав, что десяти кило для такого пса маловато, я взял двадцатикилограммовую. Если бы мне удалось нанести чудовищу ощутимый удар, чтобы хоть на время вывести из строя его жалкий мозг, камера оказалась бы спасена (с потерей фотографий я уже смирился). Я осторожно приоткрыл дверь, выставив вперед ногу, чтобы отшвырнуть пса, если он вздумает на меня броситься. В щель тут же просунулась уродливая морда с оскаленной пастью, полной длинных, словно гвозди, зубов. Подожди, сказал я себе, не так быстро. Дверь приоткрылась еще на несколько миллиметров, и Всевидящий Автор тут же просунул в нее свою круглую башку. Комментатор в невидимой кабинке заорал во все горло: “Придурок! Тебя сожрут!” Я со всего маху обрушил двадцатикилограммовую железяку на голову псине. Зверь рухнул как подкошенный. Признаться, меня немного разочаровала такая легкая победа. Заметив, что монстр еще дышит, я не стал считать до десяти, как на ринге, а ухватил покрепче свою штангу и поспешил убраться прочь, напоследок пнув пару раз поверженного противника. Я шагал навстречу новой жизни, оставив за спиной дохлого пса. Перетащив в машину все свои вещи: камеру, фотографии, вами, книги, диски, кассеты и одежду, я подумал: “В тот день, когда ты решил изменить свою судьбу, на тебя набросился твой собственный пес”.

В паху нестерпимо чесалось, казалось, что стены убогой комнатушки вот-вот сомкнутся и раздавят меня. Чтобы отвлечься, я решил поиграть в интервью. Итак, говорил я себе, ты ученый, первым обнаруживший жизнь на другой планете; журналистка, сногсшибательная блондинка, расспрашивает тебя о детстве, школьных годах, и о том, когда тебе впервые захотелось подружиться с симпатичными гуманоидами; вопрос следует за вопросом, но внезапно белокурая журналисточка замолкает и удивленно смотрит на тебя: никакой ты не ученый, ты зеркало, в котором она видит саму себя, видит, что предпочла бы никогда о себе не знать. Но ничего не вышло. Главная проблема интервью перед сном состоит в том, что со временем поток правдоподобных версий стремительно иссякает, и приходится поневоле смирять фантазию. Когда в четырнадцать лет ты мечтаешь стать астронавтом, кто поручится, что ты и вправду не окажешься первым человеком, ступившим на Сатурн. В двадцать пять приходится изо всех сил подстегивать свою фантазию, чтобы вообразить себя игроком высшей лиги. А когда тебе почти тридцать, верить в будущее и не лгать о прошлом становится почти невозможно: можно, конечно, вообразить себя президентом, но сутенеров президентами, как правило, не выбирают. Отчаяние подстегивает фантазию, и ты решаешь: ладно, пусть будут инопланетяне, которые выбрали из всех жителей Земли именно тебя, чтобы сообщить, что они не только существуют, но и трахаются совсем как в порнофильмах, — в конце концов, такое может случиться с кем угодно и в пятнадцать лет, и в двадцать, и в пятьдесят. Но, как я уже говорил, ничего не вышло. Хорошо знакомый зуд, как всегда пунктуальный, вцепился в мое левое яйцо, едва я взошел на ложе ночного сна, — что интересно, в часы сиесты ничего подобного не происходило — напоминая, что совесть моя нечиста и парой таблеток атаракса дела не поправишь. Я встал с постели, проклиная свою собачью жизнь, при которой даже выспаться толком невозможно: чтобы вовремя добраться до Мадрида, мне предстояло выехать за час до рассвета. Как только я поднялся на ноги, зуд слегка поутих, и стены комнаты немного расступились. Я выглянул в окно. Неоновая вывеска на двери пансиона отбрасывала яркие блики на капот моей машины. Я так устал, что вполне мог заснуть стоя, прижавшись лбом к оконному стеклу. Зуд вроде бы окончательно стих, но я знал, что стоит мне прилечь, и он вернется с удвоенной силой. Спасения не было. Иногда я расчесывался до крови, и это было хуже всего: заживающие струпья саднили не только ночью, но и весь день напролет. Поначалу я пытался избавиться от ночного проклятия с помощью мастурбации. Эта полумера могла подарить мне около часа беспокойной и смутной дремы, которую легко мог разрушить рев мотоцикла за окном, шум в квартире этажом выше или какой-нибудь резкий звук из моего собственного сновидения. Кожные заболевания в чем-то сродни крысам: время от времени появляется безотказный яд, не оставляющий мерзким тварям никаких шансов, но никто и не думает закрывать лаборатории: все понимают, что извести грызунов невозможно. Вскоре после того как я начал всерьез работать на клуб “Олимп” — то есть перестал валять дурака и посвятил себя делу, за которое платили приличные деньги, чтобы не пришлось продавать душу, покупать пистолет и идти грабить банк, — у меня впервые возникли проблемы сексуального свойства. Выражаясь поэтическим языком, мой колос перестал наливаться спелостью. Впрочем, это обстоятельство нисколько не повлияло на мою способность отыскивать жемчужины в грязи: я ни на миг не забывал о предложенном Гальярдо критерии истинной красоты. Приходилось быть весьма привередливым, останавливаясь лишь на тех объектах, которые, не будь у меня затруднений известного характера, мигом пробудили бы во мне интерес. Так что на клубной статистике мои беды не сказывались. Во всем можно найти светлые стороны: отсутствие у меня сексуального аппетита гарантировало моим трофеям полную безопасность до тех пор, пока они не попадали в цепкие коготки Докторши.

Дверца моей машины внезапно распахнулась, и показалась Надим. У меня ни на миг не появилось подозрения, что она замыслила побег. Я предпочел думать, что ей всего-навсего приспичило помочиться. Но проходили минуты, а мой трофей все не возвращался. Что за дьявол загнал меня в это Богом забытое место! Не скрою, я был уязвлен. Человек, который выбивается из сил во имя спасения жизни, не заслуживает такого вероломства. Что ж, она знала, на что идет. Теперь закончит дешевой шлюхой на обочине шоссе, в одну прекрасную ночь ей продырявят кишки ножом, никто не будет затруднять себя опознанием трупа, и он станет еще одной каплей в море жертв преступлений против мигрантов — надежного подспорья государства в борьбе с лавиной пришельцев без документов. Я снова улегся на кровать, запустив руку под резинку трусов от Келвина Кляйна, в эпицентр зуда, и стараясь не разодрать кожу до крови, и вдруг вспомнил, что совершил бесконечную глупость, оставив в бардачке “лейку R8” за три тысячи двести евро. Я впопыхах натянул джинсы, обулся, забыл курево на прикроватном столике и напрочь выкинул из головы зуд: хорошая встряска порой бывает куда эффективнее, чем все мази и таблетки, придуманные человечеством за последний миллион лет. Страх в один момент заставляет тебя убрать руку от места, которое чешется. Само собой, “лейки” в бардачке не оказалось. “Убью, — пробормотал я, — точно убью”. Но сначала ее нужно было найти. “Не горячись, приятель, — убеждал я себя, заводя машину, — возможно, она вовсе не хотела красть камеру, возможно, она просто решила сфотографироваться под ближайшим фонарем. Чертова идиотка, загонит мою камеру по дешевке, — добавил я немного погодя. — Нет, это ты идиот, забыл “лейку” в машине, нет тебе прощения”. Должен признать, беседуя сам с собой, я теряю изрядную часть своего обаяния. Сделав два-три круга по улочкам сонного городка, я убедился, что Надим то ли провалилась сквозь землю, то ли забилась под чей-нибудь порог вместе с моей “лейкой”. Я притормозил у забегаловки с издыхающей неоновой вывеской над облупленной дверью. Она как раз открывалась: весьма типично для таких мест, где работяги выпивают стопку анисовой перед тем, как встать к станку. Я прикинул: а ведь эта ненормальная вполне могла попросить у них политического убежища и заодно попытаться загнать камеру. За стойкой спала на ногах на редкость красивая девица. Один из трофеев, которых мне никогда не заполучить, один из трофеев, не подходящих для клуба “Олимп”. Окажись у красотки хоть капля здравого смысла, но при этом не будь у нее предрассудков и любящей семьи, она поняла бы, что я могу предложить ей такое будущее, о котором она и мечтать не смела; но сказать, что я спасаю ей жизнь, было бы нечестно, ведь ей ничего не угрожало, и, по сравнению со многими другими, эту жизнь с некоторой натяжкой и вправду можно было назвать таковой. Поэтому я заказал кофе, задал пару вопросов, не получил вразумительного ответа, вслух проклял всех на свете негров, а девица только подавила зевок. Появились первые клиенты, по контрасту со здешней тишиной их голоса звучали слишком громко. Я все время думал о своей бедной “лейке” и, словно мысли мои обрели магическую силу, вдруг увидел ее в лапище одного из посетителей. Без всяких предисловий я заявил:

— Это моя камера, ее украла одна негритянка, которую я подобрал на шоссе, и теперь я ее разыскиваю.

— Негритянку или камеру?

— Камеру я уже нашел. Сколько ты за нее отдал? — спросил я.

— Десять евро, как она просила.

Должно быть, Надим решила добраться до вокзала, откуда отходил экспресс в Севилью. Я предложил работяге разобраться, не привлекая полицию или привлекая, если ему так больше нравится, а мне лично все равно, негритянку в любом случае не догнать и у меня образовалась куча свободного времени.

— Эй, ты что, назвал моего друга вором? — вскинулся другой посетитель, один из тех карликов, что обретают невиданную смелость, прячась за чьими-нибудь широкими спинами.

— И в мыслях не было, — спокойно ответил я и широко улыбнулся, демонстрируя, что могу быть очень приятным собеседником. — Дело в том, что я могу доказать, что камера принадлежит мне, могу доказать, что ее у меня украли, и когда приедет полиция, у нее будут мои доказательства против ваших слов, но ее можно и не звать, а просто получить назад свою десятку.

— Я вижу, у нас сегодня умник на завтрак, — провозгласил карлик.

Остальные заржали. У одного из них был полный рот золотых зубов. Забегаловка постепенно наполнялась народом. Девица за стойкой молча наливала им, что они просили — или по памяти то, что они заказывали обычно, — поглядывая на меня с явной симпатией.

— Десятку? — ухмыльнулся тип с камерой. — Кто сказал, что я дал за нее десять евро?

— Вы, — ответил я с невинным видом.

— Ты прослушал, парень, я сказал, сто десять. И думаю продать Тито за двести. Отличная камера, приятель.

Я не раздумывая согласился:

— Отлично, держите сотню, вы только что без видимых усилий заработали девяносто евро, а я собираюсь получить назад свою собственность.

— Слушай, у меня мало времени, а я еще хотел позавтракать, так что гони еще сотню, а не хочешь, отправляйся в участок и спроси Матиаса. Это мой брательник, он сегодня как раз дежурит. Так вот, если он скажет, что ты прав, так и быть: камера твоя и сотня тоже, а нет, не обессудь.

Препираться было бессмысленно. Двести евро, завтрак для всех за мой счет, и “лейка” вернулась на законное место в бардачке моей машины. На выезде из этого проклятого городишки я сказал себе: это так оставлять нельзя. И повернул назад. Поймав прохожего, направлявшегося в ту самую забегаловку, я спросил, где находится железнодорожная станция, и он мне показал. Надим сидела на зеленой скамейке, испещренной выскобленными ножом сообщениями о том, что Карлос любит Ракель, у Марты лучшие в мире сиськи, а король Испании может отправляться на хрен вместе с мадридским “Реалом” и дикторшей с канала “Телесинко”. Надим заметила меня, и ее прекрасное лицо озарила улыбка. Я достал “лейку” и сфотографировал девчонку, любезно продолжавшую улыбаться, пока я не нажал на пуск. Она уселась поудобнее, скрестив ноги. Сейчас Надим казалась мне куда красивее, чем в отделении жандармерии. Я снимал ее снова и снова, пока не истратил всю пленку. Порывшись в сумке, я достал три десятки, протянул их девушке и пожелал ей удачи. Бредя к машине, я бормотал себе под нос: однажды я повстречаю тебя на Каса-де-Кампо или на Аламеда-де-Эркулес, но будет поздно, слишком поздно. Но зато у меня останется фотография девушки с громадными глазищами, которые смотрят из предутреннего марева, излучая первобытную невинность, и улыбкой, которая никогда не погаснет.

Хотя я прибыл на место с получасовым опозданием и в невеселом расположении духа, Докторша воздержалась от нотаций. Разумеется, она поинтересовалась судьбой трофея, добытого в кораблекрушении, но у меня не было никакого желания рассказывать, как все было на самом деле. Я сказал, что девчонка оказалась беременной, и к тому же у нее не хватало двух передних зубов. Начальница мне не поверила, но расспрашивать не стала. Эта женщина очень хорошо меня знала, возможно, даже слишком хорошо. Я прекрасно помнил нашу первую встречу: тогда мне захотелось пасть ниц и целовать ее следы, если она согласится удостоить меня такой чести. Она обращалась со мной как с сыном, с которым была не прочь совершить кровосмешение. Когда я произнес заветное имя Гальярдо, Кармен презрительно скривилась: а, этот аргентинский губошлеп. Кто бы мог подумать, что именно Гальярдо когда-то открыл ей ее призвание. Докторша была из тех женщин, что все время переводят разговор на себя. Стоило тебе заговорить о том, как ты выступал на свалке в Ла-Пасе, как она тут же прерывала тебя и принималась рассказывать какую-нибудь историю из собственной жизни. Через некоторое время ты спрашивал себя: какого черта, и при чем тут свалка? Но было слишком поздно. Так ты учился в Школе драматического искусства? Кармен тут же рассказывала, как подрабатывала натурщицей. Ведь драматическое искусство и живопись — это практически одно и то же. Если ты упоминал о приятеле, только что вернувшемся из Амстердама, она непременно вворачивала что-нибудь о том, как жила в этом городе со слепым братом своей зрячей подруги, или нет, наоборот, со зрячим братом слепой подруги. Да какая, в сущности, разница? О чем это мы? Ах да, об Амстердаме… Тут же следовала пространная лекция об этом городе, с полным перечнем достопримечательностей, которые обязан увидеть всякий уважающий себя турист, перемежавшимся едкими или восторженными замечаниями. Как-то я специально засек время, чтобы узнать, сколько Докторша способна промолчать в разговоре со мной: тридцать четыре секунды, и то речь шла о другом охотнике, которого Кармен не выносила и от которого мечтала как можно скорее избавиться. Вообще-то я пришелся ей по душе. В те времена Докторша возглавляла испанскую штаб-квартиру совсем недолго и пребывала в бешенстве из-за того, что Нью-Йорк отклонил два превосходных, по ее мнению, трофея. Кармен лихорадочно искала способы улучшить работу своего отделения: пятое место в рейтинге Клуба (после Парижа, Токио, Нью-Йорка и Лондона) ее решительно не устраивало. Тут-то и появились мы с Лусмилой и сразу ей понравились. Моя славная албанка с ходу заявила:

— Учтите, сеньора, меньше чем за сотню я не работаю.

— Деточка, — успокоила ее Кармен, — в нашей организации мы меньше чем за триста даже к телефону не подходим.

Меня она спросила:

— Ты уверен, что хочешь к нам?

Я ответил:

— Это было бы забавно.

Именно эти слова стали моим пропуском в Клуб, а вовсе не Лусмила и не тот факт, что Докторша начала кокетничать со мной, едва я переступил порог ее кабинета, и в результате затащила в спальню, со стен которой смотрели мускулистые мачо Тома-Финна.

— Забавно: вот ключевое слово. Это мне нравится. Ты мне нравишься. Я хочу предложить тебе кое-что весьма интересное. Не считая гонорара за албанку. За нее ты получишь полторы тысячи. Ее еще нужно приручить, привести в порядок, но в целом она нам годится. Гальярдо наверняка рассказал тебе о наших правилах. На всякий случай напоминаю: никаких романов с трофеями, никакой любви и прочих глупостей. Я говорю это, поскольку вижу, как ты смотришь на эту албанку. Ладно, с этим все ясно. Дальше: чтобы работать охотником, нужно не бояться самолетов, иметь очень-очень хорошие отношения с легавыми, ну да об этом я позабочусь, и не влюбляться. Отсутствие подружки большой плюс для охотника. Иметь широкие взгляды и хороший вкус. Нас интересует весь спектр сексуальных типов. Другими словами, нам нужны как эфебы — сейчас особенно, поскольку прибывший из Марокко материал оставляет желать много лучшего, — так и девственницы. Красавчики, одетые в кожу, и здоровенные негры, чувственные уроженки Карибов и нежные тайские орхидеи. А сейчас я намерена поручить тебе твое первое задание, которое тебе наверняка понравится: ты сможешь покататься по миру, хорошенько развлечься и проявить себя. Слышал, что творится в Аргентине? Экономический кризис, самый настоящий дефолт, и для нас это очень кстати, ведь там полно красивых людей, так что мы должны быть благодарны этим козлам, которые свалили из страны вместе с вкладами граждан. Иногда нам везет: белые трофеи — большая редкость, но благодаря войне на Балканах мы обзавелись восемью югославами и четырьмя чехами. Каждый выложит тебе целый сценарий для блокбастера из собственной жизни, один круче другого, но лишь в том случае, если у тебя хватит ума расспрашивать их о прошлом. Поработав с нами три-четыре года, любой из них сможет вернуться домой и открыть свое дело или поселиться здесь, чтобы жить на ренту. Но, как тебе наверняка рассказывал Гальярдо, так поступают далеко не все. Большинству тех, кто не стал продлевать с нами контракт под предлогом того, что уже получил гражданство, сумел подцепить какого-нибудь привередливого клиента, приносившего нам сотни евро. Говорю тебе, Аргентина — вот наша золотая жила на сегодняшний день. Финансовый кризис для нас подарок небес: представь, очередь на несколько дней у испанского посольства, и тут появляешься ты, обходительный молодой человек в костюме, сотрудник барселонского модельного агентства, и сообщаешь, что мог бы — и сможешь — выправить визу при помощи одного телефонного звонка. И облизываешь их с ног до головы, пока не согласятся. Мне нужны три девушки и трое парней. Гальярдо наверняка упомянул, что перед тем как доставить трофеи, ты можешь их попробовать. После такого шанса не представится. Не подумай, что я тебе не доверяю, но согласно контракту ты обязан держать со мной связь и высылать предварительно фотографии трофеев, чтобы я могла отобрать подходящие. Я не собираюсь делать документы тому, кого потом забракуют. Сначала мне надо на них посмотреть. Ну как? Что скажешь? Правда, здорово?

Что я мог сказать? Я продолжал глупо улыбаться, думая, что брат обзавидуется, когда узнает, что я обошел его сразу на пять кругов. Тот факт, что охотиться придется и на мужчин, ни капельки меня не беспокоил. Всякий раз, когда мне случалось возбудиться при виде какого-нибудь красавчика на пляже, в музее — в основном перед работами прославленных фотографов-геев вроде Брюса Уэбера, Мэплторпа, Герберта Риттса или Плэтта Лайнса — или перед телевизором, — как-то раз я смотрел конкурс “Мистер Испания” и ужасно расстроился, когда мистер Канарские острова не победил — я твердо говорил себе: ты гетеросексуал. Это должно было означать, что я никогда не решусь пойти с одним из этих парней дальше абстрактных фантазий, никогда не заявлю о своем желании вслух, а если мне представится случай, не стану ничего предпринимать и отдамся на милость обстоятельств.

Я отправился в Буэнос-Айрес, словно на уикэнд в горы, не раздумывая о том, во что ввязываюсь, и не мучаясь угрызениями совести. Родным я сказал, что хочу снова попробовать себя в качестве клоуна-волонтера. Отец позеленел от злости и процедил сквозь зубы, чтобы я не вздумал привезти из Аргентины невесту, если собираюсь и впредь проживать в его доме. Мать, оторвавшись от платья в черно-синюю полоску, которому предстояло пойти на обложку для “Войны и мира”, попросила, чтобы я не забывал молиться перед сном (в тот период священники вызывали у нее больше доверия, чем психологи и тренеры из спортзала). Бурная весна превращала европейских юнцов в идеальные машины для секса, а мой путь лежал в царство осени, нищеты и хаоса, где любой иностранный турист казался миллионером. Меня немного тревожило лишь отсутствие обратного билета, да еще прощальное признание Докторши:

— На самом деле я хотела отправить в Буэнос-Айрес Гальярдо, чтобы немного подправить его статистику, а то у него хорошо получается только с детьми, а нас, как ты понимаешь, интересуют и другие представители человеческого рода. В общем, я сказала: “Поезжай в Буэнос-Айрес, Гальярдо, и постарайся улучшить свои показатели”. Он, ведь, кажется, сам оттуда и обожает рассказывать, как бежал от военной диктатуры, хотя сам не верит в свои россказни. Я сказала: “Гальярдо, поезжай в Буэнос-Айрес, а то совет директоров уже начинает тобой интересоваться”. Но у нашего Гальярдо, видите ли, личные проблемы. Я не говорила, что он одно время собирался постричься в монахи? Даже успел пожить в монастыре. Видит Бог, я давала ему немало шансов, посылала в Боливию за его обожаемыми детишками, но в Аргентине нам нужна свежая кровь, кто-то молодой, амбициозный и хваткий, вроде тебя; я надеюсь, ты не повторишь ошибок Гальярдо; если тебе нравятся блондины, это вовсе не означает, что они должны нравиться всем; помни, что жемчужины, которые ты находишь на свалках, предназначены не для тебя; помни о богатых молокососах, помни о пресыщенных сорокалетних банкирах, которые хотят чего-нибудь погорячее, помни о сумасшедших старухах, мечтающих о крутых мачо, помни и не будь как Гальярдо; он ненормальный, как все рыжие.

За несколько минут до вылета моей внутренней полиции нравов почти удалось убедить меня, что я ввязался в тошнотворно мерзкое дело. К счастью, моим попутчиком оказался антиквар, летевший в Аргентину скупать упавшую в цене мебель, картины и драгоценности, на которые он прежде мог только облизываться, разглядывая роскошные каталоги. Когда в новостях по телевизору сказали, что в Аргентине разразился экономический кризис, этот тип, не мешкая, начал собираться в дорогу. “Я не один такой, — признался он, — впереди сидят двое моих коллег, а в очереди была еще пара букинистов. Такой случай упускать нельзя”. Все, кто был на борту, чувствовали себя причастными к какому-то отвратительному заговору, каждый из нас словно вымазался в липкой грязи, и нам оставалось только жалобно блеять в свое оправдание: “Я не один, здесь еще двое таких, как я”.

На прощание брат вручил мне два романа Роберто Арльта. “Непременно прочти, — напутствовал он меня, — если тебе интересно, как Аргентина дошла до такой жизни”. Оба романа были написаны в двадцатые годы и, по мнению моего брата, повествовали о корнях аргентинской трагедии. Так ли это, не мне судить, но похождения плутоватых героев Арльта помогли мне не только скоротать время, но и уберечь себя от бесконечных, невыносимых излияний антиквара. “Гиены”, — подумал я. Самолет полон гиен, спешащих поживиться за счет умирающей страны. Это слово мне понравилось, я даже решил писать его на визитке под собственным именем. И все же, в отличие от остальных падальщиков, я ехал в Аргентину не обгладывать трупы, а доставать из дерьма тех, кто достоин лучшей доли. Невелика заслуга родиться в богатой стране, в которой есть социальные службы и относительная политическая стабильность, а государству хватает денег, чтобы покупать современную живопись. Отчего бы не поделиться частичкой своего благополучия с теми, кто заслуживает его больше, чем ты? А ведь я по сути дела именно так и поступал: собирался предложить бедолагам испанские паспорта. В обмен на красоту — собственный дар — отобранные мной трофеи получали возможность сделаться моими соотечественниками. Рассчитавшись с нашей организацией, они смогли бы начать новую жизнь в любом уголке земли, где им только заблагорассудится. Надо же, какой чуткий, благородный юноша, скажете вы, мы сейчас просто зарыдаем от умиления. Хорошо я поступал или дурно? Я постарался выбросить из головы бессмысленную метафизику до того, как самолет приземлился в Эсейсе. В наше время актуален всего один этический вопрос: выгодно ли то, что я делаю? Принесет ли это прибыль? Вы скажете: а парнишке неплохо промыли мозги, смотрите, как он ловко оправдывает самого себя и попутно шлет проклятия жестокому веку. О’кей, кое в чем вы правы, но я хорошо помню юнца с томом Роберто Арльта под мышкой, что был занят отчаянными поисками компромисса с собственной совестью, вознамерившейся поколебать его решимость. Не вышло. Есть надежный способ борьбы с совестью: толочь и перетирать, пока не исчезнет. Вуаля. Я приземлился в Буэнос-Айресе, сгорая от нетерпения поскорее разыскать настоящих красавцев и спасти их жизни. Само собой, мне сопутствовала удача. Со мной приключилось нечто, что я сначала принял за гениальное прозрение, потом за несусветную глупость, а после догадался, что обнаружил универсальное средство на случай, если дела пойдут не так, как хотелось бы. Я подумал: если какая-нибудь красивая продавщица из супермаркета готова принять предложение подозрительного испанца из липового модельного агентства, которое вполне может оказаться прикрытием для борделя, лишь бы спрятаться за океаном от экономического коллапса, классовой ненависти и стремительного сползания среднего класса в болото нищеты, то настоящая проститутка уж точно согласится перебраться в страну, где ей предоставят приличные условия работы, стабильный заработок и возможность заарканить богатого клиента. А в том, что среди проституток найдется подходящий трофей, я нисколько не сомневался. Какая простодушная самоуверенность или, если угодно, самоуверенное простодушие. Если бы я знал, сколько несчастных, прежде и не помышлявших о занятиях проституцией, чтобы худо-бедно прокормить себя и снять угол, потянулись в городские парки, где велась активная торговля молодой плотью и где любому туристу был доступен широкий выбор секретарш, студенток, заправщиков с бензоколонок, официанток, барменов, уволенных домработниц, неискушенных в деле продажной любви, но готовых выполнить любые капризы клиента за несколько долларов, которые помогут им дожить до завтрашнего дня. Чтобы выполнить задание, мне было достаточно побродить по этим паркам. Похоже, судьба записалась ко мне в помощники: на улицах запахло жареным, по ночам толпы мародеров опустошали супермаркеты и магазины, по утрам перед посольствами выстраивались бесконечные очереди, хотя виз никому не давали, а местные сотрудники этих самых посольств после службы и сами устремлялись в парки, чтобы хоть немного подзаработать. Однако, если бы я признался Докторше, что мое первое задание оказалось забавной прогулкой, моя ценность как охотника сильно упала бы в ее глазах, тем более что статейки ушлых репортеров о невыносимых страданиях молодых аргентинцев, вынужденных, как их кубинские сверстники, продавать свою юность и красоту, не заставили бы себя ждать.

Чтобы раз и навсегда покончить со своими предрассудками, я решил, что моим первым трофеем должен стать мужчина; фортуна и здесь не подвела, услужливо подсунув мне крепкозадого Эмилио, уволенного из конторы грузоперевозчиков, похожего на кинозвезду красавца, из тех, чьи физиономии обычно украшают комнаты девочек-подростков: с ямочкой на щеке, серыми глазами, точеными чертами, мускулистым телом, безупречными зубами и прямыми длинными волосами, достаточно послушными, чтобы их можно было с легкостью уложить для исполнения роли управляющего фирмой или бескомпромиссного мятежника. Эмилио был красноречив и выговаривал слова с чарующим буэносайресским акцентом. Усевшись на переднее сиденье арендованной мною тачки, он сразу завел разговор о близости осенних холодов и о том, что пора бы купить пальто. Сам Эмилио был одет в тесную маечку без рукавов и коричневые кожаные штаны, эффектно обтягивавшие его великолепную задницу. Мне стоило большого труда объяснить, зачем я приманил его, посигналив фарами. Машина катилась по освещенному усталыми фонарями проспекту, разбрызгивая воду из луж, в которых отражались светящиеся вывески фирм, в большинстве своем стоявших на краю банкротства, если уже не обанкротившихся. Я решил пригласить нового знакомого в бар; не знаю, почему, возможно, оттого, что дело явно не заладилось с самого начала, я почувствовал, что вести его в мой отель пока не стоит. В конце концов я пришел к компромиссу: повел Эмилио в бар своего отеля. Я нервничал, не зная, как реагировать на его подхалимаж — “Надо же, какой молодой и красивый клиент, воистину удачная ночка”, — и никак не решался прямо предложить ему пополнить собой коллекцию трофеев клуба “Олимп”. Я назвался фотографом и сказал, что секс меня не интересует.

— Все равно гони бабки. — Эмилио бросил на меня разочарованный взгляд.

— Можешь не беспокоиться. Именно об этом я и хочу с тобой поговорить, прежде чем мы приступим к съемкам: о деньгах.

Я начал издалека, разглагольствуя об унижениях, которым подвергаются нынче столь великолепные представители человеческого рода, и в конце концов намекнул, что моя миссия состоит именно в том, чтобы спасти хотя бы некоторых обреченных и помочь им обрести утраченное достоинство.

— Мы потеряли деньги, но не достоинство, — отрезал Эмилио. Я поспешно извинился и продолжил свой косноязычный монолог. А парень, должно быть, думал: он хочет меня кинуть, ну да, кинуть, я тут теряю время, а он потчует меня волшебными сказками, как слабоумного. Эмилио на глазах терял терпение. Свой стакан апельсинового сока он едва пригубил. Наконец мы поднялись наверх, я достал несколько купюр, он засунул их в карман своих кожаных штанов, разделся и застыл, облокотившись на стену, а я принялся наводить фокус и устанавливать свет: не то чтобы у нас намечалась художественная фотосессия, но я привык делать все как полагается. Парень с недоверием глядел на мои приготовления, рассуждая про себя: когда клиент начинает плести такое, надо держать ухо востро. Я начал снимать, в ту пору еще не “лейкой”, а автоматической “Минолтой-404” с функцией исправления дефектов. Со спины Эмилио походил на античную статую; спереди бросался в глаза контраст великолепных бицепсов и гладкого, лишенного мускулов живота с полоской шерсти, поднимавшейся от паха к пупку. Я снял его крупным планом: анфас, глядящим прямо в камеру, в профиль, с потупленным или устремленным к потолку взглядом. Внезапно Эмилио произнес с похабной улыбочкой: “Гляди-ка, у тебя встало”. В этот момент я видел в объектив лишь его губы, они двигались так, словно не принадлежали Эмилио, а жили отдельно от него, как самостоятельное существо, словно это был голос моей совести, тот самый голос, что приходит из вековечной тишины, чтобы сказать правду о каждом из нас. В общем, я возбудился, а он это заметил. Я отложил камеру и подошел к Эмилио. Мои руки, уставшие от долгих церемоний, призванных отсрочить момент истины, и словно намагниченные охватившим меня неодолимым желанием, ощутили его мягкие, упругие ягодицы. Эмилио начал покусывать меня за шею. Опускаясь на колени, он предупредил: за это придется заплатить сверху, а я согласно кивнул, наклоняя его голову к своему паху. Первый гомосексуальный — он же эстеросексуальный — опыт оказался вполне приятным, хоть и вымотал меня донельзя. Перед тем как Эмилио ушел, я заверил его, что все сказанное мной об испанском агентстве, которому нужны модели, правда, и если ему интересно, мы можем встретиться назавтра в гостиничном баре, чтобы продолжить переговоры. Мне нужно было время, чтобы напечатать фотографии, отсканировать и отправить Докторше. Ее вердикт не заставил себя ждать: отличное начало, приятель, я знала, что не ошиблась в тебе. Заодно она сообщала номер, по которому следовало позвонить в испанское посольство, чтобы Эмилио сделали визу, и телефон туристического агентства, в котором новому трофею клуба “Олимп” предстояло получить билет в безоблачное будущее.

Когда на следующий день я сообщил Эмилио хорошие новости, его лицо озарила радость, которую мне тут же захотелось запечатлеть: ликование, смешанное с недоверием, словно он все не мог осознать, что ад, в который погрузилась вся страна, лично для него благополучно завершился. Пока я объяснял, что завтра ему придется пойти в агентство за билетами, а я тем временем займусь его визой, Эмилио, словно боксер, получивший нокаут, бессмысленно пялился в зеркало над барной стойкой. Потом он поднялся на ноги:

— Пошли к тебе, я угощаю.

