ВЕЛИКИЕ БИТВЫ УГОЛОВНОГО МИРА

ИСТОРИЯ ПРОФЕССИОНАЛЬНОЙ ПРЕСТУПНОСТИ СОВЕТСКОЙ РОССИИ

КНИГА ВТОРАЯ

(1941–1991 Г.Г.)

Автор выражает глубокую благодарность Георгию Константиновичу Ермоленко, Олегу Вячеславовичу Строеву и Дмитрию Михайловичу ШИШКАНОВУ, без помощи и поддержки которых эта книга не увидела бы свет.

В ПРОРЫВ ИДУТ ШТРАФНЫЕ БАТАЛЬОНЫ

Амнистия… на передовую

Нынче все срока закончены,

А у лагерных ворот,

Что крест-накрест заколочены,

Надпись: «Все ушли на фронт».

За грехи за наши нас простят,

Ведь у нас такой народ:

Если Родина в опасности —

Значит, всем идти на фронт…

Мы не случайно начинаем рассказ об очередной «великой битве» в российском уголовном мире с цитаты из песни Владимира Семёновича Высоцкого. Потому что начало Великой Отечественной войны — это в то же время и начало постепенного раскола в «блатном братстве», кульминацией которого явилась вспыхнувшая в конце 40-х годов так называемая «сучья война».

Война поначалу не предвещала коренной ломки в советском преступном сообществе. Это вовсе не значит, что она не затронула уголовников и арестантов. Наоборот! Великая Отечественная всколыхнула весь ГУЛАГ. Заключённые сполна испытали на себе трагедию начального периода войны:

С самого начала военных действий в местах лишения свободы стали распространяться пораженческие настроения. Циркулировали не имевшие под собой никакого основания слухи о том, что неоднократно судимые будут вывезены на Север и ликвидированы, как в 1937–1938 годах. (С. Кузьмин. «Организованные преступные группировки в местах лишения свободы»).

Полковник Кузьмин, мягко говоря, не совсем прав. Разговоры о ликвидациях заключённых имели под собой основание. Может быть, не о тщательно спланированных и заранее продуманных — скорее, вызванных безалаберностью, паникой, желанием работников ГУЛАГа быстрее и проще выполнить задачу эвакуации арестантов. Но уж точно ликвидации эти были достаточно массовыми.

В первые месяцы войны из Центральной России и других регионов, которые могли быть оккупированы фашистами в первую очередь, подлежали эвакуации более 750 тысяч арестантов! Многие этапы проделывали тысячекилометровые переходы пешком, как в далёкие царские ссыльнокаторжные времена. Существуют свидетельства, что под влиянием возникшей паники заключённых не эвакуировали, а расстреливали без суда и следствия.

Особое внимание уделялось уничтожению арестантов, которые, с точки зрения сталинского руководства, ни в коем случае не должны были попасть в руки гитлеровцев. Например, приказ № 2756 от 18 октября 1941 года предписывал специальной группе сотрудников НКВД выехать в Куйбышев для расстрела 21 «врага народа», а попутно расстрелять ещё четверых в Саратове. Соответствующие списки утверждал лично Сталин, составляя их вместе со своими соратниками Маленковым, Молотовым, Ворошиловым, Хрущёвым… Разумеется, под многими расстрельными списками стоит подпись Лаврентия Берии — в то время наркома внутренних дел и генерального комиссара госбезопасности.

Уже в это время власти с целью избавиться от лишней «обузы» начинают проводить политику умеренного освобождения зэков и отправки их на фронт. Поначалу это не касалось профессиональных уголовников. 12 июля 1941 года Президиум Верховного Совета издаёт Указ «Об освобождении от наказания осуждённых по некоторым категориям преступлений». Он не затрагивает лагерников, отбывающих наказание по 58-й «политической» статье, и профессиональных «уркаганов». Свободу получают те, кто осуждён за малозначительные преступления, учащиеся ремесленных, железнодорожных училищ и школ ФЗО (фабрично-заводского обучения), осуждённые по Указу от 28 декабря 1940 года — за нарушение дисциплины и самовольный уход из училища (школы). Добавим сюда же беременных женщин и матерей, имеющих малолетних детей (кроме осуждённых за «контрреволюционные преступления», бандитизм, а также уголовниц-рецидивисток).

24 ноября 1941 года Президиум ВС СССР распространяет действие этого Указа также на бывших военнослужащих, осуждённых за несвоевременную явку в часть и малозначительные преступления, совершённые до начала войны. Разумеется, эти люди сразу же направлялись в части действующей армии.

В целом по этим указам освобождается более 420 тысяч заключённых, годных к военной службе. Совершенно очевидно, что к такому шагу руководство страны не в последнюю очередь подтолкнула обстановка на фронтах, огромные потери Красной Армии и её тяжёлые поражения.

Однако заметим: речь идёт об отправке бывших зэков в обычные части действующей армии! В 1941 году не существовало ещё тех самых легендарных штрафбатов, которые воспел Владимир Высоцкий:

Считает враг — морально мы слабы:

За ним и лес, и города сожжены…

Вы лучше лес рубите на гробы —

В прорыв идут штрафные батальоны!

Перед войной система мест лишения свободы включала в себя 53 исправительно-трудовых лагеря, 425 исправительно-трудовых колоний (в том числе 172 — промышленных, 83 — сельскохозяйственных), 172 контрагентских колонии и 50 колоний для несовершеннолетних правонарушителей. По состоянию на 1 января 1941 года в них содержалось 1.929.729 человек…

Обстоятельства военного времени вынудили провести большую работу по эвакуации заключённых, находившихся в непосредственной близости к театру военных действий. Эвакуации подверглись 27 лагерей и 210 колоний с общим числом заключённых 750 тысяч человек. Кроме того, пришлось эвакуировать 272 тюрьмы, в которых содержалось 141.527 человек. Эвакуация контингента в силу особых условий сопровождалась людскими потерями. Представление об этом можно составить по справке Тюремного управления НКВД СССР от 24 января 1942 года, в которой были подведены итоги эвакуации тюрем. В ходе эвакуации по различным причинам выбыло около 43 тысяч человек (21.504 — остались не вывезенными, 7.444 — освобождены при эвакуации, 819 — бежали при бомбёжках, 264 — бежали из-под конвоя, 23 — погибли при бомбёжках, 59 — убиты при попытке к бегству, 346 — освобождены налётом банды, 9.817 — расстреляны в тюрьмах, 674 — расстреляны конвоем в пути следования при подавлении бунта и сопротивления, 769 — незаконно расстреляны конвоем в пути, 1.057 — умерли в пути следования).

«До первой крови»

Штрафные батальоны появились позже. И в ту пору они не были рассчитаны на бывших арестантов.

Оказывается, враг не без основания считал, что «морально мы слабы». Уже в самом начале Великой Отечественной, 16 июля 1941 года, Государственный Комитет Обороны, обеспокоенный катастрофической ситуацией на фронтах, принимает постановление, которое следовало довести до сведения каждого бойца, прочесть «во всех ротах, батареях, эскадронах и авиаэскадрильях». В этом документе, помимо всего прочего, прямо признавалось:

Воздавая честь и славу бойцам и командирам, ГКО считает вместе с тем необходимым, чтобы были приняты строжайшие меры против трусов, паникёров, дезертиров.

Паникёр, трус, дезертир хуже врага, ибо он не только подрывает наше дело, но и порочит честь Красной Армии. Поэтому расправа над паникёрами, трусами и дезертирами и восстановление воинской дисциплины является нашим священным долгом….

Что означало слово «расправа» в те времена и в той обстановке — достаточно ясно. Поначалу паникёров, трусов и дезертиров попросту расстреливали на месте. Более того: в стране был накоплен такой богатый опыт «разоблачения» всевозможных «врагов», что указание сверху было воспринято как прямой призыв к действию:

Инициатива сверху подхватывалась ретивыми чиновниками и военными на местах. В результате масштабы репрессий достигали таких пугающих размеров, что самому же сталинскому руководству приходилось вмешиваться и регулировать этот процесс. Так, 4 октября 1941 года Сталин и Шапошников подписали приказ «О фактах подмены воспитательной работы репрессиями». В нём отмечались частые случаи незаконных репрессий и грубейшего превышения власти со стороны отдельных командиров и комиссаров по отношению к своим подчинённым: расстрелы без оснований, побои, извращения дисциплинарной практики, самосуд и т. д. Указывалось, что «забыта истина, согласно которой применение репрессий является крайней мерой, допустимой лишь в случаях прямого неповиновения в условиях боевой обстановки или в случаях злостного нарушения дисциплины и порядка лицами, сознательно идущими на срыв приказов командования» («Обречённые триумфаторы». — «Родина» № 6–7, 1991).

Вскоре огромные потери Красной Армии заставили руководство страны внести более определённые поправки в свой курс борьбы против малодушных бойцов.

28 июля 1942 года Народный Комиссариат Обороны издаёт знаменитый приказ № 227, известный под названием «Ни шагу назад!». Напомним, что первая половина 1942 года — полоса серьёзных поражений Красной Армии. Немцы нанесли по советским войскам ряд сокрушительных ударов, расчистив себе путь к кавказской нефти, заняли Воронежскую область, вошли в Ворошиловоград и Ростов-на-Дону… Таким образом, за несколько недель гитлеровцы продвинулись на расстояние около 400 километров. Одним из последствий этих военных неудач стало резкое падение порядка среди бойцов Красной Армии. Нарушения дисциплины и паника приняли невиданные масштабы.

Тогда-то за личной подписью Сталина и выходит названный выше приказ. Он призывал к сопротивлению и осуждал бытовавшее мнение, будто огромные пространства России могут позволить продолжить отступление и дальше. Верховный Главнокомандующий требовал восстановить в войсках железную дисциплину. Именно этот приказ вводил так называемые заградительные отряды, располагавшиеся за спиной боевых формирований и поливавшие проливным пулемётным огнём тех, кто поворачивал вспять.

Фашистская листовка периода Великой Отечественной войны.

Однако нас в этом документе интересует другое. Именно приказ «Ни шагу назад!» предписывал Военным Советам фронтов:

«Сформировать в пределах фронта от одного до трёх (смотря по обстановке) штрафных батальона (по 800 человек), куда направлять средних и старших командиров и соответствующих политработников всех родов войск, провинившихся в нарушениях дисциплины по трусости или неустойчивости, и поставить их на более трудные участки фронта, чтобы дать им возможность своею кровью искупить преступления против Родины».

Для рядовых бойцов предназначались штрафные роты. Обязанность по созданию этих формирований возлагалась на Военные Советы армий:

«Сформировать в пределах армии от 5 до 10 (смотря по обстановке) штрафных рот (от 150 до 200 чел. в каждой), куда направлять рядовых бойцов и младших командиров, провинившихся в нарушении дисциплины по трусости или неустойчивости, и поставить их на трудные участки, чтобы дать им возможность искупить кровью свои преступления перед Родиной».

В штрафные части провинившиеся отправлялись на срок от одного до трёх месяцев с обязательным разжалованием командного состава в рядовые. За боевое отличие штрафник мог быть освобождён досрочно. Штрафники, получившие ранение в бою, также подлежали освобождению и по выздоровлении отправлялись воевать в обычную воинскую часть (принцип, получивший название «до первой крови»).

Государственный Комитет Обороны (и наверняка лично Верховный Главнокомандующий) вынуждены были к этому времени более «бережно» обращаться с «пушечным мясом» — ввиду его нехватки. Так что слабовольные и трусливые бойцы не «пускались в расход» своими соратниками. Ими затыкали самые горячие участки фронта. Военный юрист Александр Долотцев, принимавший участие в работе военного трибунала тех лет и лично выносивший приговоры, вспоминает:

— Дезертиров мы, как правило, расстреливали редко: годен же, искупает пусть! Расстреливали членовредителей: не годен. Тюрьму ему дать — это будет как раз то, что он хотел. («Штрафники». — «Родина» № 6–7, 1991).

Причём для пущей верности за спинами ставили заградотряды (последнее, впрочем, касалось не только штрафных частей). Это позволяло одновременно и карать малодушных, и эффективно решать боевые задачи.

Второе: поначалу штрафные части предназначались только для наказания личного состава Красной Армии. О заключённых и речи не было! Самое большее, на что шло сталинское руководство — это освобождение «бытовиков» с последующим направлением в обычные части действующей армии.

Вскоре, однако, штрафбаты и штрафроты доказали свою высокую боеспособность. Их бросали на самые ответственные участки, под перекрёстный огонь, на минные поля — и «штрафники» делали то, что казалось немыслимым для обычного солдата!

Верховное командование делает всё от него зависящее, чтобы как можно активнее использовать в боях и пополнять штрафные воинские формирования. Менее чем через месяц, 16 октября 1942 года, заместитель Наркома обороны СССР Е. Щаденко издаёт приказ № 323 «О направлении в штрафные части военнослужащих, осуждённых военными трибуналами с применением отсрочки исполнения приговора до окончания войны». До октября 1942 года эти провинившиеся бойцы воевали наравне с остальными в Действующей армии. Но теперь вспомнили и о них. В приказе с горечью и возмущением было отмечено, что многие дезертиры, а также расхитители военного имущества, пьяницы, злостные нарушители воинской дисциплины и прочие неустойчивые элементы, осуждённые военными трибуналами с применением отсрочки исполнения приговора до окончания войны, фактически избегают наказания:

Осуждённые попадают в запасные части и направляются в Действующую армию вместе со всеми честными бойцами в составе маршевых пополнений. Нередко эти люди, находясь в запасных частях, а также по пути следования на фронт, ведут разлагающую работу, а прибыв на место, растворяются в общей массе, и многие из них скрывают свою судимость. Таким образом, судебный приговор не достигает цели, подрывает авторитет суда и, по существу, наносится вред войсковым частям, куда эти люди прибывают.

Доводы и выводы, честно говоря, удивляют своей несуразностью. Прежде всего, возникают большие сомнения по поводу того, что люди, осуждённые военным трибуналом, направляясь в Действующую армию, «ведут разлагающую работу». Зная обстановку в то время, особенно в районе боевых действий, такое утверждение можно рассматривать как бредовое. Тем более несколькими строками ниже заявлено, что такие бойцы стремятся «раствориться в общей массе». Довольно странный способ «раствориться» — «вести разлагающую работу»! (Тем более неясно, что под этими словами подразумевается).

В общем же смысл приказа № 323 достаточно прозрачен: нужно срочно пополнить штрафные формирования — роты и батальоны советских «камикадзе». Поэтому всех «отсрочников» в обязательном порядке следовало отправлять в штрафные части сроком от одного до трёх месяцев.

Фашистская листовка периода Великой Отечественной войны.

Конечно, приказ «Ни шагу назад!» и последовавшее за ним создание штрафбатов сегодня подвергаются резкой критике со стороны многих историков. Но у этого документа есть немало сторонников. В том числе и среди серьёзных западных политиков, которые подчёркивали его необходимость в тяжёлых условиях панического отступления Красной Армии. Например, в беседе с американским профессором Урбаном бывший посол в СССР А. Гарриман следующим образом оценил действия Сталина по созданию штрафных формирований и заградительных отрядов:

— Мы знали, что Сталин в тылу имел своих секретных агентов, готовых стрелять в свои собственные войска, если они будут отступать. Мы были шокированы, но мы понимали, что это заставляет Красную Армию сражаться. Именно это было самым главным.

— Но не было ли это замечание Сталина признанием упадка морального духа в его войсках?

— Нет. Сталин хотел, чтобы они сделали невозможное; он был преисполнен решимости дать ещё один толчок наступлению, которого нельзя было добиться другими средствами. Наши военные, консультировавшиеся с немцами после войны, говорили мне, что самым разрушительным в русском наступлении был его массовый характер. Русские шли волна за волной. Немцы их буквально косили, но в результате такого напора одна волна прорывалась…

Меж двух смертей: «блатные» выбирают фронт

Вернёмся из первых штрафных частей в гулаговские лагеря. Теперь нам уже ясно, что заколоченные крест-накрест лагерные ворота с надписью «Все ушли на фронт» — это, мягко говоря, поэтическая вольность Владимира Высоцкого. Во-первых, на фронт уходили далеко не все. Например, осуждённые по «политической» 58 статье полностью лишались права «кровью искупить перед Родиной свою вину». Ведь они же были «контрики», или — как их называли «вертухаи» и «блатные» — «фашисты». Таким образом, наиболее сознательная часть заключённых, которая действительно рвалась на фронт и желала с оружием в руках защищать Отечество, была вынуждена оставаться «за колючкой».

Что касается «блатного братства», или «законников», то эти арестанты менее всего стремились на фронт. Как мы помним, для «вора в законе» служба в армии считалась несмываемым позором, он ни при каких условиях не имел права по «воровскому закону» брать оружие из рук власти. Соображения патриотизма в расчёт не брались.

Однако «отсидеться» и выжить в ГУЛАГе первых военных лет было едва ли проще, чем на передовой. Отбывавший в то время наказание Лев Разгон рассказывает:

Рабочий день был установлен в десять, а у некоторых энтузиастов и в двенадцать часов. Были отменены все выходные дни. И конечно, немедленно наведена жесточайшая экономия в питании зэка.

К осени людей начала косить пеллагра. Мы тогда впервые услышали это страшное слово и со страхом стали у себя обнаруживать начальные, а затем прогрессирующие следы этой «болезни отчаяния»…

В течение двух-трёх месяцев зоны лагеря оказались набитыми живыми скелетами. Равнодушные, утратившие волю и желание жить, эти обтянутые сухой серой кожей скелеты сидели на нарах и спокойно ждали смерти. К весне 42-го лагерь перестал работать. С трудом находили людей, способных заготовить дрова и хоронить мёртвых. («Хранить вечно»).

Не менее страшную картину рисуют и статистические данные. В 1940 г. в лагерях ГУЛАГа умерло 46.665 человек. В 1941 году ГУЛАГ похоронил (по официальным данным! 100.997 человек. В 1942-м — 248 877… В Богоёловлаге в 1941 г. умерли: в октябре — 247 человек; в ноябре — 458; за первую половину декабря — 495. В этом же году в Ураллаге умерло 1.510 человек; в Сызранском особлагпункте — 1.039.

Значительно сократились нормы питания, в то же время нормы выработки постоянно возрастали. В 1941 году выработка на один отработанный человеко-день составляла 9 руб. 50 коп., в 1944-м — 21 руб.

«Особое внимание уделяется вопросу строгой изоляции осуждённых за контрреволюционные и другие особо опасные преступления. В этих целях НКВД СССР концентрирует особо опасных государственных преступников, осуждённых за участие в правотроцкистских к/р организациях, измену Родине, шпионаж, диверсию, террор, и руководителей к/р организаций и антисоветских политпартий — в специальных тюрьмах, а также в исправительно-трудовых лагерях (ИТЛ), расположенных на Крайнем Севере и Дальнем Востоке (район реки Колымы, Заполярье), где установлена усиленная охрана и режим, сочетаемые с тяжёлыми физическими работами по добыче угля, нефти, железных руд и лесным разработкам».

Из доклада руководства ГУЛАГа (1944 г.)

Положение дел в отдельных лагерях и на важных оборонных строительных объектах осложнялось безответственным, а иногда преступным отношением к отбору заключённых, подлежавших этапированию по нарядам ГУЛАГа. Нарушение приказов и инструкций приводило к массовым заболеваниям и высокой смертности среди этапируемых как в пути следования, так и по прибытии на место… Так, например, для строительства оборонного завода в Челябинской области ОИТК Армянской ССР отправил заключённых, из которых 8 процентов умерли в пути и по прибытии на место. Из прибывших 25 процентов не могли передвигаться без посторонней помощи (крайне истощённые, больные, обмороженные). Из числа принятых 19,5 процента подлежали госпитализации…

Пониженные нормы питания при удлинённом рабочем дне, неудовлетворительное медицинское обеспечение, большая скученность в бараках привели к тому, что за годы войны в местах лишения свободы от болезней и вследствие иных причин умерли почти 600 тысяч человек, то есть почти столько, сколько умерло в блокадном Ленинграде.

С. Кузьмин. «ГУЛАГ в годы войны»

Зэков использовали просто как рабочий скот. Хотя нет: рабочую скотину хозяин всё-таки бережёт, заботится о ней. О заключённых никто заботиться не собирался. Из них требовалось выжать всё, на что они способны. Как уже говорилось выше, рабочий день увеличивался до 10 часов (справедливости ради следует отметить, что он был увеличен по всей стране, и вся страна в годы войны перешла на непрерывную рабочую неделю). Кроме этого, норма выработки повышалась на 20 процентов. В феврале 1942 года была введена инструкция, регулирующая порядок содержания осуждённых в военное время. В ней предусматривалось применение оружия без предупреждения при отказе заключённых приступить к работе после двукратного предупреждения.

Смертность в ГУЛАГе в это время приобретает настолько ужасные темпы, что руководство страны раскручивает маховик репрессий, стремясь пополнить лагеря дешёвой рабочей силой. Во второй половине 1941 года советскими судами было осуждено 1.294.822 человека (а с учётом работы военных трибуналов -1.339.702). Из них 67,4 процента приговорены к различным срокам лишения свободы. В первой половине 1942 года суды вынесли приговоры 1.281.377 человек, военные трибуналы — 115.433, итого -1.396.810, из которых 69,3 процента приговорены к лишению свободы. Во второй половине 1942 года эта цифра значительно возрастает.

Таким образом, в конце 1942 — начале 1945 гг. возникает ситуация, способствующая внесению разброда и шатаний в широкие массы «благородного воровского мира». Созданные на фронтах из провинившихся солдат и офицеров штрафные формирования доказывают свою высочайшую боеспособность. Однако штрафники, используемые как таран, как пушечное мясо на самых сложных участках фронтов, буквально ложатся костьми под огнём противника. А пополнять их ряды из личного состава Действующей армии — задача почти невыполнимая: к началу 1943 года «дезертиров, трусов, паникёров и малодушных» среди бойцов становится катастрофически мало! (Даже несмотря на то, что приказ № 227 объективно положил начало новой волне беспредела армейских начальников в отношении подчинённых; многие пытались скрыть собственные провалы «трусостью и саботажем» бойцов. Это косвенно подтвердила и передовая статья «Красной звезды» от 9 августа 1943 года, где такая практика порицалась и разъяснялось, что надо различать «неисправимых трусов» и людей, «у которых в какой-то момент сдали нервы»).

Изменяется обстановка на фронтах: Красная Армия постепенно начинает давать отпор гитлеровцам, теснить противника.

И тогда «творческий гений» Иосифа Сталина подсказывает спасительный выход: использовать в качестве штрафников… бывших уголовников! В 1942–1943 годах специальными постановлениями Государственного Комитета Обороны на фронт направляется более 157 тысяч бывших заключённых! Разумеется, с их добровольного согласия.

Кто же были эти добровольцы? Оставим в стороне осуждённых военачальников, в отношении которых были изданы персональные решения Президиума Верховного Совета СССР (этими решениями были освобождены, например, генерал-майоры Лазаренко, Кособуцкий, Семёнов, Собенников, Ермаков и другие). Примем во внимание также, что многие «бытовики», «мелкосрочники» и прочая «перхоть» (блатное словечко для определения незначащих арестантов) ушли на фронт ещё в 1941-м — см. выше. «Политикам» дорога в армию была закрыта. Оставались только уголовники (и «бытовики», пополнившие лагеря уже во время войны).

Действительно, штрафники образца 1943 года состояли в подавляющем большинстве из «уркаганов», «блатных» — тех самых «воров», которые считали прежде позорным взять оружие из рук власти. Однако суровая действительность диктовала свои жестокие законы: либо ты сдыхаешь в «зоне», либо получаешь на фронте хоть какой-то шанс уцелеть. А там — война всё спишет…

Безусловно, такое решение пришло не сразу. Наиболее стойкие воры стремились любыми путями придерживаться «воровского закона» (который обеспечивал им главенство среди прочих уголовников и возможность «держать» всё арестантское население ГУЛАГа), уклоняться от работы, тем более от самых тяжёлых, губительных «общих» работ. Именно в 1942–1943 гг. широкое распространение в лагерях приобретают так называемые «мастырки» — другими словами, членовредительство. Заключённые — не только воры, но и все, кто пытался выжить в лагерях — проявляют удивительную изобретательность. В Архангельской области они вводят под кожу керосин, а затем прикладывают к ранам мыло с солью и лепестками ядовитых цветов. В Каргопольском исправительно-трудовом лагере употребляли в огромных количествах соль и соду, что приводило к искусственному опуханию. В Новосибирской области предпочитали есть мыло: этим обеспечивалось страшное расстройство желудка и отравление. И так далее…

Однако власти и администрация сурово расправлялись с «мастырщиками». Они привлекались к уголовной ответственности за членовредительство по «политической» статье 58^14 и становились «контрреволюционерами» — с соответствующими последствиями…

Статья 58^14. Контрреволюционный саботаж, т. е. сознательное неисполнение кем-либо определённых обязанностей или умышленно небрежное их исполнение со специальной целью ослабления власти правительства и деятельности государственного аппарата, влечёт за собою -

лишение свободы на срок не ниже одного года, с конфискацией всего или части имущества, с повышением, при особо отягчающих обстоятельствах, вплоть до высшей меры социальной защиты — расстрела с конфискацией имущества.

Уголовный кодекс РСФСР редакции 1926 года

Значительное влияние на позицию колебавшихся «блатных» оказало изменение ситуации в Великой Отечественной войне к концу 1942 — началу 1943 гг. Коренной перелом начался с разгрома фашистских войск под Сталинградом, когда окружённые, деморализованные, измученные голодом и холодом германские войска под командованием Паулюса полностью капитулировали. Победа под Сталинградом переросла в общее наступление на огромном фронте от Ленинграда до Кавказа, где германские армии отошли на 600 километров к западу от Ростова, освобождённого 14 февраля. В течение месяца советские войска отбили у противника Воронеж, Курск, Белгород, Харьков и большую часть Донбасса. А 5 июля 1943 года немцы потерпели сокрушительное поражение в Курской битве. В крупнейшем танковом сражении второй мировой войны под Прохоровкой были уничтожены отборные, элитные танковые дивизии фашистов, оснащённые техникой самых современных моделей — «тиграми» и «пантерами»!

Мы специально так подробно останавливаемся на перечислении этих известных событий. Как ни парадоксально звучит, но Сталинградская и Курская битвы ознаменовали не только перелом в Великой Отечественной войне. Именно они привели к крупнейшему расколу в советском уголовном сообществе, а в конечном итоге — к так называемой «сучьей войне»!

Разгром гитлеровских войск воодушевил советских людей не только на фронте и в тылу. Не меньшее воодушевление царило и в лагерях. Именно после этого в армию хлынул поток «блатных» добровольцев — благо командование всячески поощряло такое рвение. Ведь штрафные части нуждались в постоянном пополнении! Конечно, дело было не только в призрачной свободе (год на фронте засчитывался за три, но у «воров» и примыкавших к ним босяков-уголовников сроки были невелики). И не только в желании выжить. Разумеется, в лагерях умирали тысячами, но и штрафные роты — не самое лучшее место для спасения жизни. Хотя уголовники, с их авантюризмом и бесшабашностью (как всё это называется на их языке — «духовитость») предпочитали риск с надеждой на «фарт» (счастье, удачу) безысходной смерти в лагерях. Как верно отмечал писатель Варлам Шаламов, «из уркаганов выходили смелые разведчики, лихие партизаны. Природная склонность к риску, решительность и наглость делали из них ценных солдат». Надеялись в основном на одно — на «первую кровь»: ранение — перевод в обычную часть — война в «нормальных» (по сравнению со штрафным подразделением) условиях.

(Ходили слухи о том, что в 1942 году якобы собралась влиятельная воровская «сходка», на которой многие «воры» выступили за то, чтобы «законники» имели право защищать Родину. Тогда-то, мол, и произошёл раскол между «честняками» и «суками»… Однако никаких подтверждений этому нам найти не удалось. Скорее всего, мы имеем дело с очередной легендой).

Была и ещё одна немаловажная причина. К тому времени в воровском мире многие почуяли запах лёгкой добычи и желали (в случае, если повезёт) принять участие в её дележе: впереди лежала богатая Европа и прежде всего — Германия, куда можно было войти победителем, с оружием в руках и с «праведным гневом». А там уж прямо по Высоцкому:

И ежели останешься живой —

Гуляй, рванина, от рубля и выше!

Это последнее обстоятельство, на наш взгляд, зачастую оказывалось решающим. Потому что уже в начале 1943 года обстановка в лагерях стала постепенно меняться. Власть всё-таки в конце концов поняла: чтобы использовать зэков эффективно для нужд военной промышленности, необходимо давать им хотя бы необходимый минимум для восстановления сил, заинтересовать арестантов в том, чтобы они больше и производительнее работали:

Год усиленного военного режима давал свои плоды. Резкая вспышка болезней, смертей и, как неизбежное следствие, провалы хозяйственных планов…

И тут маятник снова качнулся в другую сторону. Раздался зычный окрик сверху: «А план кто будет выполнять?» А после окрика — акции официального гуманизма, отменённые было в связи с войной. Снова открылся барак ОПЗ (оздоровительный пункт). Доходяги помоложе, которых ещё рассчитывали восстановить как рабочую силу, получали путёвки в этот лагерный дом отдыха. Там царила блаженная нирвана. И день и ночь все лежали на нарах, переваривая полуторную пайку хлеба.

Но и тем дистрофикам, которые не попали в ОПЗ, стали щедрее давать дни передышки. В обеденный перерыв снова стали выстраиваться перед амбулаторией очереди доходяг с протянутыми оловянными ложками в руках. В ложки капали эликсир жизни — вонючий неочищенный жир морзверя, эрзац аптечного рыбьего жира. (Е. Гинзбург. «Крутой маршрут»)

О том же свидетельствует Лев Разгон:

Оказалось, что без леса нельзя воевать. Лес необходим для строительства самолётов, изготовления лыж, для добывания угля. А самое главное — для пороха. Основой всех современных порохов является целлюлоза, которая, как известно, делается из древесины. Как ни нужны были люди на фронте, но работники лесной промышленности были почти все на броне. И все наши начальники были на броне. Вот только требуемый от них лес они не могли дать: некому было его рубить… И тогда только самое верховное начальство стало делать минимально разумное. Заключённых лесорубов стали кормить по нормам вольных рабочих; заключённые стали единственными людьми в стране, которым разрешалось отправлять продуктовые посылки…

Вот тогда-то мы услышали фамилию нового начальника Устьвымлага — полковника Тарасюка…. Он поощрял хорошо работающих заключённых, особенно отличившимся рекордистам разрешал приводить к себе в барак женщин, не опасаясь надзирателя. И в лагере поддерживался неукоснительный порядок, при котором хорошо было тем, кто умел хорошо пилить лес, и плохо тем, которые — не имело значения, по каким причинам, — этот лес пилить не умели. Была даже справедливость — если можно употребить это столь странно звучащее здесь слово… Ведь при Тарасюке начальники лагпуктов не позволяли себе самоуправничать, заключённых не обворовывали, им давали всё, что положено: выяснилось, что им положено иметь наматрасники и даже простыни, они появились, и арестанты спали на простынях… («Непридуманное»)

Тарасюки стали типичным явлением в лагерях. Главным для них был план. Поэтому они давали выживать работягам. При этом зачастую остальные арестанты для них просто не существовали: не могут работать — пусть дохнут.

При этом администрация всё активнее стала прибегать к помощи уголовников. Мы помним, что и в 30-е годы «ворам» запрещалось трудиться, но запрет очень часто нарушался. То есть сами «цветные» и их подручные — «полуцвет» — не работали, но нередко числились в бригадирах, нещадно эксплуатируя «контриков», заставляя нарядчиков «заряжать туфту» и проч. Теперь же, в военное время, «блатных» всё чаще привлекали к «бригадирству», чтобы они помогали выжимать из «работяг» последние соки:

Все вольнонаёмные начальники от прорабов до лейтенантов входили в сговор с блатняками-бригадирами, приписывали им выработку, переплачивали огромные деньги, начисляя зачёты, разрешали паханам пить водку, отнимать заработок у зэков, не стеснялись брать в лапу эти отобранные деньги. (Л. Разгон. «Непридуманное»).

Конечно, это приветствовалось далеко не всеми ворами, однако до открытых распрей дело не доходило, всё ограничивалось тихим брожением.

Итак, к середине — концу 1943 года в «зоне» уголовникам предоставлялась возможность выжить. Так что на фронт шли уже не столько спасаясь от голодной смерти, сколько в расчёте на лёгкую добычу и «жиганское счастье». Не исключаем, конечно, и патриотических чувств, но мало верится, чтобы они играли существенную роль в выборе будущих «штрафников».

И, наконец, ещё одно, немаловажное обстоятельство. В ряде случаев блатных просто ставили перед выбором: либо фронт, либо — смерть. Нахлебники стране во время войны в лагерях не нужны. В некоторых работах (см. В. Шаламов. «Сучья война» и др.) встречаются указания на то, что уголовникам приходилось делать подобный выбор под дулом автомата или трёхлинейки. Зная суровые нравы тех лет, исключить этого нельзя.

«Меняю бирку на свастику»: генерал Бессонов и его «зэковская армия»

В связи с нашей темой — участие «блатного братства» в Великой Отечественной войне — грешно было бы обойти молчанием совершенно потрясающую историю: ПОПЫТКУ СОЗДАНИЯ РОССИЙСКОЙ ЗЭКОВСКОЙ АРМИИ, КОТОРАЯ БЫ ВОЕВАЛА… НА СТОРОНЕ ФАШИСТСКОЙ ГЕРМАНИИ! С такой «гениальной» идеей выступил в начале войны попавший в немецкий плен генерал-майор пограничных войск НКВД Иван Георгиевич Бессонов.

История Ивана Бессонова одновременно и нелепа, и поучительна. Поучительна даже не столько тем, что добавляет ещё одну трагически-забавную фигуру в длинный ряд несостоявшихся авантюристов — этакую помесь Мюнхгаузена, Тартарена и Дон Кихота. Интерес прежде всего вызывает то, как такие одиозные фигуры некоторыми западными и отечественными историками воспринимаются совершенно серьёзно и даже возводятся на пьедестал «борцов за идею».

А причин здесь несколько. Первая: крайне тенденциозный подход к освещению событий Великой Отечественной войны, который мы традиционно назовём «антисоветским». В своей ненависти к сталинскому тоталитаризму некоторые исследователи готовы выдать желаемое за действительное, что нередко ставит их в глупое положение, поскольку для подтверждения своих «теорий» они хватаются за любую спасительную соломинку. Они не желают критически подходить к оценке тех фактов и сведений, которые кажутся им выгодными, не анализируют их, не подвергают сомнению.

Второе: эти историки просто слабо разбираются в предмете, о котором пишут. В нашем случае это — история сталинского ГУЛАГа, история арестантского сообщества, так сказать, «этнографические особенности» российских мест лишения свободы.

О генерале Бессонове как о русском патриоте, пытавшемся противостоять сталинскому режиму, рассказали историк-эмигрант Николай Рутыч и британский капитан Питер М. Черчилль (в своей книге «Дух в клетке»). Оба встречались с Бессоновым в закрытой тюрьме немецкого концлагеря Заксенхаузен в 1944-м году, где сами содержались как узники.

Коротко о взгляде Николая Рутыча на советско-германский конфликт (это поможет прояснить и его оценку генерала Бессонова). Вот как Рутыч оценивает причины первых поражений и трагического отступления Красной Армии:

Главной причиной этой небывалой в истории катастрофы было то, что народ и армия в своей массе ждали освобождения и не верили ещё, что Гитлер несёт лишь порабощение и уничтожение… («Между двумя диктатурами»).

Другими словами, согласно утверждениям историка, большая часть советского народа считала Гитлера освободителем и поэтому не желала оказывать ему сопротивления! Грубейшие военные просчёты и неподготовленность к войне сталинского руководства в результате уходят на второй, а то и на третий план. Несостоятельность этой «гипотезы» настолько очевидна, что спорить с ней несерьёзно. Как бы ни относилось население к Сталину, Гитлер прежде всего воспринимался в качестве оккупанта, поработителя, врага. Огромное количество добровольцев в первые же дни хлынуло в военкоматы. Русская Церковь поднимала народ на борьбу против фашизма. Ни советский строй, ни Сталин не играли здесь решающей роли. Сам «отец народов» оценивал обстановку довольно реалистически. В беседе с американским послом в СССР Гарриманом он заметил:

«У нас нет никаких иллюзий, будто бы они (русские люди) сражаются за нас. Они сражаются за мать-Россию».

Фашистская листовка периода Великой Отечественной войны.

Для обоснования своих взглядов Рутыч ищет в СССР первых военных лет «активную оппозицию». Он задаёт вопрос: а не было ли уже в начале войны попыток создания независимой силы с целью освобождения России от антинародного режима? И, конечно, отвечает на него положительно. А в качестве примера приводит историю бравого «повстанца» — Ивана Бессонова, затеявшего ни много ни мало — ВООРУЖИТЬ ГУЛАГОВСКИХ УЗНИКОВ, ПОСТАВИТЬ ИХ ПОД ЗНАМЁНА ТРЕТЬЕГО РЕЙХА И УДАРИТЬ В ТЫЛ КРАСНЫХ ВОЙСК!

Кто же он, безвестный «герой нашего времени», несостоявшийся предшественник генерала Власова?

Иван Георгиевич Бессонов — личность любопытная. Его карьеру Рутыч не зря назвал «бурной и страшной». Занимая командные должности в войсках НКВД, он выполнял довольно ответственные задания: например, будучи командиром 3-го полка НКВД, охранял Жданова на трибуне на Дворцовой площади в Ленинграде, располагая пулемётные расчёты своего подразделения на чердаках Зимнего дворца во время парадов и демонстраций трудящихся.

Но расцвет его карьеры приходится на время «большого террора» 1937–1938 годов. В это время Бессонов, говоря бессмертными словами Грибоедова, достигает «степеней известных». Одно время он даже был заместителем Фриновского, когда тот стал помощником Ежова. Позже Бессонов — командующий Забайкальским пограничным округом, далее — заместитель генерала Масленникова (который сменил на посту расстрелянного «врага народа» Фриновского)… Как пишет Рутыч, «Бессонов великолепно знал весь аппарат НКВД, и в частности ГУЛАГ». Что касается первого утверждения, согласиться с ним можно: без хорошего знания аппарата НКВД карьеру сделать сложно. А вот в отношении знания ГУЛАГа историк Рутыч несколько поспешил с выводами. Из начальственного кабинета трудно разглядеть подробности лагерной жизни. Аппаратный чиновник и практические работники на местах — специалисты совершенно разные (разве только человек пришёл в управление, как говорится, «из низов», то есть непосредственно работал в местах лишения свободы).

Во время провала финской кампании Бессонов попадает в немилость у Берии. Но ему удаётся избежать печальной участи своих начальников: он остаётся жив и даже здоров. Его переводят в армию, где в начале войны, будучи командиром 102-й стрелковой дивизии, Бессонов попадает в плен к немцам под Гомелем.

В общем, если исходить из биографии и послужного списка, менее подходящей фигуры для «идейного борца со сталинизмом» придумать трудно. Человек был воспитан и вскормлен этим самым сталинизмом, был плотью от плоти советской тоталитарной системы, причём одним из руководителей сталинской «опричнины» — НКВД!

Но, в конце концов, и генерал Власов воспылал ненавистью к «режиму» только в немецком плену…

Вначале генерал-лейтенант Бессонов решил скрыть своё прошлое. Однако вскоре, видимо, понял, что погорячился: впереди замаячила перспектива концлагерей, где немецкие «вертухаи» обращались с русскими военнопленными куда страшнее, чем гулаговские «вертухаи» с советскими зэками (поскольку Великий Вождь отказался от услуг Красного Креста и на весь мир объявил, что среди советских солдат пленных не бывает — есть только предатели).

И тогда в голову Ивана Георгиевича приходит блестящая по своей дикой авантюрности мысль! На очередном допросе он заявляет немецкому офицеру, что он — не просто какой-нибудь обыкновенный командир дивизии. Бери выше! Бессонов излагает свой послужной список, убеждает немецкое командование в своих глубоких знаниях и опыте и предлагает гитлеровским генералам свой план мощного военного удара, в результате которого большевистский монстр наверняка рухнет!

План этот был прост, как всё гениальное. Бессонов предложил высадить воздушный десант на Воркуту в районе Усть-Печорских лагерей. Финская армия к этому времени уже заняла Петрозаводск, вокруг которого было расположено достаточно аэродромов. Их-то мятежный генерал и облюбовал для в качестве опорной базы.

Ну, высадится десант — и дальше что? Резонный вопрос. Разумеется, сам по себе воздушный десант погоды, конечно, не делает. Так, разве что мелкие пакости. Но дальше «великий чекистский стратег» намеревался в очередной раз воплотить в жизнь знаменитые строки «Интернационала», то есть поднять и повести за собой «весь мир голодных и рабов» — огромную зэковскую армию!

Рутыч, излагая все эти прожекты чекистского генерала, понимает, разумеется, что даже для самого легковерного читателя выглядят они достаточно нелепо. Поэтому в подтверждение того, что создание «арестантской освободительной армии» в начале войны было делом совершенно реальным, он откапывает любопытное «свидетельство». Вот что он пишет:

Ставка Бессонова на заключённых в условиях войны не была фантастической, да и он сам при всём его честолюбии был далеко не фантазёр.

Находившийся в годы войны заключённым в Ветлаге Д. М. Панин в своих «Записках Сологдина» пишет:

«Много российских людей жили мечтой о войне, которая даст толчок к освобождению… Первое время заключённые лагерей жили той же мечтой: вступить в ещё не родившуюся тогда российскую освободительную армию и вместе с другими русскими людьми вести борьбу за освобождение остальной страны».

В лагерях были не только миллионы таких мужественных людей, как Панин, — готовых взяться за оружие, но и хорошо подготовленные командиры, как, например, один из его друзей по лагерю бывший офицер Николаевский.

«Если бы при иной, новой тактике войны, — пишет Д. М. Панин далее в своей книге, — за несколько суток в лагерные центры были бы сброшены десанты, Николаевский оказался бы сразу одним из неповторимых полководцев, за ним пошли бы когорты заключённых, и он был бы на своём месте».

Как свидетельствует не только один Д. М. Панин, в начале 1942 года в одном из лагпунктов на Печоре, куда хотел высадиться со своим десантом Бессонов, заключённым удалось разоружить охрану и поднять восстание, докатившееся до Усть-Усы и подавленное только в силу недостатка боеприпасов.

Все эти свидетельства показывают, что в условиях первого года войны освободительное движение могло быть успешно начато при координации небольших сил вторжения с многомиллионной массой заключённых.

Что тут можно сказать? «Свидетельства» Панина заслуживают примерно такого же доверия, как и «исторические исследования» многих советских ангажированных учёных, сочинявших многотомные «Истории Великой Отечественной войны» исходя прежде всего из партийно-политических соображений. Дмитрий Панин делает то же самое — только с другой стороны. Одни стремились понравиться Политбюро, другой — историкам и политикам Запада, которые имеют о России настолько отдалённое представление, что способны без саркастической усмешки прочесть фразу «Много российских людей жили мечтой о войне, которая даст толчок к освобождению…». Подобными «свидетельствами» избегают пользоваться даже серьёзные западные учёные, изучающие историю второй мировой войны.

А уж убеждать читателей, будто «заключённые лагерей жили мечтой вступить в российскую освободительную армию» и воевать под вражескими знамёнами — значит рассчитывать на абсолютную невежественность тех, к кому обращаешься.

Вообще автор этой книги предостерёг бы добросовестных исследователей от некритического использования «воспоминаний и размышлений» Дмитрия Михайловича Панина. При всём уважении к нему как к гулаговскому узнику, долгие годы проведшему в сталинских лагерях, когда изучаешь его мемуары и «философское наследие», неизбежно приходишь к печальному выводу: практически всё написанное Паниным не отличается ни глубиной мысли, ни большим умом, ни объективностью. Вышедший в 1998 году двухтомник Панина «Мысли о разном» просто оставляет жалкое впечатление: много разного, но мало мыслей… Более того: патологическая ненависть к большевизму не позволяет ему сколько-нибудь беспристрастно оценивать исторические события. Можно говорить о том, что это — не вина его, а беда. И даже по-человечески понять. Но кому от этого легче?

