Алекс Белов

ЗЕЛЁНЫЕ СОЗВЕЗДИЯ

Посвящается моему племяннику Максимке.

Вливайся в жизнь, зелёный мальчик.

Часть первая Море

Ладно, пока,

Мне в облака,

Я знаю о том,

Что будет потом

После дождя…

«Китай» После дождя

Где бывает Оле-Лукойе днём, этого никто не знает, а вот по вечерам он приходит к ребятам.

Г. Х. Андерсен «Оле-Лукойе»

Глава первая Кораблекрушение

Новая волна погружает меня в холодную воду, отрезая от звуков, заполняя солью уши и рот. В который раз я бултыхаюсь, в надежде глотнуть хоть немного воздуха, и когда сердце будто вот-вот разорвётся от нехватки кислорода, волна ослабляет хватку и отпускает меня.

Сделав короткий вдох, я кричу и кричу, и кричу, пока вода снова не обволакивает меня. И я дёргаюсь, словно гусеница, проткнутая булавкой. Выныриваю. Что-то вижу. Воплю. В голове только одна мысль: Я не умею плавать! Спасите кто-нибудь!

Кажется, именно эти слова и срываются с моих уст. Но спасать некому. Каждый старается спасти себя сам. Палуба наклонена почти на девяносто градусов. Мальчишки и девчонки, которых я не знаю, стараются вставать на ноги, когда корабль приобретает горизонтальное положение, а потом снова крен, и они уже хватаются за любые углы, лишь бы не упасть в воду. Я вижу мальчика чуть младше меня, наверное, лет одиннадцати. С обезумевшими глазами он не успевает ни за что ухватиться и летит в волну. Однако в воздухе складывает руки над головой и ловко входит в серую пенную круговерть. Он точно умеет плавать, счастливый!

Но сквозь вопли — свои и чужие — я вижу, как волна несёт его обратно к палубе, к стене, за которую он не успел схватиться. За долю секунды до того, как вода ударяет мальчишку о борт, я издаю самый громкий вопль и закрываю глаза. Снова вода-вода-вода. Нет воздуха-воздуха-воздуха!

И опять волна сходит, я распахиваю веки. Недалеко от меня на стене размазанное кровавое пятно. Туда должен был удариться тот мальчик. Я поворачиваю голову в сторону воды, в надежде найти в волнах его тельняшку, джинсовые шорты, а потом даже перестаю кричать. Потому что вижу в море их. Палуба заметно поредела, мальчики и девочки с экскурсии барахтаются в сером водовороте, будто муравьи в жбане с водой. Я слышу слабенькие птичьи голоса. И мне становится ещё ужаснее.

В панике я хватаюсь за удобный поручень, который обнаружил сразу, как проснулся посреди криков. В другой руке зажат чёрный плавательный круг с изображением зонтика. Как же здорово, что мама купила такой, который с ручками. Я сжимаю его пальцами с такой силой, что вырвать круг можно только вместе с рукой.

Палуба вновь встаёт в горизонтальное положение, и деревянный пол больно бьёт меня по бёдрам. На пару секунд вода исчезает, уступая место серому, не менее бушующему небу. Вцепившись одной рукой в поручень, другой — в круг, я поднимаюсь на ноги. Салатовая кепка, в которой я уснул во время плавания, съехала набок.

Сейчас новый порыв волны унесёт её в прожорливую пасть Чёрного моря, отщипывая от меня кусочек. Потом настанет черёд другой одежды, потом вода материализует зубы и начнёт откусывать мои ноги, руки. Ужас ставит во мне заключительную точку.

Корабль вновь стремительно кренится, и взору предстаёт серая стена с вопящими ребятами. Воплю и я. Да я вообще постоянно кричу, стоит только отступить воде.

Волна накатывала на корабль не сразу. Сначала она ударялась о корму и постепенно поглощала метр за метром всю палубу до носа. Я вижу, как вода с оглушительной скоростью несёт ещё одного мальчишку обратно к кораблю. Парнишка в бежевой майке. Не знаю даже какого возраста, ибо далеко. Волна бьёт его о стену корабля. На секунду кажется, будто у него отвалилась голова, а потом на волне расцветает кровавая роза. Мальчика больше нет. Он умирает. От него остаётся только краска на серой поверхности стихии. А море продолжает пожирать корабль, впечатывая в стену других ребят.

Я не хочу на это смотреть и закрываю глаза. А мой вопль снова поглощает вода. Время между накатами уменьшается, а пребывание в воде увеличивается. А если однажды я не смогу вынырнуть и задохнусь?

Мысль заставила меня биться в конвульсиях, но ужас не разрешал отцепиться от поручня. Круг вынес бы меня на поверхность, но потом что? Меня так же размазало бы по стене, как других.

Теряясь в безысходности нелёгкого выбора, я выныриваю в очередной раз. На палубе осталось трое-четверо. Остальных унесло… (сначала размазало в лепёшку, а потом смыло останки).

Сомнений не оставалось: ребята, которых смело с палубы, уже мертвы. Мальчик и девочка передо мной, примерно двенадцати лет, как и я, кричат. У девочки закатились глаза. Она уже ни за что не держится. Крен швыряет её на стену, а обратный смывает за борт, как тряпичную куклу.

А всего несколько часов назад они были настоящими людьми, детьми, как я. А потом превратились в маленьких насекомых, не в силах противостоять стихии.

Где же эта грёбаная команда взрослых???

Новая волна. Последняя, — мелькает в голове. Я больше не выдержу.

Меня накрывает, и я жду, когда спасительный воздух вновь позволит мне вдохнуть. Уже не сопротивляюсь, потому что странная апатия схватила сердце. Я умру. Я не выберусь. Какой же я дурак, что не стал учиться плавать!

Но воздух всё не появлялся и не появлялся, потому что корабль перевернуло.

* * *

И тогда я отцепился. Не было смысла и дальше держаться за якорь, который тянул меня ко дну. И когда водоворот подхватил меня и понёс в неизвестную глубину, скользкий ужасначинает сжигать кислород в лёгких.

Я умираю! Мамочка, я умираю!

Круг тянет кверху. И я ни за что не отпущу его, ни при каких обстоятельствах. Мимо проносится что-то тяжёлое, ощущаю движения воды. Я не только не умею плавать, но даже и открывать глаза под водой. Всякий раз кажется, будто бы ты зарыт под землёй, в гробу, где сверху давят метры земли. Поэтому я жду, как что-то тяжелое ударит меня по голове, и она свернётся назад, как у мальчика с моей экскурсионной группы, которого размазало по корме. Я молюсь, чтобы так и случилось. Пусть металлический якорь расколет мою голову и прекратит страдания.

Вот и сердце сдало, не выдержав отсутствия кислорода, тело бьётся в судорогах, и я начинаю глотать воду. Большая часть попадает в пищевод, но какая-то огненной болью врывается и в лёгкие. Из горла выходит клёкот, который уносится в водоворот. А потом я вырываюсь на воздух.

Шумно вдыхаю и открываю глаза. Лишь на долю секунды, потому что вижу серую стену, нависшую надо мной. А потом она накрывает меня, и я с визгом вновь ухожу под воду.

Предполагаю, что теперь точно утону, потому что море не выпустит меня из своей утробы, но в этот раз я нахожусь в воде меньше. Уже через пару десятков секунд в мои лёгкие вновь врывается воздух, и я открываю глаза. Разводы с волос и кепки текут по лицу, влага гнездится у ресниц, закрывая обзор, но мне удаётся различить новую тень.

Днём раньше я плескался в пределах береговой линии и радостно визжал, когда видел приближение волны. Она казалась огромной, накрывала на секунду с головой, и я выныривал, оглушительно смеясь.

Но по-настоящему огромные волны поджидали позже. Стена воды, встающая передо мной сейчас, наверное, с пятиэтажный дом. И вновь меня накрывает, и снова я с рёвом вырываюсь на поверхность. И опять накрывает. И опять вырываюсь. Дрожащая рука не отпускает надувной круг.

В сердце появляется надежда, и я почти со слезами любви благодарю свой круг, который поначалу напугал меня. Зонтик на его поверхности напоминал Оле-Лукойе. Сейчас я готов был полюбить и круг, и Оле, лишь бы спастись.

Я почти теряю сознание где-то на десятой или пятнадцатой волне. Сбился со счёта. Каждый новый уход под воду закручивает моё тело как соломинку. Я кувыркаюсь, не в силах противостоять стихии, и пару раз даже ударяю себя коленом в лицо, а однажды меня так закручивает, что поясница хрустит и мышцы спины будто растягиваются, пронзая болью тело вдоль позвоночника.

Я вряд ли потерял сознание до конца, потому что так и не выпустил круг. Мозг бодрствовал и отключился почти весь, оставив лишь маленькую батарейку с надписью ПАНИКА, от которой питался и посылал сигналы руке. Все слова забылись, кроме одного: Держись! Держись! Держись!

Я прихожу в себя от мысли: меня не так уж и часто стало накрывать. Точнее, я не очень долго нахожусь под водой. Теперь интенсивность погружений напоминала забавы у береговой линии.

Я возвращаюсь во внешний мир. Небо чернее моря, дождь хлещет, ветер рвёт воду, но волны стали меньше, мне почти удаётся держаться на поверхности. Круг трепещется передо мной, словно пламя свечи:

Залезай в меня быстрее, пока море не опомнилось!

Я не заставляю себя ждать и пролезаю под кругом. Теперь воздушная подпора упирается в подмышки, и я чувствую себя увереннее. Я плачу, кричу, когда вода накрывает с головой. Мой мир рушится.

Галлоны морской воды, которые я заглотил, лезут наружу. Сквозь слёзы меня рвёт. Из моего рта вырывается не только морская тина, но и непереваренные яичница с сосисками, которые я съел на завтрак.

Я опять думаю, что умираю, потому что так плохо мне ещё никогда не было. Рвота никогда не закончится. Постепенно наружу вылезут все мои внутренности, которые растекутся по поверхности…

(…кровавым пятном…)

Но желудок успокоился.

Состояние улучшилось.

Обхватив круг, я уснул или опять наполовину потерял сознание, не знаю. Просто происходящее вокруг смазывается чёрным пятном, и я плохо что помню… только ласковые объятья круга.

В состоянии шока я видел, как море успокаивается. Прекращается дождь. И когда первые лучи солнца пробиваются на поверхность воды, я снова включаюсь. Сколько времени прошло с момента крушения корабля? Пятнадцать минут? Час? Вечность?

Я моргаю мокрыми ресницами и впервые осознанно оглядываюсь, в надежде найти обломки яхты, шлюпку или кого-то из команды. Но покуда хватает глаз — ни одного признака присутствия корабля. Его просто стёрли из истории, заштриховали жалкое существование яхты.

Берег!

Где?

Я лихорадочно кручу в воде круг, меняю угол зрения. Морские дюны мешают разглядеть горизонты, но с каждой минутой я всё больше убеждаюсь, что берега нигде нет.

Я — Никита Ясенев. Мне двенадцать лет. У меня нет еды. У меня нет воды. При мне только одежда и надувной круг. Я один посреди Чёрного моря.

Глава вторая Шансы равны нулю

Меня зовут Никита Ясенев. Мне двенадцать лет.

Мысли я проговариваю вслух едва шевелящимися губами. Плакать не хватает сил, глаза опухли. Море почти успокоилось. Тучи образовали громадную прореху, в которую светит солнце, как бы недоумевая: аэтот-то почему остался в живых?

Я кручусь в воде уже, наверное, час. Успел проклясть судьбу, выплакать всё горе, всю жалость к себе, пожелал смерти маме, которая заставила меня поехать на чёртову экскурсию. Позже я, вероятно, пожалею о таких словах, но сейчас я готов на всё, лишь бы спастись, лишь бы на горизонте показался белоснежный катер.

Морю удалось съесть лишь мои сандалии. Шорты и красная футболка на месте, а главное — салатовая кепка. Её сорвать с головы проще простого, но стихия не сумела, значит, это непростая кепка.

Время от времени я поднимаю руку и трогаю козырёк, чтобы убедиться, — головной убор на месте. Есть шансы на спасение.

Что делать дальше? Собрать мысли в кучку, но они не хотят собираться. Бескрайнее море. Круг. Всё. Нужно только ждать. Проще пареной репы.

Ещё бы успокоить панику внутри. Но главное — не плакать. Не раскисать. И я начинаю кричать, как будто думаю, что кто-то меня услышит, даже если это теплоход, проплывающий всего в сантиметре за линией горизонта.

Я кричу своё имя и прошу спасти меня. Через какое-то время я сорвал горло и потерял надежду в подобный метод.

Замолчал, бесформенной массой повиснув на круге. Снова заплакал. От жалости? Безысходности? Не, скорее, над паршивостью ситуации. На поверхности стоит около тридцати пяти по Цельсию, вода как парное молоко, но её температура всё равно ниже моего тела. Двадцать пять, может, двадцать шесть.

Через какое-то время ощущаю холод. Снова в надежде болтаю ногами, дабы попробовать нащупать дно, и вдруг правую икру сводит. Нога бьётся в конвульсиях. Меня это пугает, и я снова плачу.

Наверное, я всё-таки умираю.

И вдруг в голову приходит идея. Мне не обязательно плескаться в воде по шейку, можно просто вылезти и лечь на круг, выставив в его отверстие лишь задницу. Я так постоянно делаю… делал, когда плескался возле берега.

Боясь, что круг выскользнет, я вновь обхватываю его ручки и подтягиваюсь. Минута, и я раскидываюсь на узоре раскрытого зонтика, как в надувной лодке. Тучи унеслись, и солнце палит нещадно. Те редкие облачка, что лениво ползут по небу, лишь на несколько секунд прикрывают светило, и то не полностью, а лишь приглушают его свет.

Я сначала закрываю глаза просто, а потом и ладонью, потому что лучи, казалось, прорезают веки и жгут взгляд красной тьмой. Какое-то время, что превратилось в смазанное пятно, я дрейфую. Мысли успевают обрести логическую форму, страх пропадает, и внезапно вспыхивает надежда. Чёрное море не такое уж и большое, его вдоль и поперёк испещрили корабельные пути. Скоро я пересекусь с какой-нибудь посудиной, и меня спасут.

Мысль кажется столь правдоподобной, что я улыбаюсь, а потом хихикаю. Меня спасут! Может даже, одного со всей яхты!

Некоторое время в голове пустота. Теперь ласковые волны лижут мои ноги, ладони, опущенные в воду. Я ненавижу море! То оно убивает людей, то ластится к ним.

В голове начинают прокручиваться события утра. Мама подняла меня в шесть. Твердила, что мне стоит посмотреть всякие там Воронцовские дворцы, Ласточкины Гнёзда. Пару дней назад я с недовольством встретил её идею отослать меня на четырнадцатичасовую экскурсию. Тогда два дня казались вечностью, но вот час пробил. В шесть утра она меня разбудила, приготовила сосиску и яичницу. Готовила сама, ибо в такой ранний час ни одно кафе ещё не работало.

Запивая еду какао Несквик, я ворчал, точно мой дед. Не нужно мне никакой экскурсии, дайте только ПОСПАТЬ! Но мать запихнула меня на яхту и с яркой улыбкой махала мне с берега вместе с остальными родителями.

А вот если я умру, она будет причитать, что была дурой, ибо не послушала сына в то утро.

Он говорил мне: мам, я не хочу ехать, я не хочу уплывать от тебя во дворцы, можно я просто посплю? Как чувствовал ведь, Никитушка.

Да ещё сон снился волшебный. Я уже плохо помню. Но вокруг стеной высились изумрудные деревья. И была там девочка. Такая милая. Спящая под дубом. В белом изорванном платьице. Во сне редко видишь незнакомых людей с яркими чертами лица. А вот тут всё как наяву. И вдруг образ мамы загораживает свет: Сынок, пора кушать и плыть.

Стоя на корме, я даже не улыбнулся и не помахал рукой. Сердито занял место на лавочке, поставил круг в коленях, оперся лбом на спинку передних сидений и закрыл глаза.

Какое-то время назойливый голос экскурсовода надоедал под потолком: Ребята, на правом берегу вы видите, ой, а посмотрите на холм, там в войну от фашистов отстреливались… бла-бла-бла.

Затем голос померк, потому что я уснул, а когда проснулся, яхту уже швыряло. Все кричали. И умирали.

Ресницы дрогнули. Я проглатываю ком в горле. Поехал на море первый раз в жизни, и вот такая грёбаная фигня.

Моя фантазия разыгралась настолько, что я напомнил себе о реальности. Открываю глаза, обхватываю круг и…

Вообще-то я очень часто разговариваю с неодушевлёнными вещами, особенно деревьями, например, с любимым каштаном у бабушки на заднем дворе. С предметами я общаюсь чаще, чем с людьми. Самая главная причина: они никогда не откроют рот и не ответят тебе, что ты городишь фигню. Вот и сейчас я начинаю говорить с надувным кругом.

* * *

— Кстати, она велела мне не брать тебя, — говорю. — Сказала: да чего ты там будешь с кругом, как дурак. Все на тебя будут смотреть, как на дурака! — Я стараюсь как можно точнее изобразить интонации мамы. — Но я всё же взял. Специально, чтобы позлить её. И видишь, не зря. Ты спас мне жизнь. Если бы не ты, сейчас барахтаться бы мне на дне и кормить рыбок. Спасибо тебе! Спасибо, милый круг!

Я поворачиваю голову и целую надувной круг в гладкую чёрную поверхность. Пластик обжигает губы. Солнце продолжает палить. Я продолжаю дрейфовать по бескрайнему морю.

— И тебя я теперь не брошу, — обращаюсь я к мокрой кепке и сильнее нахлобучиваю её на голову. Снова обращаюсь к кругу: Извини, что поначалу испугался тебя, когда мама купила тебя. Просто ты чёрный, и на тебе нарисовали этот чёртов серый зонтик. Я боюсь зонтиков. То есть, не зонтиков, понимаешь, я боюсь Оле-Лукойе. Ты знаешь, кто это? Это такой старик, который прокрадывается к детям в комнату и наводит на них сны. У него два зонтика. Пёстрый и чёрный. Вот пёстрый он раскрывает над хорошими детьми, и они видят хорошие сны, а чёрный — над плохими, и они ничего не видят. Вот так. Ты скажешь, что старикашка-то он добрый, раз сны хорошие дарит, но я его очень-очень-очень боюсь. Наверное, потому, что когда я был маленьким, и мама читала мне эту сказку, как раз в это время позвонили с больницы и сказали, что папа умер. Папу съела какая-то болезнь. В тот вечер мама постоянно плакала, уехала, а я уснул на кровати рядом с книжкой про Оле-Лукойе. Он смотрел с картинки. Такой весёлый, в морщинках, с широкой улыбкой. А когда я уснул, мне приснился самый страшный кошмар за всю жизнь. Я уже позабыл, правда, его, но с тех пор ненавижу Оле-Лукойе.

Я перевожу дыхание и чувствую, что хочу есть.

— Я очень любил папу. Он говорил, что я красивый, самый красивый сын в мире. Как ты думаешь, я правда красивый? Хотя, ты ж меня не видишь, у тебя нетуглаз. У меня очень мягкие кудрявые волосы, такого светло-коричневого цвета. Мама говорит, что этот цвет называется русый. Спереди они короткие, а сзади у меня свисают несколько кудряшек. Они аж ниже шеи висят. Впрочем, ты это чувствуешь, наверное. А вот лицо у меня тонкое, так говорил папа. Говорит, что у меня тонкий-тонкий нос и настолько ровный, будто природа долго оттачивала своё совершенство, чтобы сделать такой. И ещё у меня тонкие губы, а вот глаза нормальные, только брови ближе к переносице выделяются, поэтому кажется, что я постоянно хмурюсь. А вообще, я очень худой, как струна. — Я хихикаю. — И смуглый. А тут приехал и стал загорать, и теперь ещё чернее. Ещё чуть-чуть, и буду шоколадным негром.

Я снова хихикаю и закрываю глаза. Кажется, я засыпаю.

* * *

Я просыпаюсь. Точнее, выхожу из череды смутных приятных образов — видимо, когда я задремал, мой враг детства Оле-Лукойе раскрыл надо мной пёстрый зонтик — в реальность. Вода. Я шевелюсь, и с моих губ срывается стон.

Солнце уже склонилось к горизонту, но до этого оно палило, жгло мою кожу. Все ноги и руки покрыты красными пятнами. Стоит повернуть конечностями, жгучая боль впивается в сгибы на локтях, коленях, ступнях, кистях.

Превозмогая боль, я стараюсь размяться, но становится только хуже. Я снова начинаю плакать. И сползаю внутрь круга, погружая тело под воду. Теперь на поверхности остаётся лишь моя голова и руки, как и в самом начале. Становится легче, в холодной воде ожоги болят меньше, но я всё равно плачу от безысходности.

А вдруг, пока я спал, мимо проплывал катер? Или теплоход? И меня не заметили.

Какое-то время я просто роняю слёзы, а потом успокаиваюсь, превращаюсь в безвольный кусок прострации и позволяю течению нести меня в любом направлении.

Солнце уже не печёт, оно близится к западной части горизонта. К западной!!! Я вздрагиваю и внимательно слежу за светилом. Оранжевый фонарь на сорок пять градусов левее меня. Когда мы с мамой гуляли по пляжу на закате, солнце садилось в том месте, где холмы смыкались с водой.

Что мне это даёт? Думай, Некит, думай! Тогда запад был справа, если встать по направлению к морю, сейчас — слева. Значит?

Значит?

Знаааааачит!

Если я не унёсся в воды Турции к Стамбулу, что вряд ли, мой берег справа, почти на сорок пять градусов. И до него, вероятно, ближе всего.

Я вскрикнул от восторга. Как полезно знать основы географии. Мои руки забарахтались в воде, и я двинул круг направо. На сорок пять градусов.

* * *

Я хочу есть. А ещё больше хочу пить. Очень-очень! Солнце коснулось горизонта, я гребу уже несколько часов. От работы устаю, и голод напоминает о себе. Какая идиотская ирония: вокруг тонны воды, но я не могу найти и стаканчика той, что нужна мне.

Замечаю пересохшие губы. Смачиваю их в воде, потом засасываю в себя глоток моря, споласкиваю рот и выплёвываю. На языке тоже пустыня. Теперь нёбо увлажнилось, но в горле появился осточертевший привкус соли.

Я со смертной тоской наблюдаю, как круг солнца медленно погружается в воду. Чёрт возьми, от одной только мысли, что я проведу ночь в море, тошнило, а страх начинал шептать: не выживешь. И море подпевало: какой упрямый гадёныш. Всех сцапали, а он ещё сопротивляется. Но погоди-погоди, мы тебя достанем!

Приближение ночи убивает последние дольки оптимизма, и я начинаю грести с удвоенной скоростью, но очень скоро выдыхаюсь и повисаю на круге безвольной куклой. Сердце стучит в области подбородка, лёгкие качают воздух ещё чаще.

Я ХОЧУ ПИТЬ!!!

— Тварь!!! — кричу я на море, на небо, медуз, что томно проплывают подо мной.

А потом начинаю во всё горло скандировать: ПОМОГИТЕ! ПОМОГИТЕ! СОООООС!!!

На уроках ОБЖ нас учили разным выживаниям, я даже помнил некоторые, но везде то нужно зеркало, то развести костёр. Никто не предполагает ситуацию, когда тебя окружает вода, а из вещей у тебя только грёбаный круг

(…извини, брат, я не хотел…) и одежда: шорты, футболка, кепка, чёрт, ПРОСТО ТРЯПКИ!

Голос срывается. Солнце скрывается за горизонтом, но пока что светло, и мне нужно добраться до берега или хотя бы какого-нибудь теплохода дотемна. Никита, соберись, вот твоя установка! Вперёд!

Я снова гребу. Я выберусь из этой чёртовой воды до наступления темноты! Я СМОГУ!

* * *

Наступила ночь.

Я не знал, что такое ночь посреди бескрайней воды и как это страшно. Гуляя в течение недели по пляжу после наступления темноты, я останавливался на берегу и смотрел в темноту. Нет, не в море, а именно — В ТЕМНОТУ. Никакого горизонта. И нет вовсе моря, просто бескрайняя адская чернота. Но тогда позади сверкали огни кафе, играла музыка, где-то на лавочке перед витриной мама смеялась с новыми крымскими подругами, а я стоял босиком на песке, и от одной мысли, что шагну в чёрную воду хоть по щиколотку, кидало в холод. Сейчас позади меня не сияют огни, и Григорий Лепс не поёт про рюмку водки на столе.

Всюду лишь чернота, и я благословляю звёзды, а ещё огрызок луны, который серебристым пятном искрится на спокойной глади моря. На какую-то секунду я даже забываю страхи и восхищаюсь. Боже, как же красиво.

И тишь, лишь слабый-слабый ветерок качает круг, и волны сонно шепчут: ты умрёшь… ты умрёшь…

Слёзы катятся по щекам, и я улыбаюсь. Откидываюсь на круг, закрываю глаза и тихо произношу:

— Покааааа.

Покаааааа, покаааааа, — ласково шелестит ветерок и ласкает меня.

— Да-да, я умираю, — говорю.

Умираааай, умираааай, — снова с любовью поёт море.

— И вам меня не жалко? — спрашиваю осторожно, но ветер и море уже ничего не отвечают.

От голода хочется спать, и я вновь проваливаюсь в сон, предварительно выбравшись на Круг.

* * *

Я вижу сны наяву. Правда-правда. Это кошмары. Куполообразный амфитеатр с глиняными стенами. Под потолками висят клетки, и в каждой сидит ребёнок примерно моего возраста, а кто и помладше.

И в то же время я ощущаю холод воды, лижущей мои ноги.

Ребята улыбаются мне. Улыбка и блеск глаз — единственное, что можно разглядеть на их бледных, почти высохших лицах.

— Где я? — спрашиваю.

Улыбки исчезают. Мальчишки и девчонки прижимают пальцы к губам, и под куполом амфитеатра повисает шелест осторожного тсссссс.

Глаза-звёздочки устремляются вниз, и я тоже смотрю туда. Пола амфитеатра не видно, его пожрала тьма. И она будто живая, в ней что-то зашевелилось.

— Он проснулся, проснулся… — верещат детские голоса в клетках.

И снова: тссссссссс!

— Знаешь, по-настоящему у Оле-Лукойе не два, а три зонтика, — шепчет мальчик из соседней клетки. — Только бы он не раскрыл третий! Только бы не раскрыл!

Я открываю рот, собираясь что-нибудь сказать, но слова застревают в горле, потому что в дальней клетке перед собой вижу её. Девочку, которая уже второй раз посещает мои сны. Её короткие чёрные волосы прилипли к лицу, глаза закрыты. Она выглядит худой, будто сооружена из тоненьких дощечек, обтянутых кожей. Как Пиноккио.

Вода ледяными зубками грызёт мойтыл, пробирается под футболку, царапает низ живота.

Вокруг солнце, полянка для пикника. На лицах людей и ребят счастье, ноздри щекочет аппетитный запах жарящихся хот-догов. В дальнем конце парка на круглой карусели катаются малыши. Хохочут.

Я иду по траве, а веселящиеся люди задевают меня плечами. Их лица являют маски, истуканов, внутри которых живёт пустота. Что-то здесь не так. В деревьях, кустах не ощущается жизни, словно меня окружают декорации к доброму фильму о природе.

Я поднимаю голову и трясусь от страха. Вместо неба над полем раскрыт пёстрый зонтик, от горизонта до горизонта, жёлтые, красные, синие полосы, сходящиеся в точку в зените. Моё сознание рвётся вперёд, пробивает толщину ткани, а за ней… темнота, в которой шевелится что-то огромное. Я не вижу его, но оно рычит и хочет разобрать меня на молекулы.

Небольшая волна ударяется о круг, и брызги холодными пулями атакую мою футболку спереди.

И снова я в глиняном амфитеатре, в подвешенной клетке. Сознание превращает кошмары в ад, в периодически повторяющиеся короткие сюжеты из зонтиков и ворчащей тьмы. И в то же время я отчётливо кожей ощущаю холодный ветер и ледяную воду.

Закончилось всё на видении из прошлого. Наверное, эта деталь долго жила в моей памяти, но надежда не давала ей появиться после кораблекрушения. А теперь что-то пробило воспоминание сквозь надежду, (…потому что Он раскрыл третий зонтик…) и я сижу за столом, завтракаю перед походом в школу. Я вижу газету, и даже перевёрнутые буквы заголовка позволяют себя прочесть: РЕЙТИНГ ДЕСЯТИ САМЫХ МУЧИТЕЛЬНЫХ СМЕРТЕЙ. Я заглатываю хлопья и переворачиваю газету к себе.

Никита! Что ты делаешь? Не читай, прошу! Только не сейчас!

А я читаю. Что по мне, так самая мучительная смерть, это от нехватки воздуха. Но она оказывается на втором месте. Рейтинг возглавляла смерть от голода и обезвоживания. Ниже идёт описание мучений, но я их уже не помню.

Я кричу и барахтаюсь в воде. Чуть не падаю с Круга, но в последний момент цепляюсь за ручку. Некоторое время я просто плачу. Нееее, даже не плачу, а реву, как в детстве, во всё горло. Никогда в жизни я так не хотел оказаться дома.

Мои губы проговаривают какую-то молитву. Не христианскую, а что-то типа: Мама, услышь меня. Помогите мне кто-нибудь. Вытащите меня отсюда.

Предложения часто не складывались, слова сбивались, пока не закончились.

Да ничего меня уже не спасёт, я сгину в бескрайних водах самой мучительной смертью. И ведь по закону подлости, меня найдут очень скоро, когда чёрный плавательный круг пришвартует моё тело к какому-нибудь теплоходу. И команда увидит исхудавшего мальчишку с засохшей пеной у рта. А чайки, наверное, уже начнут клевать меня. Обязательно сдернут зелёную кепку, которую поймает какой-нибудь стамбульский рыбак.

От этих мыслей стало ещё горше.

Я ненавижу море.

Сквозь утихающий плач я замечаю, что-то изменилось. Стало хуже, чем было. Колючий ветер, жестокая вода… У меня стучат друг о друга зубы. Температура атмосферы упала градусов до пятнадцати, истощённое тело начало замерзать!

* * *

Боже! Боже! Боже!!!

Я хочу есть!

Я хочу пить!

Мне очень холодно!

Сердце будто превратилось в больную десну, из которой только что вырвали зуб, его работа сбивается каждые три секунды. Дышу я неровно, зубы стучат, мышцы шеи сводит, ноги коченеют. Иногда я поднимаю кверху руки и ноги, чтобы убрать их из холодной воды, но понимаю, что это не вода холодная, а ветер. Да и не ветер, а просто воздух, который вместо того, чтобы покорно стоять, пожалев меня, чуточку сквозит, делая мои муки невыносимыми.

Кожа ног и рук становится скользкой и как будто разбухает. Я слабо приоткрываю глаза и подношу к ним руку. Пальцы становятся различимыми лишь возле носа. Кожа подушечек морщинистая, как косточка персика. Боже, как дрожит моя рука. Словно в агонии: умираю, хозяин, я умираю, ну спаси же меня.

Равнодушный лунный серп сонно скрывается за облачком, и теперь я не вижу ничего. И кажется, будто становится холоднее.

Я всхлипываю, прикрываю глаза и безвольно отправляю руку обратно в теплую воду.

Часто глотаю. Глотать нечего, просто от холода срабатывает глотательный рефлекс, это я знал даже не из основ биологии, а по собственному опыту. Так ещё бывает во время сильного страха.

И на очередной минуте я понимаю, что ухожу. Оставляю тело и проваливаюсь во тьму. Это может быть в последний раз. Поэтому я не даю себе послабления. Я размыкаю губы и снова завожу монолог, разговаривая с кругом.

* * *

Я уже полг… полгода живу у бабушки с дедушкой. Мама сдаёт старую квартиру и получает деньги. У дедушки с бабушкой мне нравится, теперь у нас больше денег. Только их дом стоит за городом, и другой дом очень далеко. Людей почти нет, но я не… не расстроен. Я мало общаюсь с людьми. Зато у меня есть крутой интернет и компьютер…

(…на этом месте я теряю сознание на две минуты или на два часа…)

На чём я остановился? Я люблю каштан на заднем дворе. Я ссс… сижу на нём и разговариваю с ним. Он лучше, чем… Я не жалуюсь. Нет…

(…образ шевелящейся темноты становится ярче…)

Кстати, дедушка и бабушка подарили мне амулет древнего бога леса. Не помню, как он зовут… чччёрт, я совсем окоченею… Дедушка любит охотиться в лесу на склоне…

(…я опять проваливаюсь в темноту на смазанное пятно времени…)

Воооот. Кстати, я благодарил тебя за спасение? А бабушка у меня готовит вкусные творожники и фруктовое парфе… и… я учусь в школе, в которую ехать приходится очень долго. Дедушка отвозит меня на… теперь приходится просыпаться раньше…

Я не могу…

(…по вискам из уголков закрытых глаз текут слёзы…)

Я не могу терпеть. Пить. Есть… Холодно. Круг… спаси меня ещё раз. Пожалуйста. Я тебя никогда не брошу…

(…силы на разговор оставляют меня, я разрешаю тьме окутать сознание…)

* * *

Я открываю глаза.

Я жив.

В душе я даже жалею об этом, потому что мне паршивее, чем было ночью. Солнце осторожно выглянуло из-за горизонта позади меня.

Стало теплее, но зубы всё равно дрожат. Я вяло приоткрываю глаза и, шевеля только зрачками, оглядываю горизонт.

Вода.

Вода.

Вода.

Вода.

Я ухмыляюсь и прикрываю веки, но потом снова открываю их. Приподнимаю ногу и смотрю на ступню. Мышцу сводит, и ступня конвульсивно сжимается. Кожа сморщена и будто разбухшая.

Безвольно отпускаю ногу и пытаюсь думать о спасении. Но мысли умерли. Пока только мысли. А скоро и я…

Не тяни с этим, Никита. Ты проиграл этот бой. Стоит сложить руки, скользнуть в дырку круга и уйти на дно. И все муки закончатся. Ты хотя бы умрёшь смертью, которая стоит на втором месте, а не на первом.

Я долго собираюсь с мыслями. Решение ускользает, как рыба, которую пытаешься схватить за хвост. Рыба. Может, мне порыбачить? Я снова усмехаюсь. На что я буду ловить рыбу? На палец?

…сложить руки…

Сейчас я не могу даже грести. Сил не хватает. Сон одолевает… или это приближение смерти?

…сложить ноги…

Солнце уже проползло по горизонту небольшой отрезок, когда перед мысленным взором вспыхнуло единственное слово: прощай.

Целый час в голове играет печальная мелодия. Со свистом. Кажется, песня называется Ветер Перемен, и исполняет её группа… зарубежная… Scorpions, да.

Мелодия всё звучит и звучит. Я не хочу плакать, а стоило бы. Ну, к чёрту. Медленно поднимаю руки и ноги, скукоживая себя в тонкую струнку, чтобы проскочить в отверстие в бездонное море. В галлоны воды. Дырка надувного круга — окошко в смерть.

тррррр… трррррр… — скрипит резина, когда моя кожа скользит по ней.

— IfollowtheMoscow, — напеваю я слабым голосом по памяти.

тррррр… тррррррр… — подыгрывает мне резина.

Я слабенько улыбаюсь.

— DowntoGorkyPark…

Нос упирается в колени.

тррррррр… тррр…

Вода плещется у губ…

* * *

Я хочу есть!

Я так хочу есть, что готов начать есть себя!

Прихожу в себя в скрюченной позе, наполовину засосанный в дыру круга. Паника бьётся в сердце, и я барахтаюсь, стараясь снова взобраться на своего спасителя. Теперь умирать не хочется, но… чёрт. Я попал в зыбучий песок.

Руки сомкнуты над головой, ноги — тоже. Их не выгнешь, ни за что не зацепишься. А любое движение лишь засасывает меня в пучину моря. Небось уже скалит зубы внизу, видя мой тыл.

Я хныкаю и трясусь, но уже не от холода, а от страха, паники. Я выбираюсь на круг, наверное, минут тридцать. Сантиметр за сантиметром. Выход к спасению обнаружился, когда я раскинул в стороны руки и ноги, чтобы стать толще и не проскользнуть в отверстие. Резина круга впилась в обожженную кожу острыми клыками, и я застонал.

Хотелось умереть.

И не хотелось умирать.

— Спаси меня, дружище, ещё раз, — шептал я Кругу. — Спаси, братишка…

Когда удалось-таки выбраться, оказалось, что солнце в зените и печёт как духовка. На горизонте лишь вода, а чего ты ещё ожидал? Оле-Лукойе припас для тебя эксклюзивный третий зонтик.

Я заплакал без слёз и застонал сквозь истерику:

— Я всех ненавижу. Я всех ненавиииижу! — Язык распух и еле ворочался. Во рту раскинулась пустыня Сахара.

У моей надежды оказалась маленькая сила воли, и она почти умерла, может, тоже от голода или жажды. Я стал плохо верить в спасение.

А потом увидел теплоход.

* * *

Солнце миновало зенит и подкрадывалось к западу, когда бледно синий силуэт теплохода замаячил на горизонте.

Сердце взволнованно бьётся. Мне дают ещё один шанс на спасение. Я слабо забил руками по воде и закри… неееет. Слова застряли в горле, и наружу вырвался хрип, который колючими лапами разорвал голову.

Я зачерпываю в ладонь воды, смачиваю губы, полощу горло, даже чуточку глотаю этой гадкой жидкости. А потом голос прорезается. Пусть слабый, но я воплю, как ненормальный.

— СПАСИТЕ! ЭЙ! Я ТУТ!

Я даже подпрыгиваю в круге. Кричу несколько минут. Теплоход не приближается. Наконец, устаю, и замираю. До меня доносится музыка, которая звучит на корабле…

(…на теплоходе музыка играет…)

Сначала я её не услышал. Значит ли это, что теплоход приблизился?

Снова кричу и кричу, и КРИЧУ. Голос срывается, горло пронзает страшная боль, которую адреналин не позволил сразу заметить. Я захожусь в кашле, прикрываю рот рукой и… на ладони замечаю кровавые брызги.

Широко раскрыв глаза, пялюсь на кровь, руки трясутся, дыхание сбивается, изо рта доносятся слабые всхлипы паники. Я объят ужасом. Я растворяюсь, распадаюсь на части в воде.

Дрожа, смотрю на горизонт, но теплоход уже растворился. Они плавают рядом со мной и не видят меня. Господи! Это возможно?

Внутри меня забилась в агонии надежда.

Хааа-хааа! Ты ещё веришь в спасение???

Никто. Никогда. Шансы равны нулю.

* * *

Я хочу есть.

Я хочу есть.

Я хочу есть.

Я хочу есть.

Я хочу есть.

Мои глаза широко раскрыты, я мерно качаюсь в Круге. Пальцы рук потирают друг друга. Потирают сильно, до боли, я хочу оторвать себе пальцы. А ещё я впервые захотел в туалет. Нет, я и вчера ходил, но по-маленькому, а теперь хочу по-большому.

Голова разболелась и налилась свинцом. Наверное, от палящего солнца. Язык, смоченный час назад, снова набух и засох. Горло пытается что-то глотать, но лишь судорожно сжимается.

Никита, ты хочешь какать.

Да, я хочу какать.

Я пытаюсь сосредоточиться на этой мысли и собираю силы. Снова сползаю с Круга, опустив в воду все тело, держась руками за бортики. И я хожу в туалет. Никакого стыда. Мне просто плевать. И, конечно, я даже не снимаю штаны. Вот если мой труп найдут без трусов, это действительно будет стыдно.

Сделав дело, я забираюсь обратно на Круг. Вряд ли в тот же момент, потому что между воспоминаниями солнце успевает пройти немалое расстояние по небосклону.

Я вдруг вспоминаю о крестике на груди — никогда не верил в Бога — и достаю его, сжимаю в ладони. Крестили меня в раннем детстве мама с папой, и с тех пор на мне медный крестик. А рядом, на той же цепочке, висит ещё и амулет в виде буквы V. Подаренный бабушкой. В честь природного бога…

Я отвожу амулет по цепочке за спину и оставляю в руке только крестик. Молитв не знаю, но шепчу то, что приходит в голову:

— Господи, спаси, помоги, вытащи меня отсюда, я не переживу ещё одной ночи…

В тот вечер Бог мне не помог.

* * *

Смерть от голода будет длиться дней тридцать, даже если вы худ. Не забывайте, что наши внутренние органы — это тоже пища. Некоторое время у вас будет болеть голова, вы потеряете вес, но потом вам станет лучше. Переварив имеющийся под кожей жир, организм начнёт поедать свои внутренние органы…

Вот, что написано в той статье, которую я видел за завтраком давным-давно. И сейчас, во сне, шевелящаяся тьма проявила воспоминание.

* * *

Когда я открываю глаза, — а это сделать оказалось сложно, ибо веки будто присохли к яблоку, — надо мной раскинулись созвездия. Ночь. Я не в состоянии пошевелиться. Холод, пробравший меня — наименьшее зло. Все мысли занимал голод. Потом жажда. Кожа горела так, будто её содрали с меня живьем.

Зачем? Зачем оно, кем бы ни было, демонстрирует во снах кадры из памяти? Тридцать дней такого мучительного состояния я не выдержу. Скорее солнце испепелит меня, и я умру от рака кожи.

Я плачу. Хотя этот процесс теперь сложно назвать плачем. Слёзы не текут, изо рта вырываются нечленораздельные звуки.

(…Оле-Лукойе раскроет над вами пёстрый зонтик, и вам будут сниться хорошие сны…)

Не нужны сны, дайте только маленький кусочек белого хлеба.

В ладони что-то шевелится, я еле-еле разжимаю сморщенные пальцы. Крестик. Я до сих пор его сжимаю. Я пытаюсь поговорить с Кругом, но бесполезно. Даже мысленно я не могу собрать и двух слов.

Крестик соскакивает с ладошки на грудь, и я смотрю на надкушенную луну. Ноздри щекочет новый неприятный запах. Он исходит от меня. Такого я не чувствовал никогда, даже если сильно потел. Запах гнилой, резкий.

Я начинаю разлагаться.

От жажды умирают быстро, так говорили на уроках ОБЖ. Три дня, и меня нет. Стойте! Всего три дня! Три дня!!! И завтра меня не будет!!!

Ура!

Ура!!!

И всё.

Больше ничего из той ночи я не помню. Ни одной минуты. И снов не снилось, только размытая шевелящаяся тьма и полустёртый облик незнакомой мне девочки, которая зачастила в мои галлюциногенные сны. Но она всегда спала, не произнося ни слова.

В себя я пришёл уже после восхода. Я смотрел на тусклое весёлое солнце, восходящее на горизонте. Мой последний восход. Сегодня я умру.

* * *

В статье были правы. Мне стало лучше, будто открылось второе дыхание. Исчез озноб, остались лишь плохой запах, сгоревшая кожа и жажда. Даже чувство голода притупилось и вернулись связанные мысли, только язык всё ещё не ворочался, распухшим кульком застряв между горлом и зубами.

Тогда я опять заговорил. Я вряд ли произнёс хоть одно членораздельное слово, но, думаю, Круг меня и так понял.

— Я сегодня умру, — говорю ему. — Мне уже будет наплевать, но всё равно, спасибо, что спас меня, дружище. Выполни последнюю просьбу умирающего. Довези моё тело до какого-нибудь теплохода или другого корабля.

Молчу. Кругу сказать больше нечего. Но есть, что сказать морю.

— А ты — тварь, — говорю я. — Наконец, получишь меня. Ты выиграла, но… — я теряюсь в мыслях и произношу самое глупое, что мог придумать. — Моя мама отомстит тебе, так и знай.

А потом происходит нечто невероятное. Море мне отвечает…

Глава третья Море

Я слышу голос Моря. Так… необычно. Не тот шёпот, что раздавался в моей голове позавчера, как только потонул корабль, нет, тот я надумывал сам. У Моря другой голос, и он появлялся в моей голове извне. Я не слышал его ушами, ведь Море не имеет рта. Слова возникали в моей голове из ниоткуда, и голос не имел звукового оттенка, я даже не мог понять: женщина говорит или мужчина. Слова просто были, и в то же время я не выдумывал их, они звучали в мысленном эквиваленте.

И если бы только это. Я почувствовал Море. Не физически, как ощущал на коже три долбанных дня, а духовно. Будто до этого моя голова являла собой сломанный радиоприёмник, а сейчас кто-то подкрутил ручку, и в мозг ворвалось неизвестное мне огромное существо, исполинский разум. Я чувствовал его и внешне. Небо будто стало ярче под красками призрачного аморфного тела, что висело над водой. То разум Моря. И он говорил со мной. Первое, что произнесло Море:

Да нужен ты мне.

Я прислушался. Теперь волны не просто шелестели, они шептали самостоятельные мысли. Я не мог их уловить, потому что они больше напоминали шум слабых помех, но, как ни крути, слова лились извне.

— Я схожу с ума… — то ли спросил, то ли сказал я.

Море не ответило, как будто насторожилось, а на минуту даже волны перестали шептать.

— Кто ты? — спрашиваю я. — Море? Ты?

Да ну нафиг, ты правда меня слышишь?

Я нервно хохотнул. Честное слово, оно так и сказало: нафиг.

— Слышу! Я слышу тебя! — кричу, только из моего рта вырывается что-то типа: Ыу! Я ыу я-я!

— Однако Море меня понимает и отвечает:

Ну такое часто бывает у людей перед смертью. Стоит вашему сердцу забиться медленнее, как вы тут же вспоминаете, кто вас создал!

— Я схожу с ума, — повторяют мои губы. — Море, ты правда живое?

Смотря что считать живым, а что нет, — отвечает Море.

— Ну… — я запнулся, не зная, что и ответить.

Если признаком жизни является наличие физического тела, то я мёртвое, однако Мёртвое море находится по соседству. А я Чёрное. А если жизнь — это наличие разума, то да. Я живое.

— С ума сойти, — вздыхаю я и вдруг понимаю, что все мои недуги притупились вполовину. Жажда. Головная боль. Горящая кожа. Но и сам я будто теперь парю над телом. Отлететь дальше не могу, но и нахожусь чуть выше Круга. Стоп!

— Круг, ты живой? — спрашиваю я, но Круг молчит. — Кепка, а ты? — но и та не произносит ни звука.

Ох, глупец, — вздыхает Море.

Я смущаюсь, и в то же время восхищению нет предела. А потом чувства обрываются, и снова перед глазами кораблекрушение, два долгих мучительных дня. Всё это сделало Море.

Да, я, — со спокойствием отвечает оно. Видимо, слышит все мои мысли.

Я грустнею.

— Зачем ты так? — обидно бормочу.

А что я такого сделало? — искренне удивляется Море.

— Я мучаюсь. Я мучаюсь с каждым новым часом всё больше и больше, а ты до сих пор меня не убило!

Нет, вы посмотрите, опять всё на меня валит! — Волны возмущённо зашептали в такт голосу Моря. — Твоя жизнь в твоих руках. С самого первого момента ты мог поставить точку в своих страданиях. Вчера попытался, но одумался. Вот этот твой поступок мне совсем непонятен. Недаром люди соорудили третий слой Природы. Ни туда, ни сюда.

— Я… — мысли сбиваются, ибо не сразу понимаю, о чём говорит Море, но потом доходит. Она имеет в виду самоубийство. — Погоди, ты хочешь сказать, что я должен был вчера утопить себя?

Ага, значит, мучиться столько дней — это лучше???

Я не нахожу ответ и слабенько предполагаю:

— Ну я просто надеюсь! Надеялся, что меня отыщут.

Ну вот. Вечно вы, люди, начинаете разбрасываться словечками, свойственными только вам. Жалость. Надежда. Не знаю такого!

— Ты бесчувственное и холодное.

О дааааа, — голос Моря повеселел. — И бесчувственное, и холодное, особенно в январе!

— И тебе правда меня не жалко? — спрашиваю я.

Ох, глупец, — снова вздыхает Море. — Что такое жалость? За что жалеть?

— Что я… — пытаюсь в голове найти нужные слова. — Что мне так больно, и я маленький, и мне не положено так мучиться.

Опять по второму кругу. Я же говорю, всё в твоих руках. Хочешь, мучайся дальше, но мой тебе совет, уходи на дно! Так проще.

— Нет! — воскликнул я. — Мне рано ещё умирать. Я не хочу.

Ещё одна человеческая блажь: хочу — не хочу, — ворчит Море. — Ну нет такого в Природе. Ты видел, чтобы хоть одно животное жило по велению хочу — не хочу? Если собака чувствует смерть, она уходит из дома умирать, а не пытается изображать из себя несчастную жертву.

— Но… — Я цепляюсь за последние соломинки уже мёртвой надежды. — Мне ещё рано. — Мой голос обесцвечивается.

Что значит, рано? Вот не понимаю ни одной твоей фразы. То есть, смысл ясен, но мотивы — никак. Смерть — это когда природная сущность уходит, а тело живёт уже без неё. И не бывает смерти ранней или поздней, она просто есть и возникает в связи с теми или иными пересечениями природных сил.

— Подожди, — я мотаю головой, но даётся мне это с трудом. — Ты сказало, сущность уходит, а тело продолжает жить без неё. Это как? Тело, оно либо живое, либо мёртвое.

Ошибаешься. Если твоё сердце остановится, и ты пойдёшь на дно, твоё тело съедят моллюски, оно даст им жизнь. Жизнь не кончается, она просто видоизменяется. А ты лишь частичка её целой.

Я хмурюсь, на секунду верю словам Моря и умирать становится не так страшно.

— Будет больно? — спрашиваю я.

Ну конечно, — устало вздыхает Море. — А ты как хотел? Переход из одного состояния в другое всегда болезненный процесс. Я только не понимаю, почему вы, люди, его боитесь?

Я думаю. В голове полная каша. Рушатся все мои детские приоритеты. Однако маленький огонёк человеческой жизни пробивается наружу. Слабенький, как искорка.

— Слушай, — жалостливо говорю я. — Спаси, а? Ну что тебе стоит.

Ну, мне, конечно, ничего не стоит, но что значит, спаси? Я не в силах.

— Ну не знаю, Море, миленькое, ну, понеси мой Круг к берегу, что ли! — причитаю я.

Ох! То есть, я должно изменить направление ветра, создать потоки воды для тебя одного, перестроить всю мою работу? От этого погибнет больше народу, я уж не говорю о небольшом цунами, которое возникнет в Румынии. Я уж не говорю о тех людях, что начнут мучиться давлением из-за внепланового прилива. И ты спросил, вообще, у ветра, останется ли он доволен изменением своего потока?

Я безнадёжно уронил голову на резину Круга. Голоса ветра не слышно, как ни старайся.

— Ну не знаю! — снова восклицаю. — Дай хотя бы информацию! Где находится берег?

Ты не доплывёшь.

— Ну тогда, где хоть один теплоход или другой…

Ты не доплывёёёёёшь, — перебивает меня Море.

— Это что, мне только умирать?

Море долго не отвечает, лишь шелестят волны, а потом вдруг произносит:

Хотя, ты скоро избавишься от мучений.

Сердце ёкнуло в груди.

Они уже рядом.

— Они… — Я сбиваюсь. Море говорит о людях. Кто-то приближается. И если это не корабль, то, может, Геликоптер с воздуха зависнет над морем. Должны же организовать какую-то спасательную операцию по поиску выживших в кораблекрушении.

— О Господи! — моё тело вздрагивает, я соскальзываю с Круга и держусь за бортики, стараясь высунуть голову из центра как можно выше. — Море, я буду благодарить тебя всю жизнь! Правда, правда!

Да не за что, — отвечает Море, и в его голосе я слышу то ли смущение, то ли просто доброту. Я вслушиваюсь во внешние звуки, стараясь уловить шум лопастей вертолётов.

Мы с тобой не прощаемся, — говорит Море. — Мы ещё наобщаемся вдоволь.

— Конечно! — восклицаю я. — Маму уговорю, чтобы она купила дом на побережье.

Будем тебя перевоспитывать, — продолжало Море. — Хотя, после этого люди перевоспитываются быстро.

— Да, — киваю я. — После чего этого?

Кстати, вот они и прибыли, — говорит Море, и я обшариваю взглядом небосклон. Ни одного признака вертолёта или самолёта, да и шума не слышно.

— Да где они, я ничего не ви… — и тут мой взгляд падает вперёд, в сторону запада, и тело начинает дрожать под водой от ужаса.

Ко мне направлялись три акульих плавника.

* * *

Я немедленно возвращаюсь в тело. Голову пронзает боль. Кожу рвёт огонь.

Что по мне, так это больнее, но не так долго и мучительно, как при утоплении, — говорит Море.

— Эй-эй-эй! — Эти звуки я произношу отчётливо даже пересохшим языком. — Мы так не договаривались.

Мы вообще ни о чём не договаривались, — отвечает Море. — А что-то не так? — его голос сквозит растерянностью.

— Убери их! Немедленно убери! — воплю я, или думаю, что воплю. Одна акула заходит справа, другая слева. Они начинают кружить вокруг.

Ну всем он не доволен, — ворчит Море. — Теперь-то что не так?

— Я не хочу умирать!

Опять он со своим не хочу. Я же тебе говорю: тебе уже не выжить. Это лучший вариант смерти на море. Все три особи давно не ели. Они растерзают тебя за пару минут.

— Убери их! — снова воплю я, но теперь Море молчит, а я кружусь в Круге в такт акульим плавникам и барахтаюсь ногами под водой, будто пытаюсь напугать серых водных хищников.

Я впервые вижу акулу так близко. Не верится, что внизу, под треугольниками, крутится массивное тело, но я чувствую движение воды вокруг. Они там.

— Прочь! — кричу я.

Море молчит. Акулы не уплывают, но и не набрасываются на меня, и вдруг… Я вижу, как один из плавников удаляется, а за ним тащатся и все остальные. Хищники почему-то уплывают, а по моему телу растекается слабость адреналина.

Подумать только, ещё ночью я не мог даже пошевелить веками.

— Спасибо, — шепчу я Морю, но то всё ещё молчит. — Море… — робко зову я. Может, его голос — лишь галлюцинация? Нет, я же слышу волны, чувствую присутствие надо мной чего-то инородного.

Вот это поворот событий, — вдруг произносит Море, и в его голосе слышится удивление.

— А что происх…

Но я не успеваю договорить, потому что невероятная сила дёргает меня за ногу, и я пулей вылетаю из центра Круга вниз, погружаясь с головой в морские глубины.

Я барахтаюсь. Пытаюсь отбиться от невидимых монстров, но за ногу меня держат не острые зубы, а что-то мягкое и даже ласковое. Из моего рта пузырьками вырываются крики.

И вдруг паника отступает. Я чувствую, что вода вокруг двигается, а невидимая сила несёт меня вперёд, всё ещё обвивая лодыжку. Внезапно дискомфорт исчезает, мне кажется, что каждая клетка моей кожи впитывает воду Моря, отделяя её от солей.

В голове вспыхивает идиотская мысль, но она столь навязчива, что я потакаю ей и открываю глаза.

* * *

Если я открывал глаза под водой в ванной, то меня охватывала непонятная клаустрофобия, паника, я начинал брыкаться и пускать пузыри. А сейчас никакого дискомфорта!

Потом я выскакиваю из воды и несусь по волнам со скоростью моторной лодки. Головная боль проходит, жажда постепенно пропадает. Я смотрю широко раскрытыми глазами в небо и ничего не понимаю, но боюсь произнести хоть слово. Даже подумать о чём-то. А разум Моря всё ещё нависает надо мной.

Я ловлю глюки. Всё это неправда. И я умираю посреди моря от голода.

Время течёт медленно. Несмотря на отсутствие жажды, мне всё равно плохо. Масса других недугов мучает тело. Какофония усыпляет меня слабостью.

А потом передо мной возникает теплоход. Я уже никакой даже для простенькой радости. Слышу слабые голоса:

— Ребёнок за бортом!

— Я тут, — слабо стонаю я. С удовольствием отмечаю, что язык уже не сухой и буквы складываются в правильные слова. — Спасите меня.

Потом я отключаюсь.

Глава четвёртая Береговая линия

Я открываю глаза в комнате с бежевыми обоями. Две кровати, телевизор в углу, тканевые шторы притупляют солнечный свет. Сон это или явь? Над кроватью высится металлическая рогатулька, которую я часто видел в фильмах и которую ещё ни разу не применяли ко мне: капельница.

Стараюсь понять своё самочувствие, но ничего не получается, будто я вне тела. Ни голода, ни жажды, ни головокружения, хотя руки и ноги отчётливо ощущают гладкость белой простыни, на которой я лежу.

Всё ерунда. Всё сон, галлюцинации, я в море. Умираю. Сначала я слышал голос Моря, потом мне пригрезился теплоход, а теперь мозг умер настолько, что вижу палату.

Пытаюсь ворочать языком, но не чувствую его. Вот ещё одно доказательство. Мысли разлетелись, как стая мух, стоит в них кинуть камнем. И даже когда в палату входит мама, я не верю.

* * *

Вроде бы всё та же мама: чёрные волосы закручены сзади в шишку, неровный оттенок загара на лице, зелёная модная блузка с бретельками, которую выбирали на вещевом рынке целый час (в этом вся моя мама), но я слушаю голос Моря. О мои руки слева и справа бьются волны, а кровать сейчас превратится в чёрный круг с изображением зонтика.

(…чёртовы зонтики…)

Мама вскрикивает, сначала бросается к двери, потом ко мне, пищит:

— Никита.

И снова к двери, за которой исчезает.

Теперь я ощущаю жару и равнодушно сверлю взглядом угол стены и потолка. А перед глазами небо и солнце. Кожа горит. Да, и это не в мыслях, а наяву. Одеяло неприятно трётся тканью о ноги и руки, а кажется, будто скальпель снимает с меня стружки.

Сомнений нет. Я ещё в море.

(…через какое-то время долгая голодовка рождает головную боль и правдоподобные галлюцинации…)

Так было написано в той статье, как сейчас помню.

В палате появляются медсестра и мама, я вяло гляжу на них. Мама замирает у косяка, закусив сгиб пальца — её вечная привычка, — а девушка в белом халате подходит ко мне. Она щёлкает пальцами у моего лица, и я кошусь на смуглую кисть. Лак на ногтях неровный, по краям будто обгрызенный.

Белый глюк достаёт палочку, зажигает на её конце лампочку и подносит к моим глазам. Некоторое время вглядывается, а потом начинает водить влево и вправо. Я не отрываю взгляд от насмешливого огонька, ожидая, когда он превратится в солнце.

— Никита, ты меня слышишь? — спрашивает медсестра. Я лишь смотрю на неё, но не отвечаю. Я не разговариваю с галлюцинациями. Мне хватило диалога с Морем.

Галюник в белом халате выпрямляется и подходит к маме.

— Он пришёл в себя, это хороший признак.

— Но он всё равно молчит. — Мама тревожно поглядывает в мою сторону.

— Конечно. Он ещё не отошёл от шока, ему нужно время.

— Завтра мы уже улетаем. Времени мало.

Улетаем? А это что-то новенькое. Помнится, мы приехали в Крым на поезде и уезжать собирались тем же путём.

— Всё будет в порядке, — спешила заверить медсестра. — Вас перевезут в специальных условиях. И Никита со временем придёт в себя. Он потерял пять килограммов, при его весе это немало.

— Он и так худой, — взмолилась мама.

— Я об этом и говорю. Будь в вашем сыне хоть немного жировой прослойки, он бы перенёс трагедию более стойко. А в целом. Обгоревшая кожа со временем пройдёт. Питательные вещества мы ему капаем. Плюс ко всему, у него сильно изранено горло. Видимо, он долго кричал, и сейчас ему может бытьбольно говорить. Хорошо ещё, что было что пить, иначе разрушения организма были бы глубже.

Я прислушиваюсь к ощущениям и глотаю. Слюна проходит по глотке словно комок кактуса. Про горло белый глюк сказал в точку.

Когда медсестра уходит, мама придвигается ко мне, а я её не слушаю. Если задумываться над словами галлюцинации, то снова станет очень грустно, как после нелепых снов в первую ночь на море.

Поэтому я велю себе заснуть.

* * *

В последующее время я много сплю. Первый раз просыпаюсь от терпкого прикосновения к коже. Тусклый свет за окном подсказывает: вечер. Грузный парень натирает мою кожу какой-то мазью. От мази кожа холодеет, и сладкая блажь разливается по сердцу. Шумно выдыхаю и закрываю глаза.

Снова ухожу.

Просыпаюсь второй раз. Ночь. Ожидаю увидеть созвездия и бескрайнее чёрное пятно моря, но я всё в той же палате. Моё сознание становится столь ясным, что я сажусь. Простыня, которой я накрыт, не спадает. Оборачиваюсь, и… ой-ёй-ёй! Я продолжаю лежать в кровати, точнее…моё тело. Я будто вылетел из него, и в то же время в нём. Может, я всё-таки умер? Или такие галлюцинации?

Вместо возвращения, стараюсь встать, но не получается. Мои вторые ноги привязаны к бренным. И тогда я возвращаюсь на место. Некоторое время смотрю в потолок. Что-то в этой палате не так. Не настоящая она. И не потому, что я только что вылетел из тела. Просто, мне кажется, будто я не ощущаю под собой кровати. И могу как встать, так и уйти сквозь неё вниз.

Я пытаюсь лишь немного откинуться сквозь подушку и оооооо! Будто бы на мягкой стене висит фотография, нанесённая на тряпицу, а потом тыкаешь в её центр, протыкаешь стену, и изображение начинает комкаться к точке втягивания. Такая точка сейчас я…

Потолок вздрагивает и тянется за мной, окна искривляются и тоже плывут в моём направлении, двери, стены… А главное — кровать, она будто сворачивается, скукоживается, становится толщиной с дюжину сантиметров. Всё потому, что я затягиваю её назад, в какую-то пустоту.

И чувствую, что еле держу себя. Если я захочу — смогу собрать всю силу и резко прыгнуть назад, но что тогда случится?

(…взрыв твоего сознания, коллапс матрицы галлюцинаций, какими награждает тебя Море…)

Я чувствую под собой темноту. Не вижу, а именно ощущаю спиной. В темноте шевелится Оно. Что не давало мне покоя всё время плаванья в Круге. Я медленно возвращаюсь в исходное состояние, это не сложнее, как сесть при накачивании пресса.

Происходящее нереально.

Не может такого быть.

Я брежу и умираю под палящим солнцем посреди моря.

Мысль настолько грустная, что я плачу. И на сей раз настоящая слеза стекает по моему виску к кромке уха.

* * *

Когда я открываю глаза, передо мной сидит мама. Утро. Всё та же палата. Какая-то затянувшаяся галлюцинация. Мама улыбается, что-то говорит, но я не слушаю, обследую взглядом окрестности на предмет разрыва реальности, как ночью.

Но теперь я не могу уйти сквозь кровать, и всё кажется очень реальным.

— Сынок. Никитушка. Ну хоть что-нибудь скажи, — внезапно мама начинает плакать. Беззвучно. Слёзы катятся по её красивому лицу, и становится грустно, я тоже хочу плакать.

Это тоже придумала тьма? Уловка галлюцинации номер… какая там по счёту?

— Ты помнишь? — заговорила мама. — Я отправила тебя на экскурсию четыре дня назад, а ты не хотел ехать. Потом нам сообщили, что связи с теплоходом нет, и корабль попал в бурю. Спасатели обследовали весь его путь, но никого так и не нашли. Все предположили, что корабль потонул. До сих пор ведут спасательные работы. А потом вдруг находят тебя. Ты был похудевшим, бледным, со впалыми глазами и совсем вялым. Не мог говорить, почти мёртвый. Тебя вовремя нашли. Вот, ищут других.

Из моего горла доносится клёкот. Я кашлянул и сказал:

— Все остальные умерли.

Мама затихла.

— Ты уверен?

— Я… я стоял на палубе. Держался за какую-то выемку и держал Круг… — говорить очень больно, как при сильной ангине. Я перевожу дыхание и хриплю дальше. — Корабль шатало очень сильно. Всех ребят из экскурсии смыло в воду. А потом волна размазала их о борт. Я уверен. Я видел, как из них брызгала кровь, и головы… А… потом корабль перевернуло. Я думал, что утону, но держался за Круг. Его потянуло кверху, и я вынырнул. И оказался в море один…

Замолкаю. Кажется, если я произнесу ещё одно слово, то разрыдаюсь от страха, столь реальным казались те жуткие часы, будто произошли этим утром. Мама молчит, её полные ужаса глаза льют слёзы.

— Ты восстановишься сынок, — говорит она. — Тебе повезло, что у тебя была вода. Кстати, откуда? Ты купил бутылку на борту?

Я молчу. Ничего не понимаю, хотя слабые догадки мерцают на горизонте сознания.

— У меня не было воды, — отвечаю.

Мама хмурится.

— Как же? Врачи сказали, что у тебя не было обезвоживания. Ни одна клетка не повреждена. Язык не распух…

— Распухал.

— Я… не понимаю… — растерялась мама.

Зато я теперь понимал.

— Я черпал воду из Моря… — говорю.

— Ты пил солёную воду? — глаза мамы расширились.

— Нет. Само Море питало меня водой. Правда, только в последние часы. Наверное, воду засасывало кожей. Только не солёную, а пресную. Соль куда-то уходила.

Мама вдруг улыбается и ласково гладит меня по голове. Слезинки уже высохли, только на ресницах блестит влага, и глаза красные.

— Пусть так, — говорит она. — Но знай, такого не бывает.

Я немного злюсь и говорю холодным тоном:

— Меня Море пожалело. Мы с ним очень долго разговаривали перед тем, как меня спасли. Я его уговорил спасти меня. Может, оно меня пожалело?

Улыбка меркнет на губах мамы, и она ничего не говорит. Растерялась. А когда собралась, произнесла:

— Вечером мы улетаем.

— Мы же должны были ехать на поезде, — говорю я.

— Двое суток? Тебе срочно нужно в больницу. В нашу, русскую. Поэтому я купила билеты на самолёт. Ты же знаешь, деньги у нас есть. Тебя повезут в специальном отделении самолёта на кровати, — мама снова улыбается.

— Зачем? — хмурюсь. — Я и сам дойду. Не маленький.

— Дело не в том, маленький ты или нет, просто тебе не стоит пока тратить калории. Ты можешь потерять сознание, и всё начнётся по новой. Кстати, хочешь есть?

Хочу ли я есть???

Боже! Я ОЧЕНЬ ХОЧУ ЕСТЬ!

Только сейчас я вспоминаю про чувство голода. Странно, ведь я не ел уже четверо суток, а организм не беспокоится. Может, в меня вводили еду по трубочке.

Я интенсивно киваю.

* * *

Мама приносит что-то молочное, похожее на пудинг, и бутерброд с маслом, хотя меня тянет на яичницу или борщ. Но и эти продукты исчезают в мгновение ока. Я глотаю еду, почти не жуя, и плевать на боль в горле.

Доедаю последние крошки, допиваю остатки тёплого слабого чая и смотрю на пустую миску. Потом мой голодный взгляд впивается в маму.

— Ещё хочешь? — улыбается она.

Я киваю. Мама уходит, а я продолжаю изучать донышко посуды, по которой размазаны остатки пудинга. Мои дрожащие от волнения пальцы обвивают миску с невиданной любовью. Как же я раньше не понимал, что кушать — это так здорово?

Мама возвращается и жмёт плечами. Она говорит:

— Больше не дают. Говорят, что у тебя срабатывает какой-то рефлекс, и ты можешь есть до бесконечности…

Но я её уже не дослушиваю. Честное слово, я начинаю вылизывать миску.

* * *

По-украински скорая помощь произносится как шведка медичнадопомога. Пока мы ждали эту допомогу возле больницы, я смотрел на море. То самое, в котором умирал пару дней назад. Лечебное здание оказалось недалеко от берега.

Мама разговаривала с медсестрой в шаговой доступности от меня. Я лежал на каталке, всё ещё накрытый простынёй, в одних плавках. Уже минут десять с каменным лицом я наблюдал за бескрайней водой, стараясь уловить дуновение разума. Но улавливал лишь дуновение слабого ветерка. Хотя, какой-то огромный эфир всё же парил над гладью воды.

Море! Море! — мысленно звал я, но не получал в ответ ни звука.

Может быть, мне и правда всё показалось. Но кто меня спас? Кто напоил водой моё тело? И всё-таки, я же не слепой, я вижу впереди марево, переполненное голосами волн, морских жителей. Вижу его не в физическом мире, а как бы мысленно.

— Да, Никите и действительно сильно повезло. Живых вряд ли ещё кого найдут, — улавливаю я голос медсестры и бросаю попытки связаться с Морем. Бесполезно. Оно далеко.

— Он у меня в рубашке родился, — доносится гордый голос мамы. — Это второй раз он оказывается в такой ситуации. И не по нашему недосмотру. По воле случая. Один раз в лесу заблудился, даже на медведя наткнулся и живой остался.

— Та вы шо! — с украинским акцентом восклицает медсестра.

Я прикрываю глаза и вспоминаю эту историю. Я был совсем маленьким. Лет пять, наверное. Мы с родителями пошли в лес. Я просто отошёл, чтобы сходить в туалет, а потом смотрю — вокруг деревья. В лесу оказалось легче заблудиться, чем я думал. Меня искали часа три, и за это время я успел набрести на медвежью берлогу. Мне повезло, что зверь оказался сытым. Он пошёл следом за мной и всегда держался рядом, оставляя меня на чёрный день. Когда меня нашли, медведя пристрелили, а если бы я поскитался с огромным монстром ещё пару часов, то мною неплохо закусили бы на ужин. А я тогда, глупый, думал, что мишка со мной подружился и ведёт меня к маме и папе. Хотя, это не он меня вёл, а я сам шёл, а зверь лишь, принюхиваясь, раздувая ноздри, брёл следом. Когда охотники пристрелили его, я плакал, кричал, что они убили моего друга…

(Через год отец умер от какой-то неизлечимой болезни).

Я едва заметно улыбаюсь. Некоторые моменты прошлого приятно вспоминать, даже если тогда они угрожали тебе лишением жизни. Наверное, пройдёт какое-то время, и я так же с улыбкой буду вспоминать кораблекрушение… хотя, вряд ли мёртвые ребята заставят меня улыбнуться.

И ведь тогда, семь лет назад, меня спасли в последний момент, как сейчас. Наверное, я и правда родился в рубашке.

А вот и скорая помощь.

Мама попрощалась с медсестрой, и меня погрузили. Я понёсся по горному серпантину, оставляя бескрайние воды позади. Закрывая в прошлом события, которые чуть не убили меня.

Вот такие приключения у тебя были, брат. И теперь всё будет хорошо. Самое страшное позади, — говорил я себе, задремав в карете допомоги.

Как же я ошибался.

Как ошибался!

Часть вторая Зелёные дети

И Небо, и Море

Переполнены одинокими

Земли, Воздух

Ищут пару себе подобную.

Небо, Море

Плачут горькими, жизнь не вечная

Земли, Воздух

Забываются в бесконечности.

Дети Индиго «Одинокими»

Вечером, когда дети преспокойно сидят за столом или на своих скамеечках, является Оле-Лукойе. Он обут в одни чулки и тихо-тихо поднимается по лестнице; потом осторожно приотворит дверь, неслышно шагнёт в комнату и слегка спрыснет детям в глаза молоком.

В руках у него маленькая спринцовка, и молоко брызжет из неё тоненькой-тоненькой струйкой. Тогда веки у детей начинают слипаться, и они уж не могут разглядеть Оле, а он подкрадывается к ним сзади и начинает легонько дуть им в затылки.

Г. Х. Андерсен «Оле-Лукойе»

Глава первая Воздух

— Всё не слава богу, — хмурится мама, поглядывая куда-то вперёд. Мы уже в самолёте, который набрал высоту, возвращая меня на родину.

При подъёме я испытал лёгкую невесомость, как будто катался на карусели в парке аттракционов. Немного испугался, ведь летел впервые, но потом состояние стабилизировалось, пока мама не нахмурилась.

Нас поместили в небольшом отсеке прямо перед кабиной пилота, и когда в последний раз выходила стюардесса, мама случайно бросила взгляд в носовую часть самолёта.

— Что там? — хмурюсь я в ответ.

— Летим прямо в грозовой фронт. — Потом мама посмотрела на меня и внезапно растерялась, видимо, страх прильнул к моему лицу. — Ты не пугайся, если бы какой серьёзный грозовой фронт ожидался, пилотов бы предупредили и рейс отменили.

— Когда ты отправляла меня на яхте, тоже никакого фронта не ожидалось, — тихо произношу я, и мама было открывает рот, но оттуда не доносится ни звука. Крыть ей нечем.

Через минуту свет в иллюминаторах темнеет, самолёт входит в облачность. Опрятные стюардессы в фирменных костюмах снуют мимо нас и на их лица приклеены искусственные улыбки, по которым хочется вдарить кулаком. Я не улыбаюсь в ответ, тревога лишь нарастает.

Самолёт чуть тряхнуло, и одна из стюардесс засеменила в салон, чтобы успокоить людей. Только дверь в кабину пилота она закрыть забыла. А ведь по уставу, скорее всего, положено. А если не закрыла, значит, волнуется.

Свет мигнул. И потом из кабинки донёсся тихий голос одного из пилотов:

— Васька, что происходит? Из строя выходит уже третий прибор. Меня пугает такое совпадение.

Я вижу, как бледнеет мама. Она тревожно бегает глазами в поисках хоть одного человека из команды. Меня посещает нервная мысль, что если кораблекрушение я пережил, то авиакатастрофу — вряд ли. А потом ирония: меня спасли из моря, чтобы я разбился на самолёте. Вот весело! Обхохочешься, к чёрту!

И вдруг всё встаёт на свои места. Ничего этого нет. Ни самолёта, ни мамы, я всё ещё качаюсь на волнах и продолжаю галлюцинировать. Я даже начинаю слышать шум волн.

— Погоди, — произносит мама, не выдерживая. — Я на минутку.

Она выходит, оставив меня одного.

И тут всё начинается.

* * *

Сначала самолёт трясёт, а свет дрожит, как парализованный. Я сжимаю кулаки и шепчу про себя:

— Это лишь турбулентный поток, всего лишь поток.

В салоне раздаётся душераздирающий крик, и я застываю, раскрыв рот на полуслове. Опять ужас гнездится в сердце. За что же мне такая проклятая судьба?

Я должен подняться и… и что? Поговорить с Воздухом, как говорил с Морем? Но я всё же пытаюсь. И не могу. Тело будто приварили к каталке.

— Ээээээй! — кричу я.

И мне из салона вторят десятки голосов. Что-то определённо шло не так. А может иные просто боятся турбулентности, хотя последняя как-то затянулась…

Моя каталка подлетает в воздух и… не встаёт на место, а повисает в воздухе. А вот этого при турбулентности точно не бывает. В состоянии невесомости мой кабриолет поворачивается вертикально, что я оказываюсь почти в стоячем положении, и медленно плывёт по предбаннику, созданному для больных подобных мне.

Каталка разворачивается к кабине пилота, а позади визжит сонм пассажиров. Желание оглянуться пропадает сразу, как только я вижу это. В отличие от меня, пилоты не витают, а преспокойно сидят в кресле, направляя самолёт в центр тьмы. Та клубится в нескольких десятках метров от носовой части, словно клубы дыма горящей нефтяной фабрики.

Я закусываю губу, сжимаю трясущиеся кулаки. Потом кабинку сносит. Вот прямо в долю секунды, как будто её и не было. Пилоты разлетаются в разные стороны, с криками уносясь вниз. Я кричу вместе с ними. Холодные потоки воздуха рвут мои волосы, слепят глаза.

Во тьме что-то шевелится.

* * *

И наконец я вижу хотя бы часть Его. Два огонька, словно иллюминаторы самолёта, загораются внутри. Глаза. Тьма этого создания вгрызается в сердце, превращает мою кровь из красной в чёрную.

И оно говорит. Таким же образом со мной общалось Море. Не звуком, а мыслями, но если от Моря в голове возникали слова, складывающиеся в предложения, то эта тварь лишь передавала информацию. Не картинками, не буквами, а просто знаниями.

Две акулы расходятся в разные стороны. Третья плывёт прямо на меня.

Словно воспоминание.

— Чего тебе нужно??? — кричу я. — Оставь меня в покое.

Я в надувном круге, верчусь в море, но мне не двенадцать, мне пять.

Как такое может быть? Я впервые попал на море этим летом! Окончив пятый класс. И никогда в жизни не видел акул.

Каталка подлетает ближе к разлому самолёта. Вот-вот я свалюсь в бездонную пропасть. Глаза существа становятся невероятно огромными, и слабая догадка тоненькой молнией пронзает меня, как отзывается оголённый нерв зуба, если укусить мороженое.

Я зажмуриваюсь и кричу. Не хочу, чтобы эти жёлтые огни смотрели на меня. Но теперь они смотрят в меня. Я срастаюсь с тьмой и вижу себя плывущего по морю на огромном медведе…

* * *

Я очнулся в аэропорту. Мама везла меня по какому-то павильону, кругом сновали люди.

— Что такое? — тревожно спрашиваю.

— Приземлились, — слышу позади ласковый голос мамы.

— Погоди, я что, спал?

— Да. Говорил, а потом вдруг взял и вырубился. Я даже чуточку испугалась. Уж не случился приступ какой с тобой. Послушала, дышишь ровно. Поняла, что спишь.

Я хмурюсь и пытаюсь найти грань, когда реальность перетекла в сон, но не нащупываю её. Впервые за всю жизнь.

Мимо проходит девочка моего возраста и мальчик помладше. С родителями. Они долго оглядываются на меня, пока мать не дёргает их раздражённо за руки. Мне становится стыдно.

— Погоди, когда я уснул? — мрачно спрашиваю я маму.

— Ой, ну не знаю. На середине пути где-то, — отвечает она.

— Грозовой фронт был?

— Был.

— А приборы у пилотов отказывали.

— Да! — голос мамы внезапно расцветает. Сейчас предполагается интересная, по маминым меркам, история. — Представь, в полёте отказало семь приборов, но не самых важных. Посадили машину и без них.

— Ага, — безучастно киваю я. — Самолёт трясло? Свет мигал?

— Это когда?

— Ну когда ты побежала в салон.

— Нее, я не убегала в салон. Я не отходила от тебя ни на шаг, — говорит мама.

— Понятно, — киваю я, нащупывая тонкую грань между сном и былью.

Больше я ничего не говорю, размышляя. Очень странное видение, и та тьма из него теперь будто поселилась во мне. И намекнуло на странность, которую я не обдумывал последние часы. Благо мама напомнила раннее детство, и теперь перед взором рисовались яркие картинки из прошлого: лес, я заблудившийся, бурый медведь, казавшийся мне небольшим домом.

Тот эпизод жизни очень хорошо запомнился моему сознанию, и сейчас всплыл в который раз. Медведя убили, рассказывали потом, как мне повезло, что зверь был сыт и не разорвал меня. И я этому верил всю жизнь. Интересная легенда обо мне, которую я передавал знакомым из уст в уста. И верил в неё, ибо сам был очевидцем. Но ведь легенды всегда правдивы, хотя не происходили на самом деле. Потому что предпосылки у подобных историй сказочные. Всё равно что лживые. Так и предпосылка моей истории.

Почему я никогда не задумывался: а может ли медведь вообще быть сытым? Разве станет глупый зверь тупо идти за мной, оставляя где-то за спиной уютную берлогу и всё ближе подходя к человеческим селениям? Не легче ли было меня оглушить и притащить к себе, чтобы потом полакомиться мясом? Легче, но… он этого не сделал! По какой причине?

Чёрт его знает, но сдавалось мне, — и от этого бросало в дрожь, — что медведь не задрал меня по той же причине, по которой несколькими днями назад меня не съели акулы.

Глава вторая Гипноз

В больнице меня решают держать две недели. Я немедленно возмущаюсь и начинаю упрашивать маму, чтобы она на днях забрала меня. Ведь горло уже не болит, кожа может пройти и дома, а в остальном я уже восстановился. Но врач и мама общаются друг с другом очень серьёзно, объясняя только им понятные взрослые алгоритмы. А меня как будто нет. Я надуваю губы и отворачиваюсь. Я могу встать с каталки, пусть даже в одних трусах, и пойти домой, и мне плевать. Но, как и любой мальчишка двенадцати лет, я боюсь гнева, который обрушится на меня позже.

И вот я уже сижу на подоконнике в палате, печально смотрю в окно на изумрудные деревья и всей душой чувствую, как две недели летних дней будут утекать минута за минутой, капля за каплей, в этих тошнотворных голубых стенах. Как же меня угораздило попасть в чёртово кораблекрушение!?

(…мальчишек и девчонок волной размазывало по стенке яхты в кровь…)

Я вздрагиваю и отгоняю мысли о море.

В четырёхместной палате, в которую меня прописали на временное местожительство, заняты ещё лишь две кровати. На них поселились два пацана: толстый, которого я прозвал сразу Булочка, лет одиннадцати, и парень постарше с уже сломавшимся голосом и волосатой верхней губой, которому четырнадцать. Имя Булочки я не спросил, а старшего звали Андрей.

Первым тогда вошёл Булочка. Увидев меня, он воскликнул тонким масленым голосом:

— А ты чо в одних трусах?