Когда все было кончено и я признался, что расплатиться за такое наслаждение мне не хватило бы и двухнедельного заработка, Эмилио вдруг погрустнел, словно отправился в мир собственных фантазий, ни одну из которых он не сумел бы внятно изложить вслух. Я окликнул его: “Эй, ты где?” — а он спросил, нужны моему агентству еще люди. Я сказал, что да, не смея поверить масштабам удачи, сопутствовавшей мне во время первой охоты. Эмилио поведал мне историю о своей кузине, бывшем звукорежиссере на радио, как и он, вынужденной пойти на панель. Я заявил, что хочу поскорее на нее взглянуть, и он устроил нам встречу. Меня ждало разочарование. Девчонка была хорошенькой, но мне хотелось придержать места для действительно выдающихся экземпляров, которые я еще надеялся отыскать. Чтобы угодить Эмилио, я все же согласился уделить девушке, которая оказалась ему вовсе не родственницей, а то ли знакомой, то ли соседкой, то ли подружкой, немного времени. Я сфотографировал ее голой в своем номере, но, когда Эмилио велел ей у меня отсосать, решительно отказался. Малышка вовсю со мной заигрывала, но я только потрогал кончиками пальцев лучшее, что у нее было: прелестные и, как она заверила, совершенно натуральные грудки. Когда то ли знакомая, то ли соседка, то ли подружка Эмилио укатила в такси, а мы с ним заняли места за стойкой в зеркальном баре, я сказал все как есть. Она определенно была не тем, что я искал. Эмилио попросил меня по крайней мере замолвить за нее словечко в посольстве, но я решил проявить твердость:

— Это не пойдет тебе на пользу, Эмилио, поверь мне, перед тобой открываются блестящие перспективы, но за все приходится платить, все мы порой жертвуем самым дорогим; со временем ты сможешь сам решать, кого из друзей и родственников забрать к себе в Испанию, но повторяю: на пользу тебе это не пойдет, и как бы то ни было я не могу помочь твоей подруге с визой и вообще ничем не могу помочь.

Он настаивал, пока окончательно не вывел меня из себя до оскомины банальным “мы с ней идем в комплекте, если она не едет, я тоже остаюсь”. Между нами стремительно росла стена недоверия, и я уже думал отменить встречу в посольстве и заодно сообщить Докторше, что свой первый трофей я упустил: а кого еще мне было винить. К счастью, у меня хватило терпения дождаться, когда Эмилио пойдет на попятный: куда это я собрался, мы так не договаривались, он уже большой и знает, что делает, жертвовать так жертвовать, нельзя, чтобы глупая сентиментальность повредила делу. Мы расстались поздним утром, а перед этим снова поднялись ко мне в номер и легли в постель. Эмилио хотел меня трахнуть, но я не позволил. Тогда он пригнул мою голову к своему паху, и мне пришлось целый час ублажать его по-французски; он не сделал мне ничего плохого, но был достаточно груб, точно решил таким способом отплатить мне за то, что я отверг его женщину. Потом, когда Эмилио приглаживал пятерней влажные волосы перед круглым зеркалом в гостиничной ванной, а я тут же чистил зубы, чтобы избавиться от горьковатого вкуса спермы, он заявил:

— Это стоит пятьдесят долларов. Плати давай.

Я не стал спорить. По мне, это было справедливо. За услугу полагается платить. Через несколько дней Эмилио отправился в Барселону, навстречу новой жизни, в которой ему предстояло получать пятьдесят евро за сеанс. К тому времени я раздобыл еще два трофея, на этот раз женского пола (после приятных минут в объятиях Эмилио мне пока не хотелось подвергать испытанию свою гетеросексуальность). Я находил то, что искал, тут и там, в ночных парках, модельных агентствах, спортзалах, даже в отеле, где мне посчастливилось встретить прелестную горничную: сначала я с ней пофлиртовал, а за ужином, ради которого она сняла форму, предложил вступить в клуб “Олимп”. К великому сожалению, я больно задел чувства малышки, о чем она не преминула мне сообщить. “Проехали”, — сказал я. Но девчонка уже бросила в сумочку пачку сигарет с зажигалкой и попросила счет: она твердо решила оплатить его пополам и ни за что не желала, чтобы я взял на себя ее салат, бифштекс и бокал белого вина. Я согласился и даже не стал провожать ее до дверей, предпочтя доесть десерт. На следующий день я обнаружил в своем номере записку. Она все же решилась отправиться в Испанию и попытать счастья в агентстве, о котором я говорил. Эта малышка оказалась единственной из обнаруженных мной кандидатов, кого я не попробовал, прежде чем отправить к Докторше.

Миссия в Буэнос-Айресе продолжалась двадцать два дня. Шесть девочек и три мальчика. Докторша была в восторге от моей работы. Я пережил немало забавных курьезов и познакомился с целой кучей замечательных людей (спасти их всех мне не удалось, поскольку многие из них были замечательными, но недостаточно красивыми; пришлось бросить их в очередях, сражавшихся за объедки у черных ходов отелей). Из забавных вещей мне запомнилось вот что: как-то раз мне взбрело в голову надеть черные танга; я разглядывал себя в зеркало и вдруг почувствовал возбуждение. “Ну ты даешь! — сказал я себе. — Не хватало еще, чтобы у тебя вставал на собственное отражение”. От этой поездки у меня остались целый альбом фотографий, бесценный опыт сексуальных отношений с мужчиной и успокоенная совесть: в добрый час, приятель, похоже, ты наконец нашел своим талантам достойное применение.

Докторша сияла, а я был выжат как лимон. Она сделала химию и хотела знать, идет ей или нет. Еще она подтянула лицо, убрала пару морщин, сильно похудела, чем особенно гордилась, и обзавелась облегающим костюмом цвета морской волны, который выгодно подчеркивал ее формы. На столе, между чашкой кофе и пепельницей в стиле баухаус, забитой трупами безвременно погибших сигарет, лежало новое приобретение Кармен, призванное пополнить коллекцию необрезанных книг — любовный роман двадцатых годов. Пока я с вежливой улыбкой крутил в руках экземпляр, Кармен с горечью поведала мне, что на Кубе у нее обнаружился конкурент: старик, собравший около пяти тысяч необрезанных томов: недостижимая для нее величина. На мгновение я подумал, что Докторша отправит меня в Гавану разыскать старика и убедить его продать свою коллекцию, но она заговорила о неотложном деле, из-за которого мне пришлось провести за рулем целую ночь. Докторша раскрыла папку и достала несколько страниц, вырванных из американского журнала. В статье шла речь об иммигрантах, наводнивших андалузские города. По сути, Соединенные Штаты — одна из немногих стран, в которых журналисты могут позволить себе длительные загранкомандировки, серьезные расследования и пространные статьи, просеянные сквозь сито тщательной редактуры и корректуры. Фотографий, правда, было мало и не самого лучшего качества. На одном из снимков были запечатлены трое негров в тенистых зарослях какого-то парка. Если верить надписи под фотографией, негры были из Судана, а парк располагался в Малаге. Лиловый ноготок Докторши замер над одним из персонажей.

— Разыщи его.

Парень на снимке обладал весьма своеобразной красотой, и, хотя качество фотографии не позволяло оценить его телосложение, обтянутый майкой торс выглядел многообещающе. И хищный чувственный рот, и все лицо источали необузданную сексуальность; в больших глазах, казавшихся двумя белыми пятнами посреди густой черноты, светилась какая-то будоражащая тайна.

— Разыщи его во что бы то ни стало. Он нубиец. Ты знаешь, что это такое?

Я понятия не имел.

Докторша начала рассказ. Нубийцы были африканским племенем, жившим на юге Судана и подвергавшимся террору со стороны исламистов. Его мужчины и женщины славились красотой и благородством. Традиционно нубийцы занимались скотоводством, земледелием и разновидностью вольной борьбы, которая допускала использование заточенных камней и кастетов, способных причинить противнику непоправимый вред. Политика исламского правительства привела к тому, что меньше чем за двадцать лет от мощного племени осталось всего несколько сотен человек, которые успели бежать или затаиться. Кое-кто пошел служить в полицию, чтобы помогать правительству истреблять своих соплеменников. Другие нашли приют на чужбине. Например в Испании. Остатки племени до сих пор живут на горных склонах Судана, под защитой международных сил. Когда напряженность уляжется, там можно будет устроить уникальный туристический анклав с сафари и ритуальными танцами. Но ждать так долго не обязательно. Нубийцы нашлись даже в малагском парке. И теперь Докторша хотела разыскать одного из этих одетых в лохмотья богов, изумленно озирающегося по сторонам, словно спрашивая себя: что я здесь делаю?

Кармен продолжала:

— Звонит мне на днях генеральный директор. “У меня для тебя ответственное задание. Ты еще не передумала насчет Нью-Йорка? Тогда это твой шанс. Сделай это для меня, и Нью-Йорк твой”. — Примерно так он и сказал. Я подумала: “Попроси у меня американский флаг с обратной стороны Луны, камни, с помощью которых первобытный человек впервые развел огонь, носки, которые были на Кеннеди, когда ему продырявили башку, — все к твоим услугам”. А когда узнала, в чем дело, сразу вспомнила о тебе. Я в Нью-Йорк, а ты в Барселону, подальше от улиц, свалок и потонувших катеров; вместо этого кабинет с телефонами, список охотников, которым можно отдавать приказы, собрания, прайс-листы и все такое на твой вкус и амбиции. Слава богу, ни флаг, ни первое огниво, ни носки Кеннеди у нас не просят. У нас просят этого нубийца. Этот снимок увидел один очень-очень-очень солидный клиент или его жена, но это дела не меняет. У клиента пробудился аппетит, и он сказал себе: этот жеребец с фотографии будет моим, ведь я привык получать все что пожелаю. Я как раз изучаю литературу вопроса. Надеюсь, ты меня простишь. Дело обстоит так: очень-очень-очень важный клиент требует, чтобы мы отыскали ему африканского мачо с фотографии; мачо находится где-то в Малаге; генеральный директор звонит начальнице барселонского офиса; та вызывает своего лучшего охотника; он начинает рыть землю, находит нубийца, хватает его и тащит к начальнице барселонского офиса, которая, в свою очередь, отправляет трофей генеральному директору, а уж он организует торжественную церемонию вручения трофея очень-очень-очень важному клиенту. Потом наступает раздача бонусов: директор барселонского офиса, то есть я, отправляется в Нью-Йорк, а отважный охотник прощается с улицами, помойками и ржавыми катерами и перебирается в ее кабинет. Великолепно. Просто. Достижимо. Вопросы?

Вопросов было немало. Первым порывом было поинтересоваться именем клиента. Кому придет в голову затевать целое расследование из-за журнального снимка скверного качества? Но подобные вопросы были под запретом. Меня всегда занимали клиенты Клуба, хотя я не был знаком ни с одним из них. Иногда, прогуливаясь по парку или ожидая, когда официант принесет мой заказ, я принимался разглядывать какого-нибудь типа, стараясь угадать: мог бы он оказаться нашим клиентом? Если да, то каковы его предпочтения? Приглядывался я и к близким. Мой брат трудился в Совете по образованию и культуре, носил костюмы и галстуки и поднялся во мнении отца на целых десять ступеней, но при этом продолжал жить у родителей на улице Ла-Флорида и до сих пор не обзавелся подружкой. Какой трофей он закажет, став членом Клуба? Мы изредка перезванивались, и всякий раз он пытался вытянуть из меня, в какой дыре я пропадаю и какого дьявола там делаю, немилосердно меня высмеивая и подначивая, чтобы я ослабил бдительность, но я твердо хранил свою тайну. Кажется, он что-то подозревал, но я понятия не имел, что именно. Что касается отца, то он был слишком большим скрягой, чтобы потратить хоть каплю прибыли от своих вложений — в энергетику и финансы — на карибскую красотку с пухлыми губами или изысканный азиатский цветок. С ним мы тоже общались время от времени, но отнюдь не потому, что сильно скучали друг по другу: просто, когда брата не было дома, трубку обычно брал именно отец. Я звонил, чтобы узнать, как мама, какой этап она переживает в данную минуту, но пока она вытирала руки и подходила к телефону, мы с отцом волей-неволей перебрасывались парой слов. Он ничего о себе не рассказывал, а комментарии относительно событий моей жизни приберегал до конца разговора. Мне не стоило труда вообразить эту сцену: в сотый раз попросив меня беречь себя и повесив трубку, мать садится переплетать очередную книгу, отец, на секунду оторвавшись от телевизора или газеты, бурчит: “Ну как там наш клоун без границ?”, мать делает краткую аннотацию нашего разговора, и он, перед тем как снова углубиться в жизнь очередной супруги великого человека, игровое шоу или экономическую статью, заявляет: “Только сопляки и неудачники колесят по всему миру, вместо того чтобы спокойно сидеть на месте”.

Среди охотников, моделей и администрации Клуба ходило немало легенд о клиентах. Особенно будоражила нас история одного типа, безнадежно влюбленного в молоденького кубинца, который был ему явно не по карману. Он заявился в наш офис, полистал шикарные альбомы, ткнул пальцем в фотографию парня, на которого пал его выбор, узнал, сколько это будет стоить, и вместо ответа издал горестный вздох. Хотя для него это было слишком — уж не знаю, сколько тысяч евро, — клиент все же заказал часовой сеанс с красавчиком мулатом. То была роковая ошибка: с тех пор его жизнь превратилась в сущий кошмар. Наш клиент, скромный служащий банка — по другой версии менеджер, — принялся экономить на самом необходимом, лишь бы каждые два-три месяца покупать час с кубинцем. Однако вскоре выяснилось, что, даже если вообще перестать ходить в кино и свести завтраки к стакану апельсинового сока, на то, чтобы скопить нужную сумму, уйдет не один месяц. Тогда он решил взять кредит в двадцать тысяч, чтобы гарантировать себе десять свиданий с любимым в течение месяца. Когда месяц пройдет, он обо всем забудет. Должно быть, клиент сам рассказал об этом кубинцу. Хотел, наверное, растопить его сердце. Надо сказать, наш банковский служащий добился прямо противоположного результата: мулат попросил администрацию Клуба не отправлять его больше к этому сумасшедшему. У моделей есть право вето. Если им кажется, что от клиента исходит опасность, они могут отказаться его принимать. Когда кубинец не явился на очередное свидание, удивленный банковский служащий позвонил в Клуб. Ему объяснили, что моделям запрещено встречаться с клиентами без ведома администрации. Тот принялся настаивать, чтобы ему немедленно предоставили его кубинца, но ему сказали, что парень занят с другим клиентом, и предложили взамен любого другого по такой же цене. Банковский служащий заявил, что не желает никого другого, и спросил, когда можно будет воспользоваться услугами мулата, а услышав, что того перевели в другой город, пробормотал что-то вроде “нет, не может быть” и бросил трубку. Конец у этой истории печальный. Клиент еще долго названивал в Клуб, стараясь разузнать, где теперь его кубинец, но ему неизменно отказывали. Как-то раз он заявился в офис и все повторял, что не хочет скандала и просит только об одном: помочь ему связаться с любимым. Незадачливого клерка выставили вон, пригрозив исключением, но он пришел снова, умоляя отдать ему хотя бы фотокарточку кубинца. Какая трогательная деталь, не правда ли? Получив отказ, бедняга пришел в отчаяние. С тех пор о нем никто не слышал, но все сходились во мнении, что он либо повесился, либо выбросился из окна.

Я спросил у Докторши, что являет собой типичный клиент клуба “Олимп”. Она ответила:

— Он тот, кто призван превратить одного из иммигрантов, которого ты подобрал у черного хода отеля, в машину.

По ее мнению, машина была идеалом, к которому надлежало стремиться всем моделям.

— Все ясно, — произнес я, продолжая разглядывать фотографию африканца, который, сам того не зная, ступил на путь превращения в машину.

— Плохо. Разве в детстве тебе не говорили, что умным людям никогда не бывает все ясно? Тебе наверняка охота расспросить меня о заказчике. Разумеется, о нем я тебе ничего не скажу, но у меня для тебя есть плохая новость, это связано не с клиентом, а с самим заданием.

Докторша порой напускала на себя таинственный вид и произносила весьма странные монологи, чтобы пробудить интерес в заскучавшем собеседнике. Прочитав в моих глазах вопрос “ты, собственно говоря, о чем?”, она понимающе улыбнулась.

— Тебе это не понравится, я точно знаю, я догадываюсь, как сильно тебе это не понравится, но это очень важно, ничто не должно помешать моим планам, ведь я уже начала собираться в Нью-Йорк, складывать книги в коробки, так что тебе придется постараться, я знаю, ты будешь против, ты не работаешь в команде, но тебе придется ее взять, потому что упускать свой шанс я не намерена.

О чем она говорила? Должно быть, на моем лице появились признаки легкой тревоги, например пятна экземы на щеке, поскольку Докторша наконец догадалась, что я не понимаю ни слова, и решила выложить все как есть.

— Ладно, все дело в ней. В Лусмиле. Она поедет с тобой. Сначала я думала сделать ее твоей помощницей, но тебе помощники не нужны, да и она не привыкла подчиняться приказам, но, видишь ли, нам очень важно заполучить этого парня, а Лусмила, хоть и стала охотником совсем недавно, мастерски умеет завлекать именно парней, то есть показатели у нее, конечно, не очень хорошие, поскольку с женщинами и детьми она управляется куда хуже, так что она будет как бы под твоим началом, но я не хочу тебя обманывать, тем более что это бесполезно: подчиняться тебе она не будет, и в Малаге каждый из вас станет действовать сам по себе, но до этого мне дела нет, мне нужно, чтобы вы добыли трофей, а кто его добудет, мне неинтересно, хотя лавры все равно достанутся тебе.

Так вот в чем было дело. Лусмила. Пробыв год машиной для сексуальных утех за пятьсот евро в час, она решила, что с нее хватит. В одно прекрасное утро Лусмила потребовала аудиенции у Докторши и с несгибаемым упрямством, с каким когда-то вымогала деньги у прохожих, заявила, что сыта по горло слюнявыми стариками, что ей осточертело извиваться под мерзкими потными телами клиентов, что ей опротивела ее работа и она хочет расторгнуть трехлетний контракт с Клубом, контракт, в котором черным по белому значилось, что в случае невыполнения своих обязательств модели надлежало выплатить неустойку в размере семидесяти тысяч евро. Вместо этого Лусмиле взбрело в голову сделаться охотником, как тот фотограф, который ее привел. Докторша взяла недельную паузу — моделям время от времени полагался отпуск — и, поразмыслив, решила, что в качестве охотника от Лусмилы будет больше проку. Она была не из тех моделей, от которых клиенты теряли голову, и тот, кто заказывал ее однажды, не приходил во второй раз. Лусмила не пожелала превращаться из жалкой иммигрантки в машину для сексуальных утех. Взвесив все “за” и “против” и подведя баланс своим подсчетам, Докторша решила уважить просьбу девушки. С легкостью выдержав экзамен, Лусмила пополнила ряды сотрудников барселонской конторы. И вот теперь Кармен решила сформировать из албанки и фотографа непобедимую команду, чтобы решить почти невыполнимую задачу и оправдать доверие начальства.

— Хочешь, ненадолго поднимемся ко мне? — предложила Докторша. — Мадрид — отличный город: вчера я прогулялась по Куэста-де-Мойяно и нашла дюжину необрезанных.

— Где она? — спросил я.

— Здесь, в Мадриде. Мы с ней обедали. В половине пятого у вас самолет. Для вас забронирован номер в “Малага-Палас”. В идеале первое донесение от тебя должно поступить через пару дней. Тогда я смогу сообщить в Нью-Йорк, что трофей почти у нас в руках. Откровенно говоря, я понятия не имею, нубиец он или нет, но ты знаешь, мне нравится придумывать трофеям звучные имена: этот пусть будет нубийским принцем. Отлично. Даже если он не нубиец, мы продадим его под видом нубийца. По-моему, он ничего, а ты как думаешь? Из таких получаются самые лучшие трофеи, с ними ничего не нужно делать, тела как скульптуры, ты ловишь каждое их движение, а потом неделю не можешь выкинуть их из головы, и в ванной, и в постели все думаешь о том, чего ты с ними не делал, но мог быть сделать; подобные вещи должны стоить немалых денег, и если бы это зависело от меня, я бы оценила нубийца в тысячу евро, из них триста за сеанс и семьсот за право на образ, по-моему, это вполне справедливо: подумай, сколько женщин, лежа под опостылевшим мужем, воображают супермена, паренька из магазина на углу или любимого актера, а мужья и не подозревают, где витают мыслями их партнерши, впрочем, тебе это все неинтересно, ты у нас из другого теста, но, будь уверен, даже под тобой я вряд ли смогу выкинуть из головы нубийца. Так мы идем ко мне?

ДВА

Кое-кто обязательно скажет: все ясно, автор решил скомкать интригу, его отправляют за трофеем редкостной красоты, он, само собой, в него влюбляется и старается не допустить, чтобы красавца иммигранта превратили в машину для развлечений; вот и весь конфликт. Похоже на любовный роман, слегка отягощенный социальным подтекстом. Боюсь, мне придется разочаровать тех, кто на него настроился. Впрочем, иногда меня посещает искушение отдать дань художественному вымыслу, приукрасив собственные воспоминания.

Мы отправились к Докторше, занялись любовью, и, хоть я опасался, что мои довольно скромные возможности не смогут удовлетворить высоких запросов партнерши, Кармен, успевшая перенестись в мир фантазий, где, вместо меня ее покрывал нубийский принц, была на седьмом небе; воображение — отличное терапевтическое средство: нам достаточно погрузиться в себя, чтобы спастись от удушливой посредственности окружающего мира. После секса я, совершенно умиротворенный, развалился на кровати, а Докторша встала, приняла душ и вернулась в спальню. Чмокнув меня в ладонь свесившейся с кровати левой руки, она прошептала: “Я пошла за покупками”. Не знаю, сколько времени прошло, прежде чем пиликанье будильника вырвало меня из блаженного небытия. Обыкновенно, ночуя в барселонской квартире Докторши, я дожидался, когда она заснет — и начнет сладко посапывать, совершенно утратив бдительность, — чтобы свершить маленькую месть поработившей меня женщине и взять с нее небольшую плату, положенную всем без исключения сексуальным машинам. Дань я взимал необрезанными книгами. Всякий раз я тихонько пробирался к стеллажам, на которых размещалась идиотская коллекция Докторши, и выбирал пять экземпляров, тех, что потоньше. В руках у меня был предварительно захваченный в кухне нож. Устроившись на диване в гостиной, я разрезал склеенные страницы, нанося нелепой коллекции непоправимый урон. Даже если Кармен о чем-то догадывалась, она ни разу не обмолвилась о своих подозрениях. За полдюжины наших свиданий ее собрание должно было уменьшиться на триста экземпляров — серьезная недостача. Порой, когда Докторша предлагала мне поужинать вместе и закончить вечер у нее, мне отчаянно хотелось сказать: конечно, дорогая, это обойдется тебе в пять книжек. Моей целью было полное уничтожение коллекции, но, разрезая по пять томов за одно свидание, я продвигался слишком медленно, и месть грозила затянуться. Перед увольнением из Клуба я планировал посвятить расправе с книгами целую ночь. В отеле, ожидая, когда мне принесут кофе с круассанами, я успел искалечить два тома, приобретенные Докторшей на Куэста-де-Мойяно. Разрезать книгу полностью было слишком рискованно, и я решил ограничиться несколькими тетрадями. Если бы Кармен обнаружила последствия моего вандализма до нашего с Лусмилой отъезда в Малагу, я сослался бы на нечистоплотность книготорговца: бывало, что прежние владельцы разрезали некоторые страницы, а том, в котором пострадала хоть одна тетрадь, уже не мог считаться необрезанным. Телефонный звонок оторвал меня от размышлений, и я не раздумывая взял трубку. Звонила Лусмила. Она заявила, что не придет на обед и мы встретимся в аэропорту. Все это было сказано весьма заносчивым тоном, и ни тебе “привет”, ни “как дела”. С тех пор как Лусмила пополнила ряды охотников, я видел ее всего один раз, на непринужденной, почти семейной, встрече, которую Докторша устроила в начале года, чтобы обнародовать показатели каждого сотрудника и дать хорошего пинка отстающим. Под началом Кармен трудились пятеро охотников, куда меньше, чем в других крупных отделениях. На том собрании мы с Лусмилой едва обменялись холодными приветствиями. Она превратилась в агрессивную деловую женщину в сером костюме, туфлях на высоком каблуке и с длинными волосами, заплетенными в косу. После выступления Докторши албанка задала какой-то вопрос и покинула зал заседаний одной из первых. Мы собирались зайти куда-нибудь выпить по стаканчику и позвали Лусмилу, но та заявила: “Боюсь, моя компания придется вам не по вкусу”. На меня она ни разу не взглянула, хотя мы сидели рядом и я все время старался встретиться с ней глазами. Оставалось надеяться, что с тех пор Лусмила сменила гнев на милость: мне совсем не улыбалось иметь напарницу, которая открыто меня презирала.

Встретившись в аэропорту, мы приветствовали друг друга с прежней холодностью. Лусмила приехала раньше и не стала дожидаться меня, чтобы сдать багаж: судя по всему, ей не хотелось сидеть рядом со мной в самолете. Перед посадкой мы почти не разговаривали. Помню, она изрекла, протягивая мне жвачку:

— В этом мрачном мире до сих пор остались романтики.

— Ты это о чем? — Жвачку я не взял, и Лусмила сунула ее в рот.

— Ну разве не романтично: один человек увидел другого на фотографии и распорядился, чтобы его поймали и доставили ему?

— Мы все равно никогда не узнаем условий сделки.

— Как знать, — пробормотала Лусмила. Скрестив руки на груди, она проводила взглядом пассажира с тележкой, заваленной спортивными сумками, и добавила: — Если я узнаю, о какой сумме идет речь, непременно сообщу тебе, чтоб ты мог собой гордиться.

За обедом Докторша призналась, что Лусмила сама попросила поручить ей это небывалое дело: лишь дважды за всю историю Клуба его клиенты просили разыскать кого-нибудь и предоставить в их распоряжение. Что в данном случае означало “в полное распоряжение”, Кармен предпочла не уточнять, и оставалось только гадать, станет нубиец постоянным спутником нашего клиента или, по истечении действия контракта, пополнит ряды моделей, доступных всем. Я все время размышлял о судьбе драгоценного трофея и пытался отгадать, кто он, наш загадочный клиент: какой-нибудь нью-йоркский галерейщик или владелец табачной корпорации, без комплексов и с кучей денег, обуреваемый безумными фантазиями и заранее пресыщенный всем на свете. Но как Лусмила узнала об операции и как смогла убедить Докторшу поручить задание ей? С тех пор как албанка пополнила ряды охотников, ее отношения с Кармен заметно улучшились, и молва объясняла стремительное восхождение Лусмилы по карьерной лестницы особым расположением Докторши. То, что, получив распоряжение начальства, Кармен вспомнила обо мне, казалось вполне естественным: у меня была отличная статистика, и к тому же я неплохо знал Малагу. Но Лусмила? Предложенное Докторшей объяснение не выдерживало никакой критики: скорее всего, Кармен придумала его на ходу, чтобы я не спрашивал, какого дьявола мне подсовывают напарницу, которую отнюдь не радует перспектива работать под моим началом.

Напарница явно не была настроена делиться со мной информацией, но я решил не отступать. Я вежливо обратился к пожилой женщине, занявшей место рядом с Лусмилой:

— Сеньора, мы с этой сеньоритой путешествуем вместе, а мне как раз досталось кресло у окна. Не согласитесь ли вы поменяться?

Старушка с любезной улыбкой уступила мне место. Албанка сделала вид, что увлечена красочным альбомом с африканскими масками. Как выяснилось позже, это был подарок Докторши: все, что нужно знать о нубийцах. Я достал из сумки последнюю книжку своего любимого Стивена Кинга, в которой был с исчерпывающей простотой описан процесс создания романа.

Я подсел к Лусмиле лишь для того, чтобы позлить ее, напомнить, что, как бы она ни старалась притворяться, будто меня здесь нет, я все равно остаюсь боссом, и без меня у нее ничего не выйдет. Как ни странно, Лусмила нарушила молчание первой. Сунув книгу в карман на спинке переднего сиденья, она глянула на открытого Стивена Кинга и спросила:

— Как ты думаешь, что теперь будет?

— Ничего особенного. Мы отыщем нубийского принца, доставим его Докторше, она переправит парня в Нью-Йорк, клиенту в собственные руки, а уж тот распорядится трофеем по своему усмотрению, возможно, поселит на своей вилле, а домашним скажет, что это новый садовник.

— По-моему, все не так просто.

— То есть?

— Тебе не кажется, что Клуб зря растрачивает свое могущество?

— Что ты имеешь в виду? — Я захлопнул книгу и уставился на Лусмилу.

— Я имею в виду, что у нас есть идеальная платформа для дел поважнее, чем удовлетворять похотливых стариков.

— Идеальная платформа? Дела поважнее? О чем ты говоришь?

— Как далеко простираются твои амбиции? Насколько ты честолюбив? Докторша сказала, что ты займешь ее место, когда она уедет в Нью-Йорк. Тебя устроит новое место? Как по-твоему, ты на нем приживешься?

— Не знаю. Я никогда об этом не думал. О том, чтобы разом со всем покончить, перестать копаться в помойке в поисках алмазов, спасать жизни и все такое. Действительно не думал, пока Докторша об этом не заговорила. После скитаний от свалки к свалке, от причала к причалу, от пивнушки к пивнушке хочется чего-то другого, а хорошо оплачиваемый покой не такая уж плохая компенсация за дерьмо, в котором мы варимся. Но я вовсе не уверен, что это место мое. Скорее уж твое.

— С чего ты взял?

— А разве ты не претендуешь на эту должность?

Лусмила улыбнулась.

— Если хочешь получить то, чего у тебя нет, не довольствуйся тем, что у тебя есть, — произнесла она. Мало того, что охотница из клуба “Олимп” процитировала Блаженного Августина, так ее цитата еще и совпала с коротким отрезком яростной турбулентности, в зону которой угодил наш самолет. Я вытаращил глаза от изумления, а Лусмила спокойно продолжала: — Для меня этот Клуб только средство и не более того.

— А цель — мировое господство?

— Что-то вроде того.

Это было сказано таким серьезным тоном, что я не выдержал и расхохотался, потревожив покой остальных пассажиров. Стюардессы, катившие по проходу тележку с напитками, остановились возле наших кресел. Лусмила ничего не взяла. Я попросил бокал мансанильи.

— И как ты собираешься завоевать весь мир?

— Тебе когда-нибудь попадался список наших клиентов?

— Разумеется, нет. Нам ведь запрещено интересоваться клиентами. Это конфиденциальная информация, и доступ к ней имеет только высшее руководство.

— Что ты за охотник, если делаешь только то, что разрешено.

— А ты, стало быть, видела список? В нем небось полно знаменитостей? Святые отцы? Ребята из “Опус Деи”? Генеральный прокурор? Прославленные футболисты? Певцы с репутацией отъявленных мачо, питающие слабость к стройным мулатам?

— Это конфиденциальная информация.

И вновь я безудержно расхохотался. Лусмила слабо улыбнулась. Наш самолет заходил на посадку.

— Всему этому можно найти лучшее применение. Вот что меня гложет: этому можно найти лучшее применение, но никто его не ищет. Понимаешь? А еще мне кажется, что изначально Клуб придумали именно для этого, для того чтобы собирать по всему миру парий, превращать их в машины для секса, давать им в руки грозное оружие, чтобы в один прекрасный день они смогли взять верх над сильными мира сего, запутать в сети их собственных пороков и за все с ними расквитаться.

— Ясно. А для того чтобы вышеозначенные злодеи за все заплатили, их придется немного пошантажировать. Так сказать, заставить заплатить сверху.

— Вот именно, сверху и как следует. Ты никогда не задумывался, что всех этих финансистов связывают тщательно скрытые пороки? Такой магический порочный круг. Все они словно состоят в секте и не подозревают об этом. У Клуба огромный потенциал, и его давно пора использовать. Наши архивы — настоящий динамит, только поджечь фитиль до сих пор никто не догадался. Вместо этого мы продолжаем удовлетворять извращенцев.

Лусмила будто произносила подготовленную заранее и заученную наизусть речь. Я притворился, что мне очень интересно, а про себя думал: господи, что за бред. Чтобы не обижать Лусмилу, я время от времени вставлял в ее монолог какой-нибудь вопрос.

— И как ты собираешься претворять свои планы в жизнь?

Она пустилась в подробнейшие объяснения. Шантаж, использование СМИ для контактов с жертвами, экспроприация средств на революционные нужды, лучшие машины для секса, способные сводить с ума и порабощать клиентов.

Я невпопад спросил:

— Ты еще с кем-нибудь об этом говорила?

Я, разумеется, имел в виду Докторшу. Мне не составило труда догадаться, какой в общих чертах была ее реакция на бредни албанки, но вообразить эту сцену в подробностях я не осмелился. Лусмила ответила:

— Кое с кем из ребят.

— Ты общаешься с моделями?

— А как же. Со своими трофеями, и не только. Не так давно я познакомилась с одним из твоих аргентинцев. Классный парень, лучшая задница из всех, что мне приходилось видеть. Правда, он какой-то понурый.

Судьба Эмилио меня нисколько не волновала. Я не интересовался тем, что стало с моими трофеями, только коллекционировал их фотографии — вехи карьеры охотника.

— Я была машиной, теперь я охотник. Такого опыта, насколько мне известно, больше ни у кого нет. Так что мне сам Бог велел занять этот пост, ведь ты был только охотником, а моделью никогда.

— Докторша тоже не была моделью.

— Вот-вот, и поэтому плохо справлялась и упустила свой шанс. А теперь ее дни сочтены.