И всё же объективности ради проанализируем высказывания Панина. Он ведь тоже как-никак был русским зэком!

Прежде всего заметим определённую солидарность Панина… со сталинскими чекистами! В одном из отчётов ГУЛАГа читаем:

«В течение 1941–1944 гг. в лагерях и колониях вскрыто и ликвидировано 603 повстанческих организации и группы, активными участниками которых являлись 4640 человек».

Правда, четыре с половиной тысячи заключённых на несколько миллионов — это не так много, как хотелось бы Панину. К тому же наверняка органы НКВД «обезвредили» немало «липовых» «фашистов». Хотя факт существования некоторых лагерных подпольных организаций — «Железная гвардия», «Русское общество мщения большевикам», — по мнению кандидата исторических наук В. Земскова, не вызывает сомнений. И всё же Земсков замечает в этой связи:

В отчётах ГУЛАГа о настроениях заключённых отмечалось, что только незначительная их часть надеется на освобождение с помощью гитлеровцев. У большинства же царили патриотические настроения.

В общем, даже рьяные чекисты, у которых не было особых причин щадить арестантов и которые всегда с удовольствием стряпали дела о «липовых» заговорах, не наскребли в лагерях и пяти тысяч «фашистов»!

Теперь о «бывшем офицере Николаевском», который был готов взяться за оружие и сражаться против сталинского режима и которого автор «Записок Сологдина» характеризует как «неповторимого полководца», способного повести за собой когорты заключённых. Честно говоря, о полководческой исключительности Николаевского мы можем судить только по восторженным отзывам самого Панина. Да и само существование этого офицера в реальной действительности — тоже под большим сомнением. Но — поверим Панину. Допустим, был такой Цезарь в лагерях.

Только вот ведь какая маленькая деталь: в тех же лагерях отбывали срок сотни тысяч «политиков», в реальности которых, во-первых, не приходится сомневаться, а во-вторых, среди которых были сотни и тысячи действительно опытных командиров, военспецов, солдат, имевших за плечами боевой опыт! И все они рвались на фронт — сражаться против фашистской Германии! Это — факты, как говорится, железные. Тот же Лев Разгон описывает целую галерею таких полководцев, которым не пришлось повоевать, поскольку 58-я «политическая» статья на фронт не допускалась.

Это, например, Николай Васильевич Лисовский, царский офицер, ещё до революции окончивший Академию генерального штаба имени Николая Первого, воевавший в первую мировую войну в качестве начальника штаба полка, а позже — командира полка. С первых же дней примкнул к революции. В 30-е годы долго работал начальником оперативного отдела Штаба РККА. Этот, что ли, бившийся с германцами в 14-м году, стал бы на их сторону? Или его стратегические способности уступали мифическим «талантам» Николаевского?

Яков Захарович Покус — командир партизанской дивизии, которая в гражданскую войну в страшных по упорству и кровавых боях брала Волочаевск. Человек редкого хладнокровия, отваги и мужества.

Или Степан Николаевич Богомяков — бывший начальник штаба Особой Дальневосточной армии. Окончив в 1914-м году скороспелые офицерские курсы, к 1917 году он уже был подполковником и командовал полком. После 1917-го — в Красной Армии, начдив с двумя орденами Красного Знамени. Войну встретил на Первом лагпункте Устьвымлага — как раз в тех местах, куда собирался десантировать своих бравых парней «гитлеровский чекист» Бессонов.

Вот что пишет Разгон о том же Лисовском:

…Лисовский почти всю жизнь занимался нашей западной границей и возможным противником на Западе. Всё, что происходило в 39-м и после, он воспринимал как нечто личное, происходящее с ним самим. Был непоколебимо уверен в неизбежности войны с Германией… О теории «малой кровью, на чужой земле» он отзывался изысканным матом старого гвардейца.

Несмотря на всю свою сдержанность и выдержку, он предсказывал колоссальные военные неудачи нашей армии! Когда, через месяц полной изоляции, у нас снова появились радио и газеты, мы могли судить, что все предсказания Лисовского оправдывались со страшной последовательностью. Он довольно точно предсказал направление главных немецких ударов. Весной 1942 года, почти с абсолютной точностью, начертил мне направление будущего удара немецких армий на юг и юго-восток… Было что-то чудовищное в том, что высокопрофессиональный работник, всю жизнь готовившийся к этой войне, сидит на зачуханном лагпункте и нормирует туфту в нарядах. А ведь в Генштабе сидел его бывший ученик и подчинённый Василевский!

И вот этим людям — которых, повторяем, были сотни и тысячи — мог бы противостоять какой-то мифический Николаевский?

Заметим, что многие из этих людей ненавидели и презирали большевистский режим! Но они даже помыслить не могли, что в выборе Россия-Германия можно занять сторону «тевтонских псов» — какими бы «благими намерениями» себя ни оправдывать!

Мы не однажды уже цитировали мемуары Олега Васильевича Волкова — узника гулаговских лагерей. Обратимся к ним и на этот раз. Волков рассказывает о своём брате Вячеславе, отбывшем до войны пятилетний срок «за политику», а с началом фашистской агрессии пошедшем добровольцем на фронт. Обратим внимание, что бывший «политический уголовник» всё же смог сражаться в рядах Красной Армии (арестантам-«политикам» это было категорически заказано). Более того: Вячеслав стал офицером, окончив двухмесячные курсы! Правда, сражался он и погиб, возглавляя штрафное подразделение… Вот что пишет по этому поводу Олег Волков:

… Отказывали в приёме в армию социально чуждым лишь на первых порах. Едва обозначилось, каких гекатомб требует сталинская стратегия, приступили к формированию из этой «контрреволюционной сволочи» особых батальонов и бросали их, кое-как вооружённых и обученных, на затычку прорывов и дыр фронтов…

Как оборвалась твоя жизнь? Что передумал ты, оказавшись в рядах армии, сражавшейся против вековых врагов России, но и объявивших крестовый поход за освобождение мира от ига марксизма? Почти наверняка угадываю, что ты, как и я, едва нарушили гитлеровские полчища наши границы, стал жить надеждой на то, что победительницей из огненной боевой купели выйдет милая наша, исстрадавшаяся Россия (выделено мною. — А.С.), которая сможет не только поставить на колени извечный тевтонский милитаризм, но и покончить с домашними диктаторами. Пусть пожрёт гад гада! Да избавится навеки Родина, а с нею и растоптанная Европа, весь мир, от власти насильников и демагогов… Пусть развеется в прах приманчивый ореол их учений и они сгинут, обескровив друг друга, и очнутся народы, придут в себя после кошмарных лет террора и насилия… («Погружение во тьму»).

То есть даже ярые антикоммунисты (а именно к ним можно причислить братьев Волковых) ни минуты не колебались в выборе, чью сторону занять в немецко-русском (фашистско-советском) конфликте. Другое дело, что они надеялись в результате добиться уничтожения обоих «гадов». Однако ни в коем случае не пошли бы они на позорный для их чести союз с «извечным тевтонским милитаризмом». На подобное паскудство шли, как мы можем легко убедиться, именно советские генералы, «убеждённые коммунисты». Люди, далёкие и от своего народа, и от понятий о благородстве. Но по поступкам отдельных отщепенцев нельзя делать далеко идущих выводов. Это недостойно серьёзного историка.

Наконец, ещё один важный вопрос: каких именно зэков собирался поднимать на борьбу Бессонов? Как мы убедились выше (глава «Амнистия… на передовую»), в первый год войны в лагерях большей частью остались «политики» и уголовники: остальных власть старалась амнистировать и отправить на фронт. Среди «политиков» немцам по преимуществу, как говорится, было «нечего ловить». Здесь их могло ожидать только отчаянное сопротивление правоверных коммунистов, жёсткий отпор профессиональных военных.

«Блатные» же не брали оружие даже из рук собственной власти — тем более меньше всего они были настроены брать его из рук чужой. Кроме того, мы знаем, что уголовники всегда считали себя «социально близкими» Советской власти. Так что заявления Панина и Рутыча о том, будто бы зэки (как и «весь советский народ») жаждали поддержать германский фашизм и стройными рядами броситься на освобождение России от большевизма, фактически ни на чём не основываются. Более того — они полностью опровергаются фактами.

Фашистская листовка периода Великой Отечественной войны.

Остаётся ещё утверждение о восстании в печорских лагерях. Что самое смешное: восстание действительно было! И действительно в 1942 году! И в самом деле массовое, крайне опасное и возглавлявшееся бывшими «белыми» кадровыми офицерами.

Только причина его кроется вовсе не в желании зэков создать какую-то «освободительную армию» и тем более поддержать фашистскую Германию. Подробно об этом восстании мы расскажем в главе «В бой вступают «автоматчики». Здесь же заметим главное: к восстанию подтолкнули заключённых слухи о том, что в связи с продвижением фашистских войск на Север России гулаговское начальство готовит массовые расстрелы арестантов, как в 1937–1938 годах. Возглавил восстание вольный начальник лагпункта М. Ретюнин, причём его поддержали и зэки, осуждённые по 58-й статье. Но цель была одна: выжить!

В общем, можно заявить совершенно определённо: никакой социальной базы для поддержки со стороны советских заключённых (как в печорских, так и в остальных лагерях ГУЛАГа) у германского командования не было и быть не могло.

Но вернёмся к бравому генералу Бессонову. На первых порах ему удалось убедить командование немецких воздушных сил начать подготовку к осуществлению его потрясающего плана. В районе Бреслау в засекреченных лагерях стали формироваться бригады из трёх усиленных батальонов. Добровольцев из военнопленных набирал частично сам Бессонов. Помогали ему офицеры разгромленного в Прибалтике 3-го танкового полка.

Подготавливались даже «воззвания» к заключённым воркутинских лагерей.

Правда, надо отдать должное германскому военному командованию: когда весть о затее Бессонова дошла до высшего гитлеровского руководства, там нашёлся, как видно, здравомыслящий человек, который понял, что все россказни о «зэковском восстании» — не более чем обычная авантюра. А может быть, и более…

В части Бессонова были засланы агенты гестапо, его самого обвинили в антигерманском заговоре и посадили в особый внутренний лагерь концлагеря Заксенхаузен. Бригаду же, предназначенную для выброски в лагеря, передали руководству СС, расформировали и побатальонно использовали в борьбе против партизан.

Обвинение в антигерманском заговоре, возможно, не было лишено оснований. Во всяком случае, в отношении «добровольцев» из числа военнопленных. Не секрет, что многие из бойцов Красной Армии надевали вражескую форму только для того, чтобы вырваться из жутких фашистских концлагерей…

Сам Иван Бессонов кончил свои дни бесславно. 15 мая 1945 года он обратился к оккупационным американским властям с просьбой о возвращении в Советский Союз. Те долго отговаривали генерала, но он был непреклонен. Хотя и догадывался, что в родной стране участь его будет печальной. Так и случилось: 19 апреля 1950 года Бессонов был казнён…

Но история с «зэковской армией» на этом не окончилась. Гитлеровские стратеги позже всё же попытались воплотить бессоновский стратегический план в жизнь. Профессор С. Кузьмин в своём исследовании ГУЛАГа военных лет сообщает:

Находясь в затруднительном положении после разгрома своей армии под Сталинградом и широких наступательных операций советских войск в 1943 году, германское командование предприняло две попытки поднять заключённых на восстание при помощи выброски десанта на территории Республики Коми, но обе они провалились.

Что и требовалось доказать…

«Бывший урка — Родины солдат»

От мифической «армии» генерала Бессонова перейдём к реальной Красной Армии образца 1943 года. Точнее, к её штрафным частям, в которые влилось свежее пополнение из лагерей.

Будем справедливы: дрались зэки-«штрафники» действительно страшно. Зло, отчаянно и безжалостно. Актёр Евгений Яковлевич Весник во время войны был командиром артиллерийской батареи, под его началом сражались бойцы из числа бывших заключённых. Он вспоминает:

«Они воевали прекрасно. Были смелы, дисциплинированы. Я представлял их к наградам. И мне было абсолютно всё равно, за что они судимы. Их награждали за то, что они прекрасно проявляли себя в боях»…

Действительно, многие «штрафники» проявили на фронте доблесть и героизм, были награждены орденами и медалями СССР. А пятерым из них присвоено звание Героя Советского Союза — Матросову, Бреусову, Отставному, Сержантову и Ефимову.

Хотелось бы сказать несколько слов о подвиге Александра Матросова. Конечно, суровая действительность не имела ничего общего с истерической пропагандой чуть ли не языческой жертвенности. И уж само собой разумеется, нет ничего удивительного в том, что уголовное прошлое Матросова было скромно обойдено молчанием.

К 1943 году армия всё ещё испытывала серьёзный дефицит вооружения. Особенно это касалось штрафных частей, которые рассматривались прежде всего как «пушечное мясо». Как правило, ни автоматов, ни гранат — только «трёхлинейка». Да за пояс впереди заткнута сапёрная лопатка черенком вниз: своеобразный «бронежилет» — хоть какая-то защита от пули в живот…

Зная эти детали, мы можем по достоинству оценить горькую справедливость размышлений прекрасного писателя Вячеслава Кондратьева и о подвиге советского народа в целом, и о подвиге Александра Матросова:

Вся война являлась беспримерным и подлинным подвигом всего народа. Одно нахождение на передовой, один шаг на поле боя — всё это великое преодоление себя, всё это подвиг. Однако политотделам нужны были «особые» подвиги: единоборство солдата с одной гранатой или бытылкой с зажигательной смесью против танка, или бросание грудью на амбразуры дзотов, или подбивание из родимой трёхлинейки образца 1891/30 самолёта и так далее, и тому подобное. Особо понравилось политотделам бросание на амбразуры.

Да, Матросов совершил подвиг, но совсем не такой, какой описывался. Ещё в войну, узнав о подвиге Матросова, мы недоумевали: зачем бросаться на амбразуру, когда ты так близко подобрался к огневой точке? Ведь можно закинуть гранату в широкий раструб дота, можно открыть густой автоматный огонь по ней и тем самым на какое-то время заставить замолчать пулемёт противника. Но у Саши, видимо, не было гранаты, не было и автомата — штрафная рота, в которой он находился, по всей вероятности, вооружена была «родимыми» винтовками. И Матросов вынужден был действовать по-другому: он, обойдя дот, залез на него и сверху старался руками прижать ствол пулемёта, но немецкие солдаты, схватив его руки, стащили вниз и расстреляли. Этой заминкой и воспользовалась рота. Это был подвиг разумный, умелый, и не вина Матросова, что у него не хватило физических сил, да и откуда они? После голодного лагеря? Но не сказали правду, создали легенду и усиленно распространяли её как пример для подражания, пропагандируя опыт советских «камикадзе» (В. Кондратьев. «Оплачено кровью». — «Родина» № 6–7,1991).

«Штрафники» и были советскими «камикадзе». Мало кому удавалось выжить под шквальным огнём противника в самых «горячих» местах и без права отступить.

Приведём свидетельство замполита штрафного батальона 397-й Краснознамённой стрелковой дивизии:

«2 декабря 1943 года нам с комбатом старшим лейтенантом Ферьевым сообщили, что в нашем 3-м батальоне остаются только командиры и коммунисты, а пополнение будет состоять из осуждённых. Маршевая команда в сопровождении шести офицеров прибыла с Урала.

Времени для подготовки необстрелянных бойцов к наступательным действиям было очень мало… Вскоре батальон получил приказ совершить марш-бросок с форсированием Оки. Под непрерывными бомбовыми ударами вражеской авиации бойцы перебрались на другой берег реки и выполнили поставленную задачу. Не успели отдышаться, как поступил новый приказ: взять деревню Сохановский посёлок. Здесь фашисты создали сильно укреплённый оборонительный рубеж. Отрыли окопы полного профиля, соединили их траншеями, установили проволочные заграждения… Однако оборона немцев была прорвана… Около трёх километров гнали фашистов, пока к ним на помощь не подошли танки…

За время боёв в батальоне не было ни одного случая дезертирства, членовредительства, угроз в адрес командиров… Со штрафников, которые были ранены или отличились в боях, была снята судимость; совершившие боевые подвиги — награждены орденами и медалями» (А. Емелин. «Штрафные батальоны». — «Преступление и наказание» № 6, 1992).

Кстати, о командирах. Все они ни в коем случае не были «штрафниками». Согласно положению о штрафных батальонах и ротах Действующей армии, командиры и военные комиссары батальонов и рот, командиры и политруки взводов, иные офицеры — назначались на должность приказом по войскам фронта или армии «из числа волевых и наиболее отличившихся в боях командиров и политработников».

Всему постоянному составу штрафных частей сроки выслуги в званиях, по сравнению с командным, политическим и начальствующим составом строевых частей Действующей армии, сокращались наполовину. При назначении пенсии каждый месяц службы в штрафной части засчитывался за шесть месяцев (хотя кто в то время думал о пенсии?).

Не следует всё же идеализировать «блатную армию». Привычный для них довоенный образ жизни давал себя знать и в боевой обстановке. Автору этой Энциклопедии довелось беседовать с некоторыми командирами, под началом которых воевали бывшие «уркаганы». Особенно яркими и впечатляющими были рассказы ветерана войны Ивана Александровича Мамаева. Интересно, что Мамаев поначалу командовал обычной ротой — не штрафной! Но в 1943-м году его изрядно поредевшее подразделение было пополнено бойцами из числа «блатных». Через некоторое время под его началом оказались сплошь уголовники, поскольку в роту вливались в основном добровольцы из ГУЛАГа.

С первых же дней стало ясно, что личный состав в подразделении подобрался непростой. Через сутки после прибытия пополнения у командира взвода пропал планшет с документами и деньгами. Ротный Мамаев выстроил бойцов-уголовников и выступил с проникновенной речью:

— Я не буду выяснять, кто украл планшет. Просто обращаю внимание на два обстоятельства. Первое: пропала карта, которой должен руководствоваться комвзвода при выполнении предстоящего боевого задания. Придётся нам переть вперёд на «бум-лазаря», как бог на душу положит. Кроме того, исчезли деньги, которые лейтенант хотел переслать своей семье — жене и маленькой дочке. Я не взываю к чувству сострадания. Просто подумайте, с каким настроением он будет поднимать вас в атаку и что он может натворить в таких расстроенных чувствах. Запомните: вы на фронте, а не на «малине». Здесь каждый «весёлый» поступок может стоить вам жизни. А теперь разойтись! Можете помыслить на досуге.

Наутро планшет был на месте…

Вскоре, побывав в боях, уголовники поняли, что их жизнь действительно зависит от высокой боевой подготовки, взаимовыручки и дисциплины. Поэтому даже во время учений никто не смел «филонить», позволить себе проявить «слабину».

Так, во время одного из занятий по отработке пластунских передвижений на импровизированном плацу оказалась огромная лужа. Все бойцы ползли прямо по ней. Но один новичок из пополнения обогнул её по краю и пополз дальше. Тогда несколько «штрафников» поднялись, молча взяли ловкача за руки и за ноги и швырнули прямо в центр лужи. Провинившийся всё понял без дополнительных разъяснений.

Однако привычки и наклонности брали своё, и порою это оборачивалось трагически. Так, после штурма одной из вражеских высот в Крыму Мамаев поручил «штрафнику» доставить в тыл захваченного вражеского офицера. «Уркаган» перед тем как конвоировать гитлеровца, потребовал жестами от него: мол, снимай сапоги…

— Отставить! — возмутился комроты. — Ты мне прекрати эти свои уголовные замашки!

Штрафник пожал плечами и повёл фашиста в тыл. А через некоторое время труп уголовника был обнаружен на обочине дороги. Парень лежал босоногий, рядом валялись его же сапоги. Видно, всё-таки позарился на офицерскую обувку. А когда стал надевать, тут его фриц и «приговорил». Как говорят бывалые «босяки» — «Жадность фраера губит»…

Рассказывал Мамаев и о том, как однажды его рота встретила таких же «штрафников» — и «блатные» схлестнулись за карточной игрой. Растаскивать их и что-либо приказывать было бесполезно! Поначалу «мамаевские» проигрались в пух и прах, но позже сумели отбиться («откусаться», по-блатному) и даже остались в «наваре».

А ещё уголовники замечательно подделывали различные печати (что особенно было полезно, когда они «приобретали» в сёлах продукты питания и взамен оставляли «документы» с «печатями»). Печать рисовалась чернилами на мягкой части ладони в основании большого пальца. Отличить от настоящей её было практически невозможно…

Дух уголовщины был характерен не только для штрафных формирований, состоявших из гулаговского пополнения. Он царил и в штрафных частях, так сказать, «первых призывов», где воевали провинившиеся бойцы из подразделений Действующей армии. В качестве подтверждения этого приведём рассказ бывшего «штрафника» Валерия Ивановича Голубева:

В штрафной батальон я из авиашколы попал. Колючей проволоки восемь рядов — только тени за ней проглядывают. Станция Овчалы, около Тбилиси…

У многих штрафников война началась сразу, как только они пересекли ворота штрафбата. Там болтались «старики», устраивали «проверку» вновь прибывших: кто позволял себя раздеть — раздевали… Эту дань переводили в деньги и давали, говорят, взятку начальству, чтобы их не отправляли на фронт. Они были те же штрафники, но сплотились, создали банду…

Убийства происходили каждый день, вернее, каждую ночь. Кто успевал вскрикнуть, кто и так… Гибло много людей: один в карты проиграл, другого проиграли. Утром складывали трупы у ворот. За ночь собиралось два-три трупа, иногда — больше, штабель накладывался. Из вновь прибывших обычно мёртвыми оказывалось человек пять. Сначала было удивительно, потом к этому привыкли… («Штрафники». — «Родина», № 6–7, 1991).

Кому-то этот рассказ может показаться диким: как же так, ведь речь идёт не об уголовниках, а об обычных солдатах! Однако что значит «обычный солдат»? Штрафные части пополнялись преимущественно всё же не из самых дисциплинированных бойцов. А в Действующей армии оказалось немало уголовников, которые к моменту войны просто не успели «осесть» в лагерях: их не «замели» органы правопорядка. Зато под мобилизацию эти «урки» попали. И, конечно, в армии были первыми кандидатами в «штрафники». Любой командир нормальной части в первую очередь избавлялся именно от них. Ну, а в штрафных ротах эти ребята насаждали свои «законы»…

Колоритный образ «штрафника» рисует Евгений Яковлевич Весник, имя которого мы уже упоминали выше:

…Восточная Пруссия, 1945 год. Как сейчас помню: не даёт немецкий пулемётчик, оставленный в арьергарде, провезти через поляну наши стопятидесятимиллиметровые пушки-гаубицы — тяжёлые, неповоротливые, прицепленные к мощнейшим американским тракторам «Катер-Пиллер Д-6». Рядовой Кузнецов Василий — «беломорканальник», осуждённый на 10 лет (как попал он на фронт — прямо из лагеря или побывав в штрафной роте и искупив свою вину кровью, — не помню), получил от меня приказ: пробраться к дому, из которого ведётся огонь, и ликвидировать огневую точку. Через полчаса пулемёт замолк. А ещё через десять минут Вася принёс затвор немецкого пулемёта и…голову стрелявшего немца.

— Боже мой! Зачем голова? — вскричал я.

— Товарищ гвардии лейтенант, вы могли бы подумать, что я затвор с брошенного пулемёта снял, а стрелявший сам ушёл… Я голову его принёс как факт, как доказательство!

Я представил его к ордену Славы и первый раз увидел, как он плакал! Навзрыд!

…Убеждён, что Вася в преступный мир не вернулся. Свою целительную роль сыграли доверие и поощрение!

Мы бы, конечно, были рады разделить мнение Е. Весника. Но, к сожалению, приходится высказать некоторые сомнения. Уже по рассказанному эпизоду видно, что герой Вася не отказался от своих прежних замашек. Обычай отрезать голову для «предъявления» — чисто гулаговский. Правда, практиковался он не зэками. Охота за «головками» представляла собой очень доходный промысел. Например, за поимку беглых лагерников НКВД выплачивало охотникам Северной Сибири (а также карелам, казахам и другим аборигенам в местностях, где были расположены лагеря) премии деньгами и дефицитными товарами — сахаром, мукой, мануфактурой, порохом и пр. Ж. Росси в «Справочнике по ГУЛАГе» сообщает:

«Т. к. поймать беглеца, а потом вести его по тундре трудно и опасно, его пристреливают, отрезывают голову и прячут от зверя. Когда соберется достаточно, мешок с «головками» погружают на санки или в лодку и отвозят «заказчику». Мешок выглядит так, как если бы в нём были арбузы»…

Интересно, что документы на выплату «премиальных» оформлялись счетоводами, которые чаще всего были заключёнными. Так что зэки легко перенимали «нравственные принципы» гулаговского начальства.

Для Васи отрезание чужой головы было поступком совершенно естественным, всё равно как намазывание бутерброда. В самом деле: ведь нужно доказательство — вот и получите! Так же естественно и зарезать человека, который чем-то мешает, стоит на твоём пути, не то сказал или не так поступил. А что тут такого? Не зря же в уголовном фольклоре существует поговорка: «Ему человека зарезать — как высморкаться»…

К сожалению, в уголовном фольклоре почти не отразился героический быт «блатных» защитников страны. Хотя до нас дошла довольно популярная песня — обращение «штрафника»-уголовника к своей любимой:

Помнишь чудный, ясный вечер мая,

И луны сверкающий опал?

Помнишь, целовал тебя, родная,

Про любовь, про ласки толковал?

От любви окутан ароматом,

Заикался, плакал и бледнел.

Ах любовь, ты сделала солдатом

Жулика, который погорел.

Погорел он из-за этих глазок,

Погорел он из-за этих глаз!

Ах судьба, ты знаешь много сказок,

Но такую слышишь первый раз.

И теперь в окопе сером, длинном,

К сердцу прижимая автомат,

Вспоминает о своей любимой

Бывший урка — Родины солдат.

Где ты, дорогая, отзовися!

Бедный жулик плачет по тебе.

А кругом желтеющие листья

Падают в прохладной полутьме.

Может, фраер в галстуке богатом,

Он тебя целует у ворот.

Хоть судьба смеётся над солдатом,

Жулик всё равно домой придёт.

Он придёт с победой, громкой славой,

С орденами на блатной груди.

Но тогда на площади на главной

Ты его с букетами не жди…

Дальнейшие события показали: преступные, зверские инстинкты во время войны проявляются с особой силой, как только для этого создаются хотя бы маломальские условия. Повторим: преступники и на фронте оставались преступниками, в их среде привычным делом были пьянки, картёжные игры, поножовщина. При удобном случае они не брезговали грабежом или мародёрством. Видимо, это было достаточно очевидно и для военного командования Красной Армии. Поэтому с резким изменением положения на театре военных действий в пользу СССР было решено прекратить пополнение действующей армии профессиональными преступниками — «урками». В 1944 году в соответствии со специальным распоряжением ГУЛАГа перестали призывать на фронт неоднократно судимых уголовников, в том числе и «сидельцев», отбывавших сроки наказания за незначительные преступления — если эти преступления были рецидивными.

В отношении же сражающихся на фронтах «блатных» стали всё чаще применяться суровые методы воздействия. Но если на своей территории «уркаганов» ещё удавалось сдержать жёсткими мерами (например, двое из «штрафников», подделывавших печати, по свидетельству Мамаева, были расстреляны), то при вступлении на территорию противника — особенно в Германию — стихия вырвалась из-под контроля.

«Разменяйте мине десять миллионов…»

Об этой странице войны в нашей исторической и художественной литературе до последнего времени говорить было не принято. Даже сегодня тема жестокости и насилия над мирным населением оккупированной Германии стыдливо замалчивается. Но к нашему разговору она имеет непосредственное отношение.

Как уже говорилось, на завершающем этапе войны свежие силы для пополнения советских войск стали черпаться из лагерей. И, разумеется, преимущественно из «блатных». Серьёзную силу они представляли особенно в войсках маршала Рокоссовского, участвовавших в боях за Польшу и Германию. С первых же шагов по чужой земле «пополнение» показало, чего оно стоит.

Было бы серьёзной ошибкой списывать все зверства советских солдат в Германии на «штрафников». На первых порах некоторые представители командования даже поощряли нетерпимость и «праведную месть» по отношению к немцам со стороны наших солдат и офицеров. Мягкость и сочувствие к местному населению нередко характеризовались как «предательство». Непосредственный участник боёв в Германии Лев Копелев — боевой офицер, майор, — был осуждён за «проявление гуманизма к врагу», который выражался в том, что Копелев выступал против насилия и мародёрства. Вот лишь несколько наиболее характерных отрывков из его романа «Хранить вечно»:

«В городе светло от пожаров. И здесь поджигали наши… На одной из боковых улиц, под узорной оградой палисадника, лежал труп старой женщины: разорванное платье, между тощими ногами — обыкновенный городской телефон. Трубку пытались воткнуть в промежность.

… Женщина бросается ко мне с плачем.

— О, господин офицер, господин комиссар! Мой мальчик остался дома, он совсем маленький, ему только 11 лет. А солдаты не пускают нас, били, изнасиловали… И дочку, ей только 13. Её — двое, такое несчастье. А меня — очень много… Нас били, и мальчика били…

… Младший из солдат оттолкнул старуху с дороги в снег и выстрелил почти в упор из карабина. Она завизжала слабо, по-заячьи. Он стреляет ещё и ещё раз. На снегу — тёмный комок, неподвижный. Мальчишка-солдат нагибается, ищет что-то, кажется, подбирает горжетку».

Впрочем, рассказывая о проявлениях такой жестокости, автор не раз подчёркивает важное обстоятельство. Копелев противопоставляет опытных фронтовиков, солдат в возрасте, знавших цену крови и не проливавших её понапрасну, — и мальчишек-новобранцев, опьянённых насилием и возможностью самоутвердиться, легко пуская в ход оружие. Тем более так много существовало оправданий — святая месть, ненависть к фашизму, «историческая вина» всего немецкого народа…И всё же — командир дивизии полковник Смирнов собственной рукой застрелил лейтенанта, который в подворотне устанавливал очередь к распластанной на земле немке. Или вот характерный диалог по поводу бесчинств освободителей:

«Один, постарше, сумрачный, с автоматом:

— Сволочи, бандиты, что делают!

Другой помоложе:

— А они что делали?!

— Не бабы же делали, не дети».

Если подобным образом поступали «нормальные» советские «воины», то что же тогда сказать об уголовниках в солдатской — и офицерской — форме!

Что же касается мародёрства, то уж это было делом фактически узаконенным! Известна записка руководства СМЕРШа лично Сталину, где докладывалось о беспрецедентных масштабах мародёрства со стороны высшего командного состава, и прежде всего — лично маршала Жукова, вывозившего награбленное имущество и ценности из Германии ЭШЕЛОНАМИ (разумеется, в ЛИЧНОЕ ПОЛЬЗОВАНИЕ)!

Не отставали от Жукова и его подчинённые, например, генерал-лейтенант Владимир Викторович Крюков — один из мужей великой русской певицы Лидии Андреевны Руслановой. Вот что об этом пишет Борис Сопельняк в свой книге «Смерть в рассрочку», рассекретив уникальные документы с Лубянки:

Да, муж у Лидии Андреевны был личностью весьма своеобразной. Даже по нынешним временам таких воров и мародёров — поискать. Видавшие виды следователи из МГБ только за голову хватались, составляя опись изъятого при обыске имущества. Рояли, аккордеоны, радиолы, сервизы, меха и драгоценности — это понятно, при случае можно продать и перебиться, когда наступит чёрный день. Но зачем одному человеку, да ещё генералу, 1700 метров тканей, 53 ковра, 140 кусков мыла, 44 велосипедных насоса…78 оконных шпингалетов?..

Сам генерал признавался на допросах:

…Я скатился до того, что превратился в мародёра и грабителя… Я стал заниматься грабежом, присваивая наиболее ценные вещи, захваченные нашими войсками на складах, а также обирая дома, покинутые бежавшими жителями…

К сожалению, и сама Лидия Андреевна оказалась в этом смысле под стать своему муженьку-мародёру. По её поручению известный искусствовед Игорь Грабарь, художник Бельвин и некоторые другие «доверенные лица» в блокадном Ленинграде у умирающих с голоду людей выменивали за бесценок, за буханку хлеба картины выдающихся русских мастеров. У семейства Крюковых-Руслановых таким образом оказалось 132 картины, среди которых — шедевры Нестерова, Репина, Кустодиева, Шишкина, Айвазовского, Сурикова и т. д.

Если этим спокойно занимались советские главнокомандующие и генералы, мы можем только догадываться, что делали обычные офицеры и рядовые, а тем более — «блатные»! Так что не следует воспринимать приведённые выше эпизоды как «нетипичные» случаи, «отдельные проявления несознательности». К несчастью, то, о чём рассказывал Копелев, было типично. Иначе советское командование не было бы вынуждено принять жестокий, но необходимый приказ:

«В штабе читали вслух приказ командующего фронтом Рокоссовского. За мародёрство, насилие, грабёж, убийства гражданских лиц — трибунал; в необходимых случаях — расстрел на месте».

(После того, что читатель узнал выше о Жукове и Крюкове, он яснее представит себе лицемерие — в случае с Рокоссовским, возможно, невольное — этого приказа).

Маршал знал, о чём писал и с кем имел дело: сам был в своё время репрессирован, о нравах уголовников ему было известно не понаслышке. Армия Рокоссовского имела в своём составе немало подразделений, где воевали уголовники.

Так что вскоре многие из «блатных вояк» попали туда, где им и положено было находиться за свои «геройства» — в тюремную камеру. До нас дошёл один из портретов такого «штрафника»:

«Блатной Мишка Залкинд из Ростова… Толстомордый, прыщавый, с маленькими быстрыми глазками, тесно жмущимися к мясистому носу, он вошёл в камеру, заломив кубанку на затылок, пританцовывая и гнусаво напевая:

Разменяйте мине десять миллионов

И купите билет на Ростов…

Сказал, что разведчик; бесстыдно врал о своих воинских подвигах, а посадили его якобы за то, что по пьянке ударил начальника. На перекличке назвал 175-ю статью, т. е. бандитизм. Он хорошо знал многие тюрьмы и лагеря Союза».

Где ты теперь, Миша Залкинд? Может быть, ещё жив? «Бывший урка, Родины солдат»…

Впрочем, объективности ради уточним: статья 175 Уголовного кодекса тех лет была не «бандитской», а менее тяжкой, карающей за уничтожение имущества частных лиц.

Статья 175. Умышленное истребление или повреждение имущества, принадлежащего частным лицам, —

лишение свободы или исправительно-трудовые работы на срок до 6 месяцев или штраф до 500 руб.

Те же действия, совершённые путём поджога, затопления или каким-либо иным общеопасным способом, —

лишение свободы на срок до пяти лет.

Те же действия, повлекшие за собой человеческие жертвы или общественное бедствие, —

лишение свободы на срок до десяти лет. (Уголовный кодекс РСФСР редакции 1926 года)

Но вот война завершилась, «Блатные» возвращались на Родину героями, позвякивая медалями «За отвагу», «За взятие Берлина» и другими боевыми наградами. У многих на плечах сверкали офицерские погоны. Волокли с собою баулы, «сидоры», «кешари», «углы» (так на блатном жаргоне называют чемодан)…

Возвращались, правда, не все. В очерке «Когда звереют автоматчики» мы расскажем о печальной судьбе многих бойцов армии Рокоссовского, которых власть предпочла держать в изоляции. Однако немало «блатных»-фронтовиков получили возможность изменить свою судьбу.

Но очень скоро победители, не привыкшие к суровой прозе жизни, не приученные к труду, давно порвавшие связи с родными (как и положено по «блатному закону»), прогуляли, пропили, промотали большую часть награбленного на чужбине. (Были наверняка и те, что поумнее да посмекалистее, обустроились и стали добропорядочными обывателями. Но речь не о них.).

И встал перед ними популярный русский вопрос: что делать? Многие «блатари» ответили на него, не особенно раздумывая: вернуться к тому, чем они занимались до войны — к уголовщине.

«БЛАТНЫЕ» ПРОТИВ «СУК»

Нельзя сказать, что о «сучьих войнах» написано совсем уж мало. Остались и мемуары, и рассказы, и исследования, посвящённые этой драматической странице уголовной истории. Однако сведения эти разрознены, отрывочны и часто противоречивы. Пришлось немало поработать, чтобы создать более или менее полную и в достаточной мере объективную картину послевоенной резни между уголовно-арестантскими кланами. Особенно ценными были беседы со старыми арестантами, принимавшими непосредственное участие в войне «сук» и «честных воров», а также с бывшими работниками ГУЛАГа — свидетелями этого кровавого противостояния. Надо отметить при этом, что сами старые «блатные» и «полуцвет» (их подручные), принимавшие участие в резне, делятся впечатлениями крайне неохотно, стараясь обойти эту тему или отделаться общими замечаниями. Более интересны воспоминания тогдашних «мужиков», арестантов, наблюдавших за «воровскими разборками» со стороны. Такое общение позволило уточнить многие спорные и малоизвестные факты «блатных войн» конца 40-х — начала 50-х годов.

Судьба «блатных» героев

Загадка «бериёвских» лагерей

Итак, многие «блатари», воевавшие на фронтах Великой Отечественной в составе штрафных формирований, после окончания боевых действий вернулись на Родину и не смогли найти своего места в честной жизни: не привыкли они к тяжёлому, упорному труду за мизерную зарплату, любили весёлую, разгульную жизнь на широкую ногу. Недаром старая блатная пословица гласит — «День в карете — год пешком», то есть пусть будет долгим наказание, но зато хотя бы день погуляешь вволю. А знаменитое — «Брать, так миллион, иметь — так королеву»? Короче, бравые «блатные» вояки после демобилизации в большинстве своём вновь вернулись к «мирным специальностям» — стали скокарями, ширмачами, майданниками, медвежатниками.

Ради справедливости следует заметить, что многим «штрафникам» даже не дали возможности начать новую, честную жизнь. Так случилось, например, с бойцами армии Рокоссовского. Вот что свидетельствует один из очевидцев, Е. Михайлов из Таллинна:

Известен всем факт, что с окончанием войны «Сталин дал приказ» — на демобилизацию. Сперва на Западе, потом, после разгрома Японии, — на Востоке. Но мало кто знает, как она окончилась. Только коренные дальневосточники сейчас могут сказать, кто такие «рокоссовцы». Плакал, наверное, не раз маршал, не смея им ни помочь, ни утешить своих боевых товарищей. «Рокоссовцы», как правило, самые боевые, ударные полки, их так прозвали потому, что по просьбе Рокоссовского их пополняли штрафниками и зэками. Кое-кто из них уцелел в 1946 году, но в Россию права на возвращение не получил. В общем, кончили свою жизнь эти полки на Курилах, на Камчатке и даже в бухте Провидения (та же Колыма). По дислокации вместо мобилизации. Но главное, суть не в этой несправедливости, а в том, что никто не сможет сказать, сколько Берия отгрёб в свои лагеря бывших фронтовиков. Делалось это даже не по 58-й статье — просто в части, подлежавшие реформированию, направлялась комиссия Госконтроля (её возглавлял, по-моему, Шкирятов) и при малейшей недостаче применялся закон об утрате воинского имущества. По тяжести это тянуло не больше, чем за хищение социалистической собственности. Я лично знал двух бывших фронтовиков, пострадавших этим способом. Один прошёл всю войну, был оставлен единственным офицером гвардейского дивизиона для сдачи хозяйства и не сумел предъявить приходно-расходные документы на трофейную муку, мешками сложенную в огромном пакгаузе японской армии, в каком-то Гензане. Дивизион расположился на территории склада, даже не ведая, что в пакгаузах. Случайно обнаружили, что стена повреждена бомбой, стали печь блины и делиться с корейцами. Все объявили: «Наш трофей!» И… дообъявлялисъ. В общем, лишился комбат и орденов, и родни — и загремел на 15 лет в Забайкалье…

Чтобы читатель мог яснее представить, что речь идёт именно о целенаправленных репрессиях, а не о «сохранении социалистической собственности» (каковой в приведённом выше эпизоде мука, собственно, и не являлась), скажем просто: на территории оккупированных стран обращать внимание на такие мелочи было бы просто дико. Как мы уже упоминали, сам маршал Жуков вывозил с территории Германии целые вагоны мебели и антиквариата (недавно была опубликована докладная записка об этом, направленная соответствующими органами лично Сталину). Везли и тащили кто сколько мог ухватить. Меры принимались только в самых вопиющих случаях. Стало быть, комиссии Госконтроля имели совершенно определённую цель: под любым предлогом вновь «закрыть» «уголовников» в лагеря.

Но есть и ещё один чрезвычайно любопытный поворот. О нём поведал тот же Михайлов:

Однако суть ещё не в этом. И эти два мои знакомца, и многие другие, бывшие офицерами и побывавшие в лагерях, утверждали, что лагеря создавались специально офицерские, велась пропаганда, что Сталин несправедливо обошёлся с фронтовиками, разогнал любимых генералов, расформировал части, сажает ни за что. Говорилось и другое — «Лаврентий Павлович — единственный защитник и опора». То есть, надо думать, что заговор бериевский готовился широко, основательно, задолго и мы ничего об этом не знаем до сих пор.

Любопытно, что слухи о «бериёвских лагерях» не ограничиваются свидетельством Михайлова. На заре перестройки промелькнуло о них несколько заметок в прессе, мне тоже рассказывали мои коллеги о воспоминаниях нескольких лагерников: бывшие зэки говорили о том, что такого рода закрытые лагеря постепенно начали создаваться в середине — конце войны. Более того: там даже опробовались новые образцы вооружений, в том числе знаменитый автомат Калашникова. Однако более точных данных о таких местах лишения свободы нет. Тем более неясно, какой процент бывших уголовников-«штрафников» мог там содержаться. Тайна «бериёвских лагерей» пока так и остаётся тайной.

Зато в обычные лагеря и «рокоссовцы», и другие «штрафники» попадали, как говорится, рядами и колоннами, без учёта героического боевого прошлого.

Что же, «чалиться» так «чалиться». К тюрьмам, лагерям, таёжным «командировкам» «честным босякам» не привыкать. Тем более среди них было немало «законных воров», и они рассчитывали встретить со стороны «арестантского братства» почёт, уважение и восхищение. А там, как и прежде — гужеваться с «братвой», «обжимать» «фраеров»… Не зря же места лишения свободы блатные характеризовали поэтически — «Там, где вечно пляшут и поют».

Конечно же, «законники», прошедшие фронт, в глубине души понимали, что преступили «воровской закон». Но успокаивали себя тем, что законы со временем меняются; как-нибудь утрясётся, ведь в лагерях остались их «кореша», со многими из которых «штрафники» вместе «ломали пайку», ходили на «дело», решали важные вопросы на «толковищах». Да и вообще, за святое же дело воевали, Отчизну защищали от врага! Должны же «братья» принять это во внимание!

Победитель не получает ничего

Но геройского прошлого фронтовиков «братва» во внимание не приняла. Агрессивно встретили отвоевавшихся «штрафников» их бывшие «кенты». Формально они защищали «праведность» уголовных «понятий». Вор не должен брать оружие из рук власти. Кто нарушил этот закон — тот отступник. И никаких оправданий ему нет.

Однако эти фразы часто скрывали обычную борьбу за власть в уголовном мире. У лагерных «законников» появилась возможность исключить нестойких собратьев из «элиты» арестантского мира, лишить привилегий — не работать, обирать зэков, быть в «зонах» безраздельными хозяевами.

К тому же «истинные воры» считали, что «штрафники» проявили малодушие, не желая переносить тяжести лагерной жизни и фактически став «холуями» властей. Ведь те, кто взял оружие, подчинились людям в погонах — неважно, в милицейских или в военных.