— Тебя не касается! — громко восклицаю я и отворачиваюсь к окну. Отвратительный жирный дурик с хомячьими щеками, тремя парами сисек на животе и вторым подбородком. Фу таким быть.

Булочка больше не заговаривает со мной. Он хоть и весит раза в два больше, да только ниже меня на полголовы. Будет возникать — покатится с лестницы как колобок.

Через час мама привозит мне одежду, и я начинаю опять хныкать, чтобы она забрала меня домой. Если я не на каталке и теперь даже могу ходить по коридорам, какие могут быть проблемы? Но она бессмысленно уговаривала меня, будто врачи лучше знают, что мне нужно. Я понимаю, что просить её забрать меня, с моей стороны не менее бессмысленно. Наконец мама покупает мне мороженое, и я чуточку остываю. Горло не отозвалось на холодное и не заболело сильнее, хотя верно, у меня ж не ангина или простуда.

Не дожидаясь, пока я доем мороженое и снова начну извергаться как вулкан, мама спешно желает мне удачи и уезжает.

Потекли дни. Дом бабушки и дедушки далеко за городом, чтобы доехать до меня маме потребуется два часа на автобусах и около часа на машине, поэтому знакомые лица я вижу редко. А в больнице — кучка безмозглыхдуриков, визжащих с утра до утра.

После тихого часа нас выводили в убогий больничный двор с ржавыми качелями и покорёжившимися каруселями. Парочка воспитателей, что занимались этим, беседовали на скамейке о своих вселенских проблемах, о продуктах в магазине, экономике и политике, а на нас обращали внимание, только если кто-то пересекал установленные границы. Мы совсем как коровы на выгоне, которых пасёт наш сосед на склоне.

Во дворе почти нет растений, лишь трава по периметру, да четыре несчастных дерева в углах площадки. Я поднимаю голову и смотрю на их потрёпанные кроны. Мне не даёт покоя чувство, будто я что-то вижу там, ощущаю, как в Море, когда оно заговорило, только теперь всё иначе. Не совсем, но во многом.

Я почти ни с кем не общаюсь. Строить вселенскую обиду на всё человечество куда приятнее. Быть дрянным мальчишкой, выводящим медсестёр, — просто шик. Во дворе я нашёл лишь одного нормального собеседника: тихого и спокойного Гришку, которому было всего восемь. Он не казался глупым и фантазировал истории на те случаи жизни, которые не мог объяснить. Я много рассказал ему. Мелкий постоянно думал и выглядел до невозможности забавным.

На третий день однообразия я лежал на больничной койке, смотрел в потолок и со смертельной тоской осознавал, что на двух неделях лета можно поставить крест, зачеркнуть их, выбить из сетки, замазать ваксой, превратить в вакуум. Жизнь не имеет смысла. Мой мир не станет прежним.

И тогда появилась Светлана Николаевна.

* * *

За ночь до прихода в её кабинет снова произошла та странная штука, как и в крымской больнице. Я проснулся от неприятного ощущения, будто покачиваюсь на волнах. Тревожно открыл глаза, ожидая увидеть вокруг себя море, но я преспокойно лежал в постели, точнее — моё тело. Когда я поднимался, оказывался вне его, но и когда ложился — не чувствовал основы. При желании можно было откинуться назад, за кровать, но в том мире, что ждал меня там, плескалась тьма, я снова ощущал её дыхание.

Помотав головой, я переворачиваюсь на бок, и всё проходит. Снова засыпаю.

На следующий день оказываюсь в кабинете психотерапевта. Очень молодая девушка, выглядевшая как старшеклассница из моей школы, представляется Светланой Николаевной. Про себя я называю её Светочкой. В кабинете разлита искусственная прохлада кондиционера, которой так не хватает в августовские жаркие дни. А ещё, в отличие от кабинетов других врачей, этот напоминает комнату современной квартиры: с узорными обоями, оранжевыми потолками, салатовыми занавесками.

(…я вспоминаю свою кепку…)

Светлана Николаевна просит меня присесть, и я опускаюсь в мягкое кресло размером с гараж.

— Устраивайся поудобнее, — просит меня врач, видя, как я ёрзаю. — Не держи спину прямо, опусти её на спинку.

— Тогда мне придётся залезть с ногами, — говорю я.

— Ничего страшного.

Я сбрасываю тапочки и подтягиваюсь вглубь кресла. Мои снежные ступни — не чета загорелым ногам, — раскинутые рогатулькой, смотрят прямо на Светлану Николаевну. Некоторое время я жду скучных вопросов, которыми любят сыпать доктора на приёмах, но Светочка, полистав мою историю болезни, вдруг спрашивает не в лоб, а в глаз:

— Сколько тебе было, когда умер твой отец?

— Э… — я раскрываю рот. — Шесть лет.

— Сейчас ты живёшь только с матерью?

— Ещё с бабушкой и дедушкой.

Светочка вздыхает и закрывает мою историю, а потом добродушно смотрит на меня. Почти что как мама.

— Ну что ж, — говорит она. — Я знаю, что недавно ты несколько дней провёл в море один. Так?

— Ну да, — киваю.

— Ты очень храбрый, если выжил после такого приключения, — улыбается доктор. Я настороженно улыбаюсь в ответ. — Как тебя спасли?

— Я наткнулся на теплоход, — отвечаю. — Там меня и подняли на борт… наверное.

— Почему наверное? Ты не помнишь?

— Я отключился сразу, как только пришвартовался. А проснулся уже в больнице.

— А ты можешь рассказать всё, что помнишь? — спрашивает Светочка.

Я-то могу, но мне не хочется всё снова вспоминать, хотя эта девушка мне нравится. Странная симпатия толкает меня хвалиться перед ней, рассказывать о своих подвигах. Поэтому я чётко спрашиваю:

— А что вас конкретно интересует?

— Ну, например, расскажи, что при тебе было, когда ты оказался в море?

— Ничего. Только одежда и надувной круг. И всё, — я молчу, а потом смело добавляю: — А ещё на меня нападали три акулы!

Светочка откидывается на спинку стула и потирает подушечки пальцев правой руки друг о друга.

— Когда тебя нашли, ты плыл по морю без круга и твоё тело не было обезвожено. Как так получилось? Ты помнишь?

Я чуточку паникую. Никогда бы не подумал, что подобный вопрос мне ещё хоть раз зададут. Ну ладно — мама, а что отвечать этой… тётеньке?

— Что такое? — хмурится Светочка. — Ты не хочешь об этом говорить?

— Нет, ну почему же, — отвечаю я. — Это всё Море. Сначала я был на Круге, а потом…

И я в паре предложений рассказываю ей мои морские приключения. Говорю и про акул, и про говорящее Море, и как потом меня выдернуло из Круга, и моё тело напиталось водой.

Выслушала доктор меня спокойно. Потом помолчала и произнесла:

— Никита, но тебе же двенадцать лет. Тебе рассказывали в школе о море, правда ведь? Ты же знаешь, что такого не бывает.

— Вы мне не верите?

— Нет-нет, почему же, — глаза Светочки тут же бегают из стороны в сторону.

— Да ладно, — махаю я рукой. — Неважно. Вот вы скажите, как тогда возможно то, что произошло?!

— Круг, предположим, ты потерял, — жмёт плечами Светочка.

— Вполне вероятно, — киваю я. — Но не забывайте, я совсем не умею плавать. И без круга пошёл бы ко дну.

— Море солёное.

— Не настолько солёное как Соль-Илецкое озеро, — тут же парирую я, а потом деловито спрашиваю: — Вы когда-нибудь бывали на Чёрном море?

Светочка хмурится.

— Давай разберёмся с водой, — говорит она. — Ты мог взять её с собой или купить на теплоходе.

— С собой у меня ничего не было вообще. Деньги… были, — соглашаюсь я. — Но сразу, как я зашёл на яхту, я уснул до самого урагана.

Светочка задумчиво молчит и смотрит на меня не пойми каким взглядом.

— Вы мне не верите? — хмурюсь я.

— А ты сам уверен в таком исходе событий? — спрашивает доктор. — Ведь при сильном голодании возникают галлюцинации. А вдруг твой мозг всё переврал. И события произошли совсем другие? Но ты их запомнил такими, как сейчас выдаёшь?

Я запинаюсь. Никогда не рассматривал этот вариант, но ведь он и правда возможен.

— Но… — запинаюсь. — Я ничего про него тогда не знаю.

— Именно, — кивнула Светочка, подумала и вдруг предложила: — А хочешь попробовать узнать?

— Как?

Доктор заговорщицки нагибается ближе ко мне и почти шепчет:

— Я смогу тебя загипнотизировать, и ты всё это увидишь.

Я холодею. Хотелось бы самому научиться гипнотизировать людей, но и побывать в гипнозе тоже интересно очень. Даже не представляю, каковы ощущения. Видимо, Светочка замечает блеск в моих глазах и улыбается.

— Только мы не расскажем об этом маме.

Я интенсивно киваю.

— Тогда в следующий раз и попробуем.

* * *

Следующая встреча со Светочкой у меня через день. Я подгоняю время как могу. Скучные анализы ОАК, идиотские ребята в отделении лишь тормозят драгоценные часы. Я чуть было не подрался с Андреем из палаты, хоть он и на голову выше меня. Ему не понравилось, что я слишком молчаливый и не разговариваю с ним. Я огрызнулся и пошло-поехало. Благо, он оказался достаточно рациональным и вовремя остановился.

И вот я снова сижу в кабинете психотерапевта. Недалеко от меня на подставке высится камера, сверлящая моё лицо чёрным пустым глазом.

— Ты сможешь увидеть всё, что скажешь, — сказала Светочка, что-то настраивая на табло. — Если, конечно, у нас получится.

— А разве может не получиться? — хмурюсь я.

— Далеко не все люди поддаются гипнозу, — отвечает доктор, суетливо возвращаясь на место. В этой суматохе её длинные волосы раскрываются парашютом, и Светочка становится ещё красивее.

— Откинься на спинку, займи самое удобное положение и закрой глаза, — просит она.

Я выполняю все действия, погружаю мир в терпкую тьму

(…в которой шевелится…)

…просто во тьму, как перед сном.

— Я буду считать до трёх, — говорит Светочка. — А ты слушай всё то, что я прошу тебя делать. Чем лучше ты выполнишь мои указания, тем больше у нас шансов. — Пауза. — Раз. Не думай ни о чём, сделай свою голову пустой. Ни одной мысли не должно проноситься там.

Ни одной мысли? Ну ничего себе! Как же я могу не думать? В моей голове роится столько мыслей, что…

— Два. Вспомни тот день, когда Море с тобой заговорило. Твой последний день пребывания в море.

Это уже легче. Шум волн, горячий Круг подо мной, только я сам вспоминаю все факты, но не чувствую их. Всё бесполезно. Ничего не получится…

И — бац! Я уже в море. Три я уже не слышу.

* * *

Я будто вижу себя со стороны и одновременно в теле.

Я не могу ничего изменить, но и не чувствую ожоги или холод воды. Точнее — чувствую, но как будто фантомно.

Я пытаюсь подвигать хоть чем-нибудь, но не могу. Не хватает сил. И мир видится сквозь полуприоткрытые веки.

Я умираю. И мне вновь себя жалко.

Что ты делаешь? — вопрос звучит голосом Светочки. Вот она, где-то рядом и в то же время — далеко.

Я начинаю разговаривать с Кругом. Я прощаюсь с ним, ведь планирую в этот день умереть.

Что происходит потом?

А вот потом я обращаюсь к морю.

Я ругаю его и грожусь, что моя мама ему отомстит. Вот он, переломный момент. Сейчас всё и решится. Даже в гипнозе я волнуюсь. Сознание верит, да и всегда верило, что разговор с Морем был лишь галлюцинацией. И вот я произношу угрозу про маму и…

Ха-ха-ха!

Море начинает мне отвечать.

(…нужен ты мне…)

* * *

Под гипнозом я очень быстро проживаю оставшиеся часы. Снова вижу акул. Снова что-то тащит меня в воду. Снова рассекаю гладь торпедой. И вот он — белый теплоход, последнее видение, уводящее меня в беспамятство.

Потом я уже сижу на кресле Светочки, а она серьёзно смотрит на меня, сомкнув руки у губ.

— Что я вам сказал тут? — Мой голос не скрывает восторга. Я уже знаю, что сказал.

— Ну хорошо, — вздохнула Светочка, встала, выключила камеру и вновь повернулась ко мне.

— Теперь вы мне верите?

— Не совсем.

Улыбка слетает с моего лица.

— А теперь где я вру?

— Ты нигде не врёшь. Ты говоришь правду.

— Тогда я не понимаю, — хмурюсь.

Доктор возвращается в свой любимый стул на колёсиках и говорит:

— Понимаешь, гипноз помогает видеть только то, что с тобой произошло или то, что ты думаешь с тобой произошло.

— Это как?

— Иными словами, если ты по-настоящему поверил, что Море с тобой разговаривало, никакой гипноз не позволит показать правду.

— Тогда какой от него толк? — хмурюсь я.

— Ну во-первых, иногда люди не до конца верят, — пожимает плечами Светочка. — И из их сознания можно вытащить правду. А во-вторых, гипноз поможет нам с тобой отыскать причину твоей неправды. Мы можем узнать, почему твой мозг хочет верить в сказку и искажает реальность. Возможно, для этого мне придётся погрузить тебя в гипноз ещё пару раз.

— А мне что теперь делать?

Светочка улыбается:

— Иди в палату, а завтра попробуем зайти в твой мозг с чёрного входа.

* * *

На следующий день Светочка попросила меня вспомнить все самые яркие события моей жизни.

— Самые плохие или самые хорошие? — спрашиваю я, вальяжно раскинувшись в кресле. Ноги уже не лежат ровно, прижимаясь друг к другу. Одна вытянута, другая перекинута через подлокотник кресла.

— И первые, и вторые, и третьи, — улыбается Светочка.

— А какие ещё третьи?

— Ну в нашей жизни же бывают яркие события, которые и не плохие, и не хорошие. Они просто есть.

— Хм, — хмурюсь я и начинаю вспоминать.

Первым приходит на ум, конечно же, недавнее кораблекрушение, но его Светочка сразу отметает и просит продолжать. Сначала мне кажется, что в моей короткой жизни нет ничего такого, за что можно зацепиться, только история с моими лесными приключениями и медведем, которую я тут же рассказываю, но пока память тормошится образами деревьев, речек, кустов ежевики и бурым мохнатым танком, сопровождавшим меня, сонные воспоминания, представляющие меньшую ценность, начинают выползать на поверхность.

Первым, конечно, просыпается смерть отца, произошедшая годом позже. Маме звонят, она ахает и убегает из ночной квартиры, оставив меня одного. Бабушка появляется через несколько часов, когда я уже сплю. Потом очень яркое впечатление из совсем раннего детства. Как мы танцуем на дискотеке, что проводится у берега, а отец протискивается сквозь тела и дарит мне чупа-чупс. Я тогда его сильно обнял. Происходило это только не на морском берегу, а речном. Вспоминается, как с Пашкой в школе подрались в третьем классе. Вроде ничья, вроде бы его и отругали, но на следующий день он нашёл двоих закадычных друзей, подождал, пока я не пойду домой из школы, и они лупили меня, пока кровь не пошла из носа. Когда я появился на пороге квартиры, мама ахнула и запаниковала. Ну конечно, жаркий май, я вспотевший от грёбаной школьной формы, глаза растерянные, и всюду кровь: на руках, на рубашке, на лице.

(…а ещё не забудь про салатовую кепку!!!)

Увидев панику мамы, я только тогда срываюсь и начинаю плакать. В этом году Катька через парту от меня внезапно дарит яблоко. Я хватаю его, называю дурочкой, шлёпаю тетрадкой по лицу, несильно, легонько так, и убегаю в другой кабинет на следующий урок. Почему? Ну а не благодарить же мне её! Не хватало, чтобы потом нас записали во влюблённую парочку. Ведь любовь — это для слабаков и слюнтяев, а девчонки нужны только для того, чтобы с ними воевать!

Воспоминания посыпались сквозь меня как вода через решето, по одному-два предложению на каждое событие, пока Светочка меня не остановила.

— Похоже, самым ярким является воспоминание с медведем, — говорит она.

— Ну да, — соглашаюсь я и тут же спрашиваю: — А почему вы так решили?

— Ты же заговорил о нём первым. Не хочешь снова побывать в тех событиях?

— Давайте, — соглашаюсь я, и она опять вводит меня в гипноз.

Я не предполагал необычностей. Конечно, не каждую минуту лесного приключения помнил мой мозг, но в общих чертах… ничего нового я не ожидал, а зря. Я снова прошёл через лес, снова встретил медведя, он плёлся по моим следам. Я думал, что уже не восприму смерть бурого попутчика так остро, как в детстве, ведь сейчас я вырос и знал, что зверь хотел меня съесть, только позже. Однако приближение смерти медведя в видениях заставляло сердце биться чаще, прошиб холодный пот.

(…эти ощущения пробиваются сквозь гипнотический сон…)

И вот я вижу, как пуля врезается в бурую шкуру, зверь ревёт, падает и умирает. Я обхватываю его вонючиепатлы и рыдаю. Охотники оттаскивают меня почти за ноги, вдалеке кричат мама и папа, но я не хочу оставлять мишку, быть может, он ещё жив. Сошедший со страниц сказок бурый ангел, единственный спутник в одиноком лесу.

Не знаю, что вновь меня так заводит, смерть медведя или собственные страдания, которые я вижу со стороны, но я просыпаюсь на кресле психотерапевта в слезах. И тут же смущённо их вытираю.

А Светочка хмурится.

— Это не то, — говорит она. — Не то, что я хотела узнать. Не думаю, что этот случай имеет причастность к говорящему Морю.

— Конечно, не имеет, — хриплым голосом заявляю я. В душе ещё играет смущение.

— Что ж, тогда до следующего раза, Никита.

— А чем мы будем заниматься в следующий раз? — серьёзно спрашиваю я.

— Ну там посмотрим.

Когда я возвращаюсь в палату, скользя тапочками по больничным коридорам, проносясь сквозь невнятицу голосов персонала и больных, мои руки ещё дрожат, а грусть трепещет в сердце как мотылёк в свете яркой садовой лампы.

Да, я всегда помнил лесное путешествие, хоть и не очень хорошо.

Да, я со временем убедился, что медведи хищники и едят людей.

Но один факт я давным-давно позабыл, не придавая ему значения, и только гипноз помог мне вспомнить каждый закоулок, каждый листочек дерева, а также и странность, которую мозг забыл, словно бракованную киноплёнку. И сейчас она лишь восторгала меня, пугала, печалила, всё сразу. Итог один: со мной что-то не так, и уже давно…

Тем летним днём в лесу медведь зарычал на меня лишь однажды. И подошёл так близко, что я слышал вонь его шкуры. И даже вошёл со мной в контакт. Влекомый то ли голодом, то ли пестротой, я остановился у кустов красной смородины. Какое-то время гроздья влекли меня, и я уже было шагнул к ним и протянул маленькую ладошку к ягодам, когда услышал слабый рык. Медведь неслышно приблизился ко мне справа…

Я оборачиваюсь и вижу морду зверя. Чёрный бугор носа морщится в оскале, золотистые глаза сверлят моё лицо. Я улыбаюсь и шлёпаю медведя по макушке, но не достаю и попадаю между глаз. Зверь не реагирует и лишь слабо рычит, а ведь мог отхватить мне руку по самое плечо.

Теряя интерес к попутчику, я снова смотрю на куст и протягиваю руку к налитым ягодам. И тогда медведь бодает меня в бок. Я падаю, утопаю руками в летнем бурьяне, но не злюсь. Стараюсь подняться на ноги. Зверь хватает меня зубами за футболку и какое-то время несёт. Я смеюсь.

Этот момент помнился и без гипноза. Охотники позже объясняли, медведь понёс меня к берлоге. А то, что он бросил меня через какое-то время — это лишь непостоянство дикой природы. Кто знает, что на уме у этих тварей.

И во всё это я верил. А что? Мне было пять-шесть. И про ягоды я забыл, мозг вымел эту информацию вон как ненужную. Дачи никогда у нас не было, я получал красную смородину с рынка, когда родители решали летом наварить компот.

А когда на уроках природоведения в первом классе нам впервые показали картинку с волчьими ягодами, я подумал, что где-то уже их видел.

* * *

На последующих беседах Светочка не вводила меня в гипноз, но мне она по-прежнему нравилась. Мы болтали. Обо всём. Чаще всего о школе, о событиях, произошедших не так давно. И всякий раз она внезапно обрывала наш диалог словами: до следующей встречи, Никита.

В кабинет психотерапевта я нёсся как угорелый, готовый проводить там хоть весь день. Пожалуй, нашёлся первый взрослый человек, которому можно было доверять.

А может, я влюбился? Тьфу. Что за бредни. Девчонки нужны только для того, чтобы с ними воевать. А Светочка — не девчонка. Она уже взрослый врач и просто такая же ласковая, как и мама, только… чёрт, к маме у меня не было таких чувств.

Ну и фиг с ним. Мне просто нравится болтать с психиатром. Чего здесь дурного?

Обида на маму, которую я видел в больнице всего три раза, улеглась, и душа разыгралась. Иногда я позволял себе входить в контакт с другими ребятами, побегать по просторному коридору. В больнице всегда много дел: то к врачу сходить, то медсестре помочь в наклеивании ярлычков на баночки для анализов, то телевизор посмотреть. В игровой большинство игр не представляли интереса, в карточных обязательно не хватало пары-тройки изображений, в конструкторах отсутствовали нужные детали, однако мне приглянулась игрушка, где приходилось по лабиринту выводить шарик. Да и простые карточные игры тоже пришлись в тему. У половины отделения имелась стандартная колода: тридцать шесть бессмертных скрижалей против скучного времени. Как ни странно, в дурачка я играл в основном с девчонками. Две из них, Ленка и Ирка, оказались симпатичными. Я не влюбился, нет, упаси бог. Просто с ними воевать не хотелось. А вот Андрей постоянно пропадал в девчачьей палате. Кажется, он нашёл там какую-то рыжую Юльку и даже целовался с ней. Вот он — предатель всего мальчишеского сообщества!

Как-то после темноты они собрались в той палате, а она была большой, на восемь человек, и стали играть на раздевание. Даже мальчишки младше меня. Мне Булочка сказал, и я громко хохотал.

— Пойдёшь играть с ними? — ржал в ответ толстомясый.

— Вот сам и иди, — хохотал я, хотя…

Смехом я пытался подавить желание присоединиться к игрокам.

Вот так проходят больничные будни, но…

* * *

Я стою на пороге кабинета Светочки. Ещё не знаю, что это в последний раз. В углу вижу камеру.

— О, сегодня опять полетаем? — весело спрашиваю я, скидываю тапочки и беспардонно прыгаю в кресло.

— Да-да, — улыбается Светочка. Сегодня её волосы заплетены в шишку, как у моей мамы. Зря, распущенные, они шли ей больше. Так и хотелось их коснуться.

Цыц, Никита! Цыц! Она не твоя мама!

— О чём будем говорить сегодня? — спрашиваю я.

Светочка откидывается на спинку стула, смотрит прямо на меня, и произносит:

— Мы ни разу не говорили о твоём отце. Ты уже много рассказал о матери, а вот о папе.

Я хмурюсь.

— А что о нём говорить. Я плохо его помню. Мне почти исполнилось семь, когда он… его не стало.

— Ты помнишь его лицо?

— Конечно, — киваю я. — У нас очень много фотографий…

— Ты помнишь его только по фотографиям, или и в реальности? — спрашивает Светочка.

— Ну как. И так, и так, — жму плечами.

— Тебе легко говорить об отце?

— Ну… так же, как и про всё остальное, о чём мы говорили до этого, — отвечаю я.

— Ты можешь мне рассказать об отце? Какие-нибудь воспоминания о его действиях остались?

— Он был добрым, — тут же отвечаю я. — Любил говорить. Один раз, когда мы купались на реке, там играла музыка. Уже темно было. Я помню, стою и танцую, а он…

— Принёс тебе чупа-чупс, — перебивает меня Светочка.

— Да! — радостно отвечаю я.

— А ещё какие-нибудь моменты с ним помнишь?

Я задумываюсь. В голову ничего не идёт.

— Тот же день, когда ты заблудился в лесу. Ты помнишь, как вы отдыхали? Что делал папа?

— Ну что он делал. То, что обычно на отдыхе, — жму плечами я. — Расстилал полянку, доставал всякие вкусности. Мячик. Мы там играли.

— Ты сильно грустил, когда он умер?

Я хмурюсь и пытаюсь вспомнить.

— Всё так туманно, — отвечаю. — Я был очень маленьким и не понимал, наверное. Я, по-моему, даже не плакал.

— Семь лет, это не маленький.

— Шесть, — парирую я.

— Да, но ты заблудился в лесу, когда тебе было пять, и как раз это ты помнишь очень хорошо. Если тебе не сложно, расскажи о смерти отца. Как он умер, ходил ли ты на могилу?

Я задумываюсь.

— Хорошо помню, как он лежал в кровати, бледный и худой, — говорю. — А вот потом, как-то с мамой мы читали книжку, и ей позвонили. Она заплакала и тут же убежала, хлопнув дверью, оставив меня в квартире одного. Потом пришла бабушка. Так. Вот с тех дней как-то всё теряется. Помню какие-то картинки с похорон. Там стол, много еды, все наши родственники. К гробу меня не подводили, я вообще не видел отца после смерти. Первый раз на кладбище уехали мама и ещё какие-то родственники, а меня оставили в квартире, где мы готовили поминки. Но я помню, что потом посещал пару раз могилу. Ну, это в том возрасте. Посещаю-то я её до сих пор иногда.

— Когда ты приходишь на могилу отца, тебе грустно? — спросила Светочка.

— Сейчас нет, — отвечаю я, и тут же стыдливо отвожу глаза.

— Ничего страшного, — говорит она. — Твой папа умер в том возрасте, когда ты не понимал, сколько он для тебя значит, поэтому нечего стыдиться, что ты не испытываешь печали.

— Печаль есть, — тут же огрызаюсь я. — Но она какая-то… далёкая что ли.

— Понятно, — кивает доктор, и потом задумывается. Время течёт, а Светочка ни о чём не спрашивает. Уж не уснула ли, но нет. Вдруг в её глазах мелькает осмысленность, и она говорит:

— Постой. Ты говоришь, что твоей маме позвонили, и она убежала из квартиры, да?

— Ну да.

— А что ей сказали по телефону?

— Наверное, что папа умер, — пожимаю плечами я.

— Ты остался один на несколько часов. Вот об этих часах я и хочу с тобой поговорить.

Моё сердце царапает лапками слепое беспокойство. Я отрываюсь от спинки кресла, чтобы сменить центр тяжести и потираю ладоши.

— А о чём там можно говорить? — лепечу я, а лицо у Светочки сияет, будто она только что решила сложное уравнение.

— Ты же должен помнить это время, — говорит она. — Когда пришла бабушка?

— Через пару часов, — пожимаю плечами я.

— Ты слышал, как она вошла?

— Нет, я спал. Проснулся, а она уже тут.

По моей холке стекает холодная капля пота.

— Откуда ты знаешь, что прошло два часа? Ты смотрел на часы?

— Нет.

— Может, прошло уже пять часов?

— Я что, в кабинете на допросе? — огрызаюсь я.

— Почему же, — спешно мотает головой Светочка. — Никита, у тебя начал дрожать голос.

— Ничего он у меня не дрожит, — возмущаюсь.

— Ну хорошо. Что было до звонка? Давай проверим, насколько точно ты помнишь события. Мама собиралась укладывать тебя спать, да?

Я просто кивнул.

— Она читала тебе книжку. Ты помнишь какую?

В мою голову будто втыкают нож. Молния сверкает перед глазами.

— Оле-Лукойе, — говорю я.

— Хорошая сказка, — улыбается Светочка.

— Отвратительная сказка, — бурчу я и тут же глотаю воздух. Страх сводит горло.

— Тебе она не нравится?

— Нет.

Некоторое время доктор молчит, а потом вдруг предлагает:

— А давай слетаем в ту ночь?

— Да что там такого интересного? — вспыхиваю я. — Мы только зря потратим время.

Я уже не сижу в кресле. Я сполз и поставил ноги в тапочки, будто готовлюсь убежать в любую секунду.

— Ну хорошо-хорошо, — пожимает плечами Светочка. — Если ты боишься, то мы…

— Я не боюсь! — выкрикиваю я, и теперь меня заливает злость безысходности. — Хорошо! Давайте! Загипнотизируйте меня, и слетаем в ту ночь! Вы увидите, что там фигня сплошная!

— Тогда нечего бояться, — улыбается Светочка.

Я прыгаю обратно в кресло, откидываюсь на спинку и закрываю глаза. Я почти плачу.

— Давайте! — подначиваю я. Сердце рвётся на части, паника зациклилась в области паха. Хочу убежать. Исчезнуть. Ведь в ту ночь ничего такого интересного не произошло.

Но я боюсь. БОЮСЬ, БЛИН! И сам не знаю чего!!!

— Тебе надо чуточку успокоиться. Иначе ничего не получится, — просит Светочка.

— Мне уже не успокоиться, — отвечаю я, но стараюсь унять панику.

— Просто слушай мой голос.

И я растворяюсь в звуке.

* * *

Моя старая комната в нашей квартире. По обоям прыгают мишки с мячиками и дельфины, открытое окно, ветер чуточку колышет прозрачные занавески, ночник в виде мухомора отбрасывает на стены магический красноватый свет. Я его ненавижу. Сейчас ненавижу, но не знаю почему, а вот моя шестилетняя копия в объятиях мамы уже почти засыпает. Он тащится и от обоев, и от занавесок, и от света. Мама в голубой ночной рубашке, в её руках тонкая книга огромных размеров: Оле-Лукойе.

Я вижу со стороны, будто призрак, парящий над своей бывшей кроватью. Чёрт возьми, неужели я был таким маленьким? Ручки и ножки всё равно что дощечки, из которых сделан Пиноккио. Я помню светло-зелёную пижамку, что на мне, с голубыми цветочками. А справа от кровати — мои тапочки с мордами собачек. Сейчас я их не вижу, но точно знаю — они там.

Что происходит потом, Никита? — спрашивает голос Светочки.

Мама переворачивает страницу за страницей, которые испещрены простенькими рисунками неизвестного мне детского художника. И вот тот самый разворот. Во всю правую страницу изображён сухой старикашка, болтающийся в пустоте на пёстром зонтике, словно грёбаная Мэри Поппинс. Второй зонтик надет крючком ручки на правую руку и оттопырен в сторону.

Мне до чёртиков страшно. Я не хочу смотреть, что будет дальше.

Там ничего не должно быть. Я просто усну, и всё.

Изображение вздрагивает, перед глазами пробегают тонкие чёрные полоски, и мама вновь переворачивает страницу на изображение Оле-Лукойе.

Я боюсь-боюсь-боюсь-боюсь-боюсь…

Картина мира сбивается в очередной раз, и мама по кругу переворачивает страницу с гнусной картинкой.

Никита, ей должны позвонить. Ты слышишь её звонок? Какая песня стояла наеёрингтоне?

Самая простая, фирменная Нокиа. Дилинь-дилинь-дилинь.

Он должен зазвонить.

Да, он звонит. Телефон звонит. Изображение наконец принимает отчётливую форму, но мне в голову будто заполз тарантул и скребёт там ядовитыми лапками.

Мама бросает книгу на простыню изображением Оле-Лукойе вверх и уходит в другую комнату.

Мир перед моими глазами пожух, с углов подбираются чёрные пятна. В центре лишь мой шестилетний прототип. Гуттаперчевый мальчик, который просыпается в мгновенье ока, когда слышит истерический возглас мамы из соседней комнаты.

Я-он смотрит на дверь, ведущую в родительскую, а Оле-Лукойе смотрит на малыша, то есть, на меня.

Никита, что происходит дальше? Мама уходит?

Изображение сбивается и перематывается на несколько секунд назад. Снова истерический возглас. И снова. И снова. Я не хочу идти дальше. Я не хочу смотреть это чёрно-белое кино из прошлого.

Мама уходит?

Да, чёрт возьми!!! Да!!! Она уходит. Откуда я это знаю? Потому что три минуты шелестят её одежды, а потом — хлоп! — дверь закрывается, и квартиру поедает давящая тишина. Только шестилетний мальчик на кровати, который сейчас застыл, будто я нажал паузу в просмотре.

Я больше не хочу мотать ни назад, ни вперёд. Так жутко мне не было даже когда я, изнеможённый и умирающий, увидел трёх акул, приближающихся к моему Кругу.

Всего на минутку. Давай заглянем дальше, всего на минутку. Не больше.

Ну что ж… давайте.

Шестилетний Никита некоторое время прислушивается к тишине в квартире.

НЕТ!

Как будто не верит, что он остался один.

НЕТ!

Он никогда не оставался в квартире один. В лесу — другое дело, но в квартире каждая тень, каждый угол хотят тебя убить.

НЕЕЕЕЕТ!!!

Изображение всё больше и больше набирает помех.

Малыш обхватывает ладошками свои ступни и смотрит на окно. Не просто так. Что-то там привлекает его внимание.

АААААААААААААААААААА!!!!!!!!!!!

* * *

Я в кресле Светочки, но не сижу, а лежу. Лицо мокрое. Сажусь и недоумённо поглядываю на доктора, лицо которой не менее изумлено.

— Что произошло? — спрашиваю я и непроизвольно всхлипываю. Неужели я опять ревел?

— С пробуждением, — вдруг улыбается Светочка.

Я хмурюсь.

— Мы как-то на середине остановились. А что было дальше?

— Что-то такое, куда лучше не заглядывать, — ответила Светочка, останавливая камеру.

— Да что такое? Почему вы меня остановили?

Доктор тяжело вздыхает и садится на законный стул.

— Ты здесь вытворял такое, что если бы мы пошли дальше, тебе было бы только хуже. Я решила тебя разбудить. На твой крик могли прибежать из соседних кабинетов, ибо даже на самых больных процедурах так не кричат.

С минуту я недоумённо смотрю на неё, а потом из моего носа начинает идти кровь. Чтобы её остановить, Светочка направилась со мной в процедурную. На этом визит к психотерапевту в тот день окончился.

А на следующий меня выписали.

Глава третья Каштан

Я долго ждал, пока мама забирала выписку. Потом два часа на машине с дедом. Деда Толик долго обнимал меня, хлопал по спине, говорил, что у меня теперь будет самая счастливая жизнь, если смерть обошла меня стороной дважды.

Настроение заметно поднялось, и в машине прошлое — весь суматошный отдых, который на какой-то минуте поехал к чертям, море, больницы, гипноз — показались призрачными, как занавески моей детской комнаты, которые в роковую ночь колыхал ветер.

Я мечусь то к правому окну, то к левому, то смотрю на деда в зеркало заднего обзора. Лицо у него суровое, вытянутое и покрытое мириадами морщин. Какой же он милый.

Он и моя бабушка Маша любят рассуждать о природе, о том, как поют деревья, как каждая травинка борется за жизнь, как домашние животные чувствуют любовь хозяина, хотя кроме кур у нас никого не было, даже собаки. Иногда я задумывался, ощущают ли куры любовь дедушки и бабушки, когда те рубят им головы для обеда или ужина?

Ветхий, но прочно сколоченный дом, в котором я живу уже больше полугода, располагается на границе между степями и редким лесом. Настолько редким, что заблудиться в нём невозможно. В пятилетнем возрасте я потерялся не в нём. Восточные просторы чуть поднимались и с крыши можно увидеть армию деревьев, выстроившуюся на склоне природного ландшафта, который назвать холмом у меня не поворачивается язык.

Дом находился в черте города. Здесь, на просторах, все жилища стояли на добрые три километра друг от друга, но в область не переходили. Поэтому я пользовался всеми благами цивилизации, включая интернет. Пусть и медленный, но хоть какой-то.

На вешалке перед дверью я заметил её, и сердце ёкнуло. Салатовая кепка висела как ни в чём не бывало, будто и не купалась в море, нанизанная на голову полумёртвого мальчишки. Значит, пока я нёсся торпедой по морю, головной убор не слетел.

Баба Маша — в отличие от деда, круглолицая — напекла к моему приезду оладьи, и я наконец поел домашней пищи. Все вели себя со мной обходительно, даже чересчур. Через час мне стали надоедать их приторные голоса и сахарные улыбки.

Я спрятался в свою комнату, а потом долго сидел за компьютером. Домашние заглядывали ко мне каждые пять минут и задавали разного рода глупые вопросы. Я отвечал приветливо, стараясь не выказывать раздражение. Ведь всё-таки, я был счастлив, что вернулся домой. И первые минуты он казался мне совсем чужим, будто я переродился, вырос, и пространство вокруг изменилось. Скукожилось, наверное.

* * *

Я стою на деревянном крыльце заднего двора. Ветерок колышет полы моей гавайской рубашки, распахнутой нараспашку, руки прячу в недра джинсовых шорт. На голову я натянул салатовую кепку. Автоматически, словно веря в талисманы. Теперь я ни за что с ней не расстанусь.

Я хмуро смотрю на каштан, растущий перед домом. Мощный ствол, разлапистая крона. Дерево, выслушивающее меня каждый день прошедшего полугода и годы до этого, когда я приезжал погостить к деду. Последний надумал спилить каштан, ибо тот рос с восточной стороны дома и загораживал солнце, но всё никак руки не дойдут. Когда я услышал эту идею, немного взгрустнул, но не сильно. Ведь каштан — лишь дерево. Я смогу найти другое.

Однако я намекнул деду, что неплохо было бы построить на нём уютный штаб. И тот отложил распиливание. Штаб не строился, а дерево жило, и дед всё чаще и чаще напоминал мне затею про форт, грозясь рано или поздно исполнить-таки казнь древнего каштана.

С тех пор, как меня вытащили из моря, я не приближался к деревьям и прочим природным объектам, даже во дворе больницы, но сие не отменяло мою возможность видеть что-то потустороннее в атмосфере. Прежнего Никиту, мальчика-до-кораблекрушения, мир уже не получит.

Каштан шумит листвой в десяти метрах от меня, и молчит, хотя что-то едва уловимое внутренним шестым чувством шевелится в его кроне. Пусть это будет лишь моя выдумка. Пусть Море окажется галлюцинациями, как говорила Светочка. Как после сна, в котором ты передвигаешь вещи глазами, но потом просыпаешься и через пару секунд с горечью понимаешь: сон, всего лишь чёртов сон.

Я продвигаюсь к каштану с серьёзным видом, будто бандит, идущий на решающую разборку. По привычке обхватываю ствол и начинаю забираться. Каждый сантиметр коры мне знаком. Тут сучок, за который я всё время хватаюсь, чтобы подтянуться. Уже много лет жду, когда он высохнет и отвалится, блокировав мне дорогу наверх, но выступ держится, будто созданный для того, чтобы мне помогать. Слева ветка, о которую я постоянно упираюсь ногой. Сандалии я оставляю внизу и забираюсь наверх босым. Восхождение превращается в мой детский ритуал, который я помню шаг за шагом, как чистка зубов или завтрак, и даже находясь за много миль, я могу повторить весь алгоритм действий.

Вот и моя любимая ветка, с неё видно окно второго этажа — комната мамы. Я сажусь, болтаю ногами над умопомрачительной высотой. Здесь чувствуешь себя королём. Ты под куполом мира! Ты герой!

Чаще всего я устраивался поудобнее и разговаривал с деревом, но сейчас молчу. Я не боюсь говорить, боюсь услышать ответ. Молчит и каштан, сонно шелестя лучистыми листьями.

В голове все мысли перепутались. Замечаю, что уже минуту смотрю в одну точку и нервно сжимаю губы. Хватит строить из себя бояку, голос Моря, даже если и был, то являлся лишь посланием небес, слепым откровением. Я вздыхаю и тихо говорю:

— Привет.

Привет, — отвечает Каштан.

* * *

Честно-честно, всё как в случае с Морем. Голос звучит будто внутри головы. Не мужской и не женский, просто голос. Хотя. Если б меня спросили, я решил бы, что у Моря женский шепоток, а у Каштана — мягкий мужской баритон.

— Дожили, — вздыхаю. — Я начал говорить с водой и с деревьями. Меня нужно упечь в психушку.

Листва Каштана дрожит чаще, увеличивая шелест, и я осознаю, что дерево смеётся. Улыбка облегчения кривит мои губы. Море ведь не смеялось вовсе. Да вряд ли Море вообще знало, что такое психушка.

— Что теперь скажешь? — спрашиваю я.

А что ты хочешь услышать? — спрашивает в ответ Каштан.

— Ну я не знаю. Я столько лет тебе всякого понарассказывал, теперь твоя очередь говорить.

Ты и так всё сможешь узнать, — отвечает Каштан. — Просто пока ты слушаешь лишь словами. Тебе стоит научиться сливаться с природой, с любым её проявлением, и за долю секунды ты прочувствуешь его историю.

— Круто, — улыбаюсь я. Беседа с Каштаном успокаивает лучше диалога с любой Светочкой. — А как мне этому научиться?

А как ты смог заговорить с Морем?

Я удивляюсь.

— Откуда ты знаешь историю про Море?

Каштан вновь смеётся.

Потому что я слушаю не твои слова, а твою душу. То, чему ты так хотел научиться секундой назад.

— Блин, — я хмурюсь. — Ничего не понятно. Как у меня получилось с Морем, ты можешь объяснить?

Никак. Много ли для этого надо? Взять и заговорить.

— А оно взяло и ответило, — передразниваю я Каштан.

Тот смеётся в третий раз.

— Нет, ну правда, — обиженно ною я. — Вот я уверен, что если бы все мои одноклассники заговорили бы с Морем, то ничего не услышали бы.

Конечно, — соглашается Каштан.

— Ну так, а я почему услышал?

Потому что ты зелёный ребёнок.

* * *

— Это зелёный потому, что воздуха не хватает, — улыбаюсь я, но по спине бегут мурашки. Каштан не смеётся в ответ. Он чувствует мои настоящие чувства. — Ну чего ты молчишь? Расскажи, что это значит, я что, какой-то избранный, как Нео?

Среди людей, да, — отвечает дерево.

Я смотрю вниз, на мои маленькие сандалии, раскинувшиеся по траве. Внутри меня просыпается гордость. Если в этом мире и существуют чудеса, то вот он я, свидетель одного из таких чудес.

— И что я теперь могу? Разговаривать с деревьями? — мне сложно избавиться от иронии в голосе. Многое я понимаю и без слов. Сущность или атмосфера Каштана, которая со мной общается, гудит знаниями, и мой мозг впитывает их даже без словесной формы.

Ты можешь общаться с Природой, — отвечает Каштан.

— Я могу поговорить даже с курицами из курятника бабушки? — спрашиваю.

При желании, да. Но ничего нового не узнаешь. В Природе существуют три формы жизни: исконно природная, чужая и промежуточная. Животные являются промежуточной. Они такие, какими их видит любой человек. Философии о космосе от курицы ты не услышишь.

— А от тебя услышу? — усмехаюсь я.

Если захочешь — да.

— Ну-ка расскажи, сколько планет в солнечной системе!?

Когда-то люди считали девять, сейчас думают — восемь. Последнюю, Плутон, недавно исключили из планет.

Я ничего не знал о планетах солнечной системы, но верил Каштану.

— Хочешь, чтобы Плутон снова называли планетой? — спрашиваю я, потому что кажется, будто голос Каштана немного грустнеет.

Я не могу чего-то хотеть или не хотеть, — отвечает дерево. — Это люди придумали называть тела планетами. Для Природы — это просто холодные камни и скопления газов.

— Ладно, значит, животные — это промежуточная форма, да? — возвращаюсь я к прежней теме. — А какие ещё бывают?

Природные и чужие.

— А ты — какая форма?

Конечно природная, как и Море, с которым ты общался. Природные формы — это те, которые люди не слышат. Деревья, воздух, море, земля.

— Я даже догадываюсь, какая форма считается чужой.

И правильно догадываешься.

Каштан имел в виду людей. Странно, если люди — чужая форма, значит, они не созданы Природой?

Созданы, — отвечает Каштан. — Просто люди её не слышат и не чувствуют.

— Ты что, мои мысли читаешь? — спрашиваю я.

Я не читаю твои мысли, я просто тебя слышу. Я не воспринимаю твой голос, я воспринимаю твою сущность.

А Каштан дурак, — думаю я.

Сам дурак, — весело отвечает Каштан, и я смеюсь.

* * *

Я — Никита Ясенев, двенадцати лет отроду, и я — зелёный ребёнок. Я не знаю, почему Природа считает людей чужой формой, может оттого, что они не слышат её. Но даже в этой форме иногда рождаются особые дети, каждая клеточка которых дышит Природой, всеми тремя её формами. Зелёные дети, так она прозвала нас. Мы способны понять любое природное явление, любую форму жизни. Она бережёт нас как зеницу ока, впрочем, именно поэтому ни медведь, ни акулы не съели меня. Зелёные дети начинают слышать природу в любом возрасте, но Каштан сказал, что если ребёнок не услышит ни одно дерево до взросления, то есть, лет до четырнадцати приблизительно, то потом не услышит никогда. Так что я успел, хоть и поздновато. Я нифига не понимаю, что даёт мне эта способность, но я горжусь своей эксклюзивностью, хотя происходящее и кажется полным сумасшедшим домом.

Каштан утверждает, что грядут изменения, и мне будет сложно их принять. Я не подозреваю, о чём он, но сталкиваюсь с проблемами за ужином. Бабушка приготовила картофельное пюре с кроликом, которого дед подстрелил утром. Голодный, как волк, я набрасываюсь на еду, слушая разговоры о каком-то сюрпризе.

Прежде чем первая порция еды отправилась в рот, мама приносит газету.

— Напечатали в первые дни твоего пребывания в больнице, но я решила сохранить.

Заголовок статьи обездвижил меня: КОРАБЛЕКРУШЕНИЕ В ВОДАХ ЧЁРНОГО МОРЯ УНЕСЛО ДЕСЯТКИ ЖИЗНЕЙ ДЕТЕЙ. А ниже жирным шрифтом: Единственный выживший Никита Ясенев сейчас находится в больнице.

Моё имя сверкает в газете и, несмотря на трагедию, я горжусь.

— Страшно это, поди, — говорит дед, отламывая краюху хлеба. Все уже едят, а я пялюсь на буквы. — Наверное, сознание потерял в воде. — Дед говорит осторожно, его слова будто касаются горячего чайника.

— Не помню, — отвечаю я, откладывая газету. Саму статью читать не хочется.

— Где же команда была? — возмущается дед. — Что ж вас никто не спасал???

Я начинаю есть и вдруг говорю с набитым ртом. Слова льются сплошным потоком.

— Думаю, их самих надо было спасать. Потому что на палубе были только другие ребята. Их всех отрывало от стены и уносило в море, а потом приносило волной обратно и разбивало в кровь. Вдребезги. Я видел, как у мальчиков отрываются головы. Там кругом была кровь и вода. Меня одного не оторвало. Я потом отцепился, когда корабль перевернулся, и меня понесло вверх. Если бы не Круг, я бы утонул. Я и так думал, что утону, потому что воздуха не хватало. Я не мог дышать. Но даже когда я выплыл, было хорошо не долго. Ночью я замерзал. Днём обгорал на солнце. Последние дни я плохо помню. Я редко приходил в себя…

Сбиваюсь. Вижу, что все перестали есть, только я наворачиваю мясо и пюре, уже половины тарелки нет. За эмоциями я не сразу чувствую боль. Странная, ноющая, иногда стреляющая внутри то в лёгких, то в кишках.

— Боже мой, — бабушка заплакала и погладила меня по голове.

— Не надо больше об этом говорить, — мрачно заявляет мама, и вдруг, внезапно для себя я спрашиваю:

— Мама, вот зачем убили того медведя, который шёл рядом со мной в лесу, когда я потерялся в детстве?

Оставшиеся члены семьи недоумённо переглядываются.

— Ты о чём? — хмурится мама.

Я вздыхаю и не знаю как сказать. Если начну объяснять, что слышу Море и Каштан во дворе, немедленно вызовут санитаров, и я вновь окажусь в больнице. Но кое-что приходит в голову.

— Почти перед тем, как меня спасли, меня нашли три акулы.

Бабушка охает и прикрывает ладонью рот. Первым приходит в себя дед. Он улыбается и восклицает:

— Да это он уже сочиняет.

— Нисколько, — мотаю головой я. Боль внутри нарастает, и теперь добирается до горла.

— Если бы акулы тебя нашли, ты бы не сидел здесь, они бы тебя давно уже сож… — он сбивается, и строгая морщинка меж его бровей разглаживается. — Погоди. Ты хочешь сказать, что они тебя не съели? А что они делали?

— Просто поплавали рядом и уплыли по своим делам, — жму плечами я.

— Да нет, это бред, — усмехается мама. — Никита, у тебя были галлюцинации. Акулы тебе просто привиделись.

Я отодвигаю тарелку. Боль внутри становится нестерпимой, и аппетит вдруг пропадает.

— Я пойду к себе, — хмуро заявляю. — Я не хочу есть.

И ухожу. Никто не пытается меня остановить, и слава богу. Иначе, я бы не ответил ничего существенного. Внутри распирала невидимая сила, пронзая разрушением каждую клеточку. Мысли сбивались.

В комнате я свалился на кровать, закрыл глаза и прислушался к ощущениям. Тонкие когти царапали внутренние органы, будто инопланетянин пытался вылезти наружу.

Можно было вернуться, рассказать маме, та дала бы какую-нибудь таблетку, но я сомневался, что она поможет. А вот кто мне действительно поможет, я знаю, поэтому вскакиваю и несусь на балкон. Окна моей комнаты выходят на запад, поэтому я вижу только степь. Нужный мне субъект — с обратной стороны дома.

Миниатюрный балкончик, приделанный дедом к окну комнаты, снабжён перекошенной лесенкой на крышу, которой я часто пользуюсь. И вот мои босые ноги ступают по черепице. Я на вершине мира, чувствую каждую молекулу воздушного бассейна надо мной. На севере закручиваются облака. Лёгкий ветерок притупляет боль, а я шаркающей походкой двигаюсь к кроне Каштана.

Я знаю. Я слышу. Природа не понимает моего страха.

— Что это такое??? — кричу я разлапистым листьям Каштана.

Боль, — коротко отвечает дерево.

— Спасибо, Кэп! Откуда она??? Во мне что-то не так?

Вспоминаю папу, которого съела жестокая болезнь. Клетки внутренних органов перестали работать как следует, и принялись поедать самих себя. Ошибка Природы. Всеми любимой, мать её, Природы, которая разделила живое на три формы жизни. А ежели мы для неё чужие, почему бы не прикокошитьодного-другого жестокими болезнями?

Природа любит вас так же, как и другие формы жизни, — говорит Каштан. — Вы сами виноваты в своих невзгодах.

— Что!? Со!? Мной!? — скандирую я.

Боль съеденного тобой кролика, — отвечает Каштан.

— Откуда она??? Я что, постоянно теперь буду болеть от еды?

Если будешь есть живую пищу — да, — отвечает Каштан. — Я предупреждал, что изменения будут, и скоро ты их заметишь.

Я открываю рот.

— Что значит, живую пищу? Кролик был мёртв.

Но он состоит из клеток, созданных Природой. Природа не может позволить своим детям есть самих себя.

— Бред! — воплю я. — сделайте меня таким, каким я был!!!

Это не тебе решать и не мне. Ты должен привыкнуть.

— Всё состоит из клеток, — отвечаю я тише. — Даже ты. Выходит, если я буду тебя есть, то тоже буду испытывать боль?

Ага, — говорит дерево.

— Мамадорогая, — я запускаю руки в волосы и хожу по кругу. — Да мы же люди едим либо растения, либо животных! Что я теперь должен есть? Пластмассу!

Когда я произношу последнее слово, Каштан вздрагивает. Да, я чувствую странную вибрацию от каждой его клетки. Будто бы по стволу проносится страх.

Ешь плоды, — говорит дерево, и потом я слышу голос мамы:

— Никита, ты на крыше?!

Я молчу, надув губы и замерший, будто застуканный на месте преступления. Ветер рвёт растрёпанные волосы, моя вселенная рушится.

— Никита, что с тобой?

— Всё в порядке! — кричу я, но, наверное, слишком дурным голосом, потому что мама охает, а я уже бегу к своему балкону. Через минуту оказываюсь в комнате, стремглав бросаюсь к двери и запираю её на крючок, который недавно выпросил поставить, дабы мне никто не мешал.

Падаю на кровать и обнимаю подушку. Всё гибнет. Всё плохо. Я ни о чём не думаю, только боль съеденного кролика разрывает тело. И вот он, предсказуемый стук в дверь.

— Никита, — осторожный голос мамы пробивается сквозь щели в комнату. — У тебя всё хорошо?

Я молчу, уставившись в одну точку. Мозг не реагирует.

— Господи, Никита, открой, пожалуйста. — Голос у мамы очень грустный, и я отзываюсь:

— Всё хорошо.

— Почему ты кричал на крыше?

Я медленно встаю и направляюсь к двери. Сжимаю пальцами крючок и замираю. Хочу видеть маму, но и боюсь кучи вопросов, на которые не в состоянии ответить, поэтому лишь опускаюсь на пол, — полы распахнутой рубашки послушно скользят по шортам, — и упираюсь затылком в дверь.

— С желудком плохо, — тихо отвечаю я, водя пальцем по гладкой поверхности дерева. Ведь оно когда-то было живым и росло в здешнем лесу.

— От кролика, может, — предполагает встревоженный голос мамы. — Давай я дам тебе таблеточку.

— Нет. Всё прошло. Я просто побуду один. Если станет хуже, я спущусь, — коротко скандирую.

Некоторое время за дверью воцаряется тишина, слышу только ровное дыхание мамы, а потом лёгкие шаги направляются в сторону лестницы.

— Если что, я внизу, — заявляет напоследок добрый голос.

Я ещё некоторое время сижу у двери, смакуя грусть, ненависть, изумление. Боже, да весь спектр человеческих чувств, от которых мне плохо. Очень плохо. Потом поднимаюсь на дрожащие ноги, осторожно откидываю крючок и возвращаюсь на кровать.

Некоторое время я смотрю в потолок, унимая боль, а потом засыпаю.

Как ни странно, мне снится медведь. Тот самый, что сопровождал меня всю дорогу в лесу, когда я заблудился семь лет назад. Во сне он вовсе не кажется зверем. Теперь он промежуточная форма Природы. Глупенький, но покорный своей создательнице. Кого он видит в пятилетнем человеческом детёныше? Бога? Саму Природу? Ну не еду — это точно. Кто поставил перед ним цель оберегать меня и довести до человеческого селения? Та самая гадина Природа? Ему плевать, что двуногая чужая форма расстреляет его, вычеркнет как ненужный элемент. Он спасает меня от волчьих ягод, следит, как бы я не свалился в крутую яму и не сломал себе ногу. Я уже тогда полюбил его, своего бурого ангела-хранителя, и мысли, будто животное потом хотело меня съесть, внушили мне позже. И я поверил. В пятилетнем возрасте я был мудрее и думал правильно.

И потом — БУХ — я снова вижу во сне, как он ревёт и заваливается на бок. Шкура на ране окрашивается кровью. Как стены яхты, о которую разбивались ребята из экскурсии.

Кровь. Кровь. Всюду кровь.

Я просыпаюсь, сваливаюсь с кровати, а потом бегу в туалет. Я в одних трусах, значит с наступлением темноты, мама прошла в комнату и раздела меня. Включив свет, я обхватываю унитаз, и меня выворачивает. Куски кролика, жидкое картофельное пюре летит в тартарары.

Когда спазмы стихают, я, всхлипывая, тяжело дыша, с облегчением опускаюсь перед унитазом. Моё лицо мокрое, наверное, во сне я плакал. Хотя, чего там во сне. Я и сейчас начинаю плакать.

Верните мою прошлую жизнь!

Через пять минут, выплакав все чувства, я нажимаю на ручку сливного бачка и выхожу в тёмную комнату. Серебристый свет из окна расстелился по коврику, как масло по хлебу. Я останавливаюсь посреди размытого пятна и прислушиваюсь к ощущениям.

Боль ушла, и меня мучает сильный голод. Обычно после несварения желудка, которое меня посещало пару раз за мою короткую жизнь, долго не хочется есть, но только не сейчас. Кажется, желудок не всосал ни одной клетки кроличьего мяса, а значит, организм не получал еды уже больше половины дня.

Я спускаюсь в кухню — босые ноги неслышно шепчут по деревянному полу — и открываю холодильник. На секунду замираю, не зная, что взять. Колбаса, ломтики недоеденного кроличьего мяса — спасибо, не надо. Но тогда что? Капуста, бананы, всё состоит из клеток. Стоп, а как же кондитерские изделия? Пирожки, например. Мука — результат перемола пшеницы. А шоколад??? Там сахар. Сахар делается, если память мне не изменяет, из сахарной свеклы. Тоже клетки. И вдруг…

Мой взгляд падает на банку с молоком.

Сердце радостно бьётся. Молоко, вроде же оно не является результатом смерти Природы. Я хватаю банку, на секунду замираю. После рвоты во рту будто кошки насрали. Но потом мне становится плевать, я делаю три жадных глотка прямо из банкии прислушиваюсь к ощущениям. Никакой боли. Снова жадно пью.

Сахар можно, — говорит Каштан.

Я не заставляю себя упрашивать и кидаюсь к одной из кухонных полок. Достаю столовую ложку и сыплю сахар прямо в банку. Одна-вторая-третья-четвёртая. Бешеным ритмом взбалтываю коктейль пару минут, с блякающим звуком выбрасываю ложку в раковину и снова жадно пью сладкое молоко. Я не успеваю глотать, холоднаяжидкость стекает по подбородку и капает на разгорячённую грудь.

Успокаиваюсь я только, когда банка пуста. Ставлю её на полку и минуту стою, приходя в себя. Разбушевавшиеся мысли медленно оседают на дно. Дикий голод засыпает и убивает панику. Чего я боялся? Видимо, смерти от истощения. Момента, когда придётся начать есть резину и пластмассу.

Я шаркающими шагами скольжу к открытому окну, что выходит на восточную сторону. За ним ствол Каштана.

— Ты меня извини, ладно, — шепчу я.

Как это?

— Ну… прости, что вёл себя как идиот.

Ты человек. Вам свойственны перепады настроения, — говорит Каштан. — Я не обижаюсь. Я не могу обидеться. Я — всего лишь дерево. Но я всегда помогу тебе. Всегда дам совет в твоём новом образе жизни.

Я краснею.

— Спасибо, — тихо шепчу я.

Я, конечно, не такой, как ты. Мы можем не понять друг друга. Будь я таким, как раньше… — Каштан замолкает.

— Что это значит? — спрашиваю я.

Твой организм хочет спать. Тебе пора, — отвечает Каштан.

Я улыбаюсь.

— Спокойной ночи.

Потом добираюсь до кровати и опускаюсь в успевшие остыть простыни. Не знаю, смогу ли уснуть после всего происходившего. Я закрываю глаза, а когда открываю, в комнате уже светло и надо мной стоит дедушка.

* * *

— Одевайся, поедем на «Ярмарку», — говорит он.

— Зачем? — сонно спрашиваю.

— Ночью кто-то выпил всё молоко. Не знаешь кто?

Я краснею и отвечаю, что сейчас спущусь. Дедушка уходит, и его вид мне не очень нравится. То ли задумчивый, то ли строгий. Может, он злится, что я вызюкал всё молоко?

На завтрак кукурузные хлопья, смоченные сладкой водой, сосиска, бутерброд с маслом и яичница. Мать с бабушкой, вероятно, ещё спят, потому что солнце только показалось на востоке. Я осторожно ем хлопья и прислушиваюсь к ощущениям. Боли нет. Уже радует. Вместе с миской хлопьев пытаюсь приняться за бутерброд. Осторожно жую, но никаких неприятных ощущений не испытываю. К сосиске даже не притрагиваюсь, пододвигаю к себе яичницу. Вообще-то я уже достаточно сыт, но глазунья — одно из моих любимых блюд, и дедушка это знает.

Дедушка.

Только сейчас замечаю, что он сидит у плиты, молча потягивает квас и внимательно наблюдает за мной. Я сдержанно улыбаюсь, но видимо глаза выдают меня, потому что на лице деда не дрожит ни один мускул.

Отрезав кусок белка глазуньи, я отправляю его в рот. Медленно жую, и чувствую, как тоненькие иголки впиваются в язык и нёбо, будто я заглотил дикобраза. Немедленно выплёвываю и растерянно гляжу на деда.

— Мы… можем ехать. Я наелся, — растерянно говорю ему.

— А любимую яичницу разве не будешь есть? — хмурится он.

— Неа, — мотаю головой. — Не хочу.

Дедушка вздыхает.

— Ну, поехали.

Перед выходом за дверь я не забываю надеть на себя любимую салатовую кепку.

* * *

«Ярмаркой» называется рынок, что на окраине цивилизованного города. До него ехать полчаса, и там можно приобрести всё, что захочешь, от мороженого до новеньких джинсов. Если меня туда везут, то обязательно угостят какой-нибудь вкусняшкой.

По дороге я думаю, как мне теперь объяснить домашним о своей новой диете. Так ничего и не придумав, я оказываюсь в атмосфере рынка «Ярмарка». В воздухе повисают узбекские и казахские крики, нос терзают то запахи попкорна, то аромат шашлыка. Раннее утро позволяет нам продвигаться между рядами без особых усилий, так как большинство посетителей ещё спят. Разноцветные ларьки зазывают разнообразием товаров, и мне хочется остановиться почти у каждого. К игровым автоматам сегодня меня не тянет.

Пока дедушка задерживается у палатки с деталями для огнестрельных оружий, я вижу Карагач. Он растёт здесь с самого сотворения «Ярмарки». Осторожно подбираюсь к нему, оглядываюсь на всякий случай, и, убедившись, что никто не смотрит, украдкой шепчу:

— Доброе утро.

Когда же у меня было оно добрым-то? — заворчал Карагач, шелестя листвой. — Петухи не успеют пропеть, а они уже шашлыки жарят. Все листья дымом закоптили.

Я хихикаю, поглядываю на палатку шашлыков в нескольких метрах, и возвращаюсь к деду.

Мы обходим полрынка, дедушка покупает всякую мелочь, кое-что из еды, потом всё же дарит мне молочный коктейль, возвращает в машину и загружает покупки на заднее сиденье. Потом возвращается на рынок за молоком, а меня оставляет на переднем сиденье. Я потягиваю приторный малиновый коктейль через трубочку и бессмысленно сквозь стекло разглядываю подбирающийся к рынку народ.

Возвращается дед. Под мой удивлённый взгляд он загружает на заднее сиденье несколько галлонов молока, хлопает дверью и садится на водительское место. Он не обращает на меня внимания и лишь достаёт засаленный платок и вытирает пот.

— Опять зелёные свои посиделки устраивают, — ворчит он. Я вздрагиваю от слова зелёные, и слежу за взглядом деда. На дереве реклама пацифистского палаточного лагеря, что частенько собирается на склоне в нескольких километрах от нашего дома. Зелёными дед называет пацифистов.

— Зачем ты взял столько молока? — спрашиваю я.

— Думаю, теперь оно тебе понадобится, — отвечает дедушка и серьёзно глядит на меня.

* * *

— Это были мальчик и девочка, — говорит дед, поглядывая куда-то вдаль. Я замираю с трубочкой в зубах, не выпускаю её за всё время монолога, но коктейль проходит по ней редко. Мои невидящие глаза сверлят ствол дерева с рекламой лагеря пацифистов. — Я учился с ними вместе. И честно признаюсь. Издевался над ними, как и другие мальчишки нашего класса. Особенно над мальчиком. Игнатом его звали. А сестру — Лира. Очень тихие, спокойные, с одноклассниками общались редко. А мы же, дети, таких не любили. Если на нас не похож, то получи в лоб.

Дедушка будто вспоминает, что до сих пор держит платок в руках и прячет его в карман.

— Возили нас тогда на экскурсию в фургончике. Не весь класс, а только тех, кто деньги сдал. В музей нас возили, помню. А на обратном пути колесо вдруг лопнуло на откосе, и мы в реку упали. Там, на шестидесятом шоссе, помнишь этот зверский поворот над рекой?

Я киваю. Мои ноги холодеют.

— Класс третий был, помнится. Мы впереди сидели. Я и Игнат. Когда падали, нас придавило. Буханка, конечно, на дно сразу пошла. Водителя убило сразу. Все ребята задние двери открыли сразу, и выплыли, а мы с Игнатом не можем. Ему ногу поручнем прищемило, а у меня штанина в углу этого поручня запуталась. Я думаю, что Игната освободить бы не удалось никакими силами. Ну, может только если автогеном резать или хотя бы ломом разогнуть поручень, так это ж пока дождёшься людей с инструментами. Но вместо того, чтобы паниковать, он нырнул и освободил мне штанину. Когда я выплывал, я даже на секунду поймал его взгляд. Спокойный такой. Будто не умирает он вовсе. И мне вслед смотрит. Потом уже тело его вытащили, через час, вместе с мёртвым водителем.

Дед замолчал, а я всё ещё мусолил трубочку. Пальцы подрагивали. Спина покрылась испариной.

— До сих пор убиваюсь и жалею, что тогда издевался над ним. Но над Лирой издеваться перестал сразу. Хоть и не общался с ней особо.

Я выпускаю трубочку из зубов, на ней остались отметины, так крепко я её сжимал. И спрашиваю:

— Зачем ты мне это говоришь?

— Дело в том, что Игнат и Лира разговаривали с деревьями.

* * *

В глазах мутнеет.

— И чего это значит? Может, они сумасшедшие были, — и тут же чувствую укол стыда.

— Я много чего про них знаю, если ты понимаешь, — вздыхает дед. — Думаешь, почему на тебе амулет леса?

Я снова холодею и явственно ощущаю металл цепочки, крестика и той странной V-образной штуковины, которую мне когда-то подарили дедушка с бабушкой.

— Они не ели обычную пищу. Пили много молока, — продолжил дедушка. — Кожа бледная, глаза ясные. Худенькие.

Да, Каштан мне говорил, что все зелёные дети имеют чистый взгляд, светлые зрачки, похожие на драгоценные камни, как мои — ясно-голубые, почти небесного цвета.

— Никогда не дрались и казались мудрыми, как сама природа.

На слове природа я вздрагиваю. Кажется, дед знал очень мало, но ему хватило ума, чтобы сопоставить события прошлого с теми, что сейчас происходят со мной. А вот мудрым мне вряд ли стать. Какой мудрец из мальчишки, который любит загоняться по компьютерным играм и драться на переменках?

— Я… — пытаюсь найти слова, но ничего не получается. Что же делать? Рассказать деду о том, каким я стал или всё отрицать? Боже, как же сложно. Поэтому я придерживаюсь третьего пути. — А что потом стало с Лирой? — спрашиваю.

Дед долго молчит, потом тихо произносит, не глядя на меня:

— Умерла. — Пожимает плечами и продолжает: — Собственно, к этому всё и шло. Что-то плохое в ту ночь случилось. Не ночь даже, а вечер. На небе закручивались невероятные тучи. Свет погас повсюду. Мы наблюдали явления, которые никогда не посещали нас раньше. Тайфуны в степи, казалось, имеют глаза. Руки и ноги. Будто сам дьявол хотел сюда пробраться. После той ночи Лиры не стало. Официально: бесследно исчезла. Да в тот вечер много детей полегло. Но я-то всё прекрасно понимаю. Никитушка, — дед вдруг обнимает меня, дрожащего от страха, и прижимает к груди. — Что-то очень плохое мешает таким детям появляться. И со всеми — несчастные случаи. А вот ты вчера рассказал, что тебя акулы не съели, и медведя я вспомнил. С Игнатом и Лирой то же самое было. Их даже комары не кусали. Это я хорошо помню. Вот я и подумал.

— Дедушка, — тихо шепчу я, чувствуя запах его старой рубашки. — Я не знаю, что тебе сказать.

В машине повисает пауза, за её пределами смеётся, ругается, веселится чужая форма. А здесь, внутри, повисла атмосфера пугающего и великолепного одновременно.

— Ничего не говори, — отвечает дед. — Что бы с тобой сейчас ни происходило, просто будь осторожен. Думаю, когда настанет время, ты скажешь всё, что нам нужно будет знать.

— А что теперь делать с едой? Как ты объяснишь маме и бабушке, что я теперь не смогу есть много продуктов? — шепчу я и этим вопросом окончательно записываю деда в соучастники.

— Бабушка знает, — отвечает он. — А насчёт мамы… Я что-нибудь придумаю, Никитушка. Что-нибудь придумаю.

* * *

— У меня ощущение, будто от меня что-то скрывают, — говорю я, удобно устроившись на ветке и опершись спиной на ствол Каштана.

Если ты чего-то не знаешь, то это не значит, что от тебя что-то скрывают, — отвечает дерево.

Настроение у меня никакое, поэтому любезностям нет места.

— Что засволочная привычка говорить загадками? — злюсь я. — Ты можешь мне сказать нормальным языком, чем я теперь стал? Почему умерли те дети, тем вечером много лет назад?

Во-первых, они не умерли, они лишь стали частью Природы. Во-вторых, ты сам сможешь это узнать, если научишься хорошо слышать Природу.

— А я не хочу, — отвечаю. — Это у вас называется стать частью Природы, для людей — это смерть. И поверь, её не приветствуют!

Потому что люди нас не слышат, вот и не приветствуют.

— Тот мальчик Игнат. Он даже не сопротивлялся под водой! Почему? Он что, был дебилом?

Он был вполне нормальным зелёным ребёнком.

— То есть, стать зелёным ребёнком, это значит — превратиться в бычка, которого ведут на забой, и не сопротивляться.

Ты сам хочешь видеть это под таким углом, — говорит Каштан, а я только больше злюсь.

— Ребята на яхте разбивались насмерть. Это по-вашему, нормально?

Я не знаю, что называется нормальным, а что — нет.

— Чёрт! — я бью кулаком правой руки по ладони левой. — Ваша Природа, она дура! Зачем она позволяет умирать своим творениям???

Не злись, — отвечает Каштан. — Вы понапридумывали столько эмоций, но не видите сущности. Корабль может попасть в особые воздушные и водные течения, которые отправят его ко дну. А вы потом убиваетесь. Зачем-то злитесь. Злость, страх, все эти хочу — не хочу — это не от Природы, это ваши, человеческие чувства.

— А какие же чувства есть у Природы? — язвительно спрашиваю я. — Никаких. Она холодная, не хуже робота.

Листья Каштана тревожно зашелестели.

У неё есть любовь, например. Это чувство должно быть для вас ведущим.

— Любовь — это для сопливых девочек, — усмехаюсь я. — А вот ураган в море над кораблём — это подло. Это очень-очень подло.

Чем же? А что ты предлагаешь?

— Подождать, пока корабль проплывёт, — отвечаю.

Глупенький, — смеётся Каштан, от этого я злюсь ещё больше. — Если задержать ураган, погибнут ещё больше жизней. Природа — это не отдельно взятый человек или даже группа. Природа — это совокупность всех живых процессов на планете. Они движутся по своим алгоритмам, которые не стоит нарушать. На яхте, которой ты плыл, погибло несколько десятков детей, но благодаря их смертям сотни других ребят тем вечером заснули в своих постельках, а родители пришли поцеловать их на ночь. Если бы ураган был задержан, то мы бы их потеряли. В то же время, у людей на яхте умерли лишь тела. Сущности каждого из них являются сейчас частью Природы, и поверь, на данный момент они счастливы. Но кого вы вините в своих смертях? Стихии? А сами даже не слышите голоса Моря. Если бы на планете все люди были такими же, как ты, зелёными, то они узнали бы о надвигающемся урагане. Море в то утро каждой молекулой гудело об этом, но вы же не слышите. Вы загружаете яхту, заводите туда своих детей, и в путь, на верную смерть. А потом обвиняете Море. Если что и стоит винить в ваших бедах, так это вашу глухоту.

— Ну да, конечно, — злобно усмехаюсь я, но сквозь калейдоскоп отрицательных эмоций пробиваются мурашки от осознания величия слов Каштана. Даже слёзы на глазах наворачиваются. И тут я вспоминаю кое-что важное. — Между прочим, она уже нарушила свои алгоритмы! — заявляю я. — Море не хотело меня спасать. Сказало, что изменить направление ветра — это невозможно. Но изменило же и спасло меня. Течение даже отдельное создало!

Каштан ничего не отвечает.

— Ну чего ты молчишь, а? — подначиваю я.

В тот вечер умерло пятнадцать человек, — говорит Каштан, и мне становится плохо. — В основном, люди с повышенным давлением. Воздушные потоки создали резкий перепад. От сердца по побережью умерло пятнадцать человек.

— Это из-за того, что Море меня спасло? — тихо спрашиваю я.

Каштан согласно шелестит листвой.

— И зачем оно это сделало? — Мне внезапно становится очень жалко людей, погибших из-за меня. Я находился при смерти. Мне достаточно было ещё одного дня, чтобы стать частью Природы, но меня вытащили и убили других людей, возможно, чьих-то родителей.

Ты зелёный ребёнок. Тебя… надо было спасти. — Я чувствую, что Каштан старательно подбирает слова, но в его сущности кружится больший смысл, нежели скрывают фразы, только я не могу разобрать, что именно.

Несколько секунд во мне борются противоречивые чувства, но потом вспоминается пляж реки. Чупа-чупс, который приносит отец. Мне четыре годика.

— Всё это бред! — восклицаю. — По отношению к моему отцу Природа тоже разработала свой алгоритм? Почему он умер? Почему его клетки стали работать неправильно? Они же созданы Природой! Если Природа создаёт такие ошибки, то она какая-то недоучка!

Каштан молчит. Что ж, кажется, я загоняю его в тупик и следующие его фразы похожи на оправдание.

Ты опять зацикливаешься на слове смерть. Это не самое страшное, что может случиться с человеком.

— Ты мне так и не ответил, зачем Природа сделала с ним такое? — говорю я. — Ни одно лекарство не смогло спасти его.

Лекарства, это одно из великих зол человечества.

— Ну да, а потом ты мне скажешь, что мы все дружно должны утопиться в Море.

Не утрируй, — отвечает Каштан. — Если человек родился с ошибкой, он должен скоро умереть, чтобы быстрее стать частью Природы. А вы лекарствами продлеваете его жизнь. И те, кто должны были умереть ребёнком, вырастают. Они даже делают семьи и у них появляются дети. И в детях по наследству, генетически закладывается ошибка. Этого быть не должно. Из-за таких манипуляций природным телом, человечество слабеет, болеет и вся чужая форма вырождается. Природе приходится прикладывать гораздо больше усилий, чтобы защищать вас.

— Значит, смерть моего папы — это запрограммированная ошибка Природы? — безнадёжно усмехаюсь я, а потом начинаю слезать вниз. — И я — следствие этой ошибки. — Каштан молчит, но чувствую, он хочет что-то сказать. Может, просто не может облечь информацию в слова.

Ты — не ошибка. Ты — зелёный ребёнок. Теперь ты никогда не будешь болеть. Природа будет лечить каждый твой недуг. А если бы ты не услышал голос Моря и остался бы человеком, то через какое-то время заболел бы тем же, чем болел и твой отец.

— Пусть тогда Природа его воскресит, — пыхчу я, нащупывая ногой привычную ветку-ступеньку.

Каштан ничего не говорит. Даже если и хочет — не знает как.

— Ты мне отвратителен, — говорю я, слезая на землю и нащупывая сандалии. — И твоя Природа. Все вы отвратительны. Не хочу вас больше слышать! Я прикажу деда срубить тебя, болван! — угрожаю я, но Каштан молчит. Ни страха, ни мольбы, ни ненависти. От этого я лишь завожусь ещё больше и зло пинаю ствол дерева, а потом ухожу в комнату и бросаюсь на кровать.

* * *

Ночью мне снится, будто я тону в Море. Круг сдувается, акулы плавают вокруг и щёлкают зубами. А под водой ко мне протягивает бледные руки Игнат. Его глаза расширены, а рот открывается и закрывается, как у рыбы.

Глава четвёртая Володька

Разбудила меня мама.

— Никита, — хмурится она. — К тебе пришли.

От удивления я мгновенно пробуждаюсь. Кто мог ко мне прийти, если одноклассники живут за десятки километров, да и друзей среди них у меня нет. Мама уходит, а я спешно надеваю шорты и несусь вниз, потирая глаза.

Вдалеке у ворот мама разговаривает с каким-то пацаном. Я пока не могу разглядеть его, лишь шапку тёмных волос, поэтому навожу на себя грозный вид и семеню по дорожке. Чем ближе становится мальчишка, тем больше я убеждаюсь, что не знаком с ним. А тот тем временем излучает дружелюбие, открыто улыбается, обнимая свой велосипед, и болтает с моей мамой. Его взгляд то и дело срывается в мою сторону.

И вот я уже останавливаюсь рядом с мамой. На незнакомце хлопчатобумажные шорты и простенькая синяя футболка со сливового цвета воротником. Волосы у него волнистые, почти кудрявые, разбросанные в разные стороны непослушной копной, нос круглый, по лицу врассыпную разбежались веснушки, кожа бледная, почти молочная и кость широкая, отчего мальчишка кажется в полтора раза толще меня.

— Никита, это Володя, — улыбается мама и говорит как будто осторожно. Замечает мой хмурый взгляд. Я стою, обхватив себя одной рукой, и враждебно сверлю незнакомца, вторгшегося в мою жизнь. На вид он мой сверстник. — Впрочем, — продолжает мама. — Думаю, он сам тебе всё расскажет.

— Я живу в соседнем доме, в десятке километров севернее, — кивает Володька в сторону. Голос у него сквозит удивлением, чуточку с хрипотцой. — Просто, я узнал, что здесь ты живёшь… и я там один живу… Вот, думаю, заеду, познакомлюсь. Здесь подружиться не с кем. Другие ребята далеко в городе…

Володька теряется всё больше и больше, потухая под моим испепеляющим взглядом.

— Спасибо, — отвечаю я. — Мне друзья не нужны. Мне и так хорошо.

Потом разворачиваюсь и иду в дом досыпать. Мама нагоняет меня уже в комнате, когда я прыгаю на простыню. Последний разговор с Каштаном ещё не забылся, и злость не улеглась. Видеть никого не хочется.

— Никита, — шепчет она, будто боится, что незнакомый мальчишка у ворот её услышит. — Так нельзя. Это грубо. Он же приехал сюда с дружелюбными намерениями.

— Вот пусть с ними и едет обратно, — отвечаю я, обнимая подушку.

— Никита! — осуждающе ноет мама. — Ну нельзя же так. Он тебе ничего плохого не сделал.

— Если б сделал, я бы его уже убил, — зеваю. — Чего ему надо? На речку ездить? За грибами ходить? У него, наверное, даже компьютера нет.

— Откуда ты знаешь?

— До северных домов интернет не достаёт. Это какой-то зануда, который, наверное, даже драться не умеет, любит свою собачку Жучку и сидит дома крестиком вышивает.

— Ну поговори с ним. Посмотри хотя бы, что он скажет, — просит мама. — Может, мальчик хороший.

— Да он уже уехал, наверное.

— Нет, он ждёт тебя у ворот.

Я стонаю и нехотя поднимаюсь на ноги.

Назойливый Володька никуда не ушёл, так и стоит у ворот с велосипедом. Теперь я подхожу к нему уже без мамы.

— Ну чего тебе? — с враждебностью спрашиваю я.

Да мне-то ничего, а вот ты выглядишь так, будто у тебя проблемы, — отвечает мальчишка.

Я готовлюсь ответить наглее, но так и застываю. Не сразу доходит, что Володька даже не открывал рта, кода говорил. Губы застыли в приветливой улыбке.

— Это… ээээ… — теряюсь я. Мать твою за ногу, как я сразу не догадался. Я смотрю в Володькины глаза, ясные и блестящие, как два изумруда.

— Ну вот как-то так, — жмёт плечами Володька, нервно поглаживая руль велосипеда. — Сегодня ночью они велели приехать. Сказали, что тебе одному сложно.

— Они? — спрашиваю я.

— Природа, — уточняет Володька. — У нас во дворе три дерева растёт: Дуб и две Лиственницы. Они мне уже три дня про тебя рассказывают. Начали с того, как ты в Море заблудился. Я каждый день к ним бегу и спрашиваю как ты. Интересно же. А вчера им Каштан на тебя пожаловался.

— Ябеда, — незлобно бурчу я и кошусь в сторону его кроны, что виновато выглядывает из-за крыши дома.

Володька легонько смеётся. Смех у него заливистый и заразительный.

— Мне тебя стало действительно жалко, — говорит он. — И никого рядом нет, чтобы помочь, вот я и приехал.

Моё настроение в разы поднимается, и я почти смеюсь. К нам уже с крыльца бежит мама.

— И чем мы будем сейчас заниматься? — спрашиваю.

— Поехали куда-нибудь, — говорит Володька. — Где можно поговорить.

— Мальчики, у вас всё в порядке? — взволнованно спрашивает подоспевшая мама.

— Да, — тут же отвечаю я. — Мы хотим сейчас куда-нибудь съездить.

— Это замечательно, — мама наконец меняется в лице. — Только, Никита, тебе надо позавтракать и умыться. Может, Володя составит тебе компанию?

— Может, — размашисто кивает Володька.