Дни Кармен сочтены? Судя по всему, Лусмила считала перевод в Нью-Йорк с повышением смертным приговором. На этот раз я не стал смеяться. Облака рассеялись, и нашим взорам открылся блестящий кусок моря и уродливые окраины Малаги, отделенные от воды нагромождением скал и чахлой зеленью. Под крылом самолета неспешно проплывали рыбацкие суденышки и прогулочные яхты. Командир экипажа сообщил, что самолет приступил к снижению, Лусмила достала альбом с нубийцами из кармана на переднем сиденье, а я засунул свою книжку в рюкзак.

— Ты знаешь, что Докторша собирает необрезанные книги? — поинтересовался я, уверенный, что она спросит, что такое необрезанные книги. Но Лусмила ответила:

— О Докторше я знаю все. Даже то, что она совершенно не умеет выбирать любовников.

Я уже несколько дней не читал газет и не смотрел телевизор. По правде говоря, всякий раз, когда мне случалось заглянуть в газету, у меня возникало неодолимое желание повторить жест Понтия Пилата — умыть руки. А умыть руки значит расписаться в собственной трусости. В общем, я оказался не готов к тому, что ожидало нас в Малаге. Чудовищная вонь, результат десятидневной забастовки мусорщиков, успела пробраться в аэропорт, так что, забирая багаж с транспортной ленты, мы уже знали, что очутились в первом кругу рукотворного ада. Воздух был пропитан невыносимым гнилостным запахом, а город, по словам других пассажиров, погрузился в хаос. Обитатели бедных кварталов, где посреди улиц выросли настоящие баррикады из отбросов, уже начинали поджигать мусорные контейнеры в надежде расшевелить городские власти, чтобы те начали наконец переговоры с профсоюзами. Иные горячие головы требовали ввести войска, чтобы избавить город от напасти. “Что подумают туристы?” — горестно восклицала какая-то местная жительница, изнывая от стыда перед иностранцами, привлеченными в Малагу рекламными проспектами, которые обещали мягкий климат, бескрайние пляжи и официантов с приличным знанием английского. Лусмила зажала нос надушенным лавандой платком, а я старался дышать ртом, но в легкие все равно проникал тошнотворный смрад. Чтобы отвлечься от висящего в воздухе гнусного марева, я принялся гадать, носит ли Лусмила под одеждой комплект для коррекции фигуры, которыми администрация Клуба снабжала моделей, чтобы они с утра до вечера без перерыва шлифовали свои тела. Он состоял из двух поясов, один из которых носили на талии, чтобы массировать и укреплять мышцы живота, другой на том месте, где бедра переходили в ягодицы, и двух браслетов, с помощью которых модели-мужчины развивали бицепсы. Этот комплект был на редкость неудобным, и тот, кто имел неосторожность заснуть, не сняв поясов, просыпался с онемевшими мышцами, которые потом невыносимо ныли. С мыслей о поясах для фитнеса я перескочил на размышления о нижнем белье Лусмилы и решил, что в тот день на ней были черные танга с зубчатыми оборками и тонкой ниточкой между ягодицами. Однако против смрада даже столь соблазнительное зрелище оказалось бессильно. Словно догадавшись, как далеко забрели мои мысли, Лусмила произнесла:

— Надо же, какая вонь. Вряд ли это из-за стачки.

— Да уж, им не мешало бы прочистить трубы, — отозвался кто-то за моей спиной, кто-то, кому хотелось завести разговор с красавицей албанкой.

И тут появились они. Человек тридцать африканцев, не меньше. Все перемазались нечистотами, чтобы конвоировавшие нелегалов полицейские не могли их схватить. Кое-кого обезвредили, обмотав с ног до головы клейкой лентой. Зрелище было поистине ужасающим, а я не догадался достать из чемодана “лейку”. Над толпой африканцев раздавались монотонные завывания: то ли боевой клич, то ли стенание обреченных жертв. Пассажиры зажимали носы, отчаянно борясь с тошнотой. Сдержать рвотные позывы удалось не всем, и сверкающий пол зала прилетов покрылся смрадными оранжевыми лужицами. Время от времени кто-то из плененных африканцев останавливался, падал наземь, принимался молотить по полу руками и ногами. Полицейские, не желая ударить в грязь лицом перед иностранцами, смело хватали бунтовщиков, осторожно, чтобы не испачкаться, поднимали на ноги и оборачивали изолентой, превращая в карикатурные мумии. Один из негров, самый крепкий, хоть и был спеленат с головы до ног, все же сумел вырваться и с разбегу ударился головой о стену; этот отчаянный поступок не облегчил его участи, но по крайней мере помог забыться. Караван африканцев прошел сквозь толпу пассажиров, расступавшихся в немом ужасе. Мы проводили их глазами до стеклянной двери в дальнем конце зала прилетов. Подгонять к терминалу автобус не стали: вместо этого к самолету протянули рукав. Полицейские принялись по одному заталкивать в него африканцев. Несчастные поднимались по ступенькам и пропадали в темноте. Когда в жерле рукава скрылся замыкающий процессию полицейский, Лусмила первой нашла в себе силы заговорить:

— Видел парня, который разбил голову о стену? Это вполне мог быть наш нубиец.

Я промолчал.

— Даже если это не он, все равно отличный трофей для Клуба. Вылитый Майкл Джордан. Жалко, — вздохнула албанка.

В Клубе существовало специальное подразделение из самых дорогих моделей, похожих на знаменитостей. Докторша старалась потакать вкусам самым разборчивых клиентов: в их распоряжении имелись клоны моделей, например Тайсона Бекфорда и Наоми Кэмпбелл, теннисисток, вроде Анны Курниковой, актеров и актрис, от блистательной копии Джона Гэйвина — подтянутого и сексуального, как в “Спартаке”, а вовсе не такого, каким он представал, играя респектабельных буржуа, — до молодого Пола Ньюмена и Бреда Питта, от очаровательной Одри Хепберн — не мое приобретение, — которую часто приглашали в качестве спутницы на светские мероприятия, до сногсшибательной Деми Мур, которой пришлось покинуть Клуб из-за рака груди, удостоившись на прощание идиотского комментария Лусмилы (“Надо же, а я думала, они силиконовые”). Среди моих трофеев было несколько клонов, но особым успехом они не пользовались, должно быть, мне нравились несексуальные актеры. Мне повезло только с одним парнишкой, которого я повстречал в Барселоне, буквально в двух шагах от кабинета Докторши. Парень был вылитый Кассиус Клей, и Докторша пришла от него в восторг. Чтобы набить себе цену, я соврал, будто выслеживал трофей не одну неделю, прежде чем обнаружить его в квартале Ла-Мина, одном из самых бедных и опасных в городе, и мне стоило большого труда заполучить его, но твердость и профессионализм в конце концов взяли верх.

Я пару раз бывал в Малаге, но охотиться здесь мне прежде не приходилось. Город славился многочисленной и разношерстной иммигрантской общиной, но у меня всегда находились дела поважнее. Тем не менее мне всегда казалось, что Малага может принести знатный улов, если действовать с известной осторожностью. Лусмила призналась мне в такси, по дороге в отель, что одно время, измученная невероятной севильской жарой, пыталась побираться на здешних улицах, где дышалось значительно легче из-за близости моря. Это жестокий город, констатировала она. И не пожелала сообщить подробности. Таксист покосился на нас в замешательстве, но сказать что-либо постеснялся. Мне показалось, что слова албанки как нельзя лучше соответствуют царящему вокруг напряжению: забастовка мусорщиков длилась десятый день, и оставалось только поражаться, как город до сих пор не запылал.

Повсюду виднелись горы мусора, горожане в белых масках старались поскорее покинуть зловонные улицы, посреди проезжей части валялась дохлая крыса. Я спросил у таксиста, есть ли надежда, что конфликт мусорщиков с мэрией благополучно разрешится, и тот ответил в стиле воинственных типов, которые обожают звонить на радио, чтобы выплеснуть в эфир очередную порцию брани. По словам таксиста, мусорщики — это уроды и козлы, которые только и знают, что торговаться за прибавку к зарплате и лишний день отпуска вместо того чтобы работать, богатеям из городской администрации, живущим в чистеньких кварталах, из которых мусор по ночам вывозят частные компании, на все плевать, а спасти положение могут “только войска”. В некоторых частях города ситуация была близка к настоящей катастрофе, полчища крыс становились все опаснее, а всеобщее отчаяние со дня на день грозило обернуться бунтом. Лусмилу монолог таксиста позабавил. Она считала, что здешний кризис должен пойти на пользу нашему делу.

— Стало быть, работаем вместе? С чего начнем? — спросил я в вестибюле отеля, пока мы дожидались, когда нам выдадут ключи от номеров. Я с раздражением услышал в собственном голосе дрожь. Лусмила, как никто другой, умела использовать чужие слабости в своих целях. На мой вопрос она дала самый худший из возможных ответов: презрительно пожала плечами. Я настаивал:

— По-моему, нам лучше действовать отдельно, на свой страх и риск, и встречаться раз в день, скажем, за завтраком, чтобы держать друг друга в курсе, то есть я имею в виду, не терять друг друга из виду, ты только не подумай, что я навязываюсь.

— Лучше за ужином, — отозвалась албанка. — Я встаю очень рано и никогда не завтракаю.

Распаковав чемодан и развесив рубашки в шкафу, я решил немедленно приступить к делу. Меня подстегивало присутствие Лусмилы. Наше противостояние чем-то напоминало ту дурацкую гонку, которую я затеял тогда в Севилье. Впрочем, с тех пор в игре значительно повысились ставки. Докторша заверила меня, что я получу ее место в барселонском офисе, даже если трофей достанется албанке. Теперь, когда стало ясно, как далеко простираются амбиции Лусмилы, я не удивился бы, узнав, что она решила использовать наше дело для небывалого карьерного скачка из моделей в начальницы отделения. Я позвонил администратору и попросил принести в номер пачку сигарет. На самом деле мне хотелось пообщаться с кем-нибудь из местных. Рыжий малый, который притащил мне сигареты, отчаянно заикался. Я поневоле вспомнил Гальярдо и слова Докторши о том, что все рыжие больные. Я показал посыльному фотографию нубийца и спросил, знает ли он, в каком парке сделан снимок. Он буркнул: “Как же”.

— А в каком парке собираются негры?

— Да их тут везде полно. Как стемнеет, уже на улицу не выйдешь. Они все парки заполонили, — зловеще проговорил посыльный, старательно отводя глаза.

— Да ладно, — усмехнулся я.

— Честное слово, они буквально повсюду, зараза похуже мусора, — заверил меня посыльный и, помолчав, выпалил: — У меня чуть портфель не увели.

Трагическая история портфеля нисколько меня не волновала. Личный опыт — обманчивая штука: смотреть на мир сквозь призму пережитого значит ничего в нем не разглядеть.

Я расплатился за сигареты, не прибавив ни цента на чай. Перед уходом посыльный произнес с неприязнью в голосе:

— Сходи к Английскому Двору, на Пуэнте-де-лас-Америкас, там негры кишмя кишат.

Эх, как же нам не хватает всевидящего автора, который перенес бы нас на крутые горные склоны, где уцелевшие нубийцы укрылись от суданских властей, и развернул бы перед читателем эпическое повествование о храбром юноше, который сумел вырваться из лап головорезов в форме правительственных войск и вместе с горсткой не менее храбрых товарищей пустился в легендарное плавание на утлом суденышке к вожделенному берегу. Попутно всевидящий автор устроил бы нам небольшую экскурсию на виллу таинственного клиента, по мановению которого закрутились шестеренки поискового механизма клуба “Олимп”, отметил бы невиданную роскошь его апартаментов, описал бы во всех подробностях его рабочий день, с изрядной долей юмора изобразил бы его супругу — и ее коллекцию обуви — и перечислил самых видных из его любовников. К несчастью, единственный всевидящий автор, которого мне довелось знать, остался валяться в прихожей с проломленным черепом. Хоть это и не имеет прямого отношения к нашей истории, скажу, что Паола выдвинула против меня обвинение в убийстве ее ротвейлера; на суде я клялся, что пес напал на меня первым по приказу своей хозяйки, но судья возразил, что животное хорошо меня знало и к тому же едва ли могло подчиняться командам, отданным при помощи телепатии. В результате меня обязали выплатить немыслимую для детского футбольного тренера сумму, так что отцу пришлось спасать меня от долговой ямы при помощи своей чековой книжки. Выписывая чек, он произнес одну из своих чеканных фраз: “Хуже убийцы собак, только убийца собак, который не может заплатить за то, что делает”.

После душа, нанося на щеки пенистый гель для бритья, я твердо решил, что не позволю Лусмиле отбить у меня вакансию: надо во что бы то ни стало отыскать трофей первым, чтобы сбить с нее спесь. И хотя внутренний голос подсказывал мне, что из ночной прогулки не выйдет ничего путного, я вышел на улицу, вонявшую, словно нутро демона, пораженное гангреной, и разыскал квартал, в котором, если верить посыльному, располагались облюбованные неграми парки. Нельзя сказать, чтобы прогулка доставляла мне удовольствие, а о том, чтобы устроить соревнование, не могло быть и речи: редкие прохожие, осмелившиеся нырнуть в море смрада, каким стал в последние дни их город, передвигались с такой скоростью, что догнать их не представлялось возможным. В Аламеде я задержался у цветочных лавок, продавщицы которых, похоже, готовы были бесплатно отдать весь свой товар тому, кто хоть немного с ними поболтает. Никто не торопился покупать у них розы. Заглянув в одну из лавок, я поинтересовался, во сколько они закрываются, решив, что возвращение из экспедиции нужно отметить цветами. Заодно я спросил, как найти Пуэнте-де-лас-Америкас, и выяснил, что нахожусь от него буквально в двух шагах. Это был широкий бульвар, по сторонам которого с головокружительной скоростью проносились машины. В центральной части бульвара, прямо на газоне, под раскидистыми деревьями, валялись мешки с мусором. Как ни призывал я на помощь дедукцию, силясь понять, отчего их надо было свезти именно сюда, мне так и не удалось придумать правдоподобного объяснения. Слева и справа от бульвара виднелись большие массивы зелени. Тусклый свет фонарей, до которых не долетели камни вандалов, не мог справиться с царящей там темнотой. Судя по всему, эти парки оказались идеальным местом для мусора, который уже не могли вместить контейнеры. Пара местных жителей подбросила в одну из куч несколько огромных пакетов: измученные смрадом, они давно махнули на него рукой и выносили отбросы лишь тогда, когда вонь в квартире становилась такой же невыносимой, как на улице.

Миновав призрачную громаду Почтамта, флагман, приплывший из пятидесятых, эпохи торжества фашизма, и здания Английского Двора, гигантского иглу, порождения немыслимых семидесятых, я зашагал по широкому тротуару мимо бетонных цветочных кадок, на которых, глядя прямо перед собой и изредка обмениваясь репликами, сидели негры. Я решил подойти к тому, что сидел в одиночестве, поодаль от других. Показав негру фотографию, я поинтересовался, не знает ли он нубийца.

— А тебе зачем? — спросил негр. В ответ я едва не пустился в долгие философские рассуждения, но вовремя вообразил, что для метафизики не время.

— Это мое дело, — ответил я сдержанно. — Так ты можешь мне помочь?

— А ты мне?

— Конечно.

Негру было чуть-чуть за двадцать. Белки его глаз покрывала красная сосудистая сетка. Он был настоящим щеголем, как большинство негров, которых мне приходилось встречать. Особенно хороши были его туфли. Лоб негра рассекал недлинный, но довольно глубокий шрам. Судя по всему, городская вонь нисколько его не беспокоила. По-испански он говорил бегло, но невнятно. Получив от меня заверения, что за ценную информацию последует награда, он не сообщил мне ничего интересного.

— Этого я не знаю, — сказал негр, — и, кто может его знать, тоже не знаю, но здесь полно таких, как он, а может, он и сам где-то здесь, в парке, а может, кто-нибудь его знает или знает тех, кто его знает, но ты туда не ходи, там сейчас плохо, а если ты пойдешь со мной, все будет в порядке, если ты пойдешь со мной, мы найдем того, кто его знает, прямо здесь, в парке.

Негр поднялся на ноги, оттолкнувшись костяшками пальцев от края кадки. Он был выше меня, с неожиданно светлыми губами. Сунув руки в карманы, негр кивнул в сторону парка:

— Идем?

У меня не было никакого желания брать проводника. Я сказал:

— Знаешь, лучше в другой раз, может, завтра.

Он снова завел свою песню: “Зачем ты его ищешь?” Я застыл на месте, не зная, что предпринять: отправиться в парк или вернуться в отель. Было ясно, что негр не отвяжется, пока не удовлетворит свое любопытство. Поразмыслив, я двинулся в сторону парка, а мой новый знакомый проворно засеменил следом, приговаривая:

— Со мной безопасно, в парке меня знают, мы можем спросить про того, кого ты ищешь, я помогу тебе, а ты мне, ты получишь то, что ищешь, а я получу помощь.

Я резко остановился.

— Послушай, — сказал я, — ты меня не так понял. Мне не нужна помощь. Я не хочу, чтобы ты шел со мной в парк. Какая помощь тебе нужна? Я ничем не могу тебе помочь.

— Но ты сказал, что я помогу тебе, а ты мне.

— Я не нуждаюсь в твоей помощи. Только если ты знаешь, где он, и скажешь мне. — Я помахал фотографией нубийца.

Негры, сидевшие на соседней кадке, повернулись к нам. Один из них поднялся на ноги. Испугавшись, что к парню со шрамом спешит подмога, я шагнул назад, но настырный проводник схватил меня за рукав. Пришло время выходить из игры. Я сказал:

— Ну все, довольно. Оставь меня в покое.

Должно быть, я говорил слишком громко. Негр, который по-прежнему, поджав ноги, сидел на краю кадки, решил вмешаться. Он подошел к нам и спросил, в чем дело. Этот парень говорил по-испански куда лучше, чем мой проводник, который бесцеремонно запустил левую руку в карман моей рубашки и достал фотографию.

— Ты его знаешь? — спросил он по-испански. Я не сомневался, что негры станут общаться между собой на неизвестном мне наречии, и несказанно удивился любезности паренька, заговорившего с приятелем на моем языке. Второй негр взял у первого страницу со снимком. У него были ярко-желтые ноги, как на картине сюрреалиста. Бросив взгляд на фотографию, он подозвал оставшегося товарища то ли на искаженном английском, то ли на своем родном языке. Третий негр поспешно приблизился. Я подумал, что правильней всего будет подарить им снимок и смыться подобру-поздорову.

— Он боец, — сказал третий негр тонким голосом, который никак не вязался с его свирепой внешностью.

Ни один из трех не прошел бы и предварительного отбора в клуб “Олимп”. Третий негр, вероятно, вылил на себя целый пузырек одеколона, и исходящий от него аромат вперемешку с окружающей вонью — цветочные кадки давно превратились в мусорные баки — вызывал дурноту.

— Ты его знаешь? — спросил я.

— Мы все его знаем, — ответил второй негр.

— Видишь, я помогаю, — встрял первый.

— Как его найти? — спросил я то ли всех сразу, то ли каждого по отдельности, то ли самого себя.

— Я нахожу, если ты мне помогаешь, — пообещал первый. — Он дерется в тотальной бойне.

Я не знал, что такое тотальная бойня: новый вид спорта или притон для подпольных боев.

— В субботу он дрался и победил. Он отличный боец. Ты его зачем ищешь? — спросил первый негр, вмиг превратившийся из человека, который никогда не встречал нубийца, в его лучшего друга.

— Ищу, потому что он мне нужен. А ты знаешь, где его найти?

Я чувствовал, что под ногами у меня зыбучие пески: чем сильнее трепыхаешься, тем глубже проваливаешься.

— Я могу, я знаю, — заявил третий негр.

Я представил всех троих в аэропорту, под конвоем, измазанными собственным дерьмом, чтобы полицейские не могли их схватить.

— Я могу. Дай мне телефон, я позвоню, когда снова будет бой.

— Нет, не пойдет, — возразил я нетерпеливо. — Бои меня не интересуют. Я хочу найти его до того, как он снова будет драться.

— Иди в парк магнолий, — сказал второй негр, кивнув в сторону парка, который его товарищ называл “тот, что впереди”.

Заглянув в парк наутро, я и вправду обнаружил несколько магнолий, а еще гигантский фикус, пару десятков пальм и какие-то кусты, которые я, полный профан в вопросах ботаники, так и не смог идентифицировать.

— Я пойду в парк магнолий и найду его, дай мне телефон, я позвоню и устрою вам встречу, — предложил третий негр.

Я сдался. Негр не стал записывать продиктованный мною номер. Он заверил меня, что у него прекрасная память на важные телефоны. Как только я распрощался с предприимчивой троицей и двинулся прочь, в моем кармане завибрировал мобильник. Я не стал отвечать. На пути в отель я жестоко корил себя за трусость: конечно, эти трое могли ограбить меня, избить или вообще изнасиловать, но ничего такого ведь не случилось. И все же я был доволен собой: по крайней мере, я знал, что мой нубиец действительно находится в Малаге, и, хотя то обстоятельство, что он стал бойцом в подпольном клубе, не облегчало мне задачу вербовки, я приблизительно знал, где его искать. Я достал телефон: оказывается, мне звонили из родительского дома. Перезвонив, я нарвался на отца. Он только буркнул: передаю трубку твоему брату. Брат сообщил мне горькую весть: мама умерла, попала под автобус. Все решили, что это был несчастный случай, но мы-то с ним знали: она покончила с собой.

Когда кто-то из твоих близких совершает самоубийство, мир вокруг тебя превращается в огромный дом, где все перевернуто вверх дном, где отражение в зеркалах оплавляется и тает, тень не стелется за тобой по полу, а взмывает к потолку и, словно чужая, отказывается повторять твои движения, цветы оборачиваются ужасными монстрами, человеческие шаги напоминают скрежет железа по стеклу, голоса звучат, как вой диких зверей, стрелки перестают бежать по циферблату, а из кранов в ванной вместо воды вырывается чудовищный вой, который пробирает до костей и еще долго отдается в ушах. Трудно придумать более подходящее место, чтобы получить весть о самоубийстве матери, чем забытый богом нищий город, наполненный баррикадами из мусорных контейнеров, дерьмом и злобными крысами. Я сказал брату, что не смогу приехать на похороны, хотя он, конечно, и так это знал. На вопрос о самочувствии отца он, должно быть, пожал плечами. “Держись, — сказал я брату, — будь сильным”. Сам я, как ни странно, почти не чувствовал боли. Я был готов мужественно отразить приступ горя, но оно все не наступало. Наверное, затаилось, чтобы застать меня врасплох, но, сколько я ни думал о Севилье, сколько ни воображал сцену маминой гибели, в сердце моем не было ни отчаяния, ни грусти. Я зашел в цветочную лавку у входа в парк и купил розы. Когда Лусмила поинтересовалась, откуда у меня цветы, я рассказал ей о смерти матери, утаив, что почти отыскал нубийца. В ответ на мое горькое признание: “Мама умерла”, албанка пожала плечами:

— Моя тоже.

Тогда я решился задать вопрос, мучивший меня в последние дни.

— За что ты на меня взъелась?

Ответом мне была солнечная улыбка.

— Ты что-нибудь выяснил?

Лусмила ждала меня в гостиничном баре, потягивая джин-тоник, на ней была маечка с коротким рукавом, на открытом плече красовалась татуировка в виде кораблика на гребне зеленой волны. На столе стоял непочатый стакан виски, и я предпочел думать, что албанка заказала его для меня.

— Да. В этом городе решительно негде спрятаться от вони. А ты?

Открытие Лусмилы как раз вернулось из уборной: высокий черноглазый красавец с массивной нижней челюстью, пышными волосами и мускулистым торсом, туго обтянутым майкой. Он представился, но я не запомнил его имени.

— Кандидат в модели? — шепотом поинтересовался я у Лусмилы, уступая ее приятелю место за столом и стакан виски.

— Это личное, — отмахнулась она.

Сначала я подумал, что интрижки албанки могут дать мне существенное преимущество, но тут же одернул себя: моя напарница не стала бы терять время на этого красавчика, не обладай он мало-мальски интересной информацией. А что, если мы имеем дело с организатором подпольных боев? Впрочем, я понятия не имел, насколько Лусмила продвинулась в своих поисках, а облегчать ей жизнь в мои планы не входило, так что я почел за благо подняться к себе в номер.

Наверное, мне полагалось всю ночь не смыкать глаз, пытаясь заглушить горе успокоительным, и предаваться светлым воспоминаниям о матери. Вместо этого я рухнул на кровать и после недолгого, но яростного сражения с пунктуальным, как всегда, зудом провалился в сон.

Утром меня разбудил телефонный звонок: звонил не мой мобильник, а телефон в номере. Прежде чем ответить — тут уж ничего не поделать, — я произнес скороговоркой: “Мойсес Фруассар Кальдерон, Ла-Флорида, 15-Б, двадцать восемь лет, охотник на нубийцев…” Звонил один из африканцев, я так и не понял, кто именно. Во время разговора я недоумевал, откуда неграм стало известно, в каком отеле я остановился, и почему они не позвонили мне на мобильник. Потом я догадался, что в тот вечер они следили за мной, а тот, кто хвастался отличной памятью, на самом деле не стал утруждать себя запоминанием моего номера. Разговор вышел короткий:

— Я нашел то, что ты ищешь.

— Бойца?

— Я нашел. Бой будет завтра вечером.

— Да нет же, мне нужно увидеть его перед боем, мы ведь договорились.

— А как мы договорились?

Я, признаться, и сам не помнил, была ли обещана за голову нубийца какая-нибудь награда.

— В общем, нам надо встретиться до начала боя.

— Тогда приходи в парк магнолий прямо сейчас. Там есть качели для детей, садись на скамейку возле них и жди меня.

— Не знаю, смогу ли я прийти прямо сейчас. Вчера вечером… — Помолчав несколько мгновений, я медленно выговорил: — Моя мама умерла.

— Моя тоже, — ответил негр и повесил трубку.

Я не запомнил свой сон в подробностях, но мне совершенно точно снилось, будто я превратился в машину. Не знаю, что это была за машина, как она работала и для чего служила. Мне казалось, будто я истекаю кровью сквозь невидимую дырочку в груди. Над морем, в сторону города, плыли белые облака, аккуратные, как на детском рисунке. Мне ни с того ни с сего захотелось посетить мессу. Я должен был хотя бы отчасти искупить вину за то, что меня не будет на маминых похоронах. Мой отель располагался в двух шагах от кафедрального собора, и я, не теряя времени на завтрак, поспешил укрыться под его прохладными сумрачными сводами. Кроме меня на службе присутствовало около дюжины стариков, внимавших каждому слову священника так жадно, словно он и вправду мог сообщить им секрет чудодейственного средства, что дает силы пережить еще один день. Я честно старался усидеть на месте, но это было выше моих сил. Тогда я принялся бродить по собору, который еще не успели заполонить туристы с фотокамерами. Мое внимание привлекла фреска, на которой безымянный художник весьма правдоподобно изобразил мученичество какого-то святого. Одна из частей фрески прямо-таки просилась в какой-нибудь журнал для геев: на ней обнаженного святого, молодого и красивого, с мраморной кожей и отменными мускулами, пытали злобные римские солдаты. Сцена вышла на редкость экспрессивной, и я с удивлением ощутил знакомое покалывание в паху. Святой мне кого-то напоминал, но я, хоть убей, не мог припомнить кого; наверное, один из моих трофеев, в свое время пополнивших оферту клуба “Олимп”. Устыдившись, я вновь занял место перед алтарем, изо всех сил пытаясь справиться с возбуждением. Странная штука желание: оно охватывает тебя внезапно, набрасывается из-за угла, опутывает своими сетями, избавляет от всего наносного и фальшивого и низводит — или, наоборот, возвышает — до состояния зверя, идущего на зов инстинкта. Поэтому я предпочитаю желать конкретных людей: наличие ясной цели немного смиряет страсть, делает ее более приземленной, а значит, менее опасной.

Я уселся на скамью из крашеного дерева, возле коленопреклоненной старухи, погруженной в беседу со своим господом, и принялся размышлять о жизни, о мучениях святого, о том, кто позировал для фрески, что связывало художника и модель и не пожелал ли епископ, принимавший работу живописца, чтобы запечатленного на церковной стене красавчика наутро доставили к нему во дворец. Одновременно, благо встроенный в наш мозг кинескоп позволяет смотреть два фильма сразу, мешая кадры, я мысленно присутствовал в церкви, где отпевали мою мать.

Я покинул собор в легком смятении и направился в парк магнолий в квартале Аламеда. Гулять по утренней прохладе было приятно, но я не хотел опаздывать и потому, выйдя на многолюдный бульвар, в конце которого маячила громада Почтамта, наметил среди пешеходов соперника в борьбе за олимпийское золото. Так что до парка я добрался очень быстро и, увлеченный гонкой, даже не взглянул на слонявшихся повсюду негров. При свете дня мне удалось по достоинству оценить местную архитектуру, по большей части отвратительную. На бульваре царили гигантомания и неумелые подражания Гауди, двойные балконы и остроконечные, как на домиках гномов, крыши. Заголовки утренних газет сообщали о гибели пятнадцати иммигрантов: их катер затонул у берегов Кадиса, совсем чуть-чуть не дотянув до Барбате. Еще семьдесят три человека — впечатляющая цифра — оказались в руках жандармов. Сколько жизней я мог бы спасти, если бы не дурацкое поручение Докторши. Начинался сезон кораблекрушений, и охотникам надо было держать ухо востро, чтобы не упустить новые трофеи. Я думал о похоронах матери и тщетно пытался вспомнить, кого же мне напоминает мученик с церковной фрески. Такие сумбурные размышления помогали мне справиться с дыханием и не сбиться с ритма: чем дальше уносятся наши мысли, тем легче становится шаг. На цветочной кадке у входа в парк, возле раскидистого деревца, под которым уже валялся добрый десяток пакетов с мусором, сидел мой вчерашний знакомый, широкоплечий негр. На этот раз его проницательный взгляд скрывали солнечные очки с зеркальными стеклами, возвращавшие миру то, что мир хотел ему показать. На мысах начищенных до блеска ботинок негра играли солнечные блики. Описать смрад, царивший в этой части города я, пожалуй, не осмелился бы.

— Тебя Менеджер ждет, — сообщил негр. Я побрел вслед за ним по засыпанной гравием дорожке мимо унылого пустыря, посреди которого торчали не избалованные вниманием ребятишек качели. Парк был огромный, тенистый, запущенный, и повсюду, на скамейках, у высохших фонтанов, посреди газонов, под деревьями разыгрывались забавные или трогательные сценки: двое стариков брели по дорожке, опираясь друг на друга, — неподалеку располагался Центр пенсионеров; какая-то женщина сторожила баулы с одеждой и, чтобы убить время, читала отрывной календарь, обрывая прочитанные листки; хиппи, растянувшись на траве, лениво спорили, куда бы податься; но истинными хозяевами парка были негры, они снисходительно взирали на белых чужаков, но всегда были готовы дать отпор другим нелегалам — арабам, перуанцам или китайцам, — посягнувшим на их территорию.

Мы уселись на скамейку на берегу пересохшего пруда, на дне которого выросла куча гниющих отбросов, еще один источник заразы, охватившей весь город: очередной раунд переговоров между чиновниками и мусорщиками закончился полной неудачей, за дело готовы были взяться армия и пожарные. Спустя несколько месяцев в одном социологическом альманахе появилась статья, автор которой связывал рост числа немотивированных убийств и случаев домашнего насилия с забастовкой мусорщиков. Остальные пять скамеек, окружавшие пруд, занимали негры, все как один молодые и одетые с иголочки. Какого черта они здесь ошивались? Откуда брали деньги? Чем занимались? Менеджер оказался бритоголовым здоровяком лет тридцати, с маленькими глазками и глухим голосом. Аудиенция проходила дважды в день по раз и навсегда заведенному порядку: Менеджер сидел на краю бассейна и жестом подзывал одного из страждущих, занимавших окрестные скамейки, тот подходил и излагал свою просьбу, Менеджер обещал помощь или давал совет. Место получившего свое просителя тут же занимал следующий, подпиравший фонарный столб или слонявшийся по усыпанной гравием тропинке в ожидании своей очереди. Что за человек был этот Менеджер? С какими просьбами к нему шли? Мой проводник пообещал, что объяснит все позже, а пока мне лучше заткнуться. Я спросил только, как на самом деле зовут Менеджера.

— Не знаю, просто Менеджер.

— Да нет же. — Я покачал головой. — Вот тебя как зовут?

— Карлос, — ответил негр.

— Откуда ты?

— Из Гвинеи.

— Давно здесь?

— Очень давно.

Тут он велел мне замолчать, потому что Менеджер гневно глядел на нас, требуя тишины: какой-то паренек просил помочь ему раздобыть новую обувь, демонстрируя прохудившиеся кроссовки. Несмотря на запрет говорить, я решил не отставать от Карлоса и спросил, где он живет.

— Здесь, — ответил тот, не скрывая раздражения.

— А на что?

— Если будешь говорить, нас не позовут.

В этот момент подошла наша очередь. Менеджер не произнес ни слова, но Карлос, получив от него какой-то знак, потащил меня за собой. Мы уселись на бортик, Карлос по левую руку от Менеджера, я по правую. Я протянул ему руку, но тот приветствовал меня коротким кивком и молча указал место, которое я должен был занять.