Замечательно описывает суть возникшего конфликта Михаил Дёмин в автобиографическом романе «Блатной», как раз посвящённом первым послевоенным годам уголовноарестантского мира. В камеру воров «заплывает» записка из соседней «хаты» — «ксива»:

«Дело вот какое, — писал Цыган, — у вас в камере находится Витька Гусев. Я его сегодня видел на прогулке. Он наверное хляет за честного, за чистопородного… Если это так — гони его от себя. И сообщи остальным. Гусь — ссученный! В1945 году я встречался с ним в Горловке; тогда он был — представляешь? — в военной форме, при орденах, в погонах лейтенанта… Всем нам горько и обидно наблюдать такую картину, когда среди порядочных блатных ходят всякие порченые. И неизвестно, чем они дышат, какому богу молятся…»

Получив такое послание, воры начинают подробно расспрашивать обвиняемого:

— Значит, служил? — спросили его.

— Служил.

— Носил форму?

— Конечно.

— Награды имел?

— Да, ответил он, — имел. Воинские награды!.. Да, было, было. Почти вся армия Рокоссовского состояла из лагерников, из таких, как я! Нет, братцы. — Он мотнул головой. — Я не ссученный…

— А что есть сука? — спросил тогда один из блатных…

— Сука это тот, — пробубнил Рыжий, — кто отрекается от нашей веры и предаёт своих.

— Но ведь я никого не предал, — рванулся к нему Гусь, — я просто воевал, сражался с врагом!

— С чьим это врагом?

— Ну как — с чьим? С врагом родины, государства.

— А ты что же, этому государству друг?

— Н-нет. Но бывают обстоятельства..

— Послушай, ты мужик тёртый, третий срок уже тянешь — по милости этого самого государства. Неужели ты ничего не понимаешь?.. Ежели ты в погонах — ты не наш. Ты подчиняешься не воровскому, а ихнему уставу. В любой момент тебе прикажут конвоировать арестованных — и ты будешь это делать. Поставят охранять склад — что ж, будешь охранять… Ну, а вдруг в этот склад полезут урки, захотят колупнуть его, а? Как тогда? Придётся стрелять — ведь так? По уставу!

— … Я стрелял в бою. На фронте. И не вижу греха.

— Ну, а мы видим… Истинный блатной не должен служить властям! Любым властям!

— Значит, если я проливал кровь за родину..

— Не надо двоиться… Если уж ты проливал — так и живи соответственно. По ихнему уставу. Не воруй! Не лезь в блатные! Чти уголовный кодекс!

Дело, по большому счёту, было не в оружии (как нам уже пришлось не раз убедиться, «воровской» мир при случае позволял достаточно серьёзные отступления от своих «законов» и «понятий»). Речь шла о борьбе за власть в послевоенном ГУЛАГе. Бывшие фронтовики из числа «воров» способны были легко оттеснить ту лагерную «блатную элиту», которая переждала здесь всю войну. Боевое героическое прошлое, отчаянные военные приключения, «духовитость» и «кураж» «штрафников» способны были резко выделить их в арестантских глазах из числа других «воров». Надо также учесть, что голодное послевоенное время — это не достаточно стабильные 30-е годы (имеется в виду, конечно, их вторая половина). Сейчас каждый кусок был на счету. И принимать лишние рты в «блатную» компанию (пусть даже рты «воровские») значило отдавать своё и потуже затягивать пояс. А не проще ли увеличить за счёт прибывших не количество «честняков», а ряды «пахарей»? Вот тут-то и вспомнили «праведные каторжане» о «святых традициях истинных воров»…

Другими словами, поначалу лагерные «законники» не желали воевать с отступниками, тем более их уничтожать. Они просто хотели указать им место в «стойле». Если ты однажды смог переступить через «воровской закон», ты сможешь сделать это и в другой раз. Поэтому таким арестантам нет доверия среди «воров». Придётся «штрафникам» переходить в разряд обычных «мужиков», то есть лагерных работяг. Стало быть, их судьба «за колючкой» — не «боговать», а вкалывать, «пахать» на «хозяина» (начальника лагеря), то есть на государство, которое они, вопреки блатным «понятиям», защищали с оружием в руках. А бывшие дружки-приятели, оставаясь «в законе», будут их же унижать, жить за их счёт, как они когда-то жили за счёт рядовых арестантов.

Разумеется, согласиться с такой ролью «штрафники» не могли. Слишком уж сильна была в них привычка властвовать, чтобы так просто отказаться от неё и впрячься в ярмо. Об этом, кстати, тоже есть эпизод в книге Дёмина. Главный герой уже после развенчания бывшего вора по кличке Гусь беседует с ним один на один:

— Ты ведь уже не блатной, — сказал я, — ты никто! Живи себе тихо, в сторонке. Тебе же лучше будет!

— Тихо? В сторонке? — произнёс он угрюмо. — Ну, нет… Нема дурных, как у нас в Ростове гутарят… Вы, значит, аристократы, а я должен пахать, в землю рогами упираться? Жидкие щи с работягами хлебать? Нет, нема дурных! Я сам хочу — как вы… У вас какая жизнь? Удобная… («Блатной»)

«Суки» — они и в ГУЛАГе «суки»

Именно этот конфликт и стал причиной знаменитой «сучьей войны». Или — «сучьих войн», как определяют некоторые авторы послевоенную резню в воровском стане. Такое неблагозвучное название эта резня получила потому, что отступники от «воровского закона» на уголовном жаргоне назывались «ссученными», «суками».

Несколько слов о понятиях «сука», «ссучиться». Даже Варлам Шаламов, автор наиболее полного (хотя не исчерпывающего и не во всём точного) очерка о «сучьей войне», так и не смог понять, что выбор слова «сука» для нарушивших «закон» воров не случаен. Он писал:

Название «суки», хотя и неточно отражающее существо дела и терминологически неверное, привилось сразу.

К сожалению, здесь с Варламом Тихоновичем согласиться нельзя. Именно слово «сука» как раз и отражает существо дела, именно оно и является «терминологически верным».

В босяцком жаргоне оно сохранилось ещё со времён царской каторги. Вот что пишет на этот счёт П. Якубович в своих записках бывшего каторжника:

Есть два только бранных слова в арестантском словаре, нередко бывающие причиной драк и даже убийств в тюрьмах: одно из них (сука) обозначает шпиона, другое, неудобно произносимое — мужчину, который берёт на себя роль женщины. («В мире отверженных»).

Вообще, самым грязным и унизительным в арестантской среде того времени считалось обращение в женском роде. «Честный арестант» обязан был смыть такое оскорбление кровью. «Суками», помимо шпионов, называли также сотрудников мест лишения свободы — надзирателей, начальство, конвойных… Поэтому назвать «сукой» арестанта значило поставить его в один ряд с ненавистным начальством.

Надо сказать, и администрация по отношению к себе считала подобное определение самым унизительным. П. Фабричный в воспоминаниях о царской каторге пишет:

Однажды старший Александровской тюрьмы Токарев говорил: «Назвал бы меня «сукин сын», «мерзавец», но не «сукой», ведь знаешь, что я мог бы застрелить тебя тут же» («Язык каторги»).

Заметим: «сукин сын» — вполне терпимо, но за «суку» и прибить можно запросто! Какое тонкое лингвистическое различие…

Так что термин, обретший своё второе рождение в конце 40-х годов, сохранял старые арестантские традиции.

Однако следует отметить и другое. В своих воспоминаниях о «сучьей войне» старые «каторжане» чаще и охотнее употребляли вместо слова «суки» слово «бляди». Причём с особым «жиганским» акцентом.

— Биля´дзи или суки — это одно и то же, — толковал Федя Седой. — Просто воры суку чаще «биля´дзь» называли.

— Почему?

— Ну, понимаешь, «суками» суки и сами себя звали, это вроде как обычное название «масти». Даже некоторые из них так гордо говорили — «Я — честный сука!» Уже получается и не позорно, а прямо как Герой Советского Союза… Ну, а для блатных они — гадское племя, бляди. Блядями жили, блядями и подыхали…

Так на протяжении своих рассказов гулаговские «каторжане» и называли воров, предавших идею, — не «суки», а «бляди». Ещё одно тонкое стилистическое отличие (помните «суку» и «сукиного сына»?).

«Кого ни спросишь, у всех Указ…»

Теперь — о хронологии «сучьей войны». Александр Солженицын в «Архипелаге ГУЛАГ» относит её начало к 1949 году:

«Сучья война» разгорелась примерно с 1949 года (не считая отдельных постоянных случаев резни между «ворами» и «суками»). В 1951, 1952 годах она бушевала.

Любопытный штрих: война, по Солженицыну, разгорелась в 1949 году, но «сучья масть» уже существовала до этого, и постоянная резня по лагерям уже шла. В чём же её отличие от «войны»? Писатель на этот вопрос ответа не даёт.

Варлам Шаламов относит начало войны к 1948 году и очень верно увязывает её со знаменитыми Указами 1947 года «Об уголовной ответственности за хищение государственного и общественного имущества» и «Об усилении охраны личной собственности граждан». Указы эти получили в среде преступников название «четыре шестых» (приняты 4 июня, т. е. четвёртого числа шестого месяца).

Ещё более категоричен Михаил Дёмин. Так же, как и Шаламов, связывая обострение резни в воровском мире с указом «четыре шестых», он утверждает, что уже к концу осени 1947 года «сучья война» полыхала по всей Колыме:

— Насчёт сучни… Её здесь, оказывается, навалом. В каждом управлении половина лагпунктов — сучьи.

— Быть не может…

— Всё точно, брат, — сказал со вздохом Леший, — всё точно. На Сасумане — сучня, на Коркодоне тоже. И в Маркове, и в Анюйске. И по всей главной трассе… Кругом ихние кодлы!.. Учтите, здесь на Карпунке тоже имеются суки. Недавно — мне рассказывали — такая мясня была, ой-ой! Пятнадцать трупов за одну ночь настряпали. («Блатной»)

Пожалуй, датировка Дёмина наиболее близка к реальной. Действительно, начало серьёзных столкновений между «блатными» и «ссученными» точнее всего обозначить концом 1947 года — примерно через полгода после указа «четыре шестых» (о нём — ниже). Разумеется, и до этого в лагерях и тюрьмах не обходилось без мелких и крупных стычек, кровавых «разборок» среди бывших «штрафников» и «честных воров»: ведь за два года после окончания войны ГУЛАГ значительно пополнился «военщиной» — бывшими фронтовиками, в том числе уголовниками из воровского мира, принимавшими участие в Великой Отечественной войне. Уже тогда «ссученные» предпринимали попытки выжить, захватить теневую власть и «держать масть» в лагерях, заручившись для этого поддержкой администрации. Однако в процентном отношении «сук» было пока слишком мало и по сравнению со всем арестантским миром, и по сравнению с «ворами» и их приближенными.

Указ 1947 года пополнил «сучьи» ряды и другими отступниками из числа «правоверных воров». Эти искали возможностей выжить в условиях, когда власти после войны стали «закручивать гайки» и ужесточать уголовную ответственность за преступления против государства и граждан. Ведь и сам Пивоваров, «Главный сука Советского Союза», не воевал на фронте, был в первые послевоенные годы «честным вором». Только позже он под давлением обстоятельств пошёл на союз с властями и стал уничтожать прежних своих «братьев».

Некоторое сомнение вызывают утверждения отдельных лагерников о том, что к концу 1947 года уже целые лагпункты были полностью «сучьими». Хотя, в принципе, за полгода можно достичь и этого. Введём читателя в курс дела. Лагерный пункт — далеко не самая крупная единица в ГУЛАГе. Головная организация (разумеется, помимо московского Управления) — Управление лагерей, объединяющее в себе целый лагерный комплекс (Берлаг, Озерлаг, Карлаг, Кейтолаг и проч.). В состав Управления (Улага) входили единицы помельче — лагерные отделения (лаготделения), состоявшие из нескольких десятков бараков (редко более тридцати) с арестантским населением от нескольких сотен до пяти тысяч заключённых. Менее крупное подразделение — лагерный пункт: это филиал лаготделения, организуемый на отдалённом от отделения рабочем участке (чтобы сократить время перехода из отделения к рабочему месту и число конвоиров). Существовали также Голпы (главные лагпункты, которые управляли несколькими им подобными единицами) и олпы (отдельные лагпункты, чаще всего подчинённые непосредственно Управлению лагерей). Филиалами лагерных пунктов, в свою очередь, были командировки — группы или экспедиции зэков и «вольных» в особенно глухих местах (особенно при геологических разработках); совсем уж незначительными по количеству зэков считались подкомандировки, выделяемые из командировок.

Так что теоретически под влияние «сук» к концу 1947 года могли подпадать некоторые лагпункты. Однако вряд ли это явление было массовым.

Впрочем, Ахто Леви в своём романе о воровском законе «Мор» подчёркивает, что корни «сучьего» движения следует искать в довоенном ГУЛАГе. По мнению писателя, «суки» существовали уже тогда, но «они назывались не везде ещё так и их ещё не резали». Несмотря на спорность утверждения, нельзя не согласиться с тем, что и в довоенном ГУЛАГе, и в местах лишения свободы военных лет, несомненно, существовали «блатные», которые пытались выжить разными способами, в том числе и путём компромиссов с чекистами. Хотя вряд ли правомерно проводить параллель между ними и «ссученными» ворами середины — конца 40-х годов.

Но дело не в отдельных неточностях. Вновь обратим внимание читателя на то, что масштабное развёртывание действий на фронтах «сучьей войны» следует прямо связать с появлением указа от 4 июня 1947 года — указа «четыре шестых». Впрочем, будем точными: таких указов было целых два…

Что же такого особенного было в этих указах и почему они возникли?

Дело в том, что в трудные послевоенные годы криминальная обстановка в Советской стране резко обострилась. Кражи, грабежи, разбои, убийства стали делом совершенно обыденным. В преступную деятельность втягивалось всё больше новичков, особенно молодёжи. Положение становилось критическим.

Разгул преступности грозил ещё более обостриться в связи с Указом Президиума Верховного Совета СССР от 26 мая 1947 года «Об отмене смертной казни». Трудно сказать, чем руководствовался Великий Вождь и его окружение, решившись на такой, мягко говоря, нетрадиционный для Советского государства шаг. Вряд ли этого требовала мировая общественность. К тому же в первые послевоенные годы Советский Союз — сверхмощная военная держава, которой мир был обязан, по большому счёту, спасением от фашизма, — мог позволить себе роскошь не особенно прислушиваться к чужому мнению.

Ещё меньше следует приписывать отмену смертной казни «головокружению от успехов», опьянению победой в Великой Отечественной войне, какому-то радостному возбуждению (хотя сам текст Указа как бы подразумевает именно такую трактовку). Во-первых, со дня окончания войны прошло два года. Во-вторых, о рассудительности руководства и трезвой оценке обстановки в стране говорит хотя бы тот факт, что между Указом об отмене смертной казни и Указами об усилении уголовной ответственности за хищение государственного, общественного и личного имущества прошло… чуть более недели! Скорее всего, государству для восстановления экономики просто требовалось огромное количество рабской рабочей силы. Поэтому было признано нецелесообразным уничтожать преступников сразу: пусть лучше «загибаются» от непосильного, но полезного для страны труда. Соответственно этому одновременно резко увеличивались сроки отбывания наказания в ГУЛАГе.

Но, как бы там ни было, а официально смертная казнь была отменена (хотя и ненадолго: 12 января 1950 года её снова вводят Указом ПВС СССР «ввиду поступивших заявлений от национальных республик, от профсоюзов, крестьянских организаций, а также от деятелей культуры»). Правда, как утверждает доктор юридических наук А. Михлин, и в это время действовала секретная директива о возможности применения смертной казни судами МГБ по делам о так называемых контрреволюционных преступлениях («Эшафоты». — «Преступление и наказание» № 10, 1994).

ОБ УГОЛОВНОЙ ОТВЕТСТВЕННОСТИ ЗА ХИЩЕНИЕ

ГОСУДАРСТВЕННОГО И ОБЩЕСТВЕННОГО ИМУЩЕСТВА

Указ Президиума Верховного Совета СССР 4 июня 1947 г.

В целях установления единства законодательства об уголовной ответственности за хищения государственного и общественного имущества и усиления борьбы с этими преступлениями, — Президиум Верховного Совета СССР постановляет:

1. Кража, присвоение, растрата иди иное хищение государственного имущества -

карается заключением в исправительно-трудовом лагере на срок от семи до десяти лет с конфискацией имущества или без конфискации.

2. Хищение государственного имущества, совершённое повторно, а равно совершённое организованной группой (шайкой) или в крупных размерах -

карается заключением в исправительно-трудовом лагере на срок от десяти до двадцати пяти лет с конфискацией имущества.

3. Кража, присвоение, растрата или иное хищение колхозного, кооперативного или иного общественного имущества -

карается заключением в исправительно-трудовом лагере на срок от пяти до восьми лет с конфискацией имущества или без конфискации.

4. Хищение колхозного, кооперативного или иного общественного имущества, совершаемое повторно, а равно совершённое организованной группой (шайкой) или в крупных размерах -

карается заключением в исправительно-трудовом лагере на срок от восьми до двадцати лет с конфискацией имущества.

5. Недонесение органам власти о достоверно известном готовящемся или совершённом хищении государственного или общественного имущества, предусмотренном статьями 2 и 4 настоящего Указа -

карается лишением свободы на срок от двух до трёх лет или ссылкой на срок от пяти до семи лет.

ОБ УСИЛЕНИИ ОХРАНЫ ЛИЧНОЙ СОБСТВЕННОСТИ ГРАЖДАН

Указ Президиума Верховного Совета СССР 4 июня 1947 года

В целях усиления охраны личной собственности граждан, Президиум Верховного Совета СССР постановляет:

1. Кража, то есть тайное или открытое похищение личного имущества граждан -

карается заключением в исправительно-трудовом лагере на срок от пяти до шести лет.

Кража, совершенная воровской шайкой или повторно-

карается заключением в исправительно-трудовом лагере на срок от шести до десяти лет.

2. Разбой, то есть нападение с целью завладения чужим имуществом, соединённое с насилием или с угрозой применения насилия -

карается заключением в исправительно-трудовом лагере на срок от десяти до пятнадцати лет с конфискацией имущества.

Разбой, соединённый с насилием, опасным для жизни и здоровья потерпевшего, или с угрозой смертью или тяжким телесным повреждением, а равно совершённый шайкой либо повторно -

карается заключением в исправительно-трудовом лагере на срок от пятнадцати до двадцати лет с конфискацией имущества.

3. Недонесение органам власти о достоверно известном готовящемся или совершённом разбое -

карается лишением свободы на срок от одного года до двух лет или ссылкой на срок от четырёх до пяти лет.

ОБ ОТМЕНЕ СМЕРТНОЙ КАЗНИ

Указ Президиума Верховного Совета СССР 26 мая 1947 года

Историческая победа советского народа над врагом показала не только возросшую мощь Советского государства, но и прежде всего исключительную преданность Советской Родине и Советскому Правительству всего населения Советского Союза.

Вместе с тем международная обстановка за истекший период после капитуляции Германии и Японии показывает, что дело мира можно считать обеспеченным на длительное время, несмотря на попытки агрессивных элементов спровоцировать войну.

Учитывая эти обстоятельства и идя навстречу пожеланиям профессиональных союзов рабочих и служащих и других авторитетных организаций, выражающих мнение широких общественных кругов, — Президиум Верховного Совета СССР считает, что применение смертной казни больше не вызывается необходимостью в условиях мирного времени.

Президиум Верховного Совета СССР постановляет:

1. Отменить в мирное время смертную казнь, установленную за преступления действующими в СССР законами.

2. За преступления, наказуемые по действующим законам смертной казнью, применять в мирное время заключение в исправительно-трудовые лагеря сроком на 25 лет.

3. По приговорам к смертной казни, не приведённым в исполнение до издания настоящего Указа, заменить смертную казнь, по определению вышестоящего суда, наказаниями, предусмотренными в статье 2-й настоящего Указа.

Сопоставляя указы от 26 мая и от 4 июня 1947 года, мы можем также предположить, что июньские законодательные акты являются в определённом смысле как бы «противовесом» майскому, отменявшему смертную казнь.

Правда, кражи и грабежи, совершённые «блатными», обычно и прежде не карались расстрелами, особенно когда они совершались профессиональными уголовниками. Даже знаменитый «указ «семь восьмых» (постановление ЦИК и СНК СССР от 7 августа 1932 года «Об охране имущества государственных предприятий, колхозов и кооперации и укреплении общественной (социалистической) собственности»), жестоко каравший за хищения — вплоть до «высшей меры социальной защиты», — на деле был направлен вовсе не против «блатного» мира, а против «хозяйственников» и «бытовиков». В параграфе 1 третьей главы специально подчёркивалось: «Тяжесть судебной репрессии по закону 7 августа направить не по отдельным случаям незначительных растрат и хищений, а по случаям крупных злостных и организованных хищений и растрат, применяя здесь суровые меры социальной защиты как в отношении непосредственных воров и растратчиков, так и тех лиц, которые своей бездеятельностью и слабостью руководства и контроля способствовали и попустительствовали этим преступлениям». Сажали по этому постановлению кого угодно — от крупных растратчиков до крестьян, собиравших в поле колоски, — но реже всего профессиональных уголовников!

Однако серьёзно увеличивая для «уркаганов» сроки наказания, государство явно поставило цель нанести мощный удар по профессиональным преступникам, загнав их в места лишения свободы на долгие годы и тем самым очистив от них общество. Устрашающий, сдерживающий эффект смертной казни заменялся устрашающим эффектом огромных сроков (вплоть до 25 лет!). Заодно осуществлялась «социальная профилактика»: пусть все знают, что красть опасно, даже от тяжёлой жизни — иначе сгниёшь в лагерях.

Но настолько ли страшны были новые указы для уголовного мира? Без всякого преувеличения можно ответить на этот вопрос положительно. Блатной фольклор сохранил недобрую память о страшных указах в песнях и поговорках. До сих пор известна старая арестантская песня:

Идут на Север срока огромные,

Кого ни спросишь — у всех указ.

Взгляни, взгляни в глаза мои суровые,

Взгляни, быть может, в последний раз.

Друзья укроют мой труп бушлатиком,

На холм высокий меня взнесут

И похоронят в земле промёрзшей,

А сами песню запоют…

Не случайно неведомый автор подчёркивает — «срока огромные». Чтобы читатель мог представить, какой шок испытали «уркаганы», когда им стали «наматывать» новые сроки, сравним для наглядности их с прежними.

Действовавшая до 1947 года в Уголовном кодексе РСФСР статья 162 — «Тайное похищение чужого имущества (кража)» — предусматривала следующие санкции:

а) без применения технических средств, в первый раз и без сговора с другими лицами, -

лишение свободы или исправительно-трудовые работы на срок до трёх месяцев (выделено мною. — А.С.);

совершённое при тех же условиях, но вследствие нужды и безработицы, в целях удовлетворения минимальных потребностей своих или своей семьи, -

исправительно-трудовые работы на срок до трёх месяцев;

б) совершённое повторно или в отношении имущества, заведомо являющегося необходимым для существования потерпевшего, -

лишение свободы на срок до шести месяцев;

в) совершённое с применением технических средств или неоднократно, или по предварительному сговору с другими лицами,-

лишение свободы на срок до одного года;

г) совершённое частным лицом из государственных и общественных складов, вагонов, судов и пр., путём применения технических средств или по сговору с другими лицами;-

лишение свободы на срок до двух лет или исправительно-трудовые работы на срок до одного года.

Мелкая кража, независимо от её размеров, совершённая на предприятии или в учреждении, каралась тюремным заключением сроком на один год.

Грабёж (статья 165 УК РСФСР) предусматривал срок лишения свободы от одного года до пяти лет.

Строже всего карали за разбой. Разбойник мог схлопотать от «пятёрки» до «червонца» (десять лет лишения свободы), а за вооружённый разбой даже предусматривалась смертная казнь.

Теперь же, по новым указам, срок за самую заурядную кражу личного имущества начинался с пяти лет! А обычным сроком «крадуна» становилась «десятка», поскольку большинство уголовников совершали свои преступления повторно.

Но и это считалось великой милостью, поскольку речь шла о личной собственности граждан. Если же преступник покушался на магазин или сельпо, или даже стащил барабан из пионерлагеря, ему «светил» «четвертак» — двадцать пять лет лишения свободы!

Согласитесь, есть разница между годом-двумя в лагерях — и двадцатью пятью годами! Кстати, именно в это время появляется знаменитая присказка, известная нынче каждому — «Опять двадцать пять!» Только кто же нынче помнит о том, что подразумевалось под этими словами? А подразумевалось то, что «четвертак» после 1947 года стал самым «популярным» сроком наказания.

Как рождалась приведённая выше поговорка, можно проследить по рассказам старых лагерников, Так, зэчка из Западной Украины М-ко вспоминает:

Имя Райхмана (генерал-лейтенант госбезопасности. — А.С.) у нас на Западной Украине всё равно, что МГБ, что для многих мужчин — смерть, а для многих женщин — 25 лет каторги. Были у нас и бандеровцы, и противники советской власти, но большая часть, как и я, не знали об их существовании или только слышали: всё равно двадцать пять… (выделено мною. — А.С.).

На уголовное сообщество июньские указы произвели жуткое, шоковое воздействие. Уже упоминавшийся Михаил Дёмин вспоминает, как впервые узнал о них из «тюремного телеграфа» (перестукивания через стену):

«Вышел какой-то новый Указ, может, слыхал? Срока, говорят, будут кошмарные… Не дай-то Бог!»

Указ? Я пожал в сомнении плечами. Нет, о нём пока разговора не было. Скорей всего, это очередная «параша», обычная паническая новость, которыми изобилует здешняя жизнь… Я усомнился в тюремных слухах — и напрасно! Новость эта, как вскоре выяснилось, оказалась верной… Появился правительственный указ, страшный «Указ от 4.6. 1947 года», знаменующий собой начало нового, жесточайшего послевоенного террора. Губительные его последствия мне пришлось испытать на себе так же, как и многим тысячам российских заключённых…

Говоря о губительных последствиях, Дёмин имел в виду в первую очередь то, что указы «четыре шестых» оказались дополнительным, мощным фактором, который спровоцировал кровавый раскол в воровском послевоенном мире…

Союз с чекистами

Правда, разброд и шатания среды «воров» возникли не в 1947 году, а несколько раньше. «Штрафники» из «блатных» попадали в лагеря и в 1945-м, ещё до печально знаменитых Указов. Однако почему же «сучья война» вспыхнула именно в 1947–1948 годах?

Да потому, что к этому времени изменений в «воровском законе» стали требовать не только уголовники, вернувшиеся с фронтов Великой Отечественной. Брожение началось и среди тех, кто во время войны «мотал» сроки в лагерях. Ведь «братва» привыкла к тому, что большие сроки отмеривали только «политическим», разного рода «троцкистам-уклонистам». Теперь же нужно было приспосабливаться к новой реальности, когда «четвертаки» щедро раздавались и «блатным»! Двадцать пять лет в «зоне» мало не покажется. Да чего уж двадцать пять: после привычного года-двух и «червонец» воспринимается как вечность… Тут здорово не покуражишь, не погужуешься. Тем более требования в местах лишения свободы в послевоенное время не смягчились.

В связи с этим любопытно и ещё одно обстоятельство (которого мы уже касались вскользь). К концу 40-х годов существенно изменился состав заключённых в местах лишения свободы. В связи с ужесточением законов и увеличением сроков в лагерях значительно больше стало оседать профессиональных уголовников. А «мужиков» и «фраеров» становилось меньше! Повлияла, понятно, амнистия 7 июля 1945 года, в результате которой на волю вышло 301450 зэков. Но сказалось и определённое изменение обстановки в обществе. «Мужики» нужны были в колхозах, чтобы кормить страну, и на стройках, чтобы её восстанавливать. Война выкосила мужчин, в том числе и специалистов во всех отраслях народного хозяйства. Приходилось с этим считаться и временно ограничить террор в отношении этих людей. Конечно, не в полной мере (производство было и в лагерях, там тоже специалисты были нужны); но всё же соотношение «блатных» и тех, за чей счёт они привыкли жить, за «колючкой» изменилось — и не в пользу «честных урок». Так что работяг на всех явно могло не хватить…

Напомним, что ещё задолго до «сучьей войны» в «законах» уголовного мира стали появляться некоторые изменения. Разумеется, никто не собирался напрочь отказаться от знаменитой формулировки — «Вор ворует, фраер пашет». Однако по отношению к лагерному существованию она стала более гибкой. Теперь уже для «блатного» работать считалось не «западло». Но только не в тепле, в «зоне», а на общих работах вместе с основной массой арестантов — на лесоповале, рытье траншей и пр. Конечно, при этом сам «вор», «блатной» чаще всего не марал белых рученек, ему просто приписывали норму выработки. Но уж во всяком случае видимость создавал, и для начальства показатель вывода на работу обеспечивался.

Но даже этих уступок под давлением обстоятельств многим представителям «блатного братства» казалось недостаточно. Они считали, что неразумно, сделав первый шаг, не сделать второй. А именно: раз уж всё равно теперь допускалось «законному вору» выходить на общие работы, надо идти дальше. «Воровская масть» должна занимать все более или менее значимые, «хлебные» арестантские должности и внутри «зоны» — стать нарядчиками, хлеборезами, заведующими банями и т. д. То есть теми, кого арестантское сообщество иронически именовало «придурками», умеющими устроиться в жизни за счёт общей массы зэков, «пашущей» на тяжёлых работах. (Вспомним опять же, что это бы не противоречило «традициям» старорежимных «бродяг» царской каторги, которые именно так и поступали).

Но такой шаг подразумевал обязательное сотрудничество с «ментами», с «вертухаями» — с лагерным начальством. А ведь «закон» требовал совершенно определённо: никаких дел с «мусарней» — ни в «зоне», ни на воле! Никаких соглашений и компромиссов!

Часть «блатных», даже не воевавших в штрафных подразделениях, склонялась к мысли, что одно дело — «держать стойку», когда тебе «впаяли» пару лет, и совсем другое — когда «разматываешь пятнашку» или «тянешь четвертак».

— Мы же не «политики», не «фашисты»! — возмущались они. — Главное — любыми способами захватить власть в «зонах», и тогда там действительно будет «воровской закон»! Ради этого все средства хороши! Кто выиграет от того, что мы все передохнем или превратимся в «доходяг»? Те же «менты»! Какой понт рогами упираться и корчить из себя «несгибаемых», если это на руку только лагерным «начальничкам»?

Но основной костяк «праведных воров» (а их насчитывались тысячи) резко выступил против таких «революционных нововведений». Это были люди, действительно преданные своей «воровской идее». Сумев пережить тяжёлые лагерные времена во время войны, имея солидный авторитет в уголовном мире, эти «законники» решили не отступать от принципов и традиций, выработанных «шпанским братством».

— Что, очко заиграло? — со злой иронией спрашивали они у собратьев-«реформаторов». И тут же вспоминали известную лагерную присказку (придуманную, впрочем, не ими, а «политиками»-долгосрочниками): — Не боись, в лагере только первые десять лет тяжко. Потом пообвыкнешься. И помни заповеди порядочного арестанта: «Не верь. Не бойся. Не проси».

И всё же в рядах «блатного» сообщества число колеблющихся росло, в то же время в лагерях и тюрьмах росло и количество «военщины» — бывших «штрафников», ставших в глазах их бывших «коллег» «ссученными». Эти уголовники, прошедшие самыми страшными дорогами войны, видевшие море крови и легко умевшие её проливать, не смирились с тем, что им определили место среди «овец» (то есть безропотных, не умеющих постоять за себя арестантов). А самое главное: у них уже не было особого предубеждения против людей в погонах. Они и сами носили погоны, воевали под руководством офицеров. Кроме того, многие «суки» во время войны тоже дослужились до офицерских чинов. Поэтому «суки» легко и даже демонстративно переступили через «воровской закон». Более того: по преданиям старых лагерников, в 1948 году «ссученные» на «толковище» в пересыльной тюрьме бухты Ванино на Колыме приняли свой собственный, «сучий закон». Краеугольным камнем этого «закона» как раз и стало тесное, активное сотрудничество с администрацией — с целью заручиться поддержкой лагерного начальства в кровавой резне с «ворами». Им был нужен сильный союзник: ведь, что ни говори, а «штрафники» составляли в лагерях меньшинство.

Будем справедливы: на первых порах «суки» (как и «воры») не особо жаждали крови. Их главной целью было другое: заставить «воров» принять «сучий закон», отказаться от «воровской идеи» и тем самым подтвердить правильность выбора тех «блатарей», которые решили жить в «зонах» по-новому, «по-сучьи». Кровь и «гнуловка» при этом были всего лишь неприятной необходимостью в случае, когда «воры» не желали идти навстречу своему «счастью». Вот что об этом пишет известный писатель Ахто Леви, сам в своё время прошедший сталинские лагеря, в автобиографическом романе «Мор» («Роман о воровской жизни, резне и воровском законе»):

Не физическая смерть воров важна для сук — им важно моральное их падение, духовное поражение; сукам необходимо «согнуть» воров, заставить отказаться от воровского закона; сукам выгоднее, если воры предадут свой закон так же, как сделали они сами, и станут тогда с ними, с суками, на одном уровне. И вот они идут, достопримечательные суки. На убийства тела и духа, ибо, если кто из воров не захочет согнуться — тому смерть. Сукам уже нечего терять, они уже не могут кичиться воровской честью. У воров же что-то ещё осталось, и это необходимо у них отнять — таков сучий закон.

Писатель Ахто Леви — бывший узник ГУЛАГа.

Короче говоря, «суки» обратились с предложением о сотрудничестве непосредственно к чекистам. И чекисты легко пошли на этот союз, который — как им казалось — сулил немалые выгоды. Ещё бы: ведь поддержки лагерного начальства искали хоть и уголовники, но всё же люди, проливавшие кровь за Родину! К тому же эти «сознательные» заключённые хотели помочь администрации в наведении порядка, ненавидели своих бывших подельников, а самое главное — готовы были взять на себя всю грязную работу, связанную с применением насилия!

В конце концов, что, кроме пользы, может дать резня в воровском мире? — рассуждали чекисты. Чем больше ворья погибнет с обеих сторон, тем лучше. Тем спокойнее станет и в лагерях, и на свободе. В этих рассуждениях, конечно, была своя логика. Но дальнейшие события доказали ошибочность «розовых мечтаний» лагерных теоретиков.

И всё же на первых порах чекисты вручили «сучне» карт-бланш, предоставили «зелёную улицу», которую «штрафники» с энтузиазмом принялись мостить трупами «воров».

Заслуженные «суки» Советского Союза

Для начала гулаговское начальство искусственно обеспечило «блядской масти» численный перевес над «законниками». Прежде всего это стало возможным в тюрьмах — с их камерной системой, где воры содержались относительно небольшими группами и были изолированы друг от друга. Как правило, чисто «воровских» «хат» было мало. Существовали, конечно, «абиссинии» и «индии», но чаще всего «блатные» содержались вместе с общей арестантской массой — «перхотью». И рассчитывать на поддержку этой «перхоти» — «мужиков», «фраеров», «политиков» — «законникам» не приходилось. Вот уж кто меньше всего сочувствовал уголовным «авторитетам»!

Тем более «суки» постоянно подчёркивали, что их главная цель — защитить общую массу заключённых от воровского «беспредела», навести в местах лишения свободы порядок, добиться справедливости… Поначалу многие арестанты этому верили.

Итак, с тюрем начались так называемые «гнуловки» — попытки насильно заставить «воров» отказаться от «воровской идеи» и «закона». Делалось это достаточно просто: в камеру заходила специальная команда «сук», вооружённых с ног до головы ножами, заточками, «пиковинами». Они выявляли среди зэков тех, кто относился к «воровскому братству» (благо, многих «суки» знали не понаслышке: вместе «чифирили», а то и «колупали лабазы»). После этого отделяли «воровскую масть» от общей массы арестантов и предлагали «блатным» здесь же, публично, отказаться от «воровского закона» и принять «закон» «сук». Это обязан был сделать каждый в отдельности, при скоплении свидетелей, чтобы потом не было возможности найти для себя никаких оправданий, «отмазок»: мол, я ничего не говорил, от меня ничего не слышали… Ну, а если «вор» упорствовал — вот тут и начиналась «трюмиловка».

Почему «трюмиловка»? На блатном жаргоне тех лет слово «трюм» означало тюремный карцер. Существовало (и существует поныне) выражение «бросить (кинуть, опустить) в трюм» — то есть строго наказать. Тюремная камера считалась наиболее строгим видом изоляции, а уж карцер — тюрьма в тюрьме, — как говорили зэки, «строже строгого».

Интересно отметить, что жаргонное название карцера «трюм» — в воровской сленг пришло из Англии в первые десятилетия XX века. Занесли его так называемые «марвихеры» — то есть воры высокого класса, часто «гастролировавшие» за границей. Один из них, Самуил Квасницкий, свидетельствовал:

…На допросе меня ударили резиной по голове… Я не выдержал и замахнулся на надзирателя.

Какая разница — резина или кулак! Но об этом я подумал потом, в карцере под названием «трюм»…

«Трюм» в Скотланд-Ярде сделан очень остроумно. Я думаю, его изобрёл какой-нибудь адмирал. Когда меня втолкнули в карцер, на полу было немного воды и ни одной скамейки. Я сразу догадался, что камеру только что вымыли и осталась лужа. Я закричал надзирателю, чтобы вытерли пол. Он сказал «сейчас», принёс шланг и стал поливать меня с такой силой, что едва не выбил глаза. Воды набралось пол-аршина, и я стоял в «трюме», дрожа, как собака, целые сутки. («Беломорско-Балтийский канал имени Сталина»).

Но «суки» решили показать, что даже самое страшное, по арестантским меркам, наказание — ничто по сравнению с тем, что ожидает тех воров, которые не захотят «перековаться». Их «перековывали» в буквальном смысле.

«Трюмить» — это не просто убивать. Это — убивать долго, изощрённо, мучительно, на глазах у толпы — чтобы устрашить других, тех, кто предстанет перед «суками» вслед за добиваемым вором. Как пишет Варлам Шаламов:

Блатарей не убивали просто. Перед смертью их «трюмили», то есть топтали ногами, били, всячески уродовали… И только потом — убивали. («Сучья война»)

До нас дошло не так много свидетельств этой кровавой процедуры, хотя достаточно ещё людей, на глазах у которых она в своё время происходила, и с некоторыми автору настоящей книги довелось беседовать. Однако хотелось бы сначала обратиться к замечательному роману В. Высоцкого и Л. Мончинского «Чёрная свеча», в котором очень точно и ярко изображена процедура «трюмиловки». К сожалению, в русской литературе буквально по пальцам одной руки можно перечесть произведения, объективно и точно отражающие реалии послевоенного ГУЛАГа. «Чёрная свеча» — одно из них:

Первым в камеру вошёл человек в бешмете чёрного сукна, плотно облегающем необыкновенно длинное туловище. Гость огляделся цепким взглядом чёрных глаз и, сняв с головы баранью шапку, сказал, не поворачивая к дверям головы:

— Спят, хозяин. Входи…

— Зоха! — как имя собственной беды, выдохнул осунувшийся Каштанка. — Отгуляли воры..

— Надзиратель? — спросил недоумённо Упоров.

— Зоха-то? Нет, сука!..

На пороге появился ещё один гость. На этот раз необыкновенно располагающий человек в надраенных, без единой морщинки хромовых сапогах. Он озирал мир полными сдержанной нежности голубыми глазами, и возникало невольное желание ему улыбнуться. Гость был солнечный, откровенно счастливый и составлял полную противоположность Зохе…

— Салавар — главная сука Советского Союза! Это гроб, Вадим!..

— Кто им позволил? Где надзиратели?!

— Не шуми. Они по запарке и фраера замочить могут. Салавар нынче — и судья, и надзиратель. Трюмиловка!

… В камеру входили новые люди, по большей части крупные, сытые. Они сжимали в руках стальные забурники. Каждый сразу занимал свою позицию, оставляя место вокруг себя для замаха и удара…

Под конец двое здоровых мужчин внесли лист железа, а третий — две кувалды с железными ручками.

— Зачем всё это? — едва слышно спросил Упоров.

— Сказано — трюмитъ будут.

… -Я, признаться, крови не терплю, — уже смиренно молвил Ерофей Ильич (Салавар. — А. С.). — Потому прошу этих преступников смягчить участь свою покаянием… Раскаяние не может быть актом формализма… Человек должен внутренне так настроить себя, чтобы вести другую жизнь и поиметь большое отвращение к прежнему скверному существованию. Но ежели в вас не искоренена склонность к желанию блатовать…

Снова был короткий взгляд, укоряющий слушателей за непослушание, и с мукой произнесённые слова:

— … Готовьтесь к худшему.

Лежащего Заику растянули на залитом кровью полу, придавив сверху листом железа. Вор попытался подняться, но две кувалды обрушились на то место, где находились почки. Удары сыпались, не переставая, наполняя камеру гулом. Лицо зэка корчилось в немых стенаниях…

Салавар поднял руку. Гул смолк. Молотобойцы отошли в сторону, тяжело дыша и косясь на погнутое железо.

— Поднимите!

До неузнаваемости преображённого испытанием зэка держали под руки… Было очевидно — он почти умер, стоит в сумраке перед вечной ночью, а руки его, как руки слепца, пытаются что-то нащупать перед собой.

— Надеюсь, дружеская критика понята правильно?

Вор с трудом вобрал в себя воздух и выдохнул с кровавым

плевком в лицо главной суки Советского Союза.

— Га-га-га, — хрипел Заика, пытаясь протолкнуть застрявшее в горле ругательство.

— Не надо, — остановил его жестом Салавар, брезгливо вытирая лицо белоснежным платком. — Суд освобождает тебя от последнего слова. Правда, Зоха?

Тупой удар в спину Заики дошёл до каждого. Вор качнулся вперёд, глаза его расширились до неимоверных размеров, скосившись на выросшее из левой части груди острие кавказского кинжала.

Мы так подробно цитируем роман не только потому, что это — талантливое произведение. Дело в другом. Автору настоящего исследования приходилось встречаться с несколькими старыми арестантами, прошедшими ГУЛАГ. Некоторые из них были свидетелями, а двое — тихий старичок Федя Седой и «битый каторжанин» с шестнадцатью сроками за плечами Николай К-в — даже участниками воровской «резни». Добиться подробностей от них было чрезвычайно трудно: люди не очень охотно вспоминали то время. Однако посчастливилось узнать ряд интересных деталей, услышать имена, которые в свое время гремели в лагерях, а сейчас давно уже забыты.

Каково же было удивление и потрясение автора этих строк, когда именно в «Чёрной свече» эти имена — правда, в несколько изменённом виде — встретились ему вновь! Ни Федя, ни Николай не читали этого романа. Но когда они рассказывали о «сучьей войне», многое в их повествовании перекликалось с книгой Высоцкого и Мончинского. Не просто имена — внешность, характеры персонажей и даже подробности страшных разборок в тюремной камере были ясно узнаваемы!

Прежде всего это касается центральных фигур — «главного суки Советского Союза» Салавара (Ерофея Ильича Салаварова) и его подручного Зохи.

Салавар не кто иной, как Пивовар — печально известный на весь ГУЛАГ Пивоваров. Зоха — его подручный чеченец Ваха.

— Там кроме Вахи ещё один был чеченец — Салтан, — припомнил Николай К-в, начавший свою «сидельческую» жизнь в конце 30-х годов. — Мрази. Их даже свои не любили, «зверьки»; ну, кавказцы…

Пивоваров, по словам этих «каторжан», был одной из самых крупных фигур в «сучьем» движении. Фактически его и его армию арестантский мир выделил в особую «сучью масть» — «пивоваровцев». Вообще в ГУЛАГе было немало различных группировок зэков, называвшихся по фамилиям главарей. Но до нас дошло всего лишь несколько. «Пивоваровцы» — самая крупная. Можно выделить ещё «упоровцев» и «ребровцев»; впрочем, здесь у старых «каторжан» мнения разошлись: один причислил Реброва к «сукам», двое других утверждали, что он — «беспредел» (о них разговор впереди).