* * *

Дедушка свалил всё на несварение желудка, поэтому пока я питаюсь растительной пищей. Через какое-то время мама, конечно, задастся вопросом, почему моё несварение так надолго затянулось, но пока можно об этом не думать. Я накладываю гору овсяной каши, готовлю бутер с маслом, достаю апельсиновый сок. Пожалуй, единственное блюдо, которое не вызывает боль. Я ставлю тарелку и перед Володькой, который сидит напротив и болтает ногами.

— Никита! Нужна ему твоя каша? — наиграно строго заявляет мама, суетящаяся у плиты. — Я могу сделать что-нибудь существенное, яйца пожарить с колбасой.

Мне становится плохо только от одних слов, и я не знаю, что ответить, но Володька находится.

— Нет-нет, мне можно просто хлеб с маслом. У меня тоже несварение желудка.

На секунду повисает тишина. Мама в растерянности, а потом я и Володька срабатываем синхронно и смеёмся.

— Шутники, — ворчливо улыбается мама и возвращается к плите, а я вдруг протягиваю раскрытую ладонь Володьке. Дай пять. И он хлопает своей ладонью по моей.

— Хватит уже дурачиться, Никита, намажь гостю бутерброд. И оденься уже, в конце концов! — просит мама.

— Так мне хлеб мазать или одеваться? — спрашиваю.

— Мажь! — с улыбкой прикрикивает она, а потом поворачивается с заварным чайником к Володьке. — Вова, чаю?

Тот отшатывается от чайника как от раскалённой подковы.

— Нет-нет! — спешно заявляет он. — Можно соку или молока?

И я его понимаю. Вчера днём сам попил чай, так потом живот болел, но не так, как при несварении, а будто внутри хищник поселился. Почти как в случае с кроликом, но не так сильно.

Мама лезет в холодильник за соком, а я пересекаюсь взглядом с Володькой. Мы смотрим друг на друга и всё понимаем без слов. Чёрт, как же это здорово, найти похожего на тебя. За полчаса черноволосый веснушчатый пацан становится мне почти братом.

Вскоре мама уходит, оставив нас одних, и некоторое время под потолком кухни летает лишь наше чавканье. Я смотрю на Володьку, он смотрит на меня.

Чего смотришь? — пробую я спрашивать мысленно.

Жду вопросов, — отвечает тот.

Подобная телепатическая болтовня совсем не похожа на чтение мыслей, как об этом рассказывают по телевизору. Я слышу от Володьки слова только тогда, когда он обращается ко мне. Я не могу полностью слиться с его головой и узнать, что в ней творится, хотя чувствую Вовкину сущность, как сущность Каштана. Я уверен, что без слов, даже с закрытыми глазами, понял бы, грустит Володька или радуется, стоило бы ему ко мне приблизиться. Смог бы прочувствовать каждое переживание, что мелькало в его душе, но прочесть мысли и, скажем, уличить в предательском плане смотаться на свидание с девчонкой, не смог бы.

— Объясни мне в плане еды, — говорю я вслух. — Что нам можно есть, а что — нет.

— Никаких животных, никакой рыбы, — тут же отвечает Володька. — Если только тебе не нравится чувствовать их смерть. Чем страшнее умрёт животное, тем ужаснее ты будешь себя чувствовать. У тебя как всё началось?

— С кролика, — отвечаю я, сразу поняв суть вопроса. — Дедушка на охоте пристрелил и сготовил. А я поел. Меня выворачивало несколько часов, даже ночью.

Володька перестаёт есть и морщится. Чёрт возьми, он прямо чувствует мою боль. Наверное, я тоже так умею или научусь со временем.

— Вот. В одном тайском ресторанчике есть такое блюдо, — говорит Володька. — Там рыбу подают обжаренную, но живую.

— Это как?

— Ну её режут очень осторожно ёлочкой, обжаривают в масле и подают на стол. Вся прелесть блюда в том, что рыба на момент подачи должна быть жива. — Я на минуту перестаю есть, мне становится страшно и больно. — Так вот если ты бы её попробовал поесть, думаю, ты бы точно упал в кому от болевого шока. Тебе бы показалось, что ты себя ешь. Прямо по-настоящему.

— А ты откуда знаешь? — шепчу я. — Пробовал?

— Ни в коем случае, — отшатнулся Володька. — Я видел по телевизору, а потом просто сопоставил соответствующие факты.

— Ужасно. Но дело не только в животных ведь. В остальном как? Почему я могу пить какао с молоком, а от чая по телу озноб и лёгкое недомогание? — спрашиваю.

— Смотри. Здесь всё просто. — Володька откладывает бутерброд. — Нельзя есть и пить то, что забирают у Природы с болью. Со смертью.

— Так. — Я не совсем понимаю.

— Ты знаешь как делают кофе?

— Ну да. Берут зёрна, сушат и мелют. Вот и получается кофе.

— А как делают чай?

— Обрывают чайные листья, сушат и… — я сбиваюсь. — Ааааа, погоди. Яблоки можно есть потому, что это… это…

— Плоды, — тут же отвечает Володька. — Как кофейные зёрна. Для этого на деревьях и растут плоды, чтобы потом упасть для продолжения рода. Деревья специально растят их, чтобы избавиться. Если ты сорвёшь плод, ты не причинишь боль дереву, но если ты сорвёшь лист, жди беды. Ты можешь использовать листья в пищу только тогда, когда они упадут. Ты можешь съесть всё дерево, если оно умерло. Но если ты что-то от него оторвал, а оно ещё живо, то всё.

— Жди беды, — улыбаюсь я.

— Так точно, — сияет Володька. — Хлеб — это зёрна пшеницы. Овсянка — то же самое. От животных ты можешь брать только молоко. Сильно болит после яиц.

— Я вчера пробовал яичницу, — говорю я. — Только пожевал, а уже во рту боль пошла. Я тут же выплюнул.

— Правильно. А если б съел, то было бы хуже, чем от кролика. Кстати, мясо есть тоже можно. Я даже пару раз ел его будучи зелёным ребёнком, только нужно есть правильно.

У меня отвисает челюсть.

— Как это, правильно?

— Если животное умрёт само по себе, от старости или от болезни, то его можно есть. Знаешь, особой радости я не испытал. Обычная мертвечина. Отвык уже совсем. Но всё же пару раз кушал, чтобы вспомнить прошлое. Мясо в основном старое, жестковатое, но можно приготовить из него котлеты.

— Какие интересные факты, — поднимаю брови я и продолжаю клевать кашу. — Что ещё?

Володька вздыхает. Он уже доел бутерброд и теперь просто пьёт сок.

— Нельзя есть грибы, капусту, всякие живые приправы типа щавеля, базилика. Кстати, зелёный лук и зелёный чеснок тоже не ешь. Вот очень непонятно с корнеплодами. Картошка, свёкла, морковка, чеснок, лук. Я их ем, но иногда бывает слабость, а иногда ничего так. Знаешь, некоторые корнеплоды вообще сами по себе являются семенами для своей культуры. Но человек же их не чувствует. Думаю, если такой корнеплод выкопан вовремя, то всё нормально, а если его потревожили раньше времени, до смерти растения, то, если съешь такой, будет плоховато. В основном налегай на фрукты, ягоды. Это безошибочный вариант. Яблоки, груши, арбузы, дыни, бананы. Из овощей могу посоветовать кабачки, баклажаны, тыквы. Всё, что не растёт под землёй. Но даже если захочется и подземного яства, кушай, только пару часов недомогание будет, то же и от чая. Можешь себе его позволить. Семечки можно, поэтому смело жарь и щёлкай. Ну и если невтерпёж отведать мясо, ищи умерших по воле Природы животных. Хотя, думаю, со временем, ты вообще выбросишь мысли о мясе. Как видишь. Наш рацион велик.

— Ага, — улыбаюсь я, отодвигая пустую тарелку.

— Ну что, пойдём? — спрашивает Володька, улыбаясь. Кажется, он вечно улыбается.

— Пойдём, — киваю я. — Только оденусь.

* * *

Я достаю из сарая свой велосипед, который не видел меня уже месяц. По привычке я здороваюсь с ним, и задумываюсь, не зря же я с раннего детства разговариваю со всем подряд, кроме людей. Видимо, когда-то, будучи ещё малышом, я слышал Природу, но не знал, кто со мной разговаривает, поэтому заводил беседу и с живыми, и с неживыми предметами.

Перед выходом я надеваю любимую салатовую кепку, и мы с Володькой едем.

Мы проводим день так, как могут его провести двое мальчишек, лишённых цивилизации. Если отобрать у детей компьютер и мобильный телефон, они всё равно найдут интересные занятия в окружающей среде. Потому что нам интересно как течёт речка, как белка грызёт орехи, как ежевика гроздьями растёт в речных низинах. А теперь, когда я стал зелёным ребёнком, такие вещи мне стали ещё интереснее.

Мы проехали весь западный склон на север, добрались до местной речушки, и большую часть времени провели там. Я пытался слушать каждый элемент Природы. Пока шёл среди редких деревьев, поздоровался с каждым. И они отвечали. Кто-то равнодушно, иные — добро, третьи — суетливо, будто заняты важными делами. Я ещё ни разу не говорил с животными, по возвращению стоит попробовать с курицами деда. Заметив божью коровку на коленке, когда мы сидели на валунах у реки, я тихо прошептал ей:

— Привет.

Но она не ответила. Может, я не расслышал, может, насекомые не умеют разговаривать, однако я чувствовал её сущность. Я знал, что она хочет есть и что приземлилась ко мне на колено, потому что посчитала её цветком. Мог я всё это придумать? Может быть, но ведь раньше подобных мыслей не возникало.

Божья коровка раскинула панцирь, заработала крыльями и улетела. Некоторое время я следил за её полётом. Я любил её. Любил деревья вокруг, которые в любую минуту могли подсказать, с какой стороны подует ветер.

И теперь исчез страх перед уродливыми насекомыми. Пауки под корягами, неясная плеяда мелких копошащихся жучков в коре мёртвого дерева казались структурой такого же общества, как и человеческое. У всех свои заботы, своя цель. На берегу роилась туча комаров, но ни один не подлетел ко мне с Володькой.

— Смотри-ка, у нас решили не пить кровь, — радостно восклицаю я.

— Ты можешь руку засунуть в улей, ни одна пчела не ужалит, — отвечает Володька, внимательно оглядывая речушку. — Искупаемся.

— Давай, — соглашаюсь я.

Мы остаёмся в одних трусах и лезем в воду. Август пригнал похолодание, но пока купаться можно, тем болеевода будто парное молоко. Речушка, что протекает в низине, очень мелкая, можно пешком пройти. Поначалу я боялся, что оказавшись в воде, испытаю панику, но ничего подобного не произошло. Мы вошли почти по грудь, я чувствовал течение не только кожей. Вода будто проносилась сквозь меня.

Как ты? — раздаётся голос Володьки в голове.

Я оборачиваюсь. Он разговаривает не со мной.

Вроде чуть получше, — внезапно отвечает Река. — Но исход пока неизвестен.

Источник, который даёт Реке силы, иссыхает, и в ближайшие несколько лет она может исчезнуть совсем. Информация появляется у меня в голове в долю секунды, в виде знаний, так же, как мысли о целях божьей коровки.

А когда ты точно узнаешь решение Природы? — спрашивает Володька.

Не расстраивайся по мне, — вдруг добрым тоном отвечает Река. — Это лишь удел людей. А когда я высохну: завтра, через несколько дней, через несколько лет — не могу сказать, ибо мы не делим время на промежутки.

Я знаю, — отвечает Володька. — Но мне просто не терпится знать результат.

Я смотрю на него, и проникаюсь обожанием. Я стал элементом огромной системы, частью чего-то огромного, как и Володька. И это так захватывает!

Мы выбираемся на берег, сидим и сохнем, обняв колени.

— Вот это да, — говорю я. — За последние дни я стал будто совсем другим человеком.

— Не будто, а стал, — отвечает Володька, изумрудным взглядом сверля пространство. Его губы искривлены извечной лёгкой улыбкой.

— И мне начинает нравиться, — щурюсь я. — С кем я могу разговаривать?

— Да с кем угодно. С деревьями, с травой, с реками.

— Я пытался поговорить с божьей коровкой, как-то не совсем удачно получилось, — морщусь я.

— Ну конечно, — улыбается Володька. — А с животными вообще можешь не разговаривать. Ничего нового не услышишь. И словами они тебе не ответят. Знаешь, если божьи коровки смогут тебе говорить привет, то им хватит ума и мир захватить. Но ты всегда сможешь узнать, какие чувства испытывает животное и что ему надо. Вот ты же понял, что испытывает божья коровка, которая ползала по твоему колену?

Я не говорил Володьке, что насекомое ползало по коленке, но видимо он умеет глубоко чувствовать сущности и в состоянии прочесть меня как книгу. Опять же, не уверен, что он слышит мысли.

— И всё равно, не пойму, почему животные не говорят? — задумчиво жму губами я. — Они же являются отдельной формой?

— Вообще, разума всего два. Природный и человеческий, — говорит Володька. — А виноват во всём углерод.

— Что это? — хмурюсь я.

— Вещество, которое входит только в живые формы. В животных, в людей. Поначалу Природа была одна. Она делила своё тело на части. Растения, воду, воздух. Это вот то самое, что называется природной сущностью. Потом Природа решила добавить в своих детей углерод. Ну как решила. Сложно применить это слово к Природе. Скорее, это было ей необходимо для эволюции. Тогда она начала пробовать различные формы жизни с добавлением углерода. Конечно же, сразу ничего не вышло. Она перепробовала массу форм тел, массу размеров. В итоге остановилась на человеческой, решив, что это наилучшая форма для передачи своего разума. Так она создала чужую форму и вдохнула в неё жизнь. А все свои эксперименты, то есть животных, оставила в виде промежуточной формы. Разума у них нет. Есть только конкретные цели и задачи. Они прекрасные проводники Природы и её беспрекословные слуги. Они и проводят черту между чужой и природной формой. Наверное, Природа и не думала, что люди — её создания — совсем разучатся её слушать.

Некоторое время я думаю, с содроганием погружаясь в историю сотворения мира, которую имеют право знать только избранные. Потом я ложусь щекой на колено и смотрю на вовкин профиль. Влага с кепки, в которой я плавал, закапала на уже подсохшие ступни.

— И всё-таки, как классно, что ты меня нашёл, — говорю я.

Володька поворачивается и смотрит на меня мудрыми изумрудными глазами, в которых отображается вся Природа. Он молчит, и лишь открыто улыбается.

— И много нас таких? — затаив дыхание, шепчу я.

— Много, — подмигивает Володька. — Очень много.

Глава пятая Пять уровней

Потекли размеренные дни, если моё новое состояние можно было, конечно, назвать размеренным. Я всё больше и больше сливался с Природой. Ранее в ней пугала каждая неизвестность, собственно, как и любого человека: хищник, страшное насекомое, катаклизмы. А теперь с каждым днём, с каждым часом я убеждался, что любая природная причуда, способная причинить мне вред, будет обходить меня стороной. Я могу зайти в клетку ко льву, и тот не полакомится мной. Я мог спать на муравейнике или под деревом, кишащим энцефалитными клещами, и ни один из них не вопьётся в мою плоть. И даже мог предсказать любой тайфун или цунами, чтобы обойти это место окольными путями. Чёрт возьми, я неуязвим. Как это заводит!

В школе не раз рассказывали, как кто-то из старшеклассников или даже ребята моего возраста, входили в преступные группировки. И самым главным фактором такого поступка является жажда принадлежать части какой-то мощной власти, которая кажется несокрушимой. Я никогда не понимал такое желание до недавнего момента. Не скажу, что индивидуальность, эксклюзивность, которой я теперь обладал, породили во мне гордость, но и утверждать обратное — ложь. Да, я чуточку гордился, но это чувство обходило другое, которое я не могу выразить словами. Чувство целостности, умиротворённости. И, наверное, повторюсь, осознание неотъемлемости невероятной Силы, которой не сможет противостоять ни одна глупая преступная группировка. И это я, я и только я. Ни один мой одноклассник не способен ощутить подобное.

Я не ел запрещённые продукты, или, как говорил Володька, продукты, которые достаются людям со смертью и болью. Сначала боялся, что голод даст о себе знать. В первую ночь, после знакомства с Володькой, даже посетила маленькая депрессия, в голове крутились мысли, будто я теперь недочеловек. Вот поедет семья на барбекю, начнёт жарить сочную говядину, а я даже откусить её не смогу. Словно жалкий отщепенец. Но потом привык, ведь человек быстро бросает занятие, которое доставляет ему дискомфорт. Да-да, именно о дискомфорте я и говорю. Как-то вечером бабушка жарила свинину, и от запаха мяса со специями, разливающегося по дому, я испытал дикую тошноту. Словно находился в жутком морге и нюхал разлагающиеся трупы. Даже провёл некоторое время на балконе, чтобы полегчало. После подобного на мясо даже не смотришь.

В тот вечер мама за ужином уговаривала съесть хоть кусочек, попробовать испытать мой желудок, который, быть может, уже прошёл. Я отказывался, пока дедушка, молчавший до этого и придумывавший отговорку, не сказал:

— Ну чего ты его мучаешь? Не хочет ребёнок.

С каждым днём я чувствовал приближение серьёзного разговора. Я, конечно, мог бы и дальше ничего не объяснять и есть только то, что захочу, но одно дело, когда мама думает, будто это твоя причуда и так оно и есть, а другое — когда ты лжёшь, прикрываясь несварением желудка. К тому же, однажды подобная отговорка могла лопнуть как мыльный пузырь, если бы мама сама взялась за готовку. Приготовила бы мне овощной салатик из лучших побуждений, а я бы не стал есть. Она бы спросила, почему я так поступаю, ведь в салате нет мяса. И что мне ответить? Правду? Потому что в салате лук и капуста? Тогда последовало бы ещё больше вопросов. Благо, готовила только бабушка и клала в мою еду исключительно те продукты, которые я заказывал.

Хорошо, что маме сейчас было не до моего рациона. К концу третьего заезда в одном детском лагере на окраине, коих вокруг рассыпано как тополиного пуха в июле, её попросили рассказать детям об основах геологии. Наверное, руководители посчитали эту тему интересной, да и лагерь был каким-то тематическим, и знакомая у мамы там работала. Вот мама и углубилась в составление конспектов.

Однажды вечером, влекомый желанием рассказать правду, я вошёл к маме в комнату, когда та рассматривала какую-то книгу и подчёркивала нужные строки в ней.

Я начал издалека, спросив, что делать с моим несварением. Мама отложила книгу и сняла очки. В свете ночника, что горел на столе, она показалась мне очень красивой. За последними событиями я совсем перестал замечать людей, особенно близких.

Она говорила всякую ерунду, и ни один её совет ко мне не подходил. Я не мог пробовать понемногу и увеличивать дозы, но всё равно тянул разговор, как кота за хвост, потому что мне было хорошо рядом с любимым человеком. И вдруг я предлагаю: а пошли посидим на крыше.

Мама лукаво улыбнулась и согласилась. Мы поднялись с ней по кривенькой лестнице на моём балконе и сели на черепицу спиной к Каштану. Я был уверен, что моя мама должна услышать Природу. Ведь это она меня родила! Значит и у неё должен быть этот талант.

На крыше темно, хоть глаз выколи, а мама обнимает меня, запуская под полушалок, и я чувствую её тепло и её родной запах.

— У тебя сейчас очень сложный период, Никита, — говорит она. — Поэтому, не стоит тебе замыкаться. Ты же знаешь, что я пойму тебя и поддержу. Рассказывай всё, что тебя беспокоит.

Я долго мнусь, а потом представляю, как мои слова начнут волновать маму, как она начнёт задавать вопросы, и весь волшебный вечер будет испорчен. Поэтому как дурак вскидываю палец и говорю:

— А это Большая Медведица.

Мама улыбается и смотрит на созвездие. В нашей местности, где почти нет огней, с крыши звёзды кажутся яркими, огромными, словно до них можно дотянуться рукой.

— А ещё какие созвездия ты видишь? — спрашивает мама.

И мы начинаем называть их по очереди. В перерывах я мысленно умоляю Каштана:

Ну поговори с ней! Ну скажи хоть что-нибудь!

Но дерево лишь отвечает:

Она не услышит.

Однако от Каштана исходит необъятная атмосфера любви. Он смотрит на нас и будто улыбается, абудто — плачет. Но он любит меня. Любит мою маму.

Когда созвездия иссякают, мы просто молчим. Я прижимаюсь к маме и ведь чувствую её. Как чувствую Володьку. Её сущность тоже переполнена любовью. Она держит меня в объятиях как единственного значимого для неё человека. Она думает, что я часть её, и за меня готова перечеркнуть весь остальной мир. И даже умереть сама, ей-богу. Раньше я не понимал этих чувств, но сейчас впустил их в себя.

Ветерок шептал нам: прироооода, прироооооода.

Правды в тот вечер маме я не сказал.

* * *

На этой неделе я узнал, почему умер мой отец. И сказал мне об этом Каштан. Могучий Каштан, который всё обо всех знает. Ни мать и никто другой родственник не рассказывал мне причину смерти, считая, что я слишком мал для ужасов страшных болезней. И вот от дерева я узнаю, что у моего папы сгнили кости. Они проедали себя изнутри и разрушали его скелет. Человеческие названия болезней он не знал, но мне хватило описания. В тот вечер я снова немного ссорюсь с Каштаном, обвиняя Природу в несовершенстве и целый день не разговаривая с ним. Как ни странно, я испытываю противоречивые чувства к Дереву. С одной стороны, я безумно полюбил его, но другая сущность, видимо, моя самая первая, человеческая, утверждала: это же просто дерево.

Дед то и дело задаёт мне один и тот же вопрос: как ты?

Я отвечаю, что пока стараюсь понять свою новую сущность, но не конкретизирую. Дедушка и бабушка в полной мере не понимают, что со мной происходит. И это единственные члены семьи, которые поверят в мою правду, но как раз им я не могу рассказать все подробности. Что-то меня сдерживает. Маме, и только маме!

Вопросы дед задаёт всё реже и реже, а жизнь возвращается в прежнее русло: дед охотится, бабушка кормит кур, иногда приготавливая из какой-нибудь суп. Я не могу им запретить делать столь жуткие действия, ведь это их жизнь. Странно, до кораблекрушения я был столь упрямым, что просил всегда делать только по-моему, а сейчас мог бы стерпеть, даже если Игорь, мой одноклассник, назовёт меня ублюдком.

Наверное.

Только одну аномалию, происходящую со мной, я не мог объяснить. Часто, по ночам, а порою уже и днём я продолжал испытывать выпады из реальности. Когда лежишь и кажется, будто ты не в своём теле, и вверх улететь не можешь, и назад под кровать провалиться боишься, ибо там дышит тьма. Стоит перевернуться на бок, как явление исчезает.

Но Володька вскоре рассказывает мне суть странного явления. Уже прошла неделя после того, как мы с ним познакомились. Каждый день мы ездили с ним то к реке, на которой обязательно купались, то к склону, то к долине. Я смог поговорить даже с Травой. Володька научил меня общаться сразу с совокупностью природных объектов и с каждым отдельно. Например, можно было поговорить с Васильком, с Лопухом и в то же время поговорить со всем Полем. У Поля своё мнение, хоть оно и состоит из совокупности всех травинок. Я заметил, что чем массивнее природный объект, тем он мудрее. Что Чертополох? Он думает только о воде, да ещё предупреждает об осторожности, если к нему подходишь, чтобы колючками не поцарапаться. Я могу спросить его про своего отца, но вряд ли он поддержит диалог. А например, Подорожник ещё примитивнее. Только и знает что молить: не затопчите меня. А если с ним заговорить про отца, то каждую мелочь объяснять придётся, ибо отдельно взятая травинка туповата. Зато Поле, о даааа, от него исходила сила, наверное, больше, чем от Моря. Поле говорило мудро, иногда даже я его не понимал. Володька сказал, что Лес ещё мудрее, потому что каждое древнее дерево мудро, а Лес — это их совокупность. И я даже пытался поговорить с Лесом, но не услышал его. Видимо, не достаточно я ещё силён. Володька не уточняет, умеет ли он сам разговаривать с Лесом, потому что не хочет, чтобы я чувствовал себя ущербным. Но я чувствую его сущность, и в ней чёрным по белому читается: Володька способен на разговор с Лесом. Потом начинает оправдываться, дескать, на склоне очень редкий Лес, поэтому я не уловлю его целостность и что мне надо в густой Бор. А ещё Володька говорит, что можно даже поговорить с самой Природой. Со всей планетой. И честно признаётся, что не может этого сделать, и почти никто не может. И порою это мешает, ведь только сама Природа в силах сказать, чего ей надо, а Море, Лес, Поле, и особенно каждое отдельное Дерево, иной раз заблуждаются, потому что у каждого из них своя цель. Например, Море, которое поначалу хотело меня убить. Оно просто ещё не поняло, что я стал зелёным. И только когда акулы чуть не стали меня есть, Море услышало голос Природы. Так я узнаю, что универсальна лишь Природа, а её отдельные компоненты могут часто заблуждаться.

Август перевалил во вторую половину, приближалась школа. Раньше я думал, как в сентябре начну наводить в классе порядки, обязательно схлестнусь с Игорем, но теперь хотелось прийти в класс и ощутить себя среди своих. За лето все ребята тоже стали зелёными и теперь любят друг друга. И уже начинает просыпаться горечь от осознания: такого не будет, и человеческое общество попытается меня сломать. С неудовольствием отмечаю, что если раньше был одиночкой, диктующим свои правила, то теперь стану вообще чужаком.

В отличие от меня, Володька терпеть не мог компьютеры и мобильные телефоны, и когда я спросил: почему? — ответил, что они созданы не Природой. Яконечно полюбил окружающую среду, мне теперь тоже важны деревья и травинки, но до такого я вряд ли когда-то докачусь. Похоже на паранойю. Однако Володька пользовался по минимуму и тем, и другим. Только по мобильному интернету он мог отследить действия других зелёных ребят. Я думал, что тоже скоро попробую войти в их сеть.

Мобильник у Володьки был всегда включён, пришлось и свой достать из-под пыльной кровати и поставить на зарядку, чтобы в случае чего связаться друг с другом. Но Володька позвонил лишь через неделю.

И ночью, чем перепугал меня до чёртиков.

* * *

Сквозь сон я не сразу понял, что звонит телефон. Мне снилось что-то неприятное, и когда открыл глаза, сразу уловил тусклый искусственный свет мониторчика, что прорезался сквозь тьму комнаты. Иррациональный холодный страх лизал ноги, но я заставил себя подняться, протянуть руку и нажать кнопку соединения.

— Никита, — тихо произнёс голос Володьки. Он единственный, кто меня так называл. В основном ребята использовали уменьшительное: Некит.

— Сколько время? — проныл я в трубку. — Ты чего не спишь?

— Мне срочно нужно рассказать тебе о пяти уровнях, — бодрый голос друга сквозил лёгкой тревогой.

— Что, прямо сейчас? — недовольно спрашиваю.

— Эм… Нет. Давай завтра. Утром, как проснёшься, поешь, езжай ко мне.

Я ещё ни разу не был дома у Володьки, но тот уже показывал, где живёт, поэтому я знал куда ехать.

— Хорошо, завтра поговорим, — отвечаю, потом вырубаю связь и мгновенно засыпаю.

* * *

Утром телефонный разговор кажется сном, но во время завтрака Володька напоминает о себе, и я, одевшись, напялив салатовую кепку, без которой никуда не выхожу, седлаю двухколёсного коня.

Домик у Володьки компактнее и красивее, выделяющийся белым пятном на лоне природы, в отличие от нашего, который старый, не покрашенный и выглядит, будто его бомбой разнесло.

Володька уже сидит на крыльце, сцепив руки вокруг коленей, и о чём-то размышляет.

— Привет, брат, — машет он рукой мне, когда я бросаю велик на газон и чуть не теряю сандалию, опускаясь ногами на дорожку.

В последнее время он часто зовёт меня братом. Подобное обращение мне никогда не нравилось, веяло от него слюнтяйством, но Володьке разрешено. Ибо иначе не назовёшь природные узы, которые нас связали.

Я пожимаю руку вставшему Володьке, а тот уже орёт:

— Мам, он приехал!

На крыльцо выходит светлая женщина с длинными прямыми волосами, в простом хлопчатобумажном платье. На её лицо ещё не легла ни одна морщинка, столь молодо она выглядела.

— Какой ты миленький, — улыбается женщина, и вместо того, чтобы осклабиться, я улыбаюсь в ответ, смущённо опуская глаза. — Ты у нас водный мальчик.

Я непонимающе хмурюсь, а Володька весело заявляет:

— Все зелёные дети делятся на три группы: травяные, водные и небесные. Это у кого глаза: зелёные, голубые и серые.

— Умничка моя! — восклицает мама Володьки, обнимает его и ерошит волосы. У меня в душе разливается умиротворение от этой сцены. Я будто познаю энергию дзен. — Вам не хватает ещё одного мальчика, небесного, тогда будет великая троица! Три стихии, три супергероя!

— Ну ладно, мам, мы уже пойдём, — Володька вырывается из объятий мамы и отворяет дверь позади. Я поднимаюсь по ступеням крыльца и вижу, что у мамы Володьки глаза как у меня голубого цвета. И думаю, уж не бывший ли зелёный ребёнок она?

А мама Вовки тем временем замыкает шествие и ласково кладёт руки мне на плечи.

— Меня зовут тётя Света, если что. Володя, вы где останетесь?

— Наверное, на кухне, — отвечает Володька, и тут же ныряет в проём справа. В гостиной Вовкиного дома очень красиво, и мне хватает секунды, чтобы понять: каждая мелочь интерьера сделана из природных материалов. На кухне металлические лишь столовые приборы, да бытовая техника.

Я опускаюсь на витиеватый резной стул из светлого дерева, чтоза дубовым столом.

— Соку будешь? Или тебе кофе сделать? — Володька исчезает в холодильнике.

— Кофе плохо влияет на сердце, поэтому давай соку, — прошу я.

— Уж кто бы говорил, — усмехается Володька. — Тебе какой сок? Ананасовый, апельсиновый, вишнёвый, банановый, яблочный, гранатовый, смородиновый, персиковый, виноградный, яблочно-грушевый или яблочно-виноградный?

Из-за двери выглядывает лукавый взгляд Володьки, но я не в шоке, я сам посмеиваюсь. С моей новой диетой наш холодильник тоже забит галлонами сока и молока.

— Предложи ещё молоко! — раздаётся голос тёти Светы из гостиной. — Пусть попробует, какое у тёти Любы молоко вкусное!

— Мама! — возмущённо кричит Володька. — Ты что, подслушивать нас будешь?

Из-за занавески появляется игривое лицо тёти Светы.

— Нет-нет. Уже ухожу. Никитушка, только хотела узнать, какая у тебя фамилия?

— Ясенев, — с улыбкой отвечаю я, ставший невольным участником спектакля-фарса.

— Вот! — восклицает тётя Света.

— Твоя теория неверна, — заявляет Володька.

— Ещё как верна! — Лицо тёти Светы исчезает, а её быстрые лёгкие шаги уносятся наверх.

— Что за теория? — поворачиваюсь я к Володьке.

— Так какой сок? — спрашивает он.

— Ананасовый. Что за теория?

Пока Володька наливает в стакан напиток, он успевает рассказать:

— Моя мама считает, что у всех зелёных детей фамилии связаны с природой. Но её теория уже не верна. Я знаю и Спиридонова, и Барбазюк и даже встречался с мальчишкой по фамилии Страх.

Володька убирает галлон обратно в холодильник и спешит ко мне со стаканом. Его босые ноги шаркают по полу почти неслышно.

— А у тебя как фамилия? — спрашиваю, отпивая сок.

Володька опускается на стул сбоку и хмуро смотрит на меня:

— Не скажу. Ты будешь смеяться.

— Не буду, — мотаю головой.

— Будешь.

— Не буду.

— Ты обещал.

— Конечно.

— Моя фамилия — Морковкин.

Я захожусь в глубоком смехе, даже сок брызгает в разные стороны, а Володька поджимает губы и прожигает меня укоряющим взглядом.

— Владимир Морковкин, — произношу я сквозь смех.

И тут мой друг тоже начинает смеяться. От его заливистого смеха меня разбирает ещё больше. Нет, не друг он мне, брат всё же.

— А вот про глаза она правильно говорит, — продолжает Володька, когда мы наконец успокаиваемся. — Ты принадлежишь водной стихии, а я лесной.

— Только знакомство с водной стихией у меня произошло как-то не очень, — хмыкаю я.

— Ну и что, — жмёт плечами Володька. — Зато у тебя куча преимуществ в своей стихии. Ты можешь не дышать под водой сколько угодно. Можешь даже потоки менять, но не делай этого, ибо нарушишь алгоритмы.

— Да ладно тебе! — не верю я.

— Да-да. Воздушные, что с серыми глазами, умеют даже немного левитировать, ветерок поднимать.

У меня глаза из орбит лезут. Стакан сока в руке сжимаю так сильно, что вот-вот расколю. Вот она — суперсила.

— А ты чего умеешь? — спрашиваю я.

— А я самый бесполезный, — жмёт плечами Володька. — Но вообще, я способствую росту растений, даже из самого плохого семечка. А ещё, самое интересное, могу даже дерево передвинуть.

Нет, это уж слишком. Я откидываюсь на спинку стула, меня прошибает пот.

— Вообще, я всегда думал, что стихии четыре: вода, воздух, земля, огонь.

— Бред, — тут же отзывается Володька. — Огонь вообще никогда не был стихией. Это процесс. В Природе всё иначе.

— Ну ладно, а как же — земля? — хмурюсь я. — Разве это не природная стихия? Я смог бы поговорить с горой, скажем, с холмом.

— Смог бы, — отвечает Володька и ещё больше хмурится. Кажется, мы подходим к особой, щекотливой теме. — Земля — это стихия кареглазых.

— Почему среди них нет зелёных детей? — спрашиваю я.

— Ох, я не могу так много всё сразу рассказать, — отвечает Володька. — Надо сформулировать, давай я пока расскажу про пять уровней.

— Я за этим и пришёл! — киваю я и отпиваю сок.

— Вот. Дело в том, что изначально Природы не было. На нашей планете царила только земля. Холодный кусок камня, понимаешь.

— Ещё как понимаю, — киваю я.

— Тогда солнце только основалось, — продолжал Володька. — И вот потом начала зарождаться Природа. Началось всё с воды. Это и был её второй уровень. Вода. Понимаешь, Вода была самой Природой, на тот момент.

— Да я всё понял! — восклицаю. — А что?

— А то, что Земля не была Природой изначально. Ведь она существовала и без неё, — поясняет Володька. — Но Земля как бы родила Природу. Она её мать. И мы — дети природы, никогда не сможем до конца понять Землю. Не сможем ей и управлять, потому что не вся сущность Земли принадлежит природе. Наши полномочия начинаются со второго уровня. С воды. На третьем уровне появились Растения, на четвёртом — Воздух. Это почти одновременно возникало. Уже тогда Природа начала зарождать живые организмы, играться с углеродом, но не выделяла это в отдельный уровень. И лишь спустя многие эры она сотворила Человека — чужую форму. Именно мы и считаемся пятым уровнем.

— Вау, — я улыбаюсь. История меня и правда заинтересовала, только вот… — Зачем ты звонил мне аж посреди ночи, чтобы рассказать это?

— Переволновался, — смущенно опускает взгляд Володька. — Было немного страшно, а когда ночью просыпаешься от страха, всегда чувствуешь себя одиноким. И хочется поговорить с кем-то, как я.

Меня умиляют до чёртиков объяснения Володьки. Я протягиваю руку и сжимаю его плечо.

— Звони в любое время, — заверяю я его.

Тот поднимает взгляд и доверчиво смотрит на меня. Улыбается.

— Посмотрим, каким ты недовольным будешь в следующий раз.

Я смеюсь и отпускаю плечо Володьки.

— Но чего ты боялся? — спрашиваю.

Брат вздыхает.

— Понимаешь, Природа делится на пять уровней не по времени. Они и сейчас есть отдельно. Понимаешь? Уровень, где только вода. Уровень, где вода и растения.

— Не понимаю, — хмурюсь я.

— Ну вот например, сидим мы с тобой сейчас за столом, а где-то здесь же, на этом месте есть четвёртый уровень, где нет чужой формы. Нет людей. Всё есть, а вот нас нету. На этом же месте есть уровень, где нет воздуха и нас. Там жизнь течёт немного по-другому. Ландшафт тот же, но жизнь другая, там даже существа другие, потому что животные — лишь слуги и находятся вне уровней.

— Классно, — улыбаюсь я. — А ночью-то с тобой что произошло?

Володька вздыхает.

— Понимаешь, между уровнями можно ходить. И делать это умеют только зелёные дети.

Моё сердце начинает биться чаще.

* * *

— Рассказывай, — серьёзно прошу я, отставляя стакан с недопитым соком. — Ты там был?

— Конечно! — Глаза Володьки расширяются, и в них блестит восхищение.

— Что там? А я могу туда попасть? — вопросы распирают грудь, волнение переполняет через край.

— Все зелёные дети могут уходить на другие уровни, — отвечает Володька. — Только не далеко.

— Погоди, погоди, мы с тобой на каком, напомни.

— На пятом. На четвёртый перейти легко. Там мы часто зависаем. Порою, это единственное место, где можно отдохнуть от людей. Но со временем мы теряем силы. Понимаешь, наш пятый уровень специально создан для чужой формы, для существ, имеющих человеческое тело. В реальности, это тебе кажется, что ты преспокойно живёшь себе, спишь, ешь, у тебя ничего не болит. Наше тело, оно как батарейка. Ну сам посуди, наше сердце работает круглосуточно, у некоторых аж по сто лет. Способен хоть один мотор, созданный нами, столько работать без подзарядки? Ответ: нет. То, что я рассказывал выше, что один уровень для деревьев, другой — для воздуха, это всё для первоклашек. Это целая наука и алгоритмы Природы. Всё связано с энергиями. На каком-то уровне находится растительная, которая питает деревья на всех уровнях, на каком-то водная. У нас, на пятом — человеческая. Дуб живёт на пятом уровне триста лет, но это очень короткий срок. На третьем уровне деревья живут с самого сотворения, потому что третий уровень энергии — это уровень энергии растений. И при этом, там нет энергии воздуха.

Я хмурюсь.

— Что-то не совсем понятно, как же деревья могут жить без воздуха? В школе учат…

— В школе всё правильно говорят. Как же тебе объяснить-то. Ты видел когда-нибудь, как художники рисуют картины на компьютере?

— Нет, — признаюсь я.

— Я смотрел. Вот представь, у них на картине лицо, нарисованное в такой программе, как Фотошоп.

— Я знаю такую программу.

— Вот она работает по слоям. Например, на одном слое у художника может быть только тень. Представляешь, отключишь этот слой, и лицо кажется ненастоящим, как будто мультяшным. А если отключить все слои, кроме тени, мы увидим на прозрачном фоне только какие-то неясные серые пятна. Этот слой живёт своей серо-теневой жизнью. Уровни Природы такие же. Они наслаиваются друг на друга, чтобы сделать гармоничной жизнь пятого уровня. Если ты попадёшь на другой уровень, ты будто бы очутишься в мире, в котором что-то стёрто. Проблема только в том, что ни на одном уровне ниже нет человеческой энергии. Поэтому, мы там потихоньку умираем. Если по четвёртому уровню ходить можно долго, потому что человеческая энергия просачивается, то о первом и мечтать не стоит. Скажем так. День на четвёртом уровне убьёт тебя ровно столько же, сколько убьют пять минут первого уровня. И многие дальше третьего и не доходят. Вот как.

Над столом виснет тишина, в моей голове перемешались все мысли.

— Вообще-то, я хочу предупредить тебя, — говорит Володька. — Это меня и напугало ночью, когда я нечаянно вылетел на четвёртый уровень. Ты уже мог туда попасть случайно и умереть, а я потом бы отвечал.

— Случайно? — хмурюсь я. — Да я не знаю, как туда попасть и нарочно.

— Знаешь. По крайней мере, догадываешься, — чуть улыбается Володька.

Я было раскрываю рот, чтобы противоречить, но внезапно и правда догадываюсь.

— Надо лежать на спине, — говорю.

— Именно, — кивает Володька.

— Когда ты садишься, ты будто вылетаешь из тела, но дальше ног улететь не можешь! — радостно восклицаю я.

Володька снова кивает.

— А вот если пойти назад… — говорит он.

Волна страха накрывает сердце, и я вспоминаю тьму, которая плещется за спиной, стоит мне податься чуть назад ночами в такие моменты.

— Если пойти назад, то оказываешься на другом уровне, — заворожено шепчу я.

— Именно, братишка. — Улыбка Володьки всё равно что рожица Чеширского кота. — Но не ходи туда, пока всему не научишься. Там ещё стоит повыживать. Я тебе всё объясню, а пока я тебе покажу, как это, хочешь?

— Да! — восклицаю я.

— Окей, только пошли в кабинет. Это самое безопасное место для моего ухода.

Мы вскакиваем и несёмся в просторную комнатушку с охровым линолеумом и бордовыми обоями. Здесь мебель редкая, шкаф обычный, большой книжный шкаф, да стол с компьютером, и так называемый кабинет отделан стильно, только красные и чёрные цвета.

— Здесь пол бетонный, — говорит Володька, отодвигая стул на колёсиках. — Самое безопасное место для перехода — камень. Никогда не уходи на другой уровень, находясь высоко над землёй, потому что на другом уровне в этом месте может находиться пустота, и полетишь с пятого этажа на камни.

Володька ложится на пол. Его бело-синие одежды выбиваются из колорита кабинета. Он будто инородный предмет. Ступни раскинуты в стороны рогатулькой, пальцы поджаты. В просторном кабинете он кажется маленьким, хотя всего на десять сантиметров ниже меня, да и младше на восемь месяцев. Ему пока только одиннадцать.

— Пока меня не будет, посиди за компьютером, — просит Володька. — Ты же любишь это дело, а пока следи за мной.

Я плюхаюсь в кресло на колёсиках и смотрю на Вовку. Его изумрудные глаза с напряжением сверлят потолок, одну точку. А потом Володькино тело становится полупрозрачным, и в следующую секунду исчезает. Я только рот успеваю раскрыть.

* * *

Володьки нет долго, и в сердце просыпается волнение. Уже час я сижу за компьютером и играю в какой-то квест, найденный среди прочего барахла документов. В кабинете тихо, ни звука, за дверью тоже не слышно даже движения. Тётя Света куда-то запропастилась.

Квест даётся с трудом. Я и так не силён в логических задачках, а тут ещё и мысли заняты пятью уровнями. Мне не терпится побывать там самому. Вот вернётся Володька, и попрошу его нырнуть вместе со мной.

Но Володька не возвращается.

И уже ближе к шести вечера я слышу справа от себя дыхание. Оборачиваюсь и млею. Володька лежит на полу в крови.

* * *

С грохотом я отталкиваю кресло и приседаю перед братишкой.

— Володька, — шепчу я и трясу его за плечи. — Володька, очнись.

Глаза у него закачены, кровь течёт из обеих ноздрей, кожа бледная. Он хватает воздух ртом, словно рыба, которую выбросило на берег. Наконец понимаю, что до братишки не докричаться и начинаю вопить:

— Тётя Света!!!

Та не заставила себя долго ждать и влетела в кабинет через пять секунд. Увидев мой виноватый взгляд и сына, бьющегося в конвульсиях, она достаёт откуда-то салфетки и приседает рядом с Володькой.

— Ну что же такое, — хмурится она, вытирая кровь. — Вова, ну сколько же можно. Ну не маленький же.

Володька вдруг приходит в себя и хрипит:

— Я добрался до второго уровня.

— За это я должна тебя наказать. И очень серьёзно, молодой человек, — строго заявляет тётя Света и подхватывает лёгкое тело сына на руки. Она несёт его на второй этаж в комнату, а я, не отставая, семеню следом.

Володька оказывается в кровати. Вид у него получше, ободки ноздрей украшает запёкшаяся кровь.

— Так! Никаких переходов целую неделю! — строго заявляет тётя Света.

— Ну мама, — ноет Володька.

— Я сейчас провожу Никиту, а потом вернусь к тебе. А пока с постели ни ногой. — Тётя Света ставит точку в разговоре.

Володька смотрит на меня, а я тихонько машу рукой и шепчу:

— Пока.

— До завтра, — отвечает грустный Володька, и тётя Света выводит меня наружу.

Пока мы спускаемся по лестнице вдоль фотографий Володьки из раннего детства, я слышу от женщины поток строгих фраз:

— Нет, ну как вас назвать? Вот ведь что обычные дети неслушники, что вы! Ну у него есть лимит: третий уровень. Дальше не хватает у него сил, ну чего ты прёшь, куда не надо? Выше головы не прыгнешь всё равно. Ты хоть раз переходил? — косится тётя Света на меня.

— Нет, Володька мне только что рассказал, — тихо отвечаю я.

— Тебе нужно упражняться, — отвечает тётя Света. — Сразу так и не получится. То есть, получится, но натворишь глупостей, вон как Вовка.

Мы уже пересекаем гостиную в направлении к входной двери.

— У тебя мама знает о том, что ты зелёный? — спрашивает тётя Света.

— Нет, вы что, — качаю головой и выхожу на солнечное крыльцо.

— А зря. Надо рассказать.

— Она к этому вряд ли готова, — жму плечами я, и тётя Света долго глядит мне в глаза, а потом произносит:

— Какие же вы все красивые. — И тут же будто опоминается. — Мы подумаем, как поговорить с твоей мамой, а пока не делай глупостей. Никуда не уходи, ещё вдруг Он тебя найдёт.

— Кто? — хмурюсь я.

Тётя Света перестаёт улыбаться и опять долго смотрит на меня, а потом говорит:

— Я всего лишь мама зелёного ребёнка. Тебе лучше всё Вовка расскажет. Вы с ним найдёте общий язык. Завтра приходи к нему, если хочешь.

Она уже собирается закрыть дверь, но я вдруг вставляю:

— Подождите! Вы такая… — на секунду я смущаюсь. — Такая вся ясная. Вы, случайно, сами не были зелёной девочкой?

Тётя Света улыбается.

— Нет. Если бы я была зелёным ребёнком, то вряд ли дожила бы до возраста, в котором могла бы стать мамой. — И её улыбка вдруг становится печальной.

* * *

Не делать глупостей? Если такое скажут Никите Ясеневу, значит, он точно их натворит. Ночь поглотила дом, мама, дедушка и бабушка уже спали, а я всё ворочался. Уснуть мешали мысли, а ещё страх, что вот сейчас во сне перевернусь на спину, и провалюсь на какой-нибудь уровень. Пару раз я экспериментировал. Ложился на обе лопатки и сосредотачивался. И вот оно приходило: ощущение лёгкости, будто я парю над своим телом. Если сейчас откинуться назад, то случится это!

Володька не разрешал прыгать на другие уровни, если находишься выше земли, а моя комната пряталась под самой крышей. Наконец, я устаю мучиться и сажусь на кровати. Босые ноги мягко опускаются на ковёр, желание внутри достигает предельной точки.

Я оставляю позади постель и двигаюсь к двери. Осторожно приоткрываю её и прислушиваюсь к тишине дома. Из соседней комнаты доносится сопение мамы, вызвавшее во мне улыбку.

Прикрыв за собой дверь, я мягко, словно кошка, слетаю с лестницы на первый этаж, пересекаю гостиную и замираю, положив ладонь на холодный металл дверной ручки.

Я пошёл, — мысленно произношу.

Будь осторожен, — шепчет Каштан по ту сторону дома.

Я медленно, чтобы замок громко не щёлкал, поворачиваю ключ. Издаваемый треск всё равно кажется оглушительным, способным перебулгачить весь дом. Я жду. Когда из засады, где-нибудь в районе дивана, выпрыгнет дедушка с криками:

— Куда собрался???

Дверь открывается, и я выхожу на крыльцо в прохладу ночи. Даже не в прохладу, а холод. Август обдувает меня ледяным ветерком, и я ёжусь. Дурак, отправился в путешествие в одних трусах, да медальонах на шее. Но возвращаться и одеваться не хочется. Любопытство распирает изнутри. Однако я всё же захожу обратно в прихожую.

Возвращаться — плохая примета.

Но я вынужден взять с собой то, что как талисман находилось со мной в морском путешествии. Нахожу на вешалке салатовую кепку и напяливаю на себя. Вот теперь я готов к приключениям. Голый рыцарь в трусиках, сделанных под манер плавок. Я про себя хихикаю и сбегаю с крыльца на дорожку.

Стоит ли мне далеко отходить? Наверное, нет. Пройдя половину дорожки от ворот до двери, я останавливаюсь и сажусь на холодную землю. Осознаю, сколь величественна Природа ночью, до жутких мурашек по спине. Привыкшие на ночь прятаться в коробках, окружённые четырьмя стенами, мы совсем забыли, каково это — спать под открытым небом, особенно здесь, в степи, что подступала с запада. Кажется, будто небесный купол, вышитый созвездиями, гудитсловно древняя электростанция.

Я ложусь на спину, ёжусь от холода и отыскиваю глазами Большую Медведицу. Она будет моим ориентиром. Сосредотачиваюсь и пытаюсь сделать тело лёгким. У меня не получается. Ледяной ветер не даёт уйти в себя, гнусно покусывая мою кожу.

Вот-вот. Кажется, что уже начинается. Руки и ноги терпко подрагивают, но этого недостаточно. Я забываю о Большой Медведице и закрываю глаза. Так лучше.

Стараюсь отвлечься от ветра, от холода, от посторонних звуков. И вот оно начинается. Тело становится лёгким, как пушинка, я чувствую, что могу лететь. Вверх и назад. Не открывая глаз, я готовлюсь к прыжку. Ощущаю себя на бортике бассейна. Можно откинуться легонько, всё равно что сделать шажок в воду, а можно оттолкнуться со всей дури и нырнуть в самый центр. Я боюсь застрять, поэтому собираю все силы.

Раз! Вбираю в себя всю энергию.

Два! Скукоживаюсь, стараюсь собрать пучок взрыва в области солнечного сплетения.

Три! Прыгаю.

Голова кружится, как на аттракционе, но ничего не происходит, только рассудок объят землетрясением. Тошнота подкатывает к горлу, и я переворачиваюсь на бок, тут же сбивая все настройки.

Открываю глаза. Из двора я никуда не перенёсся. Под рукой всё та же земля, тьма застилает взгляд. Права была тётя Света: нужно упражняться.

Забудь про холод и возвращайся на исходную, — приказываю я себе и переворачиваюсь на спину. Смотрю в небо, но Большую Медведицу не нахожу. Я вообще не вижу звёзд.

* * *

Сажусь.

Нет, я где угодно, только не во дворе у бабушки. Я в потусторонней тьме. И страх холодит сердце. Повсюду, куда хватает глаз, расстилается чёрная земля и ни одной травинки, ни одного листочка, ни одного дерева, ни одного дома. Просто — голая чёрная земля, из которой чёрными мешками торчат непонятные глыбы. И небо тоже чёрное, под стать земле, а разделяет их лишь едва уловимый горизонт, сияющий серой полоской. Сквозь черноту слабенько пробивается холодная убывающая луна, свет которой и позволяет мне разглядеть окрестности. Только здесь сияние не приветливое серебристое, как дома, а холодное белое.

Со мной тоже произошли изменения. Я голый и не голый одновременно. Можно сказать, что у меня нет тела, но я чувствую ноги, которые царапают мелкие острые камни. Они впиваются и в кожу на ягодицах. Так отчётливо, будто на мне нет трусов, но и в то же время я ощущаю их ткань. Я могу поднять руку и потрогать кепку, только под пальцамиона не материальна, а как бы… мерцает лишь её сущность. Как сущность Деревьев, что прячется в их кронах, как сущность Моря, которая нависает над водной гладью. И даже два амулета на шее призрачные, как воздух, но и осязаемые. Амулет леса тускло светится зелёным, я различаю искорку сквозь свою тьму. Да-да, свою тьму, потому что я превращаюсь в размытую чёрную глыбу, наподобие тех, что окружают меня. Подношу руку к глазам, только это не рука, а тёмное щупальце. Не материальное, а терпкое, словно дым. И в то же время, сгибаю пальцы и вижу грязные полумесяцы ногтей, морщинки-пещерки на суставах-фалангах. Перекрещиваю руки, и одна проходит сквозь другую, но если захочу, могу сцепить их, превратив в аркан.

От подобных метаморфоз мозги закипают.

Закончив любоваться своим новым телом, я встаю на ноги и оглядываюсь. Интересно, на каком я уровне?

Позади меня высится небольшая чёрная глыба, которая приковывает моё внимание сероватой искоркой, теплящейся внутри тьмы. Я поднимаюсь на ноги. Легко, будто взлетаю. И двигаюсь к тёмному мешку. Сердце, которое здесь не тяжелее воздуха, бьётся всё чаще и чаще от волнения. Ибо я ощущаю.

Я чувствую.

Как в разговоре с деревьями.

У чёрной глыбы передо мной есть разум.

* * *

Я стою напротив, ничем не отличающийся от тёмного сгустка, будто запёкшаяся кровь.

Привет, — говорю я. Не вслух. Здесь нельзя говорить вслух. Да и как же сотворить подобное безо рта?

Но глыба мне не отвечает. Она то ли спит, то ли не хочет отвечать. Тогда я протягиваю руку и касаюсь её тьмы. И меня будто током ударяет. Это не глыба. Это человек. Девочка. Я отчётливо вижу амулет, который светится сквозь тьму, как и мой, только иного света. Серого, потому что глаза у девочки ясного серого цвета.

(…воздушный ребёнок…)

Девочка маленькая. Маленькая для взрослых, но почти моего возраста, а скорее даже Володькиного. Волосы чёрные, короткие, до конца шеи. Если на неё надеть джинсы и футболку, многие перепутают её с мальчиком. Я вижу её бледную кожу и в то же время — простенькое измученное белое платьице из хлопчатобумажной ткани.

Но это всё мелочи. Я вижу её лицо, ясный серый взгляд. И он мне знаком. Эта девочка являлась мне во снах, когда я умирал в волнах Чёрного моря.

* * *

Никогда в жизни я не испытывал большего удивления и столь тёплого чувства. Я протягиваю руку и касаюсь её щеки. Прикосновение кажется столь нежным, будто я касаюсь бархата, и растроганное сердце вздрагивает, и я хочу плакать. Впервые в жизни не от боли, грусти или страха, а от чего-то прекрасного.

Вот сидит она здесь, оплот человеческого тепла посреди чёрной холодной земли, и её реснички дрожат, когда я прикасаюсь к ней. Мне хочется остаться тут насовсем, уснуть рядом, слиться воедино и забыть о мире, из которого пришёл.

Но тут мои телячьи нежности прерывает грохот справа. Прямо из-под земли вылезает новая глыба тьмы. Она издаёт утробный рык, который раздаётся внутри моей головы. Эта тварь совсем не дружелюбная.

* * *

Я отступаю, и паника владеет моим сердцем. Никто не сказал мне, как выходить отсюда! Снова ложиться на спину и входить в состояние нирваны? Вряд ли чёрная тварь будет ждать и позволит мне уйти. От неё веет лишь желанием убить!

Я разворачиваюсь и бегу, но спотыкаюсь и падаю. Фантомные колени пронзает боль. Рычание позади становится невыносимым и разрывает голову. Как же так? Володька говорил, что твари на других уровнях не убьют нас, потому что тоже созданы Природой!

Справа от меня врезается чёрная стрела. Сквозь дым я вижу острый шип. Оно стреляет.

Оборачиваюсь и отползаю одновременно. Глыба позади превратилась в воронку и возвышается уже на добрых три метра. Теперь, сквозь тени, отчётливо прорезается насекомоподобная голова, клешни, усеянные шипами.

Мамочки! Природа! Помоги мне, — мысленно кричу я, но никто не отзывается, однако матрица тьмы на долю секунды рвётся, и я едва улавливаю очертания дома. Но чернота потустороннего уровня не отпускает.

Из клешни вырывается новый шип. Я не успеваю даже проследить за его движением, как он вонзается мне в ногу. Никакой крови на этом уровне, но боль ощутима, как если бы я был в физическом теле. Я кричу и тут же интуитивно сливаю обе ноги вместе, превращая их в одно щупальце. Напрягаю силы и выталкиваю шип.

Снова поднимаюсь. На моём уровне раненые конечности не позволили бы мне бежать, но здесь всё иначе. Тело взлетает с той же лёгкостью, как и раньше, я спиной удаляюсь от монстра, не выпуская тварь из виду.

Если ему надо, он легко достанет меня, потому что вырос уже метров на десять. И его рёв становится всё громче и громче. Я стараюсь вернуться назад, во двор. У меня вроде получается, ибо тьма этого уровня выталкивает, но в то же время держит и не хочет отпускать.

Переход если и осуществляется, то очень медленно. С такими темпами я вернусь обратно к следующему году. А тварь на горизонте, выросшая до размеров пятиэтажного дома, поднимает шипастые клешни. В прозрачной дымке его мыслей я вижу желание обстрелять меня очередью.

Мамочки, — раздаётся мой тонкий мысленный писк.

И я совершаю самый правильный поступок за всё своё короткое существование, который спас мою жизнь. Я хватаюсь за амулет леса, и в то же время оказываюсь во дворе нашего дома.

Я стою у края калитки в траве, судорожно сжимая амулет. Слёзы размазаны по лицу, тело дрожит, на мне всё та же одежда, точнее — её подобие.

— Слава богу, — стонаю и опускаю взгляд вниз.

Я весь в крови.

* * *

Меня никак нельзя назвать врачом и даже первую медицинскую помощь оказывать я не умею, но моих познаний хватает, чтобы найти в ванной перекись водорода и обработать раны. Колени содраны, но это всё фигня. Икра разворочена так, будто туда попал не шип, а реактивный снаряд. Разорванная кожа, открывающая вид на сухожилие, пугает до чёртиков. Я плачу, тихо скулю и поливаю рану перекисью водорода. Щиплет жутко, жидкость заливается внутрь и стекает кровавыми потоками на кафельный пол. Ногу саднит и сводит судорогой.

Как я уже говорил, врачом меня назвать нельзя, но даже с моими познаниями я понимаю, что одна перекись не спасёт меня. Подобную рану надо зашивать. Но это значит, стоит объяснить случившееся маме, будить её. А у меня в голове ни одного аргумента! Неудачно упал с кровати?

Если забинтовать ногу и отправиться спать? Может, утром пройдёт, но я боюсь умереть от потери крови, да и не уснёшь с такой адской болью.

Каштанчик, что это было? — плаксиво спрашиваю я, стараясь отвлечься.

Ты зашёл туда, куда не стоило было ходить, — отвечает Каштан и его голос сквозит тревогой. Тревога за меня. Я так люблю это Дерево!

Каштанчик, я умру от потери крови? — спрашиваю.

Кажется, оно задело вену. Это и правда очень плохо. Тебе не нужен этот спрей. Ты же водный знак. Тебе нужна вода.

Я немедленно бросаюсь к раковине.

Не эта! — восклицает Каштан. — Эта мёртвая. Тебе нужен наземный источник.

Мне ехать к Реке? — с ужасом спрашиваю я. В темноте я мог пораниться ещё больше, да и вообще, упасть и сломать шею.

Если бы ты был знаком леса, я бы починил тебя очень быстро, — говорит Каштан. — Хотя, твой амулет может помочь. Пойдём ко мне.

Я не заставляю себя упрашивать. Затянув рану бинтом, чтобы не оставлять кровавые капли на полу, я бегу во двор. Не обращаю внимания на холод, огибаю дом и останавливаюсь растрёпанный и жалкий перед могучим телом Дерева.

Что мне делать? — я обнимаю его ствол.

Возьми мои листья, — просит Каштан, и я собираюсь лезть на его ствол. — Не вздумай! Так ты ещё больше крови потеряешь!

Каштан пригибает к земле ветку, и я хватаюсь за неё.

Сорви несколько листочков, — просит Каштан, я рву, а потом непроизвольно вскрикиваю:

— Ой!

Мои руки пронзает боль, будто ногти выдирают. Это потому, что подобная боль пронзает и Каштан. На секунду я теряюсь.

Приложи их к ране, — просит Дерево, и я выполняю приказ. Боль тут же стихает, ежесекундно, но рана и не думает затягиваться. А ещё амулет леса на груди. Мне кажется, что он начинает светиться и жечь. Насчёт свечения — вроде мерещится, а вот жжение ощущается явственно.

— Она не затягивается, — произношу я, всхлипывая.

Мой лист живёт лишь с десяток секунд, — отвечает Каштан. — Тебе нужно рвать ещё.

— Тебе же больно, — жалобно произношу я.

Потерю десятка листьев я переживу, — отвечает Каштан. — Ветром их отрывает больше, а твоя рана смертельна.

Я рву ещё пару листьев, снова испытываю уколы, сжимаю губы и ловлю себя на мысли, что не хочу больше причинять Дереву боль. Лучше уж разбудить маму и вызвать доктора, пусть зашьёт.

Рви! Рви! — требует Каштан и терпит новую боль.

Постепенно рана затягивается, кровь останавливается. Никакой чудесной регенерации, просто организм начинает усиленно прикрывать улики.

Тебе нужно не только остановить кровь, но и восстановить работу вены, — говорит Каштан, а я продолжаю рвать листья, каждый из которых иглой впивается в сердце.

Когда рана стала напоминать бордовый рубец с мотающимися по краям кусками кожи, а ветвь Каштана остаётся почти без листвы, Дерево произносит:

Всё, больше я ничем помочь не могу.

А мне больше и не надо. Боль ушла, ногу не саднило, я мог на неё наступать. Вот и всё.

Спасибо тебе! Спасибо большое, — из моих глаз льются благодарные слёзы, и я обнимаю Каштан за ствол.

Утром будет ещё лучше, — говорит Дерево. — А теперь ты должен идти спать и восстанавливаться после перехода.

Я отпускаю Каштан, снова искренне благодарю его и возвращаюсь в дом. Прежде чем отправиться в кровать, я вытираю кровь с пола в ванной и чувствую зверский аппетит. На кухне выпиваю стакан молока, два стакана сока и только потом возвращаюсь в постель. Завязывать ногу нет необходимости. Кровь перестала идти. Рана уже не выглядела столь безобразной.

В кровати, укрытый одеялом, я задумываюсь, что скажу маме, если она заметит рану, а она заметит. Тогда свешиваюсь, вытаскиваю старую игрушку: миниатюрный кран, и ставлю у изножья. Теперь легенда о ночном падении выглядит убедительной.

Снова ложусь и теперь вспоминаю, что не снял кепку. Спускаться вниз неохота, поэтому я швыряю её под кровать и теперь готов спать, только сон не приходит. Голову переполняют всякие жуткие мысли: тёмные пятна, чёрный уровень, девочка в глыбе, безобразная рана. Мне так не хватает тёплого голоса мамы или хотя бы Володьки. Может, ему позвонить? Но я нахожу вариант лучше.

Каштанчик, мне страшно, — произношу я.

Некоторое время мне отвечает тишина, но потом раздаётся задумчивый голос Каштана:

Я думаю, со временем ты привыкнешь и перестанешь бояться.

Я ещё не могу привыкнуть к новой жизни, — жалуюсь я.

Само-собой. Но время придёт, и ты поймёшь, насколько это величественно.

Расскажи что-нибудь.

Каштан некоторое время думает, а потом произносит:

Я тебя знаю очень давно. С тех пор, как ты первый раз залез на меня. Ты со мной тогда же начал разговаривать. Ты помнишь?

Да, — я улыбаюсь. — Мне было шесть лет. Сразу после смерти отца.

Ты мне всё рассказывал, и я даже тебе отвечал, и знаешь, порою ты меня слышал.

Да ладно! — я хмурюсь. — А я не помню.

Потому что тогда ты слышал не словами, как сейчас. Даже обычные дети возраста малышей слышат Природу, только потом думают, что сами придумывали ответы. Когда тебе было шесть, ты был открыт. Потом, ты стал обычным человеком, воспитываемым вашим обществом. Ты закрылся, и я думал, что уже ничего не заставит открыть в тебе жилку зелёного ребёнка. Знаешь, большинство зелёных детей начинают слышать голоса как раз в малышевском возрасте. В двенадцать — это почти невозможно, но ты смог. И думаю, причиной тому был сильный стресс, полученный во время кораблекрушения. Так что тебе очень повезло. Хотя, даже когда ты чересчур очеловечился, ты всё равно приходил и говорил со мной.

И что я рассказывал? — спрашиваю я.

О! Всё. Ты говорил, что любил папу. Рассказывал, как он пробуждал тебя, надев на руки кукол. Как он любил забираться с тобой под кровать и придумывать истории про пыльных монстров. Ты рассказывал все случаи, и тот, который тебе запомнился. Как он подарил тебе чупа-чупс на празднике у реки. Кстати, первые годы ты обращался ко мне, как к папе.

Правда?! — восклицаю я, и мне становится чуточку стыдно. — Я и не помню.

Да. Ты думал, что общаешься с душой отца.

Мне становится чуточку радостно, и ностальгия рвёт сердце.

А кроме историй про отца рассказывал чего?

Да всё. Почти каждую драку в школе. Когда Ирину дёргал за косы и притворялся, будто это не ты, валя на соседа. Всё в первом классе. Как я понял, Ира была первой девочкой, в которую ты влюбился.

Да ну тебя, — хихикаю я. Вспоминаю её. Сейчас сидит на третьей парте третьего ряда, и я на неё вообще не обращаю внимания. Она такая серьёзная, вечно вся в науке. Да, симпатичная, но. — Я не мог в неё влюбиться, потому что она девчонка.

А зачем же за косы тогда дёргал и обращал на себя внимание?

Потому что девчонки для того и есть, чтобы с ними воевать, — лукаво отвечаю я, и Каштан смеётся.

Во втором классе ты на жвачку сел. И думаешь, что это всё Игорь подстроил. В третьем классе Серёжка украл у соседа фантики от жвачек и свалил на тебя. Потом ты дрался с Лёшкой и с Серёгой по очереди…

У Каштана такой успокаивающий голос ровно как у другого мужчины, который сейчас я слышу отголоском из глубокого детства. Дерево продолжает рассказывать давно забытые истории из моей прошлой жизни, но я уже засыпаю.

Глава шестая Правда

От моих ночных приключений не осталось и следа. Если в доме кровь вытер я, то во дворе потрудился Каштан. Кровавых листьев под деревом не оказалось. Я не изменил привычке завтракать в одних трусах. Думаю, спустись я в штанах, которые летом совсем не носил, возникло бы кудабольше вопросов.

Мама долго разглядывала рану, и с сомнением выслушала мой рассказ, о том, как я свалился ночью с кровати и упал прямо на игрушечный кран.

— Рана кажется давнишней, и, судя по рваной коже у краёв, она была огромной.

Я лишь пожимал плечами и не вдавался в подробности. Заподозрил что-то только дедушка, но виду не подал. Моя рана недолго занимала внимание мамы. Ей достаточно, что я жив и здоров и вокруг не вьётся смертельная угроза.

Позвонил Володька. Он попросил меня быстрее приехать:

— Братишка, у меня для тебя сюрприз.

— У меня тоже, — усмехаюсь я.

И вот уже гоню по хиленькой дороге на велике. На голове любимая салатовая кепка, полы распахнутой рубашки бьют по бокам. Утро выдалось холодным, и я быстро замёрз.

Дверь открывает тётя Света. Неотразимая, как и в прошлый раз.

— Никита, у нас будет к тебе серьёзный разговор! — заявляет она, и я уже боюсь, что Природа каким-то образом донесла до них события прошедшей ночи, но глаза тёти Светы не столь серьёзные, и я думаю, разговор выйдет менее жёсткий.

Володька ел на кухне. Перед тарелкой с гречневой кашей стояло миниатюрное деревце, вырезанное из дерева.

— Садись, брателло, — приглашает он, кивая на соседний стул, перед которым уже стоит стакан холодного ананасового сока.

— А я вот сегодня хочу вишнёвый, — заявляю я.

Володька сначала хмурится, а потом говорит:

— Я бы предложил тебе налить его, но ты же шутишь. Я же по тебе вижу.

— Чёрт, — усмехаюсь и сажусь на предложенный стул. — Никак тебя не проведёшь.

— Да, у зелёных детей с чувством юмора туговато, — кивает Володька.

— У меня к тебе есть разговор, — выпаливаю я, отпивая сок.

— Тоже вижу, у тебя эмоций через край. Мне тоже надо с тобой поговорить. Начинай, пока я ем.

Я хмурюсь. Почему-то стыдно всё рассказывать, поэтому я прошу:

— Давай лучше ты. У меня долго.

Володька откладывает ложку, вздыхает и лезет в карман. Оттуда он достаёт блестящую штучку.

— Заказал в интернете за неделю перед тем, как поехать знакомиться к тебе. Это тебе.

Я осторожно беру металлическую штучку и рассматриваю. Это амулетик, типа моего, только форма иная, напоминает волну.

— У наших есть место, где они подобные штуки заказывают. — Володька продолжает есть. — Это амулет воды, твой знак. Теперь он будет придавать тебе силы.

— Ой, спасибо, — улыбаюсь я. — А мой старый тоже там сделали?

— Не совсем, — качает головой Володька. — Твой на другом заводе. Просто символ популярный, вот его и клепают, а такой не делают. Приходится заказывать. Кстати, я хочу тебя кое о чём попросить. — Братишка смущается.

— Проси, обещаю не убить, — улыбаюсь я.

— Отдай мне свой, а то у меня сейчас нет, а тебе он всё равно не нужен.

Я на секунду колеблюсь. Это же подарок бабушки и дедушки, с другой стороны, мой дед лишь подозревал о существовании некой силы, но столь размыто, что купил, видимо, первое попавшееся на глаза.

— Без проблем, — отвечаю я и отцепляю амулет. — Он уже мне помог.

Я протягиваю безделушку Володьке, и тот сияет, забирая его, но потом хмурится.

— Что значит — помог? Как? — спрашивает он.

Я вздыхаю и начинаю рассказывать. Первую часть истории, когда я попал на другой уровень и оглядывался, Вовка выслушал хмуро. Когда речь зашла о девочке, его глаза широко раскрылись. А когда я закончил про монстра и лечение раны, у Володьки открылся рот.

Он уже забросил гречку и откинулся на стул.

— Бред, — мотал головой Володька. — Не верю. Да как такое может быть?

— А что случилось? — не понимаю я.

— Ты был на самом первом уровне, понимаешь???

— Нет, — честно отвечаю.

— Я вчера попытался пройти на второй, и помнишь, чем всё дело закончилось? — говорит Володька. — Дальше третьего я не могу уйти, хоть убей меня. Сил не хватает. Ты сиганул сразу на первый. Ты представляешь, сколько в тебе силы?

— Нет, — теряюсь я, но в душе горжусь.

— Это несправедливо! — Володька бьёт себя ладошкой по лбу.

— А что там была за девочка? — спрашиваю.

— Вот ты тоже там таким будешь, если задержишься надолго, — отвечает Володька. — На первом уровне нет ни грамма человеческой сущности. Там можно заснуть и не проснуться, как вот некоторые делают, видишь.

— А что за монстр? — хмурюсь я. — Ты же говорил, что создания Природы не причинят нам вред.

— Это не создание Природы, — отвечает Володька. — Вспомни, этот уровень был ещё до её рождения. На нём Природа только начала зарождаться. Ну что за фигня! Он спокойно нырнул на первый уровень, и… Мааааам!

Володька завопил так внезапно, что я вздрогнул и даже перепугался. Вдруг я что-то нарушил, и сейчас меня будут ругать. Как и вчера, мама Володьки не заставила себя долго ждать и влетела в кухню.

— Ты представляешь, — жалобно заговорил Володька. — Он вчера переходил на первый уровень.

— Кто разрешал? — строго хмурится тётя Света.

Я втягиваю голову в плечи. Кажется, я сегодня умру. Вчера мой переход что-то нарушил, и утром Африка ушла под воду.

— Нет, ну ты подумай! На первый уровень!!! — восклицает Володька.

Тётя Света садится напротив меня и складывает руки перед собой, палец к пальцу.

— И сколько ты там находился? — спрашивает она.

— Я не помню. Минут десять, наверное.

Володька вновь хлопает ладошкой по лбу, а тётя Света только хмурится больше.

— Да чего такого??? — восклицаю я, раскинув в стороны руки.

— Володя. — Тётя Света говорит, чуть повернувшись к сыну, но смотрит на меня. — Сколько ты вчера пробыл на втором уровне, прежде чем тебя начало разрывать?

— Секунды четыре, — жмёт плечами Володька.

— Ну вот, — жмёт плечами в ответ тётя Света, не спуская с меня глаз. — А ты на первом уровне — десять минут. Если, конечно, не врёшь.

— Да откуда мне врать, — возмущаюсь. — Я ничего не знал про ваши уровни. Я видел какую-то девочку в камне…

— Это он про заблудившиеся души, — уточняет Володька.

— …на меня напал жуткий монстр. Даже шрам оставил. Вот. — Я скидываю сандалетку, задираю ногу и ставлю её на ребро стола, демонстрируя шрам, который сегодня выглядит как простая ссадина.

— Он говорит правду, — вздыхает Володька. — Я это чувствую.

Я опускаю ногу и спрашиваю:

— А чего это значит? Я сильный, да?

— Я думаю, ты не просто сильный, — отвечает тётя Света. — Ты совершенно сильный.

— Самый сильный? — уточняю я.

— Ну об этом я не знаю, — отвечает женщина. — Я читала о таких ребятах-универсалах, только не видела пока ни одного. Как-то собирались вместе, помню.

— Мелькали они тогда в лагере, — уточняет Володька.

— Мелькали, но не познакомилась ни с одним универсалом, — отвечает тётя Света, и я чувствую себя посторонним в этом разговоре. — Тогда надо быстрее исполнять то, о чём мы хотели с ним поговорить.

Я перевожу растрёпанный взгляд с одного на другого. Тётя Света наконец обращается ко мне, и теперь вид у неё очень серьёзный.

— Понимаешь, — говорит она. — Коль ты такой сильный, скоро другие зелёные ребята узнают об этом. Ты будешь нарасхват. На тебя посыплется масса заданий. — Я чувствую, как приятное волнение ерошит сердце. Извечное желание стать героем. А потом тётя Света произносит пугающую фразу: — И чтобы тебе и дальше нормально жить, мы должны рассказать всё твоей маме.

* * *

— Это бесполезно! — я хлопаю себя по ногам. — Моя мама настолько… настолько… взрослая, что она решит это сказкой.

— Мы с Вовой продумали план, — отвечает тётя Света. — Я вчера даже мужу позвонила. Он сейчас в командировке. Он полностью одобрил наши действия. Зелёные дети не могут существовать без поддержки родителей, — тётя Света поджала губы. — Иначе не сыскать на свете более одиноких людей.

Я вздыхаю.

— И что вы придумали?

— Да всё просто, — тётя Света пожимает плечами. — Я с Вовой приеду к тебе, и поговорим с твоей мамой. Когда тебе будет удобно? Давай договоримся на завтра.

Мне становится ещё хуже. Володька болтает ногами и посасывает сок из трубочки. В его глазах всё кажется таким простым, но я уже предполагаю, в какие штыки моя мама возьмёт столь своеобразный визит. Но тётя Света и Володька неумолимы, и нет сказать сложно. Я боюсь, что всё закончится плохо и я потеряю единственного друга. Брата!

— Мне же надо будет как-то предупредить её о вашем приходе, — говорю я.

— Конечно, — кивает тётя Света. — Вот сегодня вечером и скажешь.

— Но… но… — я ищу повод отложить встречу. — В понедельник у неё презентация лекции по геологии в лагере. Она к ней готовится. Неуверен, что у неё найдётся сейчас время…

— Так а ты спроси. Не настаивай. Я же не думаю, что она целыми днями только и делает, что сидит и строчит свой конспект, — отвечает тётя Света.

Я молчу. Думаю. Это выход. Я позвоню Володьке вечером и скажу, будто у мамы нет времени, и она просит отложить визит до следующей недели, хотя по-настоящему даже и не буду ей ничего говорить.

— Ну можно, — неуверенно жму плечами я.

— Только без всяких уловок, — вдруг замечает Володька.

— Окей! — восклицаю я.

— Володя, ну какие уловки, — улыбается тётя Света.

— Не знаю, но уже думает о том, как бы отложить встречу на потом, — жмёт плечами Володька.

Я немного злюсь. Мне ещё ни разу не врал зелёный, но уверен, я бы почувствовал ложь. Человеческую вряд ли, а вот попытку одурачить меня почувствовал бы сразу в сущности. Володька видит меня насквозь, как я его.

— Ну блин, — ною я, ощущая себя в ловушке. И в голову вдруг приходит идея. Не всё так плохо. — Может, начать с дедушки, — предлагаю я. — Именно он с бабушкой подарил мне этот медальон, — указываю на амулет леса, что лежит на углу стола.

— Они тоже могут послушать, — кивнула тётя Света. — Нам главное — убедить твою маму.

Я мрачнею.

— Но дедушка тоже может не понять. Я поэтому ему ничего и не рассказываю. Он такой, как все. Охотится на животных в лесу, ест мясо, рубит деревья.

— Я тоже ем мясо, — улыбнулась тётя Света. — Человеку положено есть мясо, так говорят врачи. Но это не мешает мне терпеть зелёного сына.

— Чего??? — возмущается Володька.

Тётя Света смеётся и ерошит ему волосы. Я улыбаюсь в ответ.

— Твоя мама поверит в твою сущность — это сто процентов, — подмигивает она мне.

— Ох, не знаю…

— Нет-нет, всё верно. Если и не поверит, то мы ей докажем. У нас есть неопровержимое доказательство.

Я удивлённо хмурюсь. И тут тётя Света мне рассказывает такое, что я сразу понимаю — встрече быть!

* * *

Я объявляю о визите семейства Морковкиных за ужином. Поведение мамы за столом только усугубило моё желание осуществить встречу. Бабушка приготовила фасолевую кашу. Я позволил себе добавить в блюдо овощную подливу, в которую входила морковь, надеясь, что её присутствие не особо расстроит мой организм. Я запивал кашу апельсиновым соком, в то время как остальные члены семейства пили чай и заедали тушёной говядиной. На десерт планировался небольшой тортик-рулет. Славно, что моя новая сущность позволяет есть кондитерские изделия, а то было бы совсем кисло.

— Что-то мы давно картофельного пюре не ели, — говорит мама. Я заранее предупредил дедушку и бабушку о продуктах, которые мне нельзя, поэтому, чтобы не провоцировать конфликт, бабушка готовила только разрешённый гарнир.

— Ну… а что, — теряется бабушка. — Давай я завтра сделаю.

Её глаза часто косятся на меня.

— Это замечательно, — улыбается мама, отправляя ложку фасоли в рот. — Надо разгрузиться. А то объемся фасоли и гороха и буду на презентации в понедельник пукать.

Несмотря на серьёзную ситуацию, я хихикаю. Мама будто меня только замечает. Она весела, вскидывает брови и заговорщицки заявляет:

— Пошлём дедушку завтра с утра на рынок. Пусть селёдочки к картошечке купит, ага?

Я ещё улыбаюсь, но мои глаза, видимо, сияют тревогой, как маяки в облачную ночь.

— Будешь селёдочку, Никит? — улыбается мама.

Улыбка меркнет, мне почему-то щиплет нос, до слёз, и я поджимаю губы. Смотря пристально на маму, я медленно мотаю головой.

— Ну ты чего опять? — улыбается мама. — Надо же пробовать есть что-то… — она хмурится. — Я кажется, начинаю понимать. Ты стал вегетарианцем? Ты не ешь мясо? Да, я теперь вспоминаю. Все последние дни ты не ешь мясо! Почему же, Никит?

Мне вдруг становится очень страшно, и мокрый пот обливает спину. Вступает дедушка, до этого уныло клевавший кашу и тревожно прислушивающийся к разговору.

— Солёная рыба вредна для печени. Читал я, — говорит он.

Но мама будто не слышит отца.

— Никита, почему ты не ешь мясо? Если тебя один раз вырвало от кролика, это ещё не значит, что теперь твой организм не воспринимает мясо. Ты должен попробовать. Или здесь какая-то другая причина? Ты начитался в интернете непотребной литературы?

Я молчу. Губы сжаты. Взгляд исподлобья сверлит лицо мамы. Оно всё ещё улыбается, но глаза серьёзные. Мне хочется расплакаться и не решать такие взрослые вопросы.

И вдруг мама зачерпывает из общей чашки кусок говядины и кидает мне в тарелку. Мясной соус брызгает на кашу, и я прячу ноги под стул. Пальцы на ступнях поджимаются, я весь скукоживаюсь. Словно котёнок во время дождя. Будто в меня не мясом кинули, а из бластера выстрелили.

— Попробуй, — просит мама. — Это очень вкусно, понимаешь.

Я ничего не говорю, а смотрю на кусок говядины, который источает боль уже на расстоянии. Бабушка перестала есть и наблюдает за разыгравшейся сценой.

— Никита! — строго произносит мама.

— Оля! — вдруг восклицает дедушка. — Ну чего же ты пристаёшь к ребёнку? Ну пусть он ест чего хочет!