— Мы ищем бойца.

— Какого бойца?

Я лишний раз порадовался, что негры говорили по-испански достаточно хорошо, чтобы мы могли объясниться. Карлос велел показать Менеджеру фотографию. На мгновение мне показалось, что я забыл снимок в отеле, но он тут же отыскался в моем портфеле, сложенный вдвое. Пейзаж на фотографии удивительно напоминал место, где мы сидели, не хватало только самого нубийца.

— Бу, — произнес негр то ли имя, то ли междометие, то ли односложное слово на своем языке. Мне пришлось переспросить: оказалось, что так звали нубийца.

— Бой завтра, — сказал Менеджер.

— Ясно, — перебил я, — но мне нужно увидеться с ним перед боем.

— Зачем он тебе?

— У меня к нему дело. Хочу предложить ему кое-что интересное.

— Ты тоже боец? — спросил Менеджер.

— Я не могу об этом говорить, — проговорил я, отчаянно пытаясь сочинить что-нибудь о подпольном клубе для боев экстра-класса. Мне было ясно одно: нубийцу ни в коем случае нельзя рассказывать о клубе “Олимп” и о том, чем ему предстоит заниматься. Мое дело доставить трофей Докторше. А уж она пусть его умасливает, уговаривает отправиться в Нью-Йорк к нашему таинственному клиенту, который, вне всякого сомнения, отстегнул за него кругленькую сумму. Впрочем, это уже не мое дело. Как-то раз я купил у одного цыганского семейства сына, пообещав им, что мальчишка станет футболистом в Барселоне. Когда я привез сосунка Кармен, он все еще был уверен, что вот-вот начнет тренироваться. Уж не знаю, на что пришлось пойти Докторше, чтобы завербовать того румынского паренька, но он сделался одной из самых успешных моделей Клуба.

— А ты попробуй, — вкрадчиво предложил Менеджер, так что стало ясно: возражений он не потерпит. Что я мог сказать? От этого человека зависело, смогу ли я найти нубийца и станут ли явью мои мечты. Но вдохновение изменило мне, и я не мог подобрать слова, чтобы объяснить, что я хочу спасти Бу.

— Он отличный боец, — заявил Менеджер.

— Не сомневаюсь, — отозвался я.

— Ты хочешь устроить бой с высокими ставками, — сказал негр утвердительно. У меня заурчало в животе, и Менеджер, уловив этот звук, смерил меня неприязненным взглядом. Я заставил себя заговорить.

— Речь идет о больших деньгах, я хочу предложить Бу фантастический контракт, но только лично ему, без посредников. Если вы устроите нам встречу, я найду способ вас отблагодарить, если нет, значит, мы зря теряем время.

Менеджер помолчал, взвешивая мои слова. Мне вдруг показалось, что он меня не понял, и я уже был готов перевести свою речь на английский, хотя неизвестно было, знает ли хозяин парка этот язык. Менеджер почесал щеку, широко улыбнулся, протянул мне руку, которую я пожал как ни в чем не бывало, и наконец произнес:

— Завтра на этом же месте ровно в восемь Бу станет драться с одним чокнутым янки, а потом ты сможешь с ним поговорить: только ты и Бу.

Удаляясь от парка магнолий, в котором, несмотря на название, преобладали пальмы, я почувствовал, что мой затылок жжет чей-то пристальный взгляд. Словно снайпер на крыше одного из окрестных домов взял меня на мушку. Вот так и живешь: не в силах разорвать порочный круг, всегда под прицелом невидимого убийцы, который рано или поздно тебя подстрелит. Обернувшись, я увидел, что кто-то машет мне рукой. Это была Надим, в полном одиночестве сидевшая на краю цветочной кадки. Девушка спрыгнула на землю и двинулась мне навстречу. Я смотрел, как она, озаренная солнцем, еще красивее, чем прежде, неторопливо, словно в замедленной съемке, идет ко мне с легкой улыбкой на губах.

— Давно не виделись, — поприветствовала она меня.

Что верно, то верно: между тем пыльным утром на вокзале и сегодняшним жарким полуднем произошло столько событий, что их не вместила бы и целая вечность. Надим, которую на самом деле звали Ирене, была одета в широкие серые брюки и белые теннисные туфли без шнурков. На белой майке алели буквы: “Ледиг-хаус, Нью-Йорк”. Поскольку я от изумления утратил дар речи и не ответил на ее приветствие, Ирене поинтересовалась, узнал ли я ее. На безупречном английском. Потом она спросила, успел ли я проявить ее фотографии. Я фыркнул: надо же, оказывается, несчастные дикари, готовые отдать последнее, чтобы попасть в трюм ржавого катера и, рискуя жизнью, сбежать из своей Африки, знают, что такое проявка фотографий. Мне оставалось только предложить:

— Не хочешь чего-нибудь выпить?

Ирене показала мне бар, летнюю террасу которого полностью оккупировали негры.

— Лучше сядем внутри, там не так воняет, — решила она. И мы направились туда. Пятьдесят метров, отделявшие нас от бара, мы преодолели в полном молчании, я лишь изредка поднимал глаза от пыльного тротуара, на котором четко проступали наши тени, чтобы взглянуть на тонкий профиль негритянки. Она шагала, засунув руки в карманы, в одном из которых позвякивали ключи и мелочь.

Мы заказали ананасный сок. Я признался, что еще не успел напечатать фотографии, но, как только снимки будут готовы, с удовольствием подарю ей самые лучшие.

— Вряд ли ты вспоминал меня добрым словом. — Она смерила меня долгим кокетливым взглядом из-под полуопущенных ресниц. — Ты злишься на меня за то, что я украла твою камеру?

Пропустив вопрос мимо ушей, я сам принялся расспрашивать Ирене, как она очутилась в Малаге, есть ли у нее работа и крыша над головой и собирается ли она осесть здесь надолго.

История Ирене, подобно историям каждого негра, слонявшегося в тот день по бульвару, была лишь частным случаем масштабной трагедии, замешенной на горьких утратах, разбитых надеждах и легендах о редких счастливцах, которым удалось достичь земли, где жизнь не так тяжела и печальна. Теперь она просто светилась счастьем, ведь ей удалось выжить в кораблекрушении и вырваться из лап береговой охраны, так что дело было за малым: закрепиться на новом месте и отыскать источник средств к существованию (один из расхожих эвфемизмов, с помощью которых родной язык дает нам понять, какая это паскудная вещь — работа). Ирене родилась в небольшом мавританском городке, в бедной семье отставного военного и вопреки воле родителей отправилась в столицу, чтобы поступить в университет. Однако настали суровые времена, и брат Ирене со своими друзьями решили упросить местного толстосума, прибравшего к рукам каналы нелегальной миграции в Испанию через Марокко, пустить их на борт одной из своих ржавых посудин. Узнав об этом, Ирене вернулась в родной город, бросилась в ноги к родителям и сумела убедить их в своем раскаянии, а потом снова сбежала, прихватив изрядную часть их сбережений. Так началось ее путешествие, а чем оно закончилось, я и сам прекрасно знал. Ирене вела рассказ легко и небрежно, словно хотела показать мне, что у прочих завсегдатаев бара найдутся истории куда увлекательнее.

— А ты? Ты-то что здесь делаешь? Ты ведь не меня искал?

Я покачал головой, борясь с отрыжкой.

В баре воцарилась гробовая тишина. Негры, расположившиеся на террасе, встали, побросали свою выпивку, в полном молчании прошли внутрь и расселись за барной стойкой и свободными столиками. На огромном экране, висевшем на стене в глубине бара, показывали репортаж об очередном крушении у берегов Кадиса. Жандармы затаскивали на палубу своего катера трупы утопленников; какой-то паренек барахтался среди волн, тщетно пытаясь дотянуться до каната, спущенного с полицейского вертолета. Из воды успели извлечь девять трупов. Сведений о точном количестве погибших пока не было. Среди спасенных, которыми занимался Красный Крест, оказались две беременные женщины. У них был шанс остаться в Испании. Прочие подлежали депортации. Когда на экране появились сложенные в ряд мертвые тела, под сводами бара прокатился горестный стон, перешедший в глухое бормотание. Ирене, не понимавшая ни слова из того, что говорил диктор, отвернулась от экрана.

— Пошли отсюда, — бросила она.

Поплутав между мусорными кучами — шнырявшая среди отбросов крыса не вызвала у меня ни капли омерзения: верный знак того, что вонь успела пропитать все мое существо, — мы забрели в центр города, на опустевшие пешеходные улицы. Положение было отчаянное: жители опустошили парфюмерные магазины, чтобы защитить от смрада хотя бы свои квартиры.

— На что они живут? — спросил я Ирене.

— По-разному. Нигерийцы торгуют героином, суданцы участвуют в подпольных боях, кое-кто принимает ислам и обращается за помощью к богатым единоверцам из Марбельи, есть и такие, кто сотрудничает с полицией, помогает нас отлавливать. Тех, кого должны депортировать, держат при аэропорте.

— Ты тоже прячешься от полиции?

— Да, у меня здесь подруга, она пустила меня к себе пожить. Это большой дом, двухэтажный, нас там двенадцать человек. Соседки нас не жалуют, а мы к ним не лезем и не возмущаемся, когда они приходят ночью пьяные и врубают музыку на всю катушку; они американки, богатенькие, приехали сюда потрахаться и подучить испанский.

— Ну а у тебя-то самой какие планы? На борца ты не похожа, а что касается героина…

— Найду работу, как остальные. Моя подруга убирает у нескольких семей, она обещала подыскать мне что-нибудь. Чтобы получить вид на жительство, нужно продержаться здесь три года, а чтобы продержаться здесь три года, нужна работа, а найти работу без вида на жительство очень сложно. Мне надо выучить язык.

— Порочный круг.

— Вот-вот. Но ведь всегда есть выход, правда?

— Выход есть, особенно если ты красива.

— И если нет, тоже.

— Но тогда придется идти на поклон к бандитам.

— Можно подумать, в твоем Клубе сидят не бандиты.

— Разумеется, нет, я уже говорил. Будь мы бандитами, мы не стали бы тратить время на поиски жемчужин.

— Спасибо за комплимент.

Ирене пылала гневом. Любое упоминание о Клубе приводило ее в такое бешенство, что я спрашивал себя, не раздумывала ли она над моим предложением по дороге в Малагу. Похоже, оно отнюдь не казалось ей заманчивым.

— А этого принца ты тоже ищешь для своего клуба?

— Ну да.

— Если он и вправду хороший боец, тебе будет непросто его заполучить.

— Они много зарабатывают?

— Не в этом дело. Вся прибыль идет устроителям боев, и они ни за что не допустят, чтобы их лучший боец оказался на панели. Они со своих ребят глаз не спускают, правда, кормят их хорошо.

— Речь идет не о панели, тут все куда сложнее.

Я рассказал Ирене о своем задании, и она попыталась представить физиономию психа, который увидел на журнальном снимке красавчика негра и потребовал, чтобы того доставили ему на блюдечке.

— Ты когда-нибудь влюблялся по фотографии? — спросила Ирене.

Я покачал головой, и она призналась:

— А я да. В новозеландского регбиста. Его фотка висела на стене в парикмахерской.

Я хотел было спросить, какого черта делала фотография новозеландского регбиста на стене парикмахерской в нищем мавританском поселке, но передумал: есть вещи, которых лучше не знать.

— Наверное, ему просто нужна компания, — предположил я, вернувшись мыслями к суданцу и его таинственному поклоннику. — Мне приходилось видеть и более странных клиентов. Типов, поклонявшихся фотографиям шлюх, словно изображениям Девы Марии. Сумасшедших, которые берут в банках кредиты, чтобы купить ночь со смазливым пареньком. Миллионеров, которые нанимают сразу десяток, а то и дюжину наших моделей, заставляют их заниматься сексом в бассейне, а сами наблюдают, потягивая джин и даже не думая присоединиться.

Я пригласил Ирене пообедать у себя в отеле под предлогом того, что мне хочется снова ее сфотографировать, а камера осталась в номере. Она нашла куда более веский предлог, чтобы согласиться: в помещении дышалось немного легче, чем на улице. На самом деле я позвал к себе Ирене не только для того, чтобы пополнить свое частное собрание ее снимком — раз уж ему не суждено было войти в каталог моделей клуба “Олимп”, — но и в надежде, что нас увидит Лусмила: пусть понервничает. Напарнице не мешало знать, что у меня появились весьма прочные связи в негритянской общине в лице привлекательной молодой женщины и что мои поиски вот-вот увенчаются успехом. Оставив Ирене дожидаться, когда нам принесут салат из тропических плодов, я позвонил Докторше из переговорной кабинки. Кармен сообщила мне такое, отчего кровь мощной волной прилила к моему лицу, сердце защемило, а из легких будто выпустили весь воздух:

— А это не тот нубиец, который сейчас находится в номере Лусмилы?

Я бросил трубку, небрежно махнул Ирене, чтобы начинала есть без меня, нырнул в лифт, постаравшись справиться с дыханием, пока он полз наверх, промчался по коридору и постучал в дверь Лусмилы. Мне открыл высокий широкоплечий тип, с ног до головы покрытый причудливой татуировкой, среди мотивов которой угадывались морские волны и женские силуэты. У атлета имелся всего один существенный недостаток: он был белым.

— Это и есть твой нубиец? — поинтересовался я.

— Ну, откровенно говоря, ему не помешало бы немного гуталина.

— Так какого хрена ты сказала Докторше, что… — Я прикусил язык: тип, открывший мне дверь, переводил растерянный взгляд с меня на Лусмилу, не зная, что предпринять: то ли выкинуть вон наглеца, поднявшего голос на его подружку, то ли ретироваться самому и оставить нас наедине. Лусмила приказала гиганту принять душ, и тот послушно скрылся в ванной.

— Прекрати истерику. Я всего-навсего сказала, что он у меня в номере, и вовсе не утверждала, будто готова отправить его в Барселону заказной бандеролью.

— Ты выставила меня дураком.

— Ну и что, в конце концов, это для тебя обычное дело.

— Знаешь, я сыт по горло твоими идиотскими играми. Чего ты добиваешься? Ты что, приехала в Малагу, чтобы пропустить через свой номер всех моряков, которые вчера пристали к берегу?

— Вот это да! А как ты догадался, что он моряк? — Лусмила принялась красить ногти. На ней был полупрозрачный топик, волосы перехватывала зеленая косынка под цвет кораблика на плече. Я повернулся, чтобы уйти, но Лусмила окликнула меня медовым голоском:

— Я не сомневаюсь, что ты здорово продвинулся в своих поисках, но теперь, когда ты почти у цели, наступает мой черед выходить на сцену, и пора бы уже поделиться со мной всем, что тебе удалось нарыть, чтобы спокойно отправиться в Кадис, к своим неграм и маврам, о которых все время говорят в новостях. Каждому свое: мне выполнять особые задания, тебе собирать трофеи.

— Разумеется, ты только того и ждешь, и надо полагать, убеждаешь Докторшу, чтобы она выслала меня в Кадис, но что, если я позвоню ей сам и расскажу, что никакого нубийца в твоем номере нет и быть не может?

— А как же твоя гражданская позиция? Или ты забыл, какому делу служишь?

Эти слова были как удар в челюсть. Я в один миг оглох и утратил дар речи.

На пороге ванной появился морячок. Он уставился на Лусмилу, безмолвно вопрошая, уйти ему или остаться, и та поманила его к себе.

— Извини, но тебе пора, — сказала она мне. — Если ты не возражаешь, давай встретимся вечером и заключим договор. Выбраться отсюда не так-то просто. Здесь все провоняло. — С этими словами она повисла на шее у морячка, всю одежду которого составляло лишь обернутое вокруг пояса полотенце.

Мы с Ирене доедали десерт, когда к нам присоединилась Лусмила, одна, без морячка. Увидев меня в компании негритянки, она нисколько не удивилась и поприветствовала Ирене, словно старую знакомую. Вскоре они разговорились и, хотя английский Лусмилы оставлял желать лучшего, прекрасно понимали друг друга, словно героини одной трагедии, у каждой из которых, в отличие от меня, имелись кусочки головоломки-пазла, чтобы сложить картинку целиком. Я почувствовал себя лишним. Когда нам принесли кофе, я вдруг вспомнил, что сегодня день похорон моей матери. Вот уже несколько часов я совсем о ней не думал, не интересовался, как там отец и брат, не изводил себя мыслями о мертвом теле, которому отныне было суждено разлагаться в могиле. Я пошел в уборную умыться холодной водой, опрометчиво оставив Ирене наедине со своей напарницей. Выпроводив морячка, Лусмила решила, что пора действовать: в конце концов, она приехала сюда не только для того, чтобы пополнить коллекцию частных трофеев. Албанка весь вечер не отходила от нас с Ирене. Мы отсиживались в отеле, не решаясь высунуть нос на улицу, и, когда я предложил Ирене подняться в номер, чтобы сделать снимки, Лусмила увязалась за нами. Негритянка не возражала. Да и с чего бы ей возражать? Благодаря испробованным Лусмилой ненавязчивым, но действенным методам вербовки, мысль о том, чтобы стать моделью клуба “Олимп”, уже не приводила Ирене в ужас. Я прекрасно понимал, что у меня из-под носа похищают великолепный трофей, но не смел протестовать, опасаясь выставить себя жалким неудачником, который ищет, на кого бы свалить собственные просчеты.

— Славная у тебя подруга, — заметила Ирене, когда Лусмила вышла в коридор позвонить.

— Да уж.

— А ты правда ее спас?

— Она так сказала?

— Примерно.

— Правда. Она первая, кого мне удалось спасти. Всего пару лет назад Лусмила побиралась на улицах Севильи и пыталась торговать собой на Аламеда-де-Эркулес, где собираются проститутки и сутенеры.

— По-твоему, лучше трахаться с клиентами вашего клуба.

Я пожал плечами. Снимки мне решительно не нравились: они получались или вульгарными, или, того хуже, безжизненными. На них Ирене казалась сеньоритой из хорошей семьи, позирующей для глянцевого журнала посреди шикарно обставленной комнаты. Обычно я стараюсь выбирать для портретов нейтральный фон вроде темного занавеса или белой стены, но в чертовом номере не нашлось ничего подходящего. Не то чтобы мне совсем не нравились портреты Арнольда Ньюмена, на которых человек занимает весьма скромное место, а окружающая обстановка превращается в своеобразный ландшафт его души; просто мне больше по душе Ирвин Пенн, снимавший своих моделей на неизменном сером фоне и не допускавший в кадр ни одного постороннего предмета, способного отвлечь нас от созерцания их внутреннего мира. Красота моих персонажей не нуждалась в обрамлении, и к тому же я знал их слишком мало, чтобы подобрать для них подходящий фон. Портрет Лусмилы стал первым в моем альбоме-пантеоне, появление которого я был склонен объяснять пробуждением во мне духа коллекционера, хотя положа руку на сердце я был всего лишь неизлечимым меланхоликом, а в педантизме, с которым я проявлял пленку, выбирал самый лучший кадр и помещал его на вечное хранение под прозрачную пленку, несомненно, таилось нечто болезненное, что рано или поздно должно было привести меня в кабинет психоаналитика. Но даже примеряя маску циника, в глубине души я знал, что все равно буду искать ответ, ведь без него мои экспедиции не приносили ничего, кроме усталости и новых фотографий в пантеоне спасенных. Лусмила не раз говорила мне: “Тебе кажется, что ты никогда не влюблялся ни в одного из своих трофеев, но на самом деле ты безнадежно влюблен в каждого из них и во всех сразу, ты единственный охотник клуба “Олимп”, который взаправду верит, что его миссия состоит в спасении жизней”.

— А разве ты считаешь по-другому? — простодушно спросил я. Албанка расхохоталась.

Я посвятил себя спасению человеческих жизней, я спас Лусмилу, я спасу Ирене, а значит, искать в грязи жемчужины не такое уж бессмысленное занятие. А что, если Лусмила права и причина моих бед кроется не в отсутствии желания как такового, а в невозможности направить свое влечение на конкретный объект? А желание, судя по всему, отдыхало на далеком тропическом архипелаге: если не считать жутковатого случая в соборе в день похорон моей матери, оно не посещало меня уже очень давно. Разыгрывать страсть перед Докторшей становилось все труднее. Только Ирене сумела пробудить во мне глубокую, щемящую, необъяснимую нежность, так что мне даже захотелось взять ее с собой, когда придет время покидать Малагу. Мне становилось дурно от одной мысли, что эта девушка может сделаться моделью клуба “Олимп”. Иммигранты нередко соблазняли кого-нибудь или вступали в фиктивный брак, чтобы выправить документы, и я всерьез подумывал о том, чтобы предложить Ирене нечто подобное. После многочасовой пьянки в компании двух очаровательных дам мне оставалось только завалиться на кровать и погрузиться в размышления о странностях судьбы. Я заставлял себя не думать о матери, которой предстояло провести первую ночь в могиле, не вслушиваться в крысиный писк за окном, не представлять, как отец, вернувшись с кладбища, ходит по дому, цедит маленькими глотками молоко из горькой чаши вдовца и никак не может решить, включить телевизор и забыться под очередное шоу с дурацкой болтовней и конкурсами для дебилов (брат говорил, что ночные программы придуманы для того, чтобы погружать зрителей в депрессивное состояние, и что их наверняка спонсируют фармацевтические компании, производящие антидепрессанты) или по-прежнему пялиться в черный экран. Когда я был маленький, мать заставила меня заучить наизусть свое имя, обе фамилии и адрес, и теперь я повторял их скороговоркой, неизменно добавляя: я посвятил себя спасению жизней.

Когда угрюмый официант заявил, что бар закрывается, мы поднялись в номер Лусмилы и опустошили холодильник, потом Ирене заснула, а албанка долго глядела на нее и наконец спросила:

— Ну что, мы ее отправляем?

Я не понял, вернее, не захотел понять, о чем она говорит.

— Ты ее нашел, не спорю, а я уговорила стать моделью.

— Ты ее уговорила?

— Практически.

Меня охватило разочарование, смешанное со злостью. У меня в кои-то веки появилась возможность помочь кому-то бескорыстно, но пришла Лусмила и все разрушила. Настоящая машина, надежная, безупречная, безжалостная.

— Похоже, нашу командировку можно считать в высшей степени успешной, — продолжала терзать меня албанка. — Давай заключим договор: Ирене моя, нубиец, так и быть, твой. Мне нужно улучшать показатели, а с женщинами у меня не очень получается.

— Знаешь почему?

Пришел мой черед отправить соперника в нокаут.

— Я нет, а вот ты наверняка знаешь, ты же у нас эксперт в вопросах женской психологии.

— Так сказать?

Лусмила кивнула, добавив, что ей будет любопытно меня послушать, тем более что на ее вопрос я так и не ответил.

— Просто ты знаешь, что их ждет. Я не знаю, потому что никогда не был под клиентом, а ты была и понимала, что ни один из них не достоин обладать твоим телом даже за много сотен евро. Ты не хочешь иметь дело с женщинами, потому что прекрасно знаешь: никакое это не спасение.

— Надо же, какое тонкое наблюдение. Напиши об этом диссертацию.

— Кто был твой самый худший клиент? И самый лучший?

Как ни странно, Лусмила снизошла до того, чтобы мне ответить. Оказалось, что быть моделью не слишком утомительно. Большинство ее клиентов составляли менеджеры среднего звена, оказавшиеся в городе проездом и передававшие из уст в уста легенды об удивительной албанке. Лусмиле особенно запомнился прославленный футболист, который вознамерился потратить на нее нажитое за годы спортивных баталий состояние, утверждая, что в противном случае суд поделит все между двумя его бывшими женами. Ни один клиент ни разу ее не обидел, не попросил о том, на что она не могла бы согласиться, большинство оставалось джентльменами, даже сгорая от желания, что не мешало албанке прибегать к известным уловкам, дабы ускорить оргазм.

— А разве это не запрещено правилами Клуба? Тебе не говорили, что, если стараться побыстрее отделаться от клиента, он подумает, что переплатил, и больше не вернется?

— Мы устраивали повторы, так что я всегда честно отрабатывала положенное время. Они расспрашивали меня о том, как я живу, и рассказывали всякие байки о себе. Всем хотелось послушать о моих приключениях, как я плавала на катере, набитом трупами и умирающими, или почти неделю блуждала по лесу без еды. Настоящая идиллия.

— Да ладно. Я слышал о тебе совсем другое, — вот мне и пригодились скудные сведения, которые удалось выудить у Докторши. — Говорят, ни один клиент не хотел брать тебя во второй раз. А ты правда неделю блуждала по лесу?

— Вполне возможно. Не помню. Кто тебе сказал такое? Докторша? Это она рассказала тебе о том, как я была шлюхой?

— Не шлюхой, Лусмила, а моделью. И ни один из них в тебя не втюрился?

— Я бы им не позволила, — выпалила она, взбешенная предательством Докторши и тем, что я усомнился в ее достоинствах.

Я решил сменить тему.

— Вряд ли ты приехала сюда завлекать морячков, пока я ищу нубийца. Ты наверняка что-то задумала.

— Если ты не против, — примирительно сказала Лусмила, — давай обменяемся сведениями и попробуем понять, кто из нас ближе к цели.

— Ради бога. Даме первое место.

Лусмила разлила по стаканам виски из последней оставшейся в мини-баре бутылки. Выпитый алкоголь уже начинал колотить в стенки желудка, требуя, чтобы его выпустили наружу, но это был не повод покидать вечеринку.

— Я знаю не больше, чем ты, — заявила албанка.

— Умница. И что же я знаю?

— Ну, это философский вопрос.

— Вот именно, философский, — отозвался я. Ни один из нас не торопился раскрывать карты: рассчитывать на ответное великодушие не приходилось.

— Если ты будешь играть в кошки-мышки, мы вряд ли далеко продвинемся, тем более что у нас кончилась выпивка.

— Я хоть сейчас готов поделиться всем, что мне известно. Мы же команда, не так ли?

— Какой смысл что-то скрывать? — проговорила Лусмила, сбросив туфли и устраиваясь на кровати подле Ирене. Окинув девушку внимательным взглядом, она заметила: — Поры чересчур расширены, но это поправимо, а еще у нее кариес.

— Ты и в зубы ей успела заглянуть?

— А как же, это самое главное.

— Да ты у нас просто суперпрофессионал. Так как же обстоят дела с нашим нубийцем?

— Тип, с которым я была вчера, мой осведомитель, немыслимо элегантный, изысканный, отличный собеседник и как никто знает жизнь. Мне его рекомендовали как главного специалиста по местным неграм, я показала ему фотку нубийца, и он сказал: такой великолепный экземпляр давно прибрали к рукам. Пока ты терял время в компании негров, я все разузнала о подпольных боях. Этот парень как-то с ними связан: то ли один из устроителей, то ли просто делает ставки. Весьма полезное знакомство, во всех отношениях. Я разыскала главного организатора, он ходячая коллекция шрамов, покрыт ими с ног до головы, прямо для Книги рекордов Гиннесса. Конечно, голым я его не видела, но он был в рубашке с коротким рукавом, а вообразить остальное было несложно. С ним был наш морячок, с которым ты познакомился сегодня: это не кто иной, как соперник нубийца в завтрашнем бою, на который ты надеешься попасть, потому что два проходимца наврали тебе с три короба.

Сказать, что слова Лусмилы меня потрясли, означало не сказать ничего. Я проговорил слегка заплетающимся от алкоголя языком:

— И тогда ты решила как следует вымотать морячка, чтобы он потратил на тебя все силы и не смог покалечить нубийца?

Лусмила по обыкновению заливисто рассмеялась. Ирене перевернулась на другой бок и что-то невнятно пробормотала.

— Да нет же, идиот, я позвала его к себе, потому что он очень хорош и потому что завтра он умрет.

— Что? — тупо переспросил я.

— Похоже, наш нубиец непобедим, в его активе легионеры, местные каратисты, скинхеды, боксеры-профи, которые хотели срубить легких денег. Морячок крепкий, но долго не продержится.

— Все это тебе рассказал тип со шрамами.

— Я представилась озабоченной богачкой, готовой заплатить любую сумму, чтобы заполучить нубийца. Его и других гладиаторов держат взаперти, одному Господу известно где. Нубиец для них золотая жила, поскольку, хоть он всегда побеждает, болельщики его соперников ставят на своих любимчиков кучу денег. Можешь не сомневаться, завтра зал будет до потолка набит моряками, и они уж не пожалеют долларов, чтобы поддержать товарища. От морячка останется мокрое место, а хозяева клуба получат большой куш.

— Я не верю ни одному твоему слову.

— Здорово! Я протягиваю ему руку помощи, а он воротит нос. Ладно, продолжай в том же духе, ступай к своим черным недоумкам, только потом не жалуйся.

— Откуда тебе известно, что негры назначили мне встречу?

— Знаешь, тебе при всех твоих достоинствах давно пора научиться держать язык за зубами.

И она выразительно посмотрела на Ирене. Наутро я встал чуть свет, несмотря на страшную головную боль и ломоту во всем теле, и помчался в ближайшее интернет-кафе за сведениями о боях без правил. В ту короткую пропитанную алкоголем ночь мне снились жестокие драки, переломанные кости и окровавленные морды, а хуже всего было то, что все мои кошмары сопровождала невыносимая вонь, поднимавшаяся по стенам отеля и проникавшая в открытое окно. В утренних новостях, которые я смотрел, второпях поглощая завтрак, сообщили, что мэрия наняла бригаду уборщиков со специальной техникой, чтобы очистить от мусора наиболее пострадавшие или, говоря по-простому, наиболее фешенебельные районы. В кварталах бедняков разгорались настоящие побоища между манифестантами и полицией, и уже появились первые жертвы, в том числе двенадцатилетний паренек, в висок которому угодила резиновая пуля. По дороге в интернет-кафе я видел, как два больших экскаватора воюют с выросшей на углу отеля мусорной кучей, перекладывая отбросы в кузов стоящего рядом грузовика.

Я набрал в поисковой строке слова “тотальная бойня, бои без правил, Малага”, но не нашел ни одной ссылки. Я исключил “тотальную бойню” и тут же обнаружил репортаж в местной газете “Опиньон”. Статья была написана чудовищным напыщенным языком, словно редакция пыталась скрыть за тяжеловесными красотами слога явную нехватку информации. Описание борцов вышло нарочито карикатурным. Временами репортаж становился невыносимо слащавым, будто речь в нем шла о конкурсе моделей, а не о смертельной схватке. Благодаря отважному журналисту я узнал, что место проведения боев тщательно скрывается от непосвященных — кто бы мог подумать, — что в них задействованы представители всех социальных слоев — да быть не может — и что вокруг них крутится много-много денег — а я-то думал! В “адском” поединке, на котором довелось присутствовать автору репортажа, участвовали чернокожий “Геркулес” и турок “с повадками мясника и отвратительными усами”. Победил чернокожий Геркулес, который вполне мог оказаться нашим нубийцем. Турка унесли с арены и отправили в больницу. Интересно, что они наплели врачам? Репортер резонно полагал, что слово “больница” было всего-навсего эвфемизмом и поверженного бойца просто бросили умирать в каком-нибудь овраге, подальше от города, откуда Малага кажется “линией огней, мерцающих на горизонте”. Автору статьи якобы удалось поговорить с одним из главных организаторов боев, однако публиковать интервью он не стал, решив, наверное, что для доказательства собственного профессионализма достаточно упомянуть, что оно состоялось. Почерпнутые из репортажа сведения были мне и так прекрасно известны: бои проходили в месте, не обозначенном в путеводителях по городу, при большом скоплении зрителей и полном равнодушии полицейских. Должно быть — а что еще оставалось думать, — владельцы тотализатора неплохо приплачивали им за слепоту и глухоту. Неподкупная пресса, без устали вскрывающая общественные язвы, тоже предпочитала не вмешиваться, опасаясь по-настоящему крупного скандала и не желая связываться с мафией. Подумав, я решил нанести визит в редакцию, чтобы лично побеседовать с автором репортажа. Мне повезло: тот как раз приехал на работу. Он оказался хмурым, невыспавшимся типом с помятым лицом, желтыми от никотина зубами и сиплым голосом. Явно удивленный столь ранним визитом, он отвел меня в коридор к кофейному автомату, нервно озираясь, словно опасался, что я собираюсь избить его за какую-нибудь статью. Когда я объяснил, зачем пришел, репортер занервничал еще сильнее: должно быть, принял меня за полицейского или собрата-репортера, задумавшего сделать сенсацию за счет менее прыткого конкурента с хорошим слогом. Я назвался фанатом боев без правил, случайно наткнувшимся в Сети на его статью, сказал, что хочу попробовать сделать ставку, и попросил помочь отыскать нужных людей. В ответ мастер пера произнес цветистую речь, но в результате не сообщил мне ничего нового: он не запомнил ни как звали темнокожего бойца, ни как он выглядел, а когда я показал ему фотографию, признался, что сидел так далеко от арены, что сумел разглядеть только здоровенное черное пятно, молотившее белое пятно, пока оно не стало красным. Было видно, что репортеришка врет, и не только потому, что он дрожал как осиновый лист и старательно отводил взгляд. Меня же больше всего интересовало место, где проводились бои. Я догадывался, что журналист ни за что не назовет мне свои источники, но все же надеялся вытянуть из него адрес подпольной арены. Репортер меж тем перехватил инициативу и принялся задавать вопросы мне. Теперь он смотрел мне прямо в глаза. Журналисты привыкли считать, что нападение — лучший способ защиты. Взять одно из этих ток-шоу, в котором ведущие публично потрошат знаменитостей: шайка ведущих с наслаждением поливает грязью несчастную “звезду”, а когда герой программы пытается им возразить, громко возмущаются, объявляют себя настоящими профессионалами и с новыми силами принимаются терзать свою жертву, ни капельки не интересуясь ее собственным мнением, ведь бестактные вопросы рождаются в их извращенных мозгах вместе с заранее подготовленными ответами. Проныра репортер догадался, что я знаю куда больше, чем говорю, и не без оснований решил, что информация, которую я скрываю, тянет на сенсацию. Усмехнувшись про себя, я поспешил удовлетворить его любопытство, рассказав, что вечером должен состояться бой века — я перешел на язык газетного репортажа — между непобедимым негром и безумным моряком, прибывшим в Малагу всего несколько дней назад. Он поскреб жесткий ежик на макушке и задумчиво пробормотал: “Да, круто”. По его словам, владельцы тотализатора заключили негласный договор с полицией: никаких скандалов, никаких трупов, никаких драк в общественных местах. Бои проходили в частном поместье, и “кого попало туда не пускали”, хотя из репортажа следовало, что среди зрителей царило равенство. Арена располагалась в специально построенном ангаре, и вокруг крутились очень-очень большие деньги.