Пивовар и Ваха в своё время отбывали наказание в Карагандинских лагерях. Причём сам Пивовар считался одним из авторитетных воров, но на чём-то, как говорят блатные, «подзасёкся» — и «подзасёкся» настолько серьёзно, что был заочно приговорён сходкой к смерти. Вот тут он и решил показать, кто же хозяин положения… Ваха и Салтан, его подручные, — из ссыльных чеченцев. Уже будучи в ссылке, зарезали кого-то из местных жителей и попали в лагерь, где Ваху и приметил Пивовар. А приметил из-за огромной силы и ловкости. Пивовар и Ваха были неразлучны, чеченец исполнял роль телохранителя «главного суки» и приводил в исполнение его приговоры. Однако он не смог помешать исполнению приговора, вынесенного арестантами самому Пивовару: того в конце концов зарезали в коридоре пересыльной тюрьмы.

О судьбе Вахи и Салтана арестанты ничего определённого поведать не смогли. Разве что Федя Седой успокоил:

— Да ты не волнуйся. С такой богатой биографией в лагерях обычно не выживают.

«Пивоваровцы» с благословения чекистов гастролировали по всем тюрьмам Советского Союза, «гнули» воров, «трюмили» непокорных. Одно имя Пивовара наводило жуть не только на воровское сообщество, но и на рядовых арестантов — «мужиков» и «фраеров». Ведь, несмотря на мнимую «заботу» о зэках и проповедь справедливости, «сучня» не терпела, когда кто-то проявлял излишнюю независимость или «непокорность».

В ряду «легендарных» «сук» нельзя обойти молчанием также фигуру Короля — лидера колымского «сучьего» движения. Правда, сведения об этом персонаже нас удалось отыскать только у Варлама Шаламова в его очерке «Сучья война» и в одном из очерков журналиста Виталия Ерёмина (к сожалению, достоверность многих фактов в котором весьма сомнительна). Бывшие лагерники тех лет, с которыми посчастливилось беседовать, не смогли вспомнить о таком «воре».

Существовал ли Король на самом деле, подразумевался ли под ним тот же самый Пивоваров или это обобщённый образ «сучьего» «идеолога» — неизвестно. Мы склоняемся к последней версии. Кличка Король достаточно распространена среди уголовников, поэтому нет ничего удивительного, что «подвиги» нескольких «сук» могли в арестантском мире соединиться в одно целое.

Шаламов повествует об обряде «целования ножа», якобы изобретённом Королём:

Новый обряд ничуть не уступал известному посвящению в рыцари. Не исключено, что романы Вальтера Скотта подсказали эту торжественную и мрачную процедуру.

— Целуй нож!

К губам избиваемого блатаря подносилось лезвие ножа.

— Целуй нож!

Если «законный» вор соглашался и прикладывал губы к железу — он считался принятым в новую веру и навсегда терял всякие права в воровском мире, становясь «сукой» навеки… Всех, кто отказывался целовать нож, убивали.

Об обряде «целования ножа» вспоминают практически все арестанты ГУЛАГа, с которыми удалось беседовать о «сучьей войне». Любопытно, что работники мест лишения свободы, рассказывая об этом, обязательно ссылались только на свидетельства зэков, подчёркивая, что сами они никогда не видели такого обряда.

Некоторые арестанты тех лет вспоминают и другие подробности обряда. Например, писатель Анатолий Жигулин, «малолеткой» побывавший в ГУЛАГе, рассказывал, будто бы в лагере, где он отбывал наказание, вместо ножа целовали… половой член «главного суки»! Не подвергая сомнению это свидетельство, всё же оговоримся: если подобные «церемонии» и имели место, то лишь, в отдельных лагерях — как местная «самодеятельность», но не как осуществление общего «сучьего закона». Такое «целование», скорее всего, не переводило бывшего вора в разряд «сук», а делало изгоем, ничтожеством, «пидором». Ведь целование члена или даже невольное прикосновение к нему губами расценивается в уголовно-арестантском мире наравне с половым актом в качестве пассивного партнёра. (Причём порою даже необязательно дотрагиваться губами: фаллос могут положить жертве за ухо, и эта процедура тоже считается «опусканием», переводом арестанта в касту «неприкасаемых», отверженных, «обиженных». В настоящее время такой «обряд» сохранился ещё кое-где в воспитательных колониях для несовершеннолетних; тех, кто ему подвергся, называют «плотниками» — вероятно, из-за плотницкой привычки во время работы совать за ухо карандаш, чтобы он был под рукой при разметке).

Вадим Туманов, проведший пять лет на страшных штрафных «командировках» конца 40-х — начала 50-х годов, вспоминал о том, что в бухте Ванино на пересылке «трюмиловка» осуществлялась в присутствии высоких начальников и на глазах у этапов по несколько тысяч человек. Но здесь требовалось не поцеловать нож, а ударить в колокол (или в подвешенную рельсу — «цингу»). Дело в том, что удар в колокол или рельсу служил сигналом для зэков при выполнении каких-либо действий: развод, обед, съём и проч. Подать такой сигнал значило начать работу на «начальника».

Если «вор» отказывался ударить в колокол, его тут же, на глазах у гулаговских офицеров и арестантов, убивали. Правда, не особенно изощрённо: просто «запарывали» ножом. Эту процедуру осуществлял невысокий арестант из бывших «воров» — ванинский «сука» Ваня Фунт и его подручный Серёга Свист.

Вообще, поначалу среди «сук» не было единого мнения по поводу разного рода процедур и «обрядов». Так, по рассказу Шаламова, воркутинские «ссученные» не одобряли жестокости колымчан, отрицательно относились к «трюмиловкам». Они считали, что просто убивать «нераскаявшихся» воров — нормально. Но дополнительная жестокость — это уже лишнее. Воркутинцы были «гуманистами»…

Следует подчеркнуть различие между «трюмиловкой» и «целованием ножа». «Целование» возникло несколько позже, непосредственно в лагерях, когда у «ссученных» появилось свободное время для творческой деятельности по отработке «театральных церемоний». «Трюмиловки» же носили чисто «прикладной» характер: запугать, сломить, привлечь в свои ряды «честных воров».

(Конечно, в конце концов для арестантов и «воров» все эти различия между «трюмиловкой» и «целованием» — а также ударом в рельсу и пр. — стёрлись. В своих воспоминаниях Вадим Туманов, например, обряд «гнуловки» «воров» при стечении зэков на плацу называет именно «трюмиловкой». Однако необходимо помнить, что поначалу разница всё же была…).

«Трюмиловки», как уже говорилось, проходили в тюремных камерах (иногда также — на тюремном плацу, куда опять же выводили по возможности «сидельцев» из одной «хаты»). Для «целования» нужна была торжественная атмосфера, множество зрителей. Для этого подходил только лагерный плац, в центре которого становился главный «сука» со своими подручными. Воров выдёргивали поодиночке, они представали перед сотнями глаз, и отказ от «идеи», от воровского звания протекал для «честняков» особенно болезненно, был крайне унизительным. Необходимо также отметить ещё одну особенность обряда «целования ножа». Каждый новичок, отказавшийся от «воровского закона» и принявший «сучий», обязан был не только поцеловать нож. Он должен был при всей собравшейся толпе доказать приверженность «сучьему закону», тут же лично убив одного из «несгибаемых воров», отказавшихся приложиться губами к «сучьему перу». Убивали несколькими способами; самыми распространёнными были — зарезать ножом или забить ломом (на Севере были популярны также «забурники» — наконечники на буровом оборудовании, при помощи которых бурились скважины). При «трюмиловках» все эти действия теряли бы эффект «публичности», массового действа, жуткого театрального спектакля.

Поэтому «трюмить» воров вскоре стало для «сук» неинтересно. Гастроли Пивовара с подручными по тюрьмам стали всё реже. «Целование» же становилось чрезвычайно популярным «обрядом». И хотя многие видные воры (Полтора Ивана Балабанов, Полтора Ивана Грек) предпочли смерть измене «воровской идее», другие (Мишка-одессит, Чибис) приняли «сучью» веру.

«Мясня»

Итак, в начале «сучьей войны» воровской мир понёс серьёзные потери. Это стало возможным прежде всего потому, что «сучью идею» полностью поддержало гулаговское начальство. Фактически воровская резня была официальной политикой лагерных начальников и их московских руководителей. Казалось, что «суки» легко одержат верх над «блатными». Тем более что в число «ссученных» в результате «гнуловок» и «трюмиловок» стали входить не только бывшие «штрафники», но и сотни «честняг», которые предпочли жизнь смерти за «идею».

Однако же и воровской мир не дремал. В конце концов, при любых раскладах численное превосходство «блатных» над «суками» было слишком велико. Поколебать его не могли даже «трюмиловки». Через пересыльные тюрьмы шли многотысячные этапы, и «сучьим» гастролёрам не под силу было обработать их. В лучшем случае из этапа на их долю выпадало несколько камер. Остальные же воры успешно добирались до лагерей.

А тут уже дело принимало несколько иной оборот. В лагере «законники» могли вооружиться как следует и дать отпор даже в том случае, когда начальству удавалось оставить их в меньшинстве и нагнать в «зону» «ссученных». В общем, «суки» в лагерях встретили жестокое сопротивление.

Но всё равно в течение 1947–1948 годов Дальний Восток и Колыма, в основном служившие полигоном для обкатывания «сучьего закона», находились под влиянием «блядей» и «отколовшихся». Гулаговскому начальству удавалось обеспечивать для «ссученных» благоприятные условия, в которых можно было безопасно «гнуть» воров. Переломной оказалась весна 1949 года, когда с открытием навигации на Колыму потекли новые этапы с материка. Указ «четыре шестых» сработал на воровской мир: знаменитый пароход «Джурма» был набит под завязку «цветом» «блатного мира»! Послевоенное советское общество основательно занялось чисткой своих городов и весей…

Как пишет Шаламов, уже в 1948 году в результате резни «воров» и «сук» цифра «архива № 3» (умершие) резко подскочила вверх, «чуть не достигая рекордных высот 1938 года, когда «троцкистов» расстреливали целыми бригадами». «Суки» и «воры», попадая на одну «командировку», сходу хватались за «пики» и дрыны и бросались друг на друга. Кровь лилась рекой. Под горячую руку попадали все, без разбора, в том числе арестанты, не имевшие отношения ни к «ворам», ни к «сукам». Человеческая жизнь вообще перестала что-либо стоить…

Один из тогдашних арестантов вспоминает:

До сих пор помню состояние бессилия, которое испытывал, когда вечером после работы лагерную тишину вдруг разрывал истошный крик и очередная жертва беспредела валилась на землю с распоротым животом. Расправы в лагере в те времена были делом обычным и с каждым годом приобретали всё более внушительные размеры. (Ким Пархоменко. «ГУЛАГ, да не так»).

На это же обстоятельство указывает и Шаламов:

Поднаторев в кровавых расправах (а смертной казни не было в те времена для лагерных убийц) — и «суки», и блатные стали применять ножи по любому поводу, вовсе не имеющему отношения к «сучьей» войне.

Показалось, что повар налил супу мало или жидко — повару в бок запускается кинжал, и повар отдаёт богу душу.

Врач не освободил от работы — и врачу на шею заматывают полотенце и душат его… («Сучья» война»).

С прибытием новых этапов «блатных» война, разумеется, вспыхнула с особой жестокостью. Лагерное начальство схватилось за голову. О политике невмешательства не могло быть и речи. Перепуганные начальники попытались изолировать «сук» и «воров» друг от друга. Сначала в пределах одного лагеря стали создаваться отдельные «воровские» и «сучьи» зоны. Бесполезно!

Тогда стали закреплять за «ссученными» и «честняками» отдельные прииски. Всё равно и та, и другая вражеские стороны создавали «летучие отряды» для наскоков на места обитания противника. В конце концов за «ворами» и «суками» стали закреплять целые приисковые управления, объединяющие в себе несколько приисков. Так, всё Западное управление с больницами, тюрьмами, лагерями досталось «сукам», Северное — «ворам». (Речь идёт о золотодобывающих приисках Колымы).

Разумеется, подобное же разделение в конце концов стало характерно и для лагерей Центральной России, Урала, краёв и областей.

В результате пламя «сучьей войны», казалось, несколько утихло. Однако проблем у гулаговского начальства меньше не стало. Теперь начались головные боли с распределением этапов: сначала по камерам, потом — по «зонам». Везде надо учитывать «масть» уголовника, иначе спровоцируешь массовое неповиновение, беспорядки, или, как говорится на жаргоне, — «мутилово». Всё это требует дополнительного контроля, усилий по распределению арестантов, оформления лишней документации… То ли дело прежде: пришёл зэк, отправили туда, где в «зоне» свободные места — и с плеч долой! Теперь же надо решать с оглядкой, а то наживёшь на свою голову приключений. А этапы идут и идут, и с каждым приходится решать головоломки…

Нередко тюремщики, плюнув на все «тонкости», решались побыстрее распределить этап по «зонам», чтобы сбросить с плеч долой лишний груз, и при этом не разбирались в «мастях» уголовников. При этом «ворам» или «сукам» объявляли, что их везут в соответствующую их «статусу» «зону». А дальше — хоть трава не расти…

Впрочем, чаще всего это происходило не случайно и не от перенапряжения «начальничков». Это была целенаправленная политика стравливания профессионалов уголовного мира, только теперь — не стихийная бойня, а управляемый чекистами процесс. Одной из скрытых целей было уничтожение организованной преступности или хотя бы такой мощный удар по ней, после которого эта преступность не могла бы оправиться как можно дольше.

О том, что «воровской» этап направляется в «сучью» зону или «сучий» — в «воровскую», знало как руководство пересыльной тюрьмы, так и руководство лагеря назначения. А через него оповещались и, так сказать, «коренные» арестанты. Которые соответствующим образом готовились к приёму «гостей». Вот как описывает такую операцию и всё, что за ней последовало, Ахто Леви:

Однажды на воровском спецу, Девятке, примерно с полсотни воров были направлены в этап, а куда — не сказали; об этом редко говорят и к подобной невежливости здесь не привыкать. А доставили партию к воротам 13-й сучьей зоны.

Воры старались расспросить вольных бесконвойных, идущих мимо: какая зона, чья? Воровская, или, не дай бог, сучья? Ничего не узнали, все как в рот воды набрали. Единственно, конвоиры намекнули, что в зоне де воры, этак по секрету намекнули, чтоб не волновались честняги. Да и то: для конвоиров уголовники всех мастей — всё одно воры. Сквозь щели в заборе воры видели мелькавшие тени и стали кричать — выяснять обстановку:

— Эй! В зоне! Воры есть? — традиционный вопрос.

— Есть! — отвечали в зоне, воры даже не уловили в ответе глумливости. — Есть воры, есть!

Прибывшим этого недостаточно: надо, чтобы крикнули оттуда поименно, кто есть из известных, авторитетных воров.

— Россомаха здесь! — орали из зоны…

Как полагается, прибывших вышел приветствовать Хозяин (начальник лагеря) со свитою; тут и кум (оперуполномоченный), и КВЧ (начальник культурно-воспитательной части), и Режим (начальник по режиму), и Спецчасть… Наконец, гостеприимно распахиваются ворота — пожалуйте в зону.

… Тут же объявился комендант, одарил прибывших радужным блеском золотых зубов, и вообще радость от встречи с ворами его буквально переполняла. Из каскада его приветственных речей ворам становится ясно, что воров сейчас в зоне нет — они в лесу, на пикнике, на природе, слушают пение птичек, а прибывшим сейчас первым делом надо в баню, погреться-попариться…

Воры во главе с комендантом подошли к бане, но дверь в неё оказалась запертой. Комендант постучал кулаком по двери, открывать её никто не спешил. Выругавшись, комендант отправился искать банщика — так он сказал ворам, которые расселись и закурили…

Ещё невидимые ворами у бани, закрытые их взору бараком, уже подходили толпою суки. Их насчитывалось более ста человек, в руках у кого что: ломы, палки, колуны, швабры, пики (ножи), кирки, цепи, лопаты… Сук было вдвое больше, чем воров, даже втрое…

Когда толпа сук окружила воров, открылась изнутри и дверь бани, из неё выходили тоже вооружённые суки. Воры застыли потрясённые, понимая, что попали в ловушку. В зоне — суки!

Суки окружили их плотно со всех сторон, воцарилось молчание. Воры понимали ситуацию: предстоит испытание на прочность — будут гнуть.

— Кнур! — крикнул, наконец, Россомаха главному здесь из воров. — Тебе конец пришёл. Или пойдём перекинемся в терса (карточная игра)? Почифирим, а?

Это было предложение отказаться от прежней жизни…

— Нет, Россомаха, — Кнур его знал, Россомаха ведь когда-то был вором, хорошим вором, — наши дороги не сойдутся, канай сам с этой своей блядской компанией.

… Суки продолжали молчать, лишь всматриваясь в своих врагов. Они наслаждались этим мгновением ясного понимания предстоящего безнаказанного кровопролития, выбирали жертв, не боялись ничего: ведь воров, прежде чем впустить в зону, тщательно обыскивали, так что суки знали — воры безоружные…

— Что ж… — проговорил зловеще Россомаха, — тебе виднее, Кнур. — Воры! — крикнул, обращаясь ко всем. — Кто хочет остаться живым — выходи сюда!

На указанное Россомахой место шагнул Щербатый…

— Ты уже не вор? — спросил Щербатого Россомаха. — Тогда скажи… громко скажи: «Я больше не вор, я — сука».

— Я больше не вор, я — сука, — повторил Щербатый за Россомахой.

Тогда Россомаха сунул к лицу Щербатого нож и велел:

— Целуй нож сучий! В знак клятвы…

Щербатый поцеловал лезвие ножа в руке Россомахи.

Тут к нему подскочил ещё один из сук, сунул в руки кочергу и приказал:

— А теперь бей этого сопляка, пока не откажется, — он показал на плачущего Пацана. — Ты дал клятву сучьему ножу, выполняй!..

— Бей! — орали суки на Щербатого, и тот поднял кочергу. Ещё мгновение, и удар обрушился на плечо пацана… Ещё несколько воров отскочили от своих на указанную Россомахой точку спасения… Тут случилось неожиданное.

Ошиблись суки, считая, что воры безоружные. Ножи у воров были и прятали они их не там, где искали надзиратели. Надзиратели и не искали особенно, ими не было предусмотрено обнаружить у воров ножи…И пошла резня. Уже проткнули насмерть двух воров. Других оттеснили и страшно били до тех пор, пока ещё наблюдались признаки жизни — цепями, ломами. Некоторых хватали за руки-ноги и подбрасывали вверх — они падали плашмя на землю, трещали сломанные кости; некоторым выкалывали глаза; одному вору отрубили руку. Люди обезумели, воздух над зоной наполнился криком, небо над зоной выло и рычало, а на вышках часовые спокойно покуривали. Мусорам было всё равно, кто кого больше зарежет — воры сук или наоборот. («Мор»)

Впрочем, точно таким же образом «мусора» нередко поступали и с «суками». Уже упомянутый поэт Анатолий Жигулин в своих мемуарах «Чёрные камни» вспоминает:

Месяца через три после моего выхода из БУРа, как-то вечером, когда мы чифирили в бараке с Косым и другими ребятами, прибежал шестёрка от нарядчика:

— Пан Косой! Пан нарядчик просил вам передать, что завтра утром вас и ваших друзей выдернут на этап, всего четырнадцать человек.

— А куда?

— На Центральный! Пан нарядчик, — это паренёк сказал Косому на ухо, но я слышал, — просил передать, что шмонать вас не будут — ни здесь, ни там.

— Ясно! — сказал Лёха, когда паренёк убежал. — Поедем на Центральный сук резать. Готовьте пики. Дело доброе — начальник разрешает.

…Нас действительно не шмонали, и у всех были хорошие пики. Семь-восемь километров — путь небольшой. Нас построили у вахты Центрального, передали наши дела дежурному… У ворот нас тоже не шмонали, только приказали:

— В БУР.

…Когда мы подошли к БУРу, суки уже сидели в одной из камер с решётчатой дверью под замком. Нас всех тоже поместили в большую, просторную камеру — наискосок от «сучьей». Лёха Косой начал весёлые переговоры:

— Эй, Протасевич, Чернуха, Дзюба! Ночью начальник забудет закрыть замки на камерах. Резать вас будем. Толик-Беглец на вас большой зуб имеет. Вы меня поняли?

— Поняли, — жалобно сказал Протасевич.

— Попроси у него прощения. Может, он тебя простит.

Протасевич, всхлипывая, начал просить прощения:

— Толик! Прости, Христа ради. Век не забуду. Порежь, если хочешь, только жизни не лишай.

Наша камера развеселилась. В соседней царила могильная тоска…

Всю ночь мы ждали открытия замков. Но — увы! — этого не произошло. Лагерное начальство почему-то отказалось от своего намерения.

Можем успокоить Анатолия Владимировича: чаще всего такие намерения начальство доводило до конца.

Почему? Ведь «ссучившиеся» воры, казалось бы, приняли сторону лагерного начальства. По крайней мере, они так громогласно провозгласили. Но этими утверждениями и лозунгами вводить в заблуждение и чекистов, и арестантов можно было недолго (если те и другие вообще склонны были заблуждаться). «Суки» в зонах оказались значительно хуже «честных воров», наглее и подлее. Пользуясь поддержкой начальства, «сучья порода» не знала удержу в беспределе, ограблении «фраеров» и «мужиков».

Вот что свидетельствует тот же Жигулин:

Расскажу о суках, царивших на ДОКе. Главным среди них был Гейша. Его я не видел. Видел я, и видел в «деле», старшего его помощника — Деземию. Ходил он и в жилой, и в рабочей зоне со свитой и с оружием — длинной обоюдоострой пикой (у всех у них были такие пики — обоюдоострые кинжалы из хорошей стали длиной 30 см). Начальство смотрело на это сквозь пальцы.

Однажды я задержался в столовой. Она была пуста, блестела вымытыми до желтизны полами. Только два мужика-работяги спорили из-за ложек — чья ложка? И вошёл с свитою Деземия. Заметив спорящих, он направился прямо к ним.

— Что за шум такой? Что за спор? Нельзя нарушать тишину в столовой.

— Да вот он у меня ложку взял, подменил. У меня целая была. А он дал мне сломанную, перевязанную проволочкой!

— Я вас сейчас обоих и накажу, и примирю, — захохотал Деземия. А потом вдруг молниеносно сделал два выпада пикой, — словно молнией выколол спорящим по одному глазу.

И сам Деземия был чрезвычайно доволен своей «шуткой», и вся свита искренне хохотала, созерцая два вытекающих глаза.

— Нехорошо ругаться! — заключил мерзавец… («Чёрные камни»)

Справка об освобождении Анатолия Жигулина.

Несколько моих собеседников из числа гулаговских «мужиков» подчёркивали главную особенность таких расправ. Они всегда проводились под видом «восстановления справедливости», но с каким-то особым садизмом. Так, в одном из магаданских лагерей, где «чалился» заключённый Андрей С-ев, «крысятнику» (арестанту, который крал у своих же собратьев) «суки» в назидание другим отрубили обе руки. В другом случае заключённому, посмевшему огрызнуться на «помощников администрации», «бляди» просто отрезали язык. Уже не помню точно, по какой причине, но ещё одному «сидельцу» разрезали рот до ушей…

Подобная «защита справедливости» и «наведение порядка» способствовали накоплению глухого недовольства, порою приводили к взрывам негодования. Кроме того, одно дело, когда «блатные» режут друг друга, другое — когда портят «рабочую силу».

В конце концов это поняли и чекисты. Некоторые из старых лагерных работников признавались автору этой книги, что с ворами в зоне было намного спокойнее, чем с «суками». Однако это относилось уже к концу 40-х годов и началу 50-х. Мы ещё вернёмся к причинам этого феномена. Пока же обратим внимание читателя на то, что в «сучью войну» были вовлечены не только две основные противоборствующие стороны, но и остальной арестантский мир, который в результате воровской резни распался на множество течений, групп и «мастей». Не разобравшись в том, кто есть кто (вернее, кто был кто), мы не сможем нарисовать объективную картину Великого Воровского Раскола. Рассказывая о течениях и группах гулаговских «сидельцев», оговоримся сразу: мы не посвящаем отдельных глав «сукам» и «ворам» (эти «масти» красной нитью проходят через всё наше повествование); то же самое можно сказать о «мужицко-фраерской» массе — она играла в резне профессионального преступного мира в основном роль сторонних наблюдателей (особой «масти» «ломом подпоясанных» мы отводим место в очерке «В бой идут одни мужики»). Вскользь характеризуется и роль «вояк» из бывших советских солдат и офицеров (этой группировке тоже посвящён отдельный очерк — «Когда звереют автоматчики»). Обо всех остальных значимых течениях в зэковском мире ГУЛАГа поговорим подробно — насколько нам позволяет собранный материал.

«Бабочки»

Рассказ об основных арестантских «мастях» (кастовых группировках в лагерном мире) мы начнём со знакомства с так называемыми «бабочками» — особой категорией уголовников, активно выступавшей на стороне «честных воров». Многие из «бабочек» и были самыми настоящими «законниками». Название своё эта «масть» получила потому, что уголовники наносили себе на самые видные места (обычно на щёку, шею, лоб) татуировку мотылька — своеобразный тотем воровского «камикадзе». Арестанты, наносившие такую наколку, раз и навсегда отрезали себе путь к компромиссу с «суками», а также возможность при случае выжить, скрывшись в общей массе зэков и выдав себя за «фраера». То есть «бабочки» провозглашали не просто верность «воровским законам», но и агрессивное стремление их защищать. Татуировку мотылька, впрочем, чаще наносили не собственно «воры», а те уголовники, которые стремились доказать свою преданность «шпанскому братству», надеясь в будущем «короноваться», быть возведёнными в ранг «законного вора».

Любопытно, что, кроме рассказов старых арестантов, мне больше нигде не удалось найти сведений о «бабочках». Исключение составляет «Чёрная свеча» Высоцкого и Мончинского; в романе мимоходом упомянут один из представителей этой «масти» при описании обитателей «воровской хаты»:

В левом углу на верхних нарах, где двое играли в карты, закрутили головами. Не принимавший участия в игре громадный зэк с наколотой на щеке бабочкой потребовал с угрозой:

— Кажи масть, гости!

И до сих пор в некоторых регионах Центральной России татуировка бабочки считается символом агрессивности осуждённого, его непримиримой позиции по отношению к администрации мест лишения свободы и активу из числа арестантов, который сотрудничает с начальством. Но в целом эта наколка утратила своё значение. Более того: в начале 90-х годов в колонии строгого режима г. Ростова-на-Дону бабочку на лбу осуждённого вытатуировали… в знак его принадлежности к пассивным гомосексуалистам!

«Польские воры»

Фигура «польского вора» в истории уголовной резни 1947–1953 гг. — одна из самых таинственных. О «поляках» написано много, противоречиво и зачастую бестолково. Причём досадные неточности допускают даже серьёзные исследователи, не исключая и некоторых бывших арестантов ГУЛАГа.

Между тем разобраться в том, что из себя представляли «польские воры» и какую позицию они занимали в «сучьей войне», чрезвычайно важно. Вскоре читатель сам поймёт, почему.

Но сначала — о том, как рисуется «масть» «польского вора» в некоторых современных исторических публикациях, посвящённых воровской резне первых послевоенных лет.

Александр Гуров в своей работе «Профессиональная преступность» пишет:

В военные и послевоенные годы в лагерях значительно увеличилось число осуждённых за бандитизм, измену Родине и иные тяжкие преступления. Они стали объединяться и заимствовать у «воров в законе» неформальные нормы поведения, облагать осуждённых данью. Такая группировка получила, как отмечает ряд авторов, название «отошедших» или «польских воров»… Администрация некоторых ИТЛ ошибочно посчитала «польских воров» позитивным формированием и оказывала им некоторое содействие в борьбе с «ворами в законе».

Итак, Гуров, во-первых, считает, что «отошедший» и «польский вор» — это синонимичные понятия, они означают одно и то же. Нимало не задумавшись, он смешивает также в одну «масть» бандитов и «политиков», заставив последних к тому же заимствовать у «законников» неформальные нормы поведения! Утверждение дикое, поскольку «контрики», «изменники Родине» и прочие «троцкисты» были полными антиподами «честных воров» и сами в первую очередь подвергались унижениям со стороны «законников».

Термин «отошедшие» обозначал бывших «воров», порвавших со своей средой. Так что «заимствовать» «воровские законы» этим людям было без надобности: они их и так знали, но нарушили и пошли своим путём. Но самый интересный вопрос: а почему же «польских воров» называли именно «польскими», а не болгарскими или, скажем, «турецкими»? На это Гуров ответа не даёт.

Француз Жак Росси, просидевший 20 лет в сталинских лагерях, «поляков» характеризует совершенно иначе. По его мнению, «польский вор» — это то же, что «полуцвет», «полуцветной», причём чаще всего — одиночка. Разъясним читателю, что на блатном жаргоне тех лет «полуцветным» называли уголовника, приближенного к воровскому миру, но ещё не ставшего «вором в законе», не заслужившего такого титула. Причём Росси специально подчёркивает: «Польский вор не имеет ничего общего с Польшей» («Справочник по ГУЛАГу»).

При всём уважении к французскому исследователю и его книге заметим, что последнее утверждение нельзя признать справедливым. «Польский вор» имеет самое прямое отношение к Польше. А вот к «полуцветным» одиночкам он как раз никакого отношения не имеет.

Вот ещё одно мнение. Его высказывает уже известный нам писатель Ахто Леви:

Суки, не считавшиеся с законами соцреализма, а также воровскими, издали собственные законы, которые тут же предали — предавшие сук называли себя «Польскими ворами» и создали свои законы, и сразу же многие «поляки» эти свои законы тоже предали — образовался Беспредел… («Мор»)

Другими словами, Леви считает, что «поляки» — это «суки», отколовшиеся от «сук», которые, в свою очередь, до этого откололись от «воров». Помимо того, что эта версия не соответствует действительности, она также не объясняет происхождения термина «польский вор».

Такую попытку делает в одном из очерков цикла «Воровской орден» журналист Виталий Ерёмин. Он вообще стирает всякую грань между «поляками» и «ссученными» (причём не сам, а устами якобы «прошляка» — бывшего «законника», порвавшего с воровским миром). Вот как разъясняется возникновение прозвища «поляков»:

Давайте вспомним, как власть поступила с военщиной — теми, кто пошёл воевать. В составе штрафбатов их посылали в самое пекло. Но кое-кому и там удавалось уцелеть, а значит, он не смывал вину кровью… Тех, кто так и не получил ранения, после войны отправляли досиживать сроки.

Но это были уже другие люди…Стремились либо к хорошо оплачиваемой, либо к руководящей работе. А это значит — сотрудничество с ментами. Вот с чем не могли смириться «честные воры». Они прозвали военщину «польскими ворами». Все они воевали в основном в армии Рокоссовского, прошли через территорию Польши и решили держаться отдельно. («Письмо прошляка»)

Объяснение красивое. Изящное. Допускаем даже, что некоторые уголовники где-нибудь вдали от «горячих точек» воровской резни могли принять его на веру и смешивать «сук» с «поляками». Однако, к сожалению, и эта стройная теория не соответствует истине, поскольку впервые «польские воры» (хотя и в небольшом количестве) появились в советских лагерях вначале 40-х годов…

Так кто же они, «польские воры»? Откуда появились они в ГУЛАГе и что проповедовали? И почему прозвали их именно «поляками»?

Для того чтобы ответить на эти вопросы, освежим в памяти читателя некоторые события довоенной истории. Прежде всего те, которые касаются оккупации советскими войсками прибалтийских государств в 1939 году.

23 августа 1939 года прибывший в Москву посол Германии Риббентроп подписал вместе с Молотовым Пакт о ненападении и ставший ныне достоянием общественности секретный дополнительный протокол о «сферах интересов в Восточной Европе». Согласно Пакту, Гитлеру отходила Польша, а Сталину — Финляндия, Бессарабия, Западная Украина, Западная Белоруссия, часть Польши, Эстония и Латвия (Литву «отец народов» получил несколько позже, в обмен на польские земли по новому договору с Германией от 29 сентября «о дружбе и границах» с двумя секретными дополнительными протоколами).

Свой «кусок» Гитлер проглотил быстро: уже 1 сентября германские войска вторглись в Польшу. У Сталина же вышла небольшая заминка. Сходу присоединить Прибалтику не вышло. Сначала в сентябре — октябре все три государства подписали с СССР пакт о взаимопомощи. Согласно этому документу, они обязались содержать на своей территории советские воздушные базы и гарнизоны по 20–30 тысяч человек; СССР, со своей стороны, гарантировал полное невмешательство во внутренние дела прибалтов.

В апреле — мае 1940 года войска фашистского рейха лихо расправились с Данией, Норвегией, Люксембургом, Голландией и частью Бельгии. Тогда Красная Армия 17 июня вторгается в Прибалтику. Жданов, Вышинский и Деканозов вместе с тамошними посольствами СССР формируют марионеточные правительства.

Полномасштабная оккупация состоялась, Прибалтика была присоединена к СССР. А вместе с ней также и территории Западной Украины и Западной Белоруссии, до этого являвшиеся частью Польши.

На присоединённых территориях находилось немало мест заключения, где содержались уголовные преступники — в том числе профессиональные.

6 ноября 1940 года Президиум Верховного Совета СССР принимает Указ, которым предусматривается пересмотр приговоров и решений, вынесенных судами Латвии, Литвы и Эстонии до установления Советской власти в отношении тех заключённых, которые осуждены за бандитизм, убийства и систематические кражи.

Пересмотр этот не сулил прибалтийским уголовникам ничего хорошего, поскольку предполагал только ухудшение их положения.

Например, если осуждённый находился в местах заключения больший срок, чем предусматривался соответствующей статьёй Уголовного кодекса РСФСР, но его освобождение являлось «нежелательным» из-за «особой опасности» преступника, дело не пересматривали: пусть зэк сидит дальше… В других случаях, если даже срок наказания арестанта заканчивался, следовало опять-таки руководствоваться не законом, а «оперативным чутьём». Если в силу связи осуждённого с преступной средой его освобождение оказывалось нежелательным, необходимо было назначить дополнительную меру наказания согласно статье 35 УК РСФСР. Как нам уже известно из очерка «Сталинская перековка воровского братства», статья 35 предусматривала «удаление из пределов РСФСР или из пределов отдельной местности с обязательным поселением или запрещением проживать в других местностях или без этих ограничений, в соединении с исправительно-трудовыми работами или без исправительно-трудовых работ» и применялась к осуждённым, «оставление которых в данной местности признаётся судом общественно опасным». Мера эта назначалась на срок от трёх до десяти лет.

Причиной массового этапирования местного уголовного элемента в Сибирь было, впрочем, нежелание советских властей нормализовать криминальную обстановку в Прибалтике (она и без того была лучше, чем в Союзе). Просто здешние тюрьмы понадобились оккупационным властям для борьбы со своими политическими противниками из числа местного населения. Как мило формулирует это начальник кафедры Академии МВД РФ С. Кузьмин, «местные тюрьмы на этих территориях потребовались для обуздания антисоветски настроенных сил националистического подполья» («Организованные группировки в местах лишения свободы»).

Значительная часть новичков попала непосредственно в лагеря; даже многие из тех, кто получил «удаление из пределов», вскоре, говоря по-блатному, «подзасеклись», попались на совершении уголовных преступлений. Ведь как-никак они были профессиональными преступниками, они привыкли жить воровством…

Оказавшись в исправительно-трудовых лагерях ГУЛАГа, воры-профессионалы из Прибалтики, Западной Украины и Западной Белоруссии пытались адаптироваться в новых для них условиях. В то время арестанты и стали впервые называть их «поляками», поскольку запад Украины и Белоруссии действительно были аннексированы Советским Союзом у Польши, а в массовом сознании и присоединение Прибалтики тоже связывалось с разделом Польского государства: оно произошло в то же время и в том же регионе — на Западе.

С первых же дней пребывания «польских воров» в советских исправительно-трудовых лагерях у них возникли серьёзные проблемы с местными «блатными». Не зная всех тонкостей воровского «кодекса чести», которого придерживались воровские «авторитеты» СССР, «поляки» грубо нарушали основные нормы этого «кодекса», в отдельных случаях даже пытаясь подчинить своему влиянию заключённых, лидеров преступных групп. Этим они, разумеется, настраивали против себя «союзных» воров.

Что же это за «идейные расхождения»? Каковы были «нормы морали» «польских воров»?

Их неплохо сформулировал Михаил Дёмин:

По российским законам преступник не имеет права где-либо служить или работать. Он не должен входить в контакт с властями — это строжайше запрещено! Зарабатывать себе на хлеб он может только с помощью своей специальности, с помощью воровского ремесла…

На Западе, в Европе, всё обстояло иначе.

Даже в таких истинно воровских странах, как Польша и Италия, никогда не существовало подобных запретов. Человек там мог вполне совмещать несовместимое; мог быть одновременно чиновником и взломщиком касс, исправно служить в магазине или в кафе и параллельно с этим шерстить ночные квартиры.

И тот же принцип существовал у них в заключении. Попав за решётку, блатной устраивался там, как умел. И если появлялась возможность заделаться «придурком», присосаться к начальству, — он присасывался, не задумываясь. Он мог безбоязненно входить в контакт с администрацией — упрекнуть его было некому.

… Несхожесть обнаружилась довольно быстро. Поведение иностранцев в тюремных камерах и лагерях России было двусмысленным и недопустимым. Оно противоречило общепринятым нормам и вызывало резкий протест со стороны отечественного ворья. («Блатной»)

Протест этот поначалу выражался в довольно резких формах. В некоторых лагерях «поляков» стали резать; в других — презрительно смешивать с «мужицкой» и «фраерской» массой и «прессовать» их, «дербанить». Что, в свою очередь, ожесточало «поляков», которые всё-таки были прекрасными уголовными профессионалами и желали, чтобы их советские «коллеги» с этим считались.

Положение стало меняться с началом воровской резни. Во-первых, на лагерной арене появились «суки» — бывшие «воры», СОЗНАТЕЛЬНО нарушившие воровской «кодекс», взяв оружие из рук власти (а чуть позже и те, кто под страхом смерти, «трюмиловки» полностью отошёл от «воровской идеи»). Вина «поляков», никогда не следовавших российским уголовным традициям, оказалась несравнимой с «сучьей» виной. Кроме того, в непростой обстановке кровавой «мясни» иметь лишнего врага в лице «поляков» было совершенно ни к чему. Тем более что сами «польские воры» всего лишь желали жить по своим собственным меркам и не вмешиваться в «русский конфликт». Так что «союзные воры» просто перестали их замечать.

Была и другая причина. В первые послевоенные годы границы между СССР и европейскими государствами оказались на время размыты (прежде всего это касалось Польши, Румынии, Болгарии, Австрии и некоторых других стран). Это позволяло уголовникам как с той, так и с другой стороны (в основном, конечно, с советской) свободно «гастролировать» на чужих территориях. Однако, как мы уже отмечали выше, традиции и «законы» преступников различных национальностей существенно отличались друг от друга, что порождало немало конфликтов.

Поэтому во второй половине 40-х годов «советский» уголовный мир выступил с предложением провести международную воровскую конференцию, которая и состоялась в 1946 году на Западной Украине, во Львове. Она проходила в трущобном районе города — Зелёной Горке, в Постдамше. Главной целью было выработать общий, «международный» воровской «закон», которому бы следовали и западные, и восточные воры.

Правда, ничего путного из этой затеи так и не вышло. Было принято компромиссное решение: у себя дома каждый волен делать, что хочет, но в «чужих» местах лишения свободы обязан подчиняться существующим там уголовным «законам», «понятиям» и «традициям».

И всё же, попадая в советские лагеря, иностранные уголовники продолжали гнуть свою линию, не брезгуя работать на «тёплых местечках». Поскольку большую часть таких уголовников составляли поляки, украинцы, белорусы и прибалты, долгое время находившиеся в составе Польши, таких арестантов «честные воры» пренебрежительно называли «польскими ворами», или просто «поляками».

Конечно, «суки», «бляди», «гады» — то есть нарушившие воровской закон российские воры — вроде бы придерживались сходного с «поляками» взгляда на сотрудничество с начальством. Однако схожесть эта была мнимой. На самом деле существовало серьёзное, принципиальное различие. «Польские воры» не боролись за власть в гулаговском арестантском сообществе. Они жили сами по себе, ставя перед собой одну задачу: выжить в лагерном мире и спокойно уйти на волю. «Суки» же вели войну с ворами на уничтожение. Потому и отношения с начальством у «польских воров» и «сук» отличались существенно. «Поляки» просто приспосабливались. Старались угодить «начальничкам», удержаться в среде «придурков» — и не больше. «Сук» же начальство поддерживало активно, стравливая их с «ворами».

Поэтому и «блатной мир» относился к этим «мастям» по-разному: сук ненавидели и резали, «поляков» просто презирали.

Здесь следует подчеркнуть ещё один нюанс. «Польские воры» сами не любили «сук» и даже иногда выступали в резне на стороне «честных воров». Очень верно об этом сказано в той же «Чёрной свече» Высоцкого и Мончинского:

— Народ у нас сам знаешь какой: чей верх, за того и народ. Даже польские воры сук резали…

— Четыре года сижу, эту масть впервые слышу.

— Мастей, что у тебя костей!.. Не знаю уж, по какому случаю их ворами окрестили, хотя воруют они хорошо. Только вор — это ведь не просто ремесло, но и воля. Ему никто не указ. Они же в лагерях на любых работах пашут, начальство поддерживают, брата родного продать не постесняются. Без уважения к себе, одним словом, живут. Лишь бы на свободу вырваться.

Таким образом, «блатное» сообщество не ставило знака равенства между «суками» и «поляками».

Однако ради справедливости следует заметить, что уже в то время могло случиться смешение «поляков» и российских «воров», нарушивших «закон». Дело в том, что, как мы писали выше, в послевоенное время границы между СССР и рядом европейских стран оказались размытыми. И это дало возможность многим советским уголовникам «гастролировать» за рубежом, где они тоже попадали в места лишения свободы. Тамошние более мягкие условия содержания и совершенно другие отношения между арестантами и сотрудниками тюрем для многих оказались откровением. «Гастролёры» под влиянием увиденного нередко изменяли свои взгляды и, вернувшись домой, пытались реформировать «воровские законы», фактически становясь на сторону «сук». Таких «отщепенцев» «честняки» тоже называли «поляками», Но это уже были совершенно не те «поляки»… Это были полноценные «суки».

«Беспредел», «махновцы», «казаки», «дери-бери»

Среди тех, кто не желал примыкать ни к «сукам», ни к «честным ворам», были не только «поляки». «Резня» породила одну из самых нелюбимых в арестантском мире «мастей» — так называемый «беспредел», или «махновцев».

Откуда они взялись и что из себя представляли? На последний вопрос ответить значительно легче, чем на первый. Однако попытаемся всё-таки разобраться в «родословной» «беспредельщиков».

Варлам Шаламов считал, что «беспределы» (или «беспредельщики», или «беспредельщина» — вариаций, как видите, много) — это уголовники, отколовшиеся от «сучьего» движения. Он пишет:

На втором году этой «братоубийственной» войны обозначилось некое новое важное обстоятельство.

Как? Разве обряд целования ножа меняет блатную душу? Или пресловутая «жульническая кровь» изменила свой химический состав в жилах уркагана оттого, что губы его прикоснулись к железному лезвию?

Вовсе не все целовавшие нож одобряли новые «сучьи» скрижали. Многие, очень многие в душе оставались приверженцами старых законов — ведь они сами осуждали «сук». Часть этих слабых духом блатарей попробовала при удобном случае вернуться в «закон». Но… воры «законные» грозили новообращённым «сукам» смертью а не хотели отличать их от кадровых «сук».