Мама вздыхает, протягивается к моей тарелке и забирает мясо.

— Дети не должны есть что хотят, — слышу я голос мамы и не отрываю взгляда от капель мясного соуса на фасолинах. — А если он захочет питаться только тортами? Я должна разрешить и смотреть, как мой ребёнок толстеет каждую минуту???

— Но он же не ест торты, — парирует дед.

— А ещё он не ест мясо. Папа, ты знаешь, что такое мясо в двенадцать лет? Ему двенадцать! Через полгода-год его тело начнёт расти как на дрожжах, а что ему для этого надо?

— Что? — хмурится голос деда.

— Ну да, что?

— Я не знаю, что?

— Белок! Строительный материал клетки всех детей и подростков! — восклицает мама. — И не тот белок, что в молоке или грибах, а настоящий животный белок, для укрепления клеток крови. Он просто обязан съедать сто грамм мяса в день!

— Ну погоди, — мягко произносит дед. — Дай ему просто чуточку отдохнуть.

Наконец, я возвращаюсь в этот мир. Не знаю, сколько боли вызовут во мне капли мясного соуса, разбросанного по всей тарелке, но не хочу экспериментировать, поэтому отодвигаю от себя тарелку и поднимаю глаза на маму. Она уже не смотрит на меня и общается лишь с дедом. И я прерываю их диалог.

— Завтра хочет прийти Володька, — говорю я. Над столом повисает тишина. Растерянная мама смотрит на меня и потом говорит:

— Я разрешу ему прийти, если ты съешь хотя бы кусочек мяса.

Я даже не злюсь, хотя следовало бы. Во мне прячется скорее лёгкое потрясение.

— Да он не ко мне, — говорю. — Он к тебе.

— Ко мне? — удивляется мама.

— Да. С мамой своей.

— А… — мама теряется. — А зачем?

Я жму плечами.

— Наверное, она хочет узнать, что мы за семья и с кем дружит её сын.

— Отличная идея! — поддерживает дед, желающий закончить разговор о мясе. — Давай завтра примем гостей. Сто лет уже никто не приходил.

— Я с утра задушу петушка! — восклицает бабушка. — Зажарю. Картошечки наварю.

Я было открываю рот, чтобы сказать, что Володька это не ест, но вовремя понимаю: это не самая удачная идея в свете последнего разговора. Поэтому говорю другую правду:

— Можно. Тётя Света любит курицу.

Не знаю, любит ли тётя Света курицу, но мясо она ест, сама сегодня сказала. Так что, я всё правильно сказал.

— Ну хорошо, — улыбается мама, забывая разговор о мясе. — Надо бы и мне развеяться.

Я стараюсь выжать из себя улыбку, но не получается.

— Я к себе, — говорю как можно беззаботнее, хватаю стакан сока и поднимаюсь в комнату.

* * *

Темнеет.

Я сижу на кровати, свет не горит, но пока хватает того, что процеживается сквозь окно. В густом мраке на моей ладони покоятся амулетик Володьки и крестик мамы. Никто не заметил подмены, хотя я весь вечер проходил в рубашке нараспашку.

Я уже говорил с Каштаном о завтрашней встрече, о своих опасениях, но он вряд ли что понял. Твердил лишь, что при любом раскладе я не перестану быть зелёным ребёнком, даже если мама схватит меня в охапку и сбежит на необитаемый остров. Хотя о маме он говорил много и сказал, что её трудно убедить, пока не представишь необходимые доказательства. Говорил, что моя мама материалист, а таких интересуют только факты, факты и факты. Я даже поразился, откуда Каштан так хорошо знает мою маму, если она не зелёная? Но доказательства у нас были.

Боюсь только, как бы они её не шокировали. А пока… мне очень хотелось подготовить маму к встрече. И я смотрю на амулет воды и распятого Иисуса на ладони. Слева знак Природы, подаренный дедушкой, то есть — Володькой, но первый подарил именно дед. И с ним всё понятно. Когда-то мальчиком он стал свидетелем силы зелёных детей, и в порывах купил мне амулет. Может, ассоциировал меня с Игнатом?

А во что верит мама? Они с отцом крестили меня, когда я был ещё младенцем, но назвать мою маму боговерующей сложно. А что если я ошибаюсь, и завтра тётю Свету с Володькой выкинут за шкирку за дверь?

Я встаю, едва слышно, шурша по полу босыми ногами, подкрадываюсь к маминой двери, что напротив моей, и прислушиваюсь. Работает. Я сажусь на пол. Протягиваю руку к ручке, поворачиваю и чуточку толкаю дверь, а потом быстро отдёргиваю руку.

Из-за стола мама не увидит меня, потому что он прикрывает нижнюю половину проёма. Слышу, как ручка перестаёт шуршать по бумаге, и мама замирает. Я медленно толкаю дверь, которая чуть поскрипывает на определённых углах.

— Что это за доброе привидение стучится ко мне? — тихо спрашивает она. Я улыбаюсь, едва сдерживая смех, и осторожно ползу по паркету к столу. Полы новые, поэтому не скрипят, но мама конечно слышит шуршание одежды.

— Ой-ёй! — наигранно восклицает мама. — Я слышу, кто-то ползёт ко мне! Неужто, это злобное существо с Марса пришло за мной?

Я прислоняюсь к обратной стороне стола. Не перестаю улыбаться, но сердце бьётся часто, будто я действительно на сверхсекретном задании в тылу врага. Несколько секунд в комнате тишина. Потом я падаю на спину и втаскиваю тело в прорез между ножками и ящиками стола.

Передо мной два холмика маминых коленей, а в прорези между ними и планкой стола виднеется сияющее лицо. Вверх ногами, а я всё улыбаюсь.

— Какой милый монстрик с Марса, — улыбается мама.

А я уже смотрю на испещрённое дерево обратной стороны планки стола. Полы рубашки раскинулись по паркету, мои амулеты, щекоча, ползут по груди и устремляются на пол, но цепочка натягивается, и они виснут в районе подмышки.

— Скучаешь? — слышу я голос мамы, и её ручка снова скользит по бумаге, выписывая какие-то необходимые определения из книги. Готовится так, будто не в лагере детям читать будет, а на научном симпозиуме.

— Немножко, — отвечаю я. — Я просто сейчас много думал… и решил прийти.

— И о чём же думал мой маленький монстрик с Марса? — спрашивает мама.

Я хмурюсь, стараясь подобрать нужные слова. Запах мамы, такой близкий, умиротворяющий. Но и настораживающий.

— Мам, я с детства ношу дедушкин амулет и твой крестик, — сказал я.

— Ага.

— Мам, скажи, а зачем ты мне его подарила? — никак иначе я не могу сформулировать свой вопрос.

— Я тебе его не дарила, глупенький, — улыбается голос мамы. — Я тебя крестила, а когда крестишь ребёнка, ему нужно купить крестик. Вот мы и купили.

— А зачем ты меня крестила? — спрашиваю я.

— Ну как зачем. Так положено. Мне тогда на работе некоторые подружки говорили, что стоит крестить малыша, пока он маленький. Вдруг ты умрёшь, тьфу-тьфу, конечно. Мне сказали, что все некрещёные дети обязательно попадают в ад, в такое местечко, которое называется Лимб. Представь. Вот я и крестила.

Я снова ищу формулировку. Есть одна, но какая-то она резкая, поэтому я опять начинаю издалека:

— То есть, вы с папой так решили, потому что вокруг все говорили о Лимбе?

— Ну да. Просто, так положено. Все люди так делают. Ну знаешь, как праздник новый год. Собираются, наряжают ёлку, отмечают, дарят подарки. Вот и новорожденных детей положено крестить.

Я опять думаю и задаю прямой вопрос:

— Мам, как ты думаешь, Бог и правда есть?

Ручка на секунду замирает, и мама молчит, а потом произносит с улыбкой:

— Какие серьёзные вопросы тебе в голову пришли. — Потом снова молчит. — Ты задумался над этим вопросом после кораблекрушения?

Я ловлю эту ложную догадку и принимаю за основу.

— Ага! — отвечаю. — Мне просто интересно, во что ты веришь? Ты меня крестила, но в доме нет ни одной иконы. Поэтому я не понимаю. Дедушка с бабушкой же не верят, да?

— Да, — говорит мама. — Они росли в такое время, когда верить нельзя было, вот поэтому и неверующие. А что касается меня… Я никогда не задумывалась над этим вопросом. То, что я крестила тебе в детстве — не показатель моей веры. Я сделала этот обряд скорее… из любопытства. Положено было, вот и сделала. Если ты хочешь знать, как часто я обращаюсь к Богу в трудные минуты, вот отвечу что ни разу. Я как-то больше надеюсь на свои силы.

Я испытываю облегчение.

— То есть, ты думаешь, что после смерти нас ничего не ждёт?

Мама снова молчит, прежде чем ответить, а я играю пальцами с проводом от светильника, чьи лучики под стол почти не проникают.

— Ну почему же. Может, и ждёт. Ты не отчаивайся. Умрём — и увидим. Я думаю, что какое-то продолжение всё-таки есть.

Но я чувствую, что мама говорит это лишь потому, что боится меня напугать, разочаровать, разбить надежду. Сама она вряд ли верит в продолжение жизни. Шестое чувство зелёного ребёнка подсказывает мне.

— Мам, — осторожно спрашиваю я. — Можно я сниму крестик и оставлю только амулет?

— Это твой крестик. Ты вправе делать с ним всё что хочешь, — твёрдо отвечает мама, и мне становится ещё легче.

— И ты нисколько не расстроишься? — спрашиваю я.

— Почему я должна расстроиться? — почти смеётся мама.

— Ну не знаю. Подарок же.

— Это не подарок. Это просто амулет, который я купила тебе в церкви. Я не придаю ему столь серьёзного значения, чтобы ругаться за его исчезновение. Ты можешь верить во что хочешь. В Бога, в Будду, в Аллаха, можешь не верить ни во что. Это твоё право.

Мне становится легко на душе.

— Я люблю тебя, мам, — говорю я. И эти слова могу произнести только одному человеку на земле. Если бы папа был жив, то — двум.

— Иди сюда, мой маленький монстрик с Марса, нежно произносит мама и отодвигается в кресле. Я подтягиваюсь за планку стола и оказываюсь прямо у неё на коленях. Она обнимает меня и целует в щёку рядом с носом.

Мне хорошо, и я не стесняюсь.

Никто же не видит.

Позже в комнате я отцепляю с шеи крестик и убираю его в шкатулку, где храню все старые и важные для меня вещи.

На мне остаётся лишь амулет Природы.

* * *

Когда Володька входит в дом, он с отвращением морщится. Ещё бы, повсюду разливается вонь жарящейся курицы. Мне тоже не по себе. Со ступенек слетает мама, видит тётю Свету и Володьку, и впопыхах произносит:

— Здравствуйте! Проходите к диванам. Мы сейчас будем накрывать на стол. Извините, я тут всё бегаю. Но через минуту буду ваша! Никита, усади пока гостей.

С этими словами мама скрывается за дверью в кухню. Я вижу растерянное выражение лица тёти Светы и закрываю за ней дверь.

— Так, ребята, — тихо шепчу я. — Играем по их правилам. Если сказали — обед, значит — обед. Вы пришли рано, они не успели толком ничего приготовить, но думают, что целью сегодняшней встречи будет именно обед. Нажраться, посмеяться и разойтись.

Тётя Света снимает обувь и проходит на диванчик за стол в гостиной. Она немного адаптируется к обстановке, и садится.

— Ты должен был сказать, что есть серьёзный разговор, — говорит она. — И что обеды всякие не нужны.

— Это вы сами ей всё скажете, — говорю я. — Я вчера еле-еле поведал о вашем визите.

— Да ты говоришь как галантный кавалер, — улыбается тётя Света.

Я смущённо улыбаюсь и плюхаюсь в кресло, мысленно слышу, как Володька здоровается с Каштаном, хотя рассматривает сервиз на столе.

— Как вы собираетесь начать разговор? — шепчу я.

— Увидишь, — подмигивает тётя Света.

— Ох, — я откидываюсь на спинку и тревожно смотрю в потолок. — Она не поймёт. Особенно, когда вы скажете, что зелёные дети часто умирают.

— Они не просто часто умирают, — хмуро заявляет Володька. — Они вообще редко доживают до шестнадцати лет.

Я хлопаю себя по лбу.

— Кажется, разговор сегодня не задастся.

— Погоди-погоди, — тётя Света машет руками. — Вот именно это твоей маме узнавать сегодня не обязательно. Сегодня достаточно, чтобы она поняла, что ты не такой, как все. Информация должна приходить постепенно.

— Хоть это… — но не успеваю договорить, в гостиную уже вносят чашку с картофельным пюре.

Мама ставит её посреди стола, при этом улыбка вот-вот разорвёт губы. Я верю в искренность этой улыбки, гостей у деда не было давно.

— Ну что же вы суетитесь, — машет руками тётя Света. — Мы могли же просто попить чаю.

— Ничего-ничего, — машет руками в ответ мама. — Гостей мы давно не встречали.

— Давайте я хоть вам помогу, — находится тётя Света.

— Это замечательная идея, мам! — восклицает Володька. — А Никитос мне пока покажет свою комнату.

— Да-да! — соглашается моя мама. — Никита, ну-ка проведи Володе экскурсию.

И я провожу. Показываю комнату, хотя у Володьки был в его обители лишь раз, и то, когда тётя Света вносила его в комнату после неудачного путешествия по уровням. Моя комната Володьке почти неинтересна. На компьютер он даже и не смотрит, хотя тот является главной атрибутикой моей берлоги. А вот лестница на крышу привлекает его внимание. И вот мы уже чешем подошвы босых ног о черепицу, двигаясь к Каштану.

Как тебе живётся тут, брат? — спрашивает Володька, задрав голову, посматривая на крону Дерева.

В общем и целом не жалуюсь, — приветливо отвечает Каштан.

Никитка тут тебя не обижает? — Володька косится на меня, и я просто покатываюсь со смеху. Смеётся и Каштан.

Никита и мухи не обидит. Он хороший ученик, — говорит с любовью Каштан.

Мы ещё болтаем с Каштаном о пустяках. Кажется, здесь Володьке нравится больше, чем в моей комнате. А потом мама зовёт нас за стол.

* * *

— Наш Никита устраивает причуды, поэтому не ест некоторые блюда, — улыбается мама, накладывая себе пюре и цепляя куриное крылышко. Стол уже заставлен посудой настолько, что она вот-вот упадёт. Рядом с курицей Эйфелевой башней возвышается бутылка красного вина. Я не знаю, можно ли вино зелёным детям, но предполагаю, что нет. Очень даже нет, потому что его запах вызывает во мне тошноту не хуже чем готовящийся шашлык.

Бабушка с дедушкой остаются в кухне, в гостиной только мы четверо. А жаль. Дедушка бы пришёлся к нашей трапезе как нельзя кстати. Он бы служил связующим звеном между мамой и семьёй Морковкиных.

Передо мной стакан с апельсиновым соком и салат из помидоров и огурцов. Сок желтеет и у Володьки. Взрослые налили по бокалу вина. Мама продолжает верещать о том, что я не ем мясо и накладывает пюре Володьке. Братишка тревожно снуёт взглядом от тарелки ко мне. Он хочет отказаться, но не знает как.

Лишь тётя Света проявляет интерес к действиям мамы и слушает с любопытством, позволяя подкладывать сыну запрещённую еду. Впрочем, может, урожай картофеля, из которого сделано пюре, снят вовремя, и можно было бы поесть, но я не стал бы рисковать. Боль меня вряд ли пронзит, как в случае с кроликом, но лёгкое недомогание на весь день обеспечено.

Потом и тарелка тёти Светы наполняется картошкой, и дело доходит до курицы. Мама цепляет ножку и поворачивается к Володьке.

— Вова, ножку будешь?

Видимо, братишка впервые в такой нестандартной ситуации. Он бледнеет, бегает глазами от ножки к моей маме, открывает рот, и оттуда вырывается лишь лёгкое кряхтение.

— Давайте мне, — внезапно вставляет тётя Света. — Я люблю окорочка.

Моя мама тут же отвлекается от Володьки. В конце концов, последний сообщает, что сам возьмёт себе нужный кусок.

И вот мы вчетвером сидим за столом. Я напротив Володьки, наши мамы напротив друг друга. Моя уже приступила к пюре.

— Как давно вы живёте в наших краях? — спрашивает мама.

— Не так уж, — отвечает тётя Света. — Переехали недавно из шумного города. Муж у меня торгует недвижимостью, часто в командировках. Вот как и сейчас.

Я клюю помидоры, а Володька лишь пьёт сок и постоянно косится на курицу. Мне становится его жалко.

— А мой муж умер, — вздыхает мама.

В гостиную входит дедушка, поглядывает на застолье и начинает копаться в ящике инструментов.

— А чего это мы не все собрались, — улыбается тётя Света. — Анатолий, присоединяйтесь, а то как-то без вас пусто.

— Я попозже подойду, — без улыбки отвечает дед и продолжает копаться в ящике.

Я ловлю взгляд мамы. Та смотрит то на меня, то на Володьку.

— У вас что, амулеты одинаковые, не пойму? — хмурится она, отпивая вина.

Мой она видит потому, что я всегда ношу рубашку нараспашку, а Володька надел сегодня майку с огромным вырезом, почти до солнечного сплетения.

— Погодите. Никита. У тебя же такой был, как у Вовы. А у тебя сейчас другой совсем.

— Мы с ним обменялись, — говорю я.

— Эх, где наше детство, — смеётся мама и смотрит на тётю Свету. — Зачем же вы обменялись? Это знак вечной дружбы?

Глаза мамы блестят. Она ничего не знает о вечной дружбе. Но тут говорит тётя Света:

— Никита отдал Вове свой амулет потому, что это его знак. А Володя подарил Никите знак его стихии.

Теперь и дедушка подходит к нам, сжимая в руках гаечный ключ. Он внимательно смотрит на мою грудь, и мне страшно. Страшнее даже при кораблекрушении не было.

Хотя вру. Было.

— И что же этот знак означает? — улыбается мама, разглядывая мой амулет.

— Водную стихию, — отвечает тётя Света. — Вообще-то я сегодня пришла, чтобы с вами серьёзно поговорить, — вздыхает она.

— Да? О чём? — теперь моя мама смотрит на тётю Свету.

— А вы заметили, что Вова тоже не ест сейчас мясо?

Мама косится на Володьку и в её глазах внезапно появляется понимание…

…и тревога.

* * *

— И что это значит? — говорит она уже серьёзным тоном.

— То, что мой сын и ваш сын — зелёные дети. Всего лишь, — отвечает тётя Света, пожимая плечами.

Мама долго хмурится, глядя на неё.

Дедушка застыл с гаечным ключом у изголовья стола.

Все растеряны, кроме тёти Светы.

— Это что… вы в секте какой-то? — В голосе мамы появляются враждебные нотки. Всё пропало. Пора переходить к доказательствам.

— Нет, давайте я всё расскажу. Коротко в двух предложениях, чтобы как бы… описать ситуацию. — Тётя Света деловито сцепляет руки и откидывается на спинку кресла. — Зелёные дети — это обычные дети, только наделённые некоторыми способностями. Они могут говорить с природой. Ваш сын — и мой тоже — слышат, например, как разговаривают деревья. Никита был рождён зелёным ребёнком, но не у всех этот дар проявляется сразу. У Никиты он открылся из-за стресса во время кораблекрушения.

— То есть, вы прочли в новостях о нашем несчастье и решили на этом сыграть? — удивлённо вскидывает брови мама.

— Никита, — говорит тётя Света. — Настал твой выход. Объясни всё маме.

— Да, объясни мне. — Мама смотрит на меня колючим взглядом. — Как тебе удалось связаться с семейкой сектантов?

— Я… — мысли теряются, в висках стучит. Хочется вскочить и убежать в комнату, но я сжимаю кулаки и сижу. — Плыл на Круге в Море и услышал его голос.

— Голос Круга?

— Голос Моря, — недовольно уточняю я. Знаю же, что мама прекрасно всё поняла, просто притворяется. — Сначала оно не хотело меня спасать, а потом спасло, потому что поняло, что я — зелёный ребёнок. Когда акулы не стали меня есть.

— Ого, — наигранно удивляется мама. — А вы из этого целый триллер, оказывается, придумали.

— Никита не ест мясо потому, что он не может есть продукты, которые достаются людям с болью Природы, — говорит тётя Света. — Он и некоторую растительную пищу не может есть. И чай пить. Впрочем, думаю, вы уже поняли, что Никита ест в последние дни.

— Конечно, поняла, — кивает мама, но в голосе только раздражение. — Теперь я должна на вас дом переписать?

— У меня свой есть, — улыбается тётя Света. Кажется, она единственный в этом паноптикуме может сохранять здравый смысл и не терять основную нить.

— Мама! — Я стараюсь помочь тёте Свете и перетянуть одеяло на себя. — Папа умер потому, что у него сгнили кости!

— Кто тебе это рассказал? — Теперь даже я для неё враг, читаю это в её глазах.

— Каштан, — отвечаю я. — Дерево за домом!

— Или бабушка! — недоверчиво мотает головой мама.

— Ладно, подождите, — тётя Света поднимает руки, останавливая дискуссию. — Мы думали о такой реакции. И поэтому приготовили для вас доказательство.

— Я не хочу доказательств, — тихо говорит мама. — Я хочу, чтобы вы убрались из моего дома. И чтобы ваш мальчик больше и близко не подходил к Никите.

— Постойте, дайте нам всего одну попытку, — просит тётя Света. — Это отнимет пару минут вашего времени.

— Вон, — злобно шипит моя мама и при этом улыбается, чувствуя себя королевой.

— Оля! — голос дедушки, про которого все забыли, звучит резко. — Дай людям шанс!

— Папа? — мама больше удивлена, чем раздражена. — И ты туда же. Разве ты не видишь, что они пришли в наш дом только для того, чтобы…

— Что я действительно вижу! — перебивает маму дед. — Так это то, что после кораблекрушения я из больницы забрал совсем другого внука! Никита изменился. И я достаточно прожил на этом свете, чтобы констатировать, что с твоим сыном не всё в порядке. Он не болеет, нет. Он просто стал другим. Даже характер поменялся. Я старше тебя. Это мой дом. И я хочу, чтобы эти люди рассказали, почему в последние дни мой внук не похож сам на себя. А если они шарлатаны, так поверь, я сам же своими руками вышвырну их на крыльцо.

Несколько секунд на лице мамы борются все противоречивые чувства планеты. Наконец, она сдаётся.

— Дом-то твой, — кивает она. — А сын — мой. У вас пять минут, чтобы заставить меня поверить в сказку. Я слушаю. — И она смотрит на тётю Свету испепеляющим взглядом.

— Это не я буду доказывать, — добродушно улыбается та. — А ваш сын.

Четыре пары глаз уставились на меня, и мне становится плохо. Никогда ещё я не чувствовал, будто вселенная сконцентрировалась только на мне и вращается вокруг моей персоны. Уж лучше дрейфовать три дня по волнам Чёрного моря на Круге.

— Нам надо выйти во двор, — выдавливаю я.

* * *

Мама тихо шепчется с дедом на крыльце, иногда повышая голос. Вид у неё такой, будто её предал весь мир. Лицо тёти Светы излучает ванильную отрешённость, словно она в полудрёме. Её фигура стоит на дорожке, а глаза изучают нас с Володькой. Я на газоне, весь мир смотрит на меня. На моём лице, наверное, такая кислая мина, будто это я убил отца, потопил яхту и развязал Вторую Мировую.

Чувствую на плечах мягкие руки Володьки.

— Посмотри на меня, — тихо просит его голос. — Посмотри на меня.

Нехотя отрываю взгляд от взъерошенной мамы и смотрю в глаза Володьки: чистые, изумрудные, как вся Природа. Он стоит так близко, что я вижу каждую его веснушку и слышу запах пота. Братишка. Я немного успокаиваюсь.

— Всё как договаривались, — говорит он очень серьёзно, и меж бровей ещё глубже прорисовывается морщинка. У Володьки два состояния души: когда он восторжен, и даже веснушки его сияют, и когда он чем-то озабочен, и тогда появляется эта морщинка. — Просто несильно делаешь шажок назад, — говорит Володька. — Прямо в полсилы. Даже в четверть. Вообще не напрягайся.

Моё сердце вот-вот выскочит из груди, и я начинаю лепетать:

— А если я её испугаю? Если она начнёт вызывать полицию? Она даже может начать с вами драться…

— Так! — тихо прикрикивает Володька. — Немедленно возьми себя в руки, сын самурая!

Я не выдерживаю и улыбаюсь. Братишка улыбается в ответ. Морщинка меж бровей исчезает.

Володька отходит к маме, и тётя Света обвивает его руками. Я смотрю на дедушку, на свою маму, и снова мрачнею. Деваться некуда, иначе этот кошмар никогда не кончится. Я ложусь на траву и смотрю в небо. Утреннее солнце слепит меня.

Удачи, — желает мне Каштан.

До встречи, браток, — отвечаю я.

Сосредоточиться сложно, даже с закрытыми глазами я чувствую враждебный взгляд мамы. Моё эфирное тело начинает трепетать и последнее, что я слышу, голос тёти Светы:

— Смотрите скорее, он для вас это делает.

Я делаю лёгкий шажок назад, и человеческий гомон прерывается.

Открываю глаза.

Тишина. Всё так же светит солнце. Вокруг меня трава, Каштан, домик дедушки. Всё то же самое, только ни мамы, ни дедушки, ни Володьки, ни тёти Светы. Люди исчезли, а ещё исчез и ветер. Поначалу я не замечаю особой разницы с моим миром, но потом поднимаю взгляд и ахаю. Неба нет. То есть, есть, но ночное. Вижу звёзды, солнце светит прямо на черноте полотна.

Столь сказочная картина будто гипнотизирует меня, но я велю себе оторвать взгляд. Смотрю на Каштан.

А вот и я, — говорю ему.

И я здесь, — отвечает он.

Улыбаюсь. Растения никуда не исчезли: шепчет трава, деревья размышляют над сущностью вселенной. Спохватываюсь. Володька велел не задерживаться надолго. Хватаюсь за амулет, и в ухо врезаются крики мамы:

— Что вы сделали с моим сыном???

Она нападает на тётю Свету. Дедушка растерянно пялится на женщин. В окне прорисовывается удивлённое лицо бабушки. Только Володька смотрит на меня. Наши взгляды пересекаются, и братишка кричит:

— Вон он! Вон он!

Суматоха перед домом замирает, все смотрят на меня, а потом мама бросается ко мне и обнимает.

— Где же ты был? Где ты был, Никитушка? Я думала, я тебя потеряла!

— Я в любой момент могу оттуда вернуться, — отвечаю, стоя прямо как дундук.

— Боже мой, что же это такое? — мама плачет.

— Я был на другом уровне Природы, — отвечаю я. — Это всё равно что в другой мир уйти. Но я вернулся. Я всегда буду возвращаться, обещаю.

— Больше так не делай, — просит мама.

— Ты видела, как я исчез??? — спрашиваю.

Мама отстраняет меня и смотрит в глаза. Её взгляд такой… потерянный. Её мир уже не станет прежним.

— Оля. Вам стоит понять, что ваш сын — не обычный ребёнок. Он зелёный ребёнок Природы. Он избранный.

Тётя Света подбирает самые лучшие слова. Таких даже я бы не придумал. Мама растерянно смотрит на Морковкиных, потом на не менее растерянного дедушку, потом на меня.

— Никита, это правда? — спрашивает она меня на последнем дыхании. Она хочет услышать эту самую правду из моих уст. Уст родного сына.

— Да, — выдавливаю из себя я. — Поэтому меня не съел медведь, когда мне было шесть. Поэтому меня не съели акулы. И поэтому меня спасло Море. Я говорил с ним, как говорю сейчас с тобой.

Мама чуть покачивается и смотрит куда-то в степь. Я думаю, что сейчас она упадёт в обморок, но она смело оборачивается к тёте Свете и говорит:

— Я хочу некоторое время побыть одна. Я должна подумать. Вы можете отправляться домой.

С этими словами мама уходит к себе в комнату.

Глава седьмая Песнь

Мама зашла ко мне в комнату вечером. Я сижу за компьютером и играю в стрелялку, но сюжет игры не лезет в голову, уши прислушиваются к шорохам в маминой комнате. Я даже звук из-за этого отключил. Несколько часов назад к маме вошёл дедушка, и они до сих пор о чём-то шептались, но потом щёлкнул замок, тяжёлые шаги деда заскрипели по лестнице. Я уж думаю, что всё плохо, но вот мама нарисовалась на пороге.

Я озабоченно оглядываюсь, и мама дарит мне кроткую улыбку. На душе становится легко, но я не знаю, что сказать. Первой говорит мама:

— И чем тут занимается мой супергерой?

Она видит на экране монстра и пушку, но ей нужно с чего-то начать.

— Играю, — отвечаю я.

— Думаю, нам надо всё обсудить, — говорит мама, нехотя входя в комнату. — Кто-то должен поставить мои мозги на место, и этим кто-то должен быть родной сын, а не чужие люди из соседнего дома.

— Ну… хорошо, — соглашаюсь, хотя и боюсь вопросов мамы. — Пойдём тогда на крышу! — Мне кажется, что в присутствии Каштана я буду говорить смело. Если что, он мне всё подскажет.

— Если тебе будет там удобнее, то пойдём, — соглашается мама.

Мы взбираемся на всё ту же бордовую крышу по всё той же хлипкой лестнице. Наши подошвы царапает озорная черепица. Она уже давно не бордовая. Выгорела на солнце и теперь больше серая.

В сумерках я вижу спину мамы. Смотрит она на Каштан.

— Когда я была маленькой, — говорит мама. — Это дерево едва доставало крыши. А сейчас оно в два раза выше дома.

— Он растёт, — улыбаюсь я и подхожу к маме. Мы смотрим на веерообразные листья Каштана, который услышал, что говорят о нём и будто раскрылся весь, гордо демонстрируя своё величие. Плоды ещё прячутся в колючих оболочках, скоро им придёт время вылупляться. — Он растёт вместе со мной, — добавляю я.

— Он и вместе со мной рос, — говорит мама, садясь на крышу. — А дедушка до сих пор желает его спилить.

— Я не позволю, — отвечаю, и сажусь рядом с мамой. — Он мой друг.

— И мой тоже, — улыбается мама. — В детстве я с ним разговаривала.

— Ох и выслушал же он от тебя глупостей, — улыбаюсь я в ответ.

Мама тихо смеётся, обнимает меня и щёлкает по носу. Я устраиваюсь в её объятиях поудобнее и ощущаю стальную защиту, как всегда бывало, если мама рядом.

— Никита, я хочу узнать, каково это? — серьёзно спрашивает она.

Я некоторое время думаю.

— Ну… необычно, — отвечаю. — Ощущаю себя супергероем. Ты знаешь, что я водный знак?

— Только то, что тётя Света сказала. А это что-то значит?

— О! Ещё как значит, — говорю. — Я могу дышать под водой, как рыба, понимаешь. Я думаю, что обязательно займусь этим. В воде я непобедим!

— Это не опасно? — хмурится мама, и я понимаю, что весь наш разговор будет как экзамен на уровень моей опасности, поэтому зарекаюсь не рассказывать маме о повышенной смертности среди зелёных детей.

— Ну неужели ты думаешь, что я не выберусь на поверхность в ванной, если начну задыхаться? — усмехнулся я.

Мама улыбается в ответ, но в глазах тревога.

— Когда это началось?

— Наверное, я всегда был таким, — отвечаю. — Но в море всё открылось.

— Я и имею в виду, как это произошло там? В море.

Я хмурюсь, снова вспоминая события прошлого месяца, кажущиеся сном.

— На третий день я слишком обгорел, — говорю я. — Сильно хотел есть и пить. Я помню, что без воды человек может прожить только три дня. Я подумал, что в тот день уже умру и начал разговаривать со всем подряд. Я попрощался с Кругом, — подумав, смущённо добавляю. — Даже с кепкой. А на прощание сказал Морю, что оно плохое, что оно своего добилось. И тогда услышал его голос.

— Они говорят прямо вслух? — спрашивает мама.

— Не-а, — мотаю головой. — Их голос звучит как будто внутри.

— Ты уверен, что не придумываешь их мысли? — спрашивает мама.

— Не-а, — снова отвечаю. — Голос — это не единственное, что я слышу. Они, понимаешь, кажутся будто живыми. Я будто вижу их душу. Я не знаю, как объяснить. Даже вот у Каштана. Его крона кажется мне как будто живой. Каждый листочек ярче другого. И будто дышат. Вот.

Мама вздыхает.

— Я думала, что живые только трава и деревья.

— Нет-нет, — качаю головой я. — Всё живое. И знаешь как интересно. Можно поговорить только с Деревом, а можно с целым Лесом. Можно говорить как-то с совокупностью предметов. Можно говорить с Рекой, с Морем, даже с Ветром.

— От этого, должно быть, разрывается голова.

— В том-то и дело, что нет. Они все молчат, пока не обратишься. А к некоторым обратишься и всё равно не услышишь.

— Почему это?

— Они, наверное, слишком огромные, чтобы ты их услышал. Надо много тренироваться. Я, например, не могу услышать Лес. С водой, думаю, мне было бы проще. А вообще, можно поговорить даже со всей Природой на планете, но я не знаю, какой силищей нужно обладать для этого.

Мама вздыхает.

— Я так боюсь за тебя, сынок. — И обнимает меня крепче. — Вдруг на тебя обрушатся какие-то неприятности.

— Думаю, всё наоборот, — вру я. — Я же защищён. Ничто, созданное Природой, не сможет меня обидеть. Я могу хоть в клетку со львом зайти, он меня не съест. Меня даже комары не кусают. Природа меня всячески оберегает.

Кажется, маме становится легче.

— А куда ты сегодня исчезал?

— Я могу перемещаться на другой уровень Природы, — отвечаю я. — Потому что Природа строилась постепенно.

И вкратце я рассказываю ей о пяти уровнях Природы, но умалчиваю о своих приключениях на первом уровне. Когда я заканчиваю, мама молчит. Кажется, её мозг кипит от такой информации. Наконец, она заводит глаза и произносит:

— Мой сын — супергерой. Я думала, если ты бы был таким, гордился бы как самый занудный отличник. Натворил бы глупостей, бросился бы в авантюры. Но ты так изменился. Дедушка правильно сказал, что после кораблекрушения ты стал другим.

Я вздыхаю.

— Ты прямо сейчас можешь поговорить с Каштаном? — вдруг спрашивает мама.

— Конечно, — киваю я, вскидываю руку и машу. — Каштанчик, привет!

Привет, — отзывается Дерево.

— Что он говорит? — улыбается мама.

— Здоровается.

— Спроси, он меня помнит?

Конечно, помню, — тут же отвечает Каштан. — Она пыталась на меня забраться ещё девочкой. У неё были веснушки и распущенные рыжие волосы. А когда ей исполнилось двенадцать, она начала пользоваться всякими запахами, которые имитировали природу, но всё равно в основе пахли мёртвым спиртом.

— Он помнит тебя, — улыбаюсь я. — Говорит, что ты была рыженькой, а в двенадцать начала пользоваться дезодорантами.

Мама смеётся и удивлённо приподнимает брови.

— Даже это знает!

Первый такой вонючий дезодорант имитировал запах дыни. Его подарил ей на восьмое марта в шестом классе мальчик по имени Лёша.

— Тебе Лёша подарил дыневый дезодорант, — говорю я. — В шестом классе. Тогда ты первый раз побрызгалась.

Теперь изумление захватывает маму с головой, но она всё ещё пытается смеяться.

— Теперь я всему поверю, — произносит она. — Я уже не помню, когда перестала бегать к Каштану.

В шестнадцать, когда переехала в город, — отвечает Дерево, и я тут же перевожу его слова.

— Точно, — мечтательно прищуривается мама. — Мне было шестнадцать, когда я выросла и меня стали интересовать мальчики больше всяких Каштанов.

— Фууууу, — морщусь я и сам смеюсь.

— Погоди, и твоё время придёт. — Мама ерошит мне волосы. — Потом Каштан долго ждал тебя, и ему не с кем было поговорить.

Я помню её и взрослой, — говорит Каштан. — Её волосы пахли жасмином. Она заплетала их в шишку на затылке. Мне она не нравилась. Распущенные волосы ей шли гораздо больше. И она с ума сходила от кукурузных палочек. До самого твоего рождения, потом испугалась за фигуру и перестала есть сладкое совсем. По вечерам она читала детективы, когда твой папа смотрел футбол. Но отдавала предпочтение не новым веяньям современной литературы, а классике. Артур Конан Дойль, Агата Кристи, Жорж Сименон, По. Её любимой книгой был роман Десять Негритят. Ещё твоя мама всегда забывала выключать свет в ванной, и отцу приходилось делать это после того, как она засыпала. Он выключал телевизор, выключал ночник и только тогда замечал прямоугольник света в ванной. А когда ты рождался, они, узнав на УЗИ, что будет мальчик, долго выбирали имя. Она предлагала Саша, а папа хотел назвать тебя Колей. Но потом твоя беременная мама застряла в лифте с отцом. А с ними оказался ещё десятилетний мальчик по имени Никита. Твоя мама стала паниковать, у неё начались ложные схватки. Отец впал в панику. Звал лифтёра. А тот мальчик сидел рядом с ней, держал за руку и рассказывал, что у них родится здоровый мальчик. Рассказывал, каким ты будешь героем. Мама позже сказала, что взрослые дурачки впали в панику, а этот малыш сохранял спокойствие и помог ей как никто другой. Поэтому тебя назвали Никитой, в честь того мальчишки. А ещё я знаю, что мама не зря купила тебе салатовую кепку. В тот день, в лифте у того мальчика была точно такая же. И ещё, он был зелёным. Обычный десятилетний ребёнок вряд ли смог бы так себя повести.

— Эээээ… — я просто шизею, ибо почти все факты, кроме детективов, мне неизвестны. Я по памяти передаю всё, что сказал Каштан, и вижу, что с каждым фактом, мир мамы рушится и рушится.

Когда я останавливаюсь, она молчит и растрёпанным взглядом смотрит на Каштан. А потом вдруг плачет и крепко обнимает меня.

— Я люблю тебя, Никита, — шепчет она.

* * *

Я сижу в пенной ванне, напротив плавает любимая резиновая уточка. Мне так хорошо, как никогда в жизни не было. Мои родители всё знают. Они меня любят. Я обладаю сверхспособностями. Как же прекрасно жить.

И надо совершенствоваться.

Я пробую погрузиться в воду с головой. Заложенные уши напомнили те недавние минуты, когда рука судорожно сжимала чёрный Круг, который теперь дрейфует в районе Констанцы. И я унимаю лёгкую панику, зародившуюся внутри груди.

Пытаюсь открыть глаза, но мне становится столь неуютно, что я вырываюсь на поверхность и судорожно хватаю воздух. Потом ныряю вновь. Теперь стараюсь провести под водой больше времени, ожидая, как откроются невидимые жабры, которые начнут засасывать воздух из воды, но…

Не выдерживаю и минуты. Выныриваю.

Ничего не получается. Но что же я. Не всё сразу. Со временем откроются способности до конца, думаю. Поэтому я покидаю ванну и отправляюсь спать.

* * *

В воскресенье, перед лекцией мамы, Морковкины договорились провести с нами время, своеобразный выезд на пикник на склоне. Мама вернула прежнее дружелюбие, и теперь хотела обсудить с тётей Светой перспективу будущего их детей. Я предполагал, что трещать они будут без умолку, а я проведу время с Володькой.

К выходным наша жизнь вошла в прежнее русло. Дедушка — единственный член семьи, которого откровение моей сущности не выбило из колеи. Наверное, он был уже слишком старым для удивлений. Зато бабушка смотрела на меня как на диковину, но ни о чём не говорила.

В субботу я звонил Володьке и умолял, чтобы он поговорил со своей матерью о завтрашнем пикнике. Я боялся, что тётя Света скажет о великой смертности среди зелёных детей. Хотя бы обмолвится словечком. Этого достаточно, чтобы отпугнуть маму, которую я убедил в своей безопасности.

Внезапно я сам начал задумываться над этим вопросом. Если Природа всячески нас защищает, не даёт в обиду, то почему мы умираем? И что грозит мне? Подобные мысли пробуждали страх. Я боялся, что даже во сне меня не оставят в покое.

Но как ни странно, во снах я часто видел девочку, что находится где-то там на первом уровне, прямо у меня во дворе. Меня тянуло к ней всей сущностью. Во сне я видел каждый изгиб её лица, ровный нос, ровные губы, как будто она была моей сестрой. Я просыпался со странным волнением в груди. Как тоска или грусть, но добрые. Пару раз порывался снова уйти на первый уровень и посмотреть на неё. Но вовремя себя останавливал.

Утром в воскресенье мама собирает в пакет картошку, яйца для себя и овощи и сок для меня. Мы идём на место встречи пешком. Идём долго, почти час. На велике-то я преодолеваю это расстояние за десять минут.

Тётя Света и Володька уже там. Мы оставляем взрослых расстилать полянку, а сами бежим в гущу деревьев. Моя мама просит нас быть осторожнее, она ещё не привыкла к металлической защите, которую выстроила вокруг нас Природа.

— Ну и как тебе четвёртый уровень? — спрашивает Володька, когда мы бежим, перепрыгивая коряги и ухабы.

— Спокойный, — отвечаю. — Там очень красиво. Звёзды светят прямо днём, во время солнца.

Володька останавливается и ошарашено глядит на меня.

— Звёзды? — насмешливо спрашивает он. — Дурила, ты опять слишком сильно шагнул. На третьем уровне нет воздуха, поэтому видны звёзды, а на четвёртом — есть. Там только люди отсутствуют.

Я хмурюсь.

— Ничего себе. Но если там воздуха нет, как же я дышал? — спрашиваю.

— На втором и первом тоже нет, — усмехается Володька. — Но ты же существовал на первом целых десять минут.

Я вспоминаю тьму, неясные чёрные глыбы.

— Там вообще всё было как-то… относительно, — подбираю я нужное слово. — Я вроде дышал и не дышал. У меня тело было как огромное пятно.

— Вот-вот, — кивает Володька. — Твоё тело просто подстраивается под каждый уровень. Недаром же ты зелёный ребёнок. Слушай. А пошли на четвёртый уровень. — Его глаза сверкают.

Я тут же соглашаюсь. Мы ложимся в траву на опушке. Сегодня жарко, он только в шортах, его амулет поблескивает на груди в лучах солнца.

— Дай мне руку, — просит Володька. — А то опять сейчас шагнёшь за горизонты.

Я хихикаю и хватаюсь за ладонь братишки. Кожа у него влажная и рука холодная. Мы сосредотачиваемся и по команде уходим неглубоко в землю. Мне кажется, что ничего не меняется, но Володька садится и улыбается.

— Вот мы и здесь. На четвёртом уровне.

Я удивлённо озираюсь. Ну вообще ничего не изменилось, хотя нет. Птицы петь перестали. Насекомые исчезли. А потом я замечаю изменения в Володьке, и от восхищения дух захватывает. Каждая его веснушка светится, амулет на груди переливается зелёным, а мой источает голубоватое сияние. Я вижу Володьку в шортах, и в то же время их нет, и он передо мной потешный голенький. Но я могу копнуть дальше и увидеть, как кровь течёт по его артериям, как бьётся сердце.

Володька видит меня таким же и в нём вспыхивает энергия. Он несётся сквозь деревья, сквозь камни. Я лечу за ним. Вот и река.

— Купаться! — кричит он и ныряет в прохладные воды. За ним ныряю и я. Прямо в одежде, потому что на этом уровне она не намокнет, и мы вернёмся в сухих тряпках. Она даже не отягощает меня, когда я плаваю под водой. И мне кажется, что здесь я могу дышать при погружении. Уж не проявились ли мои суперспособности? Нет, Володька тоже дышит как рыба.

Кстати, о рыбах. Я встречаю их, когда изучаю подводный мир. Готов биться об заклад на нашем пятом уровне таких нет. Живут они себе здесь в своём мире, и их никто не ловит, и не знают о существовании человека.

Наплескавшись вволю, мы выбираемся на камни, ложимся на животы, подставляя лучам солнца мокрые спины.

— Здесь можно находиться очень долго, — говорит Володька. — А уж ты-то, со своей силой, думаю, вообще можешь здесь жить.

Братишка признаёт, что мои способности в разы превосходят его, но при этом не источает чёрной зависти, как бывает с ребятами в школе. Если ты делаешь что-то лучше других, то тебя любят, пока ты даёшь списывать. Стоит тебе замкнуться, и станешь врагом номер один, которому завидует каждый одноклассник.

Мне так хорошо на душе, что я в сердцах начинаю что-то напевать под нос. Володька молчит, слушает меня и смотрит на водную гладь. Когда я останавливаюсь, он говорит:

— У тебя такой здоровский голос.

— Да ну тебя, — смущённо усмехаюсь. — Я никогда не пел раньше.

— Ну и что, — хмурится Володька. Опять та морщинка меж бровей. Жирная капля висит на кончике его носа. — Ты просто не знаешь о песне Природы.

— Чего?

Володька некоторое время думает, а потом говорит:

— Многое из выдумок человечества исходит от Природы. Например, когда давным-давно люди придумали музыку, это всё от неё. Природа поёт постоянно. Птицы, звери, деревья. Любой её звук имеет ноту. Идеальную, причём. Это песнь Природы. Когда человек ещё хоть чуть-чуть её слышал, он поймал унисоны и создал музыку. Музыка — единственная математическая гармония, которая позволяет Природе строить такие уникальные симметрические объекты. Например, снежинка. Её льдинки тоже дрожат в определённых нотах, только столь тонко, что мы и не услышим. Хотя, никогда не выходил в снегопад на природу? Чтобы вокруг стояла тишина полная?

— Не помню, — жму плечами я.

— Вот если выйти в зимний день и прислушаться, то услышишь шёпот снега, — знающим тоном говорит Володька. — Всё в этом мире поёт.

— Кроме меня, — беззаботно бросаю я и переворачиваюсь на высохшую спину.

— Зелёные дети — это эталон гармонии Природы, — тоном профессора продолжает Володька. — Пока мы не открыты, мы можем фальшивить как угодно. Но как только способности проявляются, как только Природа заговорит о себе, мы поём чётко, гармонично, без фальши.

— Ну-ка академик, спой, — подначиваю я.

Володька щурится, глядит на воду, капля влаги всё ещё дрожит на кончике его носа. А потом он начинает мычать незамысловатую мелодию. Вообще, я всегда скептично относился ко всяким там песенкам, которые ныли на школьных вечерах ребята из кружка гитар и аккордеона. Мне всегда казалось всё это сопливым рыданием, не хуже всякой там любови-моркови и девчачьей трескотни, но сейчас я вдруг иначе принимаю ноты, напеваемые Володькой. Может, он такую хорошую мелодию выбрал, может, это сущность моя природная заговорила. Однако моя душа натянулась словно струнка, завибрировала и теперь пульсировала в такт Володькиного мммм-мм-ммм-мммм. Даже сердце поменяло ритм. И вдруг лежу, открываю рот и начинаю подпевать: ля-ля-ля-ляяяя.

Володькина мелодия проходит сквозь меня, вырывается из лёгких, я будто знаю, что он напевает. И становится хорошо и легко. А потом мы в унисон замолкаем. И долго ничего не говорим.

— Ох, Никита, — вздыхаю я. — Что с тобой творится. Превращаешься в сопливенькую девочку с гармошкой.

— То только начало, — лыбится Володька, и веснушки на его щеках начинают сиять ещё сильнее. — Но не всё, что придумывает человек, действительно исходит от Природы, — говорит он. — Даже музыку Природы он обязательно исковеркает.

— Ты о чём? — хмурюсь я и переворачиваюсь на бок, чтобы лучше видеть Володьку.

— Слышал дабстеп?

— Эээээ… — напрягаю мозг. — Не припомню. Но вроде слово знаю.

— Это другая противоположность музыки. Направленная на разрушение, — говорит Володька, и я впервые вижу в его сущности оттенки злости. — В клубе здесь будет вечеринка дабстепа, я видел рекламу на рынке вчера. Придут люди разрушать гармонию Природы.

— Подожди. Но если это музыка, если это звуки, как они могут разрушать? — не понимаю я.

— Сначала они компрессировали волну. Не знаю толком, что это значит, — отвечает Володька. — Тогда придумали электронную музыку. Я знаю, что звук это волна. А волну можно уничтожить другой волной. Знаешь как? Мне сказали, что нужно дать волну, работающую в противофазе. Это та же волна, только гребни наоборот. Тогда звук умирает. Превращается в сплошную линию. Это смерть. Примерно то же самое происходило с электронной музыкой. Но она могла ещё как-то гармонировать с Природой по нотам, но потом изобрели дабстеп. Кстати, совсем недавно. Это когда ноты сменяют друг друга так быстро, что не успеваешь понять, что произошло. Это когда любая гармоничная нота меняется на диссонанс. А ещё звуки. Они вообще не используют живые природные звуки. Подумай сам. Звук пения соловья, звук шелеста листвы, звук ночного ветра. Он приятен. Но в Природе есть и неприятные звуки, как ни крути. Треск ломающегося дерева, стон отрывающегося листа, звук огня, пожирающего дерево. Именно такие звуки и используют в дабстепе. Вот каждый параметр направлен на уничтожение.

Володька замолчал, его сущность источала гнев.

— Эк тебя пробрало, — говорю я.

— Да ну, — в сердцах отмахивается он, и капелька срывается с его носа. — Ненавижу, когда кто-то проводит подрывные работы. — Володька внезапно садится. — А хочешь, я прикоснусь к твоему сердцу?

— Чего? — ошарашено спрашиваю.

— Это ещё одна фишка. Ты можешь сливать свои сущности с другими. Ну смотри, группа деревьев образуют единую сущность — Лес. Ты думаешь, Лес — это каждое дерево в природной зоне? Нет. Ты можешь поговорить с сущностью сразу трёх сосен, скажем. Они будут как один организм. Мы можем с тобой слиться в одно существо и стать единым разумом. На пятом уровне сделать это сложно. Но на других — спокойно. И мы с тобой споём, тогда ты почувствуешь песнь очень отчётливо.

Я боюсь, но соглашаюсь. Володька протягивает руку к моей груди. Я вижу и свою кожу и рёбра под ней, и лёгкие. Пальцы Володьки не касаются меня, а как будто проходят сквозь. Сквозь кожу, сквозь кости, сквозь лёгкие. Моё дыхание сбивается, потому что я ощущаю внутри себя что-то чужое и в то же время родное.

А потом чувствую, что наши сердца бьются в унисон и дышим мы одинаково. И горячая волна касается сердца. Это Володька дотянулся до него призрачной рукой.

— Ого, — говорю я, поднимая взгляд, и вдруг вижу всю Володькину жизнь. Как в раннем детстве его чуть не сбил грузовик, как он упал с крыши гаража и поломал кости, а потом лежал в больнице, как впервые услышал шёпот кустов у школы и заговорил с ними. В первом классе. Какое-то время его никто не понимал, даже родители. Его отводили к психологу. Но потом нашёлся другой зелёный ребёнок, который всё рассказал Володьке и его родителям. Оказывается, тётя Света психовала не хуже моей мамы тогда. А отец Володьки, коренастый дядька с животиком и копной коричневых волос, даже хотел пойти в церковь, чтобы из его ребёнка изгнали демона. Каждая секунда жизни Володьки мгновенно открывается в моей голове.

А потом братишка начинает петь.

Так мелодию я ещё никогда не чувствовал. Она льётся из каждой молекулы моей сущности. Я протягиваю руку и касаюсь сердца Володьки. У меня получается. Вот оно. Бьётся под моей рукой. Горячее. Маленькое, как у меня. Сердце Природы.

И мы действительно становимся единым разумом. Если бы нас спросили, какой у Володьки любимый цвет, мы бы ответили в унисон: зелёный. А если бы спросили, чем я отравился в четыре года на праздновании нового года, мы тоже ответили бы вместе: солёными грибами. Ибо сущность у нас теперь одна. Мы знаем истории друг друга. Знаем желания друг друга. У нас даже чувства одинаковые, потому что зелёные дети — это огромный живой организм планеты. Раскиданные по земному шару, они складываются в плеяды искорок, в узор зелёных созвездий.

И я начинаю плакать от восторга.

* * *

Мы идём по Лесу, возвращаемся к мамам. Володька, прищурившийся от волнения. Я, растрёпанный, но тоже взволнованный. Всякий раз, когда я думаю, что уже познал Природу до самого последнего её уголка, ошибаюсь. Я, наверное, никогда не перестану сознавать её сущность, пока не растворюсь в блаженстве, словно жирный кот в кадушке со сметаной.

— Я думаю, что обычные ребята много чего потеряли, — произношу.

Володька молчит. И вдруг я спрашиваю:

— Послушай, если вокруг царит такая гармония, если мы — дети Природы, которых она защищает, то почему мы так рано умираем?

Но и на этот вопрос Володька не отвечает. Молчит, как партизан. Вот и опушка, наши мамы спокойно беседуют. Завидев нас, улыбаются, зовут кушать.

Ох!

Я люблю свою маму!

Я люблю тётю Свету!

Я люблю каждое дерево и каждую травинку в этом лесу.

Так хорошо, как сейчас, мне ещё никогда не было!

…и уже не будет.

Глава восьмая Гроза

Несмотря на блаженное состояние, ночью мне снится кошмар. Дом шатает, как яхту во время кораблекрушения. С полок падают игрушки, компьютер с разбитым монитором валяется на полу. Я подбегаю к окну, но за ним темнота, лишь слабая серая полоска прочерчивает горизонт. Я кидаюсь к двери, но останавливаюсь, как только хватаюсь за ручку. Я вижу, что она заперта на крючок. За ней нет комнат и остального дома. Его поглотила тьма, и если открою дверь…

С гулко бьющимся сердцем я отскакиваю к кровати, и что-то тяжёлое ударяется в дверь по ту сторону.

— Пошёл вон!!! — воплю я.

Но оно стучит, а дверь трещит, из косяков выбивается пыль, штукатурка. И по комнате разносится шёпот:

Где бывает Оле-Лукойе днём???

Шёпот разрывает мозг, и я зажимаю уши, но голос звучит внутри головы:

Этого никто не знает.

А тьма продолжает барабанить в дверь.

Что-то страшное пытается ворваться в мой мир.

* * *

Понедельник встретил нас серым утром, но не только небо хмурилось, хмурился и я, готовя в кухне завтрак, по привычке в одних трусах. Мой взгляд то и дело косился на бензопилу у двери. Плохой знак. Очень плохой.

Я жду дедушку, чтобы задать ему пару серьёзных вопросов. Тот запрягает машину, чтобы отвезти в лагерь маму, которая наряжается уже целый час, будто на бал.

Дедушка входит в кухню, когда я уже ем овсянку и запиваю её кисленьким гранатовым соком.

— Деда это что такое? — строго спрашиваю я, указывая на бензопилу.

Дед некоторое время вытирает платком вспотевшую шею, рассматривая инструмент с металлической непосредственностью.

— А это я твой каштан пилить сегодня буду, — произносит он.

Внутри меня вспыхивает волна гнева.

— Деда! Ты понимаешь, что ты собираешься сделать??? — жестоко заявляю. — Ты, считай, убьёшь человека.

— Я срублю дерево, — строго отвечает дед, наливая себе стакан воды. — То, что ты с ним разговариваешь, не даёт ему право владеть паспортом. А вот то, что он загородил всё окно перед кухней, что бабушка уже не может готовить без очков даже днём — вот это факт.

Дедушка смотрит на меня колючим взглядом, а я смотрю на него. Кулаки сжаты, глаза превратились в узкие щелочки.

— Если ты не ешь мясо, это не значит, что мы не должны его есть, — говорит дед.

— Я не буду заставлять вас отказываться от мяса! — кричу. — Но этот Каштан — мой друг!

— Твой друг — это Володька. И друзья должны быть… — дедушка сбивается и задумывается. — Впрочем, ты можешь спасти своего друга, — говорит он. — Сколько ты хотел построить форт на дереве? А воз и ныне там. Вот если завтра не примешься за работу, то дерева не будет.

Сердце подпрыгивает от радости.

— Я займусь! — тут же обещаю. — Займусь прямо сегодня!

— Вот давай, — кивает дед, и с лестницы слетает мама. Вся такая нарядная и красивая, но я не обращаю на её тряпки внимания.

— Я готова! Что у вас тут за конфликт?

— Мама, — жалобно восклицаю я и несусь к ней. — Деда хочет спилить Каштан!!!

Мама хмурится.

— Оля, ну ты пойми, бабулька уже не та, что раньше. Глазки плохо видят. Его ствол загораживает весь свет, — оправдывается дед.

Мама хмурится сильнее и стоит в задумчивости. Я жду вердикта. Я молюсь Природе. Я мысленно призываю маму вспомнить недавний вечер, когда Каштан хвалил её.

И тут она произносит:

— Мы можем поставить на кухне более мощную лампу. А ещё повесить светильник над плитой или мойкой.

Я не сдерживаю эмоции и восторженно вскрикиваю:

— Да!

— Можем, — враждебно заявляет дед. — Я этот каштан сажал, я и имею право на его сруб. Вот ежели твой пострел начнёт на нём домик строить, то так и быть. Не трону ваше дерево.

— Я всё сделаю. Всё сделаю! — восклицаю и хватаю маму за руку.

— Так! — отвечает та. — Я уже и так опаздываю. Все разборки отложить до вечера. Без меня никого не рубить. Поехали.

Клянусь, она так и произносит: никого! Говорит о Каштане как об одушевлённом человеке. Я снова восторженно восклицаю, оставляю недоеденную овсянку и несусь во двор. Обегаю дом, на ходу обнимаю Каштан за ствол и шепчу:

— Я что-нибудь придумаю. Я с Володькой спасу тебя.

Каштан молчит, а я уже бегу обратно в дом. Утро холодное, поэтому бегать по улице в одних трусах доставляет мало наслаждения. Я проношусь мимо мамы и деда, что рассуждают о своих делах у крыльца, взлетаю в комнату и быстренько одеваюсь. На ходу звоню Володьке и выпаливаю в трубку:

— Еду к тебе. Срочное дело.

Снова слетаю вниз, в прихожей напяливаю кепку, и несусь к велосипеду. Сегодня пришлось надеть рубашку с длинным рукавом и запахнуть её, а шорты сменили джинсы.

Краем глаза замечаю машину деда. Тот уже за рулём, мама открывает дверцу.

— Никита, я поехала! — машет она рукой.

— Ага-ага, — отвечаю я, не оборачиваясь, и вскакиваю на велосипед.

Если бы я знал, что вижу маму в последний раз, поцеловал бы на прощание…

* * *

По дороге меня застаёт мелкий дождь, но я не останавливаюсь. Бросаю велик на газон Володьки и влетаю в его комнату. Братишки там нет.

— Он на чердаке, — слышу я позади добрый голос тёти Светы.

— Ага, — спешно киваю я, обегаю её и несусь на чердак. То, что я там вижу, на секунду выбивает мысли о Каштане.

Володька стоит перед миниатюрным лесом и наряжает листвой деревце не больше спичечного коробка. Я вижу склон из зелёного пластилина, кусты, деревья, на них бумажная листва, так напоминающая настоящую. Каждый предмет вырезан с косметической точностью. Я даже вижу травинки, но не знаю, из чего они сделаны.

— Огоооо, — заворожено произношу, а серьёзный Володька не отрывается от занятия, надевая на дерево новый листочек. — Это ты сделал?

— Да, — отвечает он. — Делаю уже несколько лет. Тут всё очень тонко. Не хочу ошибиться.

— Братиш, да это шедевр, — произношу я, подходя к поделке вплотную и вставая коленями на скамейку. Теперь я вижу больше деталей. Хвою на соснах, белочек, сделанных из желудей, бумажные цветы, выстроенные на полянках. Васильки и тюльпаны — их бутоны не больше полсантиметра, а иные углы тоньше и одного миллиметра. Шедевр Володьки занимает весь стол, настолько огромный.

— Хотел сделать всё из природных материалов, но не получается. Приходится использовать пластилин и клей. Что там у тебя? — тихо спрашивает он, не дыша над своим занятием. Пальцы, такие огромные для кроны миниатюрного дерева, дрожат.

— Послушай, — тихо произношу я, боясь повредить громким звуком великолепие, раскинувшееся передо мной. — Дед надумал спилить Каштан во дворе!

— Он что, рехнулся? — невозмутимо говорит Володька. — Или он ещё не понял, кто ты есть?

— Понял, — киваю я. — Но говорит, что моя личная жизнь его не касается.

— Подай мне спичечный коробок, — просит Володька, указывая рукой в сторону. Я выполняю просьбу. Братишка вытаскивает одну спичку, не отрывая взгляд от деревца, которое я отношу к клёну. — И что теперь будем делать?

Володька осторожно поправляет острой спичкой новый листик в несколько миллиметров. Все спички в коробке подточены.

— Дед сказал, что если я построю форт на Каштане. А я давно хотел построить. То он не будет его рубить.

— Так в чём же дело, — всё так же невозмутимо произносит Володька. — Завтра начнём строить.

— Правда?! — восклицаю я. — Ты мне поможешь?

Теперь Володька даже отрывается от любимого дела и смотрит на меня. Его взгляд наконец-то осмыслен.

— Ты что, шутишь? Я должен позволить срубить дерево? Даже тебе за это должно быть стыдно, а уж мне, парню лесной стихии, позор на всю жизнь. К тому же, — Володька улыбается. — Представь, как будет классно, если мы там устроим ночлег. Это гораздо лучше, чем спать в бетонных стенах.

— У нас деревянные.

— Но сделанные уже из мёртвого дерева. А это — живое. Проснёшься очень бодрым и сильным. Деревья, они очень добрые.

Мне хочется обнять Володьку, но он держит на весу ветку клёна, и я просто улыбаюсь, как идиот. Он чувствует мои эмоции, и его сущность расцветает. А потом он серьёзнеет и возвращается к работе.

— Тогда вечером сегодня так и скажу дедушке, — говорю я. — Пускай закупает стройматериалы. А сейчас что? Тебе помочь чем-нибудь?

— Ох, твоя помощь будет неоценима, — вздыхает Володька. — Нужны руки, которые бы мне подавали всё необходимое.

— Я готов к работе. А давай я буду к тебе приезжать и будем делать эту твою… как это назвать? Картину. Вместе. Мы же тогда сделаем её в два раза быстрее.

— Идеально, — улыбается Володька. — А пока подай шило, тут надо подчистить.

И мы работаем. Мне приходится подносить то заготовки, то инструменты, назначение многих мне даже неизвестно. Теперь я понимаю, почему Володька делал эту миниатюру несколько лет. На наряд одного дерева у нас уходит больше трёх часов, а в поделке я насчитал семьдесят три дерева. И это только деревья. А трава, цветы, пеньки. Да я бы в жизни такую кропотливую работу не закончил бы.

— Надо передохнуть, — говорит Володька, вытирая пот со лба. — Выпить холодного сока. А то уже спина зачумела.

— Ты закончил наряжать дерево? — спрашиваю я, хотя сам вижу, что не закончил.

— Тут работы ещё на столько же времени, сколько мы с тобой сегодня наработали.

— Ух ты, — улыбаюсь я. — И как только у тебя терпения хватает.

— Какой сок нести? — спрашивает Володька.

— А ты угадай.

Братишка смотрит на меня и хмурится, пытаясь прочесть моё желание. Я усиленно думаю о груше, и Володька сияет.

— Ты хочешь грушёвый сок.

— В точку! — восклицаю. — Это что же, ты как бы мои мысли читаешь?

— Даже близко не похоже, — мотает головой Володька. — Если бы мы читали мысли друг друга и каждого природного объекта, представляешь, какой гул стоял бы? Просто все чувства имеют окраску. Ну или сияют, можно сказать. Например, если ты злишься, то излучаешь злость. Я попадаю в его поле и чувствую. Хотя, если ты будешь хотя бы на первом этаже, то вряд ли почувствую. Правда, есть такая фишка, как слияние сознания. Типа того, что мы вчера делали на четвёртом уровне. Тогда мы сможем действительно читать мысли друг друга, даже думать синхронно. И пускай я буду тут, а ты в Америке.

— Можно так всем зелёным детям соединиться, — говорю, но Володька тут же отвечает:

— Ни в коем случае. Мы бы померли от вечной какофонии других мыслей. Хоть мы и будем единым целым, мелкие потребности у всех свои. Я буду слышать, даже если какой-нибудь зелёный Джордж в Англии какать пойдёт. Оно мне надо?

Я покатываюсь со смеху. Володька улыбается.

— Так значит, грушевый? — уточняет он.

— Ага, — киваю.

До разрушения моего мира остаются считанные минуты.

* * *

Звонит телефон.

Володька не успевает и до двери дойти. Как странно. Кто может позвонить мне сюда, кроме Володьки? Номер мне неизвестен.

Я включаю связь и слышу голос дедушки. Его тон уже пугает меня. Он плачет. Не просто плачет, а рыдает взахлёб. А потом говорит эти слова:

— Никитушка, мамка твоя умерла.

* * *

Это странное чувство. Эта гадская гнусная надежда, которая до последнего верила в моё спасение, когда я дрейфовал на Круге. Если бы не она, люди принимали бы новости как данное, но из-за этой поганой тётки, любящей умирать в полном одиночестве, мы отказываемся верить даже в самые явные факты. И где-то на подкорке сознания я всё ещё думаю, что здесь какая-то неправда. Жестокий розыгрыш дедушки, ошибка в информации.

— Чего? — Я начинаю задыхаться. Володька застывает у двери. Его лицо бледнеет. Губы поджимаются.

— Молния в столб ударила, — захлёбывается дед, что я едва различаю его слова. — Актовый зал весь загорелся. Детишек она спасала, а сама сгорела.

Я плачу, и не могу ничего ответить. Всхлипы перекрывают слова.

— Возвращайся домой, Никитушка.

— Я… еду… — еле выдавливаю я, и разговор прерывается.

Я стою посреди чердачной комнаты, на вытянутой руке телефон, ноги дрожат. Я просто плачу. Рыдаю. Ничего нет, ни Володьки, не чердака, ни этой планеты. Может, я всё ещё в море, умираю и теперь брежу этими видениями? В голове пустота, лишь огромное горе, съевшее все мысли.

Володька медленно подходит ко мне. Я вижу слёзы на его щеках. Он уже понял, что моя мама умерла? Или плачет потому, что моя печаль передаётся ему? Братишка обнимает меня.

Братишка?

Я сжимаю губы и отталкиваю Володьку.

* * *

— Что??? Это??? Такое??? — мой крик срывается на визг.

— Я… мне жалко… — тихо произносит Володька.

— Разве молния — не явление Природы??? — кричу я. — Почему она так делает??? Я — её ребёнок, а она… Каштан говорил, что если бы люди могли слышать, они предупредили бы кораблекрушение и не послали бы яхту в море!!! Почему я не услышал приближение грозы??? Почему молния ударила??? Почему Природа позволила этому случиться???

— Если это произошло, — заикается Володька. — Значит…

— О нееееет, — я подскакиваю к Володьке, хватаю его за ворот рубашки и заношу кулак с сотовым телефоном. — Если ты скажешь, что так было нужно Природе, я клянусь, я сломаю тебе нос! — ненавистно шиплю. Сущность Володьки бьётся в страхе. Он растерян. Он не знает что сказать. — Я буду бить тебя, пока не убью! — угрожаю я. — Чего молчишь???

— Боюсь, — честно произносит Володька.

Я борюсь с жутким желанием ударить его. Но потом отпускаю, поднимаю голову и кричу. Я хочу, чтобы меня услышала Природа, услышал весь Космос. И поняли, как я их ненавижу.

А через секунду я снова возвращаюсь в этот мир. Тот же чердак, Володька, сжавшийся у стены в комочек, тусклая лампа под потолком, поделка…

Я хватаю Володькину миниатюру за угол и с рёвом толкаю в сторону. Маленький склон летит на пол, деревья разлетаются, пластилиновые холмы рушатся. Я слышу полный пустоты крик Володьки. Пусть он теперь тоже знает, что такое смерть. Хотя никакая разрушенная поделка не сравнится с моим горем.

Я вижу безнадёжный взгляд Володьки, прикованный к разрушенной поделке, слышу его желание умереть, но уже несусь к двери, слетаю по ступенькам, чуть не сбивая с ног удивлённую тётю Свету.

Обратная дорога запоминается мне серым пятном и пустотой в голове. Велосипед я бросаю на газон и влетаю в дом. Я всё это время не перестаю плакать. На кухне меня встречают дед и бабушка. Тоже плачут. Завидев меня, бабушка бросается и обнимает. Я едва успеваю снять кепку и бросить на бензопилу у двери.

— Никитушка. Никитушка. Никитушка, — только и говорит она. И наши рыдания сливаются в унисон.

— Это может быть ошибкой? — спрашиваю я.

— Нет, — отвечает дед пустым голосом из глубины кухни. — Там много народу полегло. И дети. И твоя мамка. Крышей горящей накрыло.

Бабушка отпускает меня, садится рядом на стул и начинает выть новую панихиду. А дедушка смотрит в пустоту и бурчит:

— Как же это несправедливо, когда дети уходят вперёд меня. Уж лучше бы Бог меня забрал. Это же… Это вот такая твоя Природа жестокая, Никитушка.

Я чувствую себя самым виноватым человеком на земле, и снова плачу, оглядываясь по сторонам, будто ищу поддержку. А потом мой взгляд падает на бензопилу слева, и плач внезапно прерывается.

Если в первом акте появляется ружьё, в последнем оно должно выстрелить.

* * *

— Я знаю, кто убил мою маму! — выпаливаю я, и дедушка растерянно смотрит в мою сторону. — Он! — я тычу в окно на ствол Каштана. — Ты должен его спилить!

— Никитушка… — начинает дедушка, но я его перебиваю:

— Немедленно!!!

Мои глаза горят, руки крепко сжимаются в кулаки. Вся сущность сияет ненавистью.

— Никита, ты что такое говоришь? — жалобно стонет дед.

— Никак рассудком подвинулся, — воет бабушка.

— Он молчал! Он всё утро молчал! Он знал о грозе! — кричу я. — Он мог бы предупредить! Ты хотел спилить его утром! Так пили! Он разговаривает с Природой! И знал о грозе! Знал, что такое случится!

Я совсем не верю своим словам. Каштан и правда мог почувствовать дождь, но ни ему, ни какому другому природному существу неведомо, какие последствия принесёт удар молнии в конкретное место.

— Если ты его не спилишь сейчас же, я сделаю это! — кричу и хватаю пилу. Она очень тяжёлая, и второй её конец тут же падает на пол, но я помогаю себе второй рукой. Тащу инструмент к двери, и сильная рука дедушки ложится на моё плечо.

— Погоди, Никитушка, — говорит он, забирая у меня пилу. — Дай-ка я сам.

И в глазах дедушки я вижу колючую ненависть.

* * *

Я выбегаю следом и огибаю дом. Бабушка продолжает плакать и идёт за нами. Мелкий дождик моросит. А во мне сражается сразу тысяча противоречивых чувств. Я останавливаюсь на безопасном расстоянии и смотрю, как дедушка заводит пилу.

Вжжжжж…

С первого раза не получается. Дождик размывает слёзы на лице, капли повисли на костяшках пальцев, сжатых в кулак.

Вжжжж…

И со второго раза не заводится.

Нет. Дедуль! Не надо! Остановись! Не делай этого!

Но я молчу. Я хочу потерять всех, чтобы боль достала до самого сердца. Чтобы боль заполнила всю вселенную. Я не буду об этом жалеть.

С третьего раза пила заводится, заполняя мои уши ужасным звуком смерти. И когда дедушка прикладывает её вращающиеся зубы к коре Каштана, всё и начинается.

Я хотел боли.

Я её получил.

* * *

Пила врезается в мой позвоночник, и я выгибаюсь. Каждая мышца под напряжением, словно через неё пропускают заряд. Я кричу так, как не кричал даже час назад у Володьки. Каждый зубчик ощущается на спине. Металлические иглы врезаются в костный мозг…

…и летят опилки.

Меня колбасит словно флюгер во время урагана. Ясность рассудка затмевается болью, но я стою на ногах. Где-то из другой вселенной бабушка вопит:

— Никитушка.

Я вырываюсь из карнавала боли и тянусь рукой к деду:

— ДЕДААА! ДЕЕЕЕДАААА! — кричу я.

Но тот не слышит. Глаза сверкают, руки крепко сжимают пилу. Губы шепчут какие-то ненавистные заклинания. Я делаю шаг к нему. Из-за боли передвигаюсь как черепаха. Рыдаю и прошу его прекратить. Но пила жужжит, а опилки летят.

— Деда!

Я подхожу в опасной близости к пиле. Плевать. Пускай дед пилит меня. Больнее всё равно не будет.

— Толик! — кричит бабушка. — Толик! Прекрати, ты его убиваешь!

Дедушка приходит в себя, и убирает пилу, но не выключает. Он видит перед собой меня, и теряется.

— Не надо!!! — рыдаю я. — Оставь его жить! Ему больно!

— Никитушка, — жалобно произносит дедушка. — Как же? Поздно же уже. Я не могу. Теперь дерево всё равно умрёт.

Я смотрю на ствол Каштана, и вижу разорванную рану у основания. Она достаёт до середины тела дерева. Уже и правда поздно.

— Никитушка, — кричит дедушка. — Ты уж потерпи чуток.

А потом поворачивается и продолжает пилить Каштан. Из меня брызгает кровь.

* * *

Я толком не понимаю, откуда она хлещет, но воплю, визжу, рыдаю и зигзагами пробираюсь к крыльцу. Надо убежать отсюда подальше. К себе в комнату. Там безопаснее.

Кровавой ладонью я отталкиваю бабушку.

Плохо понимаю, где нахожусь, ибо невидимые щипцы дробят позвоночник на части. Вот я уже на лестнице. Моё тело швыряет то на стену, то на перила, за мной тянется красный след.

— Прекратите! Прекратите! Прекратите! — кричу я и оказываюсь в коридоре перед своей комнатой.

Пила перестаёт жужжать.

— Боже ж ты мой, — причитает позади бабушка. — Никита. Толик, ты убьёшь его.

Дедушка не может слышать её.

Дерево распилено уже достаточно глубоко, но всё ещё стоит. Как и полагается при срубе, дедушка начинает его ломать.

Когда мне было пять лет, у меня разболелся один из задних зубов, и мама повела меня к зубному. Я не знаю, по какой причине та отказалась делать мне укол обезболивающего, но зуб рвали на живую. Я до сих пор помню эту боль и жуткий треск, с которым зуб выходил из десны.

Сейчас боль детства вернулась, потому что во мне подобным образом ломается каждая косточка. Я выгибаюсь, хватаюсь за ручку, чтобы не упасть и вот-вот выплюну голосовые связки от крика. Кровь хлещет отовсюду. Из носа, ушей, рта.

В другом мире плачет бабушка.

А Каштан всё не падает.

Дедушка прикладывает всё новые и новые силы, раскачивая дерево. С каждым толчком раздаётся жуткий хруст, как тот, с которым выходил зуб.

А потом.

Последняя щепка, державшая Каштан, ломается. И его жизнь обрывается.

Как и моя.

Закатив глаза, я сжимаюсь.

На стенах красные отпечатки моих ладоней.

Вижу, что подо мной невероятная лужа крови. Сколько же её вытекло!

Значит, я правда умираю.

В глазах темнеет, и я падаю в липкую кровь.

Часть третья Пластмассовый Оле-Лукойе

Всё на свете из пластмассы,

И вокруг пластмассовая жизнь.

Сплин «Пластмассовая жизнь»

Я покажу тебе своего брата, его тоже зовут Оле-Лукойе.

Люди зовут его также смертью.

«Оле-Лукойе» Г. Х. Андерсен

Глава первая Тени

Я открываю глаза в приступе кашля.

За окном сумрак.

Что случилось? Мне снился кошмар, будто умерла мама, я поссорился с Володькой и по моей вине спилили Каштан.

Откидываю одеяло. Боже ж ты мой, вся рубашка в засохшей крови. Конечно, это был не кошмар. Просто сознание не хочет верить в столь ужасные события.

Каштанчик!

Я вскакиваю, и меня заносит. Хватаюсь за кровать, чтобы не упасть. Добираюсь до двери на балкон, взбираюсь на лестницу. По ту сторону крыши не вижу крону.

— Каштанчик, — шепчу я и впопыхах слезаю вниз. Глотая слёзы, бегу вниз. По дороге не встречаю ни деда, ни бабушку.

Природа врезается в меня холодным ветром, рвёт полы окровавленной рубашки, терзает зубами бледный торс, но мне плевать. Обегаю дом, и вижу могучее тело дерево. Каштан лежит, перекрывая почти весь двор. Листья ещё зелёные, и будут такими, пока их питает остатками жизни могучий ствол.

— Каштанчик! — кричу я, но не слышу в ответ его голоса.

Бегу и плачу.

— Ну скажи, что ты живой, — бормочу под нос, опускаясь на колени перед испещрённой годами корой.

Каштан молчит.

— Давай же, — уговариваю я и обнимаю ствол. — Ты же не можешь так просто сдаться. Тебе столько лет!!!

Каштан молчит.

Он уже никогда не заговорит. Он мёртв.

— Никита! — позади слышится строгий голос дедушки. — Ну куда ты бежишь!? Тебе в постели лежать надо!

Я стараюсь сконцентрировать свою сущность и передать дереву жизнь. Чувствую, как слабею. Рациональный ум ушёл, не желая убеждать меня, что я занимаюсь глупостью. То, что умерло, уже никогда не оживёт.

На плечах чувствую руки дедушки.

— Скоро врач приедет, — говорит он. — Быстро возвращайся в кровать.

Ему приходится отдирать меня от тела Каштана, а когда получается, я начинаю рыдать навзрыд.

— Дедушка, зачем ты его срубил! — кричу я, позволяя деду тянуть меня к дому.

Мир кружится.

Мне плохо.

Меня тошнит.

— У него мать умерла, а он за Каштан убивается, — ненавистно ворчит дед.

Да. У меня мать умерла. У меня весь мир рухнул. Я тоже хочу умереть.

Голову ведёт влево слишком сильно, и я снова теряю сознание.

* * *

Уже ночь, когда я открываю глаза в следующий раз. Луна сквозь окно разрисовывает игрушки, мебель, стены сюрреальными серебристыми геометрическими фигурами.

Я не двигаюсь. Мне снилось что-то очень ужасное. Какие-то неясные тени, голоса. В доме тишина и чувствуется пустота. Хочу пить, но боюсь спустить ноги с кровати.

Я чужак.

Зачем Природа до сих пор держит меня? Разнеси же меня на части к чертям собачьим.

И тогда я вижу тени. Те, что преследовали меня в кошмаре. Они выбрались наружу и теперь искривлялись, ползая по стенам, словно змеи.

Ты моя умничка, — шептал невидимый голос. — Ты мой маленький зайчик.

Щупальца тянулись к простыне.

— Кто ты? — тихо спрашиваю я. И мне даже не страшно. Мне больно, одиноко и пусто. Может, это существо заберёт меня в ад? Пускай. Умоляю.

Я люблю тебя, — говорит голос. — Ты убил папу, маму, Каштан.

— Я не убивал, — пищу я и снова начинаю плакать.

Ещё как убивал! — насмешливо восклицает голос. — Я могу дать тебе силу. Гораздо большую, чем была. Тебе стоит только захотеть.

— Я хочу, чтобы всё было как прежде, — всхлипываю я. — Чтобы мама была жива. И Каштан. И даже папа.

Этого никто не сможет сделать, даже я.

Тени обволакивают одеяло, превращая меня в кокон. Они холодные и противные. И вдруг в голове мелькает непонятная мысль. Я уже слышал этот голос. Когда? Где?

Вспоминай, Никитушка. Вспоминай, — мурлычет тень.

Это случилось тогда, когда…

Нет! Ничего тогда не было!!!

Быыыыыыло.

— Заткнись! — цежу я сквозь зубы и откидываю одеяло. Тени разлетаются в прах, но лишь те, что сковывали мою кровать. Существо вещает из глубины тёмного угла.

В квартире стоит тишина. Никого нет. Я сначала смотрю на раскрытую книжку с изображением Оле-Лукойе. А потом смотрю на окно…

— Пошёл вон! — вскрикиваю я негромко, но в сердцах.

Ай-яй-яй. Я для тебя столько всего сделал, а ты… Я спас твою жизнь.

(…что-то плохое в ту ночь случилось…)

— Ты ничего мне не делал! Ты не спасал мою жизнь, — говорю я и сажусь на кровати. Дедушка с бабушкой сняли с меня грязную одежду.

(…тайфуны в степи, казалось, имеют глаза…)

Да что ты говоришь! — снова насмешливо вскрикивает голос. — А это чья заслуга?

Я сущностью чувствую шевеление на стене. Поворачиваюсь и застываю в изумлении. На стене висит чёрный надувной круг с изображением зонтика.

Его могло унести при первом толчке, но ты проснулся, а он у ног. Он мог прохудиться и сдуться, и ты бы пошёл на дно, но он стойко держал твоё тело, пока Море не соизволило спасти тебя. Если бы не я, тебя не было бы уже в живых. Я борюсь за твою жизнь с тех самых пор, как ты сделал выбор.