— Что подразумевается под скандалами? — поинтересовался я.

— Разное. Когда превосходство одного из бойцов становится очевидным, поединок прекращают, хотя, по правилам тотальной бойни, он должен продолжаться до тех пор, пока оба остаются в сознании. Появится труп — вмешается полиция. Если на трибунах возникает потасовка, бой отменяют. Если боец погибает, его тело бросают в придорожной канаве, и никому не приходит в голову связать эту смерть с боями без правил. А с вашим моряком могут быть проблемы: в случае чего его станут искать.

— Вы знаете, кому принадлежит поместье? — Такие вопросы пристали скорее полицейскому, а не азартному любителю боев. Репортер покачал головой и спросил, кто я, черт возьми, такой.

Я не ответил. К автомату подошла девушка, молча бросила в щель монеты и стала ждать, когда стаканчик наполнится кофе. Повисла напряженная тишина. Девушка рассматривала кофейный автомат, репортер уставился на трещину в полу, а я тихонько насвистывал. Когда незнакомка ушла, прихватив пластиковый стаканчик с кофе, журналист заявил, что ничем не может мне помочь, что он не имеет никакого отношения к боям без правил и не собирается рисковать, а начальство и так не пришло в восторг от его репортажа.

— Бросьте, — беспечно заметил я, — вряд ли это и вправду так опасно. Вы могли бы провести меня туда сегодня вечером. Или хотя бы дать телефон того, кто мне поможет.

— Подождите здесь, — внезапно бросил репортер. Пока его не было, за кофе успели наведаться четверо: изможденная женщина, отдавшая ненавистной редакции лучшие годы своей молодости, мальчишка, который явно ошибся в выборе профессии, мужчина средних лет, похожий на торговца энциклопедиями вразнос, и давешняя девчонка, которой не хватило первой чашки, и она решила вернуться за капучино.

— Нелегко, наверное, здесь работать, — заметил я.

Девушка сделала вид, что не знает языка, на котором я говорю.

Наконец вернулся репортер и сунул мне сложенный вдвое листок из блокнота с номером, по которому мне нужно было позвонить, чтобы попасть на бой. На прощание он предупредил: плата за вход сто евро.

Разобрать почерк репортера оказалось непросто: семерки походили на единицы, а двойки на пятерки. Мне удалось набрать правильный номер лишь на третий раз. К моему удивлению, трубку сняла женщина. Я представился и объяснил, зачем звоню. Женщина спросила, откуда у меня этот телефон, и я ответил. Тогда она попросила меня немного подождать, и через пару минут к телефону подошел мужчина — я сразу представил себе типа, покрытого шрамами, — который объяснил, куда мне нужно подойти до пяти вечера, чтобы купить билет. Зачем я в это ввязался? Хотел доказать Лусмиле, что смогу обойтись без нее? Как я мог довериться неграм и вообразить, будто меня бесплатно проведут на бой, один билет на который стоил сотню евро? Или они надеялись запихнуть меня в свиту нубийца? Или сами рассчитывали пробраться в ангар с моей помощью? Когда я вернулся в отель, Ирене и Лусмила еще спали. Я позвонил брату, чтобы узнать, как там наш старик. Отец сам подошел к телефону, но я не сразу узнал его голос: в нем появилась немыслимая прежде теплота. Он даже спросил, как у меня дела, и посоветовал быть осторожнее с женщинами. Сила супружеской любви пропорциональна тому, сколько один из партнеров способен прожить после смерти другого. Чем короче жизнь, тем сильнее любовь. Скажем, Хуан Рамон пережил Сенобию всего на несколько лет, а Жаклин Кеннеди протянула после смерти Джона Фицджеральда оскорбительно долго. Конечно, такой метод небезупречен, ведь мы не знаем, сколько прожили бы Сенобия без Хуана Рамона и Джон Фицджеральд без Жаклин. Так или иначе, если это правило верно, мои родители любили друг друга слишком сильно. Они побили все рекорды. Поговорив со мной по телефону, отец проглотил целый пузырек таблеток, запил его двумя стаканами скотча, а потом, словно этого было мало, закрыл все окна, заделал щели клейкой лентой и включил газ. Так я стал сыном двух самоубийц, человеком трудной судьбы, о которой можно повествовать с горьким цинизмом или с циничной горечью. Для безупречной родословной не хватало, чтобы мой брат тоже покончил с собой, но он ограничился тем, что сообщил мне о трагедии на следующий день после похорон. Отец оставил что-то вроде предсмертной записки: “Лучше в плохой компании, чем одному”. Таково было его послание потомкам. Высшая стадия владения благородным искусством быть самим собой, в котором и состоит наша жизнь. Смерть моего старика помогла мне понять две важные вещи: во-первых, человек не приспособлен к одиночеству; во-вторых, быть собой до конца означает покончить с собой: кто, кроме тебя, имеет право разрушить твое собственное творение.

Я осознал всю глубину трагедии моего отца спустя полтора месяца после его смерти, когда брат получил телефонные счета. В тот крошечный промежуток времени, что отделял мамины похороны от его самоубийства, отец только и делал, что звонил экстрасенсам и в службу секса по телефону. В целом он наговорил на триста евро. Судя по детализации звонков, старик всю ночь названивал гадалкам, обещавшим ему безоблачное будущее, и невидимым обладательницам маслянистых голосов, готовым рассказать обо всем, что ненасытная куртизанка способна сделать с измученным бессонницей беднягой. Порой, когда мне хочется лучше понять отца, я набираю один из номеров, по которым звонят, чтобы узнать свою судьбу или получить искусственный оргазм, и вешаю трубку до того, как мне ответят.

Вместе с билетом я получил четкие инструкции, как найти поместье, в котором вечером должны были состояться четыре поединка. Вернувшись в отель, я позвонил Лусмиле. Ирене ушла собирать вещи. Докторша одобрила ее кандидатуру. У меня потемнело в глазах. Лусмила была весьма довольна собой: теперь ее акции могли вырасти сразу на несколько пунктов. Я показал ей свой билет, и Лусмила, скривившись и посетовав, что я напрасно ее не послушал, достала из сумки два билета.

— Придется кого-нибудь позвать, — заявила она.

Мы поспели к середине первого поединка. Таксист без труда разыскал поместье и высадил нас у забора: машины за ворота не пускали. Смрадный город остался позади, автострада вилась по склону темной горы, увенчанной серебряным диском, которому не хватало всего нескольких миллиметров до полнолуния. Тишина дышала, словно невидимый зверь. Выйдя из такси, мы окунулись в приятную вечернюю прохладу. Бой проходил в сумрачном помещении, напоминавшем винный погреб, с высоким потолком и сырыми стенами. Не знаю, сколько народу набилось в него в тот вечер, но мы пришли одними из последних и с трудом смогли протиснуться на свои места. Перед этим нас трижды останавливали и требовали показать билеты. Во время последней проверки, у самого входа, охранники обменялись многозначительными взглядами, после чего один из них скрылся за дверью. Лусмила спросила, в чем дело, но второй охранник не ответил, только велел нам подождать. Все дело было в Ирене: неграм, не входившим в число персонала, вход в зал был запрещен. На наше счастье, в коридоре появился молодой человек, в компании которого Лусмила провела первый вечер в Малаге. Радостно поприветствовав девушку: “Классно, что ты пришла!” — он велел охранникам пропустить нас. Приятель Лусмилы был настолько любезен, что проводил нас в зал — мое место располагалось через несколько рядов от девчонок, но он легко это уладил и усадил нас рядом — и принялся нашептывать что-то на ушко моим спутницам, а на арене морячок с бицепсами, на которых уместился бы весь Ветхий Завет, написанный крупными буквами, безжалостно молотил кулаками крепкого араба. Меня впечатлил не столько сам поединок, сколько восторг, с которым толпа встречала каждый новый удар. У мавра была рассечена бровь, а нос превратился в кровавое месиво. Он из последних сил старался удержаться на ногах, но американец не позволял ему выпрямиться: он наносил противнику удар за ударом, демонстрируя full-contact[1] чудовищной силы, и через тридцать секунд после нашего прихода судья остановил бой, несмотря на возмущенный свист зрителей, чтобы спасти мавра от неминуемой смерти. Как только поединок закончился, освещавший арену прожектор погас, в зале зажегся свет, и я смог оглядеть трибуны, на которых бесновались не менее сорока моряков. Те, кто поставил на победителя, отправились получать свои выигрыши, остальные продолжали сидеть на месте, покуривая и лакая пиво. Ирене повернулась ко мне.

— Кажется, я больше не выдержу.

— Ну конечно, выдержишь, — отозвался я, хотя у меня пересохло во рту, а сердце, казалось, вот-вот выпрыгнет из груди. Только Лусмила оставалась невозмутимой и даже отпустила комплимент сексуальности моряка — на мой вкус, совершенно незаслуженный, — когда его растерзанного соперника уносили с арены. Моряк был низкорослый, по-армейски коротко стриженный и, если не считать небольшого синяка на скуле, совершенно не казался свирепым. Из одежды на нем были только шорты цвета национального флага. Трибуны ревели, приветствуя победителя, а зритель, сидевший перед нами, заметил:

— Ерунда, в легком весе серьезных травм не бывает.

Его спутница, платиновая блондинка, курившая сигарету с золотым ободком и пришедшая в ужас, увидев, как поверженного мавра уносят прочь, облегченно вздохнула.

Ирене заявила:

— Я ухожу.

Я догнал девушку и предложил перебраться в местный бар, что мы и сделали. Мне не хотелось уходить, пока не появится нубиец, но глядеть на эту мясорубку не было никаких сил. Я и так видел достаточно.

Если не считать теннисных туфель, Ирене была одета в вещи, одолженные Лусмилой. В такси она казалась оживленной и взволнованной, словно ей не терпелось своими глазами увидеть таинственного нубийца, на поиски которого мы потратили столько сил. Лусмилу так и распирало от гордости, ведь она сумела увести у меня из-под носа бесценное сокровище. Столики в тускло освещенном баре были заставлены пивными бутылками и забитыми пепельницами, так что нам пришлось расположиться у стойки, за которой торчал угрюмый верзила, явно раздосадованный тем, что его отвлекают от интересного боя.

— Я еще ничего не решила, — призналась Ирене, — мне нужно подумать. По-моему, я к этому совсем не готова, но Лусмила говорит, что там для всех создают хорошие условия и что она сама сначала думала, что это не для нее, а потом удивлялась, как легко все прошло в первый раз… Ты рассказывал, что Лусмила была проституткой, до того как вступить в Клуб, но она говорит, что ты соврал, что она никогда ни с кем не спала за деньги, особенно в том жутком месте, где все умирали от голода.

Я неопределенно пожал плечами. И признался:

— Знаешь, мне кажется, эта поездка должна изменить мою судьбу, и не только потому, что у меня умерла мать. Ее вчера похоронили. Похоже, для владельцев Клуба найти нубийца вопрос жизни и смерти: в случае успеха мне обещана должность менеджера. Откровенно говоря, я и сам не против уйти из охотников. Надоело вылавливать утопленников, мотаться по нищим кварталам и разыскивать жемчужины на свалках. А теперь у меня, судя по всему, появился шанс сделаться приличным человеком. Одно дело добывать трофеи и совсем другое — сидеть в кабинете и ждать, когда их приведут другие, а тебе останется только решить, годятся ли они в модели. По-моему, это все же не так противно. Лусмила, надо полагать, нарисовала тебе весьма радужную картину, и она во многом правдива. В Испании ты вряд ли найдешь работу, за которую станут платить лучше, чем в клубе “Олимп”. Но выйти из игры будет непросто. Контракт с Клубом — настоящая западня. Сначала они берут на себя твои расходы, а потом заставляют тратить все больше и больше, завлекают тебя, ублажают, снимают дорогое жилье в любом городе на твой выбор. И покупают тебя со всеми потрохами. Ты, конечно, спросишь, с чего я тебе все это рассказываю. Я и сам толком не знаю, с чего, но от мысли о том, что ты станешь моделью, во мне все переворачивается. Наверное, оттого, что я знаю о тебе гораздо больше, чем о других трофеях, или оттого, что ты нравишься мне гораздо больше других, а может, оттого, что между нами возникло какое-то притяжение, не знаю, как объяснить…

Я остановился, чтобы отпить апельсиновой газировки, и тут Ирене спросила:

— Ты что, делаешь мне предложение?

И одарила меня широкой сияющей улыбкой, от которой ее глаза стали больше, а на лбу появились легкие морщинки. Я улыбнулся в ответ. Неловкое молчание затягивалось, но мне никак не удавалось заново ухватить нить разговора.

Тогда слово взяла Ирене.

— Я же говорю, что ничего еще не решила. Правда, Лусмила хочет, чтобы я пошла с ней, когда она будет отчитываться перед начальством или что-то в этом роде. А в Малаге у меня и вправду нет будущего, особенно если учесть мое состояние.

— Что за состояние?

— Значит, твоя подруга ничего тебе не сказала, — утвердительно произнесла Ирене.

Я покачал головой, готовясь к худшему.

— Я слышала, что в Испании проще закрепиться, если ты беременна, и решила специально забеременеть. Я не хотела ехать, пока не буду уверена. Пропустила несколько партий. На деле все оказалось куда хуже, чем я могла подумать, и, откровенно говоря, мне совсем не хочется попасть в приемник и там дожидаться, когда меня депортируют. Помнишь, что ты мне сказал, когда забирал из комендатуры? Выбора нет. Разве с тех пор что-нибудь изменилось? Разве ты больше не хочешь меня спасти, как спасаешь тех, кто, по-твоему, достоин лучшей доли?

— Пожалуй, — сказал я задумчиво, — мне действительно не хочется тебя спасать, по крайней мере, так, как я спасал других.

— Лусмила меня предупредила, так что не трать время зря.

— О чем она тебя предупредила? — насторожился я.

— О том, чем ты сейчас занимаешься. Соблазняешь меня, морочишь мне голову. Она сказала, что у тебя такая манера обрабатывать свои трофеи. Наплетешь с три короба, прикинешься лучшим другом. А все для того, чтобы переспать с моделью до того, как она поступит в Клуб, потому что потом это можно будет сделать только за деньги. Со мной такие штучки не пройдут, Лусмила меня предупредила. Она так и сказала: “Он может пообещать, что вы будете вместе, лишь бы ты с ним переспала, пока за это не нужно платить”.

Ощущение было такое, будто мне в глотку влили расплавленный свинец. Мои внутренности пылали, и все, что я съел в тот день, готово было устремиться наружу. Я чувствовал, как немеет лицо, как по спине медленно стекает капля пота.

Из зала долетал нарастающий гул, который время от времени пронзали отдельные громкие выкрики. И вдруг наступила тишина, словно толпе зрителей одновременно заткнули глотки. Бармен бросил свой пост и рванулся в зал узнать, в чем дело. Я поспешил за ним. Когда пробрались на трибуны, кое-кто из зрителей уже начал выходить из оцепенения. Один из бойцов, совсем молодой, из тех, кто с детства качает мышцы, занимается тэквондо и обожает драться, лежал посреди арены с широко распахнутыми глазами. Его чернокожий противник уже успел покинуть ринг в окружении десятка приятелей-негров и нескольких охранников и укрыться в раздевалке. Бармен повторял как заведенный: “Его убили, его убили, я же говорил ему, чтоб он не дрался, его убили, убили”. Внезапно он бросился на ринг, так, словно от этого зависела вся его жизнь. Обернувшись к Ирене, я попросил ее оставаться на месте. Пока охранники уносили с арены тело, под сводами погреба висела зловещая тишина, но как только скорбная процессия скрылась из вида, зал начал потихоньку оживать, заработал тотализатор, и вскоре трибуны снова взревели, приветствуя очередную пару гладиаторов. Я протиснулся к Лусмиле, чтобы немного подзарядиться от нее уверенностью и спокойствием. Албанка мило беседовала с элегантным господином лет пятидесяти, источавшим аромат дорогого одеколона, с гвоздикой в петлице изящного пиджака в мелкую полоску. В левой руке Лусмила держала бокал с вином, в другой — тонкую сигарету, с которой медленно опадал пепел. Увидев меня, она поморщилась, поспешно извинилась перед кавалером, немедленно переключившим внимание на ринг, где готовы были сойтись новые бойцы, на этот раз два негра, один из которых был гигантом с лоснящимся телом, и рявкнула:

— Ну что у тебя за зуд?

Я вздрогнул, словно от электрического разряда. Неужто албанке известно о моих ночных страданиях?

— Дела плохи. Моряки не в восторге от того, что случилось. Готов поспорить, плана спасения нубийца на случай, если они решат отомстить за своего товарища, у тебя нет.

Лусмила презрительно фыркнула. Потом поинтересовалась, где Ирене, и не на шутку встревожилась, узнав, что я оставил ее одну. Я уже собирался потребовать, чтобы она прекратила настраивать негритянку против меня, но Лусмила неожиданно вскочила на ноги и побежала в бар. Негр, похожий на борца сумо, бросился на своего соперника, как ослепший от ярости бык. Тот встретил атаку, приняв боксерскую стойку. Блистательный апперкот заставил толстяка отскочить назад. Из глаз у гиганта посыпались искры, но его противник не стал наносить новые удары и предпочел отступить. Он использовал проверенную тактику: терпеливо изнурял соперника, стараясь держать его на расстоянии, поскольку гигант, сумей он подобраться ближе, раздавил бы его в два счета. Подвижный и ловкий, негр кружил по рингу, время от времени нанося неповоротливому противнику меткие удары и постепенно ломая в нем волю к сопротивлению. В боях без правил нет раундов. Бойцам не приходится рассчитывать на спасительный удар гонга. Я не сводил глаз с неуклонно сдававшего позиции борца сумо. Этот бой обещал заведению сумасшедшую прибыль, ведь, судя по отчаянию публики, на трибунах не нашлось никого, кто рискнул поставить на поражение толстяка. Убедившись, что гора жира готова рухнуть и растечься по полу, сухопарый боец позабыл о боксерских приемах и бросился на соперника. Это было серьезной ошибкой, поскольку борец сумо внезапно собрался с силами и постарался отразить атаку. Однако молодой боец легко разгадал намерения своего соперника, отшвырнул его двумя прямыми ударами, а потом разогнался, описав круг по арене, и со всей силы ударил головой в челюсть толстяка. Тот как подкошенный рухнул на арену. Противник тотчас вскочил ему на грудь и принялся молотить поверженного соперника кулаком по лицу; он успел нанести ровно семь ударов, прежде чем судья объявил об окончании боя. Сосед албанки с разочарованным видом поднял с пола бутылку белого вина, которая была зажата между его лаковыми туфлями, и наполнил бокал. Охранникам стоило большого труда унести бесчувственного гиганта с арены. Из бара вернулись Ирене и Лусмила. Последняя поинтересовалась:

— Я что-нибудь пропустила?

Я только и сумел выговорить:

— Это было потрясающе.

Но самое интересное ждало нас впереди. На арену выскочил наш моряк в боксерских трусах под цвет национального флага, готовый померяться силой с целой армией. На спине у него красовалась татуировка: волкодав с золотыми клыками. На ринге морячок выглядел выше, чем в номере у Лусмилы: казалось, что он может достать рукой до потолка. И все же, несмотря на свирепый вид, этот парень был чертовски уязвим, словно где-то на его теле скрывалась пробка, и было достаточно вытащить ее, чтобы весь воздух спустился через эту маленькую дырочку. Вслед за морячком на ринг вышел нубиец. Среди его секундантов оказался — кто бы вы подумали? — Менеджер, с которым я говорил в парке магнолий. Я едва не сказал Лусмиле: “Гляди, это тот самый парень, который обещал провести меня сюда”. Возможно, воспользуйся я предложением Менеджера, наша встреча с нубийцем состоялась бы гораздо раньше. Я спросил Лусмилу, отчего она так уверена, что наш негр победит и что нам удастся поговорить с ним после боя. Она ответила, не сводя восхищенных глаз со статной фигуры нубийца:

— Тип со шрамами уговорил меня поставить на него сотню, но теперь я вижу, что продешевила.

— Mamma mia! — выдохнула Ирене, пожирая взглядом нубийца.

В парне было не меньше метра девяноста росту. О таких губах, полных и чувственных, мечтали все без исключения светские львицы, но ни одна пластическая операция не дала бы подобного эффекта. Дельтовидные мышцы напоминали о шедеврах мастеров эпохи Возрождения, воплощавших в камне грезы об олимпийских богах. Но лучше всего были его ноги, длинные, стройные, не слишком мускулистые, с гладкой, блестящей кожей. Череп нубийца был гладко выбрит, запястья и колени туго забинтованы, желтые шорты ловко охватывали упругие ягодицы. Я вспомнил, как Гальярдо определил истинную красоту: от одного взгляда на нее голова идет кругом.

Бой получился не слишком интересным. Он длился ровно сорок восемь секунд. Морячок применил пару приемов кун-фу и нанес несколько слепых бесполезных ударов. Нубиец расправился с соперником без видимых усилий. Он набросился на моряка, повис у него на плечах и швырнул наземь. Морячок попытался подняться, но нубиец пригвоздил его к полу, надавив предплечьем на горло, и несколько раз ткнул кулаком в солнечное сплетение. Глаза морячка наполнились ужасом и мольбой. Но пощады не было. Когда нубиец поднялся на ноги, болельщики его соперника стали кидать на ринг пивные бутылки. Нубиец оставался невозмутимым. Однако трибуны продолжали бесноваться, и охранникам пришлось восстанавливать порядок при помощи кулаков. Боец незаметно исчез с арены в сопровождении Менеджера. Зажглись лампы, зал наполнился неприятным белесым светом, работники клуба потянулись к выходу, обсуждая подробности прошедших боев. Лусмила помчалась вызволять свой выигрыш. Я стоял у стены, скрестив руки на груди и завороженно глядя в потолок, рядом была Ирене, ее смуглое лицо было намного бледнее обычного, то ли от волнения из-за встречи с нубийским божеством, то ли от противного света ламп, искажавшего цвета.

— Ну и как тебе все это? — спросила она, просто чтобы поддержать разговор.

— Здорово, — признался я. — Никогда бы не подумал, что бои без правил — такая волнующая штука.

— Я тоже.

Испугавшись, что между нами снова повиснет неловкое молчание, я спросил, что она собирается делать с ребенком.

— Никакого ребенка пока нет.

— Лусмила наверняка упоминала, что Клуб может оплатить тебе операцию.

— Разумеется.

— А кто отец?

— Никто, один парень, я не знаю, и вообще хватит об этом.

У меня зазвонил телефон. На экране светилось имя Лусмилы. Албанка велела нам с Ирене идти к выходу: ей удалось пробраться в фургон, в котором нубийцу предстояло вернуться в Малагу. Если на земле существовал человек, способный провернуть такую операцию, это могла быть только Лусмила. Однако идти на ее зов я не торопился: мне не хотелось ехать непонятно куда в зловещем фургоне. Приказав Ирене следовать за мной, я начал продвигаться по опустевшим трибунам и по пути наткнулся на знакомого журналиста из газеты “Опиньон”. Тот сделал вид, что не узнал меня, но я как ни в чем не бывало поинтересовался, собирается ли он написать о сегодняшних боях. Наш отважный репортер панически боялся разоблачения. Он присутствовал в зале исключительно в качестве зрителя, начальство строго-настрого запретило ему писать о подпольных боях, да он и сам не собирался рисковать, навлекая на себя гнев серьезных людей. Я попросил журналиста подбросить меня до Малаги, а Ирене сказал, чтобы она оставалась с Лусмилой и что мы наверняка еще увидимся, хотя возможно, что и нет. Другими словами, я выбрасывал белый флаг, отказывался от погони за нубийцем и предоставлял Лусмиле возможность снабдить Клуб великолепным трофеем. Я не боялся показаться трусом в глазах албанки, ведь ее собственная победа вполне могла оказаться пирровой. Возможно, я был вовсе не таким хорошим охотником, как привык считать, и уж точно не был лучшим охотником Клуба, как убеждала меня Докторша, когда я начинал заниматься самоедством. Я понятия не имел, что станет делать Лусмила, чтобы переманить нубийца, и с ядовитой усмешкой представлял, как он отвергнет ее предложение и останется верен боям без правил, благодаря которым ему уже удалось забрать с мрачного горного склона семью и скопить приличный капитал, позволявший всерьез задуматься об открытии дискотеки для негров или круглосуточного супермаркета в квартале нелегалов, а впереди маячили перспективы получения гражданства. Теперь, когда я выпал из борьбы и надеяться оставалось только на неудачу албанки, руководящая должность и собственный кабинет утратили для меня львиную долю своей привлекательности, и мне стало казаться, что моя судьба — искать жемчужины в грязи, скитаться по побережью, спасая тех, кто достоин лучшей жизни, прежде чем жандармы отправят их назад в нищету и безвестность.

Лгать Николасу Бермудесу Альяге, НБА для друзей и читателей, было выше моих сил. Пришлось сознаться, что никакой я не любитель подпольных боев, а собрат-журналист, который прочел его репортаж и отправился в Малагу собрать побольше информации. Николас нисколько не рассердился, заверил меня, что на моем месте поступил бы так же, добавил, энергично хлопнув меня по плечу: “Да я сразу тебя раскусил, ну какой из тебя любитель боев!” Потом он спросил, на какое издание я работаю, и я, помня о том, что чем нелепей выдумка, тем скорее в нее поверят, скромно ответил: “Я испанский корреспондент “Гардиан”. Это было довольно рискованно, но репортер легко проглотил мою ложь, украдкой оглядел меня с головы до ног, уважительно присвистнул и поинтересовался, набралось ли у меня информации на приличный репортаж. И, не дожидаясь ответа, попросил: “Ты уж процитируй меня, когда будешь писать, ладно?” “Обязательно”, — пообещал я и без всякого перехода заговорил о том, какое впечатление на меня произвел благородный нубиец, и о том, что по законам журналистики его стоило бы сделать центральным персонажем статьи, дабы перейти от частного случая к широкому обобщению. Водитель нахмурился, поймал мой взгляд в зеркале заднего вида, несколько мгновений поколебался, не включить ли музыку, чтобы разогнать тяжелую тишину, и в конце концов проговорил: “Так это же моя идея, парень, от начала до конца моя идея”.

— Как это?

НБА попросил закурить. Казалось, ему не верится, что для его истории нашелся благодарный слушатель. К несчастью, сигареты у меня кончились еще во время боя.

— Давай остановимся где-нибудь на пляже. Все лучше, чем ехать в Малагу, у меня от этой вони уже резь в глазах.

Мы съехали по шоссе навстречу полосе огней, протянувшейся вдоль бесконечного темного моря. Это было все равно, что очертя голову броситься в пустоту по пути, проторенному самоубийцами. Ветер гнул к земле кусты, с двух сторон обступившие автостраду. Я опустил стекло, чтобы глотнуть свежего воздуха, и тут НБА повернул на узкую дорогу, ведущую на мост, за которым виднелись очертания Торремолиноса. Сбоку мелькнул щит с названием городка, написанным гигантскими буквами. Жаркую ночь пронзила сирена “скорой помощи”.

— Инфаркт, — объявил НБА. У репортера был особый талант распознавать недуг по звуку сирены. Он сам сказал мне об этом, и я ему поверил. Мы выехали на набережную, вдоль которой выстроились летние бары, украшенные разноцветными огоньками. Публики было немного, и мы без труда выбрали заведение, в котором не было никого, кроме официантки и трех сонных скандинавов, которые сняли местных девиц и понятия не имели, что с ними теперь делать.

— У меня была в точности такая идея, — повторил НБА, когда мы расположились за столиком и заказали по кружке пива. — С этим Бу, нубийцем, как ты его называешь, мы давно знакомы. Когда мы встретились, он еще не был бойцом и торговал с рук пиратскими дисками, как большинство здешних негров. Он таскал свой товар в здоровенных рюкзаках и раскладывал на одеяле в парке или в порту, как все. Я сделался его постоянным клиентом, время от времени мы перебрасывались парой слов. Привет, отличный денек сегодня и прочая метеорологическая чушь. Потом я стал подгадывать, чтобы у Бу было поменьше покупателей, задерживался надолго, угощал его сигаретами и по-всякому втирался в доверие. Бу ведь из Судана, а там, как тебе известно, гражданская война, настоящая бойня, с концлагерями, судилищами, массовыми убийствами тех, кто родился не в том племени и не пожелал принять ислам. У нас об этом мало говорят. Бу бежал на Берег Слоновой Кости, нанялся на плантацию какао, где приходилось трудиться от зари до зари за гроши, пока в стране не случился военный переворот. Когда дела стали совсем плохи, Бу с компанией таких же отчаянных ребят решили пробираться в Европу. Затем, как я догадываюсь, были голод и скитания, бандиты и мафия и наконец долгожданная возможность утвердиться в мире белых. Таких историй существует великое множество, а первой была “Одиссея”. В Африке остались сотни брошенных Пенелоп, и не нашлось еще поэта, чтоб воспеть хотя бы одну из них. Многим надоедает ждать неизвестно чего, и они сами стараются сбежать из трущоб. Некоторые отправляются в путь вместе со своими Одиссеями. У Бу, кстати, была невеста, но он потерял ее в дороге. Их катер потерпел крушение, и пятнадцать человек из семидесяти утонули. Бу хотел остаться на берегу, чтобы дождаться, пока волны выбросят тело девушки, но подоспели жандармы, и ему пришлось бежать. Он увидел труп своей невесты по телевизору, в каком-то баре в Альмерии. Потом его и еще восемь человек, которые с ним были, задержали легавые. Бу неплохо знает английский, но в суде он притворился, что говорит только по-судански, если суданский язык, конечно, существует. Переводчики как раз объявили забастовку, и судье оставалось только отпустить арестованных на все четыре стороны. Такое часто случается. Переводчикам слишком мало платят. В общем, в тот раз Бу удалось выпутаться.

— А как он стал бойцом?

— Ты забегаешь вперед. Постепенно мы с Бу сблизились, и я стал время от времени приглашать его перекусить. Бедняга считал меня этаким добрым самаритянином, хотя по большому счету все журналисты и есть самаритяне.

Я подумал: “Ты и сам в это не веришь, ну да ладно, продолжай”. И репортер продолжал:

— “Что ты знаешь о боях без правил?” — спросил он меня как-то. Я не знал ровным счетом ничего. Даже понятия не имел, что у нас в провинции они проводятся. Бу рассказал, что на родине был капитаном команды по вольной борьбе. Он стал участвовать в боях, как только покинул родную деревню, не за деньги, а за крышу над головой и еду три раза в день. Бу провел сорок поединков и все выиграл. В его деревне борьба была главной традицией, там бойцов воспитывали с детства.

— Черт, а он, кажется, и вправду нубиец, — поразился я.

— Так он и стал бойцом, а я решил сделать репортаж, настоящее журналистское расследование, опасное, потому что хорошая статья всегда угрожает чьей-то кормушке.

Я не совсем понял, о чем идет речь, но решил не уточнять: для пространных лекций время было слишком позднее.

— Вы видитесь до сих пор?

— Что ты, я, конечно, фанат и часто хожу на бои, но бойцов берегут как зеницу ока. Завтра, к примеру, у Бу свободный день, но я понятия не имею, где его искать; он может отправиться в квартал за железной дорогой, чтобы снять на пару часов какую-нибудь цыпочку, или весь день смотреть телевизор в одном из негритянских кабаков на бульваре. Ты глядишь на них и поневоле задаешься вопросом: как им это удается? Откуда у них деньги, тачки и приличная одежда, если они с утра до вечера ровным счетом ничего не делают? Впрочем, это уже совсем другая история. После боя его участникам позволяют немного отдохнуть. Им дают выходной, а то и два. Бывает, что и больше, если боец серьезно пострадал. Разумеется, им всем хочется забыться. Наверняка накануне кого-то забили до смерти или, того хуже, унесли с ринга без памяти, чтобы он очнулся под крики чаек на городской свалке, не помня даже своего имени. Потом такие бедолаги бродят по городу, и от них шарахаются даже свои. Так что хозяева арены стараются не ослаблять бдительность. Бойцы для них — куры, которые несут золотые яйца, и курятник надо хорошенько запирать. Надеюсь, ты меня процитируешь.