… Объявлен был третий воровской закон. На этот раз для разработки «идейной» платформы у блатных третьего закона не хватило теоретических сил. Они не руководились ничем, кроме злобы, и не выдвигали никаких лозунгов, кроме лозунга мести и кровавой вражды к «сукам» и к ворам — в равной мере. Они приступили к физическому уничтожению тех и других. В эту группу поначалу вошло так неожиданно много уркаганов, что начальству пришлось и для них выделить отдельный прииск. («Сучья война»)

Эту же точку зрения разделяют и некоторые другие исследователи. Однако несколько старых арестантов, с которыми мне довелось беседовать в местах лишения свободы, уточнили, что ряды «беспределов» пополнялись не в последнюю очередь также уголовниками из так называемых «полуцветных», «полуцвета», то есть тех, кто крутился вокруг «воров в законе», но не был удостоен «коронования» в «честные воры». Эти люди по своим личностным качествам не способны были выбиться в лидеры и всё время подвизались на вторых ролях — их называли ещё «воровской пристяжью».

Многие из этих арестантов считали, что воровской мир несправедливо обходится с ними, не допуская к власти и не воздавая по заслугам. «Пристяжь» была убеждена, что так получается из-за нежелания «верхних» допустить лишние рты к воровской «кормушке».

С другой стороны, эти уголовники с ненавистью и презрением относились и к «сукам», предавшим старые «традиции» и снюхавшимся с «ментами». Воспользовавшись «резнёй», часть «полуцветных» начала борьбу за власть в воровском мире и своё место под солнцем.

Была даже подведена «идейная» платформа: мол, немало в верхах старого воровского мира оказалось «гнилых», слабых духом людей. Всё потому, что воровские «кадры» подбирались часто не по «деловым» и «моральным» качествам, а по блату, по принципу личной преданности. И многие из действительно достойных «босяков», «бродяг» оказались «за бортом», зачастую унижались и использовались в качестве «шестёрок», «пехоты». А когда пришла пора испытаний, проявилась вся гниль этих «цветных», которые не в состоянии даже постоять за «воровскую идею».

Определённая доля истины в этих словах, конечно, была. Немало «честняков» дрогнуло перед «сучьими» «пиковинами» и «трюмиловками». Однако многие предпочитали умереть, но не предавать «закон».

Итак, к «масти» «беспредельщиков» примыкали, с одной стороны, «ссучившиеся» под страхом смерти воры, решившие восстановить свою «честь», с другой — «полуцветные», которые стремились создать новый, «истинный» «закон» — «закон» сильных духом уголовников, не признающих никого и ничего, кроме своих прихотей и желаний.

Собственно, «беспределом» называли преимущественно первых, действительно не знавших предела в выплесках своей агрессии, направленной на всех арестантов — в том числе и на «фраеров», и на «политиков», и на «мужиков». Эти люди ненавидели всех, в том числе и лагерное начальство. Они образовали, так сказать, «потерянное воровское поколение». Их унизили, и теперь они пытались всячески самоутвердиться, унижая всех остальных.

Что касается взбунтовавшейся «пристяжи», то они именовали себя «махновцами». Эти уголовники, по «понятиям», не роняли «чести», не отказывались от «идеи» в обмен за жизнь. Они сознательно ставили себя выше и «сук», и «воров». Потому и звались «махновщиной», вспоминая известный принцип бесшабашного батьки Нестора Махно — «Бей красных, пока не побелеют, бей белых, пока не покраснеют».

К «махновцам» порою примыкали и арестанты, которые не имели корней в профессиональном преступном мире. Обычно это были крепкие парни из раскулаченных крестьян, потерявшие почву под ногами, ненавидевшие и Советскую власть, и вообще всё вокруг. У них отобрали и уклад, и веру, и надежду на будущее… Они организовывали свои группы под самыми разными лихими названиями — например, «дери-бери» и проч.

Особенно много было среди таких арестантов южан, выходцев из казачьих семей — с Донщины, Ставрополья, Кубани. Казачество с самого начала революции постоянно считалось «русской Вандеей», поскольку казак испокон веку подчёркивал свою независимость и вольность, в отличие от крестьян Центральной России, которые на юге презрительно именовались «кацапами», были более терпеливы и покорны.

Не случайно многие казаки во время второй мировой войны воевали против Красной Армии на стороне германских войск. Интересно, что под фашистские знамена встали в подавляющем большинстве именно те казаки, которые хлебнули «прелестей» советского строя. Казачество, так сказать, «первой волны», эмигрировавшее за кордон ещё в гражданскую войну, отказалось наотрез от сотрудничества с врагами России.

Казаки и фашисты: «Любо, братцы, любо!»

В биографических записках Льва Копелева один из тех, кто воевал в рядах «германских казаков», рассказывает об этом так:

Большинство у нас были пленные; стариков было мало — Краснов, Шкуро — раз-два и обчёлся; — старые эмигранты не хотели немцам служить. У них этот старый патриотизм был всё-таки ещё силён. В наши части, да и к Власову шли сплошь «подсоветские», так нас называли. Мы-то хорошо знали, что нас дома ждёт. Ежовщину никто не забыл… Нас ещё с гражданской войны считали за контру. И в коллективизацию, и в 37 году сколько шкур драли. («Хранить вечно»)

Здесь необходим короткий экскурс в историю. Осенью 1942 года на территории Северного Кавказа, на исконных казачьих землях, полностью оккупированных фашистами, была предпринята попытка возродить казачью республику. Были объявлены Второй Казачий Сполох и вторая война большевистскому режиму (первая продолжалась с 1917 по 1920 годы). Когда немецкие части под ударами Красной Армии стали отступать, с ними отступили и казачьи войска вместе со своими семьями.

Казачьи части в составе немецкой армии были сформированы в полунезависимые отряды и заслужили репутацию отличных бойцов.

Воевали они, например, в Югославии против титовских партизан совместно с позорно прославившемся корпусом «Шюцкор», сформированным немцами из русских эмигрантов — преимущественно членов Русского общевоинского союза. Искусные наездники, казаки были более приспособлены к ведению боевых действий в горах и действовали значительно эффективнее немецких мотоциклистов. Местное население ненавидело фашистов в казачьей форме, пожалуй, сильнее, чем собственно немцев. Казаки часто, входя в деревни, сжигали их, ровняли с землёй, уничтожали мирное население. В последний год войны казачьи части оказались фактически под началом СС.

Генерал А. И. Деникин, на протяжении всей войны резко выступавший против фашистской Германии и против россиян, воевавших на её стороне, писал начальнику РОВСа генералу А. П. Архангельскому:

Самое злое дело — это «Шюцкор»… Он подавлял сербское нациионалъное восстание против немецкого завоевания… В результате почти весь «Шюцкор» погиб. Погибло и множество непричастных русских людей — благодаря той ненависти, которую вызвали в населении Югославии недостойные представители нашей эмиграции. Русскому имени нанесён был там жестокий удар.

«Фашистские казаки» перед боевым походом.

Окончание войны застало казаков в Югославии, Италии и Австрии, на территории, оказавшейся в руках союзников. В мае-июне 1945 года в южноавстрийском городе Лиенце казаки были переданы советским войскам (согласно тайным договорённостям, заключённым ещё в Ялте). Общая численность казачьих войск и казачьих семей, подвергшихся репатриации, составила более 50 тысяч человек.

Эти люди прекрасно представляли, что их ждёт на родине. Поэтому многие просто кончали жизнь самоубийством. И не только мужчины. Вот что пишет английский историк Николас Бетелл в книге «Последняя тайна»:

К обрыву подбежала молодая женщина с двумя малыми детьми. Секундное объятие матери, и одна девочка брошена ею в бездну водоворота. Другой её ребёнок, уцепившись за подол юбки, жалобно кричал: «Мама, не надо! Мама, я боюсь!» — «Не бойтесь! Я иду с вами!» — крикнула в ответ обезумевшая мать. Рывок, и второй ребёнок полетел в стремительные воды Дравы. Затем она подняла руку для крестного знамения: «Господи, прими душу грешную». И не донеся руку до левого плеча, прыгнула вслед за своими детьми.

Мы рассказываем это для того, чтобы читатель мог хотя бы примерно представить, с каким настроем попадали казаки в гулаговские лагеря. Сюда их дошло чуть более половины из их общего числа. Многих просто расстреляли (прежде всего — офицеров). Ненависть к Советской власти была пронесена ими через пламя войны и закалилась голгофой Лиенца — австрийского городка, где англичане выдали их Советам. В ГУЛАГе они ненавидели «начальничков» в военной форме, ненавидели общую массу арестантов, «пахавших» на эту власть, в том числе и «политиков», ненавидели «сук», воевавших в штрафных формированиях за Совдепию… Как справные хозяева и собственники, не питали они любви и к воровскому «братству», но относились к «уркаганам» терпимее, чем к остальным.

Конечно, в общей арестантской массе казаков было не так много. Но зато многие из них отличались злостью и агрессивностью. Иногда они действовали сами по себе. Но чаще всё же примыкали к «махновцам». Ведь чисто «казачьему» движению невозможно было бы просуществовать длительное время: мгновенно подвели бы «политическую» 58-ю статью и «расшлёпали» как «фашистов». А в уголовном «коллективе», как казалось казакам-арестантам, действовать было значительно проще и безопаснее.

Арестантское сообщество зорким своим глазом выделило эту группировку. Так их и называли — «казаки». Это слово в лагерях фактически стало синонимом и «беспредела», и «махновщины». «Казачить» кого-либо значило то же, что «беспредельничать», «обжимать», «дербанить». Лагерный бандитизм, грабёж получил язвительное название «казачий стос» (стос — популярнейшая блатная карточная игра, соответственно «казачий стос» — это беспроигрышная «игра», попросту раздевание).

Не следует, конечно, преувеличивать значения «казачьей волны» в уголовном мире. В блатном жаргоне и до 40-х годов существовал термин «казак». Правда, его значение было иным, причём на протяжении короткого времени несколько раз менялось. В 20-е годы, например, так порою называли крупных авторитетов, предводителей преступных групп, шаек. В середине 30-х «казаками» нередко называли тюремных надзирателей. Причём в качестве сигналов опасности наряду с «атас!», «зекс!», «вассар!» и другими было популярно ещё одно — «казаки!». То есть негативное определение «казак» в определённой мере могло быть перенесено на «беспредельщиков» по ассоциации с ненавистными «вертухаями», постоянно «щемившими» «честных бродяг» (мы наблюдали это уже со словом «сука»).

Однако и связь с реальными казаками послевоенного ГУЛАГа несомненна. У старых арестантов, с которыми мне довелось беседовать, нередко — и вне связи с «сучьей войной» — проскальзывали в разговоре выражения типа «злой, собака, как казак», «был там один какой-то бывший долбанный есаул», «он озверевший, с Дона, недобиток казачий» и т. д. Арестантский народ почему-то часто не слишком жаловал казаков — и прежде всего за их характер (в идеологическом плане, кстати, «казачья карта» к началу войны активно разыгрывалась официальными властями, которые заигрывали с казачеством; та же линия продолжалась и после войны — вспомним хотя бы фильм «Кубанские казаки»).

Надо отметить живучесть всех этих понятий в уголовно-лагерном языке. И до сих пор «беспредельщик», «махновец», «казак» обозначают бессовестных, наглых грабителей, не признающих ни общечеловеческих, ни арестантских, ни уголовных норм и «понятий».

Судьба «беспределов» оказалась очень печальной — печальнее даже чем «воровская» или «сучья». Ведь в пересыльных тюрьмах камеры обычно разделялись на два вида — для «блатных» и для «сук» («мужики» и «фраера» в счёт не шли, они могли «пыхтеть» в любой «хате»). Для «беспределов» не полагалось, не было предусмотрено специальных «апартаментов». Очень скоро оказалось, что «грозные» и «непримиримые» «беспределы» вынуждены идти на поклон к тюремному и лагерному начальству со слёзными мольбами изолировать их и от «честняков», и от «блядей». Это было достаточно хлопотно и непросто для тюремщиков, им проще было бросить «махновцев» куда угодно — и будь что будет. В конце концов, по сравнению с двумя главными «мастями», затеявшими «резню», «беспределов» было не так уж много.

Но гулаговские власти порою оказывались мудрее и использовали «беспредельщиков» в качестве своих вынужденных помощников, создавая прообразы тех печально знаменитых камер, которые позже стали называться «пресс-хатами». Здесь физически, руками зависимых от начальства арестантов, обрабатывались неугодные зэки, из них выбивались необходимые «признания», самооговоры и вынужденная клевета на других. Таким образом, многие «беспределы» оказались хуже «сук», против которых выступали…

«Льды» или «челюскинцы»

Чаще всего эту группировку называли «один на льдине». «Льды» — это как бы общее название, «один на льдине» — определение каждого члена в отдельности.

Ещё таких арестантов звали «челюскинцами». Так переосмыслил весёлый блатной народ эпопею с ледоколом «Челюскин». Напомним, что 13 февраля 1934 года это судно было раздавлено льдами в Чукотском море. Погиб один человек (завхоз Борис Могилевич), а 104 члена экипажа оказались на дрейфующей льдине во главе с начальником экспедиции О. Ю. Шмидтом. Уголовники тут же сочинили ироническую поговорку — «Шмидт сидит на льдине, как шухер на малине». А уже в середине 40-х окрестили «челюскинцами», или «льдами», особую арестантскую «масть».

По поводу этой масти, как и по поводу «поляков», также существуют разные мнения. Ахто Леви, например, даёт «льдам» следующую характеристику:

Эти люди существовали, как зайцы: всех и всего боясь. Они даже часто ни перед кем не провинились — просто боялись. Некоторым казалось, что их преследуют, некоторые не хотели считать себя мужиками, но ворами не являлись, и воры над ними смеялись, а всё-таки они считали себя личностями; случалось — их били, но никогда не убивали, они никому не были нужны, в воровском мире считались глупее фраера. («Мор»)

Однако ряд других свидетельств, в том числе и беседы с непосредственными участниками тех далёких событий в ГУЛАГе, заставляют подвергнуть такую характеристику сомнению.

Действительно, группировка «один на льдине» не отличалась сплочённостью и многочисленностью. По большому счёту, это была даже не столько группировка, сколько «масть», определяющая характер и линию поведения зэка. «Один на льдине» — это уголовник, который умеет за себя постоять, индивидуалист, не желающий принимать участие в резне «воров» и «сук» и вообще примыкать к какой-либо группировке, будь то «беспредел», «махно», «красные шапочки», «ломом подпоясанные» и пр.

«Челюскинцы» были людьми крепкими, серьёзными и суровыми. Они всегда были готовы дать отпор любому, кто станет на пути или попытается диктовать свои условия.

С другой стороны, Леви в определённой мере прав. Индивидуализм «сверхчеловека» Ницше в лагерях был практически невозможен. А ведь «челюскинцы» стремились не просто быть независимыми: они претендовали на определённую исключительность, не желая смешиваться ни с «мужицкой», ни с «фраерской» массой. Они желали жить в «зоне» так, как считали нужным. Поэтому неизбежны были столкновения с «блатными» («один на льдине» — это, как правило, в прошлом профессиональный уголовник, связанный с «босяцким миром», поэтому его «независимость» могла трактоваться как трусость в тяжёлое для «воров» время), а также с «суками» («ссученные» считали, что раз уголовник не выступает на стороне «воров», он должен либо быть «блядью» и исповедовать «сучий закон», либо перейти в разряд «мужиков», «пахарей» и попасть под власть «сук», подчиняться им). «Беспредел» также не разбирал никаких «мастей»; те арестанты, которые не были членами «беспредельной» группировки, считались потенциальными жертвами, добычей — в том числе и «один на льдине». Разумеется, в такой обстановке «льдам» нельзя было позавидовать. Им и впрямь часто перепадало от всех, хотя действительно до убийств чаще всего не доходило. Зачем? Просто представители других «мастей» ставили «строптивых» на место. «Кодлой», «коллективом» делать это было проще, чем одному отстаивать своё право на место под солнцем.

Правда, в конце концов и «льды» в некоторых местах стали образовывать группировки. Но ничего толкового из этого не получилось…

Кстати, в уголовном жаргоне и до сих пор существует выражение «один на льдине» как определение осуждённого, не примыкающего ни к одной из группировок, живущего по принципу «сам по себе».

«Красные шапочки»

Название своё эта «масть» получила по цвету околышей общевойсковых фуражек в Советской Армии. Но следует особо подчеркнуть: эту группировку ни в коем случае не следует смешивать с «суками», как делают некоторые исследователи. В том числе, к сожалению, и такой добросовестный автор, как Ж. Росси, который даёт следующее определение:

красная шапочка - одна из воровских мастей. Появилась в начале 40-х гг. Состоит гл. образом из бывш. сов. военнослужащих. Возможно, что название объясняется красным околышем на общевойсковой фуражке. Возвращающ. с фронта офицеров блатные не хотели принимать обратно в свою среду, и они создали свою группировку. («Справочник по ГУЛАГу»).

Таким образом, Росси фактически ставит знак равенства между «шапочками» и «суками». На самом же деле это не так, на что мне и указали старые арестанты, которые ещё помнят те времена.

«Красными шапочками» действительно называли в ГУЛАГе бывших офицеров Советской Армии из числа «штрафников». Эти люди пытались противопоставить себя и «ворам», и «сукам», не желали участвовать в их резне или присоединяться к «беспределу». Они выбирали другой путь: прибивались к «воякам», «автоматчикам» — бывшим фронтовикам, не относившимся к профессиональному блатному миру. Таким образом они как бы выбирали «третий путь». Интересно отношение к таким арестантам со стороны «честных воров»: «честняки» презирали «шапочек»-уголовников за «отступничество». Но не резали их — просто как бы не замечали. Видимо, потому, что эта «военщина» не стала на сторону «блядей» и соблюдала молчаливый нейтралитет.

— «Шапочки»? — пренебрежительно переспросил меня один из старых бродяг, с которым я беседовал в ростовской колонии строгого режима. — Да чего о них говорить? Жалкие люди…

Однако, как мы узнаем из главы, посвящённой «автоматчикам», к концу 40-х — началу 50-х годов бывшие военные оказались в местах лишения свободой прослойкой чрезвычайно влиятельной и взрывоопасной…

Кстати, было бы несправедливо не подчеркнуть роль самих «вояк» в борьбе против «сучьей масти». А роль эта была далеко не второстепенной. Бывшие фронтовики значительно отличались от безропотных «фраеров» и терпеливых «мужиков». Зарвавшихся «блядей» они умели поставить на место. К концу 40-х годов «автоматчики» и примыкавшие к ним нередко украинские (отчасти — литовские) партизаны-националисты стали представлять из себя «четвёртую власть» в ГУЛАГе (помимо администрации, «воров» и «сук»). Снова обратимся к свидетельству Анатолия Жигулина, который приводит в своих мемуарах один из эпизодов расправы «автоматчиков» над «суками»:

О поступках Гейши (один из главарей «сук». — А.С.) и писать страшно. Но нашлась на него управа. Тайно сколотилась, сформировалась на ДОКе группа, как их называли, вояк, или военных. Это были осуждённые, в основном за плен, бывшие солдаты и офицеры Красной Армии. В рабочей зоне им удалось топорами и ломами перебить свиту Гейши и обезоружить его.

Есть такая лесопильная машина — пилорама. Ещё её называли балиндрой… Несколько движущихся зубчатых лезвий пилорамы распиливают толстые брёвна на доски необходимой толщины. Бревно закрепляется на подвижном столе. Скорость подачи бревна по каткам в пилораму регулируется, регулируется толщина досок или бруса.

Гейшу вояки привязали к широкому толстому брусу и поставили, как полагается, этот брус на каток пилорамы. Ногами вперёд, малой скоростью Гейша подвигался к сверкающим пилам. Он отчаянно орал и рыдал. Смотреть на казнь Гейши сошлись все, кто находился в рабочей зоне. Пришли даже надзиратели и сам начальник лагеря Эпштейн.

…Очевидцы рассказывали, что Гейша орал, пока пилы не дошли до паховой области, тут он, видимо, от болевого шока, издох.

Деземия (другой главарь «сук». — А.С.) со своей бандой скрылся в БУРе. Но туда было передано письмо к его «кодле» с обещанием сохранить им жизнь, если они покажут в окно отрезанную голову Деземии. Собственная жизнь показалась им, конечно, дороже головы предводителя. Отрезанная голова была показана и опознана. Пики были выброшены через окно. Вояки своё слово сдержали — всей свите Деземии была сохранена жизнь, им всего лишь перебили ломами руки и ноги. («Чёрные камни»).

Так кто же победил?

Читателю, разумеется, хотелось бы узнать главное: кто же всё-таки взял верх в «сучьей войне» — «законники» или «бляди»? Если иметь в виду чисто количественные показатели, можно сказать, что резня завершилась «вничью». Потерь было достаточно как с той, так и с другой стороны. Пламя кровавых разборок удалось сбить даже не столько разделением лагерей на «воровские» и «сучьи», сколько амнистией 1953 года в связи со смертью Иосифа Сталина (подробнее о ней см. очерк «В бой идут одни «мужики»). Амнистия практически не распространялась на «политических», зато благодаря этому «гуманному акту» лагеря освободились от многих уголовников. Кто-то из «урок» вышел на свободу (при сроке наказания до 5 лет), кому-то сократили срок наполовину. Разумеется, многие «законные воры» не попали под эту амнистию, поскольку являлись особо опасными рецидивистами и сроки у них были приличные. Зато на волю вышло немало воровской «пристяжи». С другой, «сучьей» стороны, освободились многие: как крупные представители этого «раскольничьего движения», так и их прихвостни — «сучьи амбалы», «огу´дины» (здоровенные, но туповатые арестанты) и прочие. Лагерная война потеряла главное — свою массовость. А на свободе, на широких российских просторах накал страстей быстро поостыл. «Отколовшиеся» не совались в воровское сообщество, а у воров было достаточно своих серьёзных дел, чтобы ещё отлавливать «блядей» по всему Союзу. На нескольких сходках, разумеется, «сук» заклеймили, призвали «истинных босяков» бороться с ними и уничтожать — но и только. Конечно, при случае такой возможности не упускали, но специальной охоты не велось. Места для «работы» хватало всем — страна большая… А пересекутся дорожки — тогда и «запороть» «гада» не грех.

Но куда более важно обратить внимание на другие последствия массовой резни уголовников. Серьёзное изучение самых разных источников, беседы со старыми лагерниками (не только с «чёрными», то есть с блатными, но и с обычными «оленями» — в то время неопытными зэками) дают основание сделать вывод о том, что именно массовая резня «сук» и «воров» привела к значительному укреплению позиций воровского мира и возникновению романтического ореола вокруг «законников» как в местах лишения свободы, так и на воле. «Сучья война» укрепила изнутри, сплотила уголовное «братство», подтолкнула его к серьёзным, глубоким реформам. И в результате наша страна получила изощрённое, искусно организованное и мощное преступное сообщество.

Чего же ещё можно было добиться гулаговской администрации, поддерживая одних профессиональных уголовников в борьбе против других? Основная масса зэков настороженно и зло относилась как к «ворам», так и к «сукам», а заодно и к «начальничкам», поскольку именно в них видела представителей сталинской карательной машины, бросившей арестантов в лагеря.

Однако к «воровскому» миру большая часть «сидельцев» в период «резни» стала относиться лучше, чем к «сучьему». Объясняется это достаточно просто.

«Воры», конечно, были закоренелыми преступниками, — но они зато и не скрывали своих взглядов, готовы были принять за них мученическую смерть. В то время как «суки» поголовно были лицемерами, лизоблюдами, холуями, которые добивались такой же власти над «фраерами», как и воры. И в этом им способствовала ненавидимая арестантами администрация лагерей! Постепенно, в результате «трюмиловок» и обрядов «целования ножа», «воры» в глазах остальных заключённых приобретали мученический ореол, становились жертвами, «страдальцами». Такова уж русская душа — жалеть тех, кто подвергается гонениям…

Но даже не это главное. «Сучьи войны» заставили «воров» понять: нельзя, как говорится на блатном жаргоне, «переть по бездорожью». Нельзя открыто и беспредельно издеваться над всеми этими «мужиками», «оленями», «штымпами», «чертями» и т. д. Нельзя безнаказанно их унижать, грабить, «дербанить» их «сидоры», «кешари» и «баулы». Именно в простом арестанте надо искать своего союзника. Именно в умы рядовых «сидельцев» следует вдалбливать «идеи» о том, что «воровской» мир строг, но справедлив, что вор никогда не обидит «честного арестанта», не позволит сделать этого и другим, защитит от «беспредела». А если подобное произошло — жестоко накажет виновного. Надо, чтобы «мужик» сам принёс тебе то, что до этого ты у него вымогал.

До «сучьих войн» даже мысли об этом не было. «Фраер» существовал для того, чтобы кормить «блатного» и «пахать» на него. «Блатной» мог делать с «фраером», что захочет — вот основные правила довоенного «босяцкого» лагерного сообщества.

Теперь же всё стало постепенно поворачиваться по-иному. Тонко и умно. Теперь «вор в законе» провозгласил себя радетелем за арестантское благо, защитником и покровителем «сидельца». Простой зэк стал замечать что-то странное. Там у старика здоровые «лбы» отняли передачу — и вот уже на глазах у всех арестантов по приказу «вора» «беспредельщиков» забивают ломами. В камере наглые «урки» издевались над слабым, не умеющим постоять за себя интеллигентом. По приходе в лагерь им отрезали головы. Но заодно выяснили, кто сидел с ними в одной «хате», и зверски надругались над всеми — чтобы неповадно было молча наблюдать за «беспределом». Ещё вору сообщили, что у одного их «мужиков» умерла жена, и на воле сиротами осталось двое малолетних детей. Через некоторое время «мужик» узнаёт, что его ребят одели, обули, «подогнали» немного денег на первое время…Это не пустые байки — так действительно случалось! Правда, значительно позже, в конце 50-х…

Как?! Неужто это те же самые «законники», которые запросто могли мимоходом «подрезать» «доходягу» и глазом не моргнуть? Те же. Конечно, подобных случаев показного благородства было не так уж много. И все они были рассчитаны на театральный эффект, передавались из уст в уста, обрастали удивительными подробностями… Но мощная, хитроумная пропаганда давала свои результаты. Они ощутимы и по сей день. И сейчас в «зоне» «мужик» в трудную минуту скорее обратится за помощью к «вору», «смотрящему», «положенцу», а не к администрации. Ему помогут далеко не всегда. Однако внимательно выслушают и скажут пару нужных слов.

Добрых. Сочувственных. Особо «оборзевшего» «баклана», притесняющего арестантов, быстро «обломают». А уж если помогут «пассажиру» — об этом будет знать вся зона, и за зоной, и родственники, и знакомые…

Это — прямое последствие «сучьих войн». Правда, для того, чтобы урок был освоен окончательно, чтобы не возникало соблазна возвратиться к прежним традициям «блатного мира», «ворам» предстояло ещё усвоить горький опыт «мужицких войн». Но об этом — разговор особый.

Новая элита

Воровской мир понял и другое. Когда к «блатной элите» причисляют слишком многих и только потому, что они живут преступным промыслом — это чревато нежелательными последствиями. Необходим более жёсткий отбор.

Уголовная селекция началась с чёткого отмежевания от «сучьей породы». Как мы уже знаем, большая часть «сук» до войны была теми же «ворами». То есть исповедовала те же «законы» и «понятия», говорила на той же «блатной фене», носила те же татуировки…

Нередко в период «резни» при неблагоприятных для себя обстоятельствах многие «суки» прикидывались «законными ворами» («ершили», как было принято тогда выражаться). Тем паче ГУЛАГ большой, слухи порою доходят медленно, старых, довоенных связей в блатном мире много, немало хороших знакомых среди «достойных воров»… Да и после окончания «сучьих войн» часть «блядей» пыталась «ершить» — или «сухариться», как стали чаще говорить на «новой фене».

Это что же за такая «новая феня»? Дело в том, что «честные воры» в период «резни» стали постепенно менять многие «традиции» и элементы «блатной» субкультуры, чтобы вылавливать из своей среды «ершей». Вот так и стала обновляться постепенно традиционная «блатная музыка» — уголовный жаргон. Разумеется, любое арго, сленг с течением времени изменяются: часть лексики устаревает, приходят новые слова, выражения, устойчивые словосочетания… Однако случай с «новой феней» — несколько иного порядка. Здесь мы имеем дело с умышленным изменением жаргонной лексики.

Делалось это чаще всего особым способом: не столько введением новых слов, сколько изменением смысла старых. То есть человек употребляет слово, которое прежде значило одно, теперь же — совершенно другое.

Вот яркий пример. «Давить ливер» до войны и в первые послевоенные годы значило: тайно за кем-либо наблюдать. На новой «фене» «ливером» стали называть (помимо внутренних органов человека) дерьмо. «Давить ливер» — испражняться. Представляете, в какую «непонятку» мог попасть «сука», который не был в курсе такой перемены?

Или слово «кнокать». Прежде оно значило «смотреть», «видеть», «наблюдать». Теперь же у него появилось новое значение — помогать кому-либо (сигаретами, продуктами, шмотками и пр.).

«Краснуха» и «краснушник» на «старой фене» значили соответственно товарный вагон (по признаку окраски) и вора, который совершал из этих вагонов кражи. Специализация, кстати, чрезвычайно опасная, поскольку взламывать вагоны приходилось на ходу. Новый жаргон изменил значение этих слов. «Краснухой» стали называть червонное золото, «краснушником» — «крадуна», который «работал» по-крупному, воровал драгоценности.

И таким примерам несть числа. Правда, одна загвоздка: не всё проходило гладко. Долгое время многие «праведные воры» и сами путались в «новой фене», и процесс вытеснения старой «блатной» лексики затянулся лет на 10–15 (а кое-где — и больше).

Изменения коснулись не только языка, но и татуировок. Мы уже отмечали в очерке о сталинской «перековке» «воров», что до войны особой символики татуировок не существовало. Многое было почерпнуто из нательных рисунков, бытовавших среди моряков. Само ношение татуировки уже указывало на принадлежность к «блатному миру». В гулаговских тюрьмах даже существовала специальная прцедура отсева «блатных» от основной массы арестантов на основании наличия у первых наколок на теле. «Петушки к петушкам, а раковые шейки — в сторону», — усмехались надзиратели, намекая на известные сорта карамели.

Теперь же, в период «сучьих войн» и позже, преступное сообщество разработало тайную символику татуировок, которая часто указывала на место их владельца в иерархии уголовного мира, на его заслуги, на преступную «специализацию» («домушник», «майданник», «щипач» и проч.), на его заслуги, на факты биографии, черты характера и многое другое. Если ты наносил татуировку не по праву, с тебя спрашивали, и часто — кровью. Разумеется, при разработке символики воры сообразовывались с тем, что сами носили на своём теле. Так что подобная «классификация» была делом непростым…

О тайной символике татуировок рассказывать долго; это — тема особого разговора. Но несколько замечаний сделать необходимо.

Мы уже упоминали, что «ворам» и их подручным необходимо было при разработке символики во многом руководствоваться тем, что уже было нанесено на их тела. Поэтому, так же, как и в случае с «новой феней», приходилось, фигурально выражаясь, вливать новое вино в старые мехи — то есть толковать прежние наколки так, чтобы это толкование не было известно «сукам». И лишь постепенно, значительно позже, тайная символика стала пополняться новыми рисунками.

Вот лишь некоторые примеры. Чрезвычайно распространённая татуировка парусника с наполненными ветром парусами стала означать человека, который рвётся на волю и не упустит возможности совершить побег; чрезвычайно распространённая наколка оскаленной пасти тигра (или льва, пантеры и пр.) получила название «оскал» и стала означать «идейного» уголовника, ведущего себя крайне агрессивно по отношению к администрации; череп, кинжал, змея в разных сочетаниях стали символом грабителя и разбойника (в отличие от представителя «чистой» специальности» «крадуна»; факел, рукопожатия (тоже популярные изображения, перекочевавшие из морской татуировки) расшифровывались как символ дружбы, товарищества в местах лишения свободы — и так далее.

Некоторые традиционные наколки приобретали новый смысл в результате каких-то дополнений, изменений и т. д. К примеру, морская «роза ветров» толковалась как выражение агрессивности по отношению к лагерной администрации. Если её накалывали на плечи, это соответствовало формуле «никогда не надену погоны» (выражение ненависти к «сучьему племени», служившему когда-то в Советской Армии). Если «роза ветров» наносилась на колени, расшифровка была несколько иная — «Не стану на колени перед ментами». На других частях тела она выражала активное нежелание работать на «хозяина» (то есть начальника лагеря, тюрьмы). В уголовном мире изображения «розы ветров» (чаще всего — парные) получили название «воровских звёзд». Первоначально их и накалывали исключительно «ворам»…

Или, к примеру, изображение восходящего солнца. Сюжет распространённый до «сучьей войны». Но теперь, по хитроумной «блатной» задумке, всё зависело от количества лучей: длинные означали число «ходок», короткие — лет. До «сучьей войны» частой была также наколка с изображением кинжала, протыкающего сердце, или сердца, пробитого стрелой. «Законники» чрезвычайно остроумно решили проблему придания этому рисунку тайной символики: к кинжалу они добавили стрелу, а к стреле — кинжал! И всё это стало означать — верность желанию отомстить отошедшим от «воровских традиций»!

Стало появляться немалое количество «мелких деталей», на которых «подзасекались» «суки». По свидетельствам некоторых старых «бродяг», именно в начале — середине 50-х годов возникает обычай наносить точки (или маленькие крестики) на костяшки пальцев: количество точек означает количество «ходок» (сроков). Или нанесение на костяшку запястья пяти точек — четыре по краям, пятая — в центре: это толковалось «честняками» как «четыре вышки и конвой», то есть символ «зоны».

Постепенно появлялись и другие символические изображения. Например, насекомые — муравей и жук как тотемы карманных воров. Сначала появился муравей. Это связано с лингвистическим казусом, так сказать, «народной этимологией». Дело в том, что до революции в среде уголовников «большого полёта» существовала «специальность» «марвихера» — «шикарного» вора, который специализировался на крупных кражах и махинациях, выдавая себя за состоятельного дельца, титулованную особу и пр. Вращались «марвихеры» и в высшем свете, «работали» за границей, на известных курортах и т. д. После революции «порода» исчезла как таковая. Но новая «воровская элита» тоже хотела называться красиво. Вот и вспомнили старую «специальность» «кармаши», называя себя «марвихерами» и часто коверкая слово — «моровихер», «марвихор» и даже… «муравьихер»! Потому-то и избрали в конце концов символикой муравья. А вслед за муравьём — жука. Поскольку аббревиатура «ЖУК», которую накалывали многие из них на руке, расшифровывалась как «Желаю Удачных Краж».

Да, нельзя же не упомянуть об этих самых аббревиатурах, или буквенных сокращениях! Это было самое остроумное изобретение «воровского сообщества» периода «сучьей войны» и особенно — 50-х годов. Именно тогда «блатные» стали выкалывать на руках короткие слова, казалось бы, ничего не значащие. Например, КОТ, ЛОРД, СЛОН, БОГ и так далее (к настоящему времени таких аббревиатур — огромное количество). Казалось бы, словечки совершенно безобидные. Но каждый «честный босяк» должен был знать, что значит любое из этих слов: КОТ — «Коренной Обитатель Тюрьмы» (кстати, символ «крадуна», то есть уголовника, который занимается исключительно кражами, а не разбоем и пр.), ЛОРД — «Легавым Отомстят Родные Дети», СЛОН — «Суки Любят Острый Нож» (позже появилось ещё и «Смерть Легавым От Ножа»), БОГ — «Был Осуждён Государством», «Буду Опять Грабить» и т. д.

Разумеется, «блядям», «сучьей масти» было с каждым годом всё сложнее «ершить», выдавать себя в критической ситуации за «воров». Хотя понятно, что подобного рода хитрости и барьеры могли эффективно действовать только в течение определённого времени. В конце концов они попросту перешли в уголовную традицию и потеряли своё значение орудия, направленного против «сук».

Кстати: особо хотелось бы отметить то обстоятельство, что уже к началу 50-х годов «любовь и понимание» между чекистами и «урками» начинают давать трещину. В немалой степени этому способствовал указ «четыре шестых» с его «сроками огромными», а также то, что уголовникам стали с конца 40-х «лепить политику»: необходимо было «разбавить» «настоящих» «контриков» в созданных весной 1948 года особых лагерях.

Узник спецлага Ян Целинский вспоминает о «блатарях» «политического набора»:

Наиболее частыми преступлениями были татуировки антисоветского содержания. Выявленные преступные надписи на коже вырезались тюремными врачами, которые не прибегали при этом к обезболиванию, или изводились химическим путём, а их носителей осуждали по статье 58–10, часть II за антисоветскую агитацию в мирное время. Эскулапы-чекисты… приговаривали:

— Умел накалываться — теперь терпи!

Рецидивист Коля-Клещ, например, пострадал за слова «СССР — Смерть Сталина спасёт Россию», которые, несмотря на усилия врачей, продолжали различаться на его груди. («Записки прижизненно реабилитированного»).

С начала 60-х в моду особо начинает входить татуированный антикоммунизм. Но об этом мы расскажем в соответствующем очерке…

«Воровские звёзды».

Наконец, кастовое деление в уголовно-арестантском мире. До «сучьих войн» в ряды «воров» принимались тысячи уголовников. Пройдя не слишком сложный обряд «коронования», они получали «воровской титул». Основным в лагерях было деление на «блатных» и «фраеров» (в принципе, между последними и «мужиками» разница была не слишком существенной — с точки зрения отношения к ним).

Под влиянием резни с «суками» воровское сообщество создало более сложную и крутую иерархическую лестницу. Во главе её по-прежнему стояли «воры в законе». Но разве это прежние «воры»? Чтобы получить титул «законника», теперь надо было обладать недюжинными организаторскими способностями, неординарными личностными качествами, заслугами перед преступным миром. Это признают даже те, кто находится в антагонистическом противостоянии с ворами — работники правоохранительных органов. Вот, к примеру, мнение начальника Астраханского централа: «Это, как правило, талантливые люди. Великолепные психологи. Это люди, которые любят власть и создают её для себя сами… В некоторых руках она становится очень страшной» (В. Ерёмин. «Начальник тюрьмы»). Это вовсе не похвала. Это — факт.

В России сегодня, по приблизительным (очень приблизительным!) подсчётам, число «воров в законе» перевалило за тысячу. Тех «воров», которых можно назвать (с большей или меньшей натяжкой) «истинными», значительно меньше. «Нэпманских», то есть «воров» старой закалки, придерживающихся (хотя бы на словах) прежних традиций — несколько десятков. Примерно столько же «авторитетных воров» — «сливок» преступного общества. Итак, тысяча — против прежних десятков тысяч.

Многие проблемы борьбы с нынешней российской профессиональной, организованной преступностью — порождение послевоенного ГУЛАГа. И созданы они не в последнюю очередь именно теми, кто встал на сторону «сук» и своими «чистыми» чекистскими руками выковал образ идеального «вора», воспитал и взлелеял хищных, талантливых и умных уголовников.

Удивительнее всего, что ещё сегодня находятся «учёные», которые вполне серьёзно пытаются доказать, будто бы «сучьи войны» (или «сучья война», кому как удобно) нанесли ощутимый удар по воровскому миру, явились «удачной операцией по расслоению и размежеванию уголовщины».

Блажен, кто верует…

КОГДА ЗВЕРЕЮТ «АВТОМАТЧИКИ»

Кто такие «автоматчики»

Есть в современном арестантском жаргоне словечко «автоматчик». Оскорбительно пренебрежительное с точки зрения так называемых «бродяг», «босяков», «чёрных» — то есть осуждённых, причисляющих себя к профессиональным уголовникам, соблюдающим воровские «традиции».

Что значит «автоматчик»? Так называют «блатные» осуждённых, которые отслужили срочную службу в армейских рядах, взяли оружие из рук власти. Как нам уже известно, такой поступок считается в среде «честных босяков» позорным. Конечно, сегодня подобный запрет уходит в прошлое, нынче и среди «братвы» немало уголовников, которым, выражаясь на их же языке, «автоматный ремень мозоль на плече натёр». Но всё же нет-нет да и приходится услышать обращение одного осуждённого к другому: «Ну ты, автоматная рожа!»

Сам термин «автоматчик», «вояка» появился в лагерном жаргоне во время Великой Отечественной войны и особенно закрепился после неё, когда в ГУЛАГ хлынули потоки бывших военных, сменивших армейские шинели на арестантские бушлаты. По разным причинам попадали эти люди в места лишения свободы.

Об одной категории таких бойцов мы уже рассказывали. Это — уголовники, воевавшие в штрафных подразделениях и позже вновь совершившие преступления. Воровское «братство», оставшееся во время войны в лагерях, называло таких возвращенцев «автоматчиками» редко. Чаще — «суками», «блядьми». Встречали «блатные» «штрафников» в штыки.

Кроме «штрафников», в местах лишения свободы оказалось немало мародёров, отличившихся грабежами, изнасилованиями и убийствами мирного населения на территории Европы, занятой Советской Армией. К сожалению, на первых порах подобное поведение освободителей приняло довольно широкие масштабы, что побудило советское командование жёстко спрашивать с «героев».

Третья категория — бойцы Красной Армии, попавшие в плен и оказавшиеся в гитлеровских концлагерях. Они были приравнены к изменникам Родине и предателям и брошены из фашистских концлагерей в сталинские.

Об этой категории «автоматчиков» следует рассказать особо. Бойцы Красной Армии стали пополнять ГУЛАГ ещё во время Великой Отечественной войны. В конце 1942 — начале 1943 г.г. были организованы так называемые проверочно-фильтрационные лагеря, куда попадали все без исключения солдаты и офицеры, отставшие от частей, бежавшие из плена или освобождённые Красной Армией. Здесь они оказывались в руках советской военной контрразведки СМЕРШ («Смерть шпионам»). После долгих допросов (порою, напротив, очень быстро) большинство направлялось в лагеря по решению суда или во внесудебном порядке особым совещанием при НКВД СССР (в просторечии — «осо»). На рассмотрение особого совещания направлялись те дела, по которым даже советский суд не мог вынести обвинительного приговора из-за формальных соображений (другими словами, судить было не за что!). На одном заседании «машина осо» приговаривала к 20–25 годам лишения свободы по несколько сотен военнослужащих. Название этого мрачного «органа правосудия» вошло даже в зэковский фольклор. Так называли арестантскую тачку для перевозки различных грузов — «Машина осо — две ручки, одно колесо».

Это вовсе не значит, что в ПФЛ попадали исключительно невиновные военнослужащие или бывшие военнопленные. Немало проходило через эти лагеря и предателей, сотрудничавших с фашистами, окончивших разного рода абверовские разведшколы, власовцев, полицаев и проч. Но всё же репрессии против красноармейцев, не по своей воле попавших в плен, были фактически возведены в ранг государственной политики.

Такой подход вполне закономерен с точки зрения марксистской теории. На восьмом съезде РКП(б) Владимир Ильич Ленин с гордостью рапортовал: «Засылая в тыл стран Запада бывших военнослужащих оттуда, завербованных в русских лагерях для военнопленных и проинструктированных в ЦК партии, мы добились того, что «бациллы большевизма» захватили эти страны целиком». Поэтому верный ленинец Сталин-Джугашвили вполне серьёзно считал: советские военнопленные, оказавшись вне пределов досягаемости советской пропаганды и бдительного ока органов госбезопасности, попадают под влияние вражеской идеологии и становятся фактическими или потенциальными врагами советского строя. Не случайно сдача в плен (даже если сопротивление безоружных людей врагу было совершенно невозможно) считалась уголовным преступлением.

И снова обратимся к воспоминаниям бывшего лагерника:

Подавляющее большинство в камере составляли военнопленные. Я впервые столкнулся с этой категорией заключённых в самом конце войны, ещё в Устьвымлаге… Видел я в лагере растерянных новичков: молдаван, поляков, литовцев, но таких растерянных, как наши военнопленные, я ещё не встречал. Они совершенно не понимали, что с ними происходит. И утешали себя тем, что это «проверочный лагерь», что скоро приедет начальство, разберётся и их выпустят.