— Какой выбор? — я встаю и оглядываюсь в поисках воды. Всё нутро отторгает этот разговор, я стараюсь зациклиться на бытовых мыслях.

Ну как же, помнишь, тогда прохладной…

— Стоп! — я вскидываю руку и шарахаюсь. Голова кружится. — Я ни-че-го не хочу слышать. Заткнись! Заткнись! Заткнись!

Ну ладно. Не будем ворошить прошлое, — отвечает голос. — Давай поговорим о настоящем. Ты можешь стать лучшим из лучших. Тебе стоит только захотеть. Делай то, что я говорю, и получишь силу большую, чем была.

— О какой силе ты говоришь? — спрашиваю я.

Оооо, ты сможешь управлять всеми неживыми предметами. Хочешь, превратишь бензопилу дедушки в страшного робота. Наделишь её разумом. Можешь управлять землёй. Воздвигать горы, холмы. При этом ты останешься зелёным ребёнком. Ты будешь слышать голоса деревьев, воды. Разве не здорово?

Я падаю, потому что комнату так сильно шатает, как при девятибалльном землетрясении. Щека упирается в коврик, взгляд целится в темноту под кроватью, откуда ползут новые щупальца тени.

— Я хочу только одного, — молюсь. — Чтобы весь этот ужас прекратился. Чтобы забыть о боли, о потери мамы, Каштана.

О! — голос весело восклицает. — Уж это легко! Легко и просто!

Из моих глаз льются слёзы. Я хочу только одного: спать и плакать, плакать и спать.

Спи, — шепчет голос. — Сегодня ты слишком слаб, чтобы принимать решения. Спи. Завтра ты проснёшься бодрым. Тогда и поговорим.

Щупальца теней наползают мне на глаза, и я проваливаюсь во тьму.

* * *

Утро бьёт в окно ясным небом. Я открываю глаза и вижу перед кроватью… Володьку. На душе становится легко, хоть у него и мрачный вид.

Я слабо улыбаюсь. Всё тело сковывает слабость. Хочется есть.

— Я подумал подождать, пока ты проснёшься, — тихо говорит Володька.

— Ты, вероятно, хочешь меня убить, — говорю я.

— Нет, почему же, — говорит он и молчит. Молчит, ибо знает, что я вижу в его сущности: он хочет меня убить. Но злости там очень мало.

— Всё как-то пошло наперекосяк, — вздыхаю я. — Сначала, очень давно папа умер. Теперь мама. Почему так?

В горле опять клокочет тугой ком.

— Ещё ты разрушил мою работу и убил Каштан, — оповещает Володька.

— Да, натворил я делов, — вздыхаю и отвожу взгляд от ясных зелёных глаз друга.

— Я пришёл на минутку, — говорит Володька. — Надо сказать тебе самое главное, чтобы ты перестал совершать ошибки.

— Меня теперь исключат из сообщества зелёных детей?

— Никто не вправе тебя исключить, кроме тебя самого. Плохая новость, что ты уже это сделал. Ты исключил себя. Ты поставил стену между собой и Природой.

— Я теперь такой как все?

— Да.

— И я теперь не могу слышать голоса деревьев?

— Да.

На душе становится так горько, что в очередной раз хочется закрыть глаза и умереть.

— Но я пришёл не за этим, — говорит Володька. — Я должен тебе сказать, что не нужно тебе винить во всём Природу. Твою маму убила не она. Яхту потопила тоже не она. Природа очень хочет, чтобы мы были живы, и наши родители. Потому что родители — единственное связующее звено между нами и обществом. Другие люди нас не понимают, знаешь ли.

— А кто тогда убил мою маму и тех ребят на яхте? Мы же сами, ответишь ты?

— Нет, — покачал головой Володька. — Я больше ничего не скажу. Обычным людям больше знать нельзя. — Его слова больно царапают сердце, и я проглатываю солёный ком.

— Вовка, — шепчу я. — Как мне вернуться?

— Просто захотеть. А впрочем, это ничего не даст, если ты так и будешь вытворять ужасы по каждому поводу. Тебе нужно наконец срастись с Природой. Понимать её желания каждую секунду. А ты пока лишь коснулся.

— И как это сделать? — искренне спрашиваю.

— Я провёл ночь в берлоге, — отвечает Володька. — В заброшенной медвежьей берлоге. Земля со всех концов. Найди местечко, где будешь только ты и Природа и останься там.

— Одну ночь?

— Не знаю, — пожимает плечами Володька. — Кому как. Мне хватило ночи. Ты сразу поймёшь, когда Природа тебе откроется. Это нельзя не заметить. А если не заметишь, значит, Природа посчитает тебя недостойным.

— Она посчитает, — мрачно киваю я. — После всех этих моих…

— Не надо отвечать за всю Природу, — отвечает Володька. — Проверь, а потом узнаешь. Я, наверное, пойду.

Володька встаёт.

— Ты сильно злишься на меня из-за того, что я разрушил твою поделку? — грустно спрашиваю.

Володька молчит, лишь чуточку качает головой, но я-то чувствую. Он, может, и не злится, но в его душе сейчас пустота не хуже моей, хоть я и потерял маму, а он — результат двухлетней работы.

Внезапно, лицо Володьки напрягается, губы дрожат, и он поворачивается ко мне спиной, плетясь к двери.

— Попробуй несколько лет делать что-то так кропотливо и любить это, а потом разрушить, — говорит он дрожащим голосом, не поворачиваясь. — Я сейчас каждый раз захожу на чердак и вижу её руины в углу. Теперь можешь рассказать мне, как ты плакал над Хатико.

И Володька уходит.

* * *

День протекает капля за каплей пустым пятном. Никогда ещё в жизни у меня не было такого горького дня. В голове вертятся Володька, мама, Каштан. Бабушка и дедушка не заходят ко мне в комнату. Дед часто разговаривает по телефону, и когда я слышу обрывки фраз, убегаю и стараюсь заткнуть уши. Речь идёт о похоронах. Днём дедушка куда-то уезжал, решать вопросы на эту самую непроизносимую тему.

Я на автомате ем продукты, которые разрешены. Не знаю, испытал бы я боль, съев мясо, но пробовать не хочется. Не из-за боли, которую я встретил бы сейчас с распростёртыми объятиями, а из-за совести. Пусть между мной и Природой сейчас пропасть, но она преодолима, и Природа никогда не станет моим врагом. Она может отвернуться и обидеться ненадолго, но стоит тебе попасть в беду, она вернётся. Как это всегда делала мама.

Без мамы дом кажется совсем пустым. Из её комнаты веет знакомым парфюмом. И когда мысли всякий раз напоминают, что эта комната больше не наполнится знакомым привычным с рождения голосом мамы, я плачу. Я плачу в тот день часто, и всегда при мыслях о маме.

Когда я время от времени на несколько минут застываю перед дверями в наши комнаты, вижу на обоях отпечатки моих рук. Застывшая бурая кровь. И от каждого взгляда на них становится больно.

Вечером я сам набрал в ванну воды и сел мыться. Дедушка не заставлял, просто так было привычно, и так всегда велела мама. Я почти не моюсь. Просто сижу в воде, гляжу пустыми глазами на плавающую в пене резиновую уточку, и отмокаю.

В голове апокалипсис.

В душе — руины.

Осмысленный взгляд вылавливает жёлтую потрескавшуюся резину, синие безжизненные глаза, зелёный ободок вокруг них.

— Я хочу умереть, — говорю я утке.

Рано, — отвечает та.

* * *

Я задыхаюсь от удивления. Всё как в случае с Морем, только я не вижу сущности у резиновой игрушки. Она пуста, как глазницы мертвеца. И её голос, раздающийся в голове, опять кажется знакомым.

— Ты… умеешь говорить? — изумлённо шепчу я.

И ты задаёшь этот вопрос после того, как говорил с Морем, Каштаном и кучей других неодушевлённых вещей?

— Ну… — я мнусь. — То — дети Природы. А ты…

А я дитя человеческой эволюции, — отвечает Утка. — Так почему же я не могу начать говорить?

— Можешь, конечно, — смущаюсь я. — А тебе есть, что сказать?

Естественно, — отвечает Утка. — Несколько лет назад, купаясь, ты безумно любил меня грызть. Это, по-твоему, нормально? Я до сих пор помню твои острые зубы.

— Извини, — хихикаю я, и у меня впервые повышается настроение.

Весь день распускаешь нюни, как девочка, — говорит Утка. — И ничего не делаешь. Добавил кусок пустоты во время своей жизни. Куда это дело годится.

— У меня горе, — мрачно отвечаю я.

Знаю я твоё горе. Мальчик-убийца.

— Чегооо? — я ударяю по Утке, и она на секунду скрывается под водой, но потом снова всплывает. Пена разводами стекает с резинового тела. — А будешь обзываться, сожму тебя, чтобы ты пищала, — угрожаю я.

Не любишь ты правду, вот поэтому ты и всё разрушаешь, — говорит Утка. — Пусть не ты убил маму, но ты приложил к этому усилие.

— Как? — удивляюсь я.

А кто начал дружить со всякими дураками. Всякими зелёными детьми?

— А это тут причём? — возмущаюсь. — Я сам такой. Если бы не Володька, кто бы мне ещё всё рассказал?

Некоторое время Утка молчит, но никуда не уходит. Чувствую её присутствие. Сущностью назвать это не могу.

Начнём с того, что тебе врут с самой первой буквы, — вдруг говорит Утка.

— То есть, я не ребёнок Природы? Я не слышал голоса Моря? — язвительно усмехаюсь я.

Нет, тут всё правда. Природа создала тебя как свою очередную шестёрку. Она же без вас не может. Только вот сама Природа — это идиотка, которая не может даже толком избавить вас от смертельных болезней.

— Ну… — я не знаю что сказать. Эта тема уже поднималась с Каштаном, и тогда он не дал мне вразумительного ответа. Он сказал, что виды выживают, а мы лишь искореняем себя, пытаясь вылечить от заболеваний, передающихся по наследству. — А что ты предлагаешь?! — в сердцах восклицаю я.

Предлагаю бороться с Природой.

— Чегоо?

Дурачок. У тебя такое наивное возмущение, что мне смешно, — Утка смеётся. — Неужели ты не раскинул до сих пор мозгами? Неужели ты не увидел, что тебя водят за нос? Тебе показали правду лишь под одним углом. Тебе рассказали историю древнейшего периода, позабыв историю ещё более древней эры. А почему не рассказали, а? Не думал? Им не выгодно. Удобнее же крикнуть: вы долбанутые. И вся толпа подхватывает: мы долбанутые!

— Ну если ты такая умная, то может ты мне расскажешь всю правду, — хмурюсь я.

И расскажу, — отвечает Утка. — Начнём с того, что мы имеем прекрасную планету. И кто ей правит? Природа-недоучка? Если ты чего-то делаешь, ты же стремишься к совершенству, так?

— Наверное, — киваю.

Если ты играешь в игру и проходишь её, то ликуешь, но ты на последнем месте. Ты снова садишься играть, чтобы прийти первым.

— О дааа, — соглашаюсь.

Почему же Природа позволяет, чтобы рождались мёртвые дети? Чтобы люди умирали от смертельных болезней? Вы, зелёные дети, не едите мясо, ибо чувствуете боль животного. Вспомни кролика. Почему же тогда волку позволено его есть? Думаешь, он убивается, когда его зубы вгрызаются в заячью шею? Да ничего подобного. Зачем же Природа держит у себя таких существ, которые поедают друг друга? Почему она не уничтожит короедов, которые точат дерево? Тлю, проедающую листья? Или аскарид, которые съедают живого человека? Ты слышал про аскарид?

— Нет, — грустно отвечаю.

Эти черви живут в человеке. Длинные, сантиметров по двадцать. И поедают его. И человек умирает. Зачем Природа разрешает им это делать? ДНК, гены, это всё она придумала, построила из белков, углеводов, но всё же позволяет им работать неправильно. Клетки организма начинают пожирать другие, возникает опухоль, и человек умирает. Для чего ей это, а?

— Не знаю, — шепчу я, вспоминая отца. Природа уже не кажется мне такой хорошей.

Вот-вот. Тебе показали Море, которое заботливо обволакивает твоё тело волнами, но не показали акул, пожирающих дельфинов, что дёргаются в агонии; тебе показали поющий лес, который добрым голосом разговаривает с тобой, но не показали гусениц, которые выедают его листья подчистую; тебе показали поющий ветер, который делает ночи прохладнее, но не показали деревья, которые он выворачивает с корнем, стоит ему рассердиться. Тебе многого не показали, мальчик мой. А почему Природа позволяет этому происходить? Да потому, что Природа ленивая и глупая дрянь. Она не может исправить свои ошибки. Не может и не хочет. И тогда появился я.

Я сглатываю и чувствую, как холодеют ноги. Мне становится и страшно, и вдохновенно одновременно.

Голос человеческой цивилизации. Человек сам начал бороться с ошибками Природы. Электричество, отопление, пенициллин. Нет бы радоваться, но Природа ещё та эгоистка. Ей не нравится, что кто-то там сопротивляется, тыкает её носом в её же какашки, которые она натворила, как непослушную собаку. И она… ох. Она начала сопротивляться. Она убивает вас пачками из-за ревности, зависти, что вы, её дети, начинаете превосходить её. Всё человеческое негодование зазвенело, и появился я. Вот такая история, Никита. Вот такая.

Я растрёпан. Я уже ничего не понимаю. Раньше мне казалось, что в словах Каштана, Володьки всё гладко и нет ни единого слова лжи. Теперь я верю Утке. Каждая её фраза логична. Каждая буква на своём месте.

— Я… не знаю, что и сказать, — тихо выдавливаю.

Хоть у тебя и голубые глаза, предлагаю тебе вступить в сообщество карих, — говорит Утка. — Мы — дети земли. И мы боремся с ошибками Природы. А значит, и с самой Природой.

— Земли? — удивлённо хмурюсь я.

Я — существо очень древнее. Гораздо древнее, чем тебе кажется. Я — голос всей планеты. Я — голос земли, из которой однажды Природа проросла. И я хочу привести систему в порядок. Мы ещё не знаем как. Мы могли бы уничтожить Природу и построить новый мир. Даже если это случится, то ты уже умрёшь. Планету будут населять даже не твои правнуки, а правнуки твоих правнуков. Либо мы раздавим дух Природы и перестроим всё как надо. Придумаем такие изобретения, которые упорядочат Природу. Думаю, это более быстрый процесс, но всё равно ты его не увидишь. Однако начинать нужно сейчас. И только сейчас!

Я ломаюсь.

Я ломаюсь!

Каждое слово Утки открывает мне глаза. И тут она меня добивает:

Возьмём твоего папу. Серьёзное заболевание. Неизлечимое. Незаразное. Переданное генетическим путём от его отца, который тоже умер раньше срока. Кто виноват в его смерти? Кто заставил его клетки работать наоборот? Теперь мама. Если Природа знала, что под крышей много детей, зачем посылать туда молнию? Зачем сжигать всех? Ну, думаю, про яхту объяснять не надо.

Я сжимаю под водой кулаки.

— А Каштан? — спрашиваю я. — Тут уж моя вина.

Ну… с Каштаном да. Накладочка вышла, — отвечает Утка. — Но если я до сих пор не убедил тебя в ущербности Природы, ты просто слеп. И если до сих пор не хочешь её остановить, то — просто глуп.

— Хочу, — произношу я. — Теперь хочу. Я вообще с самого начала говорил тому же Володьке, что несправедливо убивать моих родителей. А он куксится и отвечает, что так надо.

Природа их водит за нос, — отвечает Утка. — Как и тебя. Но если тебя вовремя удалось спасти, то многих стареньких, как твой Володька, уже не вытащить из этой трясины.

— Но что теперь делать?! — восклицаю я. — Как бороться?!

Проще простого, — отвечает Утка. — Нужно выключить скелет Природы, тех, на ком она держится: зелёные дети. Нужно погасить эти звёзды, которые её поддерживают. Но это моя цель. Ты не сможешь потянуть такую работу, потому что лишь человек, но ты можешь помочь. Ты можешь вступить в борьбу. Для начала нужно убить Володьку.

* * *

— Да ты что, с ума сошла?

От слов Утки у меня на секунду останавливается сердце.

Ничуть. Ты должен уже знать, что умершие люди становятся частью Природы, ему не будет плохо. Но сейчасты ставишь не на ту лошадь, мальчик мой. В мире есть много других людей, которые не будут тебе запудривать голову. Я познакомлю тебя с карими. Тебе они понравятся.

— Да я ни в жизни не смогу убить Володьку, — отрицаю я.

Это говорит человек, который приказал спилить Каштан, — усмехается голос Утки.

— Нет, ну это же… ну совсем разные вещи.

Душа Дерева ничем не отличается от души Человека. Но ты убил уже раз. Теперь тебе будет легче.

— Я не смогу. Ну как, — мой голос становится плаксивым. — В последние дни и так много смертей. Володька, он ни в чём не виноват.

Даже в том, что помогает убийце твоих родителей?

— Нет, — морщусь я. — Он такой хороший. Он друг. Он…

Тебе не надо самому его убивать, — говорит Утка. — Ты должен просто поставить его в такую ситуацию. А дальше уж я завершу дело. Всё будет выглядеть как случайность. Например, как Природа это сделала с твоей мамой. Вроде бы безобидная молния, вроде бы безобидный лагерь. Тебе нужно будет только послать Володьку в то место, куда она ударит.

— Да не сработает это, — противлюсь я. Ни одна малейшая часть моей души не желает смерти Володьке. — Он почувствует любой ураган. Любую молнию.

Ту, которую пошлю я, он не почувствует.

— Это какая?

Вода в реке, в которой ты купаешься, живая. Ты всегда сможешь узнать, что она думает. Но сейчас ты сидишь в подземном источнике, мёртвая вода. Моя вода. Молния, которая послана с небес, исходит от Природы, а молния, которая заключена в розетке — мёртвая молния. Моя молния.

— Если ты можешь убить его током, то зачем тебе я? Ты можешь убить его и без меня. Да ты так всех зелёных детей можешь переубивать. Но не делаешь этого. Почему?

Я слышу противный хруст, от которого мурашки бегут по позвоночнику. Догадываюсь, что это Утка смеётся.

Она предполагает каждый мой шаг, — отвечает голос. Это, несомненно, про Природу. — Она защищает зелёных детей, как люди защищают россыпь гранёных изумрудов, рубинов, алмазов. Но если к смертельной черте зелёного подведёт человек с такими же способностями, она не прознает. Много зелёных детей, что умерли до сегодняшнего дня, попадали именно в такую ловушку. Порою свои же случайно заводили друга в тупик. Мне приходилось только нажать вовремя кнопку. Я расставляю ловушки повсюду, по мере моих возможностей. А потом парочка гуляет и один восклицает: ух ты, сходи, посмотри какие красивые цветочки. А я уже тут как тут.

И вдруг догадка посещает меня. По всему телу вскипают мурашки размером с мух. Я догадался! Вот оно передо мной!

— Так это ты, — говорю я. — Это из-за тебя зелёные дети так часто умирают, как говорил Володька?

Не буду тебе врать. Я, в отличие от Природы, веду честную игру. И отвечу что да. Это я.

— Ты бы и меня убила?

Без сомнения, — отвечает Утка. — Будучи зелёным, ты поддерживаешь Природу. А она — мой лютый враг. Но ты вовремя остановился. А если начнёшь играть за правильную команду, станешь непобедимым. Непобедимым истребителем зелёных.

— Что-то мне не верится, — щурюсь я. — Если ты уничтожаешь зелёных, ничего не мешает Природе делать то же самое.

Выкинь эти глупости из головы, — говорит Утка. — У Природы нет желания убивать свои творения специально. Ты, конечно, можешь опять попасть в какую-нибудь катастрофу, но не по её желанию, а по чистой случайности. Но поверь, я тебя огражу от этого, потому что все яхты и другие машины — дети земли. Это выгодная сделка, малыш. Невероятные способности и долгая жизнь против менее невероятных способностей и короткой жизни.

Я задумываюсь. Мозг кипит. И не столько из-за желания обладать долгой жизнью, сколько из-за жалости к Володьке. И тут Утка, эта подлая Утка произносит самые жестокие слова, которые бьют меня точно по солнечному сплетению.

К тому же ты что, не хочешь отомстить за смерть родителей?

— Хотелось бы, — сдаюсь я. — Но я бы с удовольствием врезал бы по морде самой Природе, а не Володьке.

О мама миа. — Будь у Утки глаза, она, вероятно, закатила бы их. — Неужели ты не понимаешь, что нет какого-то единого разума на этой планете. Нету мозга по имени Природа. Она — лишь совокупность элементов. Даже ты и то не один человек. В тебе живут множество разумных составляющих. Вспомни, сколько раз ты спорил с самим собой, решая делать что-то или нет. Стоит ли стянуть у Серёжки фантики или побояться? Ты думаешь сутки, двое. А почему? Потому что в тебе не одна извилина. В тебе два разума одновременно спорят. Ты — составной элемент. Твой разум и разум твоего близкого приятеля создают отдельный единый разум. Вся планета — это голова, а Природа — мозг, а вы — извилины этого мозга. Чем больше мы уничтожаем извилин, тем быстрее умирает мозг. Вспомни, что тебе рассказывали про Лес. Ты можешь слышать каждое Дерево в отдельности и весь Лес целиком. Когда в классе вы обсуждаете, кого выдвинуть на кандидатуру старосты, вы превращаетесь в один разум. Часть извилин выбирает одного человека, часть — другого, часть — третьего. А потом этот разум принимает решение. Это только вам кажется, что в классе много голосов, потому что вы находитесь внутри. Если бы вы стояли выше них, то смогли бы отдельно поговорить с Классом. И слышали бы общее мнение не гамом, а отдельной логической речью, которой мы с тобой общаемся сейчас. Кто я? Я просто Утка, разговаривающая с тобой. Но это не так. Во мне миллионы, миллиарды извилин. И сейчас они что-то решают, о чём-то спорят во всех уголках планеты. И ты сейчас слышишь их голос. Их решение. Которое я, как переводчик, упорядочиваю в логическую структуру и передаю тебе в словесной форме. Я достаточно понятно тебе объяснил алгоритм?

— Да, — отвечаю я, не переставая ощущать мурашки. Сила слов Утки сметала мозг. Они превращали всю планету в единый дышащий по алгоритмам организм.

Отсюда простой вывод, на который я потратил тонны слов, — продолжает Утка. — Ударить по всей Природе ты не сможешь. Ты слишком мал. В класс можно, конечно, подбросить бомбу, но Природа столь необъятная, что ты не найдёшь бомбы, которая выкорчует определённые объекты. Поэтому придётся действовать локально. Убив Володьку, ты и нанесёшь по Природе тот самый удар. Удар мести за твоих родителей.

Я превращаюсь в зомби. Сижу как истукан и смотрю в одну точку, словно загипнотизированный. Мне жалко убивать Володьку, и я ищу хоть одну прореху в рассуждении Утки. Любую фразу, которая заставила бы меня не совершить следующий шаг к бездне, но рассуждения Утки столь же логичны, как утверждение, что дважды два равняется четырём.

Перед моими глазами Володька, который стоит над пропастью на деревянных брусьях, а слова Утки выбивают их один за другим.

— Это слишком большие мысли для моей головы, — отвечаю я бесцветным голосом. — Наверное, легче меня просто убить. Не заставлять принимать такие взрослые решения.

Рано или поздно жизнь заставит тебя принимать такие решения. Когда-то любой человек взрослеет. И поверь, тебе достаточно лет, чтобы ступить во взрослую жизнь.

— Я должен всё обдумать, — говорю. — Я привязался к Володьке. Может, он переметнётся к нам?

Для него поздно. Если ты начнёшь с ним говорить, то он опять запудрит тебе мозг всякими природными выкрутасами. Этого мальчика уже не спасти.

— Но… я могу поставить его перед выбором. Пусть решает. Либо с нами, либо погибнуть.

Даже не думай об этом! — голос Утки становится холодным. — Ты этим не только погубишь себя, но и поставишь под угрозу нас. Он начнёт суетиться. Пытаться нас остановить. Поднимет скрытые силы Природы.

Я прячу лицо в ладонях. Бегу по коридору, а со всех сторон обрушиваются тупики. У меня нет выбора, а это самое паршивое.

— Хорошо. Я подумаю и решу, — говорю.

Ты уже решил, — усмехается голос Утки. — Озвучь хотя бы своё предварительное решение.

— А ты разве не можешь увидеть его в моей сущности? — злобно спрашиваю я.

Могу. И вижу. Но прочитанный про себя материал закрепляется хуже, чем прочитанный вслух. И я хочу услышать. Что ты предварительно решил?

Я начинаю дышать часто. В висках пульсация. Слова выбираются из моего горла туго, как стая дикобразов, обдирая голосовые связки.

— Я ослаблю силы Природы. И я… я уберу Володьку.

* * *

На часах уже два ночи, а я не сплю. Я должен сидеть и скорбеть по умершей матери, но вместо этого я забиваю пустоту жаждой мести и мучаюсь совестью. Всё это время передо мной образ Володьки. Его дружеская улыбка, сияющие веснушки, кончики пальцев, касающиеся моего сердца.

Тот, кого я без смущения называю братишкой, и которого вскоре заведу в тупик. По нему пройдёт высокий ток, и… он станет частью Природы. Правильно ли я поступаю? И спросить не у кого. Все те, кому можно было задать такой серьёзный вопрос, уже мертвы.

Я думаю, что старый Никита, тот, который ехал месяц назад на море, болтал ногами в автобусе и восхищался горами Крыма, принял бы однозначное решение в считанные секунды, и оно не стало бы предварительным. Но старый Никита любил бить одноклассников в нос, и ему было плевать, что у кого-то потекла кровь. Потому что старый Никита чувствовал только свою боль.

Но сейчас я изменился. Я долго думал, как поступил бы новый Никита. Я пришёл к выводу, что прежде чем судить убийцу, нужно выслушать не только мнение обвинения, но и самого убийцы.

Завтра я шагну обратно в Природу. Я проникну в её сущность, как рассказывал Володька. Я буду слушать её голос. Может даже услышу. Хотя Володька как-то недавно признался, что не может услышать даже голос Леса, настолько тот огромен. Он думает, что может, но ещё ни разу не пробовал, нужна великая концентрация. Что ж, я не претендую на аудиенцию со всей планетой, раз уж я слишком мал для неё, как говорит Утка, но её оппонент Володька утверждал и то, что я должен войти в сущность Природы. Стать её частью. Если, конечно, достоин, и она позволит мне войти.

Я войду в сущность Природы, послушаю её оправдания. Может, не всей, но хотя бы большей части. И если мне там не понравится, выйду и убью Володьку.

А если за целые сутки ничего не произойдёт, если она не захочет мне отвечать и не пустит в себя, то я вернусь домой. А потом убью Володьку.

Никогда ещё он не стоял так близко от смерти. И Природе придётся сильно постараться, чтобы спасти своего зелёного ребёнка.

Володька сказал, что я могу вернуться, стоит мне только захотеть.

Я хочу.

Глава вторая Река

Я завтракаю в полном одиночестве.

Когда грусти и печали в душе скапливается слишком много, они превращаются в пустоту, и все события наслаиваются на неё, словно крем на коржи. Только основы нет, нет этих самых коржей. Поэтому крем растекается, растворяется, и каждое действие забывается через несколько секунд.

И я не помню, что я ел, когда возвращаюсь в комнату.

Со мной не говорит никто. Ни резиновая утка, ни деревья, даже дедушка с бабушкой исчезли. Я остаюсь один в этом мире.

Я лежу на кровати и решаю, куда мне идти на аудиенцию с Природой. Володька выбрал заброшенную берлогу. Где я её найду в наших краях? Может, просто уйти на ночь в лес, улечься под деревом и слушать, что говорят Трава, Деревья?

Как-то слишком просто.

Так и не решив, я возвращаюсь в реальный мир, а уже два часа. Обед. Ничего себе. Я даже не хочу есть.

Надо хотя бы одеться. День выдаётся тёплым, поэтому я вновь надеваю рубашку с коротким рукавом, джинсы и спускаюсь в гостиную. На кухне гремит посудой бабушка. Взгляд у неё отрешённый с момента смерти матери. Дедушка, видимо, в отъезде. Решает дела, связанные с похоронами мамы. И я спрашиваю бабушку:

— А дед где?

Она вздрагивает, смотрит на меня как на чужого, а потом говорит:

— Место на кладбище пошёл выбирать. Рядом с папкой надо мамку похоронить-то.

Я хмурюсь. В груди снова сражаются поганые эмоции. Неуверенно произношу:

— Я увижу маму?

— Ох, Никитушка, не стоит тебе на неё смотреть, — грустно качает головой бабушка. — Обезображена мамка твоя. Не узнаешь ты её. Испугаешься только.

— Понятно, — киваю и не спорю. Нельзя, значит — нельзя. — Я уезжаю.

— Надолго ты?

— Не знаю. Наверное, да.

— Вернись к ужину. Баба Даша сегодня приедет.

Баба Даша? Это такая сухая старуха с вытянутым лицом, как у деда Толика, со скрюченными пальцами. Живёт в городе в богатой квартире. Занимается пошивом модной одежды. Вся такая светская и претенциозная. Холодная, как учительница биологии, злая, как ведьма. Баба Маша и деда Толик являются родителями мамы, а баба Даша — мама моего отца. Дедушка Павел по отцовской линии умер молодым от той же болезни, от которой умер мой отец.

— Её я видеть хочу меньше всего, — отвечаю и выхожу за дверь.

Наверное, бабуля и дед задаются вопросом, почему я так спокойно переживаю смерть мамы? Несусь на велике по склону к деревьям, и благодарю Природу и даже Утку, за разговоры со мной. За то, что рассказали об окружающем мире. Если бы я не стал зелёным ребёнком и не знал того, что знаю теперь, может, сломался бы в считанные секунды после смерти мамы. И попал бы в дурку.

Если бы ты не был зелёным ребёнком, твоя мать не умерла бы.

Я отгоняю подлый шёпот, и продолжаю нестись к лесной линии. Скорость приличная, старенький велосипед скрипит и сильно подпрыгивает на ухабах, грозя перевернуться и сбросить меня. Я упаду в кювет, сломаю рёбра, позвоночник, шею. И умру. Ура.

Я добираюсь до лесопосадочной полосы, спрыгиваю на ходу, отправляя велик в нокаут, и подбегаю к деревьям. Упираю потные ладони в колени и чуточку замираю, чтобы отдышаться.

— Устал, — тихо произношу я, глядя на Карагач передо мной.

Если устал, то отдохни, чего тут думать, — беззаботно отвечает тот.

Я падаю в траву и сначала улыбаюсь, потом блаженно смеюсь, нежась в зелёных стеблях как в кровати утром. Карагач со мной заговорил. Я переворачиваюсь на спину, вожу по сторонам руками, ногами. Как же мне хорошо. Как бывает, обидишь маму, переживаешь несколько часов отчуждения, а потом осторожно приходишь и просишь извинения. И ждёшь, что сейчас она повернётся и скажет какой ты плохой сын, и она жалеет о твоём появлении на свет. Всякий раз ты боишься подобных слов, которые разобьют тебя в дребезги и всякий раз она улыбается и обнимает тебя. Вот тогда наступает точь-в-точь такое же облегчение, как сейчас в объятиях травы, когда каждая молекула Природы наполняла меня силой. И я разбухал энергией как семечко, опущенное в воду.

Вволю наигравшись и подкрепившись, я замираю, глядя в небо. Солнце не слепит меня, хотя и светит достаточно ярко для второй половины августа.

Я пришёл, — улыбаюсь я, но в моих глазах… нет, даже не серьёзность, а что-то мудрое. Я вижу себя со стороны, будто стою в метре от своего тела. Салатовая кепка сливается с изумрудной травой, рубашка тоже зелёная. Я весь зелёный. Я — дитя природы.

Зачем ты пришёл? — спрашивает Трава. В её голосе не слышно упрёка, лишь неподдельный интерес.

Правда, а зачем я пришёл? Вчера я хотел убить Володьку и пришёл, чтобы войти в сущность Природы и выслушать её оправдания. Вот глупец. Разве она будет передо мной оправдываться? Что я такого сделал, чтобы удостоиться подобной чести?

Но я уже не хочу убивать Володьку.

Я уже не хочу уходить.

Хочу остаться тут.

Навсегда.

* * *

Я медленно брожу по лесу босиком. Сандалии снял через пять минут похода и забросил где-то среди деревьев. Когда ступни касаются стеблей травы, мха, дёрна, когда кожу не отделяет от земли тугая подошва, чувствуешь себя отростком Природы, как дерево. Вот-вот из пальцев ног вырвутся корни и вопьются в землю.

Я ничего не говорю. Хватит. Я и так много болтал в последнее время. Настала пора слушать. И в моей голове шепчут голоса Травинок и Травы, Деревьев, но не Леса; я слышу даже Ветер, хотя этого товарища услышать сложно. Мне никто об этом не говорил, я просто знаю сей факт. Да Ветер и не особо болтлив. Хотя нет, наоборот, болтает он безумолку, но такииииие глупости, что напоминает верещащих на перемене девчонок. Сероглазые зелёные дети — дети неба, воздуха, ветра. Я ни разу ещё не встречал таких. Да я вообще знаю только Володьку. Наверное, ребята воздуха простецкие и тоже болтливые, как их стихия.

Девочка во дворе дома, заключённая в чёрную глыбу. Такая красивая, спящая с открытыми глазами. У неё амулет не такой, как у меня и Володьки. И глаза серые. Она — ребёнок воздуха.

Когда я вспоминаю её, появляется чувство, которого раньше никогда не было. Вроде похоже на природную блажь, но чуточку отличается. Будто напоминает стремление к маминым ласкам, но чуточку отличается. Природная блажь, мамины ласки, всё это отзывается лишь в груди. А новое чувство будто охватывает ещё и живот. Все кишки как бы шевелятся и имитируют чувство полёта. Как отмокание в горячей ванне, но не такое мёртвое. Как быстрая езда на велосипеде, но не такое весёлое. Оно таинственное и кроткое.

Вода!

Я останавливаюсь будто громом поражённый.

Я же ребёнок воды!!! И чего я ломаю голову???

Я бегу к реке. Ноги будто сами знают, куда наступать, чтобы не нарваться на острую ветку, сломанную ветром, или кочку, и не раскроить подошву.

Мне вслед доносится шёпот Деревьев. Берёзы восхищаются тёплым солнцем, Клён жалуется на первый пожелтевший лист, Тополь ропщет на личинки, гнездящиеся под его корой, Дуб грустит из-за низкого урожая жёлудей, Ольха красуется серёжками, Карагач пытается отогнать дятла, удобно устроившегося на верхушке и долбящего ствол Дерева.

Это всё моё родное!!!

* * *

Я на берегу Реки.

Она хоть и маленькая, хоть её и можно пройти, замочившись лишь по пояс, бурлит она громко и угрожающе. Вода скачет по камням, берега пенятся.

Как ты? — спрашиваю.

Сегодня жива, — отвечает Река.

Вспоминаю, как Володька спрашивал о каких-то подземных источниках, питающих Реку, но не могу вспомнить подробностей. Зато теперь понимаю, что такое своя стихия. На берегу ощущаю прилив сил. Влага, испаряющаяся с поверхности, тянется ко мне, как металлические скрепки к магниту.

Сажусь на камень у побережья и свешиваю ноги в воду. Ледяная, словно лёд в холодильнике. На минуту ступни сводит, но энергия речных молекул начинает питать меня теплом.

Как ни крути, я — дитя Природы, и убийство зелёного ребёнка вдруг кажется ну совсем противоестественным. Как же я мог вчера поддаться уговорам старой резиновой Утки? Может, её речь и взаправдашняя, может, лагерь Природы имеет недостатки против рациональной мысли того другого Разума, но это мой лагерь. И от этого мне никуда не деться.

Вечернее солнце понижает температуру воздуха, становится холодно. Как же я не предусмотрел этот факт и не нацепил что-нибудь тёплого? Зато ступни в воде не мёрзнут, по ним будто жар разливается и несётся по всему телу. Сколько же энергии в бурном потоке! Я восхищён!

Какое-то время я слушаю Природу, но не могу услышать её, а лишь отдельные части: всё те же Деревья, Траву, Реку. Голос последней кажется мне самым мудрым, а Деревья только и знают, что болтать о своих проблемах. Наверное, вода обладает иным характером, нежели растения. Не скажу, что умнее, но степеннее и рассудительнее. Водные дети, вероятнее, мудрее других…

Но тут же переубеждаюсь. Если Река напоминает умного отличника-заучку в очках, хмурого, вечно морщащего лоб, вызывая межбровную пещерку, как Володька, то Чёрное Море — легкомысленная девчонка, любящая жевать жвачку, надувать розовые пузыри и крутить косички вокруг указательного пальца. Помню её беспечный разговор со мной. И те же деревья. Если тут в лесу они верещат подобно бабкам на базаре, то Каштан напоминал стройного мужчину с аккуратно уложенными чёрными волосами, часто покрытыми лаком, с прищуренными умными глазами с зелёной радужкой, как…

Как мой папа.

Чтобы развеять грусть я прыгаю в Реку.

* * *

Прыгаю прямо в одежде. На долю секунды тело обдаёт ледяным холодом, но потом он превращается в жар. Чувствую, что Река, кроме своих забот, сосредотачивает внимание на мне. Обволакивает течением любви, обнимает, как мама. Когда она сидит на детской площадке, болтает с подружками, но всегда на стороже и краем глаза видит тебя. Что тебе хорошо, что ты счастлив и смеёшься с другими детьми. Она будто не замечает тебя, но тоже счастлива, где-то на фоне сознания, хотя главной темой в эту секунду является антипригарная сковорода.

Вот и Река. Возится с рыбёшками, разворачивает в нужном направлении течение вод, но краем глаза наблюдает за мной. Как я, поддавшись силе тяжести, поддавшись судьбе, иду на дно.

Лёгкий толчок, и уже на скользких камнях.

(- Дети, каких камней не бывает в реках?

— Сухих).

Я поднимаю руку, и лишь кончики пальцев чувствуют воздух. Я могу в любой момент встать и вынырнуть, но не встаю.

Открываю глаза. Я смог открыть глаза в Море, но не смог в ванной. А здесь снова могу. Сначала неприятно. Лёгкие пузырьки воздуха щекочут ноздри, срываясь на поверхность, но я терплю.

Моя мама горела в огне до самой смерти, спасая неизвестных мне мальчишек и девчонок, и терпела. И я терплю. Дыхание кончилось, сердце замедляется. Я чувствую приближающуюся смерть. Минуту я под водой, этого достаточно, чтобы вынырнуть и вдохнуть свежего воздуха, но я терплю.

Завтра моё тело начнут поедать моллюски, а я стану частью Природы, как мама и папа.

Не выдерживаю и выпускаю весь углекислый газ из лёгких. Пузырьки в панике бьют моё лицо, тело дергается, стремясь вверх, но я обхватываю себя руками и твёрдо сижу на дне.

Настало моё время.

Измученный организм делает вдох. По инерции. В рот хлещет вода. Я вдыхаю воду.

И, оооооооо, нифига себе.

* * *

Мир расцветает необыкновенными красками. Конечно, в лёгкие вода не попадает. Глотательный рефлекс срабатывает быстрее, и часть Реки попадает в желудок, но лёгкие вдруг сдаются, а сердце останавливается. Честное слово, просто перестаёт работать. Внезапно. Тук — и нету.

С каплей страха слежу за руками и ногами. Они трясутся, словно в припадке, и я не могу ими управлять. Дрожь проходит через три секунды, но конечности не слушаются.

Так вот ты какая, смерть.

Я прожил в мире двенадцать лет и два месяца, и думал, что видел много чудес, но они померкли, когда я чувствую, как сердце вновь вздрагивает и начинает стучать. В привычном темпе, разгоняя по сосудам остановившуюся на секунды кровь. Конечности теплеют и вновь поддаются сигналам мозга.

Чтобы человеку существовать в этом мире, он должен выполнять лишь некоторые необходимые операции: в первую очередь — дышать, потом — пить, потом — есть, ну и наконец — ходить в туалет и спать. Если человека лишить хоть одной функции он умрёт, разница только во времени, через которое наступит смерть. Мы — зелёные дети, и мы устроены иначе. Наша стихия может разрешить нам отказаться от всех операций. Она готова питать наш организм своей энергией до своей смерти, и в этом умопомрачительное величие Природы.

Находись я в воздухе — не получилось бы. Но моя стихия — вода. А то, что сейчас со мной произошло — это не смерть. Я бы не успел, потому что не находился в воде и трёх минут, даже двух. Природа остановила сердце, чтобы переродить всё моё тело. Море говорило: смерть — это лишь переход с одной сущности на другую, и процесс этот болезненный. Сейчас я испытал те же ощущения, что и умирающий человек, но не умер.

Здравствуй, обновлённый Никита!

Я люблю тебя, — говорит Река, и мне становится так хорошо, что её течение размывает мои слёзы.

Я ложусь на дно и смотрю в искривлённое небо. Сердце бьётся, лёгкие не дышат, но я жив. Вот это настоящее чудо. Ощущения совсем другие, и описать сложно. Я просто существую, и всё. Отчётливо слышно лишь воду, которая питает меня собой. Разносит по телу необходимый кислород, питает его влагой. Я могу пролежать на дне реки целую вечность, пока она существует, и не умру. Наверное. Или пока не захочу есть.

Я улыбаюсь. Закрываю глаза. Слушаю Реку.

Но она просто любит меня и молчит. Чувствую даже гордость в её сущности. За меня. Во-первых, зелёный ребёнок внутри стихии и именно в ней. Моё присутствие придаёт Реке как будто уверенности. Во-вторых, мои способности открылись только благодаря ей. Этим тоже стоит гордиться.

Я лежу долго. Слышу переговоры Деревьев на берегу, тупые мысли рыб, мудрое молчание Реки. Лежу так долго, что начинаю вспоминать, зачем пришёл сюда. И тогда первые мрачные мысли возвращаются в голову.

Мысли картинками складывают историю о смерти моей мамы, о смерти Каштана, о словах резиновой Утки, я формирую картинки в сущность, как на компьютере, образуя слайд-шоу, и передаю всем объектам Природы, до которых достаю. Ожидаю, что тревожная информация разойдётся от Дерева к Дереву, от Травинки к Травинке, охватит всю планету, и тогда я услышу голос Природы. Она откроется, чтобы я познал её сущность. Но ничего такого не происходит.

Я жду час за часом. Уже давно стемнело. Сквозь толщу воды не видны звёзды, но кривой амёбой вихляется белое пятно луны. Дети Природы всё ещё миксуют отголосками мою информацию, но никто не задаёт вопросов. Никто не говорит со мной. Может, Деревья обиделись, что я велел спилить Каштан? Боже, я слышу голоса нескольких десятков Деревьев вокруг, они переплетаются в косички из звуков, но не складываются в единую песнь. Пока ощущения можно сравнить с походом на базар.

Устало поворачиваюсь на бок и удобно устраиваюсь на камне. Мимо проплывает несколько мелких речных рыбёшек. Я уже много часов под водой, не выныривая. Только одна мысль об этом взрывает мозг.

Я закрываю глаза и засыпаю.

* * *

Это самый бодрый и самый беспокойный сон моей жизни. Всю ночь я слышу шёпот голосов Природы, и сладко почиваю под водой. А просыпаюсь в предрассветный час от звука исполинского горна.

Бууууууууууууу!

Он врывается в сознание, и я открываю глаза. Успеваю заметить распухшую кожу, холодные руки и ноги. Сердце бьётся под водой в два раза медленнее, кровь замедлила ход. Организм полностью подстроился под окружающую среду. Теперь совсем не чувствую себя чужаком в воде.

Наверху синей дымкой дрожит небо, а я весь скукоживаюсь, потому что шорох Деревьев в голове превращается в сплошное марево. Всю ночь голоса множились. Я начал слышать Осину за сотню метров от реки, потом Берёза за полкилометра воскликнула: Говорящая Утка! Ах! А сейчас голосов Деревьев тысячи. Даже Карагач на другом конце склона, до которого с десяток километров, ворчит о срубленном Каштане.

Как же вас много, — мысленно стонаю я.

Нас не много, я един! — отвечает Лес, и мой рот в изумлении раскрывается.

* * *

Пузырь воздуха, спавший во мне всю ночь, будто живой, вырывается на поверхность.

Я слышу Лес!

Я слышу Лес!!!

Я слышу Лес, чёрт его дери!!!

И как же это необычно!!!

И в долю секунды понимаю все алгоритмы его голоса. Да я теперь могу учебник для зелёных детей написать: Как услышать Лес.

Его голос мощен. Гораздо мощнее Моря, наверное, потому, что Море — единый целый объект, а Лес — совокупность Деревьев.

Каждый элемент Природы обладает своей сущностью. Она напоминает сияние или ауру. Сущность есть у Травинки, и она сияет немного, на пару миллиметров в разные стороны от стебля. Ты можешь присесть перед ней и заговорить, как в микрофон, и тогда она тебе ответит. У человека имеется своя сущность, только сияет она у всех по-разному. Это как волны радиоуправления. Какие-то достигают нескольких метров, какие-то преодолевают километры. Моя сущность может сиять, например, в радиусе одного метра. И если она соприкоснётся с сиянием Дерева, мы услышим друг друга. Стоит расстоянию увеличиться, стоит нашим сущностям расцепиться, как связь прервётся. Присев перед Травинкой и заговорив с ней, ты услышишь ответ, если только она попадёт в радиус твоего действия. Моя сущность сияла больше, чем на один метр, думаю. Я мог лежать в комнате и слышать Каштан, до которого минимум десяток метров. Но не стоит забывать, что и у Дерева есть сущность, и она очень велика. Быть может, её сияние измеряется как раз десятками метров.

Всю эту ночь, пока я лежал в Реке, моя сущность увеличивалась, распухала, поглощая Дерево за Деревом, вбирая в себя мириады волн. И только когда радиус действия достиг самого последнего Дерева Леса, я услышал его общий голос. Это как стоять перед картинкой, на которой выписаны буквы. Ты читаешь слова, но стоит тебе отойти, твоё зрение охватывает больший текст, буквы сливаются. Ты отходишь, они превращаются в полосы. И вот наступает тот шаг, когда ты видишь, что полоски, строчки складывают осмысленную картину, как набор точек-пикселей на мониторе компьютера. Теперь все шепотки Деревьев сложились в тоненькие нити и заплелись в единый коллаж. И лес заговорил со мной. С маленьким мальчиком, лежащим на дне Реки. Его тело занимает от силы пару квадратных метров, зато душа раскинулась на десятки миль.

Да я уже и не чувствую тела. Вижу лишь, что руки и ноги подрагивают от напряжения. Через них проводятся миллиарды единиц сил. Я — часть Планеты, настолько огромен. Я одновременно ощущаю и Деревья, и Траву, и каждое мелкое насекомое, живущее внутри Леса собственной жизнью. Мой мозг рвётся от концентрации информации. Я будто бог!

И вот теперь я твёрдо могу сказать: я познал сущность Природы. Я сумел собрать мозаику разрозненных разумных объектов в единое целое.

Я хочу, чтобы ты ответил мне, что делать дальше, — прошу я Лес.

Тогда расскажи мне свою проблему, — просит тот. Голос Леса утробный, глубокий, мудрый. Словно голос старика.

Я уже показал её вчера вечером, — отвечаю. — Я знаю, что ты её знаешь, но просишь меня рассказать. Зачем?

Не мне это нужно. Это нужно, чтобы ты разобрался.

Я думаю некоторое время и вкратце рассказываю о смерти мамы, о смерти Каштана и о Резиновой Утке. Лес ничего не сказал в ответ, и я уже подумал, что потерял связь с ним и тихо спросил:

Ты тут?

Я жду, — говорит Лес. — Когда ты начнёшь спрашивать о вещах тебе непонятных.

Мне хочется засыпать Лес кучей вопросов, но я тут же останавливаюсь. Мне нужно говорить кратко и только необходимое. Зачем спрашивать то, до чего я могу додуматься сам?

Я решаю задать Лесу четыре вопроса: о маме, Каштане, Утке и о ситуации в целом. И задаю первый вопрос. Думаю, Лес ответит коротко и по существу, но ошибаюсь. Он ещё больше заставляет меня думать.

Зачем Природа убила мою маму молнией? — спрашиваю.

Природа не убивала твою маму. В Природе нет смерти, есть лишь перевоплощение. Твоя мама жива, но развивается в иной природной сущности, — отвечает Лес.

Опять подвох. Никто не винит Природу, но молнию придумала она же. Хотя теперь я замечаю, что Природу никто не оправдывает. И не оправдывал, это я сам себе надумал. Значит, есть что-то помимо силы Природы, что управляет её сущностями, что вызвало молнию.

Я совершил ужасный поступок, — начинаю я следующий вопрос. — По моей вине спилили Каштан. Прости меня за это.

Я не знаю, что такое прощать, — отвечает Лес. — Потому что не знаю, что такое обижаться. Ты совершил поступок и не сможешь вернуть Природу в то состояние, которое было до него. Течение времени не перевернуть вспять.

Но я совершил отвратительный поступок, — жалобно произношу я.

Нет. Ты просто сделал то, что считал нужным. Природа уже перестроилась и работает в новых алгоритмах. Каждую секунду её творения что-то меняют, в этом суть развития. Сейчас тело срубленного Дерева даёт жизнь новым сущностям Природы.

Вот в этом мой второй вопрос, — говорю я. — Я больше не слышу Каштан. Что стало с его сущностью? Я убил её?

Этому дереву имя дали вы. Он не Каштан. В нём не было сущности Каштана. В нём была сущность твоего отца.

Третий вопрос я задаю нескоро, потому что чуть не теряю сознание от ужаса и изумления. В глазах мутнеет. Каштан знал не только то, что ему рассказывал я или мама в детстве. Он знал и то, что происходило с нами в городской квартире, чего никто ему не рассказывал. Я мог сразу догадаться, что эту информацию Каштан прочёл не в наших сущностях, потому что в ту ночь с мамой он рассуждал о запахах. Каштан — Дерево, он не чувствует запахи.

Какой же я дурак. Я сразу сравнивал его с отцом, даже голос похож, хоть в голове он и не в виде звука. И я… получается, подарил отцу вторую смерть своими руками.

Губы дрожат.

Мне больно.

Мне так больно!

И грустно.

Я ненавижу себя. Я за каких-то двенадцать лет всем испоганил жизнь.

Но я собираюсь и пытаюсь вернуть мысли к разговору с Лесом. Бичевать себя у меня ещё будет время.

Утка, — говорю я. — Я разговаривал с ней. Разве могут неодушевлённые предметы иметь сущность?

Нет, — говорит Лес. Самый короткий ответ. Я даже хочу задать дополнительный вопрос, но Лес понимает моё ожидание и уточняет: — Ты разговаривал не с сущностью Утки. Ты разговаривал с противником Природы. Природа хочет ударить молнией в определённое место. А он обязательно искривит её при помощи ваших же изобретений.

Я не понимаю. То есть, я уже знаю, что говорил с противником Природы, он сам мне об этом сказал вчера, но что значит сравнение с молнией, и причём тут наши изобретения?

И тут мне становится дурно. Актовый зал загорелся только потому, что молния ударила в электрический столб, часть которого упала на крышу ветхого деревянного здания.

Сердце бьётся чаще, конечности согреваются. Многое становится ясным, но лишь больше запутывает. Я не буду убивать Володьку — это сто процентов. Я никогда не брошу Природу, потому что теперь, после смерти всех родителей она стала единственной, ради которой я живу. Но передо мной ещё масса выборов. Если Лесу не нужны мои извинения, то Володьке не помешают. Сейчас, когда нет мамы, бабушка с дедушкой одни, как мне вести себя? Но главное, как быть с Уткой? Подружиться с ней и узнать её сущность? Стать притворщиком. Или попытаться донести песнь Природы и изменить её сознание? Уж если я смог заговорить с Лесом… А может принять её во все штыки?

И я задаю Лесу последний извечный вопрос:

Что мне теперь делать?

На сей раз следует действительно самый короткий ответ, безо всяких уточнений:

Слушай себя.

* * *

Я бреду домой. Солнце взошло.

Когда я вынырнул и впервые за эту ночь вздохнул, воздух ворвался внутрь огненным пламенем, но через секунду неприятные ощущения исчезли. Теперь никаких остановок сердца и кувырканий.

Долгие минуты кожа горит, я будто в аду. Бросает в жар. Сердце молотит как отбойный молоток. Босые ноги капризно разливают боль по всему телу. От каждой кочки и каждой сломанной под подошвами веточки.

Когда я добираюсь до велосипеда, ритмы тела нормализуются, сущность скукоживается до моих размеров, и по склону я несусь уже обычным мальчишкой Никитой. Хотя, это только снаружи. Внутри я обычным уже никогда не стану.

Когда я въезжаю во двор, даже волосы высыхают.

За потерянные сандалии, наверное, придётся получить нагоняй от дедушки, но вытерплю. Да и не до этого ему сейчас.

Я поднимаюсь на крыльцо и уже тянусь к ручке, как дверь открывается сама собой. На пороге стоит длинная высохшая баба Даша, блистая модной укладкой и ярко розовой губной помадой.

— И где ты шлялся всю ночь?!

Глава третья Утка

Я сижу в кухне, понурив голову для вида. Я — центр скандала. Громкие фразы проносятся мимо меня, и сознание не вникает ни в одну. А что там вникать, всё как обычно: — ты о нас подумал? — тебя уже устаёшь воспитывать! — а потом воровать начнёшь??? Впрочем, деда Толик и баба Маша скорее защищаются, инициатором скандала выступает баба Даша. Вся расфуфыренная она сидит на лучшем стуле у холодильника и даже кричит с солидным видом, то и дело прикладывая руки к груди. Рассказывает, что у меня нет должного воспитания, и что ваша дочка всегда была легкомысленной, её саму ещё воспитывать и воспитывать, а ей ребёнка доверили.

У меня даже злости нет. Люди теперь кажутся такими глупыми со своими проблемами, аж тошно. Я велел спилить Каштан, в котором жила душа моего отца, я своими руками отправил его на смерть, я потерпел кораблекрушение, видел, как умирают другие дети, три дня жил без еды и воды, а меня учат, как жить. Не пора бы мне начать?

А Каштан… самое горькое не в его смерти. Чего там, папа теперь живёт в каком-нибудь многовековом Дубе. Каштану было больше лет, чем всем нам, значит душа отца прибилась к Дереву ровно в тот день, когда он умер в больнице шесть лет назад. И я догадываюсь, почему именно здесь и именно в это Дерево. Он хотел быть ближе к нам. А самое горькое, что по прошествии стольких лет, я наконец отыскал голос отца и снова потерял. Поддавшись воле эмоций, отключил его, как назойливую радиостанцию. И теперь без неё жуть как скучно. Если радио можно включить, то голос отца уже вряд ли можно найти.

И тогда я впервые слышу о буре. В углу тихо работает телевизор. Прогноз погоды. Брутальный кудрявый дядька в очках рассказывает о столкновении двух циклонов прямо над нашим районом. Он так и говорит: северным холмам придётся закрыть окна и двери, а ещё лучше на время уйти в погреб, особенно, если у вас частные дома и перед ними растут высокие деревья. Перед нашим когда-то росло. Я сжимаю губы. Две невероятные воздушные массы наезжают друг на друга. Что скажет на это Природа? Это тоже её задумка?

Но ведь, оказывается, и молния бьёт не всегда туда, куда задумала Природа. Отчего-то с низа живота поднимется липкий страх, когда я кошусь на экран и вижу метеорологическую карту.

И тут из вороха слов, витающих вокруг меня на повышенных нотах, некоторые вырывают меня в реальность. Говорит баба Даша:

— …поэтому я и забираю Никиту к себе!

Я вздрагиваю. Баба Даша живёт в центре города, в престижной квартире. Кругом машины, высотки, столбы электропередач и от Природы там только деревянная скамейка на автобусной остановке. Я ни за что не поеду к ней жить, а что делать? Капризничать? Ныть?

Нет. Хватит. Что они мне сделают? Даже смерть мне теперь не страшна, а всё остальное кажется глупым и наивным.

Я поднимаю голову, никто теперь не заставит меня опустить её. Выпрямляю спину. Выпрямляю плечи. Медленно откидываюсь на спинку стула и забрасываю ногу на ногу, как тётя Даша, которая продолжает в это время верещать:

— Я воспитаю из тебя настоящего светского мужчину. Научу тебя ценить высокое. Ты увидишь настоящее искусство, пока не спился здесь с деревенщиной. Иди наверх и собери свои вещи.

Она замолкает и смотрит на меня из-под хмурых бровей как на букашку. Привычный родительский взгляд, который просит: делай, как я говорю!!!

— Нет, — говорю я в ответ. Мой голос не дрожит, мне даже не страшно, как бывает.

— Ты ещё мне перечить будешь, наглец! — Баба Даша вскидывает руки. — Уже воспитали из тебя малолетнего преступника. Но я научу тебя слушать взрослых. Я научу тебя дисциплине. Живо наверх и собирать чемоданы!

— Нет, — повторяю я.

— Чтооооо? — Баба Даша вот-вот задохнётся от гнева.

— И замечу, что три раза нетя не повторяю, — добавляю я со строгостью в голосе.

Какое-то время баба Даша часто моргает ресницами. Она же не просто какая-то швея, а управляющая швейной дизайнерской компанией. Наверное, не привыкла, когда ей говорятнет.

— Да я тебя выпорю, как…

— Между прочим, я сильнее вас, — перебиваю. — И ваши порки мне не страшны. Я чувствовал боль посильнее.

— Хам! — кричит баба Даша и краснеет от гнева. А потом смотрит на дедушку и тычет в меня дрожащим пальцем. — Видите, к чему привело ваше расхлябанное воспитание! Прикажите ему собирать чемоданы!

Но деда Толик тихо пьёт чай, и даже не смотрит на бабу Дашу. Я понимаю пустоту в его глазах, и мне становится его жалко. Он не слышит Природу и вряд ли когда уже сможет поговорить с дочерью, в то время как у меня есть такая возможность. Я даже думаю уладить тут все дела, узнать до конца возможности моей сущности и отправиться по свету искать Дерево, в которых живёт теперь сущность мамы. Может, они теперь вместе с папой на какой-нибудь полянке: две берёзы.

Бабушка прячется на стуле в углу. И её мне ещё жальче. Взгляд такой, будто она переживает конец света.

— Чего же вы молчите!? — кричит баба Даша. — Соберите ему чемоданы! — последняя фраза произнесена с ярким нажимом.

— А почему вы меня не просите? — пожимаю плечами я, и в меня летит колючий взгляд.

— Молчи, сосунок! Я сделаю тебя человеком! Ты у меня вырастешь настоящим мужчиной!

— Бред, — усмехаюсь. — Я уже настоящий мужчина, да будет вам известно.

— Ты не мужчина! Ты быдло! Которые по дворам в городе шатаются с сосками пива!

— Тогда зачем вам мужчина? — спрашиваю я. — Своего дома нет, а без него одиноко?

— Никита! — укоризненно рявкает дед, но в его голосе нет того приказного порядка, с которым меня просят застелить постель. Так — лёгкая просьба держать себя в руках.

— Как ты разговариваешь со старшими!? — Грудь бабы Даши ходит ходуном.

— Так, как они этого заслуживают, — парирую я.

— И это всё, чему научила тебя твоя мать?! — восклицает баба Даша. — Да она всю жизнь только и занималась, что глазки подводила, платья меняла, да в своей земле копалась! Пустила тебя на самотёк!

— Зато вы меня так сильно любили! — вскидываю руки я. — Я аж задыхался от нежности! Приходить на новый год и дарить мне новую одежду из вашего жалкого ателье? И ни разу не поздравить на день рождения! Это так по-светски! А вы вообще, знаете, какого числа мой день рождения?

— В июне, мой маленький наглец, — наигранно поднимает брови баба Даша, но я же вижу во взгляде, что число она не помнит.

— Ага, весь июнь, — киваю я.

— Это вопросы мимо корзины! — кричит баба Даша.

— Дааа, не знать день рождения внука, это офигеть как по-светски! А можно спросить? Вы шатались со мной по яхте, когда она тонула? Может быть, вы сидели рядом с моей мамой и плакали все три дня, пока я подыхал в море без воды и еды? Нет, я чего-то путаю. Если у меня ещё не маразм, то, помнится, вы лишь разик позвонили маме, когда я лежал в больнице. Коротко так: с Никитой всё в порядке? Ах, в порядке? Ну тогда я побежала. Какое проявление любви и заботы. Обкакаться как по-светски.

Слова льются из меня как вода из крана, и я даже не напрягаюсь, чтобы складывать их. Они сами цепляются друг за друга в осмысленные едкие фразы. И, боже мой, какое же наслаждение испытываешь, когда можешь вот так с лёту доносить до людей истину. Дед не пытается меня остановить.

— У меня был симпозиум! — почти рычит баба Даша.

— Конечно, — понимающе киваю я. — На нём, наверное, рассказывали, как у человека на второй день язык распухает без воды, как он худеет, как начинает вонять, потому что его организм начинает пожирать собственные внутренние органы.

— Я… — баба Даша теряется. Она проигрывает. — Ты ничего не понимаешь в бизнесе, щенок. Если бы ты знал, что такое деньги и как они достаются, ты бы меня понял!

— Слава богу, я не знаю, — завожу глаза. — И никогда не узнаю, потому что остаюсь в этом доме! И не буду светским мужчиной, которым вы хотите меня сделать!

— Анатолий! — баба Даша понимает, что со мной бесполезно разговаривать и обращается к деду, но теперь она заметно потрёпана. — Вы видите, что он творит? Видите, что творит? И вы молчите? В этом ваше воспитание? Подействуйте уже на ситуацию!

— Как? — усмехаюсь я, но баба Даша на меня даже не смотрит.

— Анатолий!!!

— А дедушка что, разрежет меня на части и выдаст вам в пакетах? — продолжаю я. — Впрочем, почему бы и нет. Сварите из меня суп. Мёртвый я вкуснее.

— Мне надоело быть участницей этого идиотского фарса!!! — почти визжит баба Даша. — Либо я ухожу отсюда с молодым человеком! Либо!…

— Либо что? — мои глаза вспыхивают злостью, но губы улыбаются. Баба Даша глядит на меня столь гневно, что её взгляд вот-вот проткнёт меня. И я чувствую слабость. Мне надоело препираться и ссориться. Я хочу провести спокойный день в размышлениях, поэтому я вздыхаю и произношу: — Это моя семья, мой дом. Я здесь останусь навсегда. Идите вон из этого дома.

Несколько секунд баба Даша пытается заглотить воздух и, выпучив глаза, открывает и закрывает рот, не произнося ни звука. Она так похожа на удивлённую утку из старых мультфильмов. Потом всё-таки выдавливает:

— Я поняла. Тут все против меня.

— Какая умная, — говорю я. — А теперь уходите. Без вас спокойнее. Дайте нам похоронить маму.

Баба Даша вскакивает и кидается к сумочке у двери, где несколькими днями раньше лежала бензопила, выстрелившая в последнем акте.

— Я уйду, — задыхается она. — Уйду. Но вернусь сюда с опекой. Поверьте! — Она резко оборачивается, укладка волос теряет форму. — Закон будет на моей стороне!

С этими словами она выходит на крыльцо, спотыкается о порог, ругается совсем не светскими словами и хлопает дверью, что даже панно на пол падает.

Минуту в кухне висит тишина, затем дед неспешно встаёт, подходит к двери и возвращает панно на место.

— Если бы она верещала про нашу дочь ещё хоть минуту, клянусь, я бы сам вышвырнул её, да ещё и пинка бы под зад поддал.

Я хихикаю, закрываю глаза и опускаю козырёк кепки на лицо.

* * *

Весь день я не выхожу из комнаты. Не ем. Пища не попадает в мой желудок уже второй день, но я не испытываю дискомфорта или чувство голода. Мне не хочется попадаться на глаза дедушке и бабушке. Конечно, мой выпад с бабой Дашей их немного удивил, но главное — помог выгнать из дома назойливую модную муху, однако их души ещё не опомнились от пережитков смерти мамы. И в заполняющей пустоте дома я чувствую себя чужим.

К вечеру я желаю поговорить с Уткой, и чтобы не идти в ванную только ради этого разговора, дабы не показаться сумасшедшим даже самому себе, я желаю отмокнуть.

Я в одних трусах набираю горячую воду, добавляю пены и всё время смотрю на Резиновую Утку на углу ванны. Она молчит. И я молчу. Я толком ещё даже и не построил свой монолог. Но конфликт с бабой Дашей чётко определил моё место в разговоре с этой резиновой дрянью, которая велела мне убить Володьку.

И вот я в воде, сижу по шейку и смотрю на игрушку, которую дедушка купил ещё в моём раннем детстве. Вода в ванне мёртвая, теперь мне не нужны доказательства, я сам чувствую, но даже в ней моя сила разбухает и готова сражаться.

Чего молчишь? — хмурюсь я на Утку, решив разговаривать только мысленно, чтобы дедушка или бабушка ненароком не услышали, а то дурка мне тогда точно обеспечена.

Утка ничего не отвечает, и я скидываю её в воду. Обвалявшись в пене, она качается на маленьких волнах, создаваемых моими движениями.

Значит, ты хочешь, чтобы я убил Володьку, — говорю и опять не получаю ответа.

Выпрямляю под водой ноги, гипнотизирую игрушку, прислушиваюсь. Ничего. Тогда я беру Утку в руки и поворачиваю клювом к себе. Щёлкаю по носу, оставив на мордочке пенные пузырьки, которые тут же начинают лопаться. Она молчит. А я вновь держу резиновое тело двумя руками. Сдавливаю Утку, и она пищит. Вот и весь её разговор.

Знай, дура, я никогда! Слышишь, никогда! Не причиню вред зелёным детям. Они мои братья и сёстры! А я — их! Я — дитя Природы и тут нечего думать.

Секунду Утка не отвечает, а потом её тело вдруг разворачивается, и она впивается острыми зубами мне в палец.

* * *

Что за…

Тоненькие клыки впиваются в кожу, в воду капает кровь, и я отбрасываю Утку в дальний конец ванны. Едва не кричу от ужаса, разглядывая полукруглую россыпь ранок на указательном пальце.

Утка барахтается в пене, извиваясь, словно змея. За последние дни, побывав ребёнком Природы, я увидел много чудес, но подобного не ожидал. И вдруг Утка ныряет, и её нет. Я беспокойно вжимаюсь в стену ванны и оглядываю поверхность пены. Хочу обшарить руками, чтобы поймать её скользкое тело, но вспоминаю острые зубы. Я голый и беззащитный перед резиновым маленьким монстром.

Словно услышав мои мысли, Утка действует. Острая боль пронзает внутреннюю часть бедра — одно из самых больных мест на теле, и я вскрикиваю. Хватаю под водой резиновое тело, — а оно живое и бугрится, — и отрываю от ноги. Ещё бы чуть выше, и её зубы впились бы в действительно самое больное место на теле.

Вытаскиваю Утку на поверхность. Та извивается и пытается укусить меня клювом за руку, но я держу игрушку осторожно. Обезумевшими глазами я наблюдаю за существом, которое вроде как живое, но и жизни в нём ни капли нет.

А потом дно ванны исчезает.

* * *

Я ухожу в воду с головой, и чувствую внизу тьму. Ту самую, живую, что всегда шевелится при переходе на другой уровень. Она пытается меня засосать, протягивает щупальца. Утку я уже выпустил, и теперь не знаю, где она.

Я тону.

Неумение плавать я компенсирую способностью управлять водой и дышать в ней. Впрочем, мне теперь и не нужно обучаться плаванью. Молекулы воды сами несут меня к поверхности, стоит только подумать.

Я хватаюсь за бортик ванны и выныриваю. Хочется кричать, но я сдерживаю порывы, дабы не взбудоражить дедушку с бабушкой. И в то же время сюрреальность дразнит панику. Я в ванне, но вишу над водной пропастью, чего в принципе не может быть придумано никакой Природой.

Проговаривая про себя ругательства, я подтягиваюсь, висну на бортике и выкидываю тело наружу. Кафельный пол больно бьёт меня по боку, но я уже вскакиваю. Передо мной плескается вода, пена, на поверхности плавает Утка — обычная неживая игрушка, какой была всегда.

Хватаюсь за цепочку затычки и выдёргиваю её, спуская воду. Не отрываю взгляд от убывающей воды до тех пор, пока не показывается дно. Утка заваливается на дно и не шевелится в пене. Кажется, опасность позади, и я занимаюсь собой.

Если мне всё привиделось, то почему по бедру стекает кровь? Лезу в аптечку на стене, нахожу бинт, вату, лейкопластырь, антисептик. Опускаюсь на бортик ванны, с ужасом ощущая холодок на холке, когда раззявленная пенная пасть оказывается позади, и время от времени бросаю взгляд назад, чтобы убедиться, что дно никуда не делось.

Вытираю ватой кровь, швыряю испорченный тампон в раковину и обрабатываю рану антисептиком. Теперь мелкие зубы боли вгрызаются в кровавые отметины. Клянусь, прямо настоящие кругляшки от клыков. Что же за фигня такая???

Перетерпливаю маленькую боль, прикладываю к ране свёрнутый бинт и клею лейкопластырь. В это время кровь сочится из пальца, и я пачкаю всё вокруг. Его я бинтовать не стал, лишь промыл водой и побрызгал антисептиком. Потом убрал следы преступления и теперь снова сосредоточился на Утке.

Без изменений. Стоило бы убрать ванную, смыть пену, вернуть игрушку на место, но что-то я очкую. Наконец, берусь за дело, но с осторожностью. Утку возвращаю на место, обмотав руки полотенцем. Та даже не дёрнулась. Пену я смываю уже смелее. Когда ванна блистала, я натянул трусы, потом присмотрелся к ноге. В коридоре можно встретить бабушку или дедушку, а весь пластырь наружу. И что я скажу? Неудачно побрился?

Хватаю полотенце, бешеными движениями вытираю голову, а потом обворачиваю его вокруг талии. Отрываю взгляд от Утки лишь однажды, когда ерошу волосы. Потом я выхожу из ванной, но вслед, честное слово, слышу еёзлющий голос:

Мы ещё поговорим.

* * *

Полотенце всё ещё на бёдрах, я давно высох, на голове шухер, но полуголый сижу на кровати. В руках — телефон, пальцы холодные и дрожат. Я уже давно забыл, что такое страх, и вот он вернулся. Последние десять минут хочу набрать номер Володьки, но боюсь. В голове крутится наша последняя встреча, разломанная поделка.

Наконец, заставляю себя и прикладываю трубку к уху. Каждый новый гудок приближает меня на шаг к отключению связи. На четвёртом срываюсь и всё же прерываю дозвон. Тупо смотрю на светящийсяэкранчик, который медленно тускнеет во мраке комнаты. Володька теперь до старости не захочет говорить со мной, но…

Телефон вибрирует и на экране высвечивается привычное имя: Володька.

В долю секунды отвечаю на звонок, но лишь нажимаю кнопку приёма вызова, сказать хоть какое-то слово не в силах, но Володька говорит за меня:

— Привет, братишка. Что-то случилось?

Я ещё секунду сижу с открытым ртом, а потом начинаю плакать.

* * *

— Мне так страшно, — всхлипываю я. — Тут такое творится. Я хочу тебе всё рассказать.

Но при личной встрече. Рассказ по телефону вряд ли выдержит баланс. Поэтому я слышу ровный голос Володьки:

— Братиш, не плачь. Успокойся. Помни, пока тебе ничего не угрожает.

— Пока? — удивляюсь я. — А потом что?

— А насчёт потом надо будет завтра поговорить. Мне к тебе приехать или ты ко мне?

— Лучше я к тебе, у нас тут сейчас с похоронами дела, — отвечаю, и едва сдерживаюсь, чтобы не рвануть к Володьке немедленно.

— Отлично, а пока успокойся. Ложись спать. А завтра утром ко мне.

— Я боюсь, что не засну, — всхлипываю. — Здесь каждый предмет пытается меня убить.

— Догадываюсь, — отвечает Володька. — Но не убьёт…

— Ты скажи это Резиновой Утке, которая всего меня покусала!

— Не убьёт! — повысил голос Володька. — Просто верь мне. Не обещаю, что этой ночью больше ничто тебя не побеспокоит, но не убьёт и не причинит больше вреда, поверь.

— Я бы хотел верить, — почти шёпотом произношу.

— Вот и верь. Слово зелёного братишки.

Я сквозь слёзы улыбаюсь. Какой же Володька всё-таки хороший. Без него я уже давно умер бы от страха. А он уже напевает по телефону песнь. Красивые складные ноты Природы.

— До завтра, — припеваю я в ответ.

* * *

Володька не обещал, что этой ночью меня ничто не побеспокоит. Он догадывался, и не зря, потому что я проснулся парализованный. Спал несколько часов от силы, потому что долго не мог заснуть, прислушиваясь к звукам дома. И вот луна светит в окно, меня сковывают тени, я лежу не в силах пошевелиться, а на моём кресле в углу комнаты сидит Он.

Я закрываю глаза, и опять слёзы ужаса катятся по вискам. Когда же это прекратится?

Я не уйду, и не думай, — говорит старик, и я открываю глаза. Он сидит в тени, такой огромный, под три метра росту. На плечах — смокинг, на голове — цилиндр, лицо иссохшее, вытянутое с острым носом и острым подбородком, губы притворно улыбаются, а глаза — чернее ночи.

Я знаю этого старика и уже видел как-то один раз в жизни, но когда — не признаюсь даже самому себе. На сгибе руки у него висят два зонтика: один пёстрый, другой — чёрный. Для хороших детей и для плохих.

Ты — моя фантазия, — стонаю я, косясь в сторону старика.

Отнюдь, мой мальчик, — улыбается Оле-Лукойе. — теперь я не исчезну из твоей жизни до тех пор, пока не заберу к себе. Пока не подарю тебе последний сон, именуемый смертью.

Что тебе нужно? — спрашиваю.

Да ничего. Просто напомню тебе, что ты решил играть по своим правилам, а эта игра опасна. Природа слаба, а я силён. Ты принял не ту сторону, сынок.

Я не буду убивать Володьку, даже и не проси, — всхлипываю я. — Хочешь, убей меня, но его я не трону. Он — мой брат. Он ни в чём не виноват.

Конечно, виноват! — восклицает Оле. — Как и ты, неблагодарная скотина. Как ты просил меня спасти. Как умолял, и я помогал тебе. А ты в последний момент бьёшь прямо в спину! — Всякий раз, когда Оле открывает рот, оттуда вырывается облачко тьмы.

Ты не помогал мне никогда! — восклицаю в сердцах. — От тебя пахнет болью, смертью и разрушением.

Да что ты. А это помнишь? — Оле кивает на стену и там, вспыхнув тёмными клубами тьмы, снова появляется надувной круг с рисунком зонтика. — Кто держал тебя на волнах три дня? Кто не разрешал Кругу прохудиться, а?

Я холодею.

Ну если хочешь, убей меня сейчас, — тихо произношу и смотрю в потолок. — И закончим с этим.

Но старик не шевелится.

Давай, я жду, — требую, но Оле молчит. — Вот видишь, — я перевожу взгляд на старика и вспоминаю вечерний разговор с Володькой. — Ты не можешь. Ты не в силах.

В тёмных глубинах глаз Оле вспыхивает ненависть, и он шипит кривой улыбкой:

Всему своё время, щенок. А пока…

Из-за спины Оле достаёт третий зонтик, и мне страшно. Белый, в чёрный горошек, о котором не упоминал Ганс Христиан Андерсен. Под мой переполненный ужасом взгляд, старик раскрывает зонт, погружая комнату в негативное звёздное небо.

И я засыпаю.

* * *

Всю ночь мне снятся кошмары, потому что третий зонтик Оле предназначен именно для них.

Глава четвёртая Повелитель

Утром я завтракаю. Дедушка опять куда-то уехал, бабуля перекинулась со мной парой слов. Старалась быть милой, но грустные глаза её выдавали. Осторожно задала пару вопросов о маме. Я отвечал коротко, потому что не выспался. Голову словно залили свинцом, мышление притормаживалось.

Ясность вернулась только после того, как я проехал пару минут на велосипеде. Влажный воздух мрачного утра, сила деревьев и травы вернули бодрость, наполнили меня энергией.

На стук в дверь открыл сонный Володька в одних шортах. Увидев меня, он немедля пробудился.

— Ого, — произнёс он. — Да ты вырос!

— В каком смысле? — не понимаю.

— Твоя сущность стала такой огромной. Ты слился с Природой, как я и говорил. Где? В Лесу?

— В Реке, — отвечаю. — Но в ту ночь Лес говорил со мной.

Глаза Володьки стали ещё шире.

— Лес говорил? Сам Лес? Ты ничего не перепутал? Не Деревья, а прямо вот Лес?

— Прямо вот Лес, — киваю. — Единым голосом, в который вливались все Деревья.

Володька нахмурился, потом схватил меня за плечо и втянул в дом со словом:

— Заходи.

* * *

Мы сидим в кухне. Володька надел футболку, разлил сок (мне — вишнёвый, себе — банановый). Я закончил рассказывать события прошлых дней. Володька хмурится и катает наполовину пустой стакан в ладошах.

— Ну и дела у тебя, братишка, — вздыхает он.

— Вообще-то я думал, что ты меня больше видеть не захочешь, — отвечаю. — После всего того, что я натворил.

— Ты сделал это по велению сердца, и Каштан скорее наполнил болью тебя, нежели испугался смерти сам. Твой отец сейчас пророс где-нибудь в другом месте и, уверен, нисколько не злится на тебя.

— Да я про поделку, — пожимаю плечами.

— Забудь, — говорит Володька. — Ни одно произведение искусства не стоит человеческой жизни.

— Клёво придумал, — восхищённо говорю.

— Это я в каком-то фильме услышал, — улыбнулся Володька, и я засмеялся. — Поделку мы с тобой восстановим за несколько месяцев, думаю. У нас проблемы посерьёзнее. Куда тебя укусила Утка?

— В интимное место, — усмехаюсь я. — Тебе не покажу. Но можешь глянуть в качестве доказательства мой палец.

Протягиваю ему руку. Он хмуро оглядывает пятнышки засохшей крови на указательном пальце, и говорит:

— Теперь тебе нужно всё узнать. Тебе необходимо всё узнать! Думаю, ты будешь одним из ключевых звеньев.

— Нужно, — согласно киваю. — И начни, пожалуйста, с говорящих Уток, стариков с зонтиками и теней.

— Я знал, что он с тобой свяжется рано или поздно, — вздохнул Володька, откидываясь на спинку стула. — А когда ты играючи махнул к нему на первый уровень, понял, что час близок.

— Кто он? — спрашиваю со страхом. Не знаю, чего боюсь.

— Имени у него нет, впрочем, как и у Природы. Это уже мы назвали её Природой. Мы называем его Первородной Силой, Первобытной Силой, Тёмной Силой. Можешь называть его Дьяволом, Шайтаном, как угодно, ибо имя любого злого духа к нему подойдёт, хотя, в религиях, конечно, все эти демоны имеют совсем другую цель и наше имя как нельзя правильнее описывает его. Карие называют его Повелителем.

— Что ему нужно? Хотя, спорю, он хочет уничтожить Природу, — заявляю.

— Всё верно, — кивает Володька.

— Но зачем? Откуда он вообще взялся?

— Он не взялся. Он был всегда. Именно поэтому и называется Первобытной Силой. Если задаться вопросом, откуда он черпает энергию, то отвечу: из космоса. Да он и есть Космос. Он старше Природы, намного древнее её. Потому что был на этой планете с самого сотворения Вселенной. Думаю, подобная Сила есть на каждой планете, а может быть, они едины, как Природа, а может быть это и есть голос Космоса.

— Всегда предполагал, что Космос — добрый, — хмурюсь я.

— Может быть, — кивает Володька, отпивая сока. — Я тоже высказываю предположения. Я же не слышал весь Космос. Жалкие единицы могут услышать голос всей Природы, а ты что-то о Космосе говоришь. Я знаю только одно. Тёмная Сила царила на нашей планете ещё тогда, когда Земля была куском холодного камня, после большого взрыва. Он царил в пустоте, и ему совсем не хотелось делить планету с кем-либо ещё. Ты в курсе, что наш окружающий мир состоит из четырёх стихий?

— Ну конечно, — киваю. — Только везде эти четыре стихии: земля, вода, воздух и огонь.

— Чушь, — покачал головой Володька.

— Я знаю. Ты говорил.

— Огонь — это не стихия. Он даже не из чего не состоит. В нём молекул нет. Огонь — это процесс разрушения, но никак не стихия. Впрочем, я уже говорил тебе это. Вместо огня — растения. Вот четыре стихии: земля, воздух, вода и растения. Последнюю можно назвать ещё жизнью. Потому что в неё входят и люди тоже. Животные — создания Природы без разума, они вне стихии. Под каждую стихию есть уровень, под людей даже отдельный — пятый. Но ты заметил, что есть зелёные дети трёх стихий. Ты — водный, я — лесной, ещё воздушные есть, но нет зелёных детей земных.

— Я вот не задумывался, — честно признаюсь. — Но как-то думал, что земля должна быть тоже стихией.