— Подожди, — одернул его я, — я и сам могу сочинить немало таких историй и не слишком сильно погрешить против истины.

Пущенная мной стрела угодила в цель: я сумел задеть профессиональную гордость журналиста, который ни за что на свете не посмел бы вставить в статью хоть один вымышленный факт. Смутившись, НБА пустился в рассуждения о том, что нелегальная иммиграция — чума нашего времени, дополняя философские построения целой россыпью цифр: по всей стране насчитывается тридцать тысяч иммигрантов, за год их количество увеличилось на двадцать три процента, меры, которые принимает полиция, позволяют бороться только с самими нелегалами, а против мафии они не действуют. Репортеру так хотелось произвести на меня впечатление, что он не замечал ни моей усталости, ни отвращения, которое у меня вызывают холодные цифры и позаимствованные из гражданского катехизиса банальности, не дающие ни малейшего представления о масштабах стоящей за ними трагедии. Я вспомнил, в чем состоит мое предназначение: спасать человеческие жизни, выставлять на торги истинную красоту, извлеченную из самых мрачных нор бытия. Пришло время свернуть белый флаг, который я выбросил полчаса назад, вырыть из земли свой талант и снова стать охотником.

— Ты не мог бы отвезти меня в отель? — спросил я у репортера. Этот кретин решил было, что я предлагаю ему что-то неприличное. На прощание он дал мне свою визитку, и я обещал позвонить, если понадобится.

Я не сомневался, что Ирене и Лусмила как раз изучают анатомию Бу, и потому предстал перед дверями албанки не без внутренней дрожи. Каково же было мое удивление, когда в номере не оказалось никакого нубийца. Как выяснилось, он извинился перед Лусмилой через Человека Со Шрамом и просил передать, что он слишком устал и не готов к серьезному разговору. Разочарованные девицы, у которых, по словам Ирене, даже кончики пальцев чесались от желания прикоснуться к нубийскому божеству, отправились опустошать мини-бар. Магический реализм по-африкански, подумал я, а вслух спросил у Лусмилы, что она собирается делать дальше.

— Он придет завтра утром, когда как следует выспится.

Лусмила ошибалась. Нубиец не пришел ни утром, ни вечером, а между тем Докторша, разочарованная неудачей своих лучших охотников, уже начинала потихоньку терять терпение и даже предложила прислать подкрепление, на что я, набравшись наглости, попросил парочку военных вертолетов.

По-моему, он очень ранимый, — заявила Ирене, давно уже чувствовавшая себя в номере Лусмилы как дома.

— Не надейся, что у твоих клиентов будут такие же тела, как у Бу, — парировал я, и Лусмила возмущенно фыркнула. Потом она подошла ко мне и с чувственной дрожью в голосе прошептала на ухо:

— Хочешь, мы вызовем твою мать?

Я, как ни пытался, не смог скрыть изумления. Такими вещами не шутят, и албанка сумела вывести меня из равновесия, уж это она умела, как никто другой. Она взяла меня за руку и спокойно выдержала мой взгляд, который должен был испепелить ее, но на деле оказался чуть теплым. Ирене перестала обращать на нас внимание, свернулась клубочком на кровати, прикрыв лицо рукой от света, опустила веки и затихла. Лусмила продолжала:

— У меня есть доска. Мы можем позвать твою маму и спросить, где она сейчас и как ей там, у меня хорошо получается, всегда приходят нужные покойники, и злые духи не мешают.

Она отпустила мою руку и принялась копаться в чемодане в поисках доски для вызова духов, двигаясь, словно робот, который был создан другим роботом и подчиняется не человеку, а самому себе. Отыскав доску, Лусмила положила ее на пол, уселась рядом и предложила мне присоединиться. Возможно оттого, что во мне самом было немало от робота, созданного другим роботом, я решил принять участие в этом фарсе, подыграть своей вечной сопернице по олимпийской гонке, показать ей, что моя внутренняя крепость выстоит, несмотря на все ее ухищрения, какими бы коварными и нелепыми они ни были. Ирене попросила меня немного убавить свет, я повернул тумблер, и в комнате воцарился мягкий кремовый полумрак. Ирене поблагодарила меня, убрав руку с лица. Я уселся рядом с Лусмилой перед доской, на которой были в круг написаны все буквы алфавита. Она поставила в центр кубик и попросила меня положить на него кончик пальца и держать, пока кубик не начнет двигаться. Неужели это и вправду могло произойти? Я спросил у Лусмилы, когда она открыла в себе способности медиума, и та призналась, что совсем недавно. Ей хотелось пообщаться с какой-нибудь знаменитостью, исторической личностью.

— Как-то раз я вызвала Фиделя Кастро.

А вы смогли бы сдержать смех в такой ситуации?

— Можешь смеяться сколько угодно, но это правда. Он сказал мне, что умер еще в шестидесятом. Его убили на следующий год после прихода к власти. Американцы нашли двойника и всячески его поддерживают, чтобы кубинцы сами попросили у них защиты от кровавого монстра.

— Скорее всего, это был вовсе не Фидель, — предположил я, — а какой-нибудь юморист-неудачник, который решил после смерти отомстить всему миру, издеваясь над медиумами.

— Думай как хочешь. Только, пожалуйста, посерьезнее, а то твоя мама не придет.

Я никогда не участвовал в спиритических сеансах, хотя в подростковом возрасте у меня, как полагается, был период увлечения духами (в те времена я просыпался со словами “Мойсес Фруассар Кальдерон, Ла-Флорида, 15-Б, охотник за привидениями”). С парочкой таких же, как я, малолетних кретинов мы совершали ночные вылазки в заброшенные дома, оставляли в них магнитофоны с пустыми кассетами, а потом запирались у кого-нибудь в комнате и жадно слушали, тщетно пытаясь угадать в монотонном писке плохо настроенного передатчика голоса из другого мира. Время от времени нам удавалось уловить более-менее отчетливый звук, который мы немедленно объявляли каким-нибудь словом. Больше всего нас пугали детские голоса, произносившие бессмысленные фразы (холодно, иди ко мне, мамочка, или что-то в этом роде). Правда, куда чаще нам удавалось записать кошачье мяуканье, шуршание пробежавшей поблизости от микрофона крысы или завывание ветра среди старых стен. Но на полноценный спиритический сеанс я прежде не отваживался. И вот теперь Лусмила пыталась расслышать в бездонном потустороннем пространстве слабый голос моей матери. Когда она попросила духа проявить себя, я был готов расхохотаться, и расхохотался бы, но тут кубик начал вращаться как безумный, перекатываясь от одной буквы к другой. Я отдернул руку, словно от укуса или удара током (вернее всего будет сказать: так, словно меня укусила злобная тварь с электрическими клыками). Кубик метался по кругу, и буквы складывались в слова: я здесь, сынок.

Нервно сглотнув, я покосился на Лусмилу, но она не отрываясь смотрела на кубик, замерший перед буквой О, словно не могла решить, вернуть его на место или дать покойнику высказаться. У меня заныло в животе, правый висок сверлил чей-то взгляд. Казалось, что глаза вот-вот выскочат из орбит. По телу пробегала дрожь. Лусмила прошептала:

— Спроси что-нибудь.

Я посмотрел ей в глаза, ожидая увидеть в них торжество, злую насмешку, презрение к ничтожеству, позволившему обвести себя вокруг пальца. Ничего подобного. Лусмила была напугана, словно не ожидала, что в ее загробные игры вмешается настоящий мертвец. Я не мог произнести ни звука. Побоявшись обидеть духа долгим молчанием, Лусмила принялась перекатывать кубик кончиком пальца, составляя вопрос: кто ты? Потом она подвинула кубик на середину, и он снова стал двигаться сам по себе. Ответ не заставил себя ждать:

— Мойсес, я твой отец. Теперь мне все про тебя известно. Без комментариев.

Меня охватила паника. Мой отец не умер — вернее, тогда я еще не знал, что он умер, — он не знал, чем я занимаюсь, и вообще почти ничего обо мне не знал; несмотря на родственные узы, мы, по сути, были чужими людьми и успели осточертеть друг другу за долгие годы. Мысль о том, что мой отец каким-то образом узнал правду, была куда страшнее того, что он мог умереть. Возможно, он, как Фидель Кастро, был мертв уже много лет, просто в свое время его заменили двойником. Поднявшись на ноги, я заявил, что мой отец жив и понятия не имеет о том, что я охотник, а со всем этим дерьмом пора завязывать. Ощущение было такое, словно я угодил под снежную лавину. Совершенно разбитый, я выполз в коридор, оставив говорящего призрака пребывать в недоумении и готовясь к худшему. Я с грехом пополам набрал наш севильский номер, немного послушал гудки и отключился. Выпив снотворное, я завалился на кровать, проклиная Лусмилу и сомневаясь, не стоит ли вернуться и продолжить беседу с покойником. Той ночью борьба с невыносимым зудом перемежалась беспокойной дремотой, и больше всего на свете я боялся наутро обнаружить, что отец действительно мертв и что он знал, чем я занимаюсь. Наутро (Мойсес Фруассар Кальдерон, Ла-Флорида, 15-Б, охотник за сокровищами) я отправился в парк магнолий, чтобы разузнать, где наш нубиец проводит свой выходной. Ночью я в кровь расчесал себе все, что только можно, и теперь мне было трудно идти. Экскаваторы и грузовики отчасти справились с мусором, но в воздухе еще висело смрадное марево. Гвинеец Карлос, которого я разыскал в парке, первым делом поинтересовался, отчего я так плетусь, потом отчитал за то, что я накануне не пришел на встречу, а когда узнал, что я видел бой, потребовал подробного отчета о том, как Бу расправился с морячком. Кстати, на следующий день я купил в газетном ларьке на Барселонском бульваре, где можно было найти прессу со всего света, свежий номер “Опиньон” и обнаружил в нем коротенькую заметку за подписью НБА, в которой сообщалось, что американского моряка избила банда негров. Пострадавший находился в палате интенсивной терапии.

Карлос вызвался меня сопровождать. Он повел меня на привокзальный рынок, где уже давно хозяйничали африканцы. Карлос окликнул какого-то негра, и он остановился, вперив в меня тяжелый взгляд и явно добиваясь, чтобы я первым отвел глаза. В моем кармане запиликал мобильный, я снял трубку и узнал, что утром похоронили отца. Я как мог постарался изобразить изумление: не рассказывать же брату о спиритическом сеансе. Я предложил свою помощь с наследством, продажей дома и прочими хлопотами. Брат как раз составлял для своего советника речь на открытии симпозиума, посвященного культурным аспектам миграции. Я поинтересовался, о чем будет речь, и брат ответил: “Как обычно; ты же знаешь, Андалусия всегда была проходным двором, без приезжих мы не стали бы теми, кем мы стали, а другие провинции не обошлись бы без нас”. Я бурно выразил свое восхищение и повесил трубку.

— Ну вот, — сообщил Карлос, — я знаю, куда он пошел.

— Мой отец умер, — сказал я, убирая телефон в карман.

— Мой тоже, — ответил негр.

Бу, одинокий и прекрасный, в черной майке, подчеркивавшей его великолепный торс и выдающиеся бицепсы, и бейсболке, сидел в глубине обшарпанного бара с фотографиями маржореток на стенах и горами ореховой скорлупы на полу, лузгал семечки, потягивал воду из литровой бутылки и листал спортивный журнал. Карлос показал мне его, но сам наотрез отказался подходить: его миссия была закончена. В полупустом баре коротала время компания тертых жизнью престарелых пьянчуг и пара молодчиков, судя по всему, набиравшихся сил, перед тем как подняться на крышу и начать расстреливать прохожих. Если не считать Карлоса, Бу был здесь единственным негром. Я заплатил гвинейцу сто евро, чем смертельно его оскорбил. Карлос потребовал, чтобы в придачу я отдал ему свой телефон, но я ограничился тем, что сунул в его лапу еще сотню. Гвинеец удалился, осыпая меня проклятиями, чем и привлек внимание нубийца. Я направился к Бу, пытаясь изобрести на ходу более-менее достойный предлог, чтобы начать разговор. Нубиец был очень молод. Накануне мне показалось, что ему около двадцати пяти лет, но вблизи он выглядел на двадцать, не больше. На лице Бу застыло простодушное щенячье выражение, на подбородке отчетливо виднелась незаметная на снимке оспинка. Я поздоровался, но он даже не взглянул на меня. Меня немного встревожила россыпь белых пятнышек размером со слезу у него на запястье. Витилиго — скверная вещь, от нее чертовски тяжело избавиться. Я попросил разрешения сесть, но нубиец никак не отреагировал: он продолжал лузгать семечки, выплевывая шелуху в пепельницу. Бу был из тех, кто раскусывает шелуху передними зубами, не выпуская зернышка из рук. Такая техника позволяла ему поглощать семечки с рекордной скоростью. Стоявшая на столе полукилограммовая упаковка была почти наполовину пуста. Сам я забрасываю семечки в рот и разгрызаю коренными зубами. Вот вам два противоположных мироощущения.

Нубиец сразу заметил мои затруднения: как ни пытался я это скрыть, двадцать шагов от порога до его столика дались мне с большим трудом. Я совершал невероятные усилия, чтобы превозмочь боль: считал до десяти, глубоко вдыхал, заставлял себя успокоиться, и тогда кошмар ненадолго отступал, чтобы через несколько мгновений приняться терзать меня с прежним остервенением.

— Несчастный случай? — спросил нубиец. В его глазах застыл безбрежный вековечный холод, улыбка была белоснежной, а на полных губах виднелись крошечные трещинки. Заметив, что я пристально рассматриваю его рот, Бу отхлебнул воды из бутылки и стремительно облизал губы длинным розовым языком, скорее даже бело-розовым.

Нубиец был у меня в руках, а я так и не придумал, что ему сказать. Нервы у меня были словно канаты, в обоих смыслах этого слова (бывают такие забавные выражения, означающие сразу две прямо противоположные вещи). В конце концов, я решил не городить небылиц, чтобы произвести впечатление на нубийца, а рассказать ему все как есть. Моя история была настолько невероятна, что никому бы не пришло в голову ее рассказывать, не будь она правдой от начала до конца.

Итак, я поведал Бу все, что знаю, опуская незначительные подробности, и пока я говорил, его глаза раскрывались шире и шире, пока не заняли все лицо: это, конечно, преувеличение, но тогда я испугался, что глаза негра выскочат из орбит и окажется, что передо мной не человек, а чудовищное творение ученого-психопата. Если бы меня попросили запечатлеть тот момент, я нарисовал бы огромный глаз, который становится все больше, затмевая собой все лицо, око из кошмарного сна, горящее, завораживающее, глубокое, словно омут. Я прервал повествование и попросил официанта принести мне бутылку воды. Пока она не оказалась на моем столе, нубиец продолжал смотреть на меня широко распахнутыми глазами, все вокруг застыло, и даже зуд в моем паху на время затих. Я достал журнальную страницу с фотографией, ту самую, глядя на которую, наш таинственный клиент решил: он будет моим. Или: отныне я принадлежу ему. Кто знает? Вам доводилось влюбляться в фотографию? Я говорю не о влечении, не о минутном помутнении рассудка, которое может случиться с каждым, а о настоящей безнадежной любви, вдохновляющей нас на самые нелепые и безумные поступки. Я в который раз задумался о таинственном богаче, снарядившем нас на поиски нубийца. И снова мне не хватало всевидящего автора, который перенес бы нас за тысячи километров от бара и показал бы, как наш клиент ведет переговоры, напевает в душе, покупает газету в аэропорту, про себя заклиная судьбу: он будет моим. Или: я отдам ему все. Мой рассказ настолько выходил за рамки здравого смысла, что Бу оставалось только поверить мне. Когда я показал нубийцу фотографию, его лицо озарила детская улыбка, смягчившая суровые черты. Он тут же засыпал меня вопросами, на большинство которых у меня не было ответа, поскольку они так или иначе касались личности клиента. Я не уставал снова и снова повторять, что ничего от нубийца не скрываю, — я поинтересовался, действительно ли он нубиец, но тот лишь пожал плечами: “Я из племени, которое живет на склоне горы”, — просто знаю не больше, чем он.

— Это мужчина или женщина? — спросил Бу.

— Не знаю, — ответил я.

— Где он живет? — спросил Бу.

— Не знаю, — ответил я.

— Чем он занимается?

— Не знаю.

На вопрос о том, чем занимается Клуб, я ответил честно: спасает жизни.

— Эти двое меня стерегут, — сообщил Бу, указав едва заметным движением подбородка на молодчиков у барной стойки. Мне предстояло исполнить вторую часть симфонии. Я рассказал свою историю, и теперь надо было использовать все богатство звуков и ритмов, чтобы увлечь негра за собой. Я заговорил о превратностях судьбы бойца, неизбежном поражении и перспективе оказаться на дне оврага, под равнодушными звездами.

— Мне нравится драться, нравится мочить белых, — заявил Бу, разрушая мои построения одним метким ударом. И добавил: — У моего народа есть песня: “Я пою не потому, что мне весело, а потому, что мне нечего есть. Дай мне денег, чтобы я смог поесть. А когда я поем, то спою оттого, что мне весело. Ведь тогда мне не надо будет петь за деньги”.

Я улыбнулся, не зная что сказать. Слово “петь” можно было с легкостью заменить на “драться”. Я принялся разглядывать костяшки собственных пальцев, потому что не мог вынести обжигающий взгляд нубийца. Тот продолжал:

— Скоро здесь у меня не останется соперников и меня перевезут в другое место, где меня еще не знают, и будут ставить на моих противников.

Я предложил Бу попытаться вообразить нашего клиента. Он мог оказаться владельцем рекламного агентства и сделать из нубийца безымянную модель, красота которой сведет с ума весь мир. Или старушкой — собирательницей произведений искусства, с годами пришедшей к выводу, что самое совершенное творение — это человеческое тело, которая поставит нубийца на пьедестал у себя в гостиной, прикрыв ему причинное место фиговым листком, чтобы ее подруги, попивая чай, бросали на живую статую завистливые взгляды. Такая идея Бу понравилась, и он снова улыбнулся. Впрочем, это могла быть красивая женщина, уставшая от измен и порока и решившая познать новый мир в объятиях страстного, простодушного, чистого душой дикаря. Так или иначе, у Бу всегда оставалась возможность пойти на попятный. Владельцы клуба “Олимп” приняли бы модель, способную приносить им тысячу евро за сеанс, с распростертыми объятиями. Бу спросил, о каких сеансах идет речь и чем ему придется заниматься в благодарность за спасение. Святая простота. Я сказал все как есть. Сексом. За очень большие деньги. Многочисленные клиенты Клуба покупают любовь за деньги. Только с женщинами, заявил Бу. Я заверил его, что это можно устроить: администрация иногда идет навстречу перспективным моделям, и, хотя в этом случае он будет зарабатывать значительно меньше, никто не заставит его делать что-либо против его воли. И все же сначала Бу стоит встретиться с заказчиком, а если там что-то не сложится, что ж, тогда добро пожаловать в Клуб. Нубиец бросил на стол пригоршню семечек и проговорил:

— Я расскажу тебе одну историю. Эту историю мне рассказал мой дед. В моей деревне все деды рассказывают ее своим внукам. Такой у нас обычай.

Я приготовился слушать, чувствуя затылком тяжелые взгляды телохранителей и наслаждаясь затянувшимся спокойствием в паху.

— В стародавние времена, когда мир еще был плоским и висел над пропастью, на дне которой обитают мертвые, белые охотники под покровом ночи пробрались в деревню и похитили самого красивого мужчину. Даже вооруженные до зубов стражи не смогли им помешать. Мой дед тогда был ребенком, а похищенный был его отцом. Хотя каждый ребенок в нашей деревне думает, что похитили отца именно его деда. Белые люди забрали его, и никто не знал почему: то ли собирались убить за какую-то провинность, то ли сделать рабом. Но мой дед каждую ночь видел своего отца во сне. Он словно смотрел телевизор, хотя понятия не имел, что это такое. Похищенного вместе с другими воинами посадили на корабль, по дороге остальные пленники умерли, и в живых остался только отец моего деда. Его посадили в клетку вместе с обезьяной. Это был зверинец. Каждый день тысячи людей приходили поглазеть на деда моего отца. Однако многим казалось несправедливым, что с воином обращаются таким образом. Тогда хозяин зверинца, купивший моего прадеда у белых охотников (охотников на людей вроде тебя), стал выпускать его из клетки по утрам, пока не было посетителей, чтобы он мог гулять по всему зверинцу. По ночам прадед возвращался в клетку и засыпал на соломенной подстилке. Но публика снова была недовольна: теперь она требовала, чтобы воина опять посадили под замок. Толпы людей приходили в зверинец только для того, чтобы поглазеть на негра, они ходили за ним по пятам, преследовали и загоняли, не давая спрятаться. Воину пришлось защищаться, он бросился на своих мучителей и заставил их бежать, но самый смелый из них не пожелал отступить, сцепился с моим прадедом, и тот убил его двумя страшными ударами. Друзья погибшего отправились в зверинец, чтобы расквитаться с воином. Мой дед каждую ночь видел сны о том, что с ним происходило, и можно было не сомневаться, что отец точно так же видел сны о нем. Дед видел, как люди с ружьями ворвались в зверинец, но его владелец сжалился над воином и спрятал его. Потом он отправил моего прадеда на бутылочную фабрику в дальнем поселке, затерянном посреди пустоши. Но весть о том, что негр убил человека, долетела и туда, и остальные рабочие решили с ним расправиться. Они окружали воина стаями по шесть-семь человек, и он мало что мог поделать. Прадед переломал кости одному, своротил нос другому, но выстоять один против всех он не мог, и его нещадно избивали. Однажды утром он понял, что больше этого не вынесет. В тот день мой прадед подстерег своих обидчиков по одному, застал каждого врасплох и превратил в кровавое месиво, а потом поднялся на крышу фабрики и, широко раскрыв глаза, бросился вниз. В тот момент мой дед проснулся и с тех пор больше не мог сомкнуть глаз никогда-никогда.

Послышался раскат грома, и кто-то громко прокомментировал: “Будет ливень”. Словно по команде, зазвучала старая как мир мелодия дождя, бьющего об асфальт. “Нам с этим мусором только дождя для полного счастья не хватало”, — проворчал официант. Я молчал, подавленный суровой исчерпывающей моралью нубийской легенды, которой мне было нечего противопоставить. А тут еще и зуд вернулся.

— Всякий раз, когда я бью белого, я вспоминаю своего прадеда, вспоминаю о том, как он умер, как белые люди посадили его в клетку на потеху своим детишкам. Тебе этого не понять, — сказал Бу. Бар начал заполняться прохожими, искавшими спасения от дождя.

Я собрался с силами и заговорил:

— Я хочу помочь тебе освободиться от этой истории, точнее, от ее конца. Пропуск в лучшую жизнь, в мир, где тебя будут уважать, ценить, вожделеть, достойно оплачивать твою работу. Ты сможешь сам определять сроки, например, сказать: мне хватит трех лет, чтобы скопить достаточно денег и покончить со всем этим. Вот что может дать тебе Клуб, если ты, конечно, не захочешь остаться у заказчика.

Я и сам понимал, какой жалкой получилась моя возвышенная речь, но что мне оставалось делать. На самом деле мне хотелось сказать: поднимайся, Бу, нам пора валить отсюда, пошло оно все, и бои, и дождь, и мусор, и хренов клуб “Олимп”, я помогу тебе, отвезу, куда ты скажешь, сделаю все, что ты хочешь, только доверься мне. Как будто это и вправду было так просто, как будто я мог превратиться в волшебную лампу, потерев которую любой человек — или по крайней мере тот, кто мне понравился, — мог исполнить свои самые сокровенные желания.

— А твой хваленый клиент может повернуть время вспять и изменить прошлое? — спросил Бу, невольно подсказав мне весьма убедительный аргумент.

— Повернуть время вспять никому не под силу, но мы втроем можем изменить будущее: заказчик, который выбрал тебя, я, потому что нашел тебя и говорю с тобой сейчас, и ты сам, ведь только ты можешь решить, как будет лучше для тебя.

Вместо ответа нубиец заговорил о своей деревне, и я испугался, что он примется рассказывать очередную легенду о своих великих предках. Но Бу сказал, что каждую ночь просит богов вернуть его в родное селение, в те годы, когда он был мальчишкой, у которого не было никаких забот, кроме как присматривать за стадом и разрисовывать лицо сажей перед праздником, когда все было известно заранее, и тому, кто честно выполнял свои обязанности, не приходилось беспокоиться о завтрашнем дне. Поутру, просыпаясь на отсыревшем от пота матрасе, окруженный шумом и вонью чужого города, он спрашивал себя: что я здесь делаю? Но его деревни давно уже не существовало, не было ни мальчишек-пастухов, ни праздничных масок, а под соломенными крышами хижин жили только призраки убитых во время последнего рейда: все погибло, ушло без возврата, и ему некуда было возвращаться. Есть ли на свете средство от такой тоски?

— Не одному тебе некуда возвращаться. — Я вспомнил, что мои родители умерли, но не стал говорить об этом вслух: мне не хотелось услышать от Бу: “Мои тоже”. У всех умерли родители, все мы бедные сиротки, что уж тут поделаешь.

Дождь расходился все сильнее, и в баре прибавлялось народу. Стражи Бу не спускали с меня глаз, их взгляды жгли мне спину. “Ну и дождина зарядил”, — проговорил один из посетителей. Другой отозвался: “Только этого нам не хватало”. Я вспомнил жабий дождь из “Магнолии” и как мама укрыла меня одеялом, когда я начал рыдать оттого, что, совсем как нескладный персонаж этого фильма, не знал, кому отдать свою любовь. С гор по спускавшимся к морю улицам побежали широкие ручьи, смывавшие горы мусора, до которых не успели добраться грузовики, так что у городских служб должно было прибавиться работы. По щекам Бу скользнули алые блики от промчавшейся мимо пожарной машины. Казалось, яркая вспышка не только озарила лицо нубийца, но и проникла в его мозг, потревожив и смешав самые сокровенные мысли.

— Пошли, — сказал он.

Сначала я решил, что Бу предлагает перебраться в другой бар: чертовски скверная идея, если учесть, что творилось на улице. Однако, увидев в глазах нубийца ровное холодное пламя, я вдруг понял, что он принял мое предложение. Охранники меня не слишком волновали. Они, конечно, потащились бы за нами, но мы могли взять такси, а в их карманах едва бы нашелся хоть один евро, чтобы тоже поймать машину и броситься в погоню. Поднимаясь на ноги, я решил отправиться прямиком в аэропорт, а перед вылетом позвонить Лусмиле и сообщить ей, что игра окончена, а трофей находится в моей охотничьей сумке. Однако выйти из бара не представлялось возможным: дождь уже не лился с неба, не стучал по асфальту, а стоял сплошной завесой. Мостовая превратилась в бурный поток, несущий мириады отбросов. Доверху набитый мусором черный мешок, из которого торчала банановая кожура, попал в водоворот у светофора и лопнул, его содержимое разлетелось во все стороны. Я умолял Бу хоть немного переждать, но он шагнул за порог с высоко поднятой головой, словно стихия не могла причинить ему никакого вреда. Не пройдя и десяти метров, он вымок до нитки. Охранники не двинулись с места, уверенные, что негр не уйдет далеко. Скорее всего, они начали тревожиться, когда я направился вслед за Бу, изо всех сил стараясь не потерять его из вида, уберечь “лейку” от воды и не шлепнуться в бурлящий поток. Воды было мне по колено. Приметив поблизости зеленый огонек такси, я окликнул Бу. Мы уселись в машину, однако водитель не мог тронуться с места, со всех сторон зажатый другими автомобилями. “Лучше выходите, — проорал таксист, — нам отсюда не выбраться, кажется, где-то трубы прорвало”. Он говорил дрожащим от страха голосом, словно умоляя нас не бросать его в этом ужасном месте. Нечистоты победно шествовали по городу: такое зрелище, безусловно, стоило увековечить, но мне не хотелось рисковать камерой. Таксист включил радио и переключал каналы до тех пор, пока я не попросил его оставить диктора, скорбным голосом вещавшего о том, что Комиссия по чрезвычайным ситуациям рекомендует гражданам не покидать дома.

— Даже если дом начнет рушиться вам на голову, — буркнул водитель, подпортив свой циничный комментарий неловким смешком.

Патрульные машины и “скорые” застревали на запруженных машинами улицах. Вода, а вместе с ней и мусор, все прибывала, рождая элегическое настроение у многочисленных стихотворцев, наблюдавших за потопом из окон городских кафе. Автомобили то и дело задевали друг друга, но никто не решался продвигаться вперед, рискуя оказаться подхваченным мощным потоком, потерять управление и пропасть в водовороте. С тех пор как начался ливень, не прошло и получаса, но казалось, будто с неба льет уже который день. Нубиец скрючился на сиденье, сжав зубы, его глаза были полны ужаса, губы непрестанно двигались. Бу молился, и его молитва сливалась с заклинаниями диктора, который, казалось, готов был призвать граждан, в особенности тех, кто оказался вдали от дома или в ветхом жилье, расположенном на горных склонах, уповать на Бога, ибо спасать их никто не собирался, по крайней мере до тех пор, пока в городе не установится подобие порядка. А это не представлялось возможным, пока не кончится дождь. Между тем на небе не наблюдалось даже намека на просвет. Подумать только, теперь, когда я разыскал Бу и убедил его поехать со мной, в дело вмешалась стихия. Напор воды возрастал, и оставаться на месте становилось все опаснее. Я чувствовал: еще немного, и нам вообще не выбраться. Вспомнив, что по дороге в парк магнолий мне попалась алая вывеска, обозначавшая вход в метро, я спросил у таксиста, можно ли добраться отсюда до аэропорта.

— Поезд отходит каждые десять минут, — ответил тот. — Если он, конечно, не превратился в подводную лодку. Вход на соседней улице, так что если пробежитесь, есть шанс попасть на место живыми и невредимыми.

Я вылез из такси, даже не взглянув на Бу. Чтобы нащупать тротуар, мне пришлось несколько раз по щиколотку погрузиться в огромную лужу. Вскоре нубиец обогнал меня. Он шагал по воде легко и твердо, словно посуху. Когда я добрался до лестницы, ведущей в метро, Бу уже покупал билеты. На перроне, мокрые до нитки, мы оглядели друг друга и расхохотались. Я вспомнил о Лусмиле и решил ей позвонить. Сначала албанка мне не поверила, потом попросила дождаться ее в аэропорту.

— Ничего не могу обещать, — ответил я. — Это слишком опасно. За нами следят.

— А как вы собираетесь сесть в самолет без документов?

Кое в чем Лусмила по-прежнему меня превосходила: она не совершала необдуманных поступков. Албанке не пришлось бы дрожать от страха в очереди за билетами и понапрасну надеяться, что ее пустят в самолет без досмотра и документов. От волнения у меня путались мысли, но я прекрасно понимал, что ждать Лусмилу времени нет. Я уже был готов махнуть на все рукой и отправиться в Барселону на машине. К счастью, неподалеку прогуливались двое негров в щегольских костюмах. Я решился подойти к ним и попросить помощи: “У парня нет документов, а нам позарез надо попасть на ближайший барселонский рейс. Не могли бы вы купить ему билет на свое имя?” Негры посмотрели на меня так, словно я предложил им продать собственных матерей. Потом они перевели взгляд на Бу и немного встревожились. Оба оказались голландцами. Один из них неловко сострил:

— А вы часом не террористы?

— Ну если ты не полетишь с нами в Барселону, лично тебе беспокоиться не о чем.

Моей шутки негр не оценил. Его товарищ оказался более великодушен (по большей части к самому себе: свою самоотверженность он оценил в триста евро. Это, конечно, было слишком, но что мне оставалось делать). Все обошлось: в аэропорту паспортом Бу никто не интересовался, и, чтобы подняться на борт, оказалось достаточно предъявить стюардессе наши билеты.

Для Бу это был первый в жизни полет. Когда самолет начал разгоняться, нубиец зажмурился. Небо висело над горами, словно серебристый плавник гигантской рыбины. Кое-как набрав высоту, самолет с жалобным кряхтеньем повис над морем, до которого, казалось, можно было дотянуться рукой, а потом, оставив морскую гладь за левым бортом, переместился к берегу. Городское шоссе, шедшее параллельно забитой машинами набережной, было завалено мусором. По пляжу протянулась длинная линия черных мешков, наполненных отвратительными гниющими отбросами. Идеальная обстановка для побега, универсальная метафора моего отношения к окружающему миру или, лучше сказать, к своему внутреннему миру, который был не туннелем с кишками, как у фолкнеровского персонажа, а городом, погребенным под грудами собственного мусора.