Действительно, месяца через два-три приехало начальство: какая-то выездная тройка. Каждого военнопленного вызывали на эту тройку, задавали ему два-три вопроса и тут же объявляли срок: обычно семь лет. Реже — пять. (Лев Разгон. «Непридуманное»),

Проверочно-фильтрационные лагеря просуществовали до 1947 года, активно поставляя «живой товар» лагерям «исправительным» (в течение 1946 г. через ПФЛ, по официальным данным, прошли 228 тысяч репатриантов). Однако это вовсе не значит, что вместе с ними прекратилось и преследование «подозрительных» фронтовиков. Многие тысячи из тех, кому посчастливилось пройти через смершевские «фильтры», вернулись домой, к семьям, обзавелись детьми, ударно работали на стройках, на заводах, в колхозах. А в 1949 году их снова арестовывали — и судили по статье 581а.

Поскольку по Указу ПВС СССР от 26 мая 1947 года смертная казнь заменялась 25 годами лишения свободы, все фронтовики как раз и получали этот самый «четвертак».

Была ещё одна категория советских солдат и офицеров, с которыми тоталитарный коммунистический режим не желал мириться. Дело в том, что ежедневный, риск жизнью, ощущение своей значимости как защитника Отечества пробуждали в людях чувство собственного достоинства, дух независимости, самостоятельность мышления… То же самое наблюдалось в русском обществе и после Отечественной войны 1812 года. Но для сталинской эпохи подобный образ мыслей был равносилен государственному преступлению. Советским лидерам не нужны были новые декабристы. Не случайно в первые послевоенные годы немало боевых офицеров оказалось «за колючкой», чаще всего по сфабрикованным делам — по доносам, клеветническим измышлениям штабных, тыловых мерзавцев, управленцев, которые делали карьеру не своей кровью, а на крови других.

Статья 581а.

Измена родине, т. е. действия, совершённые гражданами СССР в ущерб военной мощи СССР, его государственной независимости или неприкосновенности его территории, как-то: шпионаж, выдача военной или государственной тайны, переход на сторону врага, бегство или перелёт за границу, караются —

высшей мерой уголовного наказания — расстрелом с конфискацией всего имущества, а при смягчающих обстоятельствах — лишением свободы на срок 10 лет с конфискацией всего имущества.

(Уголовный кодекс РСФСР, 1949 г.)

Напряжённая деятельность смершевцев по выявлению «предателей» и пополнению за счёт кадров Советской Армии кадров армии советских зэков имела, кроме всего прочего, и практическую цель — срочное воспроизводство дармовой, арестантской рабочей силы.

Дело в том, что Указом Президиума Верховного Совета СССР от 20 июля 1945 года была объявлена сталинская амнистия в связи с победой над фашистской Германией, согласно которой из мест лишения свободы было освобождено 391.450 человек. Она касалась только уголовников и «бытовиков». Осуждённых по 58-й «политической» статье освобождали лишь в том случае, если срок наказания был не более трёх лет. Однако таких смешных сроков «политики» не получали. В качестве нижнего предела им обычно давали «червонец» (десять лет лишения свободы); «счастливчики» получали семь или восемь лет.

Амнистия была объявлена, но «сидельцы», которым улыбнулась свобода, ждали своего освобождения по несколько месяцев. Уже были готовы справки об освобождении и расчёт в лагерной бухгалтерии — но зэков некем было заменить!

Поэтому «фашистов» и «предателей» арестантский мир встречал чуть ли не с благодарностью: ведь чем больше и быстрее их сажали, тем скорее уходили на волю уголовники.

Александр Солженицын подчёркивает в «Архипелаге ГУЛАГ» одно обстоятельство, которое делало амнистию 1945-го года особенно оскорбительной и унизительной по отношению к бывшим фронтовикам:

Освобождались начисто все, кто обворовывал квартиры, раздевал прохожих, насиловал девушек, растлевал малолетних, обвешивал покупателей, хулиганил, уродовал беззащитных, хищничал в лесах и водоёмах, вступал в многоженство, применял вымогательство, шантажировал, брал взятки, мошенничал, клеветал, торговал наркотиками, сводничал, вынуждал к проституции…

Но ничто не было так растравно бывшим фронтовикам и пленникам, как поголовное всепрощение дезертиров военного времени! Все, кто, струсив, бежал из частей, бросил фронт, не явился на призывные пункты, многими годами прятался у матери в огородной яме, в подпольях, в запечъях… — все они, если только были изловлены или сами пришли ко дню амнистии, объявлялись теперь равноправными несудимыми советскими гражданами…

Те же, кто не дрогнул, кто не струсил, кто принял за родину удар и поплатился за него пленом, — тем не могло быть прощения, так понимал Верховный Главнокомандующий.

Понятно, что освобождение уголовников отрицательно сказалось на состоянии правопорядка в обществе и привело к повышению уровня преступности.

Александр Солженицын в день освобождения из лагеря.

Итак, в ГУЛАГ влилась разношёрстная, но профессиональная, закалённая в боях армия. И это существенно повлияло на жизнь «архипелага».

Прежде всего изменения почувствовали «блатные». Вояки даже в арестантской робе отличались от безропотных «мужиков» и забитых «политиков». Некоторые из армейцев даже в одиночку не боялись ввязываться в схватку с блатной «кодлой» (особенно если эти одиночки имели опыт службы в фронтовой разведке, морской пехоте и т. д.).

Об одном из таких случаев рассказывает Александр Солженицын:

На Куйбышевской пересылке, где мы загорали больше месяца, тоже настигли нас чудеса. Из окон соседней камеры вдруг раздались истеричные, истошные крики блатных (у них и скуление какое-то противно-визгливое): «Помогите! Выручайте! Фашисты бьют! Фашисты!»

Вот где невидаль! — «фашисты» бьют блатных? Раньше всегда было наоборот.

Но скоро камеры пересортировывают, и мы узнаём: пока ещё дива нет. Есть только первая ласточка — Павел Баранюк, грудь как жернов, руки — коряги, всегда готовые и к рукопожатию и к удару, сам чёрный, нос орлиный… Он — фронтовой офицер, на зенитном пулемёте выдержал поединок с тремя «Мессерами»; представлялся к Герою, отклонён Особым отделом; посылался в штрафную, вернулся с орденом…

Блатных он уже успел раскусить за то время, что ехал из новоград-волынской тюрьмы, и уже дрался с ними…

Вся камера была — Пятьдесят Восьмая, но администрация подкинула двоих блатарей… Согнав двоих, блатари бросили свои мешки на законные места и пошли вдоль камеры просматривать чужие мешки и придираться. И Пятьдесят Восьмая…, она не сопротивлялась.

Шестьдесят мужчин покорно ждали, пока к ним подойдут и ограбят… Баранюк… ворочал своими грозными глазищами и соображал, как драться. Когда один блатной остановился против него, он свешенной ногой с размаху двинул ему ботинком в морду, соскочил, схватил прочную деревянную крышку параши и второго блатного оглушил этой крышкой по голове. Так и стал поочерёдно бить их этой крышкой, пока она разлетелась…

Доставалось от фронтовиков не только блатарям. Лев Копелев вспоминает о другом арестанте из «вояк»:

Широкоплечий, широколицый хромой лётчик Алексей. Его тяжёлый самолёт — тихоход ТБ-3 подбили ещё в начале войны. Он раненый попал в плен, едва подлечился — убежал из вагона в Восточной Пруссии; несколько пленных лётчиков и танкистов разобрали пол в товарном вагоне и по одному вывалились на рельсы… До зимы он воевал на лесных дорогах, командовал партизанским взводом, потом всё же перешёл через фронт и вернулся в свою часть… Он женился на лётчице из женского полка. У них родилась дочь. Но и жена осталась в строю. После «декрета» опять летала. В 1944 году он поехал с фронта в командировку выколачивать приборы. В Москве на вокзале его арестовали у транзитной кассы. Следователь сказал, что его жена улетела к немцам и, значит, это он её послал, значит, он вернулся из плена по заданию. Следователь назвал его фашистом. Он ударил следователя стулом, разбил в кровь голову…

Однако следует отметить, что в массе своей бывшие фронтовики на первых порах не делали погоды в лагерях. Попав в новую, незнакомую обстановку, эти люди зачастую терялись. Среди них не наблюдалось такой сплочённости, как у представителей блатного сообщества, объединённых «воровской идеей», уголовными «традициями» и «понятиями». В местах лишения свободы поначалу фронтовики превращались в разрозненную массу арестантов. Конечно, лихие разведчики или отчаянные морские пехотинцы могли за себя постоять и дать отпор «оборзевшим» блатарям. Но нужно было определённое время, чтобы они объединились и стали реальной силой в лагерном мире.

Сказалось и глубокое потрясение, которое испытывал каждый боец, попадавший «за колючку». Он замыкался в себе, пытаясь осмыслить, что ему придётся провести в «зоне» срок, равный чуть ли не половине человеческой жизни! За что?!

Слева направо: Лев Копелев, Александр Солженицын, Дмитрий Панин — бывшие узники ГУЛАГа, обитатели сталинской «шарашки». 1968 г.

О некоторых категориях арестантов из числа «вояк» следует сказать особо.

Была большая разница в реакции на своё новое положение со стороны фронтовиков, впервые увидевших места лишения свободы, и тех офицеров и солдат, которые попали в сталинские концлагеря из концлагерей гитлеровских. Последняя категория «автоматчиков» выжила буквально в нечеловеческих условиях (созданных для советских военнопленных не только фашистами, но и самим Сталиным, который предал своих солдат, отказавшись вносить за них деньги в Международный Красный Крест. Тем самым бойцы Красной Армии не подпадали под решения Женевской конференции о гуманном отношении к военнопленным. С ними можно было поступать, как заблагорассудится…).

Да, эти люди были тоже потрясены тем, как подло поступила с ними родная власть. Они тоже сначала надеялись на справедливость. Но у тех, кто прошёл Бухенвальд, Освенцим, Дахау и другие «кузницы смерти», сформировалась главная черта характера — несгибаемость. Умение выжить и сохранить человеческое достоинство в таких условиях, по сравнению с которыми быт сталинских лагерей можно считать черноморской здравницей.

Это — не преувеличение. Мы привыкли читать об ужасах ГУЛАГа. Но как-то в тень ушли ужасы фашистских концлагерей. А вспомнить о них необходимо. Хотя бы для того, чтобы представить, какого рода пополнение пришло в советские места лишения свободы после войны.

Обратимся к воспоминаниям Леонида Самутина о том, как жили военнопленные красноармейцы в Сувалках — германском лагере смерти.

Лагерный гулаговский барак для узников фашистских застенков мог считаться комфортабельным отелем:

Мы живём в норах, которые выкопали сами. Крышки от котелков, ложки, какие-нибудь дощечки и черепки, наконец, собственные ногти — вот наш шанцевый инструмент. Но и копать нору нужно обязательно… Ночью никто не должен находиться на поверхности земли на территории блока. С вышек всю территорию лагеря непрерывно обшаривают прожекторами и по каждой появившейся фигуре начинают стрельбу…

Нора — это нора. Дыра в земле, чтобы пролезть, яма глубиной по плечи человеку среднего роста. Внизу — колоколообразное расширение, чтобы двое или даже трое могли лежать на боку, поджав ноги. Выпрямиться негде. Размер ямы строго ограничен пределом прочности кровли… Каждое движение, а переворачивание особенно, вызывает падение струек песка с кровли. Песок сыплется в уши, в глаза и за шиворот…

С наступлением зимы были выкопаны землянки длиной 30 метров, шириной 6… Внутри землянок продольные нары в два этажа, нижний — совсем низко над землёй. Ещё оставшиеся в живых обитатели нор перебрались в эти землянки.

Спуск в землянку по лестнице прямо с улицы, без всякого тамбура. Посредине — железная печка. Тепла, конечно, не хватает на всех, постоянно драки за места у печки, поближе к печке.

Фашистская листовка периода Великой Отечественной войны.

Паёк тоже уступал гулаговскому. Утром — так называемая «кава»:

Это такой напиток, мятный чай можно его назвать, потому что в котле на кухне заваривают мяту… В обед — черпак баланды, ужасного варева, которое не станет есть свинья у хорошего хозяина. Черпак — консервная банка ёмкостью 0,8 литра. Состав баланды: вода, сваренная в пей нечищеная брюква, турнепс, иногда картошка… Если бы хоть мыли как следует, а то ведь так с грязью и землёй и бросают в котёл…

После раздачи — свалка у раздаточного бака за право вымыть бак. Тому, кто смог захватить это право, достанется возможность пальцами собрать со стенок и со дна бака те остатки, которые могли там прилипнуть.

Другим уродством был каннибализм… В одной из землянок на нижних нарах в дальнем холодном углу был обнаружен труп с отъятыми частями тела. Сосед признался, что это сделал он, а мясо сварил и съел. Он был забит полицейскими до смерти тут же.

Второй случай произошёл у нас в лазарет-блоке ближе к весне… Каннибалом оказался один из поправлявшихся больных, белорус, который приспособился незаметно вырезать печень у только что умерших, и затем варить её в закрытой банке на печке.

Узников вообще не считали за людей, держали как скотов, и болезни выкашивали их тысячами:

На холоде, на ветру, под снегом морят часами под видом бесконечных проверок и пересчитываний, построений и перестроений. При этом избивают по всякому поводу и просто без повода. После каждого такого построения перед землянками оставались тела потерявших последние силы или уже умерших людей. Другие умирали в землянке, еле-еле дотащившись до своего места на нарах…

Вшивость достигла чудовищных размеров… На дощатом полу вши трещали под ногами, как песок. Вши стали предвестниками приближающейся смерти. Если человек должен был умереть через несколько часов, его вши начинали вылезать наружу. И видеть человека, ещё живого, по которому ползли его вши, полезли из бровей на веки, из усов, бороды и волос на щёки, с белья на гимнастёрку, штаны и даже на шинель, — это видеть несомненные признаки скорой смерти…

В крайних степенях истощения люди представляли собой только скелет, обтянутый кожей. Мышечных тканей почти не оставалось. Это были люди без ягодиц… Ягодичные ткани расходовались организмом в последнюю очередь, когда уже все основные резервы были истощены…

Главных болезней было две: дистрофический понос и сыпной тиф… Тиф вместе с голодом и холодом сделали своё чёрное дело — унесли тысяч двадцать жизней.

Мог ли чем-нибудь удивить этих лагерников «беспредел» «уркаганов», когда они видали и не такое:

…Распространился бандитизм в лагере. Методы действия бандитских шаек были однообразны. Они заманивали к себе в норы намеченных одиночек с помощью подсылаемых зазывал, угощавших хлебом, куревом, обещавших путь к спасению. На краю гибели от истощения люди становились легковерными и наивными, как дети…

Завлечённый в нору, где было двое бандитов, такой обессилевший человек легко становился их жертвой. Ночью бандиты его душили, раздетый догола труп выбрасывали наружу и оттаскивали куда-нибудь подальше от своей норы. Добытая одежда и другие предметы через полицейских или через рабочие бригады выменивались на хлеб, сало и табак.

Фашистская листовка времён Великой Отечественной войны.

Нам пришлось подробно обрисовать эту картину, чтобы читатель понял: людей, которые смогли выдержать ПОДОБНЫЕ издевательства, запугать ГУЛАГом было уже трудно. Добавим сюда жгучую обиду, ненависть к лагерной администрации, к представителям власти и закона (попасть из вражеских лагерей в свои да при этом быть обвинённым в предательстве — можно понять, ЧТО испытывали по отношению к власти такие люди!). Вспышки ярости, злобной агрессивности, готовность на отчаянные поступки — это отличало в первую очередь именно узников концлагерей. Фронтовики обрели себя в «зонах» куда позже…

В фашистских концлагерях узники-«вояки» держались тем, что верили: вот придут наши, вот дождёмся победы — ради этого можно вытерпеть всё! В сталинских лагерях у них были отняты все надежды. Оставалась только ненависть…

«Власовцы»: дважды зэки и дважды предатели

Эта ненависть распространялась не только на «начальничков» или распоясавшихся уголовников. Особое презрение вызывали и так называемые «власовцы» — бойцы РОА (Русской освободительной армии), коллаборационистского военного формирования под командованием пленённого гитлеровцами советского генерала Власова. РОА действовала в составе фашистской армии и набиралась из советских военнопленных, которые не выдерживали тягот и мучений концентрационных лагерей.

Леонид Самутин, чьи воспоминания цитировались выше, тоже был в армии Власова. Оправдывая себя и своих товарищей, он пишет:

В какой-то газете была помещена заметочка о публикации в Англии двух книг о выдаче русских, уклонявшихся от репатриации, Советскому Союзу. Там были процитированы слова одного английского офицера, который из немецкого лагеря для английских военнопленных с возмущением и негодованием смотрел на ряды русских в немецкой военной форме, отступавших в 44-м году вместе с немцами перед натиском советских сил. С британскими понятиями о чести никак не вязалось, чтобы военнослужащий мог надеть вражескую форму и оказаться в одних рядах со своими бывшими противниками. Это благородное негодование тем более легко в себе разжигать, когда ни разу в жизни не только самому не пришлось испытать ни настоящего голода, ни даже видеть людей, доведённых голодом и лишениями до потери человеческого лица… Англичане в немецком плену были лишены только одного — свободы, но ни голода, ни холода, ни утеснений с бытом, ни потери связи с родиной и семьями не испытывали. И немцы к ним относились иначе, чем к нам, и Красный Крест в отношении них исполнял свой долг. Так вам ли судить, господа, людей, уцелевших по воле случая и судьбы в условиях, обрекавших нас всех на поголовную и мучительную гибель?

И впрямь, может быть, не англичанам судить власовцев. Это трудно и нам, нынешнему поколению, не попадавшему в такие экстремальные условия. Зато могли судить их те, кто рядом с ними мёрз в землянках на нарах и хлебал грязную брюквенную баланду, у кого на глазах росли поленицы трупов во время тифозных эпидемий, кого не смогли сожрать вши и добить лагерные бандиты… Именно об этих людях с полным правом можно сказать, что они уцелели волею судьбы и случая. Власовцы же уцелели волею предательства.

Соответственно к ним и относились. Не ко всем, конечно, но к большей части. Предатель, он и в лагере предатель. Подобное отношение со стороны узников KZ (так сокращённо называли концлагеря) — понятно. Но не составляли исключения и «блатные», «честные воры». На власовцев переносились те же мерки, что использовались в отношении «ссученных». Тот, кто предал «идею» за кусок хлеба или даже за спасение собственной шкуры, воспринимался уголовным миром как «гад», «блядво». Ведь «законники» за свою «идею» шли и на «пики», и на страшные муки «трюмиловок». А тех, кто «скиксовал», «очканул», считали просто «гнилыми». Таких и называли брезгливо — «животное».

Возможно, в ряде случае это было несправедливо. Но надо отдать должное арестантскому чутью. Чаще всего в ряды Русской освободительной армии всё же попадали пленные из тех, кто послабее духом, кто старался выжить любой ценой (нередко — из категории узников, дравшихся за право вылизать котёл после баланды или бандитов, душивших «доходяг» по норам). Такие же замашки сохранялись у этих «автоматчиков» и в советских лагерях.

В этом отношении показателен эпизод из повествования об отце Арсении (в миру — Пётр Андреевич Стрельцов, учёный-искусствовед) — священнике, прошедшем сталинские лагеря:

Обыкновенно заключённые боялись высказываться, но спор разжигал страсти и заставлял забывать о последствиях в «особом отделе», и иногда кто-нибудь из спорящих говорил: «Была не была, всё равно подыхать»…

Около одного лежака, недалеко от нар о. Арсения, собралось несколько человек, и в скором времени возник спор на тему: «Отношение зеков к власти»… Спор приобрёл острый характер. Собрались бывшие партийцы, интеллигенты разных профессий, несколько бывших власовцев и ещё какие-то заключённые.

… Один из заключённых, осуждённый за агитацию и подготовку покушения на жизнь Сталина, был особенно озлоблен. Лицо его кривилось, голос дрожал. Несколько власовцев так же ожесточённо ругали всех и вся.

Кто-то из собравшихся, увидев о. Арсения, сидевшего на своих нарах, сказал, обращаясь к нему: «А ну-кось, Пётр Андреевич! Слово своё о властях скажите. Как церковь к власти относится?»

Власовец Житловский, командир какого-то соединения во власовской армии, в прошлом журналист и командир Красной Армии, человек жестокий и властный, державший в своих руках группу власовских офицеров, живших в лагере и бараке, снисходительно смотрел на о. Арсения.

Власовцы держались в лагере независимо, ничего не боялись, так как им всё уже было отмерено, конец свой знали и сидели действительно за дело. «Давай, батя, сыпь!»

Однако вдруг оказывается, что пострадавший от Советов священник не становится на сторону власовцев и хулителей власти:

«…Что бы ни происходило в моём отечестве, я гражданин его и как иерей всегда говорил своим духовным детям: надо защищать его и поддерживать, а что происходит сейчас в государстве, это грандиозная ошибка, которая рано или поздно должна быть исправлена».

«Попик-то наш красненький, — сказал Житловский. — Придавить тебя надо за такую паскудную проповедь…»

Действительно, отец Арсений ударил по самому больному месту: отчизну надо защищать от врага. Если ты предал её, этого не оправдать никакими «идеологическими» соображениями. И власовцы начали мстить:

После этого спора некоторые заключённые стали преследовать о. Арсения и особенно из группы Житловского. Раза два избили его ночью, облили мочой нары, отнимали пайку. Мы, дружившие с ним, решили оберегать о. Арсения от людей Житловского, зная, что это народ отпетый, который может сделать всё, что хочет.

Как-то вечером пришёл киевлянин Жора Григоренко, близкий друг Житловского, и позвал о. Арсения к своему шефу. О. Арсений пошёл. Житловский, развалившись на нарах, говорил со своими дружками, собравшимися вокруг: «Ну-ка, поп? С нами или с большевиками пойдёшь? На «особый отдел» работаешь, исповедуешь нашего брата, а потом доносишь? Пришьём тебя скоро, а сейчас выпорем для примера»…

Отец Арсений спокойно посмотрел на Житловского и сказал:

«Я верю в Бога, верю в людей и до последнего своего вздоха буду верить. А Вы? Где Ваш Бог? Где вера Ваша? Вы много говорите о том, что хотите защитить угнетённых и обиженных людей, но пока Вы уничтожали, убивали и унижали всех соприкасающихся с Вами. Взгляните на руки Ваши, они же у Вас в крови!»

… Сказав, о. Арсений встал с нар и пошёл в конец барака, но сверху с искажённым от злобы лицом соскочил Григоренко и бросился душить о. Арсения, и в то же время, расталкивая столпившихся дружков Житловского, появился высокий и мощный заключённый, носивший в бараке прозвище «Матрос». Был он действительно матросом из Одессы, осуждённым за «политику» к пятнадцати годам нашего лагеря…

Растолкав собравшихся, Матрос схватил Григоренко, приподнял, словно мешок, и бросил в толпившихся дружков Житловского.

«Ты, деточка, забыл, здесь не полицейский участок у немцев, а наш лагерь, — и, обернувшись к Житловскому, схватил его за руки, повернул к себе лицом и сказал с одесским жаргоном: — Милый ты мой! Угомони своих холуёв немецких, а то всех перережем. Всех!»

Конечно, можно говорить о том, что эти воспоминания достаточно субъективны. Но есть одно обстоятельство, которое заставляет нас с большой долей доверия относиться к подобным свидетельствам.

Дело в том, что у администрации лагерей и в целом у власти отношение к бойцам РОА было довольно лояльное — куда благосклоннее, чем к тем красноармейцам, которые не согласились стать в фашистских KZ коллаборационистами. Сроки власовцам давали небольшие; по сравнению с наказанием остальных лагерников эти сроки были просто смешными — какой-нибудь «пятерик», в крайнем случае «семерик»! Как говорили бывалые арестанты — «Я бы такой срок на параше на одной ноге отстоял!» Более того: нередко после освобождения власовцы… надевали форму работников НКВД и пополняли ряды работников мест лишения свободы! Вот что пишет об этом Разгон:

Власовцы в конце войны откатывались на запад, чтобы сдаться американцам или англичанам… Наши союзники выдали бывших власовцев, заручившись обещанием, что к этим пленным отнесутся гуманно. Действительно, им дали довольно сносные срока: пять или семь лет. После отбытия срока им не разрешали уезжать в те места, откуда они были родом. Бывшие власовцы осели на Севере, многие из них нанялись надзирателями в многочисленные лагеря. Их охотно брали: они имели опыт и хорошо работали.

И вот человека, ставшего «изменником родины» с двадцатипятилетним сроком, пригоняют в лагерь, и у вахты он видит — в энкавэдэвской форме! — того, кто лежал с ним рядом на нарах, а потом изменил, завербовался во власовцы… Я был свидетелем шока, испытанного человеком, уже перевидавшим многое. Он бросился на изменника, считал, что разоблачил гада. Впрочем, недоразумение быстро выяснилось… («Непридуманное»).

Назвать такую позицию бойцов армии генерала Власова нравственной — язык не поворачивается. А впрочем, став на путь измены однажды, позже легко привыкаешь метаться из одного лагеря в другой. Оправдание найти так легко…

«Ще не вмэр Степан Бандера»: украинские националисты в истории ГУЛАГа

Другая категория «боевиков» из числа зэков — так называемые «бандеровцы», то есть участники националистического повстанческого движения, развернувшегося во время Великой Отечественной войны на территории Западной Украины одновременно против фашистских и советских войск. Продолжалось оно и после войны: подавить выступления бандеровцев удалось только к концу 40-х годов.

Часть исследователей истории ГУЛАГа (Солженицын, Росси и др.) пытается в своих работах доказать, что именно украинские националисты возглавляли в советских лагерях движение сопротивления как уголовникам, так и администрации. Некоторое время разделял эту точку зрения и автор настоящего исследования. Однако при более серьёзном изучении вопроса её пришлось изменить. Заставили это сделать и беседы с бывшими лагерниками, и мемуары бывших узников ГУЛАГа, и критический анализ ряда публикаций.

Прежде всего, следует учитывать, что на деле значительную часть так называемых «бандеровцев» составляли вовсе не бойцы ОУН (организации украинских националистов) или других ей подобных армий, а жители Западной Украины, оказавшиеся в зоне действия повстанческих формирований и поневоле вынужденные оказывать им помощь. В ГУЛАГе они представляли собой реальную силу лишь тогда, когда попадали под влияние настоящих бандеровцев. Но даже из настоящих бандеровцев в ГУЛАГе поначалу оказывались далеко не самые «идейные» и отчаянные. Таких вешали на месте: сопротивление «москалям» на Западной Украине отличалось особой жестокостью, с такой же жестокостью оно и подавлялось. Следует также отметить, что сторонники Бандеры могли представлять собой более или менее реальную силу только в особлагах — спецлагерях, где содержались почти исключительно политические заключённые и очень редко — уголовники.

Однако далеко не сразу и не всегда украинские «за´хидники» («западники»), как называли националистов зэки, попадали в «политические» лагеря (особлаги были созданы только в 1948 году). Многих из них судили по «бандитской» статье и бросали в разношёрстную арестантскую среду. Здесь они были не такими «героями», как хотел бы их представить Александр Солженицын.

Хотя, по свидетельствам нескольких «сидельцев» 40-х годов (из уголовного «сословия»), бандеровцам действительно часто давали ироническое прозвище «гэрой». Так и кликали: «Эй, гэрой, пидь до мэнэ! Да швыдко!» Таким образом высмеивалось известное приветствие украинских националистов: традиционное обращение «Слава гэроям!» и отзыв «Гэроям слава!»

На самом деле со стороны арестантского общества к «западникам» отношение было не слишком доброжелательное. Во-первых, держались они обособленно, как и прибалты, выказывая нередко явную неприязнь к русским — коих в ГУЛАГе было всё-таки большинство.

(Этот агрессивный национализм сохранился до сегодняшних дней; ныне Степан Бандера объявлен национальным героем Украины и детишек учат декламировать милые стишки:

Ще не вмэр Степан Бандера,

Ще живы гэрои,

Ще не довго москалёви

Спати у спокое!)

Во-вторых, в немалой степени сказывалось и традиционное пренебрежительно-издевательское отношение заключённых к «хохлам», то есть коренным украинцам. Это отношение основывалось не на национализме и было характерно не только для русских. Дело в том, что значительная часть и лагерного начальства, и особенно надзирателей подбиралась из жителей Украины. Даже само жаргонное слово «вертухай» (надзиратель, охранник) происходит от украинского «вертухаться» — вертеться, дёргаться, сопротивляться. «Нэ вэртухайсь!» — было любимой присказкой надзирателей-«хохлов». (Позже весёлый арестантский народ даже переделал Коми АССР, где было множество лагерей, в Коми УССР, а Ханты-Мансийский национальный округ — в Хохло-Мансийский…). Естественно, подобное отношение к малороссам вообще очень быстро перешло и на бандеровцев. Особенно усердствовали «блатари». По их собственным признаниям, «хохлов» «дербанили» и «курочили» даже больше и охотнее, чем «политиков».

На первых порах это было достаточно легко, поскольку органы НКВД в борьбе с националистами пытались лишить тех поддержки населения и поэтому обрушивали репрессии нередко именно на мирных жителей (так или иначе действительно вынужденных помогать партизанам, поскольку те не жалели ни чужих, ни своих). Украинские крестьяне становились для уголовников лёгкой добычей.

Обратимся к свидетельству Льва Копелева:

Под нами сидели, теснились на скамьях, крючились на полу «западники», тоже ехавшие из Бреста. Угрюмый плечистый старик Григорий… при немцах был сельским старостой. Трое жителей из одного местечка — механик Иващук, учитель Петро Семенович, плотник Иван были арестованы как члены подпольной бендеровской организации «Союз волков». Такой организации никогда не существовало. По их словам, всё придумал бывший гимназист Стась. Он тоже ехал с нами. Иващук и Петро Семенович рассказывали…, этот Стась был в местечке полицаем, «застрелив двух евреев и одного русского пленного…через это боявся шибеницы (виселицы) и чтоб заробить себе ласку от НКВД, придумав той союз волков и нас, своих суседов, загнав в Сибирь, пся крев…».

…Алик и Коля (уголовники из «блатных». — А.С.) вскоре начали «проверять» вещи своих соседей. И тогда широкий, как медведь, Герасим, хваставший, что имел трёх Георгиев, как самый геройский пластун-разведчик, Иващук — задира и матерщинник, уверявший, что «ничого и никого не боявси», жадный Стась, бережно паковавший любую тряпку…и спокойный, задумчивый Петро Семенович, и плечистый Иван и двое долговязых полещуков — настоящих бендеровцев… — все покорились безропотно двум мальчишкам, которые их начали «курочить» — грабить.

Иващук поначалу попытался было возразить… Алик коротко ткнул его в кадык: — Не дыши, падло.

…Когда я сверху услышал возню и спросил, что там происходит, Федя-Нос доверительно улыбнулся:

— Это их личные дела. Вы не мешайтесь, майор… Эти сидорполикарпычи вам кто? Они б вас самого без соли схавали. Я этих гадов знаю. За тряпку убьют человека, за кусок сала душу вытянут. Вот вы, фронтовик, а разве ж они вас жалели, что вы голодаете?..

Капитан и Петя-Володя поддержали.

— Правильно… Вот мы солдаты, ну ещё Герман Иванович, как хороший русский человек… — мы одна компания. А эти ж вправду волки. Ты смотри, какие у них сидоры, полные, сухари и сало, так они разве когда поделились…

Герман Иванович… шептал мне:

— А знаете, ведь это даже справедливо. Эти бендеровцы и полицаи нас с вами зарезали бы, если бы только могли. А уж поделиться с голодным — никогда. Я их знаю, всю жизнь прожил рядом. Они — страшная публика. Жадные, скупые, русских и поляков ненавидят, а уж про евреев и говорить нечего, они их убивали и продавали — первые помощники немцам были…

…Володька торжествующе хихикал и оглашал «сводки с комментариями»:

— Сала два, нет, три куска — кил на шесть тянет… Ах ты, бендера сучья, жалился, ему пайки мало… прохаря хромовые! Ах ты, полицейская морда, в лагерь, как на парад, едет… («Хранить вечно»)

Мы специально приводим столь большую цитату. Из неё ясно видно, что и у «блатных», и у «бытовиков», и у «политиков», и у «вояк» — у всех были причины негативно относиться к «западникам». Так что организовать какое-то «движение сопротивления», повести за собой арестантов в лагерях эти люди при всём желании не могли. Никто бы просто не пошёл. Чаще всего бандеровцы сами пытались примкнуть к своим вчерашним врагам — «воякам» из так называемых «природных русаков», чтобы как-то защититься от беспредела «уркаганов».

Однако постепенно, с активизацией действий по разгрому антисоветского подполья и партизанского движения на Западной Украине в ГУЛАГ стали вливаться всё более многочисленные потоки «захидников». Причём теперь они шли прямиком в особые лагеря, созданные преимущественно для «политиков». Здесь у них была большая возможность сплотиться и развернуться. Возможно, именно об этих «славных парнях», «пробудивших лагерную спячку» и «поднявших арестантов на борьбу за свои права», писал Александр Солженицын? Что же, обратимся к свидетельствам тех узников ГУЛАГа, которые отбывали наказание в тех же местах, что и создатель романа «Архипелаг ГУЛАГ».

Вот как характеризует украинских националистов Ян Янович Цилинский, сидевший в начале 50-х в одном из особых лагерей Казахстана — Степлаге:

Собравшаяся в лагере бандеровская община представляла собой необузданную и дикую силу. Образовательный ценз большинства этих людей не превышал начальных классов общеобразовательной школы. Попадались и неграмотные. Большинство составляли крестьяне, которые сами не принимали никакого участия в вооружённой борьбе. Некоторые помогали «лесным братьям» едой и одеждой, а другие боялись их не меньше, чем чекистов. В лагере крестьянская масса оказалась в полном подчинении у боевиков. Они составляли ядро общины и задавали тон в сообществе. Настрой боевиков определялся путём, ими пройденным. Степан Бандера учил своих сподвижников:

— Ша, наша власть должна быть страшной!

И она стала чудовищной.

Во имя великого национального дела людей рубили топорами, сжигали живьём и умерщвляли удавками-закрутками. Они представляли собой доморощенное орудие убийства, своеобразный символ движения. Террор был направлен не только против «совитив» и «схиднякив», но и против своих же братьев по повстанческой армии, заподозренных в нестойкости, и против мирного населения Западной Украины, на земле которой поднялись синежёлтые и чёрно-красные знамёна бандеровского движения.

Оставшись с весны 1945 года один на один с чекистской силой, бандеровцы изнемогали в неравной борьбе. Ожесточение и жестокость с обеих сторон не знали пределов. Захваченных украинцев-западников ждала смертная казнь через повешение, определённая специальным Указом. Бандеровцы не устояли. Остатки разбитых отрядов оказались на каторге. Среди побеждённых попадались люди, пропитанные антисемитизмом… Кое-кто из бандеровцев запятнал себя участием в акциях геноцида, проводимого гитлеровцами и направленного против еврейства. («Записки прижизненно реабилитированного»).

Вот этих людей Солженицын и ряд других «объективных исследователей» ГУЛАГа хотели бы видеть в ореоле «героев» и «идейных вдохновителей» лагерного движения сопротивления. Что совершенно естественно в контексте догматической антисоветской и антикоммунистической направленности таких работ. Но даже Дмитрий Панин, участник одного из восстаний в лагере особого режима, куда больший антисоветчик, нежели уважаемый Александр Исаевич, — и тот вынужден дать в своих воспоминаниях малопривлекательный портрет бандеровских «героических парней»:

…Тюрьма была набита нашим братом с нашего лагпункта и западниками — бандеровцами то есть — и хохлами и украинцами, с другого лагпункта. Сидели люди вперемешку. В эту ночь запрет с посылок был снят, и всем, кто их получил, их выдали. В большинстве своём это были западники, потому что у них колхозы ещё не утвердились, и пока было салъцо и маслецо. И началось дикое обжорство, которое продолжалось всю ночь. Обо мне и Юсупе, азербайджанском татарине, с которым я как-то подружился, забыли, не предложили нам ни кусочка…(«Мысли о разном»)

Добавим: действие происходит после разгрома зэковского восстания, в котором принимали участие и «русаки», и бандеровцы! Правда, они содержались в отдельных лагпунктах (любопытный штрих!), но теперь-то их бросили в одну камеру! Казалось, бы, собратья по несчастью; но, видимо, у «захидников» были свои понятия о «братстве»…

Но это ещё цветочки. Вот что рассказывает Панин далее:

На пересылке в Омске наши западники себя показали. Обычно всё-таки грабителями были «друзья народа» — уголовники. Но оказалось, что наши бандеровцы — почище их. Они начали потрошить бытовиков, несмотря на то, что совсем недавно обожрались своими посылками, и потрошили их ничуть не хуже, чем самые отпетые уголовники… Подавляющее их большинство была молодёжь, которая в лесах привыкла к автомату и разнице в обхождении не научилась. Пытались мы как-то бандеровцам это внушить, но не знаю, насколько удалось. («Мысли о разном»)

У нас есть свидетельства того, что «учить» бандеровцев приходилось не только словом. Эти здоровенные, злые, туповатые сельские парни представляли опасность только для беззащитных интеллигентов и других мирных арестантов. «Автоматчики»-«вояки» из «природных русаков» не рассматривали их как слишком серьёзную силу. И не только они.

Николай Кекушев, участник кенгирского восстания (о нём речь пойдёт позже), мимоходом даёт понять, каково было истинное положение вещей. Он описывает эпизод с японским самураем Мацумото, которого арестанты называли просто Микки:

В столовой не хватало табуреток. Микки, как всегда, прибежал туда раньше меня и занял две табуретки. Один из западных украинцев, здоровенный, неуклюжий и малоподвижный парень, вырвал одну из табуреток. Микки схватил его за руку и вывел из столовой. Потом Микки объяснил, что в столовой драться нехорошо. Спор решили разрешить поединком. Как потом рассказывали очевидцы, не прошло и минуты, как «западник» лежал на земле. Микки погрозил ему пальцем и вернулся в столовую. Вскоре появился смущённый украинец. Микки показал на него пальцем и покачал сочувственно головой…(«Звериада»)

Спору нет: в особых лагерях украинские националисты принимали деятельное участие и в уничтожении «стукачей»-доносчиков, и в выступлениях против администрации за права арестантов. Но преувеличивать их реальную роль и тем более ставить во главу этого движения, нам думается, было бы большой ошибкой. В основной своей массе арестантский народ не любил бандеровцев, причём нередко эта нелюбовь проявлялась в конкретных действиях и словах. Украинский национализм представлял собой (да и ныне представляет) отвратительное явление. От этого никуда не денешься, и это не оправдать никакими ссылками на жестокое подавление повстанческого движения на Западной Украине.

Роль арестантов из числа прибалтийских повстанцев — так называемых «лесных братьев» — тоже не была в лагерном сопротивлении ведущей. Поэтому особо мы на ней не останавливаемся. Дело в том, что когда в 1944 году в Прибалтике (в первую очередь в Литве) вспыхнула борьба против возрождающейся здесь Советской власти, её возглавили те, кто состоял в сформированных гитлеровцами националистических воинских подразделениях и полиции. Терять этим людям было нечего: руки у них были по локоть в крови. Лишь позже к ним присоединилась часть местного населения — в ответ на жестокие карательные акции, проводимые чекистами.

Ответом была массовая депортация населения Прибалтики (в Литве — до четверти коренного населения). Однако далеко не все оказались в лагерях: большинство стало спецпереселенцами. Кроме того, репрессиям подверглись не только боевики, но и интеллигенция, католическое духовенство, крестьяне и т. д. Как отмечают узники ГУЛАГа, прибалты даже из числа «лесных братьев» (часть из которых в обычной жизни была мирными обывателями) в лагерях были дисциплинированными арестантами, добросовестно трудились на самых тяжёлых работах. Не исключено, что определённую роль в сдерживании агрессивности многих из них играло то обстоятельство, что власть фактически держала в качестве заложников семьи многих из них (выселенные в отдалённые районы Союза ССР и находившиеся под жёстким контролем НКВД). К тому же прибалтийские партизаны в большинстве своём страстно ненавидели русских и держались особняком. Даже те из них, кто знал русский язык, часто отказывались на нём разговаривать. Так что, попадая в лагеря, эти люди не представляли реальной угрозы ни для уголовников, ни для администрации.

Однако со временем, уже в особых лагерях, «лесные братья» в меру сил подключались к массовым выступлениям арестантов, поддерживая «вояк» и «западников». Все эти три наиболее активные группы объединяла общая ненависть к властям. Но такой союз был временным, поскольку ненависть прибалтов и малороссов имела ярко выраженную националистическую окраску, а «природные русаки» боролись даже не с идеологией, а с режимом. Сталинскую диктатуру и ужасы ГУЛАГа в то время многие из них в лучшем случае воспринимали как «извращение правильного курса»…

ИЗ ДОКЛАДА

МИНИСТРА ВНУТРЕННИХ ДЕЛ СССР

С. КРУГЛОВА

Товарищу Сталину И. В.

12 апреля 1946 г.

За март месяц 1946 г. в западных областях Украины ликвидировано 8360 бандитов (убито, окружено, явилось с повинной)… Погибло партийного, советского актива, офицеров и солдат МВД, МГБ и Красной Армии более 200 человек.

Литовская ССР. Уничтожено бандитов 145, явилось с повинной 75, задержано — 1500 человек… За месяц в республике зафиксировано 122 бандитских проявления. Погибло актива и бойцов МВД, МГБ и Красной Армии — 215 человек…

Из материалов архива КГБ СССР

В течение 1944 — 46 гг. органы безопасности ликвидировали силы «Союза литовских партизан» и «Армии свободы Литвы», в частности, два состава «верховных штабов», десятки окружных и уездных «командований» и отдельных бандформирований…

После решительных ударов, нанесённых органами госбезопасности и отрядами защиты народа, «лесные» убедились в невозможности остановить утверждение советской власти в республике и расширили бандитско-террористическую деятельность. 1946 г. стал самым кровавым в послевоенной истории Литвы: 6112 человек погибли от рук бандитов.

Пытаясь лишить бандитские группы поддержки местных жителей, правительство пошло на очередной произвол — выселение родственников активных националистов.

В период 22–23 мая 1948 г. (Постановление СМ СССР от 21 февраля 1948 г.) выселено 11345 семей активных участников вооружённого националистического бандподполья и кулаков, общим количеством 39766 человек…

В период с 25 по 28 марта 1949 г. (Постановление СМ СССР от 29 января 1949 г.) выселено 6845 семей кулаков и 1972 семьи бандитов и националистов, общим количеством 29180 человек…

Эти жёсткие меры в совокупности с операциями по выявлению бандформирований и пресечению их деятельности позволили в основном покончить с националистическим террором в Литве только к 1953 г…

Главную силу литовского националистического подполья в последние месяцы войны и послевоенные годы составляли вооружённые банды по 25–30 человек, многие из которых носили военную форму, имели армейскую структуру…Укрываясь в лесах, бандиты совершали массовые диверсионно-террористические акты, грабили и убивали мирных жителей…

Всего жертвами националистического террора на территории Литвы в 1944–1956 гг. стали 25.108 человек убитых, 2.965 раненых. В том числе литовцев — 21.259 убито, 2.965 раненых. Дети до 16 лет — 993 убито, 103 ранено. Дети до 2 лет — 52 убито, 15 ранено.

«Солдатики»

Прежде чем перейти непосредственно к рассказу о боевых действиях «автоматчиков» в ГУЛАГе, необходимо рассказать о некоторых других категориях бывших военных, которых не следует путать в дальнейшем с «вояками» и которые не принимали участия в битвах уголовного мира конца 40-х — начала 50-х годов.

Советские военнопленные, попавшие в сталинские лагеря из гитлеровских, вовсе не были первыми фронтовиками, пополнившими ряды гулаговских арестантов. Первый массовый поток красных бойцов (правда, другой войны) хлынул в ГУЛАГ в марте-апреле 1940 года.