— Всё верно. Есть зелёные земные дети, но мы их к нам не пускаем. У людей всего четыре цвета глаз: голубой, серый, зелёный и карий. Кареглазики вот земные. У некоторых кареглазых в определённом возрасте открываются способности зелёных детей. Они могут говорить с Деревьями, Реками. Всё как у нас.

— Но почему же тогда мы не берём их к себе? — хмурюсь я.

— Ты бы никогда меня не убил, — говорит Володька и косится в мою сторону. — Как бы Тёмная Сила не исхитрялась тебя заманивать. Ты бы не смог. Потому что наши души принадлежат Природе. Ты бы мог это сделать, но лишь так, как получилось с Каштаном. Но никогда не простил бы себе этот поступок и если бы и повторил, то… ну, ты бы жил в дискомфорте, скажем так. А вот кареглазик легко бы поддался на уговоры Тёмной Силы, поверь. И его бы не мучила совесть, он бы её компенсировал способностью превращать резиновых уток в монстров.

— Почему?! — восклицаю я.

— Потому что земля — его стихия. Стихия Повелителя. Изначально, когда она была холодным камнем, тут царствовала только Тёмная Сила. Теперь слушай историю. Сначала появилась вода. Вода и была Природой. Новый разум. Отличный от разума Повелителя только одним стремлением: стремлением меняться и эволюционировать. Повелитель этого не хотел. Он жаждал вечного покоя, неизменности планеты, царства пустоты. Поначалу он не воспринял воду всерьёз, перекрывая источники рек, иссушая моря. И вот тогда произошло самое важное событие нашей планеты. Земля раскололась надвое. Одна половина была Повелителем, другая стала помогать Природе. Но при этом обе половины являлись Землёй. Это сложно понять, надеюсь, ты дальше поймёшь. Сущность земли как в старом фильме разошлась на доброго доктора Джекилла и злостного мистера Хайда. Вот добрая часть земли помогла создать Природе второй уровень, уйти как бы в подпространство. Пускай Повелитель себе живёт на первом, где голая почва и нет ни капли воды. Но в то же самое время, хоть Природа и ушла на второй уровень, происходило-то всё здесь, на земле. Просто Повелителю набросили повязку на глаза. Когда он узнал об этом, Природа уже растекалась по планете океанами, и сложно было с ней бороться. Природа плотно закрыла за собой двери. Конечно, Повелитель смог пройти на второй уровень, но не весь. Именно поэтому он уже не мог полностью иссушить природные водоёмы. Не хватало сил. Та его часть, что пролезала в двери, лишь чуть-чуть нарушала гармонию, которую Природа восстанавливала на другой части планеты. Не забудь, что половина всей земли ей помогала. А тем временем она придумала растения, чей разум мог тягаться и с Природой, и с Повелителем. Чтобы не восстанавливать постоянно гармонию, — а ведь растения гораздо проще убить, чем океан, — Природа создала третий уровень, специально для Леса. И накрутила новые двери. Теперь Повелителю сначала надо протиснуться частично на второй уровень, а потом, эта часть, не вся, а тоже частично, может проникнуть на третий. На четвёртом Природа создала воздух, а на пятом — людей. На пятый Повелитель может достать лишь редкими своими щупальцами. Именно эти щупальца ты наблюдаешь последние дни. Всё, на что его хватает: превратить утку в монстра, поиграть тенями, прийти к тебе в образе Оле-Лукойе. На большее он не способен. Вот так вот, братиш.

Я молчал. Информацию я понял сразу, но она казалась умопомрачительной, будто я прошёл через все эти времена создания уровней. И в душе не переставал играть страх перед Повелителем. Животный страх, уходящий корнями в прошлое, в человеческую сущность.

— Мы умираем из-за него? — тихо спрашиваю Володьку.

— Да, — кивает тот. — Повелитель всюду расставляет ловушки. Он может подчинять себе неприродные материалы. То, что создано людьми. Это трансурановые элементы, например. Но вот с ними мы с тобой вряд ли встретимся, а вот с разными сплавами металлов — пожалуйста. Целлофан, пластик, резина, и конечно его излюбленная пластмасса. Всё это — он. Кажется, что пластмасса хрупка, но твой пластмассовый Оле-Лукойе испокон веков пачками убивает детей. Расставляет ловушки в искусственных сплавах, а мы время от времени в них попадаем.

— Почему же он просто не возьмёт, не превратит все пластмассовые штуки в монстров и не уничтожит нас? — пожимаю плечами я.

— Силёнок не хватает, — отвечает Володька.

— Да брось. Он такой древний и — силёнок не хватает? — хмурюсь я.

— Не забудь, чтобы добраться до нас, ему нужно пройти пять дверей! Каждая новая дверь понижает его силу.

— Ах да, — хлопаю я себя по лбу.

— Он и так нашёл лазейку однажды, и отключил людей от Природы.

— Как?

— Понимаешь, как ни крути, а сердце Природы находится на втором уровне, и чем дальше уровень, тем сложнее ей достучаться до своих созданий. Может, она создала бы и шестой уровень, но вовремя остановилась. Она наделила людей, ради эксперимента, одной способностью, которой нет у Деревьев, Воды, Воздуха. Человек способен выбирать. Эта способность позволила человеку создать невероятные творческие шедевры, создать вообще такое понятие как Культура. Природа этого и ждала. Но способность выбора ещё создала и войны, и главное — отключилась от Природы. В очень старые времена все люди были зелёными. Но существует легенда, что однажды Повелитель — на пятом уровне, конечно же, — явился к одному человеку и предложил ему свою силу. Силу использовать Природные материалы и делать свои собственные изобретения. Грубо говоря, управлять Природой, но для этого придётся разучиться слушать Природу. Ни одно Дерево не смогло бы сделать выбор. Оно даже не смогло бы понять, о чём говорит Повелитель. Но тот человек согласился. И Повелитель исполнил обещание. Он не надеялся на успех, но и не подумал, что всё окажется так легко. Говорят, ему понадобилось несколько часов, чтобы поставить всех людей перед таким выбором и отключить более девяноста процентов от Природы. С тех пор мы живём с тобой в таком вот мире. Больше Природа не создавала ничего нового.

Я вздыхаю и потираю ладонями лицо. Здесь, в кухне Морковкиных, я становлюсь частью истории.

— А что с кареглазиками? — спрашиваю я. — Они податливы Повелителю?

— Совершенно верно, — кивает Володька. — Они — дети земли. А земля — стихия Повелителя. Но не вся. То есть, вся, но часть её любит нас. Знаю, тебе сложно понять, как половина Земли может относиться к Повелителю и в то же время любить нас. Я знаю эту историю с детства, и тоже не могу понять. Но с другой стороны, это как голос Леса. Вроде бы целый, но в то же время — голос тысячи Деревьев, а не все они дружат между собой и поют в унисон. Попробуй поговорить с землёй. Я говорил. С холмом, с горой. Земля разговаривает высокомерно, как будто мы ей должны. И в то же время, я чувствовал, что она меня любит, как Дерево или Река. С другой стороны, Земля — мать Природы, она может позволить себе немножко гордости. Думаю, добрая часть земли — это Горы, Холмы, а вот Повелитель прячется только в пластмассах и других сплавах. А ещё я думаю, что Земля настолько мудра, что ей всё по барабану. Ну есть Природа, значит пусть и будет. А если завтра она помрёт, а её прах снова вернётся в землю, то пусть и так будет. Но знаешь, когда человек принимает две разные точки зрения, это не значит, что они становятся одинаковыми. Вот и всё. Земля — это мудрая мысль, а Повелитель и вторая добрая часть планеты — это лишь две разные точки зрения этой мысли. Сложно понять?

— Ну как сказать, — пожимаю плечами. — Принять сложно. Понять, вроде, понимаю. Но ты опять ушёл от темы кареглазиков. Почему мы не можем принять тех, кто от доброй половины планеты?

— А таких нет, — ответил Володька. — Ну понимаешь, все они принадлежат общей земле.

— Да-да, — закивал я. — А общая земля заключает в себя оба начала, и она — мудрая мысль.

— Именно, — Володька улыбается. — Но зелёные кареглазики, они очень непостоянные, ибо в них обе сущности сразу. Они легко поддаются уговорам Повелителя. Стоит ли мне говорить, что он этим пользуется?

— Не стоит. Наверное, как только у кареглазика появляются первые способности зелёных детей, Повелитель тут как тут, — говорю я.

— Именно. Почти все кареглазики под ним ходят. А мы не можем перейти на его сторону. Мы рождены не землёй, а природными стихиями.

— А как же те, у кого глаза серо-зелёные, серо-голубые? — спрашиваю.

— Они просто от двух стихий сразу. Могут управлять обеими, но не так совершенно, как чистые. Хотя про силу я бы поспорил. Знаешь, у каждого сила открывается по-своему. У каждого свой запас. Но я думаю, что есть какой-то универсальный потенциал в сто процентов, и каждый зелёный черпает от рождения часть этого потенциала. Например, я сильный напроцентов семьдесят. Я едва могу заглянуть на второй уровень. А вот ты… Никита, ты очень сильный зелёный. На все сто процентов, если с лёгкостью проникаешь на первый уровень к Повелителю.

Я легонько горжусь. Но не так, когда год назад написал на пятёрку диктант и потом всем ходил доказывал, что я что-то могу. Слова Володьки я принимаю, скорее, как данность.

— Ты даже рождён самой сильной стихией Природы, — говорит Володька. Ты — ребёнок воды. На втором месте — я. Дети Леса. И на третьем — дети воздуха.

— Что это значит, если сила у всех разная? — спрашиваю я.

— Это значит, что если у ребёнка воды, леса и воздуха силы сто процентов, без подпитки работать меньше всего будет ребёнок воздуха. И только последним сломаешься ты — ребёнок воды.

— Ой, значит, буду суперменом, — улыбаюсь я.

— Да в каждой шутке есть доля правды, — улыбается в ответ Володька. — Когда тебя посмотрят в лагере, поверь, ты будешь нарасхват. Тебе будут давать самые сильные задания. Считая, что среди зелёных детей я твёрдый троечник, получающий иногда четвёрки, а ты — отличник, который четвёрку ни разу в жизни не получит.

Вот теперь у меня захватывает дыхание, и сердце от волнения бьётся чаще.

— У меня умерла вся семья. Я готов, — киваю.

— Но! — Володька вскидывает палец. — Сильнее воды может быть только земля. Понимаешь, о чём я?

Догадка приходит почти сразу, и я с ненавистью хмурюсь.

— Кареглазики — самые сильные зелёные? — скорее говорю, чем спрашиваю.

— Да, — кивает Володька. — Если вдруг представить, что ты будешь драться со стопроцентным отличником кареглазиком, ты сломаешься быстрее. Вообще, мы таких как ты называем универсалами. То есть, ребята, которые обладают самым мощным потенциалом силы. Кареглазые универсалы, они вообще монстры. Думаю, если мне такой в дверь позвонит с целью растворить меня в сущности Природы, у меня ноль шансов.

— Даааа, — я откидываюсь на спинку стула и отодвигаю опустевший стакан. — Вот теперь я чувствую себя в команде, только надо сначала от шока отойти. Растворить меня в сущности Природы, — сказал Володька, это если обычными словами — убить.

— Я должен осмыслить все твои слова, — говорю. — Если Утки-монстры мне дадут это сделать.

— Он вряд ли будет ещё трансформировать что-то в ближайшее время. Силёнок не хватит. Он и так себе уже много позволил в отношении тебя.

— Ну просто офигеть, — вздыхаю. — Что же я, такой эксклюзивный?

— Ты универсал, а Повелитель таких не любит, — отвечает Володька.

— Зачем ему изменять молнию и убивать людей? Зачем ему вообще всё это? Он не может жить в мире?

— Не может, — покачал головой Володька. — Сущность тёмной земли непреклонна, в этом и её мудрость. А зачем это? Ты слышал о приближающейся буре?

— Ты о циклонах, которые столкнутся над нами? — спрашиваю.

— Да.

— Видел вчера прогноз погоды, и, кстати, почему-то обратил внимание. А что такое?

— Ещё бы ты не обратил внимания! — прыснул Володька. — Это же прямое нарушение циклов Природы. Всякий раз, когда Повелитель отклоняет молнию или сотворяет ещё какую мелочь, он откладывает эти нарушения в копилку. Они нарастают, как снежный ком. И вот, превращаются в серьёзный катаклизм.

— Окей, нам грозит чем-нибудь этот катаклизм?

— Конечно, мы можем все умереть.

* * *

Я теряюсь.

— Как? От чего?

Володька встаёт и снимает с холодильника лист бумаги, который кладёт передо мной. Эту цветастую рекламу я видел уже несколько раз на рынке. Пацифистская вечеринка, количество мест в палаточном лагере ограничено.

— Это наши, — говорит Володька, стоя слева и тыкая пальцем в центр плакатика. — Там нам и скажут, будет буря или нет. Ты слышал про такой феномен как парад планет?

— Ну… что-то, — пожимаю плечами, разглядывая зелёненькие мультяшные растения с глазами на плакате.

— Это когда некоторые планеты солнечной системы встают в рядочек, образуя линию. Вот примерно то же самое происходит с дверями Природы на уровнях. Повелитель играет с ними как в кубик Рубика, выстраивая в ряд. И вот когда они выстраиваются, в том месте обязательно происходит катаклизм. И тогда Повелителю прямо-таки открыт туннель в наш мир.

— И он сюда придёт? — боюсь я.

— Да. Не раз уже так было. Правда, не весь. Если бы на пятый уровень проникла вся сущность Повелителя, знаешь, за сколько он бы уничтожил всех зелёных детей? — Я не знаю и не хочу знать, но велю Володьке продолжать. Тот пожимает губами и задумывается. — Думаю, за столько же, за сколько он отключил всех людей от Природы в древние времена. Не больше полутора минут. Вот знай, если он проникнет на пятый уровень, через девяносто секунд выключатся все зелёные дети. Они совсем выключатся. Умрут. Станут холодными и безжизненными.

— Да понял я. Понял.

— А потооооом! — Володька грустно улыбается. — Ещё через девяносто секунд не будет людей вообще. Ну и минут пять, чтобы уничтожить Природу и вернуть всё на планете в исходное состояние холодного камня.

— Паршиво, — говорю я, а самому страшно до чёртиков.

— Но Повелитель никогда не сможет проникнуть сюда весь. Это фантастика. Но та часть, которая сможет пройти в буре, если мы допустим, тоже будет неслабой. Она пришибёт в секунду всех собравшихся, а потом устроит чего-нибудь страшное.

— Чего, например?

— Ну, взрыв на Чернобыльской АЭС, например.

— Блин. — Новости неутешительные, и понятно, что мне придётся вместе с другими оказаться в эпицентре событий.

— Будем его сдерживать, — пожимает плечами Володька. — Если, конечно, прогнозы верные. Возможно, ничего этого не случится. Возможно, будет просто небольшая буря.

— Ты в это веришь?

— Верю я во что-то или нет, вряд ли имеет какое-то значение для событий. Придём в лагерь и там всё узнаем. Первые зелёные дети прибудут уже сегодня вечером. Остальные соберутся к завтрашнему дню. Раскинем палатки, разведём костры, запасёмся едой. Люблю я наши собрания.

— А мне когда приходить и нужно ли?

У Володьки глаза на лоб полезли.

— Ты там просто необходим! — восклицает он. — Приходи в любой момент, но Повелители Стихий приедут только послезавтра, ближе к буре.

— Кто такие Повелители Стихий? Пока всё, что связано с Повелителями, дурно пахнет, — усмехаюсь я, хотя уже предугадываю ответ.

— Помнишь, я говорил, что зелёные дети почти не доживают до взрослости? Так вот: почти! Кто-то вырывается. Повелители Стихий — это старшие ребята, которые дожили до зрелого возраста. Там будут все три: Повелитель Воздуха, Повелитель Леса и Повелитель Воды. Познакомишься со всеми, но инструктировать, скорее всего, будет последний.

Сердце бьётся чаще, когда я представляю встречу с группой зелёных ребят. Уже начинаю подгонять время, и никакая Тёмная Сила теперь не кажется страшной.

— Значит, лучше прибыть завтра, — говорю я. — Когда начнут ставить палатки?

— Я же говорю, сегодня вечером, но ты прав, в настоящий лагерь он превратится завтра. Приезжай.

Я вздыхаю.

— Мы с тобой столько сказали сегодня. Я на уроках меньше слушаю. Всё надо обдумать.

— Предлагаю пока прекратить думать и отвлечься, — улыбается Володька.

* * *

До вечера мы копаемся на чердаке, восстанавливая поделку. Когда я вижу результат своего нервного срыва, становится очень стыдно. А потом опять приходят мысли о смерти мамы. Именно в этом месте раздался звонок дедушки, и…

Но я стараюсь думать о том, что моя мама сейчас счастлива и живёт где-нибудь в Ольхе, познавая сущность Природы. Можно сказать, что мама тоже стала зелёным ребёнком и сейчас как никто другой понимает язык живого. Наверное, даже нужно порадоваться за это, но…

Боже, мама, как без неё одиноко и пусто. Мне было бы спокойнее жить рядом с деревом, где она обосновалась. А я, дурак, своими руками Каштан срубил. Обещаю себе в который раз, что вот как закончу с этой бурей — пущусь искать маму. Может, можно как-то узнать это у Природы. Попробую.

К обеду появляется тётя Света. Она не злится на меня. Улыбается, как и раньше, мне кажется, даже больше любит. Но в глазах время от времени мелькает немой вопрос о моей матери и о моём самочувствии. Тогда женщина всякий раз прячет глаза и заводит иную тему. То сок принести нам желает, то спрашивает не голодны ли мы.

Солнце стремительно неслось к западному горизонту, и Володька остановил работу.

— Хватит, — говорит он. — Поехали к тебе.

— Зачем? — спрашиваю.

— Идея есть насчёт твоего Каштана.

* * *

Мы стоим у мёртвого ствола. Солнце село. Я с болью смотрю на пожухлые листья, жизнь из которых уходит с каждой минутой всё больше и больше. С тех пор как дед срубил Дерево, я не захожу на восточную часть двора. Только мысль о том, чтобы увидеть поверженный могучий ствол, разрывает сердце грустью. Пугала картина умирающего дерева, и сейчас мои страхи оправдываются.

Я шмыгаю носом, и по щекам катятся слёзы.

— Мдааа, — слышу позади ворчание деда и оборачиваюсь. Тот косится на нас с Володькой и вытирает о тряпку нож. — За мамку ни слезинки не пролил, а за какое-то Дерево в который раз плачет.

— Ну он… он… такой мёртвый, — выдавливаю я из себя.

И вдруг заговаривает Володька:

— Деда Толик, это потому, что мамка для Никиты раз — и исчезла, а Каштан он спилил собственными руками.

— Каштан пилил я собственными руками, — отвечает дед, пряча тряпку в карман.

— Вы знаете, о чём я.

Дедушка вздыхает и принимается затачивать деревянную планку.

— Мне вас не понять.

Володька всё это время не смотрит на деда, и лишь оглядывает место преступления, затем садится на колени перед пнём.

— Я - дитя Леса. Мне подчиняются растения, — говорит он.

— Ты сможешь оживить Каштан? — спрашиваю я.

— Нет, — улыбается Володька. — Я не могу повернуть вспять законы Природы. С ним я уже ничего не сделаю, — он кивает на ствол. — Но здесь я могу возродить жизнь.

Володька гладит пень.

— Пень умрёт без дерева, — приговаривает дед. — Если уже не умер.

— Пень пока в земле, — отвечает Володька, а потом вдруг ложится и обнимает его. Улыбается, смотрит на меня и закрывает глаза. Некоторое время я ничего не замечаю, но потом мне кажется, будто от пня исходит тонкий звук, а ещё сущность Володьки будто светится светло-зелёным.

Дедушка бросает на нас короткие недоверчивые взгляды и продолжает подтачивать планку.

Через минуты три Володька садится. Его чуточку заводит в сторону, и он начинает часто моргать.

— Вот и всё. Можешь поговорить с ним.

Я вожделенно смотрю на пень и мысленно здороваюсь:

Привет.

Привет, — отвечает маленький Каштан.

Я забываю про слёзы, вытираю их и смеюсь. Теперь тоже встаю на колени.

Ты помнишь меня? — спрашиваю.

Помнишь, — отзывается Каштан.

— Он ещё совсем маленький и пока только начинает осваиваться, — говорит Володька. — Подожди немного. Завтра на нём уже появятся первые побеги.

— В нём будет жить… — я сбиваюсь и гляжу на деда, но тот не смотрит на нас, занимаясь своим делом, и я смело заканчиваю: — Жить душа отца?

Володька пожимает губами и качает головой.

— В нём будет просто жить душа Дерева. Твой отец теперь где угодно может быть.

Мне становится чуточку грустно, но я всё же счастлив, что жизнь Каштана будет продолжаться. Я глажу пень, и он чувствует любовь, исходящую от моей ладони. Ему нравится поглаживание, как кошке.

— Никита, — голос Володьки звучит глубоко и многозначительно, и я перевожу на него взгляд. В изумрудных зрачках братишки сияет вселенская мудрость. — Ты нам очень нужен, понимаешь, — тихо произносит он. — Сначала я думал, что ты просто зелёный ребёнок, но оказывается, ты универсал. Универсал воды. Очень-очень сильный. Вряд ли Повелитель являлся ещё к кому-то на этой неделе. Его целью стал ты. Он тебя боится до чёртиков. Ему не составляет труда убрать любого ребёнка, но тебя не может. Если б мог, то уже давно бы. Он пытается сломать тебя, убивая всех твоих близких. — Володька косится на дедушку, и тот уже не подтачивает планку и хмурится на нас. — Все твои друзья, родственники, которые обычные люди, в опасности. И молния ударила в столб только потому, что Повелитель так захотел. Он убил твою мать, чтобы вывести тебя из строя. И всё это он делает потому, что не может убить тебя. Ты — универсал. Ты обладаешь энергией, которую Повелитель боится. И я впервые такое вижу за всю свою жизнь.

Глава пятая Убийца

На следующее утро я не посещаю лагерь зелёных. Вместо этого я еду с дедом на рынок за продуктами, хотя, думаю, для лагеря пока рановато.

Ночью я опять плохо спал. Ни кошмаров, ни Повелителя. Забыться не давали Володькины слова. В основном я думал о Тёмной Силе. Я уже видел его проявление, и оно меня напугало. Но вот в чём конкретно заключался мой страх перед Повелителем? Этого я так и не понял.

С одной стороны, Тёмная Сила сам по себе страшный. Чёрное нечто, шевелящееся во тьме, которое я всякий раз чувствовал во снах, не может не напугать. Но страх бывает разный. Иногда увидишь монстра и просто пугаешься. А иногда смотришь на него и понимаешь, что жуть закралась в каждую клеточку кожи, вызывая по рукам мелкие пупырышки. И пугает не столько сам монстр, сколько тот страх, что ты испытал давно, в детстве, и уже забыл…

А когда я задаюсь вопросом, почему Повелитель явился ко мне в образе Оле-Лукойе, моё сознание начинает пульсировать в панике и не желает больше думать об этом.

Как ни странно, ночью также вспомнилась девочка, замурованная в мире Повелителя возле дома. Она там не одна, я уверен. Все остальные чёрные глыбы, которые я видел на первом уровне, — тоже зелёные дети. Вопросов было столько много, что я забыл задать Володьке один из главных. Но при первой же встрече я наверстаю.

Пока дедушка затаривал продуктами машину, я смотрел на Карагач, у которого мы остановились, а дедушка паркуется всегда в одном и том же месте. В прошлый наш приезд там висела реклама лагеря пацифистов. Не знаю, зачем нашим развешивать эти плакаты, видимо, используют их как средство связи, а фраза Количество мест ограничено лишь подчёркивает, что собрание для своих. Любой левый человек позвонит и получит отказ под предлогом: все места уже заняты. Плакат висел до сих пор, только теперь большую часть его прикрывала кричащая чёрно-красными красками реклама дабстеп-вечеринки в Монреале — одном из престижных клубов города. Слово дабстепвсколыхнуло память. Тогда Володька рассказывал о запрещённой музыке.

Плакатов дабстепа развесили в три раза больше, чем рекламу лагеря пацифистов. И я с тоской подумал, что сейчас для человечества антиприродные мероприятия гораздо важнее и интереснее, нежели пикник на берегу реки.

А на обратном пути, почти у подъезда к дому, дедушка заводит этот мерзкий разговор.

* * *

— Никита, мы с бабушкой хорошо подумали и решили, что… — дедушка смотрит на дорогу и выдерживает паузу. — Тебе нужно жить у бабы Даши.

— Чего? — я задыхаюсь. — Это что за глупости вы придумали???

— Мы уже очень старые и вряд ли потянем твоё воспитание.

— Да ну вы бросьте, — хмурюсь я и гляжу на извилистую дорогу. — Она меня там своими светскими штуками замучает. Я не такой. Мне нравится у вас. Тут природа, и я всегда могу помочь вам по дому. У меня сильные руки. — Я демонстрирую свои кисти, но дед на них не смотрит.

— Нет, всё уже решено, — коротко отвечает он, чем злит меня.

— Всё решено, а меня никто не спросил, — ворчу.

— Твоё мнение не играет роли.

Я теряюсь в словах и гляжу на деда. В его душе какое-то отчуждение, но я не пойму его суть.

— Почему ты злишься? — тихо спрашиваю, хотя злюсь сам. Но я-то понятно почему.

— Я не злюсь, — поднимает брови дед, поворачивая к дому.

— Тогда почему ты меня прогоняешь из дома?

— Я тебе уже всё объяснил. И точка, — коротко отвечает дед.

Я усмехаюсь и гляжу в лобовое стекло. Покрытая вьюном калитка тормозит перед нами.

— Деда, вот ты даже не представляешь, кому ты врёшь. Я ложь чувствую так же хорошо, как ты двигатель этой старой машины.

Дедушка некоторое время сидит и смотрит в никуда, крепко сжимая руль, потом выходит из машины, и я иду следом. Утро мрачное, может начать накрапывать дождик.

— Бери продукты и неси в дом, — говорит он, открывая багажник. Но я не двигаюсь с места.

— А без меня-то ведь не справишься? — усмехаюсь. — Будь я у бабы Даши, как бы ты всё перетащил?

Дед не отвечает, лишь набирает в руки сетки, вешает сумки, хватает за ручки галлон молока. Я грустнею, потому что вижу, что он натягивает на себя слишком много. Ничего не говоря подхожу и тянусь за сеткой с капустой, но тут же получаю по рукам. Дедушка меня отталкивает и забирает всё.

Не закрывая багажник, ибо все руки заняты, он идёт к воротам. Я опускаю крышку багажника и несусь следом за дедушкой. Он идёт медленно, чуть пошатываясь.

— Давай я что-нибудь понесу, — виновато прошу, но дед лишь ворчит:

— Ворота открой.

Выполняю беспрекословно и пристаю к нему уже на дорожке к дому. Мы идём как раз в том месте, где пять уровней вниз сидит девочка с яркими серыми глазами.

— Ты совершаешь ошибку! — заявляю я. — Как я, когда велел тебе спилить Каштан. Поддался эмоциям и сотворил глупости. Дед, объясни, в чём дело.

— Я уже сказал, мы слишком старые, чтобы воспитывать детей, — недовольно пыхтит дед.

— А я уже слишком взрослый, чтобы выбирать с кем жить. И из вашего дома не уйду даже за порог. И что вы сделаете? Шваброй вытолкнете?

Некоторое время дед идёт, сгорбившись, к дому, который ещё так далеко. Я готов подхватить любую сумку, но он не даёт. А потом задаёт совсем необычный вопрос:

— И кто же такой, этот Повелитель?

Я теряюсь.

— Ну… это как бы объяснить. Тёмная Сила. Ну, всё равно, что Дьявол, — отвечаю.

— И он давно хочет тебя убить, — говорит дед.

— Да… — и тут до меня доходит, я даже улыбаюсь догадке. — А, ты боишься, что навлечёшь какое-то проклятие на дом? Не волнуйся. У этого чудика счёты только со мной. Вас он не тронет.

Внезапно дед отпускает сумки и резко оборачивается. На лице двигаются скулы, в глазах ненависть или грусть.

— У него счёты только с тобой! Но тебя он убивать не хочет!

— Ну, он как бы боится меня, — пожимаю плечами.

— Поэтому он убивает мою дочь, да? Убивает твою маму! Но она-то причём? Проклятый-то ты!

— Ну получается, да, — мне становится не по себе от этого разговора. — К чему ты вообще клонишь?

И тут дедушка произносит это:

— Я не знаю, кто такой Повелитель и есть ли он вообще. Но получается, что это ты убил свою мать.

* * *

Я бегу по склону и не смотрю назад, да и дедушка меня даже ни разу не окликнул. Ветер хлещет в лицо, стараясь сорвать с головы салатовую кепку, под ногами жалобно пищит трава.

Мысли о матери не покидали всю ночь. Я не хотел признаваться себе, что это из-за меня она погибла, уговаривал, что нагоняю на себя панику. Но дедушка сказал это за меня. Я — проклятие нашего рода. Меня нужно было убить.

Капает дождь.

Я уже далеко от дома.

Прячусь от холодных августовских капель в нору под дубом. Не знаю, чья она, но хозяин покинул жильё уже давно. Я помещаюсь внутри лишь сидя, со всех сторон земля, я будто замурован в гробу. Но мне так и надо.

Я плачу в темноте и хочу умереть или раствориться в сущности Природы, как говорит Володька. Я не хочу жить дальше, будучи убийцей. Если бы меня не было, мама была бы жива, а может и папа остался бы. И они жили бы долго и счастливо без меня.

И вдруг тьма вокруг меня начинает шевелиться. Я никого не вижу, но всей кожей ощущаю сущность существа, которое вновь пришло ко мне.

* * *

Конечно, папа был бы жив! Что за рассуждения! — говорит Тёмная Сила. Чернота вокруг дезориентирует, я будто внутри утробы Повелителя Карих. Хорошо, что сюда достают корни Дуба. Они питают меня энергией, поддерживают сразу, как только чувствуют присутствие Тёмной Силы.

Я цепляюсь за корни всей сущностью и, собрав силы свои и Дуба, ору:

— Пошёл вон отсюда!!!

Ну хватит уже играть в прятки с самим собой, — говорит слащавый голос Тьмы и перед моим мысленным взором на секунду возникает искривлённое лицо Оле-Лукойе. — Пора вспомнить. Не зря же умерла твоя мама. Проводи аналогии, избранный мальчик. Думай. Вспоминай.

Я вспоминаю только занавески, которые колышутся на окне летней ночью…

НЕТ!

Маму убил случайный пожар!

Я виноват только в смерти Каштана.

Ой, ну какие же вы люди прямо не могу, — смеётся голос Повелителя. — Давай я вспомню за тебя.

— Убирайся отсюда!

У меня три зонтика, ты же знаешь, — говорит Тёмная Сила. — Помнишь тот скрытый? Белый. Он предназначен для особых деток, которые видят кошмары. Я раскрываю зонтики и рассказываю истории. И вот сегодня моя история.

— Я не буду слушать! — кричу я, и затыкаю уши.

Глупыш, я у тебя в голове. Как и все эти Дубы, Ясени, Тополя. Тебе придётся слушать меня волей-неволей. Однажды жил-был маленький малыш по имени Никита.

Изо рта вырывается писк, я весь скукоживаюсь. Ни за что на свете я не смогу заглушить голос внутри моей головы.

Никита очень любил своих родителей, но когда ему было пять, его отец заболел страшной болезнью. Врачи не могли помочь ему, и через год он умер… хотя не должен был.

Я вспоминаю редкие проблески. Мама плачет и приговаривает: Всё шло хорошо, и вдруг сердце останавливается.

Даааа, останавливается, — вторит голос Тьмы. — А всё почему? Потому что той ночью его маленький сынок подкладывает папе свинью.

* * *

Я стою в углу своей детской комнаты. Привычные фиолетовые обои с мишками и дельфинчиками, в углу — письменный стол, заваленный игрушками. Прозрачные занавески качает лёгкий летний ветерок. Кровать у меня большая, полутораспальняя, я в ней как в океане. Сколько же приключений придумано в недрах складок одеял и простыней.

Папа уже давно в больнице, мы с мамой одни. Она сидит рядом, на её коленях книжка про Оле-Лукойе, а я в зелёной пижамке с синими васильками. Я — совсем малыш. Господи, какой же я маленький, неужели я таким был? Ручки — тонкие, ножки как перекладина, которую накануне точил дед. Я как Пиноккио.

Малышу спится, но он внимательно слушает маму, потому что любит сказки, любит её, любит Оле-Лукойе. И будет любить его ещё примерно пять минут, до того, как добрый старик превратится в кошмар, преследующий всю оставшуюся жизнь.

Я не хочу на это смотреть. Я знаю продолжение, мне не надо его рассказывать. Пытаюсь отступить из воспоминаний, но крепкая хватка Повелителя не даёт мне пошевелиться.

Мама как раз перелистывает страницу с картинкой, на которой Оле-Лукойе опускается на зонтике. И ей звонят. Она откладывает книжку и убегает в соседнюю комнату поговорить. Малыш напрягает слух и ловит каждый звук маминого голоса.

А волосы ещё совсем светлые и завиваются.

Пустите меня отсюда! Я не хочу смотреть дальше!

Мама вскрикивает, малыш вздрагивает. Его глазки бегают по комнате в ожидании чего-то плохого. Но мама не возвращается в комнату. Она несколько минут шуршит одеждой, а потом выбегает. В квартире поселяется тишина и пустота. В ней только малыш.

Я плачу и здесь и там, в норе, куда хочу вернуться. Тянусь фибрами к Дубу, но он не вытаскивает меня из кошмара. Мне приходится смотреть на шестилетнего себя.

Некоторое время малыш задумчиво сидит. Ему совсем не страшно. Он прислушивается к звукам за окном, в надежде, что хоть одно Дерево с ним заговорит. Ведь он слышал Деревья и Траву очень давно. С самого рождения. Будучи ещё совсем маленьким. Они любили малыша, любили, совсем как мама. Вся Природа вокруг оберегала своё дитя.

Малыш потирает ступни, а потом смотрит на окно.

ХВАТИТ!

ВСЁ!

СТОП!

Но Повелителю начхать. Он держит меня. И заставляет смотреть. Смотреть на малыша, который смотрит на окно, потому что оттуда. Прямо оттуда. Из мрака ночи. Выходит Оле-Лукойе!

* * *

Малыш узнаёт его сразу, потому что точь-в-точь такой же старик изображён на картинке в раскрытой книге перед ним. Привыкший всю жизнь видеть чудеса, Малыш улыбается.

— Привет, — говорит он.

— Привет, — улыбается старик, сжимая в руках два зонтика. Его голос звучит не изо рта, а в голове, как у всех Деревьев.

Я рыдаю. Я знаю, что будет дальше.

— Я тебя знаю! — радостно восклицает малыш.

— Правда? И кто же я? — Старик садится на маленький стульчик у окна и закидывает одну ногу на другую. Его голубые глаза иногда мерцают, на долю секунды превращаясь в чёрную пустоту.

— Ты Оле-Лукойе. И ты пришёл, чтобы рассказать мне историю на ночь, да?

— Именно, мой малыш! — смеётся Оле. И малыш смеётся в ответ.

Я рыдаю. Закрываю глаза, и слёзы льются ручьём, но Тёмная Сила заставляет меня открыть их.

— А какой зонтик ты раскроешь? — осторожно спрашивает малыш, недоверчиво косясь на чёрный.

— А ты был хорошим мальчиком? — потешно хмурит брови Оле.

— Очень-очень. — Глаза малыша расширяются, и он спешно кивает.

— Ну не знаю, — Оле становится серьёзным. — Сейчас проверим, хороший мальчик ты или нет. Я расскажу тебе историю. А ты её закончишь. Если закончишь её правильно, то ты хороший мальчик. А если нет, то — придётся тебе спать под чёрным зонтиком.

— Я готов! — соглашается малыш, и удобно устраивается на подушке.

— Жил-был маленький мальчик, — начинает Оле.

— НЕ СЛУШАЙ ЕГО!!! — воплю я.

— Он был необычным ребёнком, потому что умел слышать Деревья и Траву. Ветер защищал его, а Вода! Вода подчинялась каждому взмаху его руки, как Моисею.

Малыш пожимает плечами и смущенно хихикает. Он понимает, что Оле говорит про него.

— Забери меня отсюда, — молю я. — Делай со мной всё, что хочешь. Можешь убить, только не показывай мне это!

— Но однажды у маленького мальчика заболел отец. Серьёзно заболел. Смертельно. Мальчику было грустно, что врачи не могут вылечить его папу, а сам он ещё был маленький, чтобы придумать лекарство. Но мальчик кое-чего не знал. — Глаза Оле превращаются в щёлочки, а малыш поджимает губки и хмурится. — Отец заболел из-за мальчика. А знаешь почему?

— Почему? — тихо шепчет малыш.

— Да потому что за всё в этом мире надо платить! — восклицает Оле, вскидывая руки. — Неужели мальчик думал, что ему достанутся крутые способности за просто так? Нельзя нарисовать хорошую картинку без чёрного цвета. Способности мальчика медленно пожирали его отца изнутри. Но сказки никогда не заканчиваются плохо. Папу мальчика ещё можно спасти.

— Как? — в глазах малыша вспыхивает надежда.

— Неееееет, — тихо стонаю я, и моё тело обмякает. Я не в силах наблюдать этот кошмар.

— Однажды к мальчику пришёл добрый старик, который дарит людям сказки. И рассказал мальчику, как спасти папу. — В комнате висит пауза. — Чтобы спасти жизнь отцу, мальчику нужно умереть самому. Ведь это его способности убивают папу. Если мальчик умрёт — папа пойдёт на поправку. Если мальчик останется жить — папа умрёт.

Некоторое время малыш молчит, лишь его глазки, круглые и изумлённые, глядят на Оле.

— Теперь твоя очередь, — говорит старик. — Закончи эту сказку. Что выбирает мальчик?

Малыш теряется. Его огромные ресницы часто моргают и на глазах наворачиваются слёзы.

— Но ведь сказки всегда должны кончаться хорошо, — хриплым голоском говорит он.

— Да, — кивает Оле. — Если мальчик умрёт, а папа выживет, это очень хорошая концовка, не так ли? Он станет героем. Спасёт отца. Разве это не круто? — Глаза старика вспыхивают.

— Но я не хочу, чтобы мальчик умирал, — плачет малыш.

— Значит, ты хочешь плохую концовку для этой сказки? — Оле угрожающе сжимает рукоятку чёрного зонтика.

— Нет! — восклицает малыш.

— Тогда сделай выбор! — рычит Оле.

Я падаю на колени, всхлипываю и причитаю:

— Выбирай мальчика! Пускай умрёт он! Это действительно самая хорошая концовка этой сказки!

Но я-то знаю, что будет дальше.

— Я не хочу убивать мальчика, — ноет малыш.

И старик вскакивает. Ему приходится сгибаться, чтобы не удариться головой о потолок.

— Ты не хочешь быть героем? Спаси отца! Верни ему жизнь! Только произнеси эти слова: я хочу, чтобы папа был жив. И всё изменится. Я немедля заберу тебя, а твой папа уже завтра вернётся домой!

Глаза старика становятся чернее ночи, кричит он так громко, что пугает малыша, и тот ревёт во весь голос.

Я уже не могу сопротивляться. Я стою на коленях и бессмысленными глазами смотрю в пустоту. Всё время я знал эту историю, но не хотел в неё верить, старался забыть.

Потому что в решающий момент малыш говорит в последний раз:

— Я не хочу, чтобы мальчик умирал. Мне страшно.

Оле даже ненадолго добреет. Он убаюкивающим голосом поёт:

— Это будет не больно. Он просто уйдёт в другую страну, где будет всегда говорить с Деревьями, с Ветром, с Реками.

Но малыш уже ничего не слушает. Он не хочет говорить с Деревьями, Ветром и Реками. Он хочет жить рядом с мамой и папой. И когда Оле не добивается от малыша больше ни слова, он рычит и отбегает к окну.

— Твой отец подохнет завтра же! Я тебе это обещаю!

Старик исчезает.

Малыш громко рыдает.

На следующий день его отец и правда умирает из-за ошибки врачей, которые должны были продлить жизнь мужчины ещё на несколько месяцев. А малыш перестаёт слышать Природу на целых шесть лет.

* * *

Я разбит.

Я раздавлен.

Я распадаюсь на молекулы внутри норы, зарывшись в мокрую землю.

Я хочу похоронить себя заживо.

Я чувствую себя использованной вещью, которая совсем зря появилась на этот свет.

Я убил мать.

Я убил отца.

Дважды убил, — весело шепчет голос Тёмной Силы. — Про Каштан не забудь.

Я — убийца.

Я — убийца.

Я говорил, что хочу умереть?

Я хочу умереть прямо сейчас. Пускай меня заберут на первый уровень и сделают из меня чёрную глыбу.

Я впадаю в кататонию.

* * *

Я люблю тебя, — шепчет голос во тьме. Он не принадлежит Тёмной Силе.

Меня нет. Я — ничто. Я — вакуум. Я вообще жалею, что появился на свет, — отвечаю я.

Я люблю тебя, — повторяет голос.

Нельзя любить вакуум. Нельзя любить убийцу, — отвечаю я.

Дурачок. Какой же ты милый. Такой растрёпанный, грязный и глупенький, — голос приятно хихикает.

Я — урод. Моя жизнь разрушает судьбы других людей, — отвечаю я.

У тебя такие ясные голубые глаза, каким не может быть море. У тебя мягкие, словно шёлк, волосы, которые мило завиваются на затылке. У тебя длинные ресницы, которые делают твой взгляд глубоким. У тебя бархатная кожа, без единой морщинки и прыщика. У тебя невероятная симметрия на лице, не хуже, чем у снежинки. Ты уверен, что ты урод? — спрашивает голос.

Да, — отвечаю я.

Тогда ты такой милый уродец, что все остальные ещё уродливее, — смеётся голос.

Отстань. Я хочу превратиться в чёрную глыбу. Буду глыбой пятого уровня, — говорю я.

У тебя не получится. Тебе нельзя сейчас умирать. Если я буду убивать такие идеальные творенья, то что же я за злобная тварь? — улыбается голос.

Убийца должен умереть. И это не от тебя зависит, — отвечаю я.

И кого же ты убил, интересно? — потешно восклицает голос.

Маму, — отвечаю я.

Я твоя мать.

Папу, — дополняю я.

Я твой отец.

Нет. Из-за меня погибли два близких мне человека. И самое родное дерево. Зачем меня родили?

Ты очень мудр для двенадцати лет, — говорит голос. — И всегда таким был. Просто тебя заставили забыть свою сущность, но теперь ты её вернул. Но при всей своей мудрости, ты остаёшься всего лишь мальчишкой. А мальчишки любят не замечать самых простых истин, размышляя вселенскими масштабами. Ты не враг себе, Никита. Твой настоящий враг заставил тебя так думать. Ты очень хороший. Ты даришь этому миру свет. Добро. Любовь. Но стараешься думать только о тьме, зле и смерти. Разве ты был когда-то неправ в этой жизни?

Всегда, — отвечаю.

А может, ты просто всегда находил только плохое? Может, стоит посмотреть на хорошее? В чём ты виноват, расскажи мне по порядку.

В детстве я сделал неправильный выбор, — говорю я. — Я выбрал смерть отца, вместо своей.

Неужели ты думаешь, что Оле и правда спас бы твоего отца? Подумай сам. Он бы забрал тебя, но твой папа умер бы на следующий день всё равно. Потому что законы Природы необратимы.

Как же я об этом не подумал? В шесть лет-то понятно, но сейчас…

Выходит, Оле мне врал? — спрашиваю я.

Тёмная Сила всегда врёт, если ложь помогает ему победить.

Но маму. Он убил её из-за меня, значит я виноват, — говорю.

Её убил Тёмная Сила, но не ты, — отвечает голос.

Но дедушка иного мнения.

Он всего лишь человек, который не слышит Природу. Сейчас у него наваждение. К вечеру он уже перестанет так думать. Вспомни, как себя чувствовал ты, зелёный ребёнок, когда узнал о смерти мамы? И пойми его.

Но Каштан. Здесь меня не отмажешь, — говорю я.

Ты совершил ошибку, приказав срубить Каштан. Но ты получил урок, который сделал тебя мудрее. И тут тоже не обошлось без Тёмной Силы. Он убил твою мать, ты поэтому убил Каштан. Если бы Тёмная Сила не появился никогда в твоей жизни, ты бы сейчас был счастлив. И жил вместе с отцом и матерью, и любил бы свой Каштан. Все твои беды исходят от него, но он умеет рассказывать сказки. И он убедил тебя, что это ты виноват в своих бедах. Чтобы сломать. Ты мудрый мальчик, Никита. Ты должен это увидеть.

Во тьме норы моё лицо становится каменным, а в глазах появляется холодный блеск.

* * *

Когда я выбираюсь из норы, солнце уже на горизонте. Грязь висит на мне кусками, даже Оливер Твист позавидовал бы.

Что-то мешает мне в джинсах. Я запускаю руку и извлекаю комочек лейкопластыря, которым я прикрыл позавчера рану, оставленную Уткой. Теперь отметин зубов нет, как на ноге, так и на пальце.

Я откидываю лейкопластырь. Я полон решимости. Тёмная Сила получит то, чего он заслуживает, а уж потом решим, чем заниматься.

Я двигаю на склон в сторону лагеря зелёных.

Глава шестая Лагерь

Вечерняя прохлада грозила превратиться в настоящий осенний холод, но я всё равно снял кроссовки, связал их шнурками и повесил на шею, а носки закатал в бублики и спрятал по карманам. Если бы меня окружала вода, пусть даже и арктическое море, я бы не замёрз, но здесь, на склоне, вода осталась лишь в каплях росы, которая омывает мои щиколотки. Я разулся, чтобы чувствовать Природу в каждом шаге, каждой клеточкой ступни… Но подобное желание соседствовало с дискомфортом простуженных ног, ибо пальцы уже окоченели.

Вот и лагерь показывается невдалеке. Вижу ряд палаток, выстроившийся на склоне. Из людей — только несколько девчонок и мальчишек, играющих на траве вроде в мяч.

Медленно двигаюсь к ним, и через какое-то время меня замечают. Ребята замирают и смотрят в мою сторону, потом улыбаются и идут навстречу. Вот они уже окружили меня, но я не останавливаюсь и продолжаю двигаться к палаткам. Пахнет жареными овощами, слышатся голоса взрослых и детей.

Сущности ребят, которые следуют за мной, тянутся ко мне, оплетают, но тут же темнеют и грустнеют. Они вряд ли могут узнать о событиях, произошедших в норе, но глубокая печаль излучается мною как радиация чернобыльских тыкв.

— Ты один? — наконец заговаривает девочка справа.

— Да, — коротко отвечаю.

— Здесь каждый со своей палаткой. У тебя её нет, — добавляет мальчик справа.

— Придётся спать на земле, — отвечаю.

И снова девочка:

— Здесь все с родителями, а где твои?

Я останавливаюсь и упираюсь в колени. Устал. Гляжу на девчонку. Помладше меня, но лишь чуть-чуть, и в глазах бесконечная синь. Тоже водный знак. Она старается улыбаться, но в глазах вижу тревогу сущности.

И мой взгляд рассказывает о многом. Она всё понимает. Нет, ну не всё конкретно, но тема родителей становится ей более-менее ясна.

Тогда я оглядываю толпу. Рыжий воздушный мальчик позади меня, возможно, чуть старше, но остальные ребятишки восьми — десяти лет. Их глазки сияют любопытством, сущности жадно тянутся к моей, хоть она и обжигает грустью. Они желают больше всего изменить цвет моей ауры, раскрасить её в весёлые оттенки. И нет в их сердцах ни капли гордости, злости, зависти. Я будто часть единого организма, как гриб в грибнице.

— Где… я буду спать? — растерянно спрашиваю.

— Я - Катя, — ослепительно улыбается девчонка. — Пойдём с нами, у нас есть в центре круг запасных койкомест. Там останешься.

И они ведут меня по лагерю. Я вижу мангалы, грили, на которых жарятся овощи, кто-то разводит костры и над огнём в маленьких котелках булькает вода, зелёные ребята снуют туда-сюда с коробками сока, бутылками молока. Почти все маленькие. Моего возраста не так уж и много. Взрослые на меня почти не смотрят, а вот дети оглядываются каждый второй. В школе сложно находиться в центре внимания, от любого взгляда веет враждебностью, вызовом помериться силой, но здесь напряжения нет. Впрочем, как и особого дружелюбия. Я автоматически для них брат, и они, не зная меня ни секунды, могут подойти и сказать, что собираются исследовать местные опасные пещеры и берут меня в спутники. Они доверят мне держать верёвку, когда будут висеть над пропастью, и даже не задумаются над моей добропорядочностью, потому что мы — одной крови!

Когда мы подходим к центру лагеря, кортеж, сопровождающий меня, дополняется ещё пятью-шестью ребятами.

— Это здесь, — говорит Катя и встаёт с рыжим мальчиком напротив меня. Он хмурится, она переполнена обожанием.

— И что мне теперь делать? — растерянно спрашиваю.

— Бери любую, — жмёт плечами. — Они пока все пустые. Сюда же приезжают с родителями, хотя бы с одним, поэтому гостевые палатки пустуют.

Эти слова ранят, и я закусываю нижнюю губу, оглядывая стену палаток перед собой.

— Братиш, а как тебя зовут? — вдруг строго спрашивает рыжий мальчик, но строгость лишь в голосе. Сущность будто в растерянности, как я.

— Никита, — отвечаю я.

— Коля, — мальчишка протягивает руку, и я пожимаю в ответ. — Никита, сдаётся мне, что ты не просто так пришёл один. А ещё, любой здесь подтвердит, что-то у тебя не так. У тебя аура такая… такая…

— Пустая и грустная, — печально хмурится Катя.

— Типа того, — кивает Коля.

Я теперь отрываю растерянный взгляд от палаток и шарю по толпе ребят. Все озабочены, тряпочные рубашки неряшливо выглядывают из тряпочных штанов, немного грязноватые, хотя по испачканности меня перещеголять сложно.

— Я… — пытаюсь что-то придумать, но врать не хочу, да и бесполезно это в толпе зелёных. Рассказывать правду? Вот так сразу незнакомцам? С другой стороны, нет более близких мне людей теперь. — У меня родители умерли, — выдавливаю я почти с болью. — Вот. Теперь я хочу отдохнуть.

Я смотрю в их глаза, и взгляды не отпускают меня. А сам чувствую, что стоит мне остаться одному, и я сорвусь, полечу в пропасть. Тёмная Сила добился, чего хотел. Забрать близких, а потом забрать жизнь. Месть ему — единственное, что держит меня на плаву. И вдруг, они стали приближаться. Сначала Катя, потом остальные, смыкая кольцо вокруг меня. Из их носов вырывались убаюкивающие звуки, складывающиеся в мелодию, ноты которой резонировали с моей сущностью один в один.

Песнь.

Я закрываю глаза и не двигаюсь. Гармония успокаивает каждую клеточку тела, словно горячая ванна. Потом чьи-то руки обнимают меня, вот уже и третий обхватывает. Зелёные дети собираются вместе, образовывают живой ком из сущностей, и пока лишь моя выделяется тёмным цветом, но гармония меняет моё самочувствие, как иногда бывает: сидишь злой, но со временем отрицательные эмоции уходят и внезапно начинаешь радоваться этому миру.

И мы вместе.

И мы поём.

И я становлюсь пусть не счастливее, но спокойнее.

Нас прерывает низкий подростковый голос:

— Кто здесь грустит?

Я открываю глаза, и зелёные ребята расходятся, позволяя парню разглядеть меня. Ему на вид лет шестнадцать, а глаза пронзительно зелёного цвета, как у Володьки, только у моего друга они какого-то нежно зелёного цвета, как самая ранняя трава, а у этого парня густые, изумрудные, словно стебли крапивы.

— Виталик, — он протягивает руку.

— Никита, — говорю я и робко пожимаю. Это самый большой зелёный ребёнок, которого я встречал, и аура у него мощная и сильная, будто способна камни разбить.

— Что я должен знать? — улыбнулся Виталик и оглядел ребят. И я вновь поражаюсь пронзительности его взгляда. Наверное, его глаза в темноте светятся.

— Он один. У него нет родителей, его разместить в палатке надо, — выпалила Катя, перебивая Колю, который открыл было рот.

— Разместим, — кивает Виталик. — Пошли.

И он осторожно обнимает меня за плечи и толкает перед собой.

* * *

Я дважды бывал в палатке, в очень раннем детстве и позже с мамой, и знаю, что в ней еле помещаются два человека, а у слишком здоровых людей иногда ноги наружу торчат на радость комарам. Палатка, в которой оказываюсь я, напоминает малогабаритную квартиру, а Виталик объясняет, что она мала и что сюда помещается только раскладушка и остаётся ещё столько же места, чтобы переодеться, например.

Катя и Коля словно сторожевые высятся около входа, даже не задевая потолка. Я на вытянутой руке не могу достать до тента, только если подпрыгнуть. У входа толпятся несколько взглядов ребят помладше. Количество любопытных поубавилось после того, как моя сущность успокоилась.

Наконец, я сажусь на раскладушку, чувствуя жуткую усталость. Мне кажется, что Повелитель выпил из меня все силы.

— Ты хочешь есть? — спрашивает Виталик.

— Ээээ… — теряюсь.

— Ладно, поставим вопрос по-другому, ты давно ел?

— Завтракал, — отвечаю.

— Хорошо, сейчас принесу еды. Мы здесь все слабы для борьбы с Тёмной Силой, а если ещё и питаться будем от Природы, то ляжем сразу.

С этими словами Виталик уходит, а Коля и Катя молчат и серьёзно смотрят на меня. Не знаю, что им сказать, поэтому отвожу взгляд в пол. Становится холодно. Вытаскиваю из кармана носки, надеваю их на запачканные травой ноги. Прячу ступни в кроссовки. Теперь лучше.

— Когда ты первый раз открыл способности? — спросила Катя и улыбнулась. Чувствую, что из всего лагеря, лишь её аура тянется ко мне магнитом, будто пытается осторожно заглянуть в глубину моего сердца.

— Теперь мне кажется, что они были у меня всегда, — мрачно заявляю. — Просто полжизни я о них не знал.

— А как снова узнал? — спрашивает Коля.

Я некоторое время вновь вспоминаю Море, в котором лучше б утонул.

— Для этого меня нужно было попытаться убить. — Я мрачно улыбаюсь и гляжу на ребят. — Если бы Море не заговорило со мной, я бы уже кормил рыбок где-то в Стамбуле.

— Ой! — Катя восклицает. — А ты не тот мальчик, который один спасся недавно на Чёрном море и три дня плавал там.

— Он самый, — я киваю.

Коля хмурится, он не помнит ничего такого.

— А я про тебя читала! — улыбается Катя и почти хлопает в ладоши. Теперь щупальца её сущности стягивают меня, мешая дышать, и мне становится неловко.

— Ну чего привязалась к человеку? — хмурится Коля. — Он устал, видишь. А ты не успела познакомиться, а уже влюбилась.

Катя краснеет, теряется, потом восклицает:

— Вот дурак.

И выбегает из палатки.

Коля усмехается.

— Проверенный метод, — хмыкает он, и я устало улыбаюсь в ответ. Какими бы хорошими ни были эти ребята, у меня нет на них времени. Я слишком глубоко ушёл в себя.

Коля не успел толком ни о чём спросить, вернулся Виталик и принёс неплохую похлёбку. Я не разбирался, на основе каких ингредиентов она сварена, но когда заметил картошку, немного напугался. Виталик уловил мою растерянность и усмехнулся:

— Это хорошая картошка. Ешь. Здесь плохого не держим.

И я поел. Всё это время Виталик и Коля сидели на земле рядом с моей кроватью. Мы не произнесли ни слова, я чувствовал лишь щупальца их сущностей, которые гладили мою, как бы успокаивая, а ещё… они будто боялись. Боялись, что мне опять станет плохо, и от этого начнут грустнеть их ауры.

Но, к сожалению, я не мог заставить себя постоянно находиться на подъёме. Пустота не уходила далеко. Она как раненый хищник, отбежит на несколько метров и, прищурившись, глядит, ожидая, когда я останусь один. Чтобы вернуться. И сломать до конца. Я даже знаю, в каком образе она снова посетит мой мозг. Стариком с чёрными глазами, в высокой шляпе, с сухой улыбкой, болтающим в руках ТРИ зонтика.

Я вернул пустую тарелку Виталику, и ребята поднялись на ноги.

— Тебе что-нибудь рассказать-показать? — спросил старший.

— Я бы хотел немного отдохнуть. Я чуточку устал, — отвечаю.

— Чувствуется, — кивает Виталик. — Мы тогда пойдём. Помни, что в лагере ты — свой. Делай, что хочешь. Если чего-то не знаешь, спроси у любого взрослого или зелёного постарше. А сейчас можешь отдохнуть.

И они оставили меня.

Я повалился на раскладушку, но пока не закинул ноги. Каждый кусочек тела раздирало недомогание, кажется, поднялась температура. Тело немедленно просилось в отключку, хотя только ранний вечер. Я уверен на сто процентов, что подобные ощущения навёл на меня Тёмная Сила.

Скидывать ботинки я не стал. Холодно. Забрасываю ноги на раскладушку и вытаскиваю из кармана телефон. Экранчик освещает меня, я вижу кожу рук, заскорузлую от грязи. Я весь ужасно грязный. Будто черепаха в панцире.

Дедушка мог позвонить мне в течение дня. Пускай в норе я мог не услышать звонок, но сейчас я смотрю на дисплей и у меня ни одного пропущенного. От этого становится ещё горше. Я не хочу видеть свой дом, дедушку с бабушкой, ни бабу Машу, ни бабу Дашу. Я хочу видеть только маму и папу, но их нет. А значит — я стал никому не нужным потерянным человеком. И я готов умереть ради благой цели. Если Природе нужен я, то готов первым рвануться на пули ради защиты этого мира. И под номером один из списка моих врагов, по которым я должен нанести удар, стоит Тёмная Сила. Собственно, все остальные пункты тоже занимает он.

Я выключаю телефон, швыряю под раскладушку. Всё. В мир прошлого я больше не вернусь.

Закрываю глаза, но сразу не засыпаю.

Разум снова и снова возвращается в комнату детства, но я смотрю уже своими собственными глазами, взглядом маленького шестилетнего мальчика. Я в сотый раз вспоминаю облик старика, трепещущего тьмой. Его ярость в глазах. Я плохо помню, что было после, когда эта тёмная тварь ушла. Наверное, я не спал, а впал в подобие шока. А когда очнулся, уже не был зелёным ребёнком. Тогда, в шесть лет, я счёл это лучшим вариантом исхода событий. Но, дурак, постарался забыть все события той ночи, списав их на кошмар. А теперь вернул свою сущность, но потерял мать. Какой же сложный этот мир…

Через час, а может и два, я всё-таки проваливаюсь в беспокойный сон.

* * *

трам-пам-пам-папам-папам-пам-пам…

Прежде чем открыть глаза, я улыбаюсь. Голос, звучащий в голове, я не перепутаю ни с каким другим. Мой братишка, моя новая семья. И песнь Природы. Открываю глаза. Сидит на где-то добытой хиленькой табуретке, в тёмно-синих вельветовых штанах, на плечи наброшена олимпийка, но в магазинах я таких не видел. Похолодало утром, да и солнышко не выглянуло. Володька.

— Доброе, — улыбается он. Какой же Володька всё-таки хороший человек. Поднимет настроение только присутствием, только глубоким зелёным взглядом, да чуть смущённой улыбкой.

— Приветик, — хриплю я. — Долго спал?

Сажусь на раскладушке, голова тяжёлая, будто туда залили свинец.

— Судя по всему, да. Часов двенадцать-четырнадцать.

— Долго тут сидишь?

— Неважно. Мы утром с мамой приехали. Повелители Стихий тоже прибыли.

Прислушиваюсь к звукам за палаткой. Невнятный гомон, спокойный, никакой опасности. Лагерь зелёных живёт в своём течении.

— Что на сегодня запланировано? — спрашиваю.

— Тебя надо бы показать Повелителю Воды. Днём мастер класс небольшой проведут.

— Это что такое?

— Инструктаж. Буря послезавтра надвигается. Хана нам будет. Обороняться придётся.

Володька не договорил. В палатку заглянула женщина чем-то похожая на его мать.

— Проснулся, — улыбнулась она и снова исчезла.

Я хмуро смотрю на Володьку. Он чувствует, как моя аура вновь постепенно начинает окрашиваться в мрачные цвета.

— Ты вчера весь день здесь был? — осторожно спрашивает он. — Я ничего от тебя не слышал.

— Вчера… — я мрачнею ещё больше. — Наверное, был самый ужасный день моей жизни. Дедушка сказал, что я убийца мамы. Это из-за меня она погибла.

Володька теряется и бегает глазами, не зная, что ответить.

— Брат, ты… не расстраивайся, — мямлит он. — Дедушка не со зла. И знай, мы так не считаем. Мы здесь все тебя любим. Ты один из нас. Да мы за тебя…

— Я знаю, — киваю, и на душе становится так хорошо, что плакать хочется. Наверное, если бы не зелёные ребята, я бы сломался.

(…если бы не зелёные ребята, мама была бы живой…)

— Но это же не всё? — осторожно хмурится Володька. И мне хочется ему всё рассказать. Есть ли у меня время, чтобы открыться единственному человеку, который ещё помнит, что я был обычным человеком?

— Вообще-то, потом, — вздыхаю я, — у меня была аудиенция с господином Повелителем Теней.

Володька поджимает губы, и его сущность окрашивается цветами страха.

— Я сидел в норе, а он окружил меня, и почти сломал воспоминаниями, — грустно заканчиваю.

— Заметно, — кивает Володька. — Сегодня ты другой.

— Какой? — Я хочу, чтобы он обязательно озвучил со стороны, потому что мне не понять самого себя, это сложно.

— Ты… как будто… — братишка глубоко вздыхает. — Будто обречённый. Это так ужасно. — В глазах Володьки дрожит грусть. — Как будто потерял интерес ко всему и если бы тебе предложили умереть, ты с радостью согласился бы. Об этом тут твердят всё утро. По крайней мере те, кто тебя видел.

— Они чертовски правы, — вздыхаю. — Меня держит только эта тварь. Эта чёрная тварь, которая убила моих родителей и придёт послезавтра.

— Завтра, — хмурится Володька.

— А разве буря не послезавтра?

— Да, но… в общем, я не смогу правильно объяснить. На инструктаже скажут. Но вообще, это загадка для всех.

В палатку вернулась женщина с ворохом одежды, а с ней и Катя. Всё та же восхищённая девчонка, тянущаяся ко мне щупальцами сущности, что была вчера.

— Володя, тебя зовёт Ринат, — продекламировала женщина и, пока Володька выбегал из палатки, обратилась ко мне. — А тебе, друг мой, надо переодеться.

— Зачем? — пожимаю плечами, а женщина уже бросает одежду на раскладушку.

— Мальчик мой, ты весь в синтетике. В нашем лагере нет никаких сплавов. Всё чисто природное. Синтетические вещи мы храним в алюминиевых сейфах. Как только всё закончится, мы выдадим тебе твою одежду. Не стоит провоцировать Тёмную сторону, правда? Снимай всё, кроме… дай сюда кепку.

Я снял с головы мою салатовую любимицу, которая прошла со мной кораблекрушение и многие другие приключения. Женщина пощупала ткань кепки, заглянула внутрь, вывернула, клянусь, даже понюхала, а потом спрашивает:

— Ты, походу, сильно к ней привязан?

— Откуда вы знаете?

Женщина нахлобучивает кепку на меня, козырьком набок.

— Потому что это единственная вещица у тебя, которая сделана из природной льняной ткани и картон в козырьке. Раздевайся.

Я поправляю кепку и хмуро поглядываю на Катю.

— Что? — жмёт плечами та, но женщина понимает меня, вздыхает и обращается к девчонке, заведя глаза:

— Мальчик ещё мало путешествовал на других уровнях и стесняется своей наготы. Выйди и подожди нас снаружи.

Катька хихикнула, совсем как прошлым вечером, когда Коля уличил её в любви, и выбежала наружу. Раздеваясь, я буркнул женщине:

— Я уже был на всех уровнях, между прочим.

— Прямо-таки на всех? — улыбается она.

— Да.

— Тебе будет что рассказать своему Повелителю Стихии.

Я остаюсь в одних трусах.

— Их не снимать? — хмуро спрашиваю и замечаю, что женщина внимательно, почти с любовью, рассматривает амулет у меня на груди.

— Нет, — качает головой она. — Нижнее бельё запрещено делать из синтетической ткани.

В общем, я теперь одет в льняные тёплые штаны, хлопчатобумажную футболку и шерстяной пуловер. Даже носки и ботинки пришлось сменить. Выглядит по-домашнему. Женщина забрала мою одежду и вывела наружу. Возле палатки никого не было, Катька куда-то ускакала.

— Тебе теперь надо бы к Повелителю Воды сбегать, — сказала женщина, оглядывая толпу. — Максимка!!!

К нам подбегает худой малыш лет семи, с огромными серо-голубыми глазами.

— К службе готов! — звонко восклицает он, заставляя женщину улыбаться.

— Это Никита, — знакомят нас, и я осторожно пожимаю маленькую ладошку, боясь переломать косточки. — Отведи его в палатку Повелителя Воды.

— Есть, сэр! За мной! — скомандовал заводной Максимка и тут же юркнул вдоль ряда.

— Беги за ним, — кивает женщина, увидев, что я мешкаю.

Через минуту утренней пробежки, я оказываюсь перед небольшим шатром с голубыми полосками. Максимка оборачивается. Его глаза так и сияют голубизной воды.

— Это тут, — кивает он, восхищённо улыбаясь.

— А… ты со мной не пойдёшь? — робко спрашиваю.

— Неа, — мотает головой малыш. — Иди, не бойся.

И Максимка отступает на шаг в сторону, жадно пожирая меня восхищённым взглядом. Я одариваю малыша наигранной улыбкой и шагаю внутрь покоев Повелителя Воды.

* * *

Это пожилая женщина, пятидесяти — может, с небольшим — лет. На ней белый сарафан с красной оборкой, из-под юбки выглядывают ноги, обёрнутые в тёплые штаны, волосы наполовину седые, наполовину — бледно-бледно коричневые. И на маленьких косичках подвязаны голубые ленточки. Она напоминает мне хиппи из ретро-журналов, вроде бы шестидесятых-семидесятых годов. Повелитель… или Повелительница Воды сидит на раскладном стульчике и читает книжку. На обложке я вижу мальчика и девочку, не могу разобрать автора, но название гласит: «Как стать Волшебником».

Женщина отрывает взгляд от букв и смотрит на меня. Чёрт возьми, какой у неё взгляд. Глаза, будто два моря, голубые и открытые, и ещё я чувствую её сущность. Настолько сильную и необъятную, что моя аура скукоживается, словно кролик перед волком, но не от страха, а скорее от восхищения.

— Присаживайся, — улыбается Повелительница.

Я нахожу второй стул у старенького стола. Кроме этой мебели, здесь ещё несколько тюков и раскладушка. Сажусь, и застенчиво гляжу на Повелительницу. Её сущность приветливее всех, и такая нежная и ласковая, как объятия мамы…

Моя аура снова мрачнеет.

— Новенький мальчик, — улыбается Повелительница Воды, откладывая книгу, и смотрит на меня. Наверное, она ждёт, что я начну говорить. Ну что ж.

Я прокашливаюсь и произношу:

— Вы, наверное, хотите знать, как я стал таким?…

— Нет, — качает головой она, и продолжает ласково улыбаться. — Ты таким родился. Я просто удивляюсь, как это мы раньше тебя не заметили? Я вижу твою ауру насквозь. Твоя сущность… Она необычна.

— Чем? — хмурюсь я.

— Ты путешествовал уже по уровням?

— Да.

— Даю двадцатку, что ты был на самом первом уровне!

Я немного теряюсь таким обращением, потом усмехаюсь, напряжение понемногу спадает.

— Был, — киваю.

— Ты универсал, — вздыхает Женщина.

— Мне мой друг Володька об этом сказал, — улыбаюсь я.

— А он тебе сказал, что за любую силу нужно платить? — спрашивает Повелительница Воды.

— В каком смысле?

— Знаешь, как в школе, от отличников и требуют больше. Если Тёмная Сила и будет кого-то пытаться сгноить первыми, так это тебя. Хотя, конечно, на практике всё наоборот. Погибают, обычно, самые слабые. Их легче достать. А таким как ты… у них ещё хуже. — Улыбка на лице Повелительницы Воды грустнеет. — У них отбирают всё. Тёмная Сила делает им больно. Больно так, чтобы вы сломались.

— Я знаю, — шепчу. — Я остался без родителей. Я остался совсем один.

Мне опять грустно, что хочется плакать.

— Ты один, но не одинок, — кивает Повелительница Стихий.

— Не знаю, — совсем тихо произношу я и гляжу в пол, чтобы женщина не видела, как краснеют мои глаза. — Когда всё закончится… я даже не знаю, что будет. Мне совсем не для чего будет жить.

— Найди, — отвечает Повелительница Воды. — Хочешь, я скажу тебе что-то? Мы не вправе выбирать, кого завтра Природа сделает зелёным. Но если такой выбор пал на тебя, ты не должен стенать и проклинать мир. А ведь будет за что.

— Знаю, — вздыхаю я глубже, чтобы отогнать ком от горла.

— Зелёные дети — самые несчастные дети на планете, поверь, — отвечает Повелительница Воды. — Тот, кого кареглазые называют Повелителем, будет отнимать у вас всё. Всё живое и неживое, что близко вам, чтобы раздавить, ослабить, чтобы вы прокляли ту, которая родила вас. Многие новички поначалу так и делают.

— Но блин! — я вспыхиваю и поднимаю на женщину переполненный болью взгляд. — Зачем? Я… я так хорошо жил. С отцом, матерью, и теперь… теперь я на службе Природы. Я люблю её. Люблю всех ребят в этом лагере, но я — несчастен. А я не хочу быть несчастным.

Женщина будто заглянула мне в душу, что я дрогнул, как тогда на реке, когда Володька на четвёртом уровне дотронулся до моего сердца.

— Ты один, но не одинок, я уже сказала об этом, — вздохнула Повелительница Воды. — А ещё я скажу, что ты любишь всех ребят в этом лагере, но теперь ни одному человеку не можешь сказать: я люблю тебя.

Я потупил взгляд.

— Я мог сказать эти три слова только двум людям. И они оба уже мертвы, — выдавливаю из себя.

— Чтобы продолжать дальше жить, ты должен вновь найти человека, которому можешь сказать эти три слова, — говорит Повелительница Воды. — Когда у тебя есть такой человек, быть несчастным привыкаешь.

— Я не привыкну, — упрямо твержу.

— Все привыкают. Просто сейчас у тебя переломный момент. Расскажи мне все несчастья, которые тебе причинил Тёмный Повелитель.

Я вздыхаю.

— Он убил моего отца… — но тут же запинаюсь. — Хотя, может, и не он. Но маму точно убил. Из-за этого я сорвался и приказал спилить мой любимый Каштан во дворе. Из-за него, мой дедушка считает меня убийцей матери. И, в конце концов, Повелитель искусал меня в образе Резиновой Утки.

Я останавливаюсь. Глаза Повелительницы Воды переполнены печалью и вроде даже наполнились слезами.

— Повелитель, — начала она, — убил моих родителей, сжёг мой сад, перекрыл реку, что текла у моего дома, он убил двух моих мужей и убил трёх детей, которые были даже младше тебя, и совсем не зелёными. Вот тебе пятьдесят лет моих потерь.

Я растерян. У меня раскрыт рот от изумления, и мне тоже становится жалко Повелительницу.

— Поверь, подобную историю тебе могут рассказать все Повелители остальных Стихий. Но мы держимся. Мы крепимся. И сражаемся.

— Но если вы знаете, что Повелитель такой кровожадный, зачем вы… заводите семьи? — тихо спрашиваю я.

И женщина тихо смеётся. Теперь её глаза точно наполнены слезами.

— Ты ещё не знаешь, что такое материнский инстинкт. Или отеческий. У тебя всё впереди. Желание пытаться вести нормальную жизнь часто пересиливает все страхи. Думаешь, что ты обязательно убережёшь своих близких, но Тёмный всегда придумывает лазейку и знает, где поставить ловушку. Нет, не всё так плохо. Многие близкие мне люди живы. Он убил трёх моих детей, но у меня их было четверо. Ещё от первого брака. Дочка. Жива. До неё он не добрался. Может, просто не замечает, потому что зелёных много, и он старается уничтожить всех, а не отдельно каждого. А может, силёнок не хватает. В любом случае, все умершие остаются в Природе. Знаешь, я нашла дерево, в котором живёт душа моего сына, — улыбается Повелительница Воды. — Так что, не всё так плохо, мальчик мой.

Я не знаю, что сказать. Просто сижу и млею от исполинской истории. Мне жалко себя. Жалко Повелительницу Воды. Жалко всех ребят в лагере. И внезапно, именно эта жалость даёт мне жажду жизни. Вместе мы сильнее.

— Я обязательно подумаю над будущим, — киваю. — Сегодня главное — не дать этому гаду пройти в наш уровень.

— Теперь я вижу блеск ненависти в твоих глазах, — улыбка Повелительницы Воды становится шире. — Это хорошо. Ненависть и гнев помогают принимать решения, но, Никита, Тёмный Повелитель — это часть Земли, а Земля нас любит, значит и Повелитель тоже нас любит. Когда-нибудь, ты это поймёшь и пересмотришь своё отношение к Повелителю.

— Я знаю. Володька говорил мне. Вообще, голова разрывается от такого. Он хочет нас убить и одновременно любит. Не знаю, как он нас любит, но я вышвырну его из нашего мира, чтобы он больше никого не убивал.

— Ты всё правильно говоришь, — кивает Повелительница Воды. — Скоро инструктаж. Мы проведём его только для универсалов. Так что, иди. Готовься.

Я встаю.

— Погодите, а как вы узнали моё имя? — хмурюсь.

— Меня о тебе предупредили загодя ещё утром. Мне так и сказали: появился новенький мальчик воды, похоже, очень грустный и очень сильный.

Я печально усмехаюсь и покидаю обитель Повелительницы Воды.

Глава седьмая Лира

Я позавтракал вместе с Володькой. За несколько часов до инструктажа я влился в жизнь лагеря, как рыба в течение реки. Я почти ни с кем не познакомился, и в то же время успел перекинуться парой фраз с кучей ребят. Сюда приехали зелёные дети из разных концов страны, хотя, конечно, из близлежащих регионов было больше всего. По последним данным, в лагере насчитывалось восемьдесят наших, не считая их родителей. И народ продолжал прибывать. Девчонка Катя, похоже, и взаправду в меня влюбилась, потому что не отступала ни на шаг. Едва удавалось затеряться в толпе, чтобы потерять её из виду.

Я рассказал Володьке о проведённых в норе часах, рассказал воспоминания из прошлого. Братишка ел при этом фасолевую кашу и задумчиво глядел на костёр. Мы сидели на толстом брёвнышке недалеко от Володькиной палатки.

— Может быть, ты и не терял в себе способности, — вдруг сказал он.

— В смысле? — не понял я.

— Ну, все мы рождаемся с зелёными способностями, но потом взрослеем, уже в четыре годика даже нам объясняют, что деревья не разговаривают. Мы начинаем думать, что это фантазия, и закрываемся. Но настоящий зелёный ребёнок не может так долго жить. Многие в шесть, в семь лет точно понимают, что голоса деревьев — это не его фантазия. И так плюёт на всё и начинает познавать свою сущность. А многие долго убеждают себя в обратном. Некоторые открывают способности и в двенадцать и в тринадцать лет. Но это не твой случай. Когда к тебе пришёл Повелитель в виде Оле, ты уже на всю катушку был зелёным. Возможно, даже и не прекращал им быть с самого рождения. Но он как будто заставил тебя. Ты же ведь, признайся, всю жизнь разговаривал с игрушками и другими неодушевлёнными предметами! — Володька хитро прищурился и посмотрел на меня.

— Ага, — сознаюсь я.

— Вот видишь. Сущность зелёного ребёнка всю жизнь в тебе пела. А на море просто всё свершилось из-за того, что ты вышел из равновесия. Не ел, не пил, замерзал. Вот твой мозг и вновь подключился.

Я вздохнул и тоже посмотрел на костёр.

— Блин, Володька, какой же ты умный.

А Володька ничего не сказал, лишь жевал фасоль и гипнотизировал огонь.

Перед инструктажем прошёл лёгкий дождик, поэтому, когда мы собрались на опушке в центре лагеря, под ногами сверкала роса. Я не рискнул снимать обувь, чтобы ощутить на ступнях холодные капли влаги. Я боялся не холода, а непонимания со стороны остальных. К тому же, я бы запачкал ноги, а мне только недавно удалось вымыть их, вместе с лицом и руками в рукомойнике неподалёку от центра лагеря. В целом, я теперь чистый, грязь норы налипла в основном на одежду, которая сейчас хранится где-то в недрах алюминиевого сейфа.

На инструктаже первый ряд занимали универсалы, включая меня. Уже дальше, сидя и стоя, толпились обычные зелёные дети. Среди них затерялись и Катька с Володькой, да и мальчик Коля. В рядах универсалов из уже немного знакомых ребят я обнаружил почти взрослого Виталика и мелкого Максимку, что провожал меня к шатру Повелительницы Воды.

И вот перед нами явились все три Повелителя Стихий. Я молчу и наблюдаю за остальными. Быть может, сейчас стоит начать аплодировать или вообще подняться на ноги и восторженно кричать, как на концертах. Но никто из ребят ни разу не ударил в ладоши. Толпа лишь притихла и уставилась на троих взрослых зелёных детей, одетых в белые хлопчатобумажные одежды с красными оборками. Повелительницей Воздуха оказалась женщина, почти девушка, быть может даже младше тёти Светы. Со светлыми прямыми волосами, раскинувшимися по плечам, бледным вытянутым лицом и необъятными серыми глазами. Повелитель Леса — мужчина лет сорока с широкой костью, похожий на медведя, но с атлетической фигурой. Чёрные длинные волосы придавали ему сходство с индейцами, да ещё и эта повязка на лбу. Кроме ярких зелёных глаз я замечаю сильно выделяющуюся носогубную складку, почти как у моего дедушки.

Он и начал говорить.

Женщины уселись на траву, а Повелитель Леса встал и обратился к нам:

— Я так рад снова видеть перед собой такое количество пар зелёных глаз. Это напоминает мне о мощи Природы. Она любит нас и рождает всё новых и новых. Некоторых я вижу здесь впервые. Ещё совсем юных.

Его взгляд скользит по некоторым малышам. Я втягиваю голову в плечи, но в мою сторону мужчина даже не смотрит.

— Даже среди универсалов у нас пополнения, — улыбается он, оглядывая первый ряд, и вот теперь на долю секунды его зелёные глаза скользят по мне. — Ребята с меньшей силой, я тоже вас приветствую, не забывайте, что вместе вы гораздо большая сила, нежели один универсал. А также я приветствую ваших родителей. — Мужчина махает рукой. Я оглядываюсь. Взрослые прячутся где-то совсем на задних рядах. Они начинают махать руками в ответ и улюлюкать, да-да, совсем как на концертах или на мероприятиях в летних лагерях.

— Ну а теперь к делу. — Повелитель Леса серьёзнеет и хмурится. — Сначала я хочу рассказать общую информацию, затем объясню, что сегодня требуется от универсалов. — На этих словах я холодею и страх с восхищением перемешиваются в адреналиновую кашу. — Послезавтра ожидается сильная буря. Мы помним, — говорит Повелитель Леса. — А что это означает, кто-нибудь скажет?

Толпа начинает шептать и более смелые голоса произносят вслух:

— Тёмный Повелитель к нам залезет на уровень.

Я молчу. Эту информацию я знаю. Мужчина задаёт следующий вопрос:

— А каким образом большая часть Повелителя сможет сюда проникнуть?

Теперь голоса громче, и я клянусь, что разбираю в них арию Володьки.

— Все Врата между уровнями выстроятся… — кто-то кричит: в прямую, кто-то: очень близко друг к другу.

Эту информацию я тоже знаю.

— Вы всё верно говорите, — улыбается мужчина. — Мы уже не в первый раз останавливаем приход Тёмного Повелителя. Да, в Чернобыле, в Японии мы оказались бессильны. Но в большинстве случаев, мы останавливали. И вот впервые у нас нарушаются все алгоритмы, и мы не понимаем, что происходит.

Толпа растерянно затихла. Я слышу даже, как сущности недоумённо шуршат над поляной.

— Мы можем следить за передвижениями Врат, некоторые из вас даже обладают такими способностями, и возможно однажды научатся чувствовать Врата. Так вот, по всем нашим наблюдениям, Врата выстроятся почти в одну линию… завтра.

Недоумение над поляной достигло апогея.

— Но… буря послезавтра, — растерянно произнёс парнишка-не-универсал лет четырнадцати с прыщами на красной коже. Один из немногих самых старших зелёных.

— Да, буря послезавтра, — кивает Повелитель Леса и снова ждёт.