ТРИ

Докторша приняла меня в своем барселонском пентхаусе. Она налила фруктового вина, поставила передо мной блюдо с разнообразными сырами, среди которых нашлись довольно съедобные, и целую миску сочного винограда с блестящей темной кожицей. На выкрашенной в розовый цвет стене красовалось новое приобретение хозяйки: работа Тома-Финна из серии “Невольничий рынок”, на которой пышноусый здоровяк в комбинезоне механика на голое тело, чтобы был виден его идеальный торс, оседлал худосочного клерка с тонкими усиками, которому было достаточно развязать галстук, чтобы остаться совершенно голым.

— Значит, никакого клиента не было, — проговорил я, пригубив вино.

— Ну почему же, был, и остался весьма доволен.

— Я хочу сказать, что не было никакого таинственного заказчика, и приказа из Нью-Йорка тоже не было, и обещанной награды мне не полагается.

— Не спеши, мой мальчик, всему свое время. Заказчиком была я. Это я увидела фотографию нубийца и решила его заполучить. Но, поскольку к моим проектам ты обычно относишься скептически, я придумала историю про заказ из Нью-Йорка. Мне казалось, это должно тебя подтолкнуть, ты ведь давно уже собираешься узурпировать мой трон, не правда ли?

— Не знаю, Кармен, правда не знаю.

— Брось, малыш, беспокоиться не о чем, на этом свете никогда не происходит ничего серьезного, а если происходит, очень быстро перестает быть таковым.

— Тебе будет непросто его пристроить, — предупредил я. — Он согласен работать только с женщинами, а у тебя слишком мало клиенток, чтобы наша операция окупилась. Даже если просить за него пять тысяч.

— Ах да, ты же у нас неисправимый пессимист. Есть куча других возможностей. А что до его нелюбви к мужчинам, тут все зависит от нашего дара убеждения. Ты еще не пытался расширить кругозор своего темнокожего друга?

Я даже не улыбнулся. Докторша продолжала:

— В любом случае, если станет ясно, что здесь нубиец не окупится, мы всегда сможем отправить его в Париж или Нью-Йорк, а там для нашего африканского воина найдется достаточно клиенток. Хотя, должна признаться, у меня на него грандиозные виды.

— С моей стороны будет очень нескромно спросить какие?

— Ну разумеется, нет.

Докторша закашлялась, подавившись виноградными косточками. Она отпила большой глоток вина и попросила меня снова наполнить ей бокал.

— Парочка. Умопомрачительная парочка. Нубийские принц с принцессой. Ваши бесценные малагские трофеи. Идеальный расклад для трио, и нашему любителю женщин должно понравиться. Не исключено, что на него придется немного надавить. Можно попросить Марго, нашу травести, которую Лусмила нашла в прошлом году, его натаскать. Впрочем, это только первый шаг. То ли еще будет. У меня куча проектов. Представляешь, сколько любителей смотреть и не трогать придет в восторг от нубийцев? Шестьсот евро за сеанс и еще триста за права на образ с клиентов, которые станут воображать их во время секса. Возбудитель желания — замечательная профессия. Ты напрасно считаешь мою идею вульгарной: людям явно не хватает механизма ограничения фантазии. Вы думали, что можете с утра до вечера мастурбировать, воображая кого вздумается? Ничуть не бывало, сеньоры, извольте платить.

Я воздержался от комментариев. Мне вспомнился еще один безумный проект Докторши — биография модели Клуба, написанная от лица его члена. Кармен даже название придумала: “Один-единственный, великий и свободный”. Между тем Докторша продолжала:

— Я прямо сейчас могу назвать добрый десяток клиентов, которым придется по вкусу наше новое блюдо. Кстати, вы оказались отличной командой, я вами очень довольна, особенно из-за Ирене: чудная девочка, хотя кое-что, само собой, нуждается в исправлении. Зато главный трофей хорош как он есть: я, как только увидела снимок в журнале, сразу подумала: вау! Такой экземпляр нельзя упустить. Я его не пробовала, он ведь такой стеснительный. Пришлось поселить нубийца с другими неграми, чтобы они его расшевелили: если я правильно понимаю, в ближайшее время ему покажут такие фильмы, что будет чудо, если он не набросится на соседей по квартире и консьержа. Только не вздумай ревновать, ведь у нас разделение обязанностей. Ты проделал огромную работу, но теперь мой черед. Ты добываешь трофеи, я превращаю их в машины. Нам еще предстоит обговорить вопрос оплаты, и ты наверняка попросишь отпуск. Что ж, ты его заслужил. Лусмила рассказала мне о твоих родителях; я очень сочувствую, поверь. И знаешь, пожалуй, я смогу дать тебе отпуск, хотя именно в Бразильском проливе наступил сезон кораблекрушений; Бразилия обещает превратиться в золотую жилу, но, чтобы ее заполучить, придется вести переговоры с парижским офисом: они собираются уступить это направление американцам. К тому же, как ты, наверное, слышал, африканский голод добрался до Мали. Для нас это редкая удача, поскольку там живут догоны, очень интересное племя; нас они считают пришельцами из космоса. Я работала в Мали медсестрой. Там очень красивые люди, особенно женщины, а мужчины в большинстве своем хрупкие и женственные, но тоже сгодятся, если будут не слишком истощенными. Так что тебе и вправду нужен отпуск, ведь потом нам предстоят горячие деньки. Кстати, как тебе мое новое приобретение?

Я проснулся измочаленным и с головной болью. Мойсес Фруассар Кальдерон, Ла-Флорида, 15-Б, импотент и гетеросексуал. Не удовлетворенная мной Докторша спала рядом, нагая, и что-то невнятно бормотала во сне: должно быть, ей виделись жуткие сцены из тех времен, когда она была волонтером в Африке. Кармен часто говорила, что терпеть не может засыпать, потому что ей постоянно снятся нищета, боль и смерть. Ветки жасмина на подоконнике источали тошнотворно сладкий запах. Стоило мне подумать, что зуд не беспокоит меня подозрительно долго, и он не заставил себя ждать. Я поклялся не расчесывать и так израненную за последние дни кожу, но тут же нарушил обещание и только старался тереть охваченные чесоткой места подушечками пальцев, а не скрести ногтями. В фаянсовой миске покоились переспелые плоды айвы, навевавшие мысли о какой-нибудь старой таверне. С улицы доносился монотонный гул, как всегда бывает в ночь с пятницы на субботу в квартале, известном своими питейными заведениями. Это вовсе не входило в мои планы, однако на кухне, наливая себе воды, я вдруг вспомнил о своем давнем намерении уничтожить коллекцию Докторши. Я выбрал подходящий нож и со зловещей улыбкой на устах отправился в библиотеку, где хранились драгоценные тома. В сердце моем не было места жалости. У десятка книг оказалась разрезанной целая тетрадь, а у некоторых даже две. На столе осталась мелкая бумажная стружка. Я смел ее в ладонь и сунул в рот, чтобы скрыть следы преступления.

Болезненное любопытство, которому я подвержен с детских лет, не раз толкало меня на необдуманные и некрасивые поступки; вот и теперь я не удержался от того, чтобы сунуть нос в папки, стопкой сложенные на полу, под книжными полками. Любовь Докторши к порядку существенно облегчила мою задачу: мне не пришлось открывать папки одну за другой, поскольку на каждой каллиграфическим почерком первоклассницы было выведено заглавие, сообщавшее о том, что находится внутри. Ни счета, ни статистика моделей меня не привлекли. Куда интереснее были данные о клиентах, но эти папки содержали весьма скудную информацию: имена, возраст — а чем еще могли оказаться цифры в скобках — и профессии. Сведения о предпочтениях заказчиков и о том, как часто они пользовались нашими услугами, должно быть, хранились у Докторши в компьютере, на жестком диске. Бегло просмотрев папки, я выяснил, что средний возраст нашего клиента сорок семь лет, на двадцать два мужчины приходится одна женщина, и среди них больше всего бизнесменов, а следом идут адвокаты. Еще мне попались девять врачей, три университетских профессора, два писателя и, наконец, один священник. Как ни странно, среди них не оказалось ни одной знаменитости, а я-то рассчитывал обнаружить известного актера, театральную приму, телеведущего, прославившегося количеством разводов, или министра. В списке было немало иностранцев: в основном немцев, поменьше итальянцев, один грек. Поглощенный своими изысканиями, я не сразу сообразил, что Докторша может войти в любую минуту и застать меня за чтением секретных материалов. Напоследок я решил окинуть взглядом папки, посвященные моделям, и, хотя дальнейшая судьба моих трофеев никогда меня не волновала, ощутил укол тревоги, увидев напротив имени аргентинца Эмилио аккуратный крестик. Полистав папки с именами, ценами и показателями моделей, я обнаружил еще несколько крестиков, немного, всего шесть или семь. Что случилось с этими людьми? Отчего умер Эмилио? Автокатастрофа? Внезапная неизлечимая болезнь? Самоубийство? В папках об этом не было ни слова, там не упоминалось даже о том, что они ушли в отставку, завершили карьеру, вышли из игры. Или Докторша пометила крестиком — скорее все же могильным крестом — тех, кто покинул Клуб, а значит, умер для его администрации? Среди охотников ходили слухи о том, что модели нередко кончают с собой. Вполне естественное дело: только перестав быть машиной, можно принять столь человеческое во всех смыслах решение. Мне вспомнился разговор двух охотников, обсуждавших очередную скорбную весть. “Чтоб им пусто было! — проворчал один из них. — Ты из кожи вон лезешь, чтобы их спасти, а они вместо благодарности берут и вешаются”. “Точно, — согласился другой. — Мы помогаем им удержаться на плаву, а они, оказывается, хотят на дно”. Сложив заново разоренную стопку, я закурил сигарету и уставился на темные окна соседних домов. Я где-то читал, что из порноактеров, которые снимаются в фильмах для геев, “боттомы” кончают с собой значительно чаще “топов”. Вывод напрашивался сам собой: лучше брать, чем давать. Автор статьи изучил больше тридцати подобных случаев за последние пять лет и пришел к выводу, что семьдесят процентов самоубийств — а то и все восемьдесят, хотя за последнюю цифру я не поручусь, — приходится на актеров, занимающих пассивную позицию, тех, кто должен отсасывать и подставлять зад, тех, кого топы обзывают “сучками” и “шлюхами” и засаживают в них свои члены, а почтенная публика наверняка имеет представление о том, как выглядит член порноактера. Эмилио, кстати, был типичным “боттомом”; его великолепный зад едва ли мог остаться незамеченным, недаром на снимках в наших каталогах он, как правило, стоял спиной, демонстрируя свое главное сокровище, щедрый дар небес, из-за которого Докторша постоянно повышала его цену. Я вспоминал первые трофеи, поездку в Аргентину, времена, когда мне казалось, будто я нашел лучшую в мире работу, а любой, кто станет меня осуждать, просто мне завидует. С тех пор я спас семьдесят три жизни, по числу фотографий в моем альбоме-пантеоне. Бу стал семьдесят четвертым, и мне еще предстояло вклеить в альбом его фото, чтобы засвидетельствовать очередное спасение. Теперь я спрашивал себя, сколько человек из тех семидесяти трех умерло. Видение, посетившее меня в ту ночь, было мучительно ярким, словно вспышка: я на войне, в окопе, пытаюсь укрыться от врага, который хочет меня убить, за телами убитых товарищей. Все это время я спасал самого себя, прячась за своим пантеоном, возводил баррикады из трупов, пытаясь обмануть невидимого врага. Я твердил, что так поступают все, что каждому из нас приходится закрываться чьими-нибудь останками, но не мог придумать убедительных примеров, и оттого мои оправдания казались жалким лепетом. И не было сил прибегнуть к всегдашней святой лжи, сказать себе: я спасаю человеческие жизни, достаю самоцветы из грязи, возвращаю им блеск, заставляю весь мир оценить их по достоинству.

Я вернулся в постель, сдернул со спящей женщины одеяло и долго рассматривал ее смуглое нагое тело на пунцовых полосатых простынях. На Докторше был массажный пояс. И когда только она успела его надеть? Я не имел ни малейшего понятия. Хотя инструкция не рекомендует носить его дольше положенного срока — не более получаса, — Кармен была готова на все, лишь бы сделать свой живот идеально упругим. Я коснулся рукой ее холодной спины. Подобные ласки были нам непривычны, и Кармен проснулась, едва я легонько провел кончиками пальцев по ее позвоночнику.

— Что ты делаешь? — спросила она хрипло и сердито, злясь на меня, то ли за то, что я ее разбудил, то ли за вчерашний бездарный секс.

— Ты знаешь, почему я этим занимаюсь?

Вместо ответа Докторша рванула на себя одеяло, завернулась в него и опять заснула, предварительно отключив массажный пояс. Я уехал в Севилью, не попрощавшись ни с Бу, ни с Ирене. С Лусмилой нам предстояло в скором времени увидеться снова, а Докторша согласилась дать мне десятидневный отпуск, но так неохотно, будто опасалась, что я не захочу возвращаться в Клуб. Я собирался воспользоваться передышкой, чтобы обдумать свою жизнь и раз и навсегда решить, продолжать спасать жизни или найти себе другое занятие, однако моим планам помешали невыносимая жара и дела, связанные с наследством, прежде всего продажа дома. Моей доли и сбережений должно было хватить на целый год безделья. Я взял на память книги в обложках из маминых платьев — они были такие веселые и яркие, что сжималось сердце — и отцовский велосипед, старый, черный, с ржавыми спицами и стершимися шинами. Брату досталась коллекция мемуаров жен великих людей, которую собирал наш старик. Трое суток под крышей родного дома оказались сущей пыткой: чудовищный зуд превращал каждую ночь в мучительное бдение, а днем я чувствовал себя настоящим зомби. Однажды ночью, чтобы справиться с бессонницей, я решился на сеанс психофонии. Я установил портативный магнитофон в родительской спальне. Через сорок пять минут мне пришлось наведаться туда, чтобы перевернуть кассету. Наутро я не решился послушать запись, опасаясь услышать загробные голоса родных. С тех пор кассета лежала у меня в сумке и дожидалась своего часа.

Я все не мог заставить себя задуматься о собственной судьбе и решить, что делать дальше: покинуть ряды охотников Клуба или присоединить к семидесяти четырем спасенным жизням еще семьдесят четыре, а потом со спокойной совестью попросить повышения, чтобы присматривать за бывшими коллегами из собственного кабинета. Не проходило и дня — для красного словца можно было бы сказать и часа, — чтобы я не вспоминал нубийских принцев. Они были героями моих немногочисленных сновидений, а в одном из последних явились за авторскими отчислениями за использование их образов. Не стану скрывать, порой я воображал одного из нубийцев, а изредка и обоих сразу для возбуждения сексуального аппетита, но всякий раз стыдился признаться в этом даже самому себе и старался гнать неподобающие мысли. Обычно я просто размышлял о том, чем занимаются и о чем думают мои принц с принцессой, жалея, что в моем распоряжении нет всевидящего автора, способного создать живую и правдоподобную картину того, что происходит за много километров от меня. Наверняка с ними уже начали заниматься, чтобы превратить двух красавцев дикарей в отлаженные машины для наслаждения. Я до сих пор не могу подобрать верное слово, чтобы назвать чувство, охватывавшее меня при мысли о Бу. Вспоминая его легендарный бой, я ощущал мощный прилив крови к низу живота, который принято считать проявлением желания. А вот Ирене больше меня не возбуждала, вероятно, потому, что я в ней разочаровался (впрочем, тот факт, что я разочаровался в девушке после того, как она стала моделью, едва ли говорит в мою пользу). В крушении наших иллюзий не виноват никто, кроме нас самих: окружающие нас люди вовсе не обязаны быть такими, какими мы их себе насочиняли.

Я незаметно для самого себя пересек черту, отделявшую охотника от клиента. По словам Докторши, клиент — это тот, кто превращает трофей в машину. Я уже подумывал о том, чтобы купить нубийских принцев, хотя до премьеры спектакля с Ирене и Бу было очень далеко: актерам еще только предстояло выучить свои роли. А пока клубные тренеры натаскивали их друг на друга, заодно принуждая Бу открыть для себя радость секса с мужчиной, хотя применительно к Клубу речь никогда не идет о сексе между двумя мужчинами, а исключительно между машиной и жаждой клиента (наши модели — что-то вроде безумно дорогих автоматов с газировкой). По ночам, пытаясь отвлечься от беспощадного зуда — мне пришлось срезать ногти, чтобы не раздирать себя в кровь, — я уносился в мир фантазий, где нагие Ирене и Бу с блеском исполняли свои роли, а я смотрел на них, сидя в кресле и нервно затягиваясь сигаретой, словно богатый импотент, который не столько наслаждается зрелищем, сколько карает себя за извращенность собственной натуры, и всерьез собирался потратить часть своих сбережений, чтобы воплотить эту сцену в жизнь.

В мой последний вечер в Севилье — я решил провести остаток отпуска на пляже, но не для того, чтобы встречать орды вновь прибывших мигрантов, которые попадали в лапы легавых, прежде чем успевали сделать несколько шагов по берегу, а лишь затем, чтобы отдохнуть и немного поджариться на солнышке, — брат со своей невестой, весьма достойной молодой женщиной с изысканными манерами, пригласили меня поужинать. Когда они спросили о моей работе, я, сам не знаю почему, решил сказать правду. Перед этим брат совершил пространный экскурс в мое прошлое, изо всех сил стараясь изобразить мои скитания уморительно смешными. Впрочем, когда я сообщил, чем в действительности зарабатываю на жизнь, мой брат изменился в лице. Зато его невеста принялась расспрашивать меня о социальных гарантиях. Узнав, что я фактически вольная птица и сам плачу налоги, она прочла целую лекцию о частных пенсионных фондах и о том, как лучше всего позаботиться о собственной старости, поскольку внештатным работникам приходится рассчитывать лишь на минимальную государственную пенсию. Брата интересовало совсем другое. К счастью, он не стал спрашивать, почему я это делаю: на этот вопрос у меня ответа не было. Вместо этого брат задал мне несколько сухих деловых вопросов. Скольких иммигрантов я завербовал? Сколько мне платят за каждый трофей? И все в таком роде. По выражению его лица было совершенно непонятно, возмущен он или, наоборот, восхищен. Чтобы немного охладить их пыл, я сказал, что собираюсь выйти из игры и лишь потому решился рассказать всю правду. Впрочем, меня, похоже, никто не осуждал. Я с усмешкой заметил, что не стал бы хранить свой секрет так долго, если бы знал, как будет воспринято мое признание. Невеста брата предположила, что мне наверняка довелось пережить немало захватывающих приключений. Но рассказать о них так и не попросила. Судя по всему, моя персона никого не интересовала. Мой брат и его девушка — о, это дивное единомыслие, свойственное лишь по-настоящему гармоничным парам, — полагали, что на свете не существует ничего настолько интересного, ради чего стоило бы заткнуться хотя бы на пару минут и послушать других. Этим они немного напоминали Докторшу, но та по крайней мере повидала в жизни достаточно, чтобы не интересоваться чужими судьбами. Разговор сам собой перекинулся на проблемы нелегальной миграции, и невеста брата, закусив удила, ринулась в неравный бой с политкорректностью: выяснилось, что она горячо поддерживает репрессивную политику государства. Эта девушка была из тех, кто привык возводить частный случай в догму. Подобно кубинской писательнице, возненавидевшей арабов за то, что один из них украл у нее в Венеции сумку от Луи Вуиттона, она терпеть не могла всех без исключения негров на том основании, что у нее когда-то вытащили кошелек. “Личный опыт обманчив, — заметил я, — руководствуясь только им, легко стать жертвой первого попавшегося Гитлера”. Брат возразил, что опыт — самый верный способ познания мира и отказ от него ведет к нигилизму, изоляции и пустоте. Наш разговор стремительно обретал философскую глубину, а я не уставал поражаться тому, как изменился мой брат. Новая должность и шикарная подружка пробудили дремавший в нем бесстыдный цинизм. В тот вечер я ушел из гостей с нервным истощением и таким чувством, словно мне довелось играть в спектакле о семейном ужине, в начале которого родственники понимают, что всегда имели основания очень сильно не любить друг друга, а перед десертом уже готовы использовать ножи не только для того, чтобы разрезать пудинг.

Тогда-то я и принял решение отбросить душевные терзания и продолжать заниматься тем, чем я занимаюсь, а если повезет, даже сделать карьеру в клубе “Олимп”. Все равно выбор у меня был небогат: устроить себе годовые каникулы или рискнуть, вложив сбережения и долю от продажи дома в какое-нибудь дело. Я отказался от идеи провести остаток отпуска на пляже и решил как можно скорее вернуться в Барселону и следить за успехами нубийских принцев: хотя мне ясно дали понять, чтобы я держался от них подальше, я не сомневался, что найду способ обойти запреты. Я думал о нубийцах почти все время. В моих коротких снах они были безупречными машинами для утоления плотских желаний. В Барселону я отправился поездом, предпочтя неспешную смену пейзажей за окном перелету по воздуху в тесном белом туннеле: едва ли стоит лишний раз подвергать испытанию свой вестибулярный аппарат. Впрочем, вскоре я пожалел о своем решении: нескончаемая болтовня попутчиков заставила меня отчасти признать эффективность перелетов. К счастью, дама, сидевшая рядом со мной и несколько часов напролет терзавшая меня повествованием о запутанных отношениях с женами своих сыновей, значительно превосходивших мужей интеллектом и образованием, — она была из тех людей, которым понадобится прожить еще одну жизнь лишь для того, чтобы успеть записать и отредактировать свои воспоминания, — сошла в Сарагосе. Оставшись наедине с собой, я предпринял попытку осмыслить собственную жизнь. От такого самоанализа мне очень скоро сделалось не по себе. В голове у меня вертелись прощальные слова отца: лучше быть в плохой компании, чем одному. А ведь мне, если не считать краткого периода, когда я работал детским тренером и жил с Паолой, ни разу не удалось завести настоящий роман. Если бы меня попросили перечислить своих друзей, список вышел бы очень коротким: я не знал ни одного человека, который имел бы честь называться моим другом. Теперь, когда я потерял и брата, обнаружив на его месте чужого человека, сухого и скучного, утратившего способность к своей фирменной жгучей иронии, прилизанного англичанина, не позволяющего себе ничему удивляться, законченного флегматика, способного носить пятно от майонеза на рубашке как значок своего университета или рану, полученную в честном бою, слова отца из предупреждения превратились в приказ, который я должен был выполнить во что бы то ни стало. Глядя на свое отражение в оконном стекле — желтый значок аварийного выхода казался блистательной метафорой всего, что со мной творилось, — я задавался риторическим вопросом: как ты мог докатиться до такого? Впрочем, чтобы успокоиться, мне было достаточно закрыть глаза и представить себя в кресле, курящим сигарету, а рядом, на широкой кровати, нубийских принцев, демонстрирующих все, чему их научили. Никогда прежде я не задумывался о завтрашнем дне, не чувствовал себя таким потерянным, не позволял отчаянию расправлять над собой черные крылья. Мне казалось, будто я окончательно утратил веру в себя и собираюсь продолжать спасать жизни лишь по инерции, не решаясь навсегда расстаться с ремеслом охотника, превратив прошлое в сборник занимательных историй, которые можно рассказать случайному попутчику, притворившись, будто речь идет не о тебе.

Все еще пребывая в смятении, я отправился на аудиенцию к Докторше. Мы встретились в одном из принадлежавших Клубу баров, но не в таком, где полуголые стриптизерши танцуют у шеста, а в тихом приличном заведении, где лишь изредка включают музыку Леонарда Коэна.

— Ты чертов сукин сын. Не скажу, что совсем по тебе не скучала, но теперь между нами все кончено, — заявила Докторша. Сердечное приветствие, ничего не скажешь. Судя по всему, Кармен обнаружила, какой урон нанесен ее коллекции.

— Я тоже рад тебя видеть, и, кстати, ты отлично выглядишь.

— Что я тебе сделала?

У меня было что ответить на этот вопрос, но я почел за благо промолчать.

— Я могу понять, когда человек убивает комара на стене, но когда он встает с постели, проходит через всю квартиру и выходит за дверь, чтобы прихлопнуть комара на лестничной клетке, это за пределами моего разумения.

Мне оставалось только хлопать глазами, силясь осмыслить столь удивительный образ.

— Ладно, забыли. Я профессионал и ты, как мне всегда казалось, тоже, так что садись, у меня важные новости.

Я недоверчиво поглядел на Докторшу, уселся за стол и, подняв указательный палец, подозвал официантку в блузке с глубоким вырезом. Она знала, что я предпочитаю.

— Мы открываем представительство в Афинах.

Я не стал тешить себя иллюзиями и оказался прав. Мне принесли выпивку.

— Я собираюсь порекомендовать начальству кандидатуру Лусмилы. Хватит ей мотаться по улицам. Эта девчонка сломает кого угодно, из нее выйдет отличная руководительница.

— Надо думать, это и есть важная новость, которую ты хотела мне сообщить.

Докторша улыбнулась так едко, что мне пришлось отпить терпкой прозрачной жидкости из своего бокала, чтобы остудить нёбо.

— В общем, рассчитывать на Лусмилу я больше не могу: бедняжка должна отправиться в Париж на собеседование. Я думала отправить ее в Мали, но теперь придется поехать тебе.

— Силы небесные, ты награждаешь меня командировкой в нищую страну, по которой бродят толпы голодных, вместо того чтобы обречь на прозябание в Афинах. Уж и не знаю, как тебя отблагодарить. Когда у меня родится дочь, я дам ей твое имя, если, конечно, нет закона, который запрещает называть человека Вельзевулом.

Докторша оставила мой сарказм без внимания.

— Будь готов выехать через неделю.

— Ты забыла, что я в отпуске.

— Не заговаривай мне зубы.

— Как поживают нубийские принц с принцессой?

Подобное любопытство входило в прямое противоречие с кодексом поведения клубного охотника.

— Ты прекрасно знаешь, что не должен задавать такие вопросы, это не твое дело, так что на ответ можешь не рассчитывать.

— Я спрашиваю не как охотник, а как клиент.

На этот раз мне удалось задеть Докторшу за живое. Она залпом осушила свой бокал и махнула официантке. Та поспешила принести очередную порцию выпивки.

— Тогда спроси еще раз.

— Не думаю, что в этом есть необходимость.

— Они еще не готовы.

— Я просто хотел, чтобы меня внесли в лист ожидания, а поскольку в нем едва ли значится кто-то еще, у меня есть все шансы стать первым.

— Это обойдется тебе очень дорого.

— А разве Клуб не делает скидки своим сотрудникам?

— Нет, даже мне.

— Не важно. О какой сумме идет речь?

— Я еще не назначила цену. Кстати, кто тебя интересует? Предполагаю, что нубиец. Девочки тебя, как видно, не заводят.

— Если меня не заводишь ты, это еще не значит, что я вовсе не испытываю влечения к женщинам. Не стоит судить по… И потом, не слишком-то честно получается, тебе не кажется? Если какой-то парень не удовлетворяет тебя в постели, это совсем не означает, что он не может удовлетворить кого-нибудь другого. Уж если ты на основании частного случая решаешь, что у этого парня вообще не получается с женщинами, имей мужество признать, что и ты не способна завести ни одного мужчину. Или согласись, что делаешь глобальные выводы только потому, что обижена на меня.

— На следующий день после твоей выходки я попытала счастья с другим охотником, и его карабин не дал осечки, так что дело не во мне. Ты должен благодарить меня хотя бы за то, что я помогла тебе понять важную вещь о себе самом.

Разговор принимал неприятный оборот, но я уже ввязался в драку, и отступать было поздно.

— Я что-то не пойму, о чем ты говоришь.

— Слушай, хватит притворяться. В том, чтобы быть геем, нет ничего предосудительного.

— И ты пришла к такому выводу лишь потому, что не возбуждаешь меня? Поздравляю, детектива из тебя не получилось.

— Ладно, можешь не признаваться, все и так ясно как божий день. Ты решил воспользоваться услугами нубийца, потому что тебе нравятся мужчины.

— Вот это и вправду сильный аргумент. Что с тобой происходит? Ты говоришь как монашка.

— Просто ответь: тебе нравятся мужчины?

— Это как посмотреть. Премьер-министр ни капельки меня не возбуждает. И ни один епископ. Если хочешь, я могу составить список мужчин, которые меня не заводят. И список женщин, которые меня заводят. И наоборот. Вот тебе, например, прямая дорога в список женщин, которые меня не заводят. А Ирене — наоборот. Проблема своей собственной сексуальной идентификации нисколько меня не волнует, и мне немного странно, что она волнует тебя. Я не ожидал, что потеря интереса к твоим прелестям с моей стороны заденет тебя так сильно. И, чтобы раз и навсегда покончить с этим, вот тебе еще пример: если мне придется выбирать между тобой и нубийцем, я выберу нубийца. А если мне придется выбирать между тобой и нубийкой, я выберу нубийку.

— Отлично. А если выбирать между нубийцем и нубийкой?

— Я ведь уже говорил. Обоих. Я хочу посмотреть, как они это делают.

О том, чтобы взять верх над Докторшей в дискуссиях такого рода, не приходилось и мечтать, но мне все же удалось нанести ей несколько болезненных ударов. Я порядком выдохся, но и Докторша постепенно сдавала позиции.

— Стало быть, ты остановился на нубийце?

— Я предпочел бы обоих, если финансы позволят. Самое скверное в нашей работе то, что она формирует отвращение к сексу. Вокруг слишком много лжи и грязи. Не бойся, я не собираюсь читать тебе морали, как священник или проповедник из утренней телепередачи. Своим затхлым аргументам я и сам не поверил бы.

— Как знаешь. У меня, например, нет к сексу никакого отвращения. Я даже готова дать тебе еще один шанс, особенно теперь, когда моим необрезанным книгам уже ничего не угрожает.

Признание Докторши застало меня врасплох, но я не спешил заглатывать приманку.

— Именно поэтому я хочу купить пару нубийцев до того, как они станут машинами.

— Почему?

— Потому что я никогда не видел, как люди совокупляются по любви. Никогда. У меня не было такой возможности.

— Они не любят друг друга.

— Полюбят, когда начнут ласкать друг друга у меня на глазах, я точно знаю. Как бы то ни было, я сумею убедить себя, что это настоящая любовь. Но через несколько месяцев все будет по-другому. Они превратятся в идеальные машины, способные свести с ума твоих идеальных клиентов. А я не идеальный клиент и не хочу, чтобы они были идеальными моделями.

Докторша вытерла щеку краешком салфетки, смахивая невидимую слезу.

— Я сейчас расплачусь.

— Давай покончим с этим. Когда я могу получить свой заказ?

— За день до отъезда в Мали.

— Согласен. Значит, в понедельник. Не забудь сообщить мне цену.

— Не забуду, можешь не беспокоиться.

Я допил последний глоток из своего бокала, достал лимон и съел его: я всегда так делаю. Перед тем как уйти, я спросил, что случилось с Эмилио. Теперь я уже не помню, как именно сформулировал свой вопрос, возможно, на самом деле было сказано: “Что произошло с Эмилио?” — но это по большому счету не важно. Прямо спросить у Докторши: “Что ты сделала с Эмилио?” я все равно не решился.

— А сейчас ты спрашиваешь как клиент или как охотник?

Я не ответил. Докторша помолчала несколько минут. Неторопливо достала из своего бокала лимон, хотела съесть его, но передумала и протянула мне. Я взял. Докторша очень медленно вытащила сигарету из золотого портсигара, которого я раньше не видел, одной рукой зажгла ее, пошарив пальцем по корпусу зажигалки в поисках колесика, высекавшего огонь. Глубоко затянулась, выпустила густое облако дыма и проговорила, не глядя на меня:

— Он отравился морепродуктами, омаром, или лангустами, или креветками, или чем-то в этом роде; интоксикация и мгновенная смерть.

Последние слова, призванные хоть немного сгладить впечатление от ужасной новости, не могли меня обмануть, ведь смерть от яда никогда не бывает мгновенной: организм отчаянно цепляется за жизнь и бросает все оставшиеся силы на борьбу с отравлением, продлевая агонию и наполняя последние минуты человека невыносимой болью, неудержимой рвотой — это тело тщетно пытается выплеснуть отраву — и нарастающей паникой. К несчастью для Докторши, она не могла знать об одной детали, превращавшей заурядный несчастный случай в изощренное самоубийство: у Эмилио была аллергия на морепродукты. Я узнал об этом, когда впервые пригласил его поужинать. Он отказался есть салат, обнаружив в нем одну-единственную креветку, а когда мне принесли суп из моллюсков, так разволновался, словно появления морепродуктов на столе было достаточно, чтобы подхватить смертельную заразу, словно от самого вида и запаха запретного блюда он мог с головы до ног покрыться сыпью, заполучить отек пищевода и угодить в больницу. Когда я спросил в чем дело, Эмилио признался, что у него аллергия и одной креветки вполне достаточно, чтобы по всему его телу вздулись страшные волдыри, а лицо чудовищно распухло. Забавный способ свести счеты с жизнью: до отвала наесться моллюсков и хотя бы в смерти расширить пределы собственных возможностей.