Чтобы пояснить, о чём идёт речь, обратимся к истории. 31 октября 1939 года Советский Союз обратился к Финляндии с жёстким требованием произвести демилитаризацию приграничной зоны. Дело в том, что финны возвели по Карельскому перешейку, вдоль границы, мощную систему укреплений — так называемую «линию Маннергейма». СССР потребовал перенести границу на 70 километров от Ленинграда, ликвидировать военно-морские базы на Ханко и на Аландских островах, в обмен предлагая довольно значительные территориальные уступки на севере. Финляндия отказалась от предложенных условий. Тогда 29 ноября, воспользовавшись мелким пограничным инцидентом, СССР расторг договор с Финляндией о ненападении. 30 ноября 1939 года Советский Союз напал на Финляндию.

Однако на первых порах Красная Армия получила суровый отпор. В течение нескольких недель не сумев прорвать «линию Маннергейма», наши войска понесли тяжёлые потери. Правда, в конце февраля им удалось нанести решительный удар, отбросить финнов и овладеть Выборгом. Правительство Финляндии пошло на мирные переговоры и по договору 12 марта 1940 года уступило Советскому Союзу весь Карельский перешеек и на 30 лет — военно-морскую базу на Ханко.

Это была короткая, но кровопролитная война. Советский Союз потерял 50 тысяч человек убитыми; более 150 тысяч было ранено или пропало без вести. Кроме того, огромное количество красноармейцев оказалось в финском плену.

Согласно мирному договору между двумя странами, эти военнопленные в 1940 году были возвращены советской стороне. Каждую группу пленных ожидала торжественная встреча с оркестром и цветами. После встречи бойцов под усиленной охраной направляли… в лагеря!

Прибывших солдат, впрочем, размещали изолированно от остальных арестантов. Более того: на первых порах их положение было не столько зэковским, сколько военно-казарменным. На работы их не выводили, по утрам заставляли делать физзарядку и т. п. Но уже при первом же посещении лагерной бани, когда сдаётся в «прожарку» обмундирование, возвратили его бойцам без петлиц и знаков различия: они были спороты, а с головных уборов — сняты красные звёзды. Хотя пока бойцы находились под следствием, их называли не иначе как «рабочими».

Через несколько дней красноармейцев распределяют по лагерным отделениям, но помещают в отдельных бараках. Днём выводят под конвоем на работу, ночью — на допросы. Вопрос один: что побудило вас добровольно сдаться в плен? Осенью 1940 года все дела военнопленных передаются в Москву, в особое совещание, откуда через некоторое время приходят приговоры на каждого фронтовика: «За сдачу в плен белофиннам направить в трудовые исправительные лагеря на… лет». Сроки разные, в зависимости от степени вины: от трёх (что редко) до десяти лет.

После вынесения приговоров военнопленных разместили в лагерях по берегам Северного Ледовитого океана. В основном здесь были рядовые и сержанты: весь командирский состав расстреляли.

Как мы видим, первый поток «вояк» не столкнулся с основной массой арестантского мира, в том числе мира воровского. Их даже и «вояками» не называли. Они получили снисходительное прозвище «солдатики», или «герои с финского плена». Пренебрежение подчёркивалось тем, что в то время слово «солдат» советская пропаганда использовала с презрительным оттенком, применяя его только в отношении «капиталистических», «империалистических» армий; в советской же армии служили «красноармейцы» и «бойцы».

И вот ещё что интересно: несмотря на то, что приговоры этим людям выносило особое совещание НКВД, считались они… «бытовиками»! Поэтому в первые месяцы Великой Отечественной войны эти бойцы ушли на фронт согласно указу ПВС СССР от 12 июля 1941 года (см. очерк «В прорыв идут штрафные батальоны»). Так что в истории гулаговских арестантских войн эта волна репрессированных советских военнослужащих прошла незамеченной.

«Жолнежи польские»: из арестантов — в освободители

Руководство СССР прекрасно осознавало необходимость строгой изоляции арестантов, имеющих боевой опыт и военную выучку, от основной массы «сидельцев». Когда в сентябре 1939 года по согласованию с фашистской Германией в Польшу были введены советские войска, занявшие часть её территории, ГУЛАГ пополнили свыше 14.700 польских офицеров, полицейских и пр., интернированных Советской властью в ходе оккупации восточных польских земель. Эти люди содержались под особым контролем в особых лагерях — Козельском, Старобельском, Осташковском, Грязовецком…

Поначалу сталинское руководство посчитало целесообразным проводить курс не только на изоляцию, но и на уничтожение этой опасной категории зэков. Видимо, власть опасалась массовых выступлений поляков, многие из которых (хотя далеко не все) были настроены крайне враждебно по отношению к оккупантам и порою не делали различия между «советскими» и «немецкими» «фашистами».

ИЗ ДОКЛАДА Л. П. БЕРИИ И. В. СТАЛИНУ

О ПОЛЬСКИХ ВОЕННОПЛЕННЫХ

Совершенно секретно

от 5.III.40 г.

Народный Комиссариат

внутренних дел

ЦКВКП(б)

товарищу Сталину

В лагерях для военнопленных НКВД СССР и тюрьмах западных областей Украины и Белоруссии в настоящее время содержится большое количество бывших офицеров польской армии, бывших работников польской полиции и разведывательных органов, членов польских националистических к-р партий, участников вскрытых к-р повстанческих организаций, перебежчиков и др. Все они являются заклятыми врагами Советской власти, преисполненными ненависти к советскому строю.

Военнопленные офицеры и полицейские, находясь в лагерях, пытаются продолжать к-р работу, вести антисоветскую агитацию…

В лагерях для военнопленных содержится всего (не считая солдат и унтер-офицерского состава) — 14736 бывших офицеров, чиновников, помещиков, полицейских, жандармов, тюремщиков, осадников и разведчиков — по национальности свыше 97 % поляки.

…Предложить НКВД СССР:

1. Дела о находящихся в лагерях для военнопленных 14700 человек бывших польских офицеров, чиновников, помещиков, полицейских, разведчиков, жандармов, осадников и тюремщиков,

2. а также дела об арестованных и находящихся в тюрьмах западных областей Украины и Белоруссии 11000 человек… рассмотреть в особом порядке, с применением к ним высшей меры наказания — расстрела…

Народный Комиссар Внутренних Дел Союза ССР

Л. Берия

ВЫПИСКА ИЗ ПРОТОКОЛА ЗАСЕДАНИЯ

ПОЛИТБЮРО ЦК

Решение от 5. III. 40 г.

I. Предложить НКВД СССР:

1. Дела о находящихся в лагерях для военнопленных 14700 человек бывших польских офицеров, чиновников, помещиков, полицейских, разведчиков, жандармов, осадников и тюремщиков,

2. а также дела об арестованных и находящихся в тюрьмах западных областей Украины и Белоруссии в количестве 11000 человек — членов различных к-р шпионских и диверсионных организаций, бывших помещиков, фабрикантов и перебежчиков — рассмотреть в особом порядке, с применением к ним высшей меры наказания — расстрела.

II. Рассмотрение дел провести без вызова арестованных и без предъявления обвинения, постановления об окончании следствия и обвинительного заключения…

III. Рассмотрение дел и вынесение решения возложить па тройку в составе тт. Меркулова, Кобулова и Баштакова (начальник 1-го Спецотдела НКВД СССР).

Секретарь ЦК

Однако события на международной арене резко изменили планы Сталина и его окружения по отношению к польским «жолнежам» («жолнеж» по-польски — солдат). Мы имеем в виду нападение гитлеровской Германии на Советский Союз и начало Великой Отечественной войны.

Руководство страны ещё за год до начала боевых действий немцев на Восточном фронте пришло к мысли использовать поляков на своей стороне в случае возможного военного конфликта. Так, в июне 1940 года создаётся Грязовецкий лагерь для польских военнопленных, под который отводится бывшая обитель — Корнилиево-Комельский монастырь. Сюда направляют «особо избранных» солдат и офицеров польской армии, прошедших сквозь сито многочисленных чекистских проверок.

К августу 1941 года лагерь в Грязовце насчитывал примерно 1400 человек. В октябре 1940 года из числа «отфильтрованных» поляков советское руководство намеревалось создать боеспособное соединение на случай будущих столкновений с германской армией. В это время чекисты вывозят из лагеря в Москву подполковника Зигмунта Берлинга с группой единомышленников. Именно ему было предназначено судьбой стать в дальнейшем командиром польской пехотной дивизии имени Тадеуша Костюшко.

Пока же с Берлингом о создании такого подразделения проникновенно и доверительно беседовали Лаврентий Берия и Всеволод Меркулов. Подполковник Берлинг с готовностью предложил: «Для такой армии у нас имеются замечательные кадры в лагерях Козельска и Старобельска». На что Меркулов, стушевавшись, ответил: «Нет, эти — нет. По отношению к ним мы допустили большую ошибку». Только позже Берлинг понял зловещий смысл этих слов: под «ошибкой» подразумевались Катынь и другие места расправ над поляками…

Берлинг заявил: «Я остаюсь верным своим убеждениям бить немцев при любых возможностях и, если потребуется, то из-под знамён Белого Орла я уйду под красные знамёна и буду бить немцев в фуражке под звездой».

Условия для польских военнопленных в Грязовце не шли ни в какое сравнение с житьём-бытьём обычных гулаговских узников. Советские власти не желали настраивать против себя будущих союзников по антигитлеровской борьбе. Офицеры и солдаты порой получали даже письма от родных из Польши. Полякам позволили соорудить на берегу речки Нурмы вышку для прыжков в воду, отвели время для приёма солнечных ванн! Их не изматывали постоянными обысками, неплохо кормили… Лишь с началом Великой Отечественной, по определению ксендза Пешковского, стало «голодновато» (неясно лишь, что он имел в виду под этим словом).

«Совершенно секретно.

Грязовецкий лагерь организован на базе дома отдыха Совлеспрома. Жилой фонд лагеря состоит из семи корпусов деревянных и трёх корпусов каменных.

Лагерь находится в 5 км от г. Грязовец Вологодской области. По плану намечено разместить в лагере 1000–1500 человек, в настоящее время находится 386 военнопленных…

Начальник Управления НКВД СССР

по делам военнопленных

капитан Государственной безопасности

СОПРУНЕНКО

30 сентября 1940 года

ПИСЬМО

А. ШЕЛЕПИНА Н. ХРУЩЁВУ

Совершенно секретно

В Комитете государственной безопасности при Совете Министров СССР с 1940 г. хранятся учётные дела и другие материалы на расстрелянных в том же году пленных и интернированных офицеров, жандармов, полицейских, осадников, помещиков и т. п. лиц бывшей буржуазной Польши. Всего по решениям специальной тройки НКВД СССР было расстреляно 21857 человек, из них: в Катынском лесу (Смоленская область) 4421 человек, в Старобельском лагере близ Харькова 3820 человек, в Осташковском лагере (Калининская область) 6311 человек и 7305 человек были расстреляны в других лагерях и тюрьмах…

Для советских органов все эти дела не представляют ни оперативного интереса, ни исторической ценности… Наоборот, какая-либо непредвиденная случайность может привести к расконспирации проведённой операции со всеми нежелательными для нашего государства последствиями. Тем более, что в отношении расстрелянных в Катынском лесу существует официальная версия… все ликвидированные там поляки считаются уничтоженными немецкими оккупантами…

Исходя из изложенного, представляется целесообразным уничтожить все учётные дела на лиц, расстрелянных в 1940 г. по названной выше операции…

Председатель Комитета

государственной безопасности

при Совете Министров СССР

3 марта 1959 года А. Шелепин

Война значительно ускорила ход событий. 31 июля Советский Союз наладил дипломатическую связь с польским правительством, находившимся в эмиграции в Англии. 14 августа между Польшей и Советским Союзом заключается военное соглашение. Этим документом было предусмотрено создание польских воинских подразделений на территории СССР под командованием генерала Владислава Андерса. Спустя неделю польским зэкам-военнопленным зачитывают указ об амнистии.

А вскоре в Советский Союз прибывает сам генерал Андерс. В Грязовце командующий польскими вооружёнными силами побывал 25 августа.

Но Первой Польской армии генерала Андерса так и не пришлось принять участие в освобождении своей родины. Обученные и экипированные за счёт СССР польские воинские дивизии осенью 1942 года были переброшены из Советского Союза в Иран. В дальнейшем в составе английского экспедиционного корпуса они сражались на Ближнем Востоке, в Египте…

Через полгода, в мае 1943-го, по просьбе поляков советское правительство создаёт дивизию имени Тадеуша Костюшко. А ещё через полгода это соединение вступает в бой с фашистами. Командование этой второй польской армией (которая по документам всё равно проходит как Первая Польская) осуществляет известный нам — уже полковник — Зигмунт Берлинг. Летом 1944 года Первая Польская армия вступает в бои на Ковельско-Люблинском направлении в составе Первого Белорусского фронта. 20 июля поляки вступают на территорию своей родины и бьют фашистов на родной земле.

Таким образом, польские офицеры и солдаты покидают ГУЛАГ, и эта категория «вояк» тоже выпадает из дальнейшей истории этой жуткой лагерной империи…

«Балтийские офицеры»

В 1940-м году ГУЛАГ пополнила ещё одна категория военнопленных — так называемые «балтийские офицеры». Под термином «балтийские офицеры» проходили офицеры эстонской, латышской и литовской армий, арестованные советскими властями после аннексии Советским Союзом прибалтийских республик летом 1940 года (подробнее об этом см. очерк «Блатные против сук», глава «Польские воры»).

Офицеры из Прибалтики формально не могли считаться военнопленными: речь не шла о военном вторжении СССР в их страны — аннексия преподносилась как «добровольное вхождение» республик в состав Страны Советов. Поэтому сразу после «вхождения» офицеры Эстонии, Латвии и Литвы были приглашены в Москву «для переподготовки» в связи с включением их в командный состав Красной Армии. На Белорусско-Балтийском вокзале их встречали с цветами и объятиями, затем переправляли на Казанский вокзал, а оттуда под усиленным конвоем войск НКВД — прямо в Сибирь, в лагеря!

Весь генералитет и часть старших офицеров — всего в количестве около 400 человек — отделяют от общей массы и изолируют на Таймырском полуострове в уединённом лагпункте на озере Лама (территория Норильского исправительно-трудового лагеря). Трудиться их не заставляют, за исключением работ по самообслуживанию. Однако условия здесь далеко не те, что у пленных поляков в Грязовецком лагере: Таймыр — не Вологда… Да и финал совершенно иной: все балтийские арестанты, находившиеся в таймырском лагпункте, были расстреляны…

Остальных «балтийцев», не «удостоенных чести» пребывания в отдельном лагере, по прибытии на место разделили на рабочие бригады и — отдельно от других зэков! — бросили на общие работы. Тяжёлый физический труд, ужасные, непривычные для большинства прибалтов условия существования, а главное — строгая изоляция от общей массы бывалых лагерников, знавших способы выживания и в таких скотских условиях, умевших «заряжать туфту» (то есть создавать видимость труда, одурачивая начальство и нарядчиков), — всё это за несколько месяцев значительно выкосило ряды новичков. Многие из них погибли от непосильных нагрузок, голода, холода и болезней. Те же, кто смог выжить, решением Особого совещания получили «за измену родине» значительные сроки наказания — от 10 до 20 лет лишения свободы. После этого «балтийские офицеры» были рассеяны по лагерям ГУЛАГа, где смешались с общей массой арестантов.

Некоторые из них наверняка в дальнейшем принимали участие в выступлениях «автоматчиков» и примкнувших к ним боевых групп повстанцев-националистов; однако, к сожалению, сколько-нибудь подробных сведений об этом автор настоящего исследования не имеет.

Самураи за «колючкой»

После того как СССР В 1945-м году объявил войну Японии, поддержав тем самым Соединённые Штаты Америки, в советские лагеря хлынул поток японских военнопленных. Они в большинстве своём (как и немецкие военнопленные) содержались в отдельных лагерях, не смешиваясь с обычными зэками. Режим и питание в этих «зонах» были более щадящими, нежели в «традиционных» местах лишения свободы, предназначенных для советских арестантов. Многие японцы использовались на строительстве, на восстановлении разрушенного войной народного хозяйства. При этом любопытно отметить одну интересную деталь. Несколько старых ростовчан, с которыми нам пришлось беседовать о послевоенных годах, с улыбкой вспоминают, как «самураи», работавшие на стройке, всегда подчёркивали своё отличие от немцев: «Они здесь в плену, а нас Сталин пригласил — помочь!» Для воинов «страны Ямато» (так японцы называли свою родину) само слово «плен» воспринималось болезненно…

Кстати, местом размещения японских военнопленных одно время был Кенгир — посёлок у станции Джезказган, где в 1953 году вспыхнуло одно из крупнейших восстаний в истории ГУЛАГа…

Основной контингент японских военнопленных был репатриирован уже к 1948–1949 годам. Так что и эти «вояки» не были втянуты в боевые действия, которые вели позже «автоматчики» из числа осуждённых военных. В лагерях, впрочем, по разным причинам остались отдельные «самураи», и содержались они вместе с обычной «армией» ГУЛАГа. Держались эти люди несколько обособленно, стараясь оставаться в стороне от всех коллизий лагерной жизни. Однако удавалось это не всегда. Так, есть сведения, что несколько японцев, оставшихся в Кенгире до 1955 года, принимали участие в массовых волнениях наряду с другими обитателями мятежного лагеря.

Репатриации не подверглись, видимо, японские военные, которые либо участвовали в особого рода боевых частях (приравненных к германским СС, гестапо, СД и пр.), либо нетранспортабельные. Возможно, имелись и другие причины, нам, к сожалению, не известные. Есть также сведения, что некоторые предпочли остаться на чужбине, боясь возвращения на родину.

Последнее вовсе не исключается. Ряд узников ГУЛАГ а в своих воспоминаниях приводит примеры подобного рода. Вот что пишет Н. Кекушев, рассказывая об одном из таких людей — японском пленном офицере Хому:

С Хому у нас состоялся интересный разговор незадолго до его освобождения из лагеря в 1955 году. Ему предложили остаться в СССР и поехать на целину. «Львович, я уже почти десять лет не был дома. Если я вернусь на родину, то меня посадят как русского шпиона. Я ничего не смогу доказать. Нет, я лучше поеду на целину». («Звериада»)

Но, видимо, главным опасением было даже не возможное обвинение в шпионаже. Больше страшило клеймо труса, проявившего слабость. По японскому кодексу чести военного, сдача в плен считалась позорным пятном (здесь Сталин не был первооткрывателем). И некоторые предпочитали считаться погибшими, но не «малодушными».

В этом смысле показателен эпизод из автобиографического романа Екатерины Матвеевой «История одной зечки», где она рассказывает о вольном поселенце — японце Фуоми, работавшем в конце 40-х годов на пекарне, которая обслуживала зэков. Этот невзрачный на вид человек по прозвищу Фомка в своём военном прошлом был каитен — «человек-торпеда», «водный камикадзе»:

История Фомки была удивительной. Оказывается, Фомка был выловлен американским эсминцем, тем самым, который должен был торпедировать. Его торпеда проскочила буквально в сантиметре от эсминца. Расчёт был сделан правильно, но командир корабля чудом замедлил ход, и, не успев опомниться, Фомка очутился в плену. По правилам, каитен или камикадзе не могут быть пленены, честь обязывает сделать харакири, но бедолага был так ошарашен неудачей, что не успел прийти в себя, как был обезоружен и поднят на борт корабля. До выяснения его отправили куда-то, куда — он сам не знал, потому что говорил только по-японски, по дороге бежал и попал к нам. Где-то далеко в Японии у ворот дома стояла его невеста и красным крестиком вышивала платочек, и все проходящие мимо девушки, у которых женихи и возлюбленные были на войне, ставили ей на платочек красный крестик. Таков был обычай. По каким казённым местам скитался потом Фомка, без каких-либо удостоверений своей личности, он и сам не знал, пока хоть немного не выучил русский язык. Очутился в Воркуте как спецконтингент «иностранного происхождения» до окончания военных действий без права выезда, когда же эти действия закончились и в комендатуре ему объявили, что может хлопотать о возвращении домой, Фомка был женат на комячке из Инты и оказался нежнейшим мужем, до смерти влюблённым в свою жену Катю… Так и застрял Фомка в пекарне, ничуть не жалея о случившемся и радуясь жизни. Впрочем, однажды он сказал по секрету Мансуру, что домой ему возвращаться нельзя. Он числился погибшим каитен за императора, и, если вдруг явится домой, семья его будет опозорена на веки веков, а друзья принудят умереть. А умирать ему совершенно ни к чему, потому как он скоро будет папой…

Как бы то ни было, для нас важно главное: японские военнопленные также не были участниками выступлений, во главе которых находились «автоматчики».

«Deutsche soldaten und die offizieren»: немецкие пленные «за скобками» ГУЛАГа

Не сыграли сколько-нибудь заметной роли в лагерных выступлениях «автоматчиков»-«вояк» и военнопленные немцы, хотя их в Советском Союзе насчитывалось несколько миллионов (одним только постановлением ГОКО СССР от 4 июня 1945 года начальнику ГУПВИ генерал-лейтенанту Кривенько предписывалось направить на территорию Советского Союза 2.100.000 военнопленных). Все они содержались отдельно от «советских» «сидельцев».

На начальном этапе войны с фашистской Германией немецких пленных в СССР было не слишком много, так что особых проблем с их вывозом из фронтовой полосы и содержанием не возникало. Зато после Сталинграда положение здорово осложнилось. Это видно уже из приказа НКО СССР № 001 от 2 января 1943 года «Об упорядочении работы по эвакуации военнопленных с фронтов». Мы узнаём из него, что военнопленные перемещались с передовой в тыл пешком на расстояние 200–300 км и зачастую всё это время не обеспечивались едой и тёплыми вещами. Всё это приводило к истощению, болезням и смертям пленных.

Вагоны для перевозки военнопленных тоже были далеки от тех стандартов, которые им предписывались Временной инструкцией по содержанию военнопленных: без нар, печей, хозяйственного инвентаря и пр. Пункты сосредоточения пленных не получали в необходимом количестве вещевого имущества, продовольствия и транспорта, было огромное количество других серьёзных проблем — с госпитализацией раненых, больных, инвалидов и т. д. Однако по мере продвижения красной армии на Запад дела стали поправляться.

Использовались пленные на работах, связанных с восстановлением разрушенного войной хозяйства, на лесозаготовках, на предприятиях чёрной и цветной металлургии. Рабочий день при этом не превышал 8 часов, предоставлялось четыре обязательных выходных в месяц. «Немецкий» паёк, по нормам, тоже значительно превосходил «пайку» отечественных зэков. Запрещалось общение немцев с вольнонаёмными, заключёнными и другими «посторонними» лицами.

Многие начальники лагерей для военнопленных, впрочем, не особенно отягощали себя заботой о «фашистской сволочи». Например, в лагере № 84, располагавшемся в Свердловской области, немцы жили в палатках и шалашах. Сушилки отсутствовали, люди спали в верхней одежде и обуви. Рабочий день длился 12 часов, при этом физическое состояние арестантов не учитывалось. Недодавались хлеб, жиры, крупы. В результате умерло 15 человек и 248 были госпитализированы.

После войны система содержания гитлеровских солдат и офицеров, попавших в плен, была существенно реорганизована — военизирована. Вместо бригад вводилась система воинских подразделений: отделение, рота, батальон. Движение осуществлялось только строем с соблюдением воинской дисциплины. Назначались командиры подразделений, которые пользовались правом бесконвойного передвижения. Командиры рот и батальонов жили в отдельных помещениях.

Правда, наряду с введением элементов воинской дисциплины немецкие военнопленные в начале ноября 1945 года были лишены права ношения знаков различия и знаков отличия гитлеровской армии.

27 июня 1945 года приказом НКВД были созданы вспомогательные команды из числа военнопленных — для охраны своих же товарищей по оружию. С 4 июня 1945 года выполнявшие и перевыполнявшие производственную норму немцы получали месячную зарплату от 100 до 200 рублей (высококвалифицированные специалисты и некоторые другие категории — до 500 рублей). На территории лагерей действовали коммерческие ларьки, где можно было приобрести товары первой необходимости.

Впрочем, подобное отношение было не ко всем. Часть пленных гитлеровцев предстала перед судом советского трибунала за совершение военных преступлений на территории СССР, а также за уголовные преступления в лагерях. На этих людей распространялось действие специального приказа, и условия их содержания были значительно жёстче. Их направляли в тюрьмы, на каторжные работы в Норильский и Воркутинский лагеря, в Карагандинский ИТЛ и Сиблаг.

В общем, можно констатировать: немецкие «вояки» были надёжно изолированы от всех других категорий гулаговских зэков. Поэтому, несмотря на их значительную численность, немцы — как и японцы — не оказали никакого влияния на историю советского уголовно-арестантского сообщества, в том числе на движение сопротивления гулаговских «вояк» уголовникам и руководству лагерей. А уже в 1947 году началась массовая репатриация немецких и японских военнопленных. В СССР оставались преимущественно участники зверств, служившие в частях СС, СА, СД, гестапо, генералы и старшие офицеры, а также нетранспортабельные арестанты.

«Рубиловки»

Сталин был расчётлив и дальновиден, изолируя огромные армии военнопленных от общей массы арестантов и создавая для пленников достаточно щадящий режим. Однако по отношению к своим боевым офицерам, солдатам, матросам, наводнившим ГУЛАГ после войны, «отец народов» проявил значительно меньше бдительности. Ему казалось, что уж от этих можно не ждать никаких пакостей, церемониться с ними незачем. Много их или мало в «зонах» — какая разница: так же будут тянуть ярмо, как остальные…

И казалось, Иосиф Виссарионович не ошибся. Мы уже отмечали, что фронтовики поначалу ничем не выделялись из общей массы арестантов. Как говорят на жаргоне — «гнали», то есть тосковали, были угнетены своим положением…Однако уже через пару лет после окончания войны «автоматчики», пройдя суровую школу лагерей, освоились в ГУЛАГе и стали представлять серьёзную, ощутимую силу. Их объединению помог сам «босяцкий» мир. Вернее, раскол внутри него, та самая «сучья война», о которой мы рассказали в предыдущем очерке. Эта резня «воров» подтолкнула «автоматчиков» к объединению, чтобы противостоять и «блатным», и «сукам», подчеркнуть свою независимость.

Что ни говори, но боевой опыт и солдатская выучка — вещь серьёзная. Уголовники поняли это достаточно быстро. Поэтому и старались соблюсти по отношению к военным нейтралитет. Особенно «воры», которым и без того хватало головной боли в борьбе с «блядьми»-отступниками.

Нередко «воры» старались выказать своё расположение к бывшим фронтовикам, перетянуть их на свою сторону, подчеркнуть, что фронтовой офицер ближе к миру блатному, чем к «мужицкому», к «стаду», к «овцам». Лев Копелев вспоминает, как «подбивал клинья» под боевых офицеров «вор в законе» Федя-Нос:

Федя объяснил нам, что такое воровской закон и как надо жить в лагерях. Он уверял, что, как честный вор, уважает нас, вояк. Он с особым удовольствием величал нас «капитан», «лейтенант», «майор», участливо расспрашивал о делах. («Хранить вечно»).

Указывая на «благородство» блатного мира и благородство офицерства как близких по духу каст, Федя в то же время подчёркивал в остальных арестантах только отрицательные черты — жадность, трусость, завистливость, злобу и прочее:

Эти сидорполикарпычи вам кто? Они б вас самого без соли схавали. Я этих гадов знаю. За тряпку убьют человека, за кусок сала душу вынут. Вот вы, фронтовики, вояки, а разве они вас жалели, что вы голодаете и ничего кроме шинелок не имеете?

Разумеется, несмотря ни на что, определённое противостояние между «блатными» и «автоматчиками» оставалось. Особенно не нравилось «ворам», что к «воякам» стали активно примыкать «красные шапочки» — бывшие «штрафники» из «блатарей», которые воевали на фронтах Великой Отечественной и тем самым «уронили» «воровскую честь». Теперь эти арестанты, с одной стороны, не желали участвовать в воровской резне на стороне «сук», чем вызывали недовольство «блядской масти»; с другой стороны, по «воровским» «понятиям», они всё-таки сами были «суками», и их надо было резать. Чего не позволяли сделать «вояки», к которым «штрафники» присоединились. Раздражённые «воры» называли таких «шапочек» «ничтожествами», ставя даже ниже «сук», так как «суки» хотя бы боролись за власть в блатном мире, а «штрафники» добровольно перешли в разряд «фраеров».

Однако куда большую опасность в ГУЛАГе, как оказалось, представляли боевые офицеры и солдаты для лагерного начальства. Администрация почувствовала это, когда в лагерях началось массовое движение, получившее позднее название «самооборона», или «рубиловка» — расправы над «стукачами», «наседками», «духарями». Проще говоря — над доносчиками, работавшими на лагерных оперативников — «кумовьёв». Такая «самооборона» возникла во второй половине 40-х годов, когда в ГУЛАГ потянулись этапы бывших советских фронтовиков, а также украинских повстанцев из ОУН (Организация украинских националистов) и УПА (Украинская повстанческая армия), литовских партизан и некоторых других военизированных формирований — в том числе власовцев и казаков. Особый размах уничтожение «стукачей» приобрело после 1947 года, с появлением Указа ПВС СССР об отмене смертной казни. Теперь даже в случае раскрытия такого убийства виновному грозило самое большее 25 лет лишения свободы. Конечно, не мёд, однако и не «вышка». Тем более многие и так имели «четвертак на ушах» — срок почти немыслимый и не дающий надежд на светлое будущее. Так что лишние двадцать пять лет ничего не решали, зато какое удовольствие — «пришить» «стукача»…

Александр Солженицын утверждает в своём романе, что во главе подобных «рубиловок» стояли именно малороссийские националисты:

Не знаю, где как (резать стали во всех Особлагах, даже в инвалидном Спасске!), а у нас это началось с приезда дубовского этапа — в основном западных украинцев, ОУНовцев…

Молодые, сильные ребята, взятые прямо с партизанской тропы, они в Дубовке огляделись, ужаснулись этой спячке и рабству — и потянулись к ножу…

Теперь убийства зачередили чаще, чем побеги в их лучшую пору. Они совершались уверенно и анонимно… В излюбленное время — в пять часов утра, когда бараки отпирались одинокими надзирателями, шедшими отпирать дальше, а заключённые ещё почти все спали, — мстители в масках тихо входили в намеченную секцию, подходили к намеченной вагонке и неотклонимо убивали уже проснувшегося и дико вопящего или даже не проснувшегося предателя. Проверив, что он мёртв, уходили деловито.

Они были в масках, и номеров их не было видно, — спороты или покрыты. Но если соседи убитого и признали их по фигурам, — они не только не спешили заявить об этом сами, но даже на допросах, но даже перед угрозами кумовьёв теперь не сдавались, а твердили: нет, нет, не знаю, не видел… Потому что назвавший был бы убит в следующие пять часов утра, и благоволение оперуполномоченного ему ничуть бы не помогло.

И вот убийства (хотя их не произошло пока и десятка) стали нормой, стали обычным явлением. Заключённые шли умываться, получали утренние пайки, спрашивали: сегодня кого-нибудь убили?..

Это делалось совершенно подпольно. Кто-то (признанный за авторитет) где-то кому-то только называл: вот этого! Не его забота, кто будет убивать, какого числа, где возьмут ножи. А боевики, чья это была забота, не знали судьи, чей приговор им надо было выполнить…

На пять тысяч человек убито было с дюжину, — но с каждым ударом ножа отваливались и отваливались щупальцы, облепившие, оплетшие нас. Удивительный повеял воздух! Внешне мы как будто по-прежнему были арестанты и в лагерной зоне, на самом деле мы стали свободны — свободны, потому что впервые за всю нашу жизнь, сколько мы её помнили, мы стали открыто, вслух говорить всё, что думаем!.. А стукачи — не стучали… («Архипелаг ГУЛАГ»)

По поводу роли бандеровцев в лагерном движении сопротивления мы уже говорили достаточно подробно (глава «Ще не вмэр Степан Бандера»), Хотя в спецлагерях (а именно о спецлаге ведёт речь Солженицын) они действительно могли играть поначалу заметную роль в осуществлении «рубиловок». К концу 40-х годов сюда стали приходить этапы, где значительную часть зэков составляли настоящие украинские партизаны-националисты — ребята из ОУН и УПА. Эти «захидники», получив «полную катушку» (то есть 25 лет лишения свободы), могли уже ничего не бояться, легко шли на пролитие крови (тем более после отмены смертной казни в 1947 году). Особенно свирепствовали они по отношению к уголовникам (в своё время «хохлов» лихо «щипали» на этапах и в лагерях «уркаганы»).

Здесь есть смысл рассказать о спецлагерях подробнее. Система особлагов, или спецлагов — режимных лагерей принудительного труда с особо строгим режимом — была создана во исполнение секретной инструкции МВД СССР) весной 1948 года. Лагеря эти предназначались исключительно для содержания «политиков», «фашистов», «контрреволюционеров» — другими словами, для арестантов, осуждённых по злополучной 58-й статье. Дело в том, что Великого Вождя и его приспешников тревожило создавшееся в лагерях положение, когда нарушались спускаемые сверху строжайшие инструкции НКВД-МВД, согласно которым «политиков» разрешалось использовать только на тяжёлых (так называемых «общих») работах. Лагерная же администрация на местах вынуждена была использовать специалистов-интеллигентов (в подавляющем большинстве — «контриков») там, где необходимы были их опыт и знания: надо же выполнять и перевыполнять план, тут не до высоких материй! (См. подробнее главу «Литёрки» в очерке «Сталинская перековка воровского братства»).

Чтобы раз и навсегда пресечь подобные «злоупотребления», Москва решила создать отдельные исправительно-трудовые лагеря с суровым режимом, где исключалась бы всякая возможность использовать интеллект политзэков, заставляя их только надрываться на тяжёлых физических работах. Проект организации таких лагерей и тюрем со строгим режимом «для содержания особо опасных государственных преступников» подготовили в январе 1948 года министр госбезопасности СССР В. Абакумов и министр внутренних дел СССР С. Круглов. Планировалось для осуждённых к лишению свободы агентов иностранных разведок, диверсантов, террористов, троцкистов, правых, меньшевиков, эсеров, анархистов, националистов, белоэмигрантов и других участников антисоветских групп и организаций в шестимесячный срок организовать особые лагеря общей численностью 100 тысяч человек: Колыма — 30 тысяч, Норильск — 6 тысяч, Коми АССР — 6 тысяч, Темники Мордовской области — 20 тысяч, Вологодская область — 10 тысяч, Ивановская область — 12 тысяч, Караганда — 6 тысяч, а также особые тюрьмы во Владимире, Александровке, Верхне-Усольске. В течение 1948–1949 гг. необходимо было создать также особые лагеря в районе Байкало-Амурской железнодорожной магистрали (Иркутская область и Хабаровский край) — на 45 тысяч человек. Впрочем, все планы были перекрыты с лихвой: к 5 марта 1950 года С. Круглов просит увеличить «население» особлагов до 250 тысяч человек.

Так появились лагеря, где был сконцентрирован отборный контингент зэков — гремучая смесь интеллектуалов и боевиков при почти полном отсутствии уголовников: Берлаг, Горлаг, Камышлаг, Озерлаг, Песчанлаг, Речлаг, Степлаг…

Мы не случайно сделали по отношению к уголовникам оговорку «почти». На самом деле рецидивистов из числа «блатных» использовали и здесь. Конечно, профессиональных преступников в особых лагерях было не слишком много (по отношению к общей массе «сидельцев»), но попадали сюда и они. Администрации нужна была в специальных лагерях «социальная опора» для обуздания «контриков». Поэтому в конце 40-х за ряд уголовных преступлений стали давать «политическую» 58-ю статью — в том числе и за убийства, и за грабежи. Всякий советский человек был как минимум членом профсоюза, не говоря уже о комсомольцах, и т. д. Вот уже и 58^8 — террор. «Политику» стали «шить» даже за побеги из мест лишения свободы: статья 58^14 — саботаж или экономическая контрреволюция (убежал из лагеря — значит, сознательно уклонился от работы, подорвал экономику страны!). Вспомним также, что к началу 50-х «блатной» мир стал наносить себе наколки антисоветского содержания. За это тоже по головке не гладили…

По поводу водворения профессиональных преступников в особые лагеря любопытно также мнение Дмитрия Панина, в своё время отбывавшего свой срок в Казахстане:

На каторге тоже была прослойка блатных. Как они туда попали? Очень просто. Блатарь знает, что его должны отправить на лагпункт, который держат в руках суки. Он знает, что, если он попадёт на такой лагпункт, его убьют. Чтобы этого избежать, он выходит на развод и начинает кричать: «Долой советскую власть!» — или под дурацкой листовкой подпишется. Его хватают, ему дают пятьдесят восьмую статью. Так как он рецидивист, имеет уже срока, то механически попадает на каторгу. Ещё у блатарей была надежда, что на каторге они будут пановать, драть шкуру с мужиков и фраеров. У нас такого блатаря однажды зарубили как стукача, хотя он стукачом не был. («Мысли о разном»),

«Уркаганы» не случайно надеялись, что будут «пановать» в спецлагерях. Такие же надежды на них возлагало и лагерное начальство. «Блатных» часто назначали бригадирами. При этом паёк бригадира зависел не от его собственного труда, а от выработки всей бригады. Тем самым начальство как бы подталкивало уголовников выбивать из арестантов дневную норму, терроризировать их. Что и происходило на первых порах, тем более «бригадиры» жили за зоной особлага, и это вроде бы обеспечивало их личную безопасность.

Но недолго. Вскоре слишком «оборзевшие» «урки» начали становиться жертвами «несчастных случаев на производстве». Поскольку уроки доходили не сразу и не до всех, рецидивистов стали убивать открыто и часто. Иногда использовали их же способ расправы: либо отпиливали голову, либо перепиливали уголовника напополам. Инициаторами подобных расправ становились те же самые «вояки» (нередко, впрочем, и украинские националисты — «бандеровцы»).

Однако повторим: в основном лагерное сопротивление в ГУЛАГе возглавляли «вояки» из числа «советских» фронтовиков. Вот свидетельство арестанта начала 50-х:

На пересылке было весело. Хозяином там был Жук. Ворья больше не было. Было несколько уважаемых битых фраеров (в основном из военных и обязательно природных русаков, то есть русских из России). Были шестёрки из западных украинцев, из харбинских русских. (А. Жигулин. «Чёрные камни»).

То есть именно бойцы и офицеры Советской Армии были хозяевами положения; украинцы же подвизались на вторых ролях. В том числе это касается и процесса «рубиловок», или, как его ещё называли лагерники, — «самообороны».

В этом справедливом, но кровавом деле охотно поддержали «вояк» «законные воры», причём зачастую брали инициативу на себя. Тем более что по новому указу «четыре шестых» им лепили суровые сроки наказания — от «десятки» до «четвертака». Так что власть их очень рассердила… Правда, порою случалось, что под лозунгом расправы над «стукачами» кое-кто пытался свести свои личные счёты с неугодными. Но, как говорил вождь, лес рубят — щепки летят.

Вообще же, судя по рассказам и мемуарам бывших гулаговских «сидельцев», эпидемия расправ над доносчиками была спровоцирована не столько конкретными этническими или политическими группировками, сколько обстановкой в особых лагерях. «Политики», выйдя из-под мощного пресса уголовного «братства», постепенно стали обретать чувство уверенности в себе. К тому же в особлаги потянулись новые этапы «контриков» с воли, которые не сталкивались в лагерях с беспределом «уркаганов» и не были столь забиты, как «литёрки» со стажем. Многие из них лично принимали участие в «рубиловках» и уничтожении «стукачей». Именно в это время в арестантском мире появляется поговорка — «Стукач гуляет с топором за спиной», или «За стукачом топор ходит»…

ВКЛАД ЛАГЕРНОЙ ИНТЕЛЛИГЕНЦИИ

В БОРЬБУ СО «СТУКАЧАМИ»

Когда нам принесли бушлат

И, оторвав на нём подкладку,

Мы отыскали в нём тетрадку,

Где были списки всех бригад,

Все происшествия в бараке —

Все разговоры, споры, драки, —

Всех тех, кого ты продал, гад! —

Мы шесть билетиков загнули —

Был на седьмом поставлен крест.

Смерть протянула длинный перст

И ткнула в человечий улей…

Когда в бараке все заснули.

Мы встали, тапочки обули,

Нагнулись чуть не до земли

И в дальний угол поползли.

Душил «наседку» старый вор,

И у меня дыханье спёрло,

Когда он, схваченный за горло,

Вдруг руки тонкие простёр,

И быстро посмотрел в упор,

И выгнулся в предсмертной муке.

Но тут мне закричали: «Руки!»

И я увидел свой позор,

Свои трусливые колени

В постыдной дрожи преступленья.

Конец! Мы встали над кутком,

Я рот обтёр ему платком,

Запачканным в кровавой пене,

Потом согнул ему колени,

Потом укутал с головой:

«Лежи спокойно, Бог с тобой!»

…И по земле — цветной и голой —

Пройдут иные новосёлы,

Иные песни прозвучат,

Иные вспыхнут Зодиаки,

Но через миллиарды лет

Придёт к изменнику скелет —

И снова сдохнешь ты в бараке!

Юрий Домбровский, писатель, бывший лагерник

Писатель Юрий Домбровский, бывший узник ГУЛАГа.

Возможно, именно к этим временам относится изобретение «кумовьями» так называемых «пресс-хат» — камер, где «свои», «ручные» арестанты выбивали нужные показания из собратьев по неволе. Во всяком случае, во внутренних лагерных тюрьмах — БУРах (бараках усиленного режима) стали создаваться такие «хаты» из «стукачей», которых успевали изолировать от расправы. Эти доносчики, применяя физическую силу, пытались выбить из заключённых, которых к ним подсаживали, сведения, необходимые оперработникам лагерей. Однако порою такие действия приводили к мятежам зэков — во главе которых становились опять же «вояки». Нередко — вместе с уголовниками.

По ГУЛАГу покатилась волна побегов, массовых неповиновений и даже восстаний…

ЗАБЫТЫЙ СЛУЧАЙ

Забытый случай, дальний-дальний,

Мерцает в прошлом, как свеча…

В холодном БУРе на Центральном

Мы удавили стукача.

Нас было в камере двенадцать.

Он был тринадцатым, подлец.

По части всяких провокаций

Ещё на воле был он спец.

Он нас закладывал с уменьем,

Он был «наседкой» среди нас.

Но вот пришёл конец терпенью,

Пробил его последний час.

Его, притиснутого к нарам,

Хвостом начавшего крутить,

Любой из нас одним ударом

Досрочно мог освободить.

Но чтоб никто не смел сознаться,

Когда допрашивать начнут,

Его душили все двенадцать,

Тянули с двух сторон за жгут…

Нас «кум» допрашивал подробно,

Морил в «кондее», сколько мог,

Нас били бешено и злобно,

Но мы твердили:

«Сам подох…»

И хоть отметки роковые

На шее видел мал и стар,

Врач записал:

«Гипертония» —

В его последний формуляр.

И на погосте, под забором,

Где не росла трава с тех пор,

Он был земельным прокурором

Навечно принят под надзор…

Промчались годы, словно выстрел…

И в память тех далёких дней

Двенадцатая часть убийства

Лежит на совести моей.

Анатолий Жигулин, поэт, бывший лагерник

Восстание Ретюнина

Хотя в основном эти события относятся к концу 40-x — началу 50-х годов, справедливо было бы заметить, что начало им было положено ещё в первые годы Великой Отечественной. Одним из самых громких дел по праву можно назвать восстание М. Ретюнина.

«Ретюнинский побег» прогремел в своё время по всему ГУЛАГу. Упоминает о нём и Александр Солженицын в своём романе:

Говорят, что Ретюнин был вольнонаёмный, чуть ли не начальник командировки. Он кликнул клич Пятьдесят Восьмой и социально-вредным, собрал пару сотен добровольцев, они разоружили конвой из бытовиков-самоохранников и с лошадьми ушли в лес, партизанить. Их перебили постепенно. («Архипелаг ГУЛАГ»)

Рассказ этот крайне приблизителен и очень неточен. А ведь «ретюнинское дело» стоит того, чтобы над ним поразмышлять и ответить на некоторые вопросы.