Тогда говорит маленькая девочка из универсалов, ей лет восемь на вид.

— А он может… ну не знаю… прийти просто так? Без бури? — спрашивает она.

— Нет, — Повелитель Леса качает головой. — Какое-то событие должно вызвать его, так было всегда. Если Врата выстраиваются в линию, что-то происходит.

Толпа зашумела. Гул выливался в единственный вопрос:

— Как это понимать?

Я оглядывался по сторонам и молчал. Решить подобную задачку мне, новичку, не под силу.

— Получается, что буря тут ни причём! — крикнул кто-то с задних рядов.

— Успокойтесь, — Повелитель Леса поднимает руки. — Никто не знает ответ на этот вопрос, даже мы. Если мы хорошо подумаем в течение дня, может кто-то что-то и сообразит. Но сейчас нам нужно сосредоточиться на совсем другой проблеме. Давайте я закончу, а потом будем думать.

Толпа вновь притихает. Я внимательно слушаю.

— Неважно, когда Тёмная Сила пробьётся в наш мир, завтра или послезавтра, но он пробьётся. И мы должны будем его остановить. Многие из вас знают, как это сделать, как мы это делали раньше. Поднимите руку, кто знает?

В воздух взвились с сотню пальцев; таких, как я, оказалось не больше десяти.

— Вот я хочу напомнить всем. Наши сущности обладают разными свойствами. Так же, как некоторым людям нравится чинить машины, писать истории или преподавать в школе, так и наши сущности, каждая приобретает свою специфическую способность. И не только у универсалов, у всех. В борьбе с Тёмным Повелителем есть один эффективный способ. Взрыв. Как мы называем такую способность сущности?

— Взрыв-коллапс, — отвечает хор.

— Да. Это когда сущность Тёмной Силы обволакивается сущностью того ребёнка, который обладает способностью коллапсировать, а потом ребёнок резко отправляется на первый уровень. Дело сделано. И конечно, как многие помнят, подобным свойством сущности могут обладать только девочки.

Внутри меня всё падает. Я здесь зря. Я никогда не стану героем только потому, что родился мальчиком. А так хотелось врезать по морде этой тёмной твари!

— Мы опросили многих зелёных детей, — продолжил Повелитель Леса. — Но мы не нашли ни одной девочки, которая обладала бы подобной способностью. Среди вас таких нет.

Снова воцарилась тишина. И вдруг чей-то голос, я даже не разобрал, мальчишеский или девчачий, спросил:

— А может быть, мы сможем достать кого-нибудь из ушедших?

— Бинго! — восклицает Повелитель Леса и его лицо сияет. Я начинаю теряться в информации. — Сложно найти таких, но я хочу рассказать вам историю, произошедшую на этом самом месте сорок девять лет назад. Точнее, не я буду рассказывать. Я в те дни должен был только-только родиться. Её расскажет вам Повелительница Воды.

Мужчина отступает назад и садится на траву. Поднимается куратор моей стихии, и мне почему-то становится легче на душе. Её я уже знаю.

— Мне было семь лет, — заговорила она. — Я жила далеко отсюда. В том же городе, где живу и по сей день, но мы с родителями приехали в лагерь зелёных. Нас собирали, чтобы предотвратить приход Тёмного Повелителя. К тому приходу все были подготовлены. Среди нас была девочка, которая могла коллапсировать свою сущность. Именно она и остановила Повелителя. Мы… — Повелительница Воды усмехнулась, а в глазах мелькнула ностальгия. — Мы, остальные, провели время в качестве подстраховки. Мы, конечно, пригодились, но всё сделала она. В ту ночь она исчезла. Ушла на первый уровень и больше не вернулась.

— Вот! — крикнул в толпе тот же голос. — Надо её найти и вытащить!

— Всё верно, — кивнула Повелительница Воды. — Она была местной. Звали её Лира.

* * *

Холодный пот пробегает по спине, и слова вылетают сами собой, не давая продолжить Повелительнице Воды.

— У неё был брат Игнат? — спрашиваю я.

Женщина растерянно оглядывается на остальных Повелителей и Повелитель Леса кивает, а потом с интересом смотрит на меня. Сердце бьётся чаще.

— Был, — кивает Повелительница Воды. — Ты местный, знаешь её семью?

— Почти, — смущаюсь я. Теперь на меня смотрят с десяток глаз из толпы. — Мой дедушка учился с ним.

— А. — Повелительница задумывается на секунду и потом продолжает, забыв тему о знакомстве. — Вам следует помнить, что она не умерла, а лишь осталась на первом уровне, как многие из тех, кого забирает Повелитель, кто вовремя не успевает выйти обратно. Находясь там, она через какое-то время потеряла способность двигаться, как и многие другие ребята, превратившись в неотъемлемый кусочек сущности земли.

Вдруг в воздухе заиграли тоненькие колокольчики, и моё сердце забилось так часто, что я начал неровно дышать. В моей голове будто стало что-то проясняться, будто кто-то лез туда невидимыми щупальцами и старался сложить друг с другом пазлы.

— Исчезла она здесь же, у Обелисковой скалы, — продолжала Повелительница Воды. Обелисковой скалой называли пятнадцатиметровый кусок каменной породы, что высился на севере лагеря. — Но на первом уровне могла забрести в любом направлении в радиусе нескольких километров. Теперь я обращаюсь ко всем универсалам. Мальчики, через несколько минут мы приступим к её поискам. Давайте немножечко освободим плацдарм для переходов. Вам придётся обшарить много километров на первом уровне и это за сегодняшний день. Повелитель готовится к переходу, не думаю, что он будет ловить вас, но тем не менее, может и будет. На первом уровне всегда опасно. А работы много.

Толпа суетится. Я один из немногих универсалов, кто не двигается и сидит на своём месте. У меня в голове царит чёрт-те что. Я вижу, как Повелительница Воздуха поднимается на ноги и достаёт из-за пазухи какие-то листовки.

— М… можно вопрос… — заикаюсь я, глотая воздух. — А как мы узнаем, как эта Лира вообще выглядит?

— Вот-вот, сейчас мы вам покажем, — улыбается Повелительница Воды, перенимая в руки листовки. — Фотография старая, сделанная ещё в то время, когда были октябрята и пионеры.

Я не слушаю до конца, вскакиваю и подбегаю к Повелительнице Воды. Она ещё толком не успевает мне протянуть листовку, а я уже выхватываю и смотрю на чёрно-белое фото.

На девочку, которая приснилась мне на теплоходе.

На девочку, которая не давала мне покоя в галлюцинациях.

На девочку, которая спит на первом уровне во дворе моего дома!

* * *

На несколько секунд для меня всё перестаёт существовать. Лагерь. Звуки вокруг. Я смотрю в глаза девочке на фото, и немедленно строю план по её спасению. Она ушла по первому уровню, я бы сказал, очень далеко. Мой дом находится отсюда в десятке километров.

— Никита… — доносится откуда-то издалека. Я вздрагиваю и смотрю на Повелительницу Воды. Она улыбается. — Что с твоей сущностью? Ты взорвался. Расцвёл прямо.

— Я… — чёрт, от зелёных детей ничего не скроешь. — Просто, хочу начать уже спасать Лиру. — Стараюсь улыбнуться.

— Хорошо, если так. — И в глазах Повелительницы Воды мелькает что-то похожее на догадку, и мне неловко. Но женщина уже раздаёт остальным листовки.

Полянку максимально освобождают от посторонних вещей, и универсалы укладываются навзничь. Голос Повелительницы Воды льётся ручьём:

— Расходитесь в разные стороны. Не кучкуйтесь у одного места. Проверяйте каждого ушедшего. У каждого из вас свой запас времени на первый уровень. Часов у вас не будет, но вы сразу почувствуете. Если голову начнёт туманить сонливость, вы начнёте теряться в пространстве, немедленно возвращайтесь. Ваши амулеты хоть и сияют как маяки, но благодаря им, вы можете вернуться за секунду…

Я смотрю в серое небо, поправляю кепку. Мою любимую кепку, без которой я вряд ли совершил бы столько путешествий. Внезапно я верю, что пока на мне кепка, всё получится. Я вытащу Лиру, помогу ей остановить Повелителя, а потом найду маму и папу.

— Те, кто готов, могут начинать операцию, — говорит Повелительница Воды.

А я готов? Какой у меня план? Лира похоронена в десяти километрах на юго-востоке, больше даже на юге. Как мне туда добраться? Выход один. Я принимаю самое глупое решение в жизни. Я дойду до своего дома по первому уровню.

* * *

Я снова на первом уровне.

Как же тут ориентироваться? Кругом сплошная чернота, да только горизонт чуточку горит серостью. Хотя, в отличие от пасмурного пятого уровня, здесь есть солнце. Но в том-то и дело, оно просто есть, но даже не светит. Серый блик на чёрном полотне неба.

Я вижу остальных зелёных детей. Теперь, когда они предстают передо мной вроде бы и теневыми пятнами, и обычными ребятами, и совершенно голыми, и даже без кожи, я понимаю, что в экспедицию отправились только мальчики.

Почему?

Нет времени на рассуждения. Я ориентируюсь по солнцу и бросаюсь на юго-восток. Вижу, как остальные проверяют чёрные глыбы, которых вокруг с десяток. Я уже знаю, что это дети. Обычные зелёные дети, спрятанные здесь, ушедшие, заснувшие на вечность, но не умершие.

Я лечу на юго-восток. Именно лечу, потому что на первом уровне движение странное. Кажется, что ты несёшься со скоростью сто пятьдесят километров в час, но унылые чёрные холмы не двигаются, будто ты стоишь на месте.

Мне кажется, проходит много времени, как я останавливаюсь и оглядываюсь. Вокруг ничего не шевелится. На уши давит неприятный скрежет, как будто металлические опилки засасывают в пылесос. Три чёрные глыбы сидят на земле.

Где я? Как далеко от дома?

Задираю голову. Серое пятно, которое солнце, в зените. Да ладно!!! Не могу же я идти уже несколько часов! Я же не мог потерять счёт времени. Десять километров — это чуть больше пары часов. Судя по солнцу, прошло около четырёх. Может, я уже давно прошёл дом? Как ориентироваться в пространстве, если нет деревьев, домов, да вообще ничего, кроме черноты.

Вот теперь приходит паника. Что-то рычит металлическим голосом позади, я оборачиваюсь и вижу огромную тень. Она движется далеко от меня. Неуклюже, в сторону севера. Видимо, это существо, наподобие того, что обстреляло меня в первый раз на этом уровне.

Не обращая на него внимания, я двигаюсь ещё немного на юго-восток. Всё плохо. Всё очень плохо. Сколько я могу ещё здесь находиться? Они сказали уходить сразу, как только почувствуешь сонливость и слабость. Я ничего такого не чувствую, но мысли путаются, будто я не спал двое суток.

И этого становится достаточно, чтобы схватиться за амулет.

Я снова на пятом уровне. Холодный воздух, такой свежий, родной. Трава под ногами. Деревья вокруг.

Оглядываюсь. Местность незнакома, но от лагеря я ушёл далеко, не нужно быть сыщиком, чтобы понять это. Осталось бы ещё разобраться с местностью. И я снова чувствую разочарование. Движение по солнцу отменяется. Серость на небосклоне до сих пор скрывает светило. Как же всё сложно!

И я пускаюсь на разведывание окрестностей. Уходит много времени, прежде чем я нахожу тропу от реки и узнаю знакомые ухабы. Значит, я ещё не дошёл до дома, но близок к цели. Сколько ещё я потерял? Час? Ну и ладно, главное, чтобы Лира смогла идти… да вообще-то, препятствий ещё много.

Через пятнадцать минут я уже смотрю на ворота дома, прячась за деревом. Он кажется пустым и мёртвым. А ещё — чужим. Меня там не ждут, я для этого дома — убийца. Все родные теперь мертвы. С восточной части уже не трепещет крона Каштана, мамы нет. Эй, дом! Ты чей? Мой? Неееет. Это было давно и уже забылось.

Я ложусь на землю и с лёгкостью перехожу на первый уровень. Здесь роднее. Некоторое время я сижу и прислушиваюсь к звукам тьмы. Никаких монстров, солнце уже склоняется к западу. Справа от меня глыба-ребёнок. А прямо по курсу, метрах в двадцати пяти та глыба, которая мне нужна.

Встаю и медленно двигаюсь в её направлении. Хорошо помню существо, обстреливавшее меня в прошлый раз. А вдруг оно не ушло? Если Повелитель знает о Лире, он же может приставить к ней охрану.

Но я беспрепятственно добираюсь до холмика, в котором заточена Лира. Останавливаюсь перед ней и оглядываюсь по сторонам в поисках врагов. Вокруг тишина, если не считать всё тот же металлический скрежет из космоса, заполнивший небосклон.

Присев на колено, я на всякий случай обнимаю теневой камень и касаюсь его лбом. Со стороны мы, вероятно, напоминаем теперь один большой чёрный мешок.

Тьма перед глазами рассеивается, и я вижу лицо уснувшей навечно Лиры. Её серые горящие глаза открыты, смотрят в никуда, ресницы дрожат. Какая же она красивая.

Я отстраняюсь и встряхиваю головой, отгоняя наваждение, стараюсь побороть желание вновь посмотреть в её лицо и задумываюсь над вселенской проблемой…

Как её отсюда вытаскивать? Об этом я перед уходом не уточнил. Может, стоит схватить её за амулет и вырваться на первый уровень? Почему бы и не попробовать?

Обнимаю девочку. Впервые так близко сливаю наши сущности, что чувствую холод от её ауры и тепло от своего сердца. Упираюсь своим лбом в её лоб, нащупываю свободной рукой амулет воздуха, что сияет здесь словно сердце Данко, и вырываюсь на пятый уровень.

Я во дворе дедушки, сижу как тополь на пустыре. Один. Лиры рядом нет.

Сжимаю кулаки и быстро ныряю в траву. Вновь перехожу на первый уровень. Смотрю на тёмный сноп Лиры. Что же мне с тобой делать? Некоторое время я сижу и думаю, но мысли здесь не вяжутся. Кажется, будто металлический скрежет вырывает их с корнем, рассыпает на молекулы само понятие разума.

Что если мне попробовать как-то завладеть сущностью Лиры? Или пробудить её, дотронувшись до сердца, как однажды сделал Володька.

Я обхожу девочку сзади, сажусь и пытаюсь обхватить ногами и руками… точнее, тем, чем они здесь являются — тёмные щупальца, сквозь которые просвечиваются кожа, кости, кровь, мышцы и всё одновременно и за долю секунды. Да здесь с ума сойти можно от таких образов.

Хватит.

Надо сосредоточиться.

Я закрываю глаза и прижимаюсь лицом к затылку Лиры. Я могу ошибаться, но её волосы пахнут берёзой. Её будто нет в моих объятиях, она хрупка, словно бестелесный призрак, но я также чувствую её кожу.

Давай же!

Я сосредотачиваюсь на ауре, как тогда, в Реке, когда сумел обхватить все сущности деревьев Леса и услышать его.

Растягиваю свою тьму как могу, чувствую, будто тело разрывается. Начинаю обволакивать комочек Лиры. Как же это сложно. Кажется, будто матрица моей ауры трещит и рвётся в сотнях мест.

Я делаю всё, как могу. Надеваю свою сущность на Лиру как свитер. Мне кажется, не сработает. Аура Лиры часто пробивается сквозь мою, но попытка — не пытка.

Сосредотачиваюсь на медальоне, хватаю его маленькой третьей рукой, которую выпускаю из тьмы своей сущности, и вырываюсь на пятый уровень.

Я снова один.

— Чёрт! — шиплю я и ударяю по траве.

Пустые глазницы окон дома бессмысленно смотрят на меня, флюгер на крыше скрипит и кривляется. Пустота. Смерть. На всех уровнях.

Сжимаю зубы до боли и снова перехожу на первый уровень. Грубо обхватываю Лиру, хотя и не могу сдвинуть её ни на миллиметр, а потом закрываю глаза и слушаю её сердце. Стучит.

Я медленно протягиваю руку внутрь сущности девочки. Чувствую, как она вздрагивает, когда нечто иное проникает в неё. Неужели есть контакт? Мои пальцы дотрагиваются до нежного сердца Лиры, и девочка покрывается рябью. Хоть передо мной её затылок, но это первый уровень, я могу видеть всё, поэтому знаю, что глаза Лиры моргнули. А ещё знаю, что она не пришла в себя. Я хватаюсь за амулет и вырываюсь на пятый уровень, стараясь держать в руке сердце Лиры…

Но я снова один.

Хочется кричать, но не могу себя обнаружить. Я возвращаюсь обратно на первый уровень ещё не раз. Пробую всяческие способы, чтобы зацепить сущность Лиры, но она остаётся там. У меня во дворе. Чёрной несдвигаемой глыбой.

Вернувшись в седьмой раз, я просто сажусь рядом, обхватываю колени и начинаю плакать от безысходности. То есть, на первом уровне у меня нет слёз, только печальная дрожь сердца, но я знаю, стоит выйти обратно на пятый, всё лицо будет мокрым.

Я встаю, прохожу пару десятков метров, и прыгаю домой, на родной уровень. Холодный ветерок колышет листья, дом позади, я посреди опушки, так и есть, весь заплаканный. И невозможно ни позвонить, ни узнать… Гадство! ГАДСТВО!

Всхлипнув, я возвращаюсь в лагерь, герой чёртов.

* * *

Стою в шатре главного штаба Повелителей. Уже смеркается, дорога от дома до лагеря заняла два часа, это с учётом бега. Старшие Повелители суетятся. Я сжимаю кулаки, сжимаю губы и гляжу в стенку палатки. Глаза краснеют, и я стараюсь их унять.

Иногда забегают Виталик и Антон — ещё один зелёный пятнадцати лет. На меня никто не обращает внимания. А как же, я же не оправдал их доверия.

И одинокая слезинка всё-таки выкатывается из правого глаза. Я немедленно вытираю её рукавом и шмыгаю носом.

— Сколько ты пробыл на первом уровне? — слышу я голос Повелительницы Воды. Неслышно она подкралась.

— Не знаю, — шепчу я, опустив голову. — Часа два, может — три.

Она берёт стул и садится напротив меня. Теперь женщина ниже и видит мои красные глаза. Я отворачиваю лицо. Стараюсь максимально смотреть вбок.

— Под конец тебе стало сложно там находиться? — спрашивает она. — Хотелось спать?

Я просто качаю головой.

— В попытках быстрее достигнуть цели, ты забыл самое главное, — говорит Повелительница Воды. — Запомни на будущее. Если ты хочешь что-либо совершить, продумай каждый шаг.

— Почему я не смог её вытащить? — спрашиваю. — Я неопытный? Слабый?

— О твоей слабости поговорим, когда два других Повелителя успокоятся. Ты не вытащил Лиру потому, что перепутал мужское и женское начала.

— Чего? — теперь я удивлённо поворачиваюсь к Повелительнице Воды.

— Ты заметил, что Природа разделила всё живое надвое? Есть самцы, а есть самки, — женщина улыбается.

— Ну да, — киваю я, не зная, как ещё ответить на риторический вопрос. — Конечно, знаю.

— Сущности, они тоже такие. Они разделяются на две природы. У девочек — женская сущность, а у мальчиков — мужская. Разница в том, что каждая сущность действует по-разному. Сущности могут объединяться, рождать суперсущности, потому что два начала — это одно из величайших творений Природы. Сущности, они всё равно что наше тело. Оно выталкивает занозу, регулирует температуру, всячески старается выжить при изменении условий. По сути — сражается. Сущности — тоже могут многое. Они могут бороться, сражаться, объединяться, защищаться. И в частности, притягивать другие сущности, цеплять их, намагничивать. Помнишь, на инструктаже мы сказали, что коллапсировать умеют только девочки?

— Помню, — киваю.

— А ты заметил, что за Лирой мы отправили только мальчиков?

— Да, — я киваю интенсивнее.

— Потому что только мальчик, только мужское начало сможет вытащить её сущность с того уровня. Теперь я объясню, где ты ошибся. Женское начало мы обычно обозначаем кругом. Как буква «о». А мужское начало — это стрела. Вектор. Посмотри, как ведут себя женщины. Они хранительницы очага, они домохозяйки, любят детей. А мужчины вечно куда-то стремятся. Женщины — это целостность, а мужчины — это стремление. Знаешь, как обычно действуют зелёные девочки? Их сущности стараются обволакивать, поглощать, чтобы победить. Только девочка способна поглотить в себя чью-то сущность и коллапсировать её на другой уровень. Мальчики на такое не способны. Их сущности делают больно, разят как стрелы, убивают остриём, потому что мужское начало — это движение. Теперь вспомни, что ты делал с Лирой на первом уровне.

Мне не нужно копаться в памяти, чтобы понять. Вот почему мне казалось, что моя аура будто бы рвётся, когда я пытался зацепить девочку.

— Когда я дотронулся до её сердца, она вздрогнула, — догадываюсь я.

— Именно, — кивает Повелительница Воды. — Ты проникал внутрь неё. На первом уровне все девочки сжимаются в комок и становятся тяжелее, чем ведро ртути. Их не сдвинешь. Зато мальчики наоборот, любят рассеиваться, чтобы их извлечь, приходится девочкам собирать их сущность в кучку. Чтобы извлечь Лиру, ты должен был собрать внутри себя всю силу, пронзить сущность Лиры насквозь. Раскрошить её, чтобы она проснулась. Сейчас она — закрытый бутон розы. Он должен распуститься. А потом…

— С транспортом более-менее решено, — перебивает Повелитель Леса и иногда косится на нас. — Есть велосипеды в километре на запад.

— Прекрасно, — кивает Повелительница Воды и поднимается на ноги. У двери стоит Виталик. Мои глаза уже высохли, и я начинаю думать, как бы слинять из палатки, дабы не оказываться в центре внимания, но поздно. — Я объяснила ему ошибку. Он пытался извлечь Лиру, пользуясь методами женского начала. Я всё объяснила, теперь мальчик сделает всё правильно.

Я холодею. Неужели мне ещё раз доверят эту миссию? Но Повелитель Леса качает головой и говорит:

— Вера, это опасно. — Я узнаю, что Повелительницу Воды зовут Вера. — Тёмный прибывает послезавтра, это с учётом бури. Он может прибыть и завтра, если у нас в вычислениях ошибки. У нас мало времени. Если этот мальчик опять оплошает, то что? Будем ездить к нему во двор всю ночь? — потом он кладёт руку мне на плечо. — Тебе просто нужно чуточку опыта…

— Виктор! Этот мальчик пробыл на первом уровне больше трёх часов! НЕ! ВЫ! ХО! ДЯ!

Теперь я знаю, что Повелителя Леса зовут Виктор. Он растерянно бегает взглядом по полу и по мне.

— Три часа, — стонет Виталик у входа в палатку. Я оглядываюсь на него, не понимая, чего такого натворил удивительного.

— Я прожила больше половины века и ни разу не встречала зелёного ребёнка с такими способностями.

— Ну я… — произношу. — Под конец очень устал. Думаю, я не смог бы пробыть там четыре часа. Думаю, лучше остановиться на трёх…

— Зайчик мой! — восклицает Вера. — Полчаса! Вот, каких самых сильных ребят я видела. Но не три!!!

— Подожди, это ничего не значит, — говорит Виктор. — Свойства физического тела пребывать на других уровнях и свойства сущности — это две разные способности, но я соглашусь с тобой. Мальчику нужно дать ещё один шанс.

Внутри меня что-то обрывается, и мною овладевает лёгкость.

— Сколько у нас велосипедов? — спрашивает Повелительница Воды.

— Вот и я о том же, — кивает Виктор. — Виталий, найди ещё одного универсала, кто ближе попадётся. Мальчика, естественно.

— А я, — пожимает плечами тот.

— Ты нам нужен здесь.

С этими словами Виталик исчезает из палатки, а Повелитель Леса строго смотрит на меня.

— Пойдёшь на первый уровень один, но если ничего не будет получаться, позовёшь второго универсала, понял?

— Да! — интенсивно киваю я.

Глаза Виктора вдруг становятся печальными и добрыми, и он меня обнимает.

— Даст Природа, проживём мы следующие два дня. Я так хочу, чтобы в выходные ты вновь улыбался солнцу.

Я закрываю глаза от нежности, нахлынувшей на меня, и думаю, что улыбаться уже вряд ли смогу.

* * *

Виталик нашёл мальчика с русыми волосами, стриженого под бокс, лицо которого, словно швейцарский сыр, накрывала пелена веснушек. Мальчика звали Женька, и он казался жестоким и наглым, ибо вечно хмурился и почти не улыбался. Голос у Женьки сквозил хрипловатостью, будто он простыл или приходился сыном Григория Лепса. Два факта, которые меня почему-то порадовали: Женьке двенадцать лет, как и мне, и он — водный ребёнок.

У палатки меня встречает Володька.

— Мне дали ещё один шанс, братиш! — восклицаю я и хлопаю его по плечу. Володька улыбается в ответ, но глаза у него серьёзные.

— Действуй смело, — говорит он. — Я на тебя надеюсь.

В километре к западу от лагеря стоит домик, где живут двое детей. У них есть велосипеды. Пока мы пробираемся в сумерках с Женькой к этому дому, тот рассказывает мне, что жители дома — обычные люди, но они знают о нас. То есть, не совсем чтобы прямо всё, но сотрудничают с так называемым лагерем пацифистов.

Женька оказывается молчаливым попутчиком, но очень добрым, несмотря на строгий вид. Женщина с двумя тёмными косичками выгнала нам два больших скоростных велосипеда, и мы помчались по тропе в сторону моего дома.

Вроде бы на колёсах дорога заняла гораздо меньше времени, но когда мы достигаем ворот, сумерки превращаются в терпкую тьму. Дорога обратно пройдёт в полной темноте, что не радует.

— Стоим здесь, — говорю я и спешиваюсь.

— А чего так далеко? Ты можешь же просто войти в ворота и…

— Я сбежал из дома, — коротко отвечаю я.

— А, — кивает Женька и больше не задаёт вопросов, за что ему невероятная благодарность.

Я ложусь на спину рядом с великом и смотрю в небо. Зажигаются первые звёзды. Привет, Кассиопея. Вжих!

Чернота первого уровня вновь сжимает мою сущность. Я вскакиваю и направляюсь в сторону чёрной глыбы, что застыла в тридцати метрах от меня. Привет, Лира, давно не виделись.

Останавливаюсь перед ней и всматриваюсь в сущность. Темнота. Сон. Забытье.

Тень мелькает позади, и я резко оборачиваюсь. Появляется новое существо, и только по синему мерцанию в центре, понимаю — Женька пошёл за мной. Зачем? Боится, что не справлюсь? Вряд ли. Может, прогуляться захотел.

Я сажусь позади Лиры и вновь обхватываю её тёмными щупальцами ног и рук. Готовься, сейчас ты проснёшься…

Концентрирую силу внутри себя и…

Уши пронзает звук рвущейся ткани. Перед Женькой вырастает чёрная лиана, как щупальце кракена. Я отвлекаюсь от Лиры и насторожено наблюдаю за двумя тенями. Лиана нависает над Женькой, а потом падает, пытаясь его прихлопнуть. Но тот ловко уворачивается.

То один из слуг Тёмной Силы, и он хочет нас убить.

* * *

Я заставляю себя забыть о битве, зажмуриваюсь и зарываюсь лицом в волосы Лиры.

(…они пахнут берёзой…)

(…они пахнут берёзой…)

(…они пахнут берёзой…)

(…они пахнут берёзой…)

Концентрирую внутри себя пучок силы, ощущаю под своим сердцем сердце Лиры. Я планирую ударить прямо туда. Представляю, что моя сущность — это стрела.

И бью.

Лира вздрагивает и шумно вдыхает. Её позвоночник чуть выгибается, взгляд бегает по чёрному небу, но она ещё не проснулась, хотя я уже касаюсь её дрожащего сердца.

Сжимаю губы и глубже проникаю в сущность Лиры, стараясь её раздробить, взорвать на атомы. У меня получается, но даётся подобный фокус непросто. Ощущаю усталость в теле, как если держать долго гирю, начинаетзудеть мышца. Так и тут. Не уверен, что хватило бы силнемедля повторить подобное с сущностью другой девочки.

Но теперь Лира просыпается. Она начинает дышать. Её глаза бегают по черноте небосклона.

— Пойдём отсюда, — шепчу я, цепляю её сущность своей, словно крючком и хватаюсь за амулет.

Тело Лиры ускользает, я боюсь, что у меня снова не получилось. И вот уже меня обдувает холодный ветерок. Двор моего дома. В окнах горит свет. Бабушка с дедушкой чем-то там занимаются, не знают, что внук прямо под окном. Уже и забыли, наверное, обо мне. И радуются.

— Никитааааа, — слабый стон Женьки вырывает меня из заблуждений. Мой очередной братишка стонет где-то за воротами.

Я думаю броситься к нему, но моё запястье обхватывает холодная ладошка. Поворачиваюсь и вижу её бледное лицо.

— Привет, — слабеньким голосом произносит Лира.

* * *

Мы выходим с ней через ворота. Я поддерживаю девочку, потому что ходит она пока плохо. К тому же на ней только белое хлопчатобумажное платьице. А температура опустилась градусов до восьми, вероятно.

Я осторожно, чтобы не скрипеть, прикрываю калитку и вижу тень Женьки.

— Ты как? — спрашиваю.

— Плохо, — хрипит тень. — Нужно срочно ехать.

Я хватаю его за полу рубашки и подтягиваю к себе, чтобы он вышел на свет от окна кухни. Зелёная футболка и фланелевая рубашка залиты кровью. Женька ранен в плечо.

— Ехать сможешь? — спрашиваю я.

— Да. Одной рукой.

— Тогда пошли.

Мы добираемся в темноте до велосипедов. По дороге я два раза спотыкаюсь о кочки, а Женька один раз падает. Я проклинаю тьму. И будто в ответ на мои проклятия, когда мы движемся к тропе, из облаков выглядывает долька луны. Вот весь день висели тучи, а сейчас немного прояснилось.

Едем по дорожке из лунного серебра. Впереди маячит фиолетовый силуэт Женьки. Я позади. Лира сидит на раме боком, я кручу педали стоя. Губы сжаты, глаза пронзают тьму. Я сделал это.

Быстро ехать не могу, поэтому Женька то и дело оглядывается. Из-за этого его велосипед иногда заносит. Глаза Лиры закрыты, но она не спит, слышу её неровное дыхание. Я даже не знаю, в сознании она или нет, но чтобы не упасть, она держится за меня: обвивает шею и опирается на предплечье. Ей холодно, ей нужно согреться. Хотя, замёрзнуть она и не сможет. Она — ребёнок Воздуха. Я могу голышом нырнуть в Баренцево море, а Лиру греет воздух.

Я чуточку смущаюсь её объятий, но смущение ничто по сравнению с чувством героизма и желанием спасти девочку. Иногда на меня накатывает волна то ли жалости, то ли нежности, и я пригибаюсь, чтобы моё лицо коснулось макушки Лиры, чтобы я мог почувствовать её реальность. Вот она. Передо мной. Живая. Та, что приснилась мне впервые на яхте перед крушением. Видимо, это происки судьбы.

А волосы у неё и правда пахнут берёзой.

Глава восьмая Дабстеп

В лагере Лиру тут же забирают, Женьку снимают с велосипеда, и вовремя, потому что он сразу же теряет сознание. Только тогда я вижу, что вся правая сторона тела Женьки пропитана кровью. Он бледный, губы обескровлены.

Мне в напарники дают девочку Ринату, не старше девяти лет, велят отвезти обратно велосипеды. Перед отъездом я слышу крики. Из толпы вырывается мама Женьки и помогает тащить сына в палатку. На секунду я замираю, не в силах оторвать отчаянный взгляд от плачущей матери Женьки, но потом Рината подгоняет меня, и мы едем.

Времени уходит много, около часа. Ехать приходилось на ощупь, ибо луна теперь спряталась, и земля под колёсами превратилась в серое марево. Отдав велосипеды, мы направились обратно пешком. За всю дорогу почти не сказали друг другу ни слова. Мои мысли витали где-то в радиусе Лиры и раненого Женьки. Думаю, златовласая Рината тоже всей сущностью находилась в лагере зелёных.

Когда впереди затрепетали огоньки палаток, мы перешли на лёгкий бег. Нас окружала Природа, деревья, холодный воздух, мы находились в своей стихии, но сегодня ночная мгла казалась чужой, готовой ужалить в любую секунду.

Я снова попадаю в лагерную суету. Первый вопрос, который хочу выяснить: всё ли в порядке с Женькой? Я знаю, что он выживет. Знаю, но всё равно боюсь. Единственным выходом из ситуации вижу посещение палатки Повелителей. Хотя, наверное, они там заняты под завязку.

— Никита!

Оборачиваюсь, вижу Володьку. Он куда-то тащит металлическую кастрюлю с дымящейся водой.

— Тебя Повелители зовут, иди к ним в шатёр!

С этими словами Володька исчезает в толпе, а я бегу. Стремлюсь вперёд, словно молекула крови в сосудах единого живого организма. Я — часть сложной системы, выполняющая отведённую ей роль.

В палатке Повелителей суета. Кроме трёх главных, там находится Виталик. Они изучают карту города.

— Может, завтра начало бури, — говорит Виталик. — Завтра он придёт, а послезавтра обретёт силу.

— Мальчик мой, я снова повторю, послезавтра ворота уже разойдутся, а буря только начнётся, — отвечает Повелитель Леса, размешивая в кружке какой-то дымящийся напиток.

Я вспоминаю, что не ел с самого утра. Надо бы перекусить, не хотелось питаться силами Природы, которой и так сейчас нелегко.

Меня замечает Повелительница Воздуха, чьё имя я до сих пор не знаю. Она, кажется, единственная не принимает участия в дискуссии. Расхаживает вокруг с чашкой кофе и задумчиво скользит взглядом по стенам палатки. Увидев меня, она улыбается и подходит.

— Спасибо. Ты молодец. Спас нашу девочку.

Нашу девочку? Ах, да. Лира же ребёнок воздуха.

— Пожалуйста, — киваю я. — Как она? Как Женя?

— Оба в порядке. — Повелительница Воздуха нежно кладёт свободную руку мне на плечо. — Женя ещё без сознания, но жить будет. Лира сейчас отдыхает. Она хочет тебя видеть.

— Зачем? — хмурюсь я, хотя вся моя сущность рвётся к ней.

— Наверное, хочет поблагодарить своего спасителя, — улыбается женщина, а потом добавляет: — Третья палатка справа. Беги скорей.

Я думаю ещё несколько секунд, потом выскальзываю из палатки. Огибая бегающих туда-сюда ребят, целенаправленно вхожу в третью. Это близнец той палатки, что выдали мне: кровать и небольшое пространство перед ней, да ещё деревянный шкафчик зачем-то. Больше ничего нет, даже стульчика. Я не знаю, как сюда притащили кровать, но именно она передо мной, вместо раскладушки, и на ней, накрытая по пояс, лежит Лира. Поверх белого платьица, на ней распахнутый вязаный жакет. На огромной подушке покоится голова, чуть наклоненная вбок. Задумчивые глаза смотрят на меня, и девочка улыбается.

Она прекрасна. Вроде бы обычная девчонка, как и все остальные, но именно её лицо, спящее, преследовавшее меня ещё со времени кораблекрушения, заставляет моё сердце биться чаще.

— Никита, — произносит она, будто пробует имя на вкус.

— Привет, — хмуро произношу.

— Спасибо, что вытащил меня.

— Да, пожалуйста, — пожимаю плечами. — А теперь… мне можно идти?

Лира немного отодвигается, освобождая угол кровати, и приглашает:

— Садись.

Нет, у меня нет времени, что она ещё задумала? Я подхожу и сажусь.

— Ты же водный? — она так пристально вглядывается в мои глаза, что становится неловко, но я не отвожу взгляд. Мне нравится. Я хочу, чтобы она и дальше смотрела в меня, как в книгу.

Её сущность, словно сущность Катьки, тянется к моей, обвивает её щупальцами.

(…женское начало — это целостность…)

— Я универсал воды, — немного с гордостью говорю.

— А я — универсал воздуха, — улыбается Лира. — Сколько лет меня не было? — тихо спрашивает она.

Я теряюсь. Ей должны были рассказать всё, или же нет? Поэтому спрашиваю:

— Тебе ничего не объяснили?

— Тёмный опять идёт, — говорит Лира. — Завтра или послезавтра он придёт, и я единственная, кто умеет коллапсировать. Это всё. Какой сейчас год?

Мне страшно открывать девочке истину, но я тихо выдавливаю:

— Две тысячи тринадцатый.

Лира замирает, а потом смотрит в потолок и совсем как ребёнок, увидевший гигантское мороженое, произносит:

— Огооо. Меня не было сорок девять лет.

Мне опять неловко. Наверное, надо что-то сказать, но ни одно слово не приходит на ум. Я боюсь, вдруг Лира начнёт плакать. Вглядываюсь в тёплый мрак палатки, стараясь разглядеть её лицо. Вроде не плачет. Я даже не пойму, грустно ей или нет, аура у неё какая-то бесцветная. Поэтому я снова спрашиваю:

— Ты расстроена?

— Я… — Лира смотрит на меня. — Не знаю. Я пока ничего не знаю. Всё в голове перемешалось. — Как я её понимаю. И вдруг она говорит что-то такое, от чего мне становится очень тепло: — Ты только не уходи. Одной страшнее всё это осознавать.

Всё как у меня недавно.

— Не ухожу. Я здесь, — говорю, и теперь меня выгонят из палатки только либо метлой, либо если Лира сама попросит.

Она протягивает ко мне ладошку.

— Дай мне руку, — просит.

Я смело пододвигаюсь и сжимаю её пальцы. Ладонь у неё горячая и влажная.

— Так лучше, — улыбается Лира. — Расскажи о себе.

— Я… в общем… — Что мне рассказать о себе? Она ждёт хорошей истории, а у меня ничего хорошего не было в последнее время. Не рассказывать же девочке в таком состоянии о смерти матери или — упаси Боже — как я срубил Каштан. — Я был недавно в кораблекрушении! — восклицаю я. — Представляешь, три дня один в море плыл. Ни еды, ни воды.

— Тебя должно было Море питать, — отвечает Лира. — Ты же водный.

— Тогда я был не водный, — улыбаюсь я. — Тогда я был просто… просто Никита.

И вдруг у Лиры улыбаются не только губы, но и глаза.

— А как же ты выжил?

— Так я тогда и стал зелёным, — отвечаю. — От стресса, наверное.

Лира вздыхает:

— А мои родители, наверное, уже умерли.

— Наверное, — киваю я, и замечаю, что поглаживаю её пальцы. Думаю и добавляю: — Моиумерли.

— Я догадывалась, — кивает девочка.

— Как? Откуда?

— У тебя сущность такая. Потерянная и одинокая.

Я смотрю на неё, и уже хочется плакать мне. Мы с Лирой теперь двое сирот здесь в лагере.

— А ты мне снилась, — говорю я. — Как раз тогда. В день перед кораблекрушением. В Украине. Во сне ты спала в тёмном круге.

— Это доказывает, что в Природе всё взаимосвязано.

— Ты о чём? — не понимаю я.

— Я думаю, что давно уже было предопределено, что именно ты вытащишь меня.

— А ты… — запинаюсь, потому что следующий вопрос кажется мне очень-очень глупым, но я его уже начал. — Ты видела меня во сне?

— Не знаю, — печально пожала плечами Лира. — Мне показалось, что я только вчера уснула, а потом ты уже тащишь меня на поверхность…

Так разговор ни о чём увлёк меня, засасывая всё глубже и глубже, как водоворот.

* * *

Нас прервал Володька, вбежавший в палатку.

— Вот он ты где, — выпалил он. — А я тебя ищу тут, ищу. Как ты себя чувствуешь? — спросил он Лиру.

Взгляд Володьки скользит по нашим ладоням, и я тут же выпускаю руку Лиры. Стараюсь думать, что она просто девчонка… ну… пусть, с которой и не надо воевать, но всего лишь девчонка. Непонятный такой организм со своимиприбабахами.

— Я нормально, — отвечает Лира. — Никита мне всё рассказал.

— А у нас проблемы! — всплескивает руками Володька. — Никто не может понять, что произойдёт завтра и послезавтра. Врата открываются по максимуму завтра, а буря — послезавтра.

Я хмурюсь.

— Может, Тёмная Сила планирует прийти послезавтра по минимуму.

— Издеваешься? — хмыкает Володька.

— Не в его стиле, — усмехается Лира, и её голос сквозит металлической холодностью.

— А как Женька? — спрашиваю я.

— Он живой, — Володька садится на землю по-турецки и зевает. — Ещё поздно уже. Спать охота. А весь лагерь ломает голову.

— Можем и мы поломать, — говорю.

— Не, надоело. Устал, — жмёт плечами Володька.

— А мне бы поесть. Я только завтракал.

— Сходи, поешь, — кивает Володька и поднимается на ноги. Я тоже встаю и секунду мешкаю у кровати Лиры.

— Можно я пойду поем? — спрашиваю я девочку. Зачем? Я же волен сам решать, что делать. Может, сейчас, когда у меня нет ни мамы, ни папы, а дедушка считает меня убийцей, я хочу быть кому-то нужным.

— Иди, — кивает Лира. — Я может посплю, а может скоро тоже поем.

Я улыбаюсь и выхожу из палатки вместе с Володькой. Мы отходим на несколько шагов, и останавливаемся.

— Надо бы поесть и спать что ли. Время, поди, уже за полночь.

Всё это время Володька, щурясь, смотрит на меня, на его губах играет лукавая усмешка.

— Можно я пойду поем? — передразнивает он меня. — Ей шестьдесят, если быть точным.

— Чего? — не понимаю я.

— Лире, по идее, шестьдесят лет.

— Ну да, наверное, — пожимаю плечами. — Я не считал. А что?

— А то, что кто-то у нас влюбился, — хихикает Володька.

Вот что за глупости несёт этот мелкий дурачок? Я улыбаюсь и пытаюсь отвесить ему подзатыльник, но Володька сопротивляется.

— Сам ты влюбился! — бормочу я. — Болван мелкий.

— Сам мелкий. Я всего на несколько месяцев младше тебя, — пыхтит тот, вырываясь из моего зажима. Володька раскраснелся.

— Тогда кончай фигню говорить, — несерьёзно угрожаю я.

— Хорошо. Хорошо. Только, блин… у тебя проблема, браток.

— Какая?

— Кепка твоя, дурак.

Я провожу пальцем по козырьку.

— А что с ней не так?

— Козырёк мешать будет, когда будешь с Лирой целоваться.

— Ах, ты!!!

Володька заливается смехом и убегает. Я пытаюсь догнать его и вскоре настигаю через несколько палаток. Парочка взрослых у соседнего ряда улыбается, глядя на нас. Я поваливаю Володьку на траву и начинаю выстукивать ладонями по его голове простенький ритм. Володька почти визжит и пытается вырваться.

Наконец, мы успокаиваемся и уже за углом находим компанию ребят с гитарой у костра. Они тихо играют и напевают всякие незамысловатые мелодии. А ещё в котле греется какая-то каша. Пару взрослых мужчин и женщина прячутся в задних рядах.

— Думаю, тут я и поем, — сообщаю.

— Ну тогда я тебя оставлю, — говорит Володька. — Пойду побегаю по лагерю. Расскажу всем, что Никитка влюбился в Лирку.

— Так!

Я с улыбкой вскидываюсь, но братишка уже скрылся в темноте.

* * *

Я понял, что избранный, после того, как сходил в туалет, хоть это и смешно звучит. Поначалу я перекусил с гитаристами, мне подарили бананчик, я посидел немного в толпе, помычал мелодии, которые витали над маленькими эльфами-искорками костра. Даже когда мне захотелось по-маленькому, я не пошёл, слишком уютно было сидеть в тесном уголочке зелёных. Меня слева обнимал какой-то парнишка, справа — девчонка.

Но вскоре тяжесть в паху становится невыносимой, и я удаляюсь от костра с надеждой вернуться. Как позже выяснилось — с пустой надеждой.

Туалетом в лагере служат травка, кустики и деревья за пределами палаток. Я прохожу последний ряд и заступаю во владения тьмы. Неподалёку растёт Карагач. К нему я и направляюсь. Останавливаюсь вплотную к стволу и говорю:

— Сорри, дружок, мне нужно тебя полить.

Дерево не отвечает. Его заботит поднимающийся ветер. Я пускаю струю… а потом что-то начинает шевелиться в моей голове. Некоторое время я смотрю на кору Карагача, и какие-то смутные воспоминания крутятся перед глазами. Точно такое же дерево растёт возле рынка «Ярмарка». Дедушка любит там парковаться.

И что?

Чушь какая-то.

Я смотрю на тёмный силуэт скального камня на востоке и стараюсь отогнать мысли. Не получается. Из сознания выползает реклама на коре дерева. Реклама лагеря зелёных. Ну да. Висела она там. Ну и что?

Снова смотрю на кору. Воспоминания подсовывают другую рекламу поверх этой. Я уже давно сходил в туалет, и теперь просто застыл как дурак, пытаясь выхватить из памяти цифры. Слово я запомнил, спасибо Володьке.

И когда другой плакат более-менее прорисовывается перед внутренним взором, я будто просыпаюсь. Заправляю штаны и бегу в лагерь. Мимо костра, мимо гитары, прямо в шатёр Повелителей.

Слово ДАБСТЕП мерцает перед глазами красным по белому.

Повелители ещё не спят, хотя Виталик клюёт носом, да и Повелительница Воздуха валяется на раскладушке. Подбегаю к столу и сходу спрашиваю:

— А почему мы раскинули лагерь именно в этом месте?

Вера и Виктор переглянулись, и Повелитель Леса ответил:

— Здесь эпицентр бури.

Я зависаю.

— А Врата? Они… где откроются? — я теряюсь в догадках, как правильно сформулировать вопрос.

— Над нашим городом, — отвечает Вера.

— То есть, они большие?

— Ну вообще, да. Врата имеют большой радиус.

— Накрывают весь город? — уточняю я.

— Ну, может, не весь, — улыбается Вера. — Но большую часть.

В поле зрения попадает карта города на столе.

— А клуб «Монреаль» они накрывают?

— «Монреаль»? — хмурится Виктор и отставляет чашку с фруктовым напитком. Его взгляд упирается в карту. — Можно посмотреть, а что такое?

— Ну, там завтра проходит крупная дабстеп-вечеринка, — отвечаю я. — В шесть вечера.

— Дабстеп? — Виктор хмурится, и тут просыпается Виталик.

— Да-да, — кивает он. — Это… типа… такая музыка сейчас.

— Совсем-совсем разрушительная? — спрашивает Повелитель Леса.

Глаза Виталика округляются, и он размашисто кивает:

— О даааа! Ещё какая!!!

— Хм, — Повелитель Леса хмурится. — Это очень интересное событие. Нам надо просканировать его.

Я зеваю и улыбаюсь.

— Может Тёмный Повелитель прийти туда? — спрашиваю.

— Легко, — кивает Виктор. — Мы просто привыкли связывать его появления с катаклизмами, но человечество столь далеко зашло в своих выдумках, что скоро, наверное, само станет одним большим катаклизмом. А сейчас, иди поспи. Я вижу, ты уже вымотался за сегодня, мальчик мой.

— А я вам тут не нужен? — спрашиваю, хотя, честно, мне и правда хочется спать.

— Ты поспи, завтра всё узнаешь, — улыбается Виктор и ласково нахлобучивает мне кепку козырьком на лицо. Я поправляю как было, улыбаюсь и ухожу.

* * *

Я просыпаюсь от тряски. Сквозь сон вижу Лиру, которая сидит передо мной.

— Просыпайся, — улыбается её образ. — Ты снова совершил чудо. У нас задание.

Я сажусь и потираю глаза. Судя по свету, солнце давно над горизонтом. Поправляю кепку, которая чуть съехала во сне, и смотрю на Лиру. Она уже ходит и ведёт себя как здоровая девочка, как будто и не впадала вкому на сорок девять лет. Приятное пробуждение.

— А чего я? — недоумённо стараюсь отогнать остатки усталости сна.

— Тёмный Повелитель придёт сегодня. Вечером. На дабстеп-вечеринке.

— И что нам делать?

— Мы втроём едем туда, чтобы остановить его.

* * *

Третьим оказывается Виталик. Повелители решили собрать команду, которая выедет к вечеру в клуб «Монреаль» и хорошо там всё обследует. Моя догадка оказывается верной на пятьдесят процентов. Остальные зелёные будут ожидать прихода Тёмного в лагере.

По мнению Повелителей, команда должна состоять из трёх универсалов: Воздуха, Леса и Воды. Именно поэтому в «Монреаль» еду я, Лира и Виталик.

В течение первой половины дня, которая пролетает за секунду, пытаемся выяснить подробности вечеринки дабстеп-музыки. Пару зелёных послали к Володьке домой, где про мероприятие пытались узнать по интернету. Нашли даже рекламу в бумажном виде.

Всё время, пока взрослые и более-менее взрослые зелёные строили планы, я сидел в шатре Повелителей и лишь слушал, не в силах предложить какую-либо идею, потому что мобильность их мыслей опережала моё понимание. Мне едва получалось осознать реплику, как другие уже набросают сотню новых.

Задолбавшись ловить тему, я позавтракал, поискал Лиру, но той след простыл. Володька-то уехал с остальными домой, следить за передвижениями по интернету.

Завтракал я недалеко от обеденного времени, а после двух меня вызвали Повелители. В шатре уже сидела Лира. Завидев меня, она просияла и махнула рукой. Я махнул в ответ.

Повелительница Воздуха присела перед нами и начала рассказывать о нашей миссии. Виталик вертелся с остальными взрослыми, видимо, он уже подготовлен.

— Если Тёмный появится в разгаре вечеринки, Лира знает, что делать. Ты и Виталик должны просто сдерживать Повелителя в узде. Не давать выйти из клуба.

— Как? — спрашиваю я.

— Сущностью. Помнишь, что тебе говорили про мужское начало. Рази его стрелами сущности. Не дай опомниться, пока Лира не сделает своё дело.

Честно говоря, я плохо представлял, как это делать, потому что в случае с Лирой было проще. Обхватить, раздробить, вытащить. А здесь всё очень… ново, что ли.

— Если ты боишься, что не справишься, ты скажи, — говорит Повелительница Воздуха. — Мы решили отправить тебя потому, что ты новенький универсал, и в этот раз наступила твоя битва. Тебе нужно учиться. Ты силён. Очень силён. Но если боишься…

Замечаю, что Лира смотрит на меня с восхищением и гордостью. Моя сущность тут же становится в два раза больше.

— Нет, — резко отвечаю. — Я еду. Я готов.

— Скоро выдвигаетесь. До клуба почти три часа езды.

На этом нас оставляют. Когда я с Лирой выхожу из шатра, на меня налетает Володька. Он взбудоражен и взволнован.

— Ты готов? — выпаливает он.

— Наверное, — киваю. — А что там? Сложно, да?

— Там такое, что, похоже, ты прав, — вздыхает Володька и в его глазах возникает почти паника. — Концерты в городе много народу не собирают. Это если на местном уровне. Обычно приходят человек двадцать, не больше. Но на эту вечеринку сняли клуб, в котором обычно приезжие знаменитости выступают. Человек на триста. И, представь, билеты все раскупили.

— Чёрт возьми!!! — Это донеслось из палатки Повелителей, и мы втроём юркнули внутрь. У стола, запустив пальцы в волосы, нарезает круги Виталик. — Здесь всё становится ясным.

— Ещё там ограничение детям до шестнадцати, — объясняет один из парнишек, что ездил к Володьке домой.

Все три Повелителя мешкают и раздумывают.

— Если там и правда карие, то нас троих будет катастрофически мало, — говорит Виталик.

— Но они старше шестнадцати, — пожимает плечами Повелитель Леса. — Карие чаще нас пересекают этот возраст, но тоже не пачками. Смертность карих приходится лет на тринадцать-четырнадцать.

— Но кто-то доживает, — сокрушается Виталик. — Пятёрки карих универсалов достаточно.

— Я свободен? — неловко спрашивает парнишка, принёсший новости о вечеринке. На вид ему четырнадцать, и он чем-то похож на Женьку: стрижка под бокс и пятнистый.

— Да, Валерий, можешь идти, — кивает Повелитель Леса.

Парень уходит, и мы тащимся за ним.

— Что там случилось? — спрашиваю я у Валеры, когда мы оказываемся снаружи.

— Я попытался позвонить в «Монреаль», заказать билет, — пожимает плечами Валера. По его лицу видно, что происходящее загоняет его в тупик. Его, и всех зелёных. — Кроме всего прочего, они спросили цвет моих глаз.

Почему-то по спине у меня бегут мурашки, и ноги холодеют. Я сглатываю воздух и говорю:

— А ты что?

— Я сказал, что глаза голубые. Они ответили, что билетов нет, — отвечает Валера, а потом его зовут, и он убегает.

В творящейся вокруг суматохе я стою растерянный и ничего не понимающий.

— Ты как? — спрашивает Лира.

— Как будто решаю задачи по математике за десятый класс, — отвечаю. Мысли вдруг застывают в голове в причудливых формах, на середине, как если бы кто-то нажал кнопку паузы. Мозг уже не в силах развернуть этот клубок.

— Пойдём со мной, — вздыхает Лира, хватает меня за руку и ведёт по проулкам между палаток. Двигается она быстро, и мне приходится почти бежать.

Последний ряд палаток остаётся позади, и мы останавливаемся в открытом поле. Со склона деревья кажутся игрушечными. Лира садится в траву и кивает мне. Я опускаюсь рядом.

— Просто ни о чём не думай, — говорит она. — Сидим тут и ни о чём не думаем. Я вот ни о чём не думаю, и мне хорошо.

— Но… — я чуть опускаю голову, чтобы козырёк кепки прикрыл нежаркое солнце. — Я хочу помочь.

— Если у тебя мозги будут перенапряжены, то ты только разозлишься и ещё медленнее будешь думать.

— Но как мы будем действовать в этом чёртовом клубе?

— А мы на месте и решим, — говорит Лира. Я смотрю на неё искоса, будто не понимаю, шутит она или нет. Но вижу её лицо и думаю только о том, что она очень красивая.

— А вдруг он нас убьёт, — предполагаю я.

— Не страшно, — улыбается Лира и смеющимися глазами смотрит на меня. Солнечный свет придаёт серости глаз девочки бездонную глубину. — Неужели ты боишься смерти?

Задумываюсь и смотрю на дальние деревья, которые шепчутся, будто конец света наступает. Раньше я очень боялся, что однажды перестану дышать, особенно, в раннем детстве. А теперь, поплавав почти три дня в море, узнав о Природе, став зелёным…

— Наверное, нет, — вздыхаю я. — А если я боюсь умереть, то не из-за боли. Я боюсь, что умру и тем самым подведу людей, которые на меня надеялись.

— В этом есть доля правды, — кивает Лира. — Но ты же всего лишь человек.

— Вот именно, — киваю в ответ. — Я не хочу умереть просто человеком. Я хочу отомстить Чёрному за смерть матери. За себя. И я хочу доказать другим, что я не какой-то там убийца, что не какой-то безнадёжный мальчик, как все учителя в школе говорили. Что я что-то могу.

Лира какое-то время молчит. А потом говорит:

— Жизнь ради мести никогда не будет сладкой. Даже если ты отомстишь, потом наступит пустота и одиночество. А доказывать что-то кому-то не надо, это же не теорема по геометрии.

Я вздыхаю.

— Про пустоту ты права. Я сейчас живу только нашим делом. Как только всё закончится… я не знаю, чем займусь. Мне нечем будет заняться…

— Для начала тебе нужно пойти за мной.

Я оборачиваюсь и вижу Виталика, подкравшегося совсем неслышно.

— Что, всё решено? — спрашиваю и вскакиваю на ноги.

— Мы едем, — отвечает он. — Трое. Только вы и я. И пофигу, если там карие универсалы. Делать больше нечего. Так что, ребятки мои, если там и правда собираются карие приспешники Тёмного, я вам сто десять процентов дам, живыми оттуда мы не вернёмся.

* * *

Чего я меньше всего ожидал, так это машину. За рулём сидел Виталик. Для начала нам пришлось спуститься около километра по склону, отыскать нужный дом, у ворот которого нас уже ждала синяя «рено». Дедулька в кепке попросил Виталика вести осторожно и вернуть её пораньше.

Забираясь с Лирой на заднее сиденье, я думаю, что машину, возможно, вообще не удастся вернуть.

Вот Виталик за рулём, мы с Лирой расселись сзади у окон, двигатель зажужжал. В салоне отвратительно пахнет смесью табака и искусственной хвои.

— Пристегнитесь сзади тоже, — говорит Виталик. Лира немедленно выполнила приказ, да и я потянулся за ремнём, но всё же усмехнулся:

— Не так давно получил права?

Виталик резко оборачивается, взгляд у него строгий.

— Мы в машине, — говорит он. — Котораяперепичкана неприродными сплавами, а Повелитель на подступах к нашему миру. Давайте не будем испытывать судьбу.

* * *

Когда наша «рено» тормозит на стоянке клуба «Монреаль», солнца на небе нет, и город пестреет искусственным огнём. По дороге Виталик объяснил нам план действий. На втором этаже клуба, где днём сидит администрация и в это время суток уже никого нет, находится туалет. Единственная незапертая комната среди офисных клозетов. Лира откроет окно, и мы попробуем проникнуть внутрь. План корявый, но лучше, чем ничего.

Виталик долго смотрит на стоянку, забитую автомобилями. Пальцы правой руки нервно стучат по рулю, в глазах так и мерцаетмы все умрём. Липкий страх резонирует в его сущности и передаётся нам.

— Отсюда чувствую, клуб забит, — говорит Виталик.

— А карих чувствуешь? — спрашиваю я.

— Мы их не чувствуем, они не чувствуют нас. По крайней мере, тех, кто от Повелителя. А они все от Повелителя.

— Что будем делать?

Виталик смотрит на наручные часы.

— Пойдём, что ещё делать. Фест, по идее, минут тридцать как идёт, но потрохами чую, что он ещё и не начался.

— Почему? — спрашивает Лира.

— В нашем веке всё иначе, — усмехается Виталик. — У нас непунктуальность музыкантов — это признак крутизны. Чем дольше задержал начало концерта, тем ты популярнее.

С этими словами Виталик выходит из машины, а следом и мы с Лирой. Стоянка переполнена лишь машинами, ни одного человека. В нескольких десятках метров от нас шумит вечно живое шоссе, сияют уличные фонари. Уютная городская суета, в которой я когда-то жил.

Мы, пригнувшись, скользим в темноту маленького садика, что прижимается к боковой стене клуба. На противоположной стороне здания притаился КПП, и вялый охранник на посту пьёт чай. Видимо, сторожит шлагбаум для VIP-стоянки.

Прежде чем нырнуть в темноту деревьев, я смотрю на вход в клуб. Он сверкает неоновыми вывесками, яркими буквами и кричащими плакатами полуобнажённых девушек. Над зданием нависла как будто темнота. Я чувствую тревогу. Что-то и правда должно сегодня прийти сюда. Моя тревога резонирует и передаётся Лире с Виталиком.

Мы огибаем здание по тёмному садику. Деревья здесь причитают о смерти. Их сущности тянутся к нам как руки скитальца по пустыне к кружке холодной воды. У нас нет времени успокаивать их, нам бы предотвратить большую беду.

С задней части здания начинается VIP-парковка, занявшая часть стены. Посчитав окна, Виталик тыкает в третье и шепчет:

— Если верить карте здания, то это нужное нам окно.

— Тогда я приступаю, — кивает Лира. — Следите, чтобы на парковке кто лишний не появился.

С этими словами девочка взлетает, и я на некоторое время замираю от удивления. Нет, я знаю, что она универсал и умеет летать, впрочем, как и управлять ветром, но я впервые вижу ребёнка воздуха в действии. К тому же, летающая Лира восхищает меня куда больше, чем просто Лира.

Я вздрагиваю от тычка в бок.

— Эй, Ромео, — шипит Виталик. — Следи за местностью.

Я смущённо отвожу взгляд в сторону парковки, стараясь не смотреть на старшего товарища.

Время натягивается, как пружина механического будильника, и страх достигает критической отметки, а Лира всё никак не может справиться с окном. Пару раз я скольжу по ней беглым взглядом, чтобы убедиться, что девочка ещё там и никакой летающий монстр не забрал её.

Наконец слышу шёпот Виталика:

— Ну что там так долго?

— В реальности это сложнее, чем тебе кажется, — говорит девочка. — Это…

Раздаётся слишком громкий звук, и я втягиваю голову в плечи. Это Лира открывает форточку, со звуком пистолетного выстрела. Добившись своего, она мягко приземляется рядом, а я уже жду, как из-за поворота выбежит охранник, взвод полицейских, вся национальная гвардия. Но никто не показывается.

— Окно открыть невозможно, — говорит Лира. — Только форточку. Но вы должны справиться.

— Бери первым Никиту, — шепчет Виталик, и продолжает следить за территорией.

Руки Лиры обхватывают меня сзади, и я медленно поднимаюсь в воздух. Счастливые секунды полёта, и мне совсем не страшно. Чувствую спиной биение сердца Лиры, в который раз так близко.

А вот перебираться через форточку в мрачный туалет страшно. До подоконника расстояние с мой рост. Да и Лира меня оставила, как только я повис. Хорошо ещё, что она сразу догадалась меня забросить в форточку ногами вперёд.

В общем, спрыгнул я вниз, отбил себе обе ступни, и, шипя, зашаркал к двери. Музыку я услышал на подлёте к форточке, только разрушительной она мне не показалась. Да, басы сильные, но музыка тихая и мелодичная. Даже сейчас, когда я приоткрыл дверь из туалета, она доносилась снизу почти шёпотом. Неужели такой тихий фестиваль?

(…или там творится что-то не концертное…)

Страх клокочет внизу живота и сзади в помещение ввалился Виталик. Он спрыгивает на подоконник, а Лира висит на форточке с обратной стороны. Пыхтит.

— Спасибо скажи, что вообще не свалились, — натужно шепчет она.

— Пожалуйста, — весело отвечает Виталик, но усмешка в его голосе так и сквозит неврастенией.

И вдруг мне в спину ударяется звук:

— ГОСПОДА! ВЫ ГОТОВЫ ОТКРЫТЬ ДАБСТЕП-ВЕЧЕРИНКУ?

Я с оцепенением оглядываюсь. Голос доносится снизу, из зала.

— Я же говорил, — шепчет Виталик уже над моим ухом. — Они только начинают.

Потом я слышу хор зрителей, которые вопят, орут, улюлюкают. И мне становится очень-очень страшно. На пол плавно пикирует Лира.

— Надо двигаться, — торопит она.

— Да, — соглашается Виталик. — Сейчас спускаемся за мной в зал, а потом находимся там. Врубаем сущности на всю катушку. Слушаем, смотрим, чувствуем. Не забываем, вам не шестнадцать. Толпе будет наплевать, но вот охране нет. Охрана будет держаться у входа, пока кто-нибудь из пьяных посетителей не проломит другому бутылкой череп. Поэтому к входу особо не приближайтесь. Всё поняли?

Мы с Лирой одновременно киваем.

— Тогда двинули!

Когда мы пересекаем вестибюль, внизу начинает играть музыка. Теперь уже по-настоящему громко. Мы спускаемся по лестнице и останавливаемся у двери из толстого прыщавого стекла, за которым сверкали огни и мелькали неясные тени.

Виталик замер у проёма и чуть приоткрыл дверь. Казалось бы, проём в несколько сантиметров, а музыка уже с болью ворвалась в уши. Но боль лишь из-за уровня громкости. Я не замечаю в музыке ничего противоестественного. Бочка долбит, басы качают, немного противоестественно, но не так разрушительно, как я ожидал. Дабстеп напоминает обычную клубную музыку. Этим заявлением я и спешу поделиться с Виталиком. Только приходится теперь кричать ему на ухо.

— Погоди, — отвечает тот. — Всё впереди. А сейчас выходим.

И с этими словами он скользит в толпу. Никто из присутствующих его не замечает. Дверь располагается рядом со сценой, а там тусуется толпа парней и девушек чуть постарше Виталика. Плотность тел настолько велика, что я удивляюсь, как Виталик вообще смог протиснуться.

Следом идём мы с Лирой. В отличие от старшего друга, мы держимся розовой стены клуба. Прямо по курсу через пять метров — парочка пьющая коктейль. Я останавливаюсь. В принципе, неплохая позиция для наблюдения за всяким необычным.

Но необычного я пока не чувствую. Громкая музыка, даже чересчур громкая, веселящийся народ. Уровень опасности высок, но Тёмный не ощущается.

Смотрю на Лиру. Та стоит, заткнув уши, её глаза бегают по толпе. Пятьдесят лет назад вряд ли была такая музыка и такая громкость. Я улыбаюсь. Её аура дрожит как водная гладь при дожде.

Она почти не замечает меня, поэтому я щёлкаю её по носу. Глаза Лиры устремляют в меня недоумённый взгляд, в котором читается вопрос: я в аду?

Я приближаюсь к её уху, отстраняю ладошку в сторону и кричу:

— Такая у нас сейчас музыка!!!

Чувствую себя гордым мачо, который показывает своей девочке технологии будущего, и тут же стыжусь этой мысли.

— У меня рушится мозг!!! — кричит в ответ Лира.

Я снова подношу губы к её уху.

— А мы уже к этому…

И вот тут начинается.

Я не успеваю договорить. Первый выступающий начал свою песню, ещё когда мы бежали по вестибюлю второго этажа. До этой секунды играл, по-видимому, куплет. А сейчас музыка зависла на секунду, женский голос в колонках провизжал:

— Oh, myGod!!!

И мир взорвался неестественными звуками. Кажется, что вот сейчас будет мелодия, но каждую долю секунды звук прерывался и долбил совершенно в иную тональность, следующая секунда — снова смена. В голову ворвалась череда инопланетных завываний. Удар. Вой. Стук. Взрыв. Удар. Новый крик: Oh, myGod!

Я как и Лира, затыкаю уши руками и жмурюсь, но звуки стрелами рвут сущность:

ВОУ-ва-ва-ва-вааа-вааа-вааа!

ВОУ-вжиииих-вжиииих-ВЖИИИиии!

ВОУ-ва-ва-ва-вааа-вааа-вааа!

ВОУ-ти-пи-тих-ти-пи-тих!

Я открываю глаза, стараюсь проморгаться от навернувшихся слёз, нервы в зубах вибрируют. Пытаюсь найти взглядом Лиру. У последней выпучены глаза, она визжит, будто её разбирают на части.

Оставив уши в покое, я хватаюсь за Лиру и притягиваю к себе. Почувствовав тепло моей сущности, девочка немного успокаивается, а я понемногу привыкаю к звукам, которые рвутся из колонок и под которые толпа подаётся вперёд и восторженно кричит. Щурясь от неестественной вибрации, словно от яркого солнца, я оглядываю толпу, теряя ориентацию. И вдруг, краем глаза замечаю у кого-то на голове цилиндр.

В моих воспоминаниях только одно существо носит цилиндр. Он любит по ночам шастать к детям с двумя зонтиками наперевес. И третьим за спиной, чтобы никто не видел.

Но когда я стараюсь сконцентрироваться на цилиндре — ничего не вижу. Либо мне показалось, либо кто-то из гостей надел такую шапку… Либо готовится что-то нехорошее.

* * *

Мы выдерживаем тройку песен, прежде чем равновесие в клубе летит в тартарары. За это время даже Лира успевает привыкнуть к разрушительнымдабстеп-звукам. Теперь она лишь непроизвольно плачет и внимательно оглядывает окрестности. Я замечаю цилиндр в толпе ещё раза четыре. Все четыре раза кидаюсь в его сторону, но он уплывает от прямого взгляда, как слепое пятно в мрачной комнате.

Мы с Лирой разъединялись несколько раз и снова сходились. Виталик потерялся из виду уже давно. Закончилась третья песня. В наступившей тишине Лира вдруг кидается ко мне и обнимает. Мы стоим посреди шумной потной толпы, в какофонии запахов эстрогенов, пива, дезодорантов. Два зелёных ребёнка посреди ада.

Я обнимаю Лиру в ответ и нисколько даже не смущаюсь. Наоборот, чувствую целостность, которую за последние пятнадцать минут пытается разрушить дабстеп-му… нет, не могу я назвать это музыкой. Дабстеп-звуки.

Лира закрывает глаза и прячет лицо в моей груди. Она дрожит словно кролик зимой в лесу. Её сущность желает быстрее покинуть дабстеп-чистилище. Но мы в лучшем случае застряли здесь на полтора часа.

Выступающий взял в руки микрофон, для объявления следующей песни. Может, у них так принято, а может этот ди-джей отличался от своих коллег. Он называл свои треки на английском языке, потом говорил перевод.

— Качает?! — заорали колонки.

— ДАААААА!!! — взревела толпа.

— Ещё???

— ДАААААА!!!

Каждый взрыв звука колет сердце болью.

— А следующая песня называется DarkMaster! Или Тёмный Повелитель!

Лира резко вскидывает голову и смотрит мне в глаза. Её горячее дыхание дрожит от страха на моей щеке, испуганный взгляд блестит в разноцветных прожекторах.

Взрываются первые аккорды. Наши взгляды взмывают в потолок. Лира крепко сжимает мой пуловер на спине, что её пальцы больно впиваются в кожу. Она так сильно прижимается ко мне, что мои кости вот-вот сломаются.

На сей раз нам не дают насладиться относительно мелодичным куплетом, и вывернутые наизнанку звуки тут же врываются в уши: ВА-ВА-ВА-ВА-ВА-ВА!!!

Включается стробоскоп.

Слышу, как Лира издаёт стон. Мигание света сводит с ума и меня. Голова кружится.

ВА-ВА-ВА-ВА-ВА-ВА-ВА!!!

Толпа превращается в череду мелькающих сюрреальных картинок. И глаза. Всюду карие глаза. Я не могу этоувидеть. Просто есть такая уверенность.

ВА-ВА-ВА-ВА-ВА-ВА-ВА!!!

Поток, врывающийся в уши, теперь не только немузыка, но даже незвуки. Это просто зацикленная волна, наверное из сердца самого Ктулху.

ВА-ВА-ВА-ВА-ВА-ВА-ВА!!!

И именно под эти звуки приходит Тёмный Повелитель.

* * *

Теперь я с твёрдой уверенностью могу сказать, что прошёл через ад.

Как бы нас ни учили атаковать Тёмного Повелителя, происходящее никто не предполагал. Ни я, ни, тем более, Лира. В предыдущие разы он приходил во время бурь, фактически — природных явлений. Его ждали зелёные. Вокруг природная обстановка, только острая и паническая: тайфуны, цунами. Здесь всё иначе.

Никаких признаков Природы. Дезориентирующий свет, притупляющий взгляд. Вывернутый наизнанку звук, притупляющий слух. Неудивительно, что мы растерялись. Песня не давала ни одной мелодичной ноты. Звук превратился в насос: ВА-ВА-ВА-ВА-ВА-ВА-ВА!!! Толпа зависла, дёргаясь в такт насосу словно зомби.

И тогда над головами начали сгущаться чёрные тучи. Глазами их не увидишь, можно только почувствовать сущностями. Мы с Лирой почувствовали. Атмосфера наполнялась антиприродной аурой Тёмного Повелителя.

И что делать?

Лира может обхватить сущность Повелителя и коллапсировать, но что обхватывать, если Тёмный не может сосредоточиться в точку и рассеян по всему периметру. Мы с Виталиком можем атаковать его стрелами сущности, но у Тёмного сейчас есть страшное оружие:

СТРОБОСКОП!

Он мигает каждую долю секунды. Как тут прицелиться? Нет, я понимаю, что целюсь не глазом, но давление картинок на мозг не просто не даёт сосредоточиться, а даже убивает, высасывая жизнь по капле.

Стараюсь пару раз собрать сущность в единую точку, но не получается. Аура рассеянна словно грязная лужа посреди дороги.

Кто-нибудь, ВЫРУБИТЕ ЭТИ ГРЁБАНЫЕ ЗВУКИ!

Я будто замечаю в картинках толпы человека в цилиндре. Но новая вспышка, и его нет. Теперь он справа. И снова его нет.

Мы обкакались.

Мы провалили это задание.

Я жмурюсь и зарываюсь в шею Лиры. Внезапно её природный запах, лёгкость в глазах, придают уверенности. И я уже не жду смерти. Стараясь отгородиться от дабстеп-волны, я концентрирую ауру в точку. Пытаюсь прочувствовать рассеянную сущность Повелителя. Аура Лиры распухает словно бутон розы, придавая мне силы.

Я готов взорваться, но…

Внезапно звуки пропадают, стробоскоп выключается, и сущность Повелителя куда-то исчезает.

Открываю глаза и выпускаю Лиру. В клубе тишина, даже толпа будто приходит в себя. Горит свет. На лицах замечаю, будто каждый из присутствующих выходит из гипноза.

— Всем спасибо! — рычит ди-джей в микрофон. — Моё выступление на этом закончено!

И единственный человек, не поддавшийся гипнозу, удаляется со сцены. Из колонок начинает играть тихая музыка. Но где же Повелитель?

Оглядываюсь по сторонам, тем более, толпа поредела, и… Моё сердце стучит чаще, потому что у двери, из которой мы вышли, стоит он. Старческая фигура с цилиндром на голове. Я не спутаю этот крючковатый нос ни с каким другим. А ещё сущность. Она превратилась в концентрированную тьму, и сейчас сияет чернотой.

Я смотрю на Лиру, она не отводит взгляда от Тёмного Повелителя. Она тоже его видит.

— Что это значит? — шепчу я.

— Что мы прозевали момент, — в полный голос отвечает девочка.

И вдруг над ухом раздался чей-то голос:

— Эй, это вечеринка для тех, кому старше шестнадцати. Вам шестнадцать есть?

Я оборачиваюсь, в надежде увидеть охранника, но замираю с открытым ртом. Я хотел сказать что-то типа: мы тут вместе с братом… Но звуки застревают в горле. Передо мной кареглазый парень в кожаной куртке, двадцати лет, только вот смотрит он не на нас с Лирой, а куда-то перед собой. Глаза его затуманены, с правого уголка губы свисает слюна.

— Ээээмм… мы сюда с братом пришли, — говорю я. Быть может, этот парень слепой?

Но вот к нам подходят уже остальные. На сцене из колонок доносится голос ведущего:

— Пока следующий ди-джей готовит выступление, предлагаем заглянуть в бар клуба «Монреаль». Только здесь — самые яркие и незабываемые впечатления.

— По-моему, они нарушители, — говорит одна зомби-девочка, вцепившаяся в своего парня, примерно так же, как и Лира обхватила мою руку. Вокруг нас уже с десяток кареглазиков, смотрящих в никуда.

— Предлагаю устранить это недоразумение, — говорит полный парень-громила, уже совсем мужчина, лет двадцати пяти на вид.

— У меня есть с собой кастет. Надо снять им скальп, — отзывается третий.

Толпа понемногу начинает галдеть. Я слышу, как они собираются линчевать нас в самых извращённых формах, и мне страшно. Зомби-парней и зомби-девушек становится всё больше и больше.

— Снесём им битами головы…

— Я хочу открыть череп и посмотреть, есть ли у них мозги…

— Давайте выколем им глаза и выпустим на сцену…

Чувствую губы Лиры у себя на ухе.

— Он контролирует их сознание, — говорит она.

Я бросаю злобный взгляд в сторону Повелителя. Да, он там, у двери, улыбка растянута по лицу, руки сплетены впереди и опираются на чёрный зонтик. И ещё, клянусь, у него абсолютно чёрные глаза.

— Нужно срочно уходить, — шепчет Лира.

Зомби-толпа тем временем сжимает кулаки. Кто-то — бутылку. Кто-то достаёт из карманов кастеты или другие жёсткие предметы их заменяющие. Они и правда убьют нас, а потом, когда опомнятся, будет поздно. И бежать некуда, но вдруг Лира хватает меня за рукав и пригибает к полу.

Прямо надо мной свистит кулак.

— За мной, — командует она.

Если бы кто-то сказал мне раньше, что ребёнку можно выбраться из толпы, просто пролезая между ног собравшихся, я бы ответил: это киношный трюк и в реальной жизни такое не проканает. Однако сей трюк проканал. Ещё как. Не безболезненно, конечно, меня ударили коленом два раза по лицу, один раз наступили на ладонь, но через какое-то время мы выбираемся за спины зомби-толпы.

Расслабляться не пришлось, так как крайние ряды обернулись и закричали:

— Вот они!

И мы с Лирой рванули к выходу. Охранник, толстый мужик с выпученными глазами, растерянно глядел на сложившуюся ситуацию. Если и он подчиняется воле Повелителя, то нам крышка, но, кажется, взгляд брутального дядьки осмысленный.

— Что вы здесь делаете, мелюзга?! — восклицает он, когда мы приближаемся к нему.

— Убегаем, — кидаю я на ходу. — Лучше придержите толпу.

И он слушается. Стоит нам обогнуть мужчину, как он раскидывает руки и закрывает вход.

— Куда все собрались? — спрашивает он.

Перед тем, как вырваться в холодный вечер, я слышу позади возмущения:

— А чо, я выбраться наружу не могу?

Оказавшись на улице, мы не стоим на месте и бежим к автостоянке. Убей, не помню, куда Виталик припарковал «рено» и как она выглядит, но встали мы в последний ряд — это точно. Поэтому мелькаем между машинами, оставляя позади логово Тёмного Повелителя.

Вырвавшись из последнего ряда машин, мы оглядываемся. Я упираюсь в колени, пытаясь отдышаться и прийти в себя. Как ни странно, мне не так уж и страшно.

— А что с Виталиком? — спрашиваю я, глядя на дверь, из которой никто не выходит.

— Очень надеюсь, что он скоро появится, потому что управлять машиной мы не умеем. А когда Повелитель выйдет, он перво-наперво сметёт нас. А он скоро выйдет, поверь мне.

Не успевает Лира договорить, как из двери на улицу высыпается несколько человек. Взгляд у них уже вполне осмысленный. Парочка останавливается и курит, ещё кто-то движется с бутылками пива вдоль ряда машин. И я вижу Виталика. Слава Богу.

Он скользит вдоль машин и оглядывается по сторонам.

— Мы тут! — восклицаю я, прыгаю, и машу руками.

Виталик замечает. На его лице отражается удивление, и он кивает в сторону. Уж он-то помнит, где находится машина.

Через минуту мы уже в тошнотворном запахе салона. Не сказав ни слова, Виталик заводит двигатель и резко сдаёт назад. Он торопится уехать от клуба подальше, и я его понимаю.

Только когда машина выезжает на шоссе, он говорит:

— В лагере будем решать, что делать.

Я с ним согласен, но всё же недоумеваю. Мне хочется до конца понять события в клубе.

— Всё произошло так, как я думаю? — спрашиваю.

Виталик хмуро глядит на дорогу, в его глазах безысходность.

— Да, всё так, — говорит он. — Повелитель пришёл.

Я сжимаю кулаки и губы. Лира двигается ко мне, и я обнимаю её. Всё плохо. Всё очень плохо.

— Надо было мне сосредоточиться. Я виноват, — говорю.

— Не виноват ты, — отвечает Виталик, кажется, с небольшим раздражением. — Мы все виноваты, раз уж на то пошло. Никто не думал, что стробоскоп и звуки так удачно блокируют нас. Мы не могли атаковать.

Я молчу. Через минуту Виталик тормозит на заправке.

— Здесь есть стационарный телефон, — говорит он. — Надо позвонить в ближайший дом. Пусть донесут в лагерь происходящее.

Виталик открывает дверь.

— Но мы же сами едем в лагерь! — восклицаю я. — Они что, не подождут нас?

Виталик закрывает дверь и смотрит на меня сквозь приоткрытое стекло.

— Повелитель на свободе, Никита. Мы можем и не доехать.

* * *

Но мы доехали.

Провели все три часа в напряжении, не произнесли ни слова, но доехали. Если бы не Лира, прижавшаяся ко мне, я бы сломался. Думаю, она тоже.

Вернув машину старику, мы бежим в лагерь, в полной темноте. Снова ощущаю предательскую холодность, исходящую от неё. Вот-вот навстречу выйдет силуэт в цилиндре с горящими глазами. Прогоняю эти мысли, понимая, что Природа всей сущностью сопротивлялась бы Его появлению. И Трава, и Деревья вопили бы как резаные.

Радуюсь огням лагеря, появившимся на горизонте, и ускоряю бег. Но уже у первых палаток меня встречают встревоженные ребята.

— Это у тебя был сотовый?! — восклицают они.

— Чего? — не понимаю.

— В твоей палатке, под раскладушкой был сотовый?!

Я вспоминаю и чуточку холодею от липкого страха.

— Да, — говорю. — Я в первый день его туда бросил и забыл.

— Я же говорила, это его! — восклицает девчонка с длинной светлой косой.

— Что случилось? — ужас поднимается по спине мурашками.

— Повелитель модифицировал его, — говорят мальчишки и спешат за мной, потому что я уже продвигаюсь вглубь лагеря.

— Модифицировал? — Я вспоминаю Резиновую Утку, и вопросы отпадают. — Чёрт! Его остановили?

— Разобрали по винтикам!

— Кто-нибудь пострадал?