Шаги Бу раздавались в моей гостиной, словно в его башмаках — черных, с золотыми пряжками — притаилась парочка жаб. Новые подошвы издавали пронзительное кваканье. Мелодичное цоканье шпилек Ирене напоминало поступь иноходца. Передо мной лежат фотографии, сделанные в тот день: я истратил две пленки, но сохранилась только одна; вторая осталась в недрах моей “лейки”, а о том, куда подевалась “лейка”, я расскажу в свое время. Я попросил администрацию Клуба не сообщать нубийским принцам имя их первого клиента. Когда я появился на пороге, Бу растерянно поглядел на Ирене, а та уставилась на меня, будто прикидывая: сказать какую-нибудь колкость или ограничиться презрительным смешком. Когда негритянка стянула нелепую вязаную шапку, оказалось, что ее обрили наголо, чтобы подчеркнуть сходство с партнером.

Разговор сразу понесся на всех парах, не задерживаясь на опасных для каждого из нас темах: он напоминал корзину с мотками разноцветных ниток, из которой мы поочередно вытаскивали обрывки ничего не значащих фраз, опасаясь, как бы нас не затопило тягостное молчание. Наконец наступил момент истины, ознаменованный простодушным вопросом Бу: “Послушай, зачем тебе это?” Достойного ответа у меня не было, и, чтобы не запутаться в изгибах собственных мыслей, я отрезал: “Затем”. Повисла пауза, словно драгоценная ваза рухнула на пол и превратилась в россыпь осколков на глазах у растерянных хозяев и пунцового от стыда виновника происшествия.

Докторша, сменив гнев на милость, взяла с меня всего восемьсот евро, предупредив своих учеников, что я не должен к ним прикасаться. Но теперь, когда принц с принцессой были в моем распоряжении, возбуждение пошло на убыль, и мне было куда интереснее болтать с нубийцами, чем смотреть, как они раздеваются. Я хотел расспросить их о том, как им живется, нравится ли им новая работа, не жалеют ли они о своем решении, но Ирене, испугавшись, что не успеет показать все, чему ее научили, впилась поцелуем в губы нубийца и толкнула его на расстеленный на полу футон. Бу ответил на ее порыв, а я поспешил устроиться в кресле. Сбросив одежду, они растянулись на голубом покрывале: ноги и пах Бу были гладко выбриты, а Ирене стала еще стройнее. Я спросил себя, успела ли она сделать аборт, и решил, что вряд ли: чтобы прийти в себя после такой операции, нужно время. Меня сводили с ума неуверенность и робость любовников, их скованные движения и то, как они исподволь поглядывали на меня, стараясь угадать, не пора ли сменить позу. Я знал, что меня едва ли поблагодарят, если эти двое и вправду полюбят друг друга, но риск, что в новых звездах Клуба проснутся нежные чувства, существовал всегда, и Докторша прекрасно это понимала. Я готов был поклясться, что принц с принцессой влюбятся друг в друга, если не влюбились раньше, когда их готовили в модели. Такая месть была пострашнее глумления над необрезанными книгами. Конечно, любовная связь между нубийскими принцами сама по себе не означала крушение надежд Докторши, ведь им пришлось бы скрывать свои отношения от руководства Клуба, чтобы их не разлучили. Но что будет, когда появится клиент, который захочет не только смотреть, но и участвовать, или выберет не пару, а только одного из нубийцев? Не так-то легко смириться с тем, что у твоего возлюбленного есть цена и его может купить любой, кто способен ее заплатить. Принц с принцессой уже собирались перейти от поцелуев к соитию, когда я спросил:

— Вы любите друг друга?

Бу обернулся, но Ирене схватила его за подбородок и закрыла ему рот поцелуем. Потом она заставила нубийца перевернуться на спину и уселась сверху. Для меня такая поза была не слишком удачной, поскольку я не видел ничего, кроме длинных ног Бу, округлой спины его партнерши и ее налитых ягодиц. Мне пришлось пересесть поближе. Нубийцы ласкали друг друга молча, не пытаясь изобразить страсть при помощи стонов и завываний. Лишь изредка с губ Ирене срывался протяжный вздох. Девушка двигалась медленно. Руки нубийца обвивали ее плечи. Время от времени она поворачивала голову и легонько кусала его за пальцы. Мне захотелось услышать их голоса. Я подошел поближе. Теперь до футона оставался всего один шаг. Я зажег лампу, и комната наполнилась золотистым светом. Бу закрыл глаза, а Ирене жадно всматривалась в его лицо, стараясь справиться с дыханием. Ее движения постепенно становились все быстрее. Набравшись смелости, я присел на край циновки. Я любовался пупком Ирене, похожим на круглый темный глаз, и думал, не коснуться ли ее нежной кожи, но Бу вдруг грубо отпихнул партнершу и схватил меня за горло. Я и слова не успел сказать, только машинально отметил про себя, что член у нубийца неприятного бледно-розового цвета и отнюдь не поражает размерами. Мы скатились на пол, а Ирене в полной растерянности застыла посреди кушетки, втайне сочувствуя мне, а вовсе не своему свирепому другу. Мне стало страшно: в глазах Бу зияла ледяная бездна. Прижатый к стене, я тщетно пытался разомкнуть пальцы негра, стиснутые на моем горле. Задыхаясь и теряя силы, я был готов просить пощады, но не мог издать ни звука. Нубиец отпустил меня в тот момент, когда у меня стало темнеть в глазах, словно точно знал, сколько можно душить человека, пока он не потеряет сознание. Я скрючился на полу и судорожно ловил ртом воздух, разглядывая белые пятнышки на лодыжке негра. Витилиго, машинально отметил я про себя: в критических ситуациях наш мозг принимается фиксировать незначительные детали. Ирене робко увещевала Бу, не решаясь двинуться с места. Нубиец наклонился, схватил меня за волосы и потащил прочь из спальни, не обращая внимания на мои мольбы. В гостиной он поставил меня на ноги. Я задыхался, кожа на голове пылала. Из того, что произошло потом, я помню лишь улыбку на устах Бу и чудовищную скорость, с которой его плечо — коронный удар — врезалось в мой нос. Я очутился в стране густых теней, и лишь незнакомый голос настойчиво звал меня обратно. Открыв глаза, я понял, что парю в воздухе, а внизу, за тысячи километров от меня, какая-то женщина склонилась над моими бренными останками, снова и снова повторяя мое имя. Я хотел отозваться, но снова провалился во мрак. Когда мои глаза привыкли к темноте, я разглядел дерево, на котором росли младенцы, и бассейн, до краев наполненный отрезанными руками, но не почувствовал ни ужаса, ни отвращения, только смутную радость. Я не нуждался в добровольных помощниках, способных объяснить, что произошло: хватило одного взгляда в зеркало, чтобы понять: удар Бу вполне мог стоить мне жизни. На следующий день меня навестила Докторша с огненно-рыжими кудряшками и следами алой помады на зубах. Накануне она несколько раз звонила мне, чтобы узнать, как дела у нас с нубийцами, но я не подавал признаков жизни, а парочка так и не вернулась в офис, и тогда встревоженная Докторша решила отправиться ко мне, чтобы во всем разобраться на месте. Бедняжка опасалась, что мы втроем ударимся в бега. Консьержка слышала доносившийся из моей квартиры шум борьбы, но не усмотрела в нем повода для паники: мало ли что может происходить в доме молодого сеньора? Уж не знаю, чьи это были слова: консьержки или самой Докторши. Заподозрив самое худшее, Кармен потребовала у привратницы ключи и проникла в квартиру, ожидая найти в ней мой труп. Нечто и вправду похожее на мой труп обнаружилось в ванной. Я сидел на полу головой в унитазе, а по бедрам у меня лилась кровь: чтобы достойно завершить вечеринку, нубиец решил меня изнасиловать, а член у него был поистине чудовищных размеров. “Ну, не таких уж и чудовищных”, — едва не ляпнул я. Докторша закрыла лицо руками, и я увидел, что ее ногти покрыты лаком цвета индиго. У меня болело все тело. Нос превратился в переспелый персик, из которого постоянно сочилась кровь, так что мне приходилось то и дело менять ватные тампоны: это был кран, который невозможно закрыть. Дышать приходилось ртом, а прием пищи превратился в совершенно омерзительную процедуру, поскольку я то и дело открывал рот, чтобы глотнуть воздуха, демонстрируя всем остатки непрожеванной пищи. Докторша сообщила мне последние новости о нубийских принцах:

— Они сбежали. Вдвоем. Эти уродцы не знают, с кем связались. Я уже сообщила легавым, так что их вот-вот поймают. Они у меня попомнят родную Африку.

Докторша сдала нубийцев полиции, чтобы их репатриировали: для иммигранта-африканца страшнее наказания не найти.

— Этот нубийский ублюдок заплатит за то, что он с тобой сделал, и за то, что разрушил мои планы. Судан. — Она зловеще расхохоталась. — Хотела бы я поглядеть на него в Судане. Там ему быстро разъяснят что к чему. И этой мерзавке, которая убежала вместе с ним. На что эти двое рассчитывают? Что они о себе возомнили? Я из кожи вон лезла, чтобы обеспечить им достойное будущее, вытащить из дерьма, в котором они жили, но они предпочли вернуться в дерьмо. Что ж, тем хуже для них. Хорошо еще, что ты из наших; конечно, он жутко тебя отделал, но представь, что на твоем месте мог оказаться обычный клиент; это был бы жуткий скандал, катастрофа, конец всему, а всё эти двое; на самом деле они были не готовы; ты сам виноват, не мог чуть-чуть потерпеть; они просто были не готовы, нам нужно было время, это было безумие отправлять их к тебе, но тебе понадобилось все и сразу. Посмотри, что ты сделал. Я уверена, что ты нарушил наш уговор, увидел их вдвоем и подумал: “Ничего страшного, если я тоже поучаствую”, попытался присоединиться, прикоснулся к ней или, не приведи господи, к нему; признайся, ты хотел, чтобы он спал с тобой, и за это он тебя избил? Скажи мне правду, не бойся. Нет, твоему поступку не может быть никакого оправдания, даже если ты потерял голову, не смог совладать со своим желанием, все равно тебе нет оправдания. Ладно, с этим мы разберемся, но скажи, ты стал бы убегать, чтобы усугубить свое положение? Должно быть, он подумал, что ты мертв. Значит, он и вправду хотел тебя убить или не хотел, но понимал, что вполне мог это сделать. Подумать только: этот козел перетащил тебя в ванную, сунул головой в унитаз и спустил воду; когда я пришла, ты был весь мокрый. Это худшее из того, что мне доводилось видеть, я повидала немало мерзких и жутких вещей, но столько кровищи никогда. Не знаю, куда подалась эта парочка, но в любом случае их песенка спета: очень скоро наших голубков поймают, посадят в самолет и отправят обратно в Африку. Со мной такой номер не пройдет.

Я провел в больнице десять долгих, тоскливых дней и столько же бесконечных, мучительных ночей. Мой нос, как мне рассказали со всеми неаппетитными подробностями, превратился в руины: чтобы его спасти, понадобилась многочасовая операция. Фотографии каждого ее этапа стали учебным пособием для студентов: с его помощью им демонстрировали, что в лицевой хирургии нет безвыходных ситуаций. Разорванный анус мешал мне ходить, подняться по лестнице было все равно что совершить восхождение на Килиманджаро. Чтобы сесть, мне приходилось подкладывать под себя не меньше пяти подушек, но боль все равно была невыносимой. Но хуже всего была рваная рана размером с пятидесятицентовую монету на правой скуле. Должно быть, решив, что я умер, Ирене захотела по-своему отблагодарить меня за все, что я для нее сделал, в особенности за необходимость снова пускаться в бега, и впилась мне в лицо, чтобы оставить на нем след своих зубов. Врач, медсестры и полицейские, которые меня допрашивали, в один голос повторяли слово “безумие”. Но принц с принцессой вовсе не были безумными. Отчего Бу впал в такое неистовство? Ведь я первым нарушил договор, и было достаточно вывести меня из игры, чтобы прекратить тягостный спектакль. Возможно, он пришел в отчаяние, осознав, что никогда, ни за что на свете не сможет этим заниматься, предпочел бежать, чтобы не возвращаться к Докторше. Или решил рассчитаться со мной за горькие ночи в душном подвале, где он вновь и вновь рассказывал сам себе историю своей жизни, которая началась задолго до отплытия в Испанию, когда белые охотники похитили самого красивого жителя деревни и отправили его за море, чтобы выставить в зверинце.

Докторша следила за ходом поисков и старалась держать меня в курсе. Информация поступала весьма противоречивая. Порой становилось известно, что беглецов видели в каком-нибудь приморском городке, например в Ампурдане, но на следующий день сообщали, что их следы снова затерялись. Подробности погони нисколько меня не интересовали, но я даже не пытался объяснить это Докторше. Я представлял, как нубийцы бредут по бесконечному ночному шоссе, а днем спят в придорожном овраге. Скорее всего, они решили вернуться в Малагу: Бу наверняка надеялся скормить Менеджеру и мафиози со шрамами какую-нибудь удобоваримую ложь, заслужить прощение и вернуться на ринг, ведь такие бойцы, как он, на дороге не валялись.

Меня наконец выписали из больницы, хотя кости все еще ныли так, будто я побывал в бетономешалке. Когда на семнадцатый день с моего носа, постепенно вернувшего прежние размеры, сняли повязки, мне показалось, будто к лицу пришили отбитый кулаком боксера аппендикс. Голос мой теперь звучал тихо и гнусаво, и, сколько я ни пытался вернуть ему соблазнительные мужественные нотки, у меня получался пребывающий в дурном настроении автоответчик. Переступив порог квартиры, я первым делом бросился проверять, на месте ли моя “лейка”, и обнаружил, что она бесследно исчезла. У меня хватало ценных вещей, но мстительные нубийцы забрали только мою камеру и наверняка успели продать ее случайному попутчику, какому-нибудь дальнобойщику, не побоявшемуся подвезти двоих негров.

Я провел два дня, с трудом переползая с дивана в гостиной на кровать и тщетно пытаясь успокоиться, выкинуть из головы нубийцев, отвлечься на глупое телешоу или углубиться в одну из переплетенных мамой книг, когда Докторша позвонила мне, чтобы сообщить грандиозную новость. Беглецов схватили. Полиция без особых церемоний запустила процедуру репатриации. “В общем, наши голубки уже на пути в Африку”, — заключила Докторша. Я спросил, встречалась ли она с нубийцами до того, как их выслали.

— Ты совсем спятил или на тебя так обезболивающие действуют? Очень нужно мне с ними встречаться. Я только теперь немного успокоилась, а то все тряслась, боялась, что этот негр явится свести со мной счеты; я, когда узнала, что он с тобой сделал, поставила на дверь десять новых замков, охрану, правда, нанимать не стала, я же не параноик, хотя на самом деле, наверное, стоило: кто знает, на что способен человек, доведенный до отчаяния; а все из-за тебя, и как тебе это только в голову могло прийти, ты вообще не должен был покупать этих нубийцев; между прочим, совет директоров — в моем лице, но ты знаешь, я не привыкла, чтобы мне перечили, — решил взять с тебя полную сумму. В конце концов, ты получил полноценный сеанс садомазо, а это стоит восемьсот евро. Я шучу, не пугайся. Кстати, как ты себя чувствуешь? Пора собираться в Мали: если верить новостям, голод распространяется со страшной силой, так что нас ждут первоклассные трофеи; путешествие должно пойти тебе на пользу; бедный мальчик, ты едва не погиб из-за этой скотины; если бы ты знал, как я ругаю себя за то, что все это затеяла, но, понимаешь, я влюбилась в него сразу, как только увидела снимок, я решила, что он должен быть моим, то есть нашим, что это наша золотая жила, но ты видишь, как все обернулось; этот молокосос, он был не готов, мы просто не успели его подготовить, вот он и натворил дел; ладно, давай больше не будем об этом говорить, все равно они уже на полпути к своей гребаной Африке.

Закоренелая в своем жестокосердии Докторша настояла, чтобы нубийцев депортировали по отдельности, хотя полицейские не слишком интересовались национальностью арестованных и даже не подозревали, что они родились в разных странах: происхождение большинства африканцев оставалось для властей тайной, и потому их отправляли куда попало, совершенно не заботясь о том, что уроженец Кот-д’Ивуара может оказаться в Мавритании, и наоборот. Африка, она и есть Африка. Докторша распорядилась, чтобы Ирене репатриировали в Мавританию, а Бу передали кровожадным суданским властям. Кармен без всякой жалости разлучила принцев, лишив их возможности вдвоем противостоять аду, в котором они очутились по ее милости.

С тех пор прошел год, такой же, как все остальные, с конкурсом “Мисс Вселенная” и Кубком Евролиги, с набившими оскомину баталиями между правительством и ручными сепаратистами, со стихийными бедствиями и вручением “Оскара”, со статистикой домашнего насилия и автокатастроф, с многообещающими воскресеньями на переполненных летних верандах и бездарными понедельниками, с черными и белыми полосами, не всегда соблюдавшими очередность. Для меня этот год выдался не слишком хорошим и не слишком плохим. Я добывал трофеи в разных концах земли, в основном женщин: потере интереса к моделям мужского пола в немалой степени способствовал преподанный Бу урок. Мои показатели поползли вниз, но начальство проявляло понимание и не требовало от меня прежних результатов. Я купил новую камеру, на этот раз “роллифлекс”, пристрастился к средним планам и довел число портретов моделей в своем пантеоне до восьмидесяти семи. Мне пришлось купить новый альбом, поскольку в первом томе моих гениальных произведений не осталось места. Я перестал фантазировать о будущем и начал фантазировать о прошлом, вносить поправки, делать пометки на полях прожитых лет и обновлять архивы собственных воспоминаний, стараясь придать реальности толику художественности. Я мало путешествовал и лишь дважды поужинал с братом, причем он оба раза появлялся в сопровождении новой пассии (обе девушки мне понравились, но, главное, я наконец сумел разгадать стратегию выживания своего брата: он, словно вампир, питался энергией и идеями партнерш. С первой девушкой, либерально настроенной театралкой с богатым словарным запасом, он делал вид, будто прочел и понял всего Чехова, и утверждал, что не видит ничего предосудительного в том, чтобы его партнерша встречалась с другими мужчинами; следующая подруга моего брата была старше его и напоминала бывшую монашку, покинувшую суровую обитель лишь для того, чтобы немедленно присоединиться к “Опус Деи”; в ее присутствии брат с жаром защищал католическую церковь, высказывал крайне правые взгляды и называл свободу сексуальных отношений раковой опухолью, пожирающей Запад. Похоже, он буквально понял слова отца о том, что лучше быть в плохой компании, чем одному, и неуклонно воплощал этот принцип в жизнь; возможно, мне стоило брать с него пример, но всякий раз, оглядываясь на собственное прошлое, похожее на выжженную равнину, по которой прошли орды Аттилы, я говорил себе: ничего, я и один справлюсь. Неожиданно для себя я снова полюбил детский футбол: стал ходить на юниорские матчи, сидел на трибунах, единственный чужак в толпе отцов, дядей и дедушек, и порой ловил себя на мысли, что готов выбежать на поле, вмешаться в игру, придержать особо ретивых, подбодрить неумех. Я получал удовольствие от каждого матча, хотя игроки были никудышные, интересных моментов почти не бывало, а советы тренеров поражали своей тупостью. “Защита, помните о защите!” — кричали горе-наставники, когда их команда побеждала. “Тяни время”, — советовали они нападающим. Я вспоминал славные деньки, когда сам тренировал мальчишек. Они приходили на тренировки в футболках с именами и номерами знаменитых футболистов и старались подражать своим кумирам даже в том, как они ликовали, забив в сетку мяч. И если любимый игрок какого-нибудь паренька обожал препираться с судьями и пачками собирал желтые карточки, тот начинал вести себя точно так же. Я говорил им: мы просто развлекаемся, хорошо проводим время, мы не собираемся ничего выигрывать; не слушайте тех, кто скажет, будто в футболе важен результат; на самом деле это способ хорошо провести время, и не более того. Мальчишки смотрели на меня как на психа и не могли понять, кто из нас ошибся раздевалкой. Когда я уволился, они наверняка устроили праздник. Я день и ночь пропадал на стадионе и даже подумывал о том, чтобы снова стать детским тренером и вернуться в ту единственную пору своей жизни, когда я был по-настоящему счастлив. Впрочем, я безжалостно гнал от себя эту мысль, отмахивался от нее, как от докучливого насекомого, не позволяя себе роскоши обдумать ее до конца, взвесив все “за” и “против”.

Лусмила больше не моталась по всему миру, разыскивая трофеи, она перебралась в Нью-Йорк и сделалась заместителем директора тамошнего офиса; Докторша восстановила коллекцию необрезанных книг и выяснила — не спрашивайте меня как, — что старый кубинец, ее единственный соперник, умер от инфаркта, а наследники продали его библиотеку книготорговцу из Старой Гаваны. Кармен с каждым днем казалась еще более потерянной, еще сильнее усталой от себя самой и всех нас: похоже, администрация Клуба окончательно в ней разочаровалась и поставила крест на ее карьере. Докторша подозревала, что ее дни сочтены, что в один прекрасный день Лусмила вернется в Барселону, чтобы сместить бывшую начальницу с ее поста.

В том году я сделал два важных открытия. Одно из них касалось семян подсолнуха как инструмента для погружения в себя. Я превратился в настоящего фаната семечек: каждый вечер открывал пакет, набирал полную горсть и улетал на небеса. Я лузгал их механически, витая в облаках, придумывая истории, которые тут же забывал, вновь и вновь переосмысливая прошлое, пока оно не теряло всякую связь с реальностью. Я мог грызть семечки часами, забывая обо всех бедах и не отвлекаясь на происходящее во внешнем мире. В такие минуты я не помнил самого себя: даже устраиваясь с пакетом перед телевизором, я все равно впадал в подсолнечную нирвану и вскоре переставал понимать, что происходит на экране. Тело мое превращалось в автомат для поедания семечек, а мозг — в инструмент для преображения реальности. Постепенно семечки заменили мне ежевечерние игры в интервью: прежде я изображал астронавтов и кинозвезд, теперь же, высаживая деревце за деревцем, пытался превратить былое в цветущий сад. Вторым открытием стал Ницше, точнее, его главный персонаж: сверхчеловек. Я твердо знал, что современный сверхчеловек не отшельник, который скитается по горам, громким криком возвещая о своем презрении к миру, а кто-то вроде меня, тот, кого не трогают чужие страдания, тот, кто свыкся с царящей вокруг тьмой и мерзостью и научился использовать их в своих целях, не опасаясь угрызений совести. В наш век каждый второй стал сверхчеловеком; тому, кто встает в семь утра, битый час мучается в пробке, чтобы добраться до ненавистной работы, просиживает там день напролет, принимая решения, отдавая распоряжения и выполняя приказы, в которых не видит ни капли смысла, занимаясь вещами, о которых забывает, едва выйдя за порог своего кабинета, потом, выдержав еще одну пробку, возвращается домой к жене, мужу или детям, а по сути, совершенно чужим людям, главная забота которых состоит в том, чтобы найти передачу на свой вкус и уставиться в телевизор, приходилось быть сверхчеловеком, чтобы выжить, и не только ему, но и большинству его соседей, коллег, друзей и врагов. Никто из них даже не подозревал, что он сверхчеловек, но их неведение лишь подтверждало мою правоту. Это маленькое открытие произвело на меня такое впечатление, что я сменил пароль для электронной почты со “Всевидящего Автора” на “Заратустру”. Мне по-прежнему не хватало всевидящего автора, который поведал бы, что стало с нубийскими принцами, ведь я так и не смог выбросить их из головы — если бы налог на эротические фантазии и вправду существовал, я неизбежно разорился бы, — прогнать из своих снов, закрыть им доступ в идеальный мир, в который я погружался во время подсолнечных бдений. Всевидящий автор рассказал бы мне о том, как сложились судьбы Ирене и Бу, подвел итог нашей истории и избавил меня от чувства вины. А иначе оставалось только признать себя сверхчеловеком. Стивен Кинг сказал, что в любом повествовании должна быть какая-нибудь трансформация, метаморфоза. Рассказывая вам о своей жизни — а рассказывать значит осмысливать, раскладывать по полочкам, — я проследил путь, проделанный мною от тонкокожего юнца, не способного вынести тяжкое бремя реальности, к человеку, для которого все остальные не более чем голограммы или бесплотные тени, к тому, кто предпочитает наблюдать за пьесой жизни из зрительного зала, без страха перед бездной, равнодушный к злословию, нечувствительный к ударам судьбы. Вы скажете: большое дело возомнить себя сверхчеловеком, но мне стало легче, а это не так уж мало. Во-первых, прекратился ночной зуд, во-вторых, вернулось желание, и я старался утолить его, когда только мог, с каждым из найденных мной трофеев женского рода, а порой — что уж тут скрывать — и с Докторшей, коллекции которой теперь ничто не угрожало. Я догадывался, что, лаская меня, Кармен бесплатно использует совсем другой образ, и потому не считал нужным смирять собственную фантазию, воображая на ее месте кого-нибудь из трофеев, недоступных мне в реальности, поскольку я дал зарок больше никогда не иметь дела с мужчинами.

Стивен Кинг советует приберегать самое интересное напоследок. Что ж, я прилежный ученик. Напоследок я оставил рассказ о своем последнем открытии. Как-то ночью, на острове Фуэртевентура Канарского архипелага, где как раз начинался сезон кораблекрушений, меня разбудил телефонный звонок. Прежде чем ответить, я произнес скороговоркой: “Мойсес Фруассар Кальдерон, двадцать девять лет, Ла-Флорида, 15-Б, сверхчеловек и пожиратель семечек”. Звонило доверенное лицо из береговой охраны, с которым меня свел мой кадисский осведомитель. На океанских просторах перевернулось очередное утлое суденышко, и тридцать шесть пассажиров оказались обречены на верную смерть: большинство из них не умели плавать и быстро пошли ко дну. К счастью, всех успели спасти. Жандарм был в курсе, что перед этим я трижды потерпел неудачу, и поспешил меня ободрить:

— Среди них есть действительно выдающийся экземпляр, и ты как пить дать его заполучишь.

Я поспешил в комендатуру. На полу в тесном, пропахшем хлоркой, лишенном какой бы то ни было вентиляции, кроме приоткрытой двери, закутке, скрючившись и опустив голову на руки, сидел Бу, дрожащий, измученный, беззащитный, каким я прежде никогда его не видел. Мой осведомитель оставил нас наедине, на прощание хлопнув меня по спине и пожелав счастливой охоты. Мы долго смотрели друг на друга. Глаза нубийца были полны слез, то ли от боли, то ли от хлорки, но он не желал опускать взгляд, изо всех сил сжимал челюсти, чтобы не было слышно, как стучат зубы, и даже сбросил укрывавшее его плечи одеяло.

Мою улыбку Бу оставил без ответа. Я несколько раз повторил про себя вопрос, перефразируя его и меняя местами слова, пока не решил ограничиться одним словом, чтобы не выдать своего волнения:

— Ирене?

Нубиец не ответил. Он тратил все силы на то, чтобы унять дрожь. Теперь Бу был в моих руках; я знал, что в Клубе места для нубийца не найдется, ни в Нью-Йорке, ни в Париже, ни в Берлине, ни, разумеется, в Барселоне: на то, что Докторша проявит милосердие и согласится дать мятежнику еще один шанс, рассчитывать не приходилось. И все же в моих силах было забрать Бу из комендатуры и спасти от репатриации. Впрочем, его могли не выслать на родину сразу, а посадить в одну из крепостей, которыми изобиловал пейзаж Канарских островов. А из крепости можно убежать. Рассуждая так, я пытался успокоить свою совесть, доказать самому себе, что если нубийца и депортируют, то не по моей вине. Мой приятель из жандармерии несказанно удивился бы, узнав, что его негр не подошел.

— Я сейчас, — предупредил я Бу, но тот по-прежнему хранил молчание, должно быть принимая меня за мстительного мертвеца.

Разыскав жандарма, я попросил его показать остальных. Тот разозлился: “Нечего там смотреть. Уж я-то знаю, что тебе подойдет, а что нет”. Бранясь вполголоса, он все же отвел меня к остальным. Бегло осмотрев потерпевших крушение, я не обнаружил ни одного примечательного экземпляра. Ирене среди них не было.

— Это все?

— Говорю же тебе, все. Если тебя, конечно, не интересуют беременные.

Так я узнал, что Ирене все же была на борту и сумела спастись. Беременным депортация не грозила: они могли рассчитывать на особое внимание спасателей и снисходительность властей. Произведя нехитрые подсчеты, я сообразил, что, на каком бы месяце ни была Ирене, когда поступила в Клуб, та беременность уже давно должна была разрешиться. Значит, это был ребенок Бу. Мне представился редкий случай свести счеты с обоими: сделать так, чтобы нубийца депортировали, а Ирене с младенцем остались в Испании ждать, когда он вновь попытает счастья, и надеяться, что очередная попытка увенчается успехом. Но что стало с тем, первым, ребенком? Она сделала аборт или все-таки родила? И на каком она теперь месяце? Я не стал просить жандарма показать мне беременных. Дефицит любопытства — еще один признак сверхчеловека. Чем меньше знаешь, тем больше можешь вообразить. Бу стоял посреди комнаты, по-прежнему глядя в пустоту. Я сказал ему только:

— Поздравляю. Похоже, ты скоро станешь папой. Это здорово.

Взгляд нубийца был прозрачен и чист; темное пламя, от которого мне прежде становилось не по себе, погасло. Я добавил:

— Желаю удачи.

И вышел из комнаты. Жандарму я сказал:

— Этого негра я точно беру. Редкий экземпляр. В следующем месяце можешь рассчитывать на приличную премию. Это будет мой лучший трофей. Отпусти его. Парень сам меня найдет, он ведь говорит по-испански. Мы уже обо всем договорились.

— Слишком рискованно, — возразил жандарм. — С этим народом никогда не знаешь наверняка. А что, если негр сбежит, а ты скажешь, что его вообще не было?

— Не бери в голову. Никуда этот негр не денется. Просто отпусти его. Открой его камеру. Снаружи никого нет. Бояться нечего. Он в курсе, что нужно делать.

— Ну, как знаешь. Хозяин — барин, — махнул рукой жандарм и побрел освобождать нубийского принца, а я вернулся к своей машине, достал телефон, набрал номер Докторши, не сомневаясь, что ее аппарат отключен, и оставил сообщение:

“С меня хватит. Пора выходить из игры. Я больше не буду никого спасать”.

Мне вспомнились слова Заратустры: “Я научился летать и больше не нуждаюсь в том, чтобы меня подталкивали”. Разумеется, это была ложь, но такая ложь способна немного утешить того, кто действительно нуждается в утешении. Порывшись в бардачке, я отыскал кассету, которую записал той ночью в родительской спальне. Настало время поддаться искушению и послушать ее. На стороне А запечатлелась только гулкая тишина: ни слова, ни вздоха, ни единого намека на послание из потусторонних глубин. Зато на стороне Б глухой призрачный голос отчетливо произнес слово из трех слогов, слегка отделив их друг от друга и растянув последнюю “а”. Слово звучало по-арабски: Амайя или что-то в этом роде. Возможно, речь шла о знаменитой танцовщице фламенко, но восставать из чистилища только для того, чтобы произнести имя артистки, было не в стиле моего папаши. Наверное, старик хотел сказать “папайя”, хотя при жизни я не замечал у него особой любви к соку из этого плода. Или намекал, что загробный мир — арена бесконечной баталии, а вовсе не долина покоя, в которой забываются тревоги и горести жизни. С другой стороны, нельзя было исключать, что отец произнес “у моря”, чтобы живые могли представить местность, в которой теперь обреталась его душа. При желании на пленке можно было расслышать не отдельное слово, а обрывок фразы, что-то вроде “а надо ли”. За этим мог скрываться остроумный афоризм, глубокомысленная сентенция, вечная мудрость. Но все мои сомнения разрешились, когда я послушал запись еще раз и явственно различил слово “каналья”. Все оказалось так просто, что я даже устыдился своих изысканных версий. Наверное, мне надо было содрогнуться от ужаса, но губы сами собой растянулись в широкой улыбке. Ну да, каналья, ничего не поделаешь. Я поднял глаза к небу, мокрому и серому, словно кто-то с силой выжал на небо огромную грязную губку, перевел взгляд на свое отражение в зеркале заднего вида и глумливо, с расстановкой, произнес: “Мойсес Фруассар Кальдерон, Ла-Флорида, 15-Б, каналья”. Надо бы заказать визитки с такой надписью.

Внимание!

Текст предназначен только для предварительного ознакомительного чтения.

После ознакомления с содержанием данной книги Вам следует незамедлительно ее удалить. Сохраняя данный текст Вы несете ответственность в соответствии с законодательством. Любое коммерческое и иное использование кроме предварительного ознакомления запрещено. Публикация данных материалов не преследует за собой никакой коммерческой выгоды. Эта книга способствует профессиональному росту читателей и является рекламой бумажных изданий.

Все права на исходные материалы принадлежат соответствующим организациям и частным лицам.

Примечания

1

Полный контакт (англ.).

Content

Хуан Бонилья
Нубийский принц

ОДИН

ДВА

ТРИ

Примечания