— Очень даже, — отвечает один мальчишка, и я натыкаюсь на Кольку. Глаза у него хмурые. Другой смотрел бы на меня как на врага, но в этом взгляде читаются лишь усталость и сожаление.

Колька произносит только одну фразу:

— Он в твоей палатке. Но не в сознании.

Я уже бегу. Бегу со всей скорости, иногда натыкаясь на других ребят и сваливая их с ног. Быстро нахожу своё первое место ночлега и врываюсь внутрь. Печальная тётя Света сидит на стуле, а на раскладушке лежит Володька.

Он в крови.

Он умирает.

Глава девятая Слияние

Первые секунды я забываю даже Володьку и смотрю на тётю Свету. Хочет она отругать? Наброситься и разорвать в клочья? Умыться моей кровью? Я готов принять любое наказание.

Но мама Володьки лишь сдавленно улыбается и смотрит на сына.

— Я… не подумал… — еле произношу я, желая убежать, спрятаться, распасться на молекулы в Природе.

— Ты не виноват, — ответила тётя Света, и голос у неё тусклый. — Этому суждено было случиться.

Я вхожу в палатку и сажусь на колени перед Володькой. У братишки бледное лицо, голубоватые губы, рот приоткрыт. Мой телефон ранил Володьку в плечо, изрезал кожу на руках и самое неприятное — пробил бок живота. Рана, как мне думается, смертельная.

— Много человек пострадало от этого… существа? — шепчу я, не отрывая взгляд от бинтов, которыми замотана вся верхняя половина тела Володьки. Ощущаю каждую его рану на своей коже.

— Трое, — отвечает тётя Света. — Но другие в сознании. У них незначительные повреждения.

— А Володька будет… — следующее слово даётся мне с трудом, — …жить?

— Да, — отвечает тётя Света, и меня отпускает напряжение. Дыхание сбивается, и я всхлипываю.

— Может, пусть его полечит Природа? Растения. Он же ребёнок Леса, — плачу я.

— Уже, — говорит тётя Света. — Она лечит его каждую секунду. Если бы не Природа, Володька умер бы.

— Никакой пользы от меня, — шепчу я.

— Никита, ты не виноват, — ладони тёти Светы мягко ложатся мне на плечи, но я же знаю, что меня просто успокаивают.

— Не надо меня успокаивать. — Встаю и сбрасываю руки тёти Светы. — Если б я не оставил телефон, ничего бы не было.

А потом я ухожу из палатки. Мне становится очень стыдно смотреть на тётю Свету. У входа столпилось несколько ребят, и среди них Лира. Можно сказать, я врезаюсь в неё. Этого только не хватало.

Прячу слёзы и бегу в проём между палатками. Следующие минуты превращаются в скольжение по лагерю, который неясными световыми пятнами мелькает на периферии глаз. Оставляю палатки за спиной и вбегаю в темноту степей. Останавливаюсь.

Упираюсь в колени и стою реву. Оплакиваю свою бесполезность, и желание раствориться в Природе увеличивается до максимума. Перед глазами Обелисковая скала. Она, наверное, большая. Метров пятнадцать, говорил кто-то. Это же пятиэтажный дом. Если взобраться наверх и упасть с неё, то… моя мечта сбудется. Я точно растворюсь в Природе… насовсем.

— А я думала, мальчишки не плачут, — раздаётся сзади голос Лиры.

Мне становится ещё стыднее, и я перестаю реветь.

— Уходи, — буркаю я.

— В тебе столько много… человеческого, — говорит Лира, и её шаги мягко приближаются.

— Уходи, — повторяю я.

— Почему ты прогоняешь меня? Ты чего-то боишься?

Я молчу… мне стыдно сказать, что мне стыдно.

— Я всё могу прочесть по твоей сущности, — шепчет Лира почти над ухом. — Ты стыдишься сказать мне о том, что тебе стыдно. А зря. Мы же зелёные. Мы всё понимаем и чувствуем. Теперь можешь меня прогнать.

Я молчу. Моё безмолвие окрашивает сущность Лиры лёгкой обидой, и она отступает.

— Не уходи, — прошу я. Человеческая часть меня требует отпустить её, сделать больно, как спилить Каштан или уничтожить Володькину поделку. С какого возраста я возлюбил платить за боль ещё большей болью? После шести лет? После того, как меня заставил повзрослеть адский тип в чёрном цилиндре, влетевший ко мне в окно?

— Ты очень хороший, — тихо говорит Лира. — Лучше всех мальчишек, которых я встречала в прошлом. Ты очень сильный, немного наглый, боевой парень. Но я видела сердцевину твоей сущности, когда ты сидел рядом со мной на кровати. Ты очень мягкий и ранимый. По-моему, ты очень боишься, что кто-то это заметит и начинаешь корчить из себя злюку. Обычные не замечают, но я — зелёная. Я всё вижу. Будь таким, какой ты есть.

— Человеком, который всё портит, — усмехаюсь я.

— Вот как раз человек обычный в тебе сейчас и говорит, — замечает Лира. — Ты ничего не портишь.

— Да ладно. — Я закрываю глаза. — Как бы там ни говорили, что это во всём Тёмный виноват, а всё из-за меня. Пусть папа и правда должен был умереть, но мама убита из-за меня. Каштан спилен из-за меня. Володька умирает из-за меня. А что полезного сделал в этой жизни Никита Ясенев? Давай-ка подумаем. Посчитаем. Да блин, оказывается, ничего. Даже Тёмного сегодня в клубе упустил.

Лира снова подходит ко мне. Спиной чувствую её тепло.

— Нас там было трое. Мы все ответственны за случившееся. Так что нечего себя пилить. Ты ни в чём не виноват. Ну и что, что ты оставил телефон под раскладушкой. Тебе всего двенадцать, ты не можешь помнить всё подряд. Даже взрослые не могут.

— Голову даю на отсечение, что этот Тёмный гад специально дождался Володьку, чтобы модифицировать телефон. — Я сжимаю кулаки.

— Для чего ему это?

— Он всё делает против меня, — говорю я.

— Это тебе так кажется. — Слышу, как голос Лиры улыбается. — Тёмныйвсё делает против всех зелёных. И ты не исключение. Послушай… — она немного теряется. — Давай сольём ауры?

— Это как? — не понимаю я.

— Это так, что… ты сразу поймёшь, что ни в чём не виноват. Потому что… мы с тобой станем единым целым.

Напрягаю мозг, пытаюсь вспомнить, Володька что-то говорил об этом.

— Что нам это даст? — спрашиваю.

— Ну… это как зелёные созвездия — отвечает Лира. — Знаешь же, как звёзды соединяют линиями? — Её руки мягко ложатся мне на плечи.

— Ну я не настолько дурак.

— Ты знаешь много зелёных созвездий. Например — Лес. Звёзды — это деревья, а Лес — созвездие. Он имеет отдельный разум. Мы с тобой тоже станем созвездием. В нём будет только две звезды: ты и я. У нас будет общий разум. Это поможет тебе справиться с самобичеванием.

— С самочем? — хмурюсь.

— Перестанешь себя во всём винить.

— Как я могу перестать, если…

— Но я же тебя не виню, — перебивает Лира. — Человеческая эмоция складывается из всех ЗА и ПРОТИВ. Или, например, как действует успокоительное? Выпил, и серьёзные проблемы перестают казаться серьёзными. Я буду твоим успокоительным. Наш общий разум перестанет тебя винить. Понимаешь?

— Смутно.

— Давай сделаем это, и тогда поймёшь.

— Я не знаю. Вдруг мне не понравится, — говорю.

— Тогда разомкнём сущности, — отвечает Лира.

Эти слова всё решают. Мы уже несёмся по лагерю к свободной палатке. Вокруг суета, Виталик уже рассказал Повелителям Стихий о Тёмном, и народ снуёт туда-сюда, но нам с Лирой плевать. Мы не управляем этим балом, мы лишь сражаемся, если возникает необходимость.

Скоро находим пустую палатку, раскладушка в которой завалена стопками одеял. Там и остаёмся. Лира садится на землю, опирается на раскладушку и приглашает сесть меня.

Я сажусь и чувствую её холодную ладонь в своей.

— Ты же уже смотрел на мир глазами сущности, ты знаешь что это? — силуэт Лиры улыбается, и мне становится легко.

— Для этого обычные глаза не нужны, — говорю я.

— Да, поэтому мы их закроем. — Лира улыбается, откидывается на раскладушку и закрывает глаза. Я вторю ей.

В матрице тишины я слышу, как бьётся моё сердце, её сердце, вдалеке кто-то шумит, в соседней палатке шуршит радиоприёмник. Наверное, он сделан из природных материалов.

И вдруг голос ведущего замолкает, и из приёмника доносится гармоничный свист. Я знаю эту мелодию. Её моя мама любила слушать, когда я был маленьким. И она играла у меня в голове в тот день на море, когда я решил утонуть, проскользнув в Круг. Я вспоминаю название группы: «Scorpions», а песня называется «WindofChange».

Моя сущность взмывается над палаткой, я вижу треугольные наконечники, как у индейских вигвамов, дым от костров. Людей не видно, но зато над лагерем витают их сущности.

И вдруг…

Что-то игривое и озорное тыкает меня исподтишка. Сущность Лиры. Я пытаюсь отыскать её среди других, но она ловко прячется и мелькает со всех сторон, что и не уловишь.

А потом она несётся прямо на меня, обвивает спиралью и устремляется тонкой нитью вверх. Меня поглощает азарт, и я рвусь за ней. Чувство полёта отзывается невесомостью в животе моего тела, где-то внизу.

А я лечу. Вот уже и лагерь далеко внизу. И нас окутывает ночная тьма. И небо ощетинилось холодными звёздами над нашими сущностями, а они закручиваются в спираль, вытягиваясь в единую струнку.

Пока что наши действия напоминают игру, не хуже пятнашек. Но вдруг, сущность Лиры начинает увеличиваться, обтекать меня. Я пытаюсь сделать то же, но Лира покрывается дрожью, давая понять, что я поступаю неправильно. Успокаиваюсь и сохраняю форму спиральки, а потом, весь мир поглощается Лирой. Она окутывает меня, и я словно в шаре.

Мы зависаем в воздухе, и чувство полёта начинает щекотать каждую клеточку моего бренного тела внизу. Начинает что-то происходить, какой-то процесс, наподобие химического. Когда красный и жёлтый растворы вместе дают оранжевый.

Сущность Лиры как будто втягивает меня, и я начинаю прорастать тонкими жгутиками в неё, будто собираюсь разрушить, но Лира не разрушается. Она сливается со мной.

Минут пять мы переплетаемся друг с другом каждой молекулой или чем там измеряются сущности. Словно молоко и яйцо в чашке. Поначалу они неоднородны, но ты вилкой взбиваешь их, и вскоре оба продукта превращаются в единую массу.

Вот и мы с Лирой становимся единой массой. Я не могу описать чувства, которые испытал при этом. Будто вся Природа прошла сквозь меня, как простыня через металлическое кольцо. Будто я погрузился с головой в горячую ванну. Будто я лечу на Американских горках и всё время мёртвые петли.

А потом хлопок!

И мы резко несёмся вниз. Доля секунды, и мы уже в палатке. У меня отдышка, внутри будто пустота, даже лёгкий страх. Что это был за хлопок? Всё ли хорошо?

Смотрю на Лиру.

Она улыбается.

Мы… смогли? — спрашиваю я.

Ага, — кивает девочка. — Теперь мы с тобой единый разум. Как Лес.

А что было в конце?

Слияние сознаний, — шире улыбается Лира. — Теперь я всё знаю о тебе, а ты обо мне. Мы можем предугадать решения друг друга. И теперь мы сможем общаться мыслями на любом расстоянии.

Я задумываюсь… и мир вдруг расцветает красками. Я смотрю на Лиру и… всё понимаю. Два человека могут быть друзьями, стоять друг за друга, помогать в трудную минуту. Два человека могут являться братьями или сёстрами, не обязательно кровными, а например, как мы с Володькой. Два человека могут любить друг друга, создать семью, у них появятся дети, и каждый будет готов умереть друг за друга. А четвёртый уровень — это то, что объединяло сейчас нас с Лирой.

Мы — одно существо.

Как странно. Вроде я такой же, как раньше, но и я уже не я. Начинаю иначе думать о многих вещах. Почему я винил себя за всё? Тот голос, что разговаривал со мной в норе, чей бы он ни был, говорил правду. Допустим, рождается человек, а какому-то маньяку он не нравится. Чтобы сделать жизнь этого человека адом, маньяк убивает его семью. Разве есть вина человека в происходящем? Разве мог он отвечать за действия маньяка? Почему я должен винить себя за смерть родителей?

Я велел спилить Каштан. Я виноват в этом, но я понял свою ошибку, и уже никогда не повторю её. Тем более, владея знаниями зелёных детей, к смерти относишься иначе. Ничто не исчезает в никуда. Всё остаётся в Природе и, возможно, сущности мёртвых людей гораздо счастливее нас.

Мы с Лирой стелим одно одеяло на пол, по одному берём под головы, и ложимся. Я смотрю в потолок, вдоль салатового козырька кепки.

Я спокоен и чист.

Я — ребёнок Природы.

И я уже не вкладываю в слово ребёнок первоначальный смысл. Ребёнок — тот, кто рождён Природой. Но духовно я перестал быть ребёнком. Первый шаг во взрослость я сделал, когда впервые заговорил с Морем. И сегодня ночью мой обряд инициации закончен. Мужчиной меня называть, конечно, рано, поэтому я предпочитаю просто — взрослый.

Ложусь набок, напротив Лиры, она делает так же, и смотрим друг другу в глаза. Её кожа теперь кажется другого цвета, более насыщенного, чёрные ресницы длиннее, взгляд глубже, короткие волосы блестят ярче. Она видит во мне подобное. Разглядывает каждый кусочек моего лица. Я не знаю, какой запах исходит от меня, но он ей нравится, он напоминает ей Природу. А Лира пахнет берёзой.

Я вдруг протягиваю руку и глажу её волосы. Она улыбается и думает, что у меня мягкие пальцы.

Я так необычно себя чувствую, — говорю.

Привыкай, это теперь твоё постоянное состояние.

Моё поведение изменится?

Конечно. Думаю, ты станешь более уравновешенным.

Почему бы всем зелёным детям не соединиться в одно большое зелёное созвездие?

Тут я вспоминаю, что Володька говорил об этом. Сказал, что мы все умрём от помех, которые издаём.

Это не совсем помехи, — говорит Лира, и я восхищённо всхлипываю. Надо же, она слышит каждую мою мысль, но не так, как мы видим это в кино или читаем в книгах. Никто не говорит внутри головы. Она получает мои мысли как знания, как информацию. — Просто, если ты захочешь меня позвать, ты позовёшь. А я могу находиться на другом краю Земли. Я тебя услышу. Но если нас в связке будет десять, тебя также услышат и остальные. Вот с этим проблема. Чаще всего в связках два человека, самые близкие. Иногда три. Очень редко — четыре. Так получаются маленькие зелёные созвездия.

А мне больше никого и не надо. Только тебя, — улыбаюсь я. — Знаешь, когда я первый раз увидел тебя во сне перед экскурсией, я подумал…

Ты подумал, что я очень красивая, — вдруг улыбается в ответ Лира. — Ты всегда думал, что девчонки созданы только для войны с ними. Когда ты проснулся тем утром на экскурсию, первые минуты ты даже думал, что я очень хорошая девочка, но потом решил, что задирался бы ко мне, будь я рядом.

Я немею от изумления. Как? Откуда?…

Мы слили сущности, — отвечает Лира. — Теперь я всё знаю о тебе. А ты обо мне.

Я изумлён и не знаю, что думать.

Ты до сих пор хочешь вести войну с девочками? — лукаво спрашивает Лира.

Я… нет… уже нет…

И почему же?

Ну… глупо это, — пожимаю плечами я.

Мы замолкаем, и я стараюсь прочесть прошлое Лиры. Оно всплывает внезапно. Мне стоит только подумать о конкретном времени. Например, Лиру побил в школе мальчишка, в третьем классе. Не так чтобы подрался, но дал пару тумаков, а потом нечаянно разбил нос. Я прямо вижу этого мальчишку: русые короткие волосы, тёмно-синий школьный костюм, на груди звёздочка с изображением Ленина, коричневый портфель с полустёртым Чебурашкой.

Лира любит молоко, но не любит пенки, а в детском саду её однажды заставила нянечка съесть пенку, и девочку чуть не вырвало.

Я даже знаю некоторые моменты её жизни, которых Лира стесняется: как она разбила бутылку, а потом дядька на Жигулях спустил шину об осколки; как в детском саду она с девчонками, хихикая, подглядывала за мальчишками, которые переодевались в душ; как кляксу поставила в контрольной соседа по парте, и скрыла это, — в то время ученики писали специальными перьевыми ручками. Лира уже сливала свою сущность с сущностью другого мальчика, она сделала это с братом Игнатом. После его смерти они ещё некоторое время были в связке, но потом Лира отпустила его, она знала, где находится сущность самого близкого ей человека. Чёрт, я вижу о ней столько много, что могу рассказать на уроках истории про самобытную жизнь детства своего дедушки.

Значит, и она всё обо мне знает. И я замечаю, что нисколько не стыжусь воспоминаний, которые раньше от всех скрывал. Я вижу тайные уголки Лиры, мне, кстати, они кажутся совсем не страшными и не такими стыдными, как у меня. Но значит, и она не так уж и боится моих потайных дверей.

Я не знаю, сколько мы ещё не спим и мысленно проникаем в прошлое друг друга, но потом объятия Морфея всё же забирают нас.

* * *

Утро.

Я просыпаюсь другим человеком.

Лиры рядом нет.

Ты где? — спрашиваю. Я знаю, что она далеко от лагеря, где-то на Природе, и сущность у неё сосредоточенна.

С группой движемся по склону, — отвечает Лира. — Обследуем периметр на наличие Повелителя. Зайди к нашим Повелителям, узнай новости.

Пять минут я сижу и прогоняю сон, потом поднимаюсь на ноги и выхожу на улицу. Над лагерем летают воздушные зелёные дети. Я удивляюсь, будто попал в Хогвартс Гарри Поттера. Потом понимаю, почему они не летали раньше. Сложно было бы объяснить обычным людям такое поведение. Сегодня же нас никто не увидит, все попрятались. Синоптики обещают страшную бурю.

Хотя, какая, к чёрту, буря. На небе светит солнце.

Прежде чем заглянуть к Повелителям Стихий, я бегу в палатку Володьки. Тётя Света спит на стуле. Володькины глаза закрыты. Природа всё ещё пытается его восстановить, но я думаю, процесс это долгий. Меня больше волнует, насколько скоро Володька придёт в себя.

Не разбудив тётю Свету, я бегу в штаб Повелителей. По дороге встречаю Женьку. Его раны уже зажили, и он двигается. Завидев меня, он машет здоровой рукой и улыбается. Я искренне улыбаюсь в ответ.

В палатке Повелителей узнаю последние данные. Виталик, кажется, прописался там, и теперь шатёр — пристанище четырёх зелёных. Причём, двое из них по-настоящему зелёные — дети Леса. Можно сказать, что нашей операцией управляет Лес.

Моё появление оживляет Повелителей. Я прошу ввести меня в курс дела, и мой куратор Вера отводит меня в дальний угол. О чём переговариваются остальные трое, я уже не слушаю. Я вообще последний, кому рассказывают о военном положении.

Тёмный Повелитель уже около суток в городе. Его сущность пакостит по мелочам: куча аварий, несчастных случаев. Но он бережёт силы, чтобы явиться к нам. И не является до сих пор потому, что ждёт бурю. Она наполнит его силой, и битва состоится.

Я думал, что Повелителю гораздо приятнее будет взорвать нашу городскую АЭС. Выгодно, ибо разрушений больше, но Вера не соглашается.

Взорвав атомную электростанцию, Повелитель унесёт массу жизней обычных людей и сам иссякнет. Ему хочется сделать большее: разнести лагерь зелёных. До нас не достанут никакие взрывы, поэтому он придёт самолично. В который раз за историю. Ибо смерть восьмидесяти зелёных даст Тёмному гораздо больше стратегических преимуществ, нежели смерть целого города обычных людей.

Остаётся только ждать. Но прежде чем я ухожу, Вера хватает меня за плечи. Она сидит на стуле, поэтому сейчас ниже меня, и её водные глаза глядят будто бы в мою сущность.

— Никита. Мы можем сегодня потерять Лиру.

— Как потерять? — изумляюсь я.

— Она будет сражаться с Тёмным и коллапсирует на первый уровень. Мы уже не достанем её.

— Почему же? Один раз достали…

— Подожди. Здесь всё сложнее. И всё наоборот. Заснувшие на первом уровне, первое время застревают там словно камни. Нужна небывалая сила, чтобы вытащить их оттуда. Небывалая!!! Сущность расслабляется где-то через полгода.

— Я могу находиться на первом уровне три или даже четыре часа, — возмущаюсь я. — Мне удастся вытащить её.

— Может быть. Может быть. Но шансы очень малы. И не об этом я хотела сказать. Никита. Мы с Повелителями вчера хорошенько прикинули. Думаю, у нас не одно оружие. Не только Лира. У нас два оружия.

Теперь я замечаю, что оставшиеся три обитателя палатки внимательно смотрят на меня.

— Есть ещё ты. Никита. До сих пор мы не знали, каким методом ещё бороться с Тёмным, кроме как при помощи девочек, умеющих коллапсировать. Но у нас никогда, слышишь, не было столь сильного зелёного мальчика, как ты. Никогда за всю историю существования зелёных. Возможно, ты придумаешь иной способ сражения.

Я замираю. Чёрт, я восхищаюсь, мне страшно, мне гордо. Я — герой, который может всех спасти.

— Я что-нибудь придумаю, — скромно выдавливаю из себя.

— Нет. Даже не думай. Оно придёт само, когда всё начнётся.

Когда я выхожу из палатки, в голове всё ещё вертятся слова Повелительницы Воды: когда всё начнётся…

Смотри не раздуйся от гордости, — смешливый голос Лиры возвращает меня в реальность.

Лира сейчас в восточной части холма. Чувствую, что летает. С ней семеро наших, почти все универсалы. Небо в той части склона хмурится. Я усмехаюсь, но строго заявляю:

Ты можешь исчезнуть сегодня в борьбе с Тёмным. Ты это знала?

Конечно знала, только предупреждаю, что не надо всяких там сцен и семейных скандалов, типа: как ты могла мне не сказать?!

Я вдруг улыбаюсь.

Да я и не буду. Просто, Лира… сестра, если нам с тобой придётся противостоять Тёмному, то… умрём вместе.

Некоторое время я не слышу ответ, но потом её голос, кажется, печальный и переполненный любовью, отвечает:

Договорились.

Я завтракаю. Вспоминаю, что последний мой приём пищи состоялся двенадцать часов назад. Несмотря на просьбу Веры, я всё же думаю о сражении с Тёмным. Как его победить? Как уничтожить?

Прихожу к выводу, что я ни до чего не додумаюсь, потому что вообще плохо представляю себе битву с Повелителем.

После завтрака меня снова находит Вера. Глаза её переполнены то ли восхищением, то ли восторгом. С таким взглядом обычно на свадьбах родители глядят на жениха и невесту.

— Вы правда слили сущности с Лирой? — спрашивает она.

— Ну… да, — осторожно отвечаю я, боясь, что меня уличат в чём-то нехорошем.

— Ох! — Вера обнимает меня. — Всякий раз, когда такое случается, я понимаю, что зелёные становятся сильнее. — Она отстранила меня. — Никита, вы с Лирой, пожалуй, самое сильное и идеальное созвездие, которое я встречала. Два невероятных универсала, как…

— ОН ИДЁТ!

Один из парящих над лагерем ребят вопит словно резаный. И его слова подхватывает хор воздушных. Я поднимаю голову в недоумении, а потом холодею. Тёмный Повелитель показался на горизонте.

Вот оно, начинается.

Глава десятая Буря

На поляне перед лагерем выстраиваемся мы. Не все, но большая часть зелёных детей. Повелители Стихий высятся в центре. Слабый ветерок колышет траву. В небе светит солнце… пока. Потому что по другую сторону стоит Он!

Высокий старик в чёрном цилиндре, с крючковатым носом, чёрными глазами. Перед собой он держит зонтик, на который опирается словно на трость. Белый в крапинку зонтик, о котором не упомянул Ганс Андерсен и который создан для кошмаров.

А позади тощей — словно струна — фигуры, по небу плывёт чернота. Сначала серая, но ближе к горизонту густая, как гуталин. Я слышу вопли Травы и Деревьев за спиной Тёмного Повелителя.

Неужто он перед всеми предстал в образе Оле-Лукойе? Смотрю на остальных ребят, в их глазах лёгкий страх. До меня доходит, что каждый видитиндивидуальный образ. Лично мне Тёмный находит нужным явиться в образе старого сказочника-извращенца, который по ночам лазает в окна детишек.

Первым говорит он:

— Приветствую вас, мои маленькие любители Природы.

Властный голос Повелителя звучит над поляной, ему не нужно кричать. Слова окутывают нас словно ветерок, который в испуге трепещется.

Держитесь! Мы идём! — звучит в голове голос Лиры. Я даже не знаю, где она. И нет времени выяснять.

— Я понимаю, вам очень неприятно созерцать меня здесь! — продолжает говорить Повелитель, а его губы при этом не шевелятся. — Наше совместное присутствие на одном уровне не приносит ничего хорошего ни мне, ни вам. Я предлагаю обойтись без крови. Давайте заключим сделку.

— Твои сделки сквозят смертью! — кричит Виктор — Повелитель Леса.

— Мы не ведём переговоров с террористами! — вторит Повелительница Воздуха, чьё имя я до сих пор не знаю.

Тёмный начинает расхаживать взад-вперёд, помахивая зонтиком.

— Выслушайте, прежде чем кидаться обвинениями! Среди вас есть один человек, который мне нужен. Отдайте его мне на первый уровень… — Повелитель останавливается и сверкает хищным взглядом в нашем направлении. — И я уйду, оставив вас в покое!

Некоторое время обе стороны молчали. А потом вновь заговорил Тёмный:

— Никита Ясенев, ты слышишь меня? Я пришёл за тобой! Облегчи существование своим друзьям. Пойдём со мной!

Сердце у меня неровно забилось, на лбу выступил пот. Я крепко сжал полы пуловера. Некоторые ребята косятся на меня. Они не хотят меня отдавать, но я же чувствую их сущность. Либо умрут многие, либо умру только я. Что лучше? Чёрт, да я и сам понимаю, что лучше.

Ни в коем случае!!! — кричит голос Лиры в голове. — Не сдавайся.

— Вы испытываете моё терпение, — спокойно произносит Тёмный и лёгкие тучи закрывают солнце. Ветер усиливается. Иррациональное явление Природы набирает обороты.

— Он боится тебя, — вдруг говорит Вера, стоящая не так далеко от меня. — Что-то в тебе есть такое, что пугает его. Он не может взять тебя силой. Ему требуется твоё согласие.

Я перевожу отчаянный взгляд то на Повелителей, то на Тёмного. Теперь умирать немножечко страшно. Я был на первом уровне, он не такой уж и пугающий, если грустить себе в одиночестве, но если по правое плечо Тёмный Повелитель… брррр.

— Может, мне ударить по вам, чтобы вы проснулись? — задумчиво говорит Оле.

— Стой! — кричу я. Во мне просыпаются решимость, настойчивость, отчаянье, и всё это подогревается страхом. Если умирать сегодня, значит — сегодня. — Олечка, ты только не расстраивайся! Не надо никого убивать! Возьми меня! — Я пробираюсь сквозь толпу вбок. — Только сначала поймай, и я твой!

А потом я бегу вдоль лагеря куда-то на восток, в противоположную Тёмному сторону.

— Какой шустрый мальчик! — слышу за собой голос Повелителя.

А потом только страшные звуки. Хруст, шипение, крики ребят. Небо становится темнее, ветер усиливается. Палатки мигают слева жёлто-зелёными пятнами, а я стремлюсь в полосу кустарников, что начинаются сразу за лагерем.

На секунду позволяю себе притормозить и оглянуться. Из-под земли вокруг зелёных детей взрываются камни и вылезают густые тени. Подобная материализуется под Оле. Она напоминает скорпиона. На нём Повелитель движется ко мне.

И я снова пускаюсь наутёк.

Я совсем не понимаю, как будет сражаться Тёмный. Бить? Кидаться камнями, пытаясь уничтожить моё тело? От кустов меня отделяет с десяток метров, когда Повелитель ударяет по мне. Правую ногу парализует, и я падаю. Качусь кубарем по траве, обдираю колени.

Не даю себе остановиться и снова поднимаюсь, но правая нога шевелится еле-еле, как будто кто-то оттяпал мне кусочек сущности, отвечающий за жизнь этой конечности, и теперь она мертва.

Нет времени на то, чтобы оборачиваться. Я, хромая, добегаю до кустов. Их ветки перепутаны, словно волосы старушки, листья превратились в непролазную плотную стену.

Из моей груди вырывается стон, и я падаю на колени, оставляя на траве кровавые отпечатки. Тяжёлая поступь скорпиона Тёмного приближается. Щупальца антиприродного существа лижут ноги. И вдруг стена кустов раздвигается.

Ветки расходятся в сторону, образуя лаз, пропуская меня. И прежде чем нырнуть внутрь, я замечаю Клён справа и Карагач слева. Клянусь, они двигаются в моём направлении.

Я впихиваю себя в тоннель ветвей и листьев, и лаз за мной закрывается, плотно скрывая моё присутствие. Шёпот Кустов перебивает холодный смех Тёмного Повелителя. Он разгоняется и… я чувствую, как его скорпион врезается в стену кустарников.

Врезается, ломая им ветви, разрубая их в сотню мелких щепок. У меня будто ломают пальцы, и слёзы брызгают из глаз. Но я не останавливаюсь. В висках стучит, дыхание сбивается, я давлюсь пылью, осыпающейся с листьев Кустов. Правая нога слушается плохо, приходится её подволакивать.

Мой след позади перекрывают Клён и Карагач. Растения защищают меня, вставая стеной перед Тёмным, но тот лишь холодно смеётся, раскатисто, с эхом, и врезается в деревья. Его забавляет игра в уничтожение Природы. Когда он отрывает куски от стволов Деревьев, я явственно ощущаю, как невидимая сила вырывает куски из моего сердца.

Я всхлипываю от жалости и боли, сдерживаю крики, но не останавливаюсь.

Хватит бежать.

Повелитель тебя боится.

Ты должен встретиться с ним лицом к лицу.

Но как? Мне нужно время, чтобы сосредоточиться, чтобы вобрать в свою сущность силу. Но кажется, стоит мне лишь обернуться, остановившись на секунду, как лапы теневого скорпиона опустятся на меня.

Однако я останавливаюсь и перекатываюсь на спину. Повелитель в нескольких десятках метров, сражается с деревьями. Точнее, не сражается, а разносит их в клочки, а те даже не могут сопротивляться.

Подавляя боль, я оглядываюсь. Прямо за мной высится Обелисковая скала. За сколько времени в раннем детстве я пробегал расстояние на пятый этаж? Минуту?

Я пулей несусь к скале. Правая нога начинает работать исправнее. Вырываясь из плотной мешанины кустов, я оказываюсь на одной из протоптанных троп, ведущих на вершину скалы.

Сейчас я окажусь на виду Тёмного. Времени у меня мало. Я рвусь по тропке, стараясь не думать о том, что происходит сзади. Стараясь не замечать боль от умирающих деревьев и кустов. Правая нога ещё подворачивается и не даёт развить мне нормальную скорость. И вдруг…

Бац.

Левая рука немеет и превращается в верёвочку. Повелитель замечает меня и делает что-то такое, что уничтожает мою сущность. Над долиной разносится его раскатистый смех.

Он не может до конца сосредоточиться на мне. Ребята внизу не теряют времени даром, и атакуют Повелителя стрелами сущности. Их атаки помогают мне добраться до вершины Обелисковой скалы. И я оборачиваюсь, наконец способный увидеть битву, развернувшуюся на склоне.

Под почти чёрным небом, избиваемые ветром зелёные ребята атакуют сущностями Тёмного Повелителя. Самые маленькие порою падают, не в силах противостоять урагану. Палатки, установленные на совесть, трепещут будто в агонии. Повелитель теперь мало чем отличается от своего вьючного скорпиона, превратившись в клубок чёрного дыма. Его сущность стреляет ответными стрелами. Сильнее, чем атака детей, и почти каждая стрела попадает в цель. Под атаками зелёные дети падают замертво и не шевелятся. Они не умирают. Просто на время теряют свою сущность, которая разлетается в мельчайшие частички.

Мне нужно сосредоточиться.

Я кидаю взгляд на горизонт, и сердце холодеет. По полям несутся смерчи. Чёрные столбы, в которых будто горят жёлтые глаза. Я уже слышал о таком явлении. Сосредоточиться невозможно, страх отвлекает каждую секунду.

Забудь о том, что происходит вокруг. Подумай о хорошем, — твердит голос Лиры в голове.

Забыть о происходящем? Почему бы и нет?

И вдруг ветер будто останавливается, точнее — теряет звук. Потому что я слышу пение. Смотрю на склон, на маленькие пирамидки палаток, миниатюрных детишек и… они поют! Песнь Природы! И это так здорово и вдохновляюще. Сквозь серость бури сияют их глаза, словно спасительные огоньки: серенькие, голубенькие, зелёненькие.

Сущность Повелителя окрашивается ужасом, и он вопит. Слабее не становится, но отвлекается. И я закрываю глаза. Ничего этого нет. Я слышу лишь шум реки…

* * *

…и музыку.

Медленная мелодия, которая заполняет пляж возле кафе. Мне пять. Я танцую, хотя танцем это назвать сложно. Так, двигаю торсом влево-вправо. Меня окружают незнакомые люди, но меня они нисколько не пугают. Почти каждый занят своей половинкой, и их души источают любовь.

Я закрываю глаза и плавно двигаюсь, растворяясь в музыке. У меня в тот год стрижка крупным ёжиком, волосики сзади ещё очень-очень короткие. Светло-коричневая курточка, холщёвые штаны. Я ещё год буду сильным. Я слышу Реку, что плещется позади. Слышу каждый Кустик в темноте. Деревья блаженно поют колыбельную. Я слышу каждую молекулу Природы и чувствую, что могу даже услышать, о чём воркует Днепр, какие слова шепчет Ньяса, как ругается море Баффина и раскатистую песнь самого Индийского океана. Да, я безумно люблю воду. Я хочу обнимать водные потоки и раствориться в них, словно амёба.

А когда я открываю глаза, передо мной пальцы, которые сжимают огромный чупа-чупс. Мои глаза расширяются, я восхищённо ахаю. Хватаю конфету и оборачиваюсь. Это папа.

Я люблю его! Люблю как Реки, Моря и Океаны. Он будто читает мои мысли и берёт меня на руки. Я обхватываю его могучую шею, и он кружится со мной в такт песне.

Оранжевый свет кафе разливается по толпе. Ветерок ласково шепчет о любви. Река несёт свои воды в безмятежности. И мир кружится вокруг меня. Нос щекочет запах пыльного шерстяного свитера папы, неприятная вонь лосьона после бритья, аромат папиной кожи.

Я закрываю глаза.

* * *

В меня врезается Лира, и обнимает, прижимаясь. Я открываю глаза, вскидываю руки, ибо так чувствую себя уверенней.

И взрываюсь.

* * *

Сущность вылетает из тела и нависает над склоном. Я свободен и силён. Воспоминания колечко за колечком складываются в пирамидку. Я уже был таким сильным, давно, когда мне едва стукнуло пять, но я забыл этот факт. Забыл надолго из-за чёрной как смоль дряни, что кляксой расплылась в долине, неподалёку от лагеря.

Моя сущность накрывает сущности деревьев на склоне. Они дрожат, они боятся Тёмного, но как только я поглощаю их, они успокаиваются и начинают петь песнь. Как раньше, как было во все времена существования Природы.

И моя сущность несётся.

Она пролетает по холмам, накрывая Траву, Кусты, Деревья. Я стремглав поглощаю свой дом с бабушкой и дедушкой. А вот и Река.

Мы любим тебя, — кричит она. — Мы надеемся, что ты освободишь Природу.

Но я несусь уже дальше. Проглатываю каждое до последнего дерева в этой природной зоне, как в ту ночь, когда ночевал в Реке. И снова голоски Деревьев сливаются в одну дрожащую струну. Со мной говорит Лес:

Привет, зелёный мальчик. Ты рождён сердцем Природы. Покажи, на что ты способен.

Я готов показать на что я способен. Я уже стал огромным, как Лес. Глаза моего тела впиваются в небо, взгляд рассредоточен, кожа дрожит и нагревается как батарейка. Температура повышается.

И Повелитель замечает эти изменения. Природа создала гармонию, но каждая Травинка, каждое Дерево имеет свою индивидуальность, и каждая индивидуальность думает о чём-то своём. Сейчас я охватил собой все близлежащие холмы и заставил каждую молекулу Природы звенеть в унисон. Тёмный не может этого не заметить.

Он тоже взрывается.

Тёмные клубы накрывают лагерь, он превращается в тучу.

Да кто ты такой, чтобы дерзить мне! — восклицает Тёмный. — Я был на этой планете ещё задолго до твоего рождения и задолго до рождения первого человека вообще.

Но голос. Я слышу в нём страх, дрожь. Он боится меня, об этом говорили все окружающие, и Володька, и Вера.

Я уже разучился ненавидеть, — говорю я. — Благодаря тебе я забыл ненависть и ярость. Когда тебя постоянно бьют, постепенно привыкаешь к боли. Поэтому… я совсем не ненавижу тебя. Ты — слабак. Но ты убил моих родителей, ты убил всех, кого я знаю, причиняя мне горе. И, может, это банально, но я хочу тебе отомстить.

Ты ничего не сделаешь! — хохочет Тёмный.

Я чувствую, что его сущность пытается разнести мою. Он откусывает от меня куски и отбрасывает в стороны. Если бы моя сущность не распухла сейчас до размеров Леса, я бы испытывал жуткую боль, но при моей массе выпады Повелителя ощущаются не больнее, чем укусы комара.

Тогда я сжимаю сущность Повелителя. Оказывается, на нашем уровне её не так уж и много, и у меня получается легко.

Это не предел, — улыбаюсь я, чувствуя прилив необыкновенных сил. Чем больше природных сущностей я впитываю, чем дольше они поют во мне, тем мощнее я становлюсь.

И я лечу.

В разные стороны света.

За несколько секунд я накрываю город, а дальше Степи, Поля, Леса. Каждый Лес здоровается со мной. Леса они вообще очень сильные и крутые. О! А вот Тайга. Пожалуй, мощнее этого Леса я ещё не видел.

А вот и ты, бродяга. Нет, ну вы на него посмотрите! — это со мной с юга здоровается Чёрное Море.

Привет всем! — кричу я. — Как же я люблю вас.

И моя сущность стремится дальше. Где-то в России маленькой чёрной точкой Повелитель рвёт мою сущность, вопит и грозится смертью. Я бы хотел раздавить его как букашку, но не умею. Я — мальчик. Будь девочкой, давно уже поглотил бы, ибо моя сущность уже подавно обволокла его. Всё, что у меня получается, это пока держать Тёмного в узде. Он не может даже камня швырнуть в лагерь зелёных.

Но какой же азарт охватывает моё сердце. Я хочу большего. Я хочу поговорить с Пустыней. Да! Ни разу не говорил с ней.

Ближайшие пустыни в Казахстане. Я врезаюсь в них тайфуном. Каракум, Аралкум, Бестас. И я слышу голос Земли! Чёрт возьми.

Почему же Ваше древнейшее Высочество так распустило своего сына? Он мешает нам жить, — в моём голосе сарказм, ирония, и серьёзности нет. Почему-то Тёмный уже не кажется мне столь страшным врагом.

Оставь меня в покое, — отвечает Пустыня Каракум.

Кто тут ноет? — говорит Пустыня Аралкум.

Мы слишком древние, чтобы понять вас, созданных из плоти и крови, — зевает пустыня Бестас.

По-моему, вы не древние, а ленивые и напыщенные индюки, — смеюсь я и устремляюсь дальше.

Моя сущность переходит в критическую массу. Сердце в теле бьётся в два раза быстрее обычного, а я слышу Материк. Чёрт возьми, всю ЕВРАЗИЮ! Ну вообще-то, зовут его вряд ли так, но он говорит:

Ну ничего себе. Ты даёшь. Ты же всего лишь человек, да?

Да, — гордо отвечаю.

И так распухнуть.

Я смеюсь. В Материке голос сразу четырёх стихий, и он больше напоминает молодого энергичного мужчину, любящего шутить, и вечно тыкающего в тебя пальцем и подмигивающего.

Я хочу больше, — говорю.

И зачем тебе это?

Ну не знаю, — моя сущность хмурится. — Хочу поговорить с океаном. Я водный, знаешь ли. Я хочу услышать большую воду. Хочу понять их характер.

А чего там понимать, — хмыкает Материк. — Северно-Ледовитый — вечно сонный и ленивый. Индийский — весёлый, как я, энергия так и прёт из него. Атлантический весь такой из себя, гордый, помпезный. А Тихий — строгий и суровый, похож на ворчуна.

Я улыбаюсь. Про Индийский Материк сказал правду. Откуда я знаю? Я там никогда не был, но ведь это физическое тело не путешествовало к берегам Индийского Океана. А сущность. Кажется, в раннем детстве я любил навещать обратную сторону Земли.

Я уже хочу рваться дальше, но запинаюсь и говорю Материку:

Ты видишь этого? — тыкаю пальцем в Тёмного Повелителя. Он теперь не больше точки, которую ставят в конце предложения.

Вижу, а что толку, — серьёзно отвечает Материк. — Я не советую тебе лететь дальше. Ты всё-таки человек. Ты можешь не выдержать.

Да плевать, — смеюсь я и рвусь дальше.

Моя сущность поглощает Пустыни Африки. Самые мрачные и злые, что даже говорить не хочется. Я обволакиваю умирающих от голода детей и растекаюсь вдоль Нила.

Мне нужно поглотить Океаны.

Мне нужно поглотить Океаны!

Вау! — первым я слышу Индийский. — Чувствую воду. Но ты человек.

Я человек, — киваю впопыхах, продолжая расти.

Постой! Я тебя помню! — восклицает Индийский Океан. — Ты лет пять назад приходил. Или шесть.

Может даже семь, — отвечаю я. — А я вот тоже тебя помню. Ты любил мне песни петь, да.

Конечно. Ты был тогда глупеньким и нежным. Я ещё называл тебя самым мощным водным малышом.

Я вспоминаю эту кличку! Да! Она затерялась в недрах моего сознания давным-давно. Ностальгические слёзы текут по щекам. Только не щекам сущности, а щекам малюсенького физического тела, что сейчас стоит на верхушке Обелисковой скалы и держит Тёмного Повелителя за шиворот, как котёнка. А товарищ пластмассовый Оле всё ещё сопротивляется и отрывает от меня куски сущности. Такие мизерные, что смешно.

Кто тут болтает, объясните, а? — раздаётся сонный голос Северно-Ледовитого Океана.

Братишка! — восклицает Индийский. — Ну-ка скажи мне, сколько мы не виделись?

Копать мой лысый череп, — Северный сразу просыпается. — Индусик пришёл. Как долго мы тебя не слышали. С какого лешего ты набрёл-то?

У нас тут проводник очутился. Мощный Водный Малыш. Хотя, сейчас он уже совсем не малыш.

Никита, — представляюсь я.

Это ты, человек??? — удивляется Северный. Блин, голос у него такой приятный и сонный. Почему-то напоминает длинноволосого рокера, валяющегося на диване.

Ну да, человек.

Нунифига себе! — восклицает Северный. — Я думал, что Природа просто водную стихию объединила. А тут человеческий детёныш покрывает пространство сущностью.

Господа, вам тысячи лет. Я удивляюсь вашему низкому слэнгу, — педантично говорит Атлантический Океан. Я смеюсь. — Пардон, сударь Никита, что вам прежде довелось познакомиться с моими взбалмошными братьями. Поверьте, не все мы такие босяки, как может показаться.

Когда же вы уже угомонитесь, — ворчит Материк Африка. — Ну распух малец, ну чего из этого сенсацию делать?

А того! — вдруг гремит голос Тихого Океана. — Значит, матушка Природа родила своего настоящего Сына. Не тех названных самозванцев, что любят друг друга и кроют братьями, а настоящего. Твоё сердце соткано Природой, вручную, с любовью, — последние слова Тихого Океана обращены ко мне. И моя аура трепещет от восторга.

Я… я польщён, — выдавливаю и больше не знаю, что сказать.

Я знаю, как ты рождался, — говорит Тихий. — Сквозь нас проходят миллиарды историй, все мои братья уже забыли эту. А я помню.

Это ты про мальчика, который сразу умер человеком? — спрашивает Индийский.

Про того самого. А ты лучше помолчи и послушай, коль подзабыл. Никита. Ты родился совсем мёртвым, — говорит Тихий. — Когда ты появился на свет, ты не закричал. И твоё сердце не билось. Потому что в момент рождения, Природа мгновенно убила твою человеческую сущность, и не только заменила её на зелёную, но и даже тело твоё соткала сама. Каждая клеточка твоего тела уникальна и гармонична. Ты был настоящим Сыном Природы.

Я некоторое время молчу. В моих мыслях вертятся кое-какие догадки. Но чтобы проверить их, мне нужно поглотить три оставшиеся единицы: Северную Америку, Южную и Антарктиду. Океаны и Материки затихают, наблюдая за мной.

Моё тело серьёзно сжимает губы, а сущность с лёгкостью накрывает три оставшихся Материка, сцепляясь с обратной стороны земного шара. И когда к исполинским голосам добавляются ещё три, они сливаются в одно.

Потому что я слышу саму Природу.

Всю её, которая создавала жизнь с начала времён.

Моя сущность погружается в космическую тишину. Я даже немного чувствую Луну. Но ярче всего ощущается сущность Всей Природы. Она такая… тёплая, любящая и огромная, что мне опять хочется плакать.

Привет, — шепчу я. — Мне всегда хотелось с тобой поговорить.

Привет, Сын, — отвечает Природа, и у неё голос моей мамы.

* * *

Ну как. Нельзя сказать, чтобы моя физическая мать и была Природой. Женщина по имени Оля всю жизнь читала детективы, душилась ужасным парфюмом и Природа заключалась лишь в её работе. Геолог. Да и то, не столько Природа, сколько — земля.

Но я слышу голос мамы потому, что она умерла и теперь является частью Природы. И именно её сущность говорит со мной. Если бы физическая мама сейчас была бы жива, я бы услышал чей-то другой голос.

На секунду разум теряется, как тогда, когда Володька объяснил, что Тёмный Повелитель и вторая половина Земли, любящая Природу — это единое целое. Вот и сейчас. Со мной вроде говорит моя родная мама, в объятья которой я любил зарываться в детстве, вдыхая запах хвойного шампуня, и сама Природа, которая задолго до моего рождения и рождения первого человека, придумала Воду. И обе они — единое целое.

А ещё я понимаю, что именно она говорила со мной тогда в норе.

Мне становится почему-то грустно и на миг хочется вернуться обратно в дом дедушки, только вместе с мамой. Поэтому я говорю:

Я хочу здесь остаться.

Это невозможно, — отвечает Мама. — Твоё человеческое тело не даст. Ты умрёшь. У тебя остаётся очень мало времени.

Я оглядываюсь назад. Тёмный теперь едва заметен. А моё тело… оно стало полупрозрачным. Оно растворяется, не в силах потянуть такую огромную сущность, которая сейчас у меня.

Мне плевать. Я не вижу смысла жизни. Умер папа, любимый Каштан, умерла даже ты… земная часть тебя, — печально говорю.

Разве ты не хотел уничтожить Тёмного Повелителя, мальчик мой? — спрашивает Мама.

Хотел, но что толку. Я боюсь это делать. Если я уничтожу его, то всё кончится. К чему стремиться потом? Ради чего жить?

Я открою тебе маленький секрет. Люди часто ставят перед собой маленькие цели, а когда достигают их, начинаютметаться в поисках новой. Им кажется, что они пришли в тупик. Но это всё проходит, потому что жизнь не стоит на месте. Пройдёт день, другой, неделя, и ты снова найдёшь ту жилку, ради которой хочется жить.

Без тебя мне будет сложно, — моё физическое тело закусывает губу, чтобы не плакать.

Так я всегда буду с тобой. Ты — мой Сын. Ты будешь во мне. Я всегда буду слышать тебя. Я буду помогать каждому твоему шагу. Я же твоя Мать.

А хочется иногда с тобой поговорить…

Ты всегда со мной сможешь поговорить. Разговаривая с любым Деревом или Травинкой. У тебя многое ещё впереди. Вернись и сделай то, что начал.

Если я этого не сделаю, ты расстроишься? — осторожнохмурюсь я.

Мама-Природа молчит некоторое время, а потом отвечает:

Ты самый близкий мне зелёный человечек, потому что ты мой настоящий Сын. Ради того, чтобы тебе было хорошо и ты был в безопасности, я готова уничтожить всех своих созданий. Потому что ты и есть воплощение Природы на Земле. Ты вправе называться Повелителем Природы. Повелителем всех стихий. Не только водной.

И всё-таки я плачу.

Какие телячьи нежности.

Я вздрагиваю, слыша третий голос, потому что он очень похож на голос Тёмного Повелителя. Но это не совсем его тембр. Лишь похожий. Потому что со мной говорит Земля. Мать Природа вещает голосом трёх стихий: Воды, Леса и Воздуха. Но нас всё это время слышит другая сильная стихия. Боже, как она мощна. Я чувствую, что сила Земли превосходит все три стихии в разы.

А ещё не зря я услышал нотки Повелителя. Он здесь. Он часть сознания Земли. Её вторая половина.

Ты должна забрать его, — строго заявляю я.

Я должна Космосу за то, что он разрешает мне существовать, в остальных случаях я действую по своему усмотрению, — высокомерно отвечает Земля.

Ты не находишь, что твоя вторая половина действует несправедливо по отношению к нам!? — зло выкрикиваю я.

Справедливо? — голос Земли хмурится. — Я не знаю, что такое справедливо. Я слишком мудра, чтобы понять, что такое справедливость, любовь, жадность и всё другое, что создали вы — мои маленькие квартиранты.

Забери его! — снова кричу я. — Пойми же! Ну неужели ты не чувствуешь жалости!? Мы гибнем! Мы всего лишь дети!

Жалость? Забрать? Ты такой глупенький. Мудрость кроется в покое. Чем меньше ты двигаешься, тем мудрее становишься.

Ты злая!!! — выпаливаю я.

Я не злая. Я не добрая. Я просто есть. Я — всего лишь состояние.

Тогда объясни, КАК!? Как Тёмный Повелитель может нас ненавидеть, если он часть тебя, а ты говоришь, что тебе неведома ненависть!?

Ну почему же неведома? Когда-то я была молодой, как ты. Я тоже была амбициозной. Когда твоей сущности исполнится столько лет, сколько мне, ты перестанешь любить и ненавидеть. Та часть, которую вы называете Повелителем, ненавидит вас, зато другая — любит. А вместе мы — Земля. Вместе мы выдаём ноль.

Мне снова хочется кричать, что Земля злая, но что это даст. Земля — это всего лишь телезритель с попкорном, который смотрит за нашей жизнью, пока ей интересно.

Тогда я сам уничтожу Повелителя! — цежу я сквозь зубы.

Да, ты на это способен, — соглашается Земля. — А если так, то зачем мне это делать?

Я растерян. Мысли столь огромные, что не помещаются в моём разуме. Одно я понимаю, если я в силах уничтожить Тёмного, значит, мне надо это сделать.

Моё внимание обращается к Маме-Природе. В последний раз. Я говорю:

Я люблю тебя.

Кому я ещё могу сказать это? Как правильно говорила Вера, любить можно всех, но эти три слова скажешь не каждому. Я не успел произнести их маме, когда она садилась к дедушке в машину и уезжала на собрание в лагерь. Я наверстал упущенное. Сказав крылатую фразу всех времён и народов в последний раз.

А потом я возвращаюсь в точку.

То есть, в своё тело.

* * *

Вопль пронзает уши. Повелитель напоминает кошку, которую подпалили огнём. Он уже не в силах рвать мою сущность, потому что он в ней словно батискаф на дне Марианской Впадины. Моя аура до сих пор охватывает всю Землю, но глаза глядят прямо перед собой.

И тут я понимаю, что могу убить Повелителя. Моё тело ещё недолго продержится с такой огромной сущностью. Температура, вероятно, поднялась к отметке +40. Ещё чуть-чуть, и кровь закупорит сосуды, или… я растворюсь, потому что моё тело теперь больше напоминает призрака.

Мне нужно только хлопнуть в ладоши, чтобы между ними оказалась сущность Повелителя. И всё. Я убью его. Всё равно что в муравья выстрелить из крупнокалиберного оружия. И по мне, это гораздо эффективнее, чем если бы его коллапсировала на первый уровень женская сущность.

Но только это последнее усилие убьёт меня. Да, Тёмный растворится в Природе, его тело на первом уровне ослабнет, но и я уйду навсегда. Превращусь в бестелесный призрак-сущность, как папа, мама. И эта мысль меня даже радует. Мне больше не для кого жить.

Привееетик, — улыбаюсь я Повелителю и медленно сжимаю его сущность в точку.

Тварь! Тварь! Твааааарь! — вопит Тёмный. — Что ты за сволочь!? Я найду тебя! Я вырву у тебя сердце! Зачем тебя создали?

Чтобы ты не мог пройти сюда, — отвечаю. — Я совсем малыш по твоим меркам, но моя сила превосходит твою.

Сразимся на первом уровне, маленький ублюдок. Давай! Пошли! Ну, давай! Посмотрим, насколько ты сильнее.

Тут он прав. На первом уровне, навалившись всей своей сущностью, Повелитель размазал бы меня как мошку, но…

Но ты на пятом уровне, козёл, — говорю я. — Это мои владения. И всякий раз, когда твои жалкие останки будут пробираться сюда, я буду вышвыривать их обратно. Ты меня понял?

Он понял, но не хочет принимать поражение. В чёрных клубах дыма мерцает лицо Оле-Лукойе. Но я больше его не боюсь.

ДРЯНЬ! — вопит Тёмный, а я раздвигаю ладони сущности, чтобы прихлопнуть эту назойливую муху и умереть самому.

Но вдруг…

Я всё это видела. Я всё это вижу… — это звучит голос Лиры.

* * *

Она плачет. Не от горя, печали или любви. От величия. Как же я мог забыть. Наши ауры слиты. Она прошла через всё то, что прошёл я. Она тоже слышала голос Материков, голос Природы.

Да, я их слышала, — подтверждает Лира.

И я на секунду вздрагиваю и увожу внимание от Повелителя.

Я… немного забыл о тебе, — растерянно произношу. — Я говорил с мамой. Со всей природой. С Землёй.

Я знаю, — кивает Лира. — Я слышала. Я всё чувствовала. Ради этого стоило жить. Никита, братишка мой, если бы не ты, я никогда бы не поняла, насколько великолепна и величественна Природа. И они никогда не поймут. Те, что там внизу. Только ты способен на это.

Мне вдруг опять становится печально, и сердце непонятно сжимается. Оно и так бьётся со скоростью двести сорок ударов в минуту, пытаясь выдержать мощь моей новой сущности. Отсчитывая последние секунды моей жизни.

Мне так много хочется тебе сказать, — задыхается от слёз Лира. — Но у нас совершенно нет времени.

Да, — киваю я. — Прощай.

Поэтому я кратко. Таких как я на Земле очень много, — говорит Лира. — А таких как ты… Может, где-то ещё есть. Но не удивлюсь, если ты такой единственный. Прощай.

Я поворачиваюсь к Повелителю, размахиваю ладонями, и вдруг замираю. Слева мелькает тень. Лира. Она летит. И… теперь она в зоне поражения. Если я хлопну по сущности Повелителя, я задену и её.

— Что ты делаешь??? — кричу я вслух.

Но тело Лиры врезается в сжатого Повелителя, и всё происходит в долю секунды. Её сущность мгновенно оплетает Тёмного и

БАХ!

коллапсирует. И нет больше в нашем мире Повелителя и Лиры.

Только я стою на Обелисковой скале со своей обычной сущностью, и ветер рвёт мои одежды.

* * *

Я спускаюсь со скалы и реву, как вчера, когда увидел раненого Володьку. Мои мысли рвутся в пустоту:

Лира! Отзовись! Пожалуйста! Где ты!?

Но она меня не слышит. Её нет на нашем уровне. Она уснула на первом. И мне опять пусто внутри. Хотя, что это ты, Никита, пустота — это твоё нормальное состояние. Привыкай всё терять и жить в одиночестве.

Когда я одолеваю скалу и иду по кустарникам, я уже не плачу. Тело бьёт озноб. Зубы стучат друг о друга. Температура медленно опускается, но ещё высокая. Меня шатает. Будто из меня выкачали все соки.

Сквозь серость, навеянную мрачным небом, навстречу ко мне бегут несколько зелёных ребят. Незнакомые мне. А нет. Вон вдалеке Виталик.

Смерчи исчезли, ураганы улеглись. Лишь сильный ветер, который через несколько часов разгонит облака, и Буря стихнет.

Мальчишки и девчонки окружают меня и что-то радостно кричат, но я их не слышу. Не знаю почему. Видимо, после такого путешествия по Земле ещё не все органы чувств подключились. Хорошо ещё что не ослеп.

Я слабо улыбаюсь ребятам и останавливаюсь. Ох, зря я это сделал. Землю серьёзно пошатнуло.

— Мы победили, — говорю я.

И теряю сознание.

* * *

Мне кажется, я теперь понимаю, почему среди зелёных детей такой высокий процент смертности. Из-за Повелителя ли? Ну да, но не только. Наверное, детям иногда надоедает жить в пустоте и одиночестве, и они умирают.

Глава одиннадцатая Тьма

Почему в жизни никто не учит взрослеть? Почему с первого класса в школе не введут предмет по взрослению, чтобы на каждом уроке говорили, как правильно поступать в той или иной ситуации.

Я ошибался всю жизнь. С тех пор как началась вся эта катавасия, каждый мой шаг сопровождается ошибкой. Я мог бы открыть глаза и сказать нет. И никаких экскурсий. Правда, не исключено, я тогда не услышал бы Природу, и жизнь потекла бы иначе. Зато мама была бы жива.

Я любил всю жизнь только родителей, а что остальные? В школе я учился еле-еле на четвёрки, но чаще — тройки. Учителя постоянно жаловались на меня: он такой егоза, вечно бегает, носится и всех задирает. Задираю? Ну да, есть такое. Не сказать, чтобы я дрался без причины, но на любой жест, который мне не нравился, я отвечал кулаком. А зачем пытаться кого-то урезонить, говорить с кем-то, если можно ударить, и он успокоится? Сейчас я думаю иначе. Сейчас я хочу, чтобы во всём мире не было боли.

Я всегда думал, что девчонки не похожи на нас, мальчишек. Они мыслят иначе, совсем по-другому, значит, с ними надо воевать. Ну а для чего они ещё созданы? И я никогда не думал, что кода-то вырасту и женюсь. Что за глупости? Почему вообще надо жениться и почему все взрослые так поступают?

Такие мысли заставляли меня совершать ошибки.

Когда Тёмный явился ко мне в шесть лет и велел выбрать между мной и отцом, я сделал правильный выбор. По сути, выбора не было, но тогда я был мал и глуп, и не мог понять, что страшные старики не залетают к детям в комнату в облике Оле-Лукойе, что это противоестественно, и уж тем более, они не смогут излечить смертельно больного человека. Эта ошибка заставила меня отключиться от Природы. А если бы я этого не сделал, то моя жизнь могла повернуться иначе.

Потом мама уехала в лагерь. Чем я был занят в то утро? Спешил к Володьке, чтобы предотвратить сруб Каштана. Я даже не взглянул на маму, хотя она со мной прощалась. Я же не знал, что это в последний раз. Потом я вернулся и приказал спилить Каштан. Где логика? Либо я всё ещё туп и не вижу её, либо её и нет.

Перед экскурсией мне приснилась Лира. Впервые я подумал, что среди девочек бывают исключения, и не со всеми стоит воевать. А потом она появилась в моей жизни, стала моей тенью. И что я сделал для счастья? Наверное, в этом и проблема, я ничего не сделал. Я опять всё упускал и смотрел не туда.

Но больше я не совершу ошибок.

Я резко открываю глаза.

* * *

Над моими глазами нависает козырёк кепки. Я в палатке, мрак сонно обнимает тело. Сажусь, и тут же внутрь входит Повелительница Воды, как будто почувствовала, что я очнулся.

— Никита, — улыбается она и садится на стул. — Ты не представляешь, как все благодарны тебе.

— Спасибо, — задумчиво киваю я. — Но я вдруг захотел домой. Могу я уйти?

— Сейчас все расходятся, — говорит Вера. — Мы выполнили своё предназначение, пора и по домам. Подойди ко мне.

Я встаю с раскладушки и медленно приближаюсь к Повелительнице Воды, а та вдруг обнимает меня и прижимает. Я чувствую запах земли и пыли, исходящий от неё.

— Я могу тебе сказать правду, — шепчет Вера. — Учителя в школах не любят говорить ученикам о том, как они хороши, потому что одни будут гордиться, а другие — завидовать. Но мы — зелёные, у нас всё устроено иначе. В мире нет более сильного ребёнка Природы, нежели ты.

Я молчу и слушаю.

— Я твёрдо могу сложить с себя обязанности и сделать тебя Повелителем Воды.

Я выпрямляюсь и смотрю в глубокие голубые глаза Веры. Она держит меня за руки.

— Я думаю, что пока что мал для такой ответственности, — говорю.

— Я с тобой согласна, — кивает Повелительница Воды. — Но в будущем…

— А где Лира? — перебиваю я. — Что теперь будет с ней? Она умерла?

— Она камнем засела на первом уровне, — с сожалением ответила Вера. — Но если бы она не совершила свой поступок, мы бы потеряли тебя.

— А вдруг Повелитель убил её…

— Нет, — качает головой Вера. — Мёртвые дети и живые сущности на первом уровне причинят Тёмному больше неприятностей, чем спящие зелёные дети в своих колыбельках-глыбах.

— То есть, — я смотрю на выход из палатки. — Сейчас Лира сидит где-то возле Обелисковой скалы и спит?

— Нет, — улыбается Вера. — Она во дворе твоего дома. Это своеобразная могила. Если ты заснул там первый раз, то в следующий обязательно притянешься в то же место.

— И нет возможности её оттуда освободить? — хмурюсь я.

— Практически нет.

— Даже я со своей силой не смогу это сделать?

— Даже ты, — кивает Вера, потом добавляет. — Я понимаю, ты соединил с ней сущности, и вы теперь одно целое, и тебе больно, но… подожди хотя бы полгода. Сейчас Лира спит очень крепко.

— Спасибо, — говорю. — Я рад, что помог вам. А теперь я пойду.

— Иди, водный мальчик. Иди, — кивает Повелительница Воды.

Я покидаю палатку, захожу в штаб Повелителей и прощаюсь с ними. Виктор жмёт руку, Повелительница Воздуха (так и не узнал её имя) гладит по голове, Виталик хлопает по плечу.

Потом держу курс в палатку к Володьке. По дороге многие оглядываются на меня. Пока я дохожу до палатки братишки, меня десять раз хлопают по плечу, семь раз просят дать пять, и даже три раза целуют в щёчку. А уж слов благодарности я выслушиваю массу. Я механически улыбаюсь, но мои мысли в другом месте.

В палатке встречаю тётю Свету, она собирается. Увидев меня, женщина хлопается на стул и качает головой.

— Никита. Господи, Никита, как же я тебе благодарна. Как же я люблю тебя.

Я ничего не говорю. Раньше, может, восторгался бы или противился, психуя, что погубил Володьку, но теперь я мудр, наверное, как сама Земля. Я просто слушаю. А тётя Света вдруг начинает плакать.

— Володька тебе жизнью обязан, — говорит она.

— Каким образом?

— Знаешь, он не первый раз на таком вот слёте. Он у меня слабенький, ты знаешь, как я боюсь всякий раз, когда еду с ним в лагерь? В прошлый раз уж думала, что не выживет он.

— В прошлый раз? — я хмурю лоб. — Я думал, что прошлый раз был сорок девять лет назад и Володьки тогда не было.

— Сорок девять лет назад было крупное вторжение, как сегодня. А мелкие происходят чаще. Два года назад было. Вовке тогда лет десять едва исполнилось. Все бегают, суетятся, ребята падают замертво.

— Пустяки, — качаю головой я и гляжу на Володьку. Я так надеялся, что он пришёл в себя, но он всё ещё без сознания. — Если так получилось, что я сильный, значит я должен выполнять своё дело.

— Пустяки? — вскидывает брови тётя Света. — Знаешь, сколько погибло детей во время прошлого МЕЛКОГО налёта Повелителя?

— Сколько?

— Четырнадцать! И трое обычных взрослых. А в этот раз сколько умерло?

— Да, кстати, сколько было пострадавших? — спрашиваю я, впервые проявив интерес.

— НОЛЬ! — восклицает тётя Света. — Все живы, благодаря тебе!

— Я рад, что хоть на что-то способен, — кротко улыбаюсь. — Но всё же, Лира пострадала.

— Она не умерла, — качает головой тётя Света. — Она на первом уровне. Спит. Она для этого и была вызволена.

Мне не нравятся слова тёти Светы, и я говорю:

— Можно мне поговорить с Володькой один на один?

— Конечно, — женщина встаёт. — Я тут собираюсь постепенно. Перевезём Володьку домой. Думаю, он придёт в сознание уже завтра. Заходи к нам.

— Обязательно, — улыбаюсь я, и тётя Света внимательно смотрит на меня, застыв на месте.

— Что-то мне не нравится твоя улыбка, — говорит она.

— Почему?

— Потому что губами ты улыбаешься, а глаза такие грустные-грустные.

Я растерянно бегаю взглядом и пожимаю плечами.

— Наверное, я от всего этого устал, — вздыхаю.

— Тебе надо отдохнуть, — говорит тётя Света и выходит из палатки, а я сажусь на колени перед раскладушкой. Володька дышит ровно. Его глаза закрыты, рот чуть приоткрыт, зато бледности меньше и губы не такие бесцветные.

На нём всё те же коричневые штаны, а торс весь обмотан бинтами. Я прикасаюсь ладонью к животу, в области раны. Потом к плечу, к руке. Да, Володька уже скоро очнётся. Раны почти затянулись.

— Ну вот и всё, — шепчу я и улыбаюсь теперь искренне. — Братишка, мне пора. Сражайся до последнего. За Природу! За поделку ещё раз извини. Теперь уже по-настоящему прошу прощения, от сердца. Ты её восстановишь. Она станет такой же как и прежде. Может, завтра свидимся. А если не свидимся… на всякий случай… — Я несильно ерошу Володьке волосы. — Прощай.

Я выхожу из палатки, тётя Света в это время разговаривает с какой-то женщиной. Не видит меня, а я двигаюсь к западной оконечности лагеря.

На выходе меня встречает алюминиевый сейф. Он перепичкан сотовыми телефонами, синтетической одеждой, там же и моя, кстати. Но мне совсем не хочется её доставать. А почему алюминиевый? Наверное, потому, что алюминий — это чистый природный материал. Но он же такой непрочный. Золото, например, прочнее, хотя… сколько будет стоить и весить золотой сейф?

Я улыбаюсь.

Отворачиваюсь от лагеря. Передо мной живая Природа. Деревья, благодарные мне, Трава, поющая мне оду.

Я ступаю в её открытое лоно.

Я иду домой.

* * *

Слой облаков превратился в сито, через которое время от времени пробиваются солнечные лучи. Уже вечер и становится холоднее. На тропинке по дороге домой мне никто не встречается, я забываю о существовании людей, слушая только голоса детей Природы.

К дому я подхожу, когда уже смеркается. Я замираю у калитки, во мне играет страх, который заставляет стоять вросшим в землю пару минут и глядеть в окна дома моего детства, где уже загорелись яркие огни.

Наконец, я вхожу во двор и двигаюсь к крыльцу. На середине пути спотыкаюсь и на секунду останавливаюсь. Она тут. Сидит прямо здесь на первом уровне. То ли я её чувствую, то ли наша общая сущность притягивает друг к другу физические тела.

Миновав три ступеньки крыльца (средняя скрипит), я заношу костяшки пальцев над дверью и замираю. Когда откроется дверь, возможны две реакции. Либо все кинутся в слёзы, либо меня выгонят. Я уже знаю, какая из двух последует, но всё равно растерян. Видимо, ещё не до конца повзрослел.

Стучусь.

Мне обо всём рассказывают торопливые шаги, которые несутся к двери из глубины комнаты. Нервно щёлкает замок, привычный свет бьёт в лицо, на пороге силуэт деда, а потом меня обхватывают его руки.

— Я знал! — приговаривает он. — Я знал, что ты вернёшься, Никитушка.

* * *

Мы сидим за столом в кухне и пьём чай. Они — чай. Я — кофе. Бабушка уже выплакала все слёзы, и теперь суетится с чайником, на столе появляется чашка с печеньем.

Дедушка сложил руки у губ и смотрит на меня жалобным взглядом. Его строгий изгиб бровей иногда выдаёт что-то по-настоящему тёплое, как сейчас.

— Где ты всё это время был? — спрашивает он.

— На склоне. В лагере зелёных, — отвечаю я, отпивая кофе.

— Я так и знал, — кивает дед. — Я не пошёл туда потому, что подумал, что у вас там какие-то свои серьёзные темы.

— Ну… — я задумываюсь. — Так и было.

Дед Толик вздыхает и отпивает чаю. К нам присоединяется бабушка.

— А одежда где твоя, Никитушка? — спрашивает она.

— Это… тоже оттуда, — коротко отвечаю я. — Сложно объяснить. Вы заявляли в полицию?

— Баба Даша заявляла, — говорит дедушка. — Она очень суетилась тут. Завтра позвоню ей и скажу, что ты вернулся.

— Она всё ещё настроена забрать меня? — усмехаюсь и протягиваю руку за крекером.

— Конечно, — кивает дед, а потом долго думает. Я вижу, что слова даются ему с трудом. — Но знаешь… — произносит он. — Мы подумали, что тебе необязательно жить у неё. Оставайся у нас, если хочешь. И знаешь что, ты уж прости меня, старого, за то, что наговорил тогда.

Да, такие слова моему суровому деду даются действительно с трудом. И вдруг я знаю, что хочу ему рассказать.

— Я… я видел Лиру, — говорю.

Дед смотрит на меня исподлобья.

— Тебе, может, будет сложно это понять, но она сейчас младше меня. Совсем такая, как тогда, когда училась с тобой в школе. Вообще-то, она спасла меня. Если б не она, то я бы не вернулся.

Дед долго смотрит перед собой, ничего не говоря, а потом вдруг начинает плакать.

— Вокруг творится что-то невообразимое. И ты во всё это втянут. А мне так тяжело. Никита, не уходи жить ни к какой бабе Даше. Когда ты исчез, я понял, как нам тяжело без тебя. Пока ты в моём доме, ты будешь напоминать мне её. Мою дочь. Оставайся.

Бабушка начинает плакать в унисон деду. И мне становится неуютно. Я беру их за руки и вру:

— Я обязательно останусь с вами.

* * *

Когда бабушка разогревает мне ужин, я поднимаюсь наверх. На второй опустевший этаж, который теперь весь мой. На секунду я останавливаюсь в коридоре у двух дверей друг против друга: моей и маминой комнаты. На обоях засохшие кровавые отпечатки моих ладоней.

Их силуэты болью отражаются во мне.

Я иду в комнату. Потом захожу в ванную. Вот и Резиновая Утка, которая не кажется теперь страшной. Возникает непреодолимое желание принять душ. Как давно это было?..

Я всё же поддаюсь.

После душа оборачиваюсь в полотенце и падаю на кровать. Моя родная комната, которая теперь потерялась в огрызке жизни. И держится наплаву только благодаря дедушке и бабушке. Я вдруг понимаю, что не люблю их, как бы стыдно это ни звучало.

Когда я переодеваюсь во всё чистое, внизу зовёт голос бабушки. Готов фасолевый суп. Она сварила его не на мясе. Надо попробовать…

* * *

Ночь.

Дом погружается во тьму.

Бабушка и дедушка спят.

Я не сплю. Лежу поверх покрывала одетый и вычисляю момент. И когда мне кажется, что он настал, встаю и зажигаю настольную лампу. Слёзы дедушки вечером заставили меня задуматься, поэтому я решаю оставить записку.

Расправляю тетрадный лист, зажимаю ручку. Надеюсь, дедушка тоже плохо знает русский, а в полиции не будут смеяться над моими каракулями, в конце концов, по русскому у меня всего лишь тройка. Я пишу:

Дедушка и бабушка я люблю вас. Но мне нужно уйти. Если вы утром будите читать это письмо значит я не вернулся. Я знаю что без меня вам будит тоскливо, но на мне лежит ответственость за многие вещи в Природе. Я не умер. Мне не плохо. И не расказывайте об этом полиции. Я ушёл туда куда обычные люди не доберутся. Тёте Даше тоже не показывайте записку. Пусть и дальше ищет меня со своими полицейскими. Может быть мы ещё увидимся. Я всегда буду помнить про вас.

Никита.

Перечитав записку несколько раз, я положил её у компьютера, потом посмотрел в тёмный монитор. Как же мне теперь противна эта машина, которая когда-то была частью моей жизни, если не центром.

Ну вот и всё.

Я спускаюсь вниз по мрачной лестнице. Третья, пятая и седьмая ступеньки скрипят, поэтому, я их на всякий случай перешагиваю. На мне джинсы, рубашка, олимпийка, не замёрзну, думаю. Но не хватает главного атрибута!

В прихожей я снимаю с крючка салатовую кепку и рассматриваю её. Она такая старая, что даже кажется мудрой. На боках козырька чуть протёрлась ткань, углы немного тёмные от пыли и грязи.

Улыбаюсь и надеваю её. Выхожу на крыльцо. Двор утопает во тьме, ветерок пытается пробрать до костей. Я останавливаюсь у столба-перекладины крыльца и снимаю с шеи амулет воды.

— Извини друг, а тебя брать опасно.

Я вешаю амулет на скрюченный гвоздик. Он напоминает палец Тёмного Повелителя. Я вздыхаю. В этой местности на первом уровне Тёмный сейчас негодует. Готовый убить любого и каждого.

Но шанс есть. Об этом даже Повелительница Воды говорила. Я опускаюсь с крыльца. Немного размышляю. Нащупываю в душе пустоту, и ложусь на спину.

Звёзды.

Привет.

Вы тоже сбиваетесь в созвездия, как и мы. Или это мы у вас содрали идею?

Улыбаюсь, закрываю глаза и перехожу на первый уровень. Во тьму.

Уши тут же разрезает металлический скрежет, заставляющий меня открыть глаза. Те же окрестности. Чернота и ничего больше. Ночью даже серого пятна солнца нет. Но прямо надо мной закручиваются вихри и смерчи чернее самой черноты. В них я чувствую сущность Повелителя.

Осторожно, двигаясь не особо резко, сажусь и оглядываюсь. Поначалу ничего не вижу и боюсь, что Повелительница Воды ошиблась, но видимо, всё дело в кромешной тьме.

Сквозь толщу черноты вижу серое мерцание. Словно каракатица подползаю к глыбе и прислушиваюсь к неистовству Повелителя над головой. Я пытаюсь украсть конфетку из-под носа льва. Если он заметит, то я не смогу мгновенно вынырнуть обратно. Амулет висит на крыльце пятого уровня.

Но меня не замечают, тогда я обращаю внимание на глыбу перед собой. Касаюсь её головой. Лира. Такая безмятежная, крепко спящая, красивая, как никогда.

Спасать меня, видите ли, ей вздумалось, — ворчу я, но девочка мне не отвечает.

Если метать с закрытыми глазами дротики в цель, в один из миллионов бросков попадёшь в яблочко. Столько же у меня шансов вытащить отсюда Лиру. Я вновь обхватываю её сзади чёрными щупальцами рук и ног, и понимаю, что не хочу двигаться, не хочу уходить от неё. Даже здесь я чувствую запах берёзы, который от неё исходит. Теперь даже острее.

Это моя родная Лира. И сущность стала прочнее. Мы снова слиты. Так должно быть. Так написано по сценарию. И если маме я ничего не успел сказать перед уходом, то Лира жива, она передо мной.

Спрятав лицо в тени её шеи, шепчу:

Я люблю тебя.

А.Б.

август, 2013

Крым. Морское.

Послесловие

Это произведение я написал за четырнадцать дней, пока отдыхал на море. Как там сказала мама моего племяша: у каждого свой курортный роман. А вообще, я хочу рассказать, как всё так ненароком получилось.

Я посвятил эту книгу племяннику Максиму не зря. Если ты будешь читать эти строки, когда подрастёшь, знай, появление этой книги — твоя заслуга. Рождение Максима было очень сложным, он долгое время оставался в больнице, где врачи в ординаторской играли в монетку: выживет — не выживет. Я хоть и не подавал виду, но всячески хотел, чтобы однажды Максимка появился дома.

И вот я уезжаю на море, не собираясь писать ничего нового. А уж тем более Зелёные Созвездия. Сказать, в каком виде была эта идея до этого лета? Обхохочешься! Я мог сформулировать её в одном предложении: хочу написать о ребёнке или детях, которых защищает природа. Вот и всё. Я даже не помню, когда эта фраза родилась в моей голове. Но давно, вроде бы.

Знаете, идеи иногда рождаются, чтобы стать хорошей историей, а иногда рождаются, чтобы умереть. Я думал, что эта идея умрёт. Я ничего не смогу вытянуть из столь короткого смысла. Ну дети, ну Природа. Я будто вытащил в этот мир слабый плод и теперь теребил мозги, как сделать из него дерево.

Она появлялась в моей голове раза три, и всегда отступала, потому что я не в силах был добавить хотя бы один штрих к уже имеющемуся предложению. Это случилось на второй день отдыха. Я подумал о салатовой кепке и имени Никита. Они не давали мне покоя первый день отдыха, первую ночь. А на вторые сутки, жарясь под нещадным солнцем Чёрного моря, я получаю СМС. И вот тут начинается…

Мне пишут, что Максимку выписали, и он дома. Я никогда не думал, что буду так радоваться и что эта новость так изменит моё тогдашнее состояние. А дальше всё пошло по накатанной. Каждый день мне писали, что ребёнок жив и здоров, что ему сейчас костюмчик вяжут. А где-то параллельно, другой мальчик Никита сражался со стихией на корабле, говорил с Морем и пел песнь Природы.

Если бы с той же скоростью, с какой я построил идею Зелёных Созвездийстроились дома, то за неделю мы получали бы новый коттеджный посёлок.

И я думаю, что на сей день идея Зелёных Созвездий — самая чистая и добрая из всех моих идей. Я вытянул её в мир слабенькой и задыхающейся, и превратил в историю, переполненную любовью и детской непосредственностью. Я очень надеюсь, что Максим повторит историю этой идеи и станет настоящим Человеком, переполненным любовью и светом, как этот роман.

Его рождение заставило меня написать произведение не похожее на мой стиль. Всё в этом мире символично. Может, я писал эту книгу не для людей, а конкретно для одного человека, который мальчиком прочтёт её. А может даже этим займётся его мама (лукаво подмигиваю).

Ну и конечно, многим я хочу вынести отдельную благодарность. Во-первых, той, кому я сейчас подмигнул. Жене Беловой, которая будет первой редактировать эту книгу, как и предыдущее творение. Спасибо Денису Иванову, за то, что рассказывал о субмаринах и линкорах, сражающихся на водной глади Чёрного моря. За Оле-Лукойе, о котором я вообще забыл и которого никогда не читал в детстве. Спасибо селу Морскому, за то, что раскинулось на побережье Крыма и что даёт мне приют уже третий год. И хоть в этот приезд мы потеряли дядю Лёшу, я надеюсь, что его сущность сейчас спрятана в самом древнем дереве крымских гор — можжевельнике. Кто-то умирает, кто-то рождается, это закон равновесия. Ну и конечно, люблю свою Йосю, без которой я бы вообще ничего не написал, наверное, и которая до сих пор ещё в меня верит.

Я всех вас люблю, ребята.

Content

Алекс Белов
ЗЕЛЁНЫЕ СОЗВЕЗДИЯ

Часть первая Море

Глава первая Кораблекрушение

Глава вторая Шансы равны нулю

Глава третья Море

Глава четвёртая Береговая линия

Часть вторая Зелёные дети

Глава первая Воздух

Глава вторая Гипноз

Глава третья Каштан

Глава четвёртая Володька

Глава пятая Пять уровней

Глава шестая Правда

Глава седьмая Песнь

Глава восьмая Гроза

Часть третья Пластмассовый Оле-Лукойе

Глава первая Тени

Глава вторая Река

Глава третья Утка

Глава четвёртая Повелитель

Глава пятая Убийца

Глава шестая Лагерь

Глава седьмая Лира

Глава восьмая Дабстеп

Глава девятая Слияние

Глава десятая Буря

Глава одиннадцатая Тьма

Послесловие