Но прежде — более подробно о сути дела. Действительно, сам Ретюнин был вольнонаёмным начальником лагерного пункта «Лесорейд» Воркутинского ИТЛ НКВД. Однако до этого он отбывал срок в тех же лагерях. Осуждён был Ретюнин Орловским окружным судом 29 апреля 1929 года по статье 59^3 УК РСФСР (бандитизм) на 10 лет исправительно-трудовых лагерей, освобождён 17 марта 1937 года досрочно по зачётам рабочих дней.

Теперь — о самом восстании. Оно вспыхнуло не на пустом месте. С началом Великой Отечественной войны, как мы уже рассказывали в одном из очерков («В прорыв идут штрафные батальоны»), в местах лишения свободы стали активно циркулировать слухи о том, что заключённых — прежде всего «политиков» и профессиональных уголовников — будут расстреливать как ненужный и даже опасный в военное время балласт. Слухи не беспочвенные: политика массовых расстрелов была достаточно распространена в ГУЛАГе, особенно в 1937–1938 годах. Так что арестанты имели серьёзные основания для беспокойства за свою жизнь. Поэтому, как справедливо замечает полковник С. Кузьмин, профессор Академии МВД РФ, «в связи с этим активизировалась антисоветская агитация, оживилась деятельность отдельных групп осуждённых, направленная на подготовку вооружённых восстаний в лагерях».

Одну из таких групп создал на «Лесорейде» «вольняшка» М. Ретюнин. В группу входило несколько заключённых, осуждённых, как и её руководитель, за бандитизм. Просим читателя обратить особое внимание на последнее обстоятельство; в дальнейшем мы к нему вернёмся.

Итак, 24 января 1942 года руководители повстанцев разоружили охрану и освободили всех заключённых. В деле участвовали не только члены подпольной группы; их активно поддержали уголовники и некоторые «политики». Мы специально делаем оговорку «некоторые», поскольку третья часть всех зэков отказалась участвовать в мятеже, и среди них было немало именно «контриков», а также «бытовиков» (как, впрочем, и мелких «уркаганов», имевших маленькие сроки за свои уголовные «шалости»). Кто-то из этих людей остался добровольно на территории лагпункта, другие разбежались. С остальными Ретюнин через несколько часов напал на районный центр! Боевиками в зэковских бушлатах были захвачены банк, телеграфно-телефонный узел, здание районного НКВД и КПЗ. Далее зэковская «армия» попыталась разоружить военизированную охрану Печорского речного пароходства и захватить несколько судов. Однако пароходство, как и следовало ожидать, находилось на военном положении и усиленно охранялось, поэтому попытка повстанцев провалилась. Тогда они решили штурмом взять местный аэродром! Это тоже не удалось. Бои в городе и окрестностях (в ходе которых обе стороны понесли значительные человеческие жертвы) продолжались в течение недели! В конце концов выступление заключённых удалось подавить. Шестеро руководителей восстания (кроме Ретюнина — И. Зверев, М. Дунаев, А. Макеев и другие), не желая сдаваться, покончили с собой во время последней атаки, предпринятой бойцами военизированной охраны. Всего в ходе подавления восстания на лагерном пункте «Лесорейд» Воркутинского ИТЛ было уничтожено свыше 80 человек.

У внимательного читателя при знакомстве с этой информацией может возникнуть ряд серьёзных вопросов. Например: если причиной ретюнинского восстания были «слухи о возможных расстрелах» заключённых, почему же подобные восстания не вспыхнули в других лагерях? (Конечно, наивно предполагать, что волнений и неповиновений вовсе не было; но нигде они не выплёскивались в столь крупную БИТВУ!).

Кроме того, кажется довольно странным, что мятеж поднимает… начальник лагерного пункта (напомним, что структурно лагерь делился — в порядке убывания значимости — на лаготделение, лагпункт, командировку, подкомандировку). Лагпункт — подразделение довольно крупное, абы кого туда не поставят, тем более из бывших заключённых. И ещё один немаловажный штрих: вся операция спланирована и проведена на редкость чётко, по-военному, а не по-блатному, «на шарапа». Особенно поражает конечная цель — захват аэродрома… А в довершение — совершенно шокирующая деталь: уголовники-«бандиты» кончают жизнь самоубийством!

Чтобы увидеть скрытые пружины ретюнинского восстания, необходимо ответить на все эти вопросы. Что же, попытаемся.

Первое: почему вдруг гулаговское начальство вздумало поставить «бандита» на должность начальника лагпункта? Пусть даже и бывшего «бандита». Что представлял из себя этот легендарный Ретюнин?

Обратим внимание на дату осуждения Ретюнина — 1929 год. Да ведь это самый разгар войны между «жиганами» и «уркаганами», когда «бандитская» статья стала считаться для «босяков», профессиональных уголовников «позорной», когда формировался «кодекс чести» «воров в законе». Именно в это время «традиционный» уголовный мир провозглашает свою лояльность по отношению к Советской власти, свою непричастность к «преступлениям против порядка управления» (как характеризовался в УК РСФСР бандитизм). Подробно об этом мы рассказывали в очерке «Жиганы» против уркаганов».

По «бандитским» статьям шли в то время в основном «бывшие» — белогвардейские офицеры и представители некогда имущих классов, продолжавшие мстить большевикам. Осуждённый в 1929 году за бандитизм в 90 случаях из 100 принадлежал именно к «бывшим». Тем более если речь шла о статье 59/3 («пятьдесят девять дробь три», или, как шутили мрачно арестанты, «пятьдесят девять гроб три», поскольку именно по третьей части спрашивали особо строго, вплоть до «вышака», и профессиональные «уркаганы» на неё не «раскручивались»).

Таким образом, понятно, что Ретюнин был не каким-то узколобым «уркой», а напротив, образованным человеком, причём, скорее всего, имевшим опыт ведения боевых действий.

В свете ретюнинского прошлого становится понятным и его назначение на должность начальника лагерного пункта. Как ни удивительно, но именно для 59-й статьи, в отличие от «политической» 58-й (а также от «профессиональных» уголовных — кража, грабёж и проч.), были доступны административные посты в лагерях. (Мы касались уже этого обстоятельства в очерке «Сталинская перековка воровского братства»), «Бандиты» очень часто были комендантами в лагерях — потому, что считались грамотными людьми, имеющими опыт управления. Неудивительно, что уже «вольного» Ретюнина поставили начальником лагпункта (как «доказавшего своё исправление»).

Но то, что казалось нормальным в мирное время (бывший «буржуй», «обломок царского прошлого», был не опасен в условиях «победившего социализма»), в военное время стало рассматриваться по-иному. Во время войны «бывший» — это потенциальный враг. И если слухи о массовых расстрелах можно было воспринимать как очередную лагерную «парашу», то к слухам о возможных расстрелах бывших белых офицеров и дворянства следовало отнестись куда более серьёзно.

Именно с этой точки зрения следует рассматривать отчаянный шаг Ретюнина и группы его товарищей. Не случайно они тоже были осуждены по «бандитской» статье: видимо, члены лагерной подпольной группы принадлежали к одному кругу. Правда, во второй половине 30-х годов по статье 59^3стали судить за лагерный бандитизм; однако подпольная группа Ретюнина, скорее всего, всё-таки принадлежала к «жиганской» ветви «бандитов» — на это указывает и её малочисленность.

Кроме того, только опытный боевой офицер мог разработать и осуществить военную операцию, которая, кстати, при определённом раскладе сил и везении имела немало шансов на успех. Трагический финал с самоубийством также наводит на мысль о принадлежности Ретюнина и шестерых его сподвижников к офицерству дореволюционной закалки. Среди «блатных» подобных традиций не культивировалось. Совершенно дико представить, чтобы «босяки», «воры» демонстративно стрелялись в висок! Не из той оперы…

Но есть любопытные детали, которые наводят на мысль, что в восстании принимали участие и военные новой, социалистической «закваски», немало которых было репрессировано в конце 30-х годов и попало в сталинские лагеря. Иначе становится абсолютно бессмысленной акция с попыткой захвата аэродрома. Она имела смысл лишь в том случае, если среди повстанцев были профессиональные авиаторы, способные поднять в небо современные боевые самолёты (в самом деле, наивно было бы рассчитывать на захват местных лётчиков и принуждение их к полёту — таких «романтических» «допусков» профессионалы при разработке военных операций себе позволить не могут).

«Ретюнинский побег» ясно свидетельствует, что при определённых условиях в лагерях шли на сближение люди с противоположными идеологическими установками, имевшие боевой опыт. С другой стороны к ним примыкали уголовники, склонные к авантюризму и отчаянным поступкам в силу условий, в которых они воспитывались и жили. Главное — необходима цель, объединившая бы этих арестантов, разных по складу характера и мировоззрению. Этой целью была свобода…

Майор Пугачёв — подполковник Яновский — полковник Батюта: от мифа к реальности

Из начала 40-x вернёмся в их конец. Послевоенный ГУЛАГ резко отличался от довоенного. Раскол в воровском движении и «резня» серьёзно подорвали позиции профессиональных уголовников в арестантском сообществе. Новая волна заключённых — «вояки», «автоматчики», повстанцы-националисты — отличалась от забитых «мужиков» и «фраеров» совершенно другой психологией. Психологией людей, имевших собственное достоинство и готовых его отстаивать в схватке. Конечно, это можно сказать далеко не обо всех фронтовиках, брошенных в лагеря, но к концу 40-х, а особенно к началу 50-х годов перелом в сознании арестантского мира наметился явный.

Никогда ни до, ни после не знал лагерный мир такого количества побегов! Мы имеем в виду не просто «перемену участи» (так ещё со времён царской каторги называли побеги) — на такое шли многие гулаговские арестанты, — а уходы дерзкие, вооружённые, с убийством охранников, с перестрелками, грабежами попутных машин и прочими сопутствующими «подвигами». Бежали поодиночке, бежали небольшими группами, бежали массово… И многие подобные отчаянные акции не обходились без участия «вояк». Бежали власовцы и бандеровцы, «лесные братья» и фронтовые разведчики.

В основном «делали ноги» весной и летом. Как поётся в старой лагерной песне:

Это было весною, зеленеющим маем,

Когда тундра проснулась, развернулась ковром.

Мы бежали с тобою, замочив вертухая,

Мы бежали на волю, покати нас шаром —

По тундре, по железной дороге,

Где мчится поезд Воркута — Ленинград,

По тундре мы бежали от погони,

Чтобы нас не догнал автоматный заряд…

Но нередко «отрывались» и зимой. Не зря в блатном жаргоне до сих пор «встать на лыжи» значит «совершить побег».

Мы не ставим перед собой цели в этом очерке рассказать о побегах гулаговских арестантов. Достаточно много страниц посвятил им Александр Солженицын в «Архипелаге ГУЛАГ». Повторять его — нет смысла. Но вот кое-что уточнить — смысл есть.

Начнём мы с другого лагерного писателя — Варлама Тихоновича Шаламова, испытавшего на себе весь ужас сталинских лагерей. Есть у Шаламова рассказ «Последний бой майора Пугачёва». В нём изложена история побега, который организовал бывший майор Советской Армии Пугачёв, зэк, культорг лагеря. В рассказе, правда, не указано, за что был осуждён Пугачёв, но из множества косвенных деталей и характеристик ясно: за «политику». Все, кто уходит вместе с ним в побег, тоже бывшие военные: разведчики, лётчики, водители — и офицеры, и рядовые. Они привыкли к риску, к смерти, не хотят быть рабами. Увлечённый повествованием, Шаламов с каким-то особым любованием описывает, как беглецы душили и расстреливали часовых и дежурных, как, окружённые на болоте, вооружённые заключённые уложили замертво 28 бойцов и невесть сколько ранили… Сам же Пугачёв застрелился в тайге.

В очерке «Зелёный прокурор», посвящённом истории колымских побегов, Шаламов указывает на источник рассказа о майоре Пугачёве. Это — побег, возглавленный неким подполковником Яновским.

Любопытен также один штрих: Яновский со своими боевыми товарищами ставил перед собой цель — захват военного аэродрома. Вспомним восстание Ретюнина…

Если добавить сюда упоминаемых Солженицыным в «Архипелаге ГУЛАГ» одноглазого полковника Воронина (или Воронова) и старшего лейтенанта бронетанковых войск Сакуренко, поднявших восстание и решивших взять ни много ни мало Воркуту, но расстрелянных штурмовиками на бреющем полёте, — картина получается довольно пёстрая. За малым не вторая мировая война. Как же отделить легенды от реальных событий?

Конечно, эта страница нашей истории требует глубокого и тщательного изучения. Но нам повезло: удалось отыскать человека, который лично участвовал в пресечении крупнейшего колымского побега, послужившего основой для многочисленных легенд о майорах пугачёвых и полковниках яновских. Суровая проза жизни, к сожалению, менее возвышенна, чем её многочисленные литературные переложения.

Анатолий С. не читал произведений Шаламова. Он рассказал о том, с чем пришлось столкнуться ему самому. В конце 40-х годов он проходил срочную службу в составе конвойных войск на Колыме. Любопытнее всего то, что на эту службу он был призван спустя короткое время после того, как… отбыл наказание на той же Колыме, куда попал ещё несовершеннолетним за вооружённое разбойное нападение! (Так что в судьбе власовцев, становившихся после освобождения «вертухаями», нет, как мы видим, ничего исключительного: бывало и похлеще).

Массовый побег заключённых, совершённый под предводительством бывшего офицера Советской Армии, действительно имел место в конце 40-х годов на Колыме. Событие исключительное даже по меркам тех лет, когда зэки бегали нередко. Возглавил побег не майор и даже не подполковник, а полковник Батюта. Полковник танковых войск, как и утверждал Шаламов.

Правда, осуждён Батюта был не по «политической» 58-й статье, а по уголовной — за мародёрство во время пребывания советских войск на территории Германии.

И ещё одна неточность допущена Шаламовым. Варлам Тихонович, рассказывая о составе арестантов, ушедших из зоны, писал следующее:

Это отделение было сформировано сразу же после войны только из новичков — из военных преступников, из власовцев, из военнопленных, служивших в немецких частях, из полицаев и жителей оккупированных немцами сёл, заподозренных в дружбе с немцами.

Здесь были люди, за плечами которых был опыт войны, опыт ежедневных встреч со смертью, опыт риска, опыт звериного уменья в борьбе за свою жизнь, опыт убийства.

Здесь были люди, которые уже бежали и из немецкого, и из русского плена, и из английского плена. Люди, которые привыкли ставить на карту свою жизнь, люди с воспитанной примером и инструкцией смелостью. Обученные убивать разведчики и солдаты, они продолжали войну в новых условиях, войну за себя — против государства.

Другими словами, автор утверждал, что бежали только «вояки», не имевшие отношения к профессиональному уголовному миру.

В этом сказалась глубокая неприязнь Шаламова к «блатарям». Писатель ненавидел и лагерное начальство, и «воровское» сообщество — причём неизвестно, кого больше. Поэтому ему не хотелось и мысли допустить, что в «героическом» событии участвовали «уркаганы».

А между тем в жизни всё оказалось именно так. Костяк группы составляли вовсе не фронтовики, а уголовники. Бежали заключённые не с территории лагеря (с бесшабашными расправами над охраной, карнавальными переодеваниями и т. д.), что было бы чрезвычайно затруднительно, а с таёжной делянки, с общих работ на лесоповале. Они тихо разоружили сначала самоохранников из числа «бытовиков», а затем — под стволом винтовки — часового по фамилии Лебедев и позже — рядового Чеченко, пришедшего сменить Лебедева на посту. При этом зэки не только убили самоохрану и часовых, но и надругались над их телами, вырезав на спинах солдат красные звёзды.

В дальнейшем, как и в рассказе Шаламова, беглецы вышли на трассу и тормознули проезжавший мимо грузовик. И здесь происшедшее далее не красит Батюту и его подельников: в грузовике находился водитель-заключённый и больной арестант. Больного выкинули из машины (не брать же его в побег!), а водителя взяли с собой.

Вскоре горючее кончилось, и беглецам, бросив машину, пришлось идти пешком. Углубившись в тайгу, «побегушники» наткнулись на зимовье геологов и разграбили его (обошлось, впрочем, без жертв (геологи отсутствовали): взяли кое-что из одежды, сапоги и жратву). Позже один из арестантов случайно заблудился, отстал от группы и наткнулся на солдат, шедших по пятам беглецов. Он и остался в живых…

Военное руководство, понимая, с кем ему придётся иметь дело, постаралось обойтись без жертв среди личного состава. Как это было сформулировано в приказе — «Пресечь побег с наименьшими потерями среди личного состава». Эта нейтральная и гладкая формулировка подразумевала совершенно определённый образ действий: «Не рисковать, не стараться брать живыми, а расстрелять к чёртовой матери!» Впрочем, бойцов не надо было специально уговаривать: они видели, что сделали беглецы с солдатами. Пощады «побегушникам» ждать не приходилось…

Дальше предоставим слово самому Анатолию С.:

— Беглецов мы настигли к ночи второго дня. Они расположились на ночёвку в низине, в большом овраге. Заключённые, судя по всему, были совершенно убеждены, что далеко оторвались от преследования, поэтому даже серьёзного охранения не выставили. А зря. Наши ребята были просто озверевшие. Вот эти самые звёзды вырезанные так всех взбесили, что никто даже не заметил, сколько мы одним махом километров покрыли! Если бы просто убили, это не так бы возмутило: страшно, но ведь служба такая. А вот издевались они совсем зря…

Ну, окружили мы их по всему периметру оврага. Лежим всю ночь, ждём. Ночью же кто полезет? Не видно ничего. А колымская весна, хоть и поздняя, но холодная, пробирает…

Только светать начало, видим — раненько первым встаёт баландёр, ставит котелок на огонь, чтобы воду вскипятить. Потом понемногу просыпаются арестанты. Потягиваются, кости разминают, балагурят, отогреваются… Что говорят, неслышно, слышно только, как смеются, подначивают друг друга. Ну, до завтрака дело не дошло. Команда: «Огонь!», там мы их всех и положили. Не останавливались, пока не расстреляли весь боекомплект. Живых не осталось. Били из автоматов, как в тире…

Заметим, что некоторые погибшие ушли в побег не по своей воле…

У Анатолия С. - несколько грамот за пресечение побегов на Колыме, из них только этот был массовым. Наверняка были и другие групповые побеги, но уж подобных тому, о котором написал Шаламов, мой собеседник не припомнил. И это несмотря на то, что любой более или менее значимый случай доводился до сведения личного состава с целью укрепления бдительности.

«Вставай, страна Зэкландия!»

Побег Батюты оказался детской шалостью по сравнению с более поздними событиями, потрясшими ГУЛАГ.

Волна восстаний заключённых захлестнула лагеря в 1948–1953 годах. Наиболее известные вспыхнули на Печоре (1948), в Салехарде (1950), Экибастузе (1952), Воркуте (1953), Норильске (1953), Джезказгане и Кенгире (1953). Эти восстания объединяло многое. Прежде всего, причины: жестокость режима спецлагов, растущий беспредел администрации и охраны, что было особенно нетерпимо на фоне медленной, но неуклонной перемены сознания зэков — в сторону большей свободы и самоуважения. (Сказывалось влияние «автоматчиков» и бойцов национально-патриотических движений). В 1953 году, по официальной статистке, число осуждённых за контрреволюционные преступления достигло 474.950 человек, в 1954 — 467.946 человек. Это была серьёзная сила…

Восстания развивались примерно по одному сценарию: уничтожение «стукачей», забастовка, бегство администрации из зоны, переговоры, военное подавление арестантских выступлений. Одинаковы и требования «сидельцев», обращённые не столько к местному начальству, сколько к центральной власти: отмена номеров на одежде, ограничений на переписку, сокращение рабочего дня, введение оплаты труда и системы зачётов рабочих дней, прекращение практики запирать заключённых в бараки на ночь (к 1953 году кое-где добавилось требование распространения амнистии 1953 года на «политических»). Как отмечают исследователи этого периода советской лагерной истории, «в центре восстаний обычно — бывшие участники национальных движений (из Западной Украины и Прибалтики), а также бывшие солдаты и офицеры советской армии (многие — из военнопленных, перемещённых из немецких концлагерей в отечественные особлаги), т. е. заключённые основных послевоенных потоков, знакомые и с оружием, и с опытом коллективных действий» («Звенья», исторический альманах).

Широкому кругу читателей наиболее известно так называемое кенгирское восстание — благодаря роману «Архипелаг ГУЛАГ» Солженицына (глава «Сорок дней Кенгира»). Однако описание событий и оценка действий некоторых категорий восставших у автора «Архипелага» порою серьёзно расходятся с рассказами отдельных непосредственных участников этого «сабантуя» (как называли подобные выступления сами арестанты).

Восстание вспыхнуло в лагере, расположенном в посёлке Кенгир (недалеко от города Джезказгана — административного центра Джезказганской области). Правда, в определении точной даты этого восстания существуют разногласия. Николай Кекушев, непосредственный участник событий, в книге воспоминаний «Звериада» относит его к маю 1953 года и увязывает с последствиями «бериёвской» амнистии 27 марта того же года. Солженицын переносит на год позже — 16 мая 1954 года. Нам кажется более убедительной датировка Кекушева, но, думается, это не столь принципиально.

В начале 1953 года во многих лагерях усиливаются проявления жестокости по отношению к заключённым. Зэков обстреливают с вышек, стреляют по движущимся колоннам, провоцируя их на массовые выступления.

Подобные действия не случайны. Разумеется, отдельные случаи бывали и раньше. Объяснялись они желанием рядовых бойцов, охранявших лагеря, получить внеочередной отпуск с выездом домой (обычно — десять суток). Такое поощрение предусматривалось за проявление особой бдительности, пресечение побегов. А поскольку руководство ВОХР постоянно идеологически обрабатывало солдат, внушая им, что они охраняют не людей, а банду уголовников, врагов народа и прочих дегенератов и выродков, то молодые ребята не видели ничего зазорного в том, чтобы спровоцировать арестанта на нарушение «запретки» и там же подстрелить его (не обязательно насмерть, достаточно было ранить).

Однако уже в 1953 году подобные случаи стали массовыми. Почему? Достаточно логичное объяснение даёт Солженицын:

В том роковом 1953 году с офицеров МВД сняли вторую зарплату («за звёздочки»), то есть они стали получать один оклад со стажными и полярными надбавками, ну и премиальные конечно. Это был большой удар по карману, но ещё больший по будущему: значит, мы становимся не нужны!

…Охранное министерство должно было срочно и въявь доказать свою преданность и нужность. Но как?

Те мятежи, которые до сих пор казались охранникам угрозой, теперь замерцали спасением: побольше бы волнений, беспорядков, чтобы надо было принимать меры. И не будет сокращения ни штатов, ни зарплат.

(«Архипелаг ГУЛАГ»)

Это предположение не выглядит большим преувеличением, поскольку зарплаты работников лагерей в начале 50-х были значительными, и доплата «за звёздочки» превышала зарплату хорошего врача. Да и вообще после Пленума ЦК КПСС 2–7 июля 1953 года, обсудившего вопрос «О преступных антисоветских и антигосударственных действиях Л. П. Берии», центральная власть с большим подозрением стала относиться к «родным органам», выискивая в них пособников «агента мирового капитала» Лаврентия Берии. В этих условиях «органы» обязаны были доказать свою крайнюю необходимость и стремление в любую секунду встать на поддержку и защиту родного государства. Что они поспешили сделать (благо «враги» всегда были под рукой).

Так было и в Джезказгане. Застрелили юную девушку Лиду, которая повесила сушиться чулки на предзонник. Выстрелом с вышки часовой убил евангелиста Сашу Сысоева — бывшего студента последнего курса одного из ленинградских вузов. Убили без всякого повода: он даже не приближался к «запретке». Это вызвало волнения среди зэков. Люди потребовали суда над убийцей (суд состоялся лишь через год, уже после восстания). Вслед за этим — новое ЧП. Конвой, сопровождавший колонну заключённых, торопился в зону. Зэки, несмотря на окрики солдат, еле плелись. Тогда конвойные открыли стрельбу по колонне из автоматов, ранив нескольких арестантов в ноги. «Зона» в знак протеста несколько дней не выходила на работу.

После этого охранники на вышке спровоцировали старого арестанта-китайца нарушить границу контрольно-следовой полосы, кинув туда пачку махорки. Старик потянулся за ней, и его ранили в руку. И так далее.

Напряжение возрастало. К тому же в особлаг, где содержались политические заключённые, забросили большую партию уголовников, надеясь, видимо, стравить тех и других между собой. Впрочем, Кекушев замечает по этому поводу:

Сам по себе этап не представлял для нас опасности, но из-за мелких краж пришлось пережить много неприятностей.

После небольшого инцидента «пятьдесят восьмая», расхрабрившись, вызвала к себе их вожаков и предложила жить в дружбе. В противном случае пригрозили применением силы. Раньше сделать такое предложение уголовникам было невозможно. Преступный мир воров и бандитов пользовался негласным заступничеством лагерного начальства, а мы ходили в «фашистах»… Постоянные жестокие драки между нами и уголовниками давали возможность начальству без опасения избавляться от многих неугодных зеков, осуждённых по 58-й статье, и всё время держать людей в напряжении и безусловном повиновении… Эта тактика стравливания была обсуждена на встрече с вожаками уголовников, и в результате возник наш коллективный союз против общего врага — лагерного начальства. («Звериада»)

Хотелось бы всё же уточнить: речь идёт не столько обо всей 58-й статье, сколько об «автоматчиках» из числа боевых офицеров и, возможно, отчасти — о «бандеровцах». Последних, по словам Солженицына, было в лагере немало. К этому времени «блатные» уже по всему ГУЛАГу вынуждены были считаться с «военщиной», так что Кенгир не составлял исключения, и не было в реакции уголовников чего-то особенного.

Участник кенгирского восстания авиатор Николай Львович Кекушев перед арестом в 1937 году, после возвращения из экспедиции к Северному полюсу.

Именно прибывшие «блатари» и спровоцировали «сабантуй» в лагере. В один из майских вечеров, когда основная масса арестантов смотрела кинофильм «Римский-Корсаков» (экраном служила белая стена бани), «уркаганы» сделали пролом в стене, разделявшей женскую и мужскую зоны, и толпой хлынули туда.

Позже администрации обманом удалось выманить часть «блатных» и увезти в соседнее лаготделение. «Блатные» обратились за поддержкой к «политикам». И всё завертелось: невыход на работу, ввод на территорию зоны пулемётного взвода, стычки зэков с офицерами и нарядом, гибель нескольких арестантов… В конце концов вся лагерная администрация и надзор покинули зону, которая полностью оказалась в руках восставших.

На митинге в столовой (после похорон погибших) был выбран штаб. Возглавил его бывший полковник Капитон Иванович Кузнецов. Были назначены также помощник начштаба, начальники отделов пропаганды, агитации, внутренних дел и т. д. Штаб выработал план обороны. Была объявлена тотальная мобилизация.

Кстати, «военного люда» в лагере было полно, и не только советских фронтовиков. Здесь «мотали сроки» и немецкие, и венгерские, и японские военнопленные. Автор «Архипелага», однако, по одному ему известной причине «подлинными вдохновителями восстания» называет украинских националистов. Оговариваясь, впрочем, что в состав штаба восстания они не входили, а держались сами по себе. Непонятно только, каким образом им удалось стать в таком случае «вдохновителями»?

Подобная характеристика малороссийских партизан, конечно, вписывается в общую схему, созданную Солженицыным в своём романе, где он упорно выдвигает на первое место в лагерном движении неповиновения именно украинских и прибалтийских националистов, всячески умаляя роль советских фронтовиков. Однако у нас есть все основания не разделять подобную точку зрения (см. главу «Ще не вмэр Степан Бандера»).

Будем рассуждать здраво: во главе восстания стали те, у кого был наибольший авторитет среди арестантского люда. В Джезказгане такими вожаками оказались именно фронтовики и офицеры из числа бывших военнопленных. (Из «блатных», по Кекушеву, был один — «министр внутренних дел», уголовник-рецидивист Саженков.). И все рассуждения о якобы «истинных вдохновителях» и «молчаливых наблюдателях от того штаба» (Солженицын) — просто разговоры, что называется, «в пользу бедных».

Не случайна также совершенно разная оценка роли начальника штаба полковника Кузнецова и самого его как личности. Автор «Архипелага» в пренебрежительном тоне отзывается о руководителе восстания. Почему? Да потому, что тот не придал событиям антисоветскую окраску, как пытались поначалу «западники», расклеившие по зоне листовки типа «Вооружайся, чем можешь, и нападай на войска первый!», «Хлопцы, бей чекистов!» и т. д. Откровенно говоря, лозунги в той обстановке бессмысленные и провокационные. Кузнецов, напротив, заявил:

— Антисоветчина — наша смерть. Если мы выставим сейчас антисоветские лозунги — нас подавят немедленно. Они только и ждут предлога для подавления. При таких листовках они будут иметь полное оправдание расстрелов.

Цитируем дословно по «Архипелагу». И тут же вынуждены признать: как бы мы ни относились сегодня к такой позиции, в тот момент она была единственно трезвой и разумной! Кроме того, мы должны отдавать себе отчёт, что, несмотря на все репрессии, большая часть «советских» арестантов поддерживала подобную позицию, и поддерживала искренне! «Идейных антисоветчиков» из числа жителей СССР, оказавшихся в лагерях, было не слишком много (как бы того ни хотелось Александру Исаевичу; будем всё-таки реалистами).

Однако публицист берёт в Солженицыне верх над историком. И Кузнецов у него становится политизированным демагогом, который старается угодить «и нашим, и вашим». Потому и стремится Солженицын убедить читателей, что якобы «не очень-то в речи его (Кузнецова. — А.С.) вникали». И даже вводит пикантную подробность: мол, в это время арестанты целовались на вагонках с арестантками.

Даже вынужденный рассказывать о поступках Кузнецова, которые явно не вписываются в его, солженицынскую, «теорию», писатель всячески пытается найти этим поступкам какое-нибудь «гниловатое» толкование.

Вот, например, начальник зэковского штаба предупреждает прибывших на переговоры московских генералов:

— Если войдёте в зону с оружием, не забывайте, что здесь половина людей — бравших Берлин. Овладеют и вашим оружием.

Далее идёт следующий пассаж:

Капитон Кузнецов! Будущий историк кенгирского мятежа разъяснит нам этого человека. Как понимал и переживал он свою посадку?.. Давно ли просил о пересмотре, если в самые дни мятежа ему пришло из Москвы освобождение (кажется, с реабилитацией)?.. Встал ли он во главе движения, потому что оно его захватило? (Я это отклоняю). Или, зная командные свои способности, — для того, чтобы умерить его, ввести в берега… и укрощённой волною положить под сапоги начальству? (Так думаю). Во встречах, переговорах и через второстепенных лиц он имел возможность передать карателям то, что хотел, и услышать от них…

Другими словами, Солженицын, просто в силу ненависти своей ко всему советскому, НЕ ЖЕЛАЕТ ДАЖЕ ДОПУСТИТЬ, что советский офицер мог действовать как порядочный человек, из благородных побуждений. Известный писатель даже опускается до столь позорного приёма, как открытая клевета под видом предположения! Вот ведь, наверное, за спинами арестантов «продавал» их, пошёл на сговор с «вертухаями»… А может, и нет! Ну, просто предположим… И это — о человеке, который ради общего дела перечеркнул всё, даже отказался от освобождения, фактически предпочтя смерть вместе с остальными зэками!

Приём довольно грязный. Как и ряд других, применяемых Солженицыным. Например, ни к селу ни к городу смакование слуха о том, что у начштаба была якобы «временная жена» — бандеровка. Ну это-то при чём? Да так, мол, что-то у него с моральным обликом…

А вот что пишет Кекушев, слушавший самого Кузнецова:

Шла шестая неделя «сабантуя». Многие стали нервничать. Начальник штаба Кузнецов часто выступал и призывал стойко держаться. Говорил он хорошо, и многие даже плакали. Вся семья Кузнецова была уничтожена после его ареста, и он говорил об этом. Многие из нас тоже потеряли родных и, слушая Кузнецова, мы укреплялись в решимости держаться до конца.» («Звериада»)

Да и сам Солженицын вынужден признать, что полковник оставался на баррикадах до последнего и поддерживал всех своими речами. Но и здесь писатель саркастически размышляет: а может, Кузнецов и другие офицеры просто «боялись насмешки больше, чем будущей смерти?»

Как говорится, тут уж слов нет — остались одни выражения…

Но что же само восстание? Оно продлилось 42 дня. «Бунтовщики», кстати, не препятствовали выходу из «зоны» тем, у кого заканчивался срок, кто подпадал под амнистию (в том числе и иностранным военнопленным)… В конце концов на заключённых были брошены регулярные войска при поддержке танков! Восстание было подавлено. Погибло более двухсот заключённых (по официальным сведениям).

Эта же участь постигала и другие восстания, вспыхнувшие в разных уголках ГУЛАГа. И там нередко «военщина» сражалась против «вертухаев» бок о бок с уголовниками.

Нельзя сказать, что все эти выступления оказались бессмысленными. Напротив! Как это ни странно для того времени, но многие участники «сабантуев» через некоторое время возвращались в лагеря, и им даже не добавляли сроки! Тех, у кого срок кончался, тут же освобождали и отправляли на поселение. В особых лагерях ввели «расконвойку», то есть арестантам за «хорошее поведение» предоставлялось право передвигаться за пределами лагеря без конвоя для выполнения хозяйственных работ (до этого «политикам» такая льгота даже не снилась). 58-й статье стали давать даже свидания с родными! Поначалу таких «свиданок» было немного. Но всё же… Была разрешена переписка без всяких ограничений, сняты запреты на безопасные бритвы, появились и многие другие «послабления режима».

Это была серьёзная победа. Вклад в неё внесли и «военщина», и «мужики», и даже «уркаганы», выступавшие в союзе с основной массой «сидельцев». Но время показало, что такой союз был недолговечен…

В БОЙ ИДУТ ОДНИ «МУЖИКИ»

Портрет «мужика» в гулаговском интерьере

Прежде чем излагать перипетии так называемых «мужицких войн» в ГУЛАГе 50-х годов, совершим небольшой «этнографический экскурс» в арестантскую среду сталинской эпохи.

Основную часть заключённых ГУЛАГа составляли «мужики» — масса арестантов, стремившихся спокойно «отмотать» свой срок. Позиция «мужика» в «зоне» была проста: не примыкать ни к каким лагерным группировкам, не вступать в конфликты с администрацией мест лишения свободы, нормально работать, жить за счёт своего труда и передач с воли. Именно эта позиция отличала (отличает и ныне) «мужика» от других «мастей» (то есть лагерных каст), а вовсе не «статейные» признаки. «Мужик» может быть осуждён за что угодно, от воровства до убийства; очень часто — за так называемую «бытовуху» (преступления на бытовой почве, особенно совершённые в нетрезвом состоянии). Немало таких арестантов было и в ГУЛАГе. Кстати, нередко отбывали они наказание даже по 58-й «политической» статье. За что только в то время не сажали: и за «колоски», и за «колхозную корову», и за другие не менее «смешные» вещи… Однако никто в арестантской среде не назвал бы такого заключённого «политиком».

В издании «Уголовного кодекса РСФСР» 1948 года этот закон уже отсутствует.

58-я в лагерях разделялась на так называемых «литёрок» (заключённые из бывших сотрудников совпартаппарата, интеллигенция) и всех остальных, в основном — рабоче-крестьянскую массу (например, после знаменитого шахтинского «процесса вредителей» в ГУЛАГе оказалось много шахтёров, во время раскулачивания — деревенских работяг и т. д.). После войны к ним добавились «автоматчики», «военщина».

Каково же было отношение профессиональных уголовников к «мужикам»? В очерке о «сучьей войне» мы вскользь затрагивали эту тему. Теперь попробуем разобраться подробнее.

Из закона

«Об охране имущества государственных предприятий колхозов и кооперации и укреплении общественной (социалистической) собственности»

Постановление ЦИК и СНК СССР от 7 августа 1932 г.

… ЦИК и СНК Союза ССР считают, что общественная собственность (государственная, колхозная, кооперативная) является основой советского строя, она священна и неприкосновенна, и люди, покушающиеся на общественную собственность, должны быть рассматриваемы как враги народа…

…1. Приравнять по своему значению имущество колхозов и кооперативов (урожай на полях, общественные запасы, скот, кооперативные склады и магазины и т. п.) к имуществу государственному и всемерно усилить охрану этого имущества от расхищения.

2. Применять в качестве меры судебной репрессии за хищение (воровство) колхозного и кооперативного имущества высшую меру социальной защиты — расстрел с конфискацией всего имущества и с заменой при смягчающих обстоятельствах лишением свободы на срок не ниже 10 лет с конфискацией всего имущества.

3. Не применять амнистии к преступникам, осуждённым по делам о хищении колхозного и кооперативного имущества.

«ЗА КОЛХОЗНУЮ КОРОВУ» — «сидеть за колхозную корову» значило отбывать наказание по ст.58^10 «за клевету на советский строй» — обычно 10 лет лишения свободы. Простодушные крестьяне чаще всего попадали в лагеря за случайно вырвавшееся крепкое словцо, острое выражение и т. д. Как они сами объясняли — «Колхозную корову блядью обозвал».

Дело, конечно, не только в коровах; русский народ всегда славился острым словцом. Чтобы представить яснее, за что сажали, приведём несколько примеров («60 лет колхозной жизни глазами крестьян», альманах «Звенья», 1991):

Жили мы бедно да весело. До войны всё поле звенело от голосов — пели песни скрозь всё лето. Правда, не всё петь разрешали. Стёшке, соседке, пять лет дали за частушки:

Шла корова у колхоз,

слёзы капали на хвост:

«Отрубите хвост по гриву —

не хочу больше в колхоз».

(Колошина Анна Артемьевна, 1919 г.р., д. Рудня)

…После войны, может 10лет, бабы на себе плуг тягали, по 7–8 человек впрягались…А всё с песней — и на работу, и с работы:

Поработала в колхозе,

заработала я честь:

на руках одни мозоли

и на жопу нельзя сесть.

…Всю пшеницу за границу,

всю картошку на вино,

а голодные колхознички

пожалте на кино!

(Петрова Прасковья Фоминична, 1902 г.р., д. Пестюхино)

«ЗА КОЛОСКИ» — «сидеть за колоски» значило быть осуждённым за сбор оставшихся после уборки колосьев. По закону от 7 августа 1932 года за это давали 10 лет лагерей. Несмотря на параграф 1 этого документа, где подчёркивалось, что «тяжесть судебной репрессии по закону 7 августа направить не по отдельным случаям незначительных растрат и хищений, а по случаям крупных злостных и организованных хищений и растрат», основной удар пришёлся как раз по рядовым колхозникам, которые зачастую просто пытались не умереть с голоду.

Отношение «блатных» к зэкам из простонародья в разные периоды было разным. В 30-е годы оно ярко выразилось в поговорке — «Вор ворует, фраер пашет». В то время в местах лишения свободы царил произвол «блатного мира». Профессиональные преступники считали, что могут делать с фраерами и «мужиками» всё, что вздумается. Заставляли работать на себя, отбирали посылки, передачи, издевались… «Мужицкая» масса не осмеливалась выступить против.

Положение стало понемногу меняться с конца 30-х годов, особенно в 1937–1938 гг., когда по лагерям прокатилась волна массовых расстрелов — в том числе знаменитые «гаранинские» и «кашкетинские». Конечно, расстрелы эти прежде всего коснулись 58-й «политической» статьи. Но удар приняли на себя и представители профессионального преступного мира (см. очерк «Сталинская перековка…»).

После массовых расстрелов 30-х годов дикий беспредел в лагерях немного пошёл на убыль. Правда, пока ещё совсем незначительно. «Воры» всё так же — даже в суровые военные годы — заставляли «мужиков» «пахать» на себя, облагали их денежной данью, «половинили» передачи и т. д. Поэтому и «мужики», и «фраерский» мир «законников» люто ненавидели.

Однако до определённого времени давать отпор профессиональным уголовникам не решались. И прежде всего из-за своей полной неорганизованности. Преступное «братство», уступая по численности основной массе арестантов, значительно превосходило её в сплочённости и жестокости.

А основная «масть» в запроволочном мире кто?

«Мужик». Это примерно то же, что в свободном обществе подразумевается под словом «обыватель», «широкие слои населения», «молчаливое большинство». «Мужик» — тот, кто привык «пахать», «вкалывать», «мантулить», не лезть на рожон, не нарываться на неприятности.

Хотя рассматривать «мужиков» как однородную инертную массу было бы неправильным. «Мужики», они тоже разные…

Несмотря на строго определённое место в гулаговской иерархии, «мужицкая» каста внутри подразделялась на сообщества — соответственно поведению и характеру арестантов.

Прежде всего, надо отметить отличие касты «мужиков» от «фраеров» («фраеров», конечно, в гулаговском, а не в современном значении этого слова). «Мужики» — люди основательные, знающие жизнь, те, кто стремится и умеет приспособиться к любым условиям, в которые попадает. Те, кто умеет работать и работы не боится. «Фраера» — арестанты, не приспособленные не только к лагерной жизни, но и к жизни вообще (как её понимает «благородный преступный мир»). То есть не знавшие настоящего физического труда, не умеющие постоять за себя, не знакомые с ремеслом. Обычно «фраерами» называли «гнилую интеллигенцию», управленцев, городских жителей, привыкших к относительному комфорту.

Бывший лагерник Жак Росси в своём «Справочнике по ГУЛАГ у» пишет: «Мужик — тот, кто не принадлежит ни к какой лагерной группировке; но, в отличие от фраера, знает воровские правила и лагерную жизнь». Таких знающих «блатные законы», умеющих ладить с ворами, постоять за себя арестантов, обычно называли «воровскими мужиками». Или ещё — «авторитетный мужик», «мужик-авторитет». Или — «мужик-человек» (напомним, что «человеком» называл себя «блатной»; «люди» — общая характеристика «воров», «законников»), «Воровской мужик» регулярно «отстёгивает» в «общак», передаёт объёмы работ неработающим «уркам» (причём может делать это не безвозмездно, а за определённую мзду), пишет часть нормы выработки на воров, стоит на их стороне в стычках с администрацией и т. д. Поэтому и воры относятся к такому зэку соответственно, нередко защищают его от беспредела со стороны зарвавшихся «коллег», решают бытовые споры в его пользу и пр. В арестантском фольклоре существуют даже поговорки на этот счёт. Например — «Авторитетный мужик блатнее иного жулика».

Другая группа «мужиков» — так называемые «шершавые», «колючие» и т. д. То есть люди, которые умеют дать отпор, «полаяться», «взять на горло», а нужно — так и пустить «кровавую юшку», не особо разбирая, насколько «блатнее» противник. Таких в ГУЛАГе было значительно меньше. Но тоже встречались, особенно из тех, кто был ожесточён, потерял семью и родственные связи, отчаялся и мало дорожил своей жизнью. Вообще подобного рода людей (даже безотносительно к их «масти») принято называть «духариками», «духовыми», «духами» («дух в нём есть», говорят уважительно), а то и ещё более хлёстко — «чумовой», «чума» (свяжешься с таким и можешь сгореть в одночасье, как от чумы).

Этих «блатные» тоже особо не трогали, хотя при случае стремились расправиться втихую, либо чужими руками, либо скопом («кодлой»). Дабы другим неповадно было.

Колоритную фигуру представляют собою и «некрасовские мужички». Это — характеристика хитрого, изворотливого зэка, который постоянно ищет, выбирает, где ему будет лучше, исходя из собственных интересов. Он прибиваемся то к одной, то к другой группировке, подлаживается под разных людей, если это ему выгодно. Полагаться на такого человека нельзя. «Ишь, вертится, как ужака под вилами», говорят о нём лагерники неодобрительно. В названии этой категории заключённых арестантский мир остроумно осмыслил содержание некрасовской поэмы «Кому на Руси жить хорошо», где мужики бродили по всей России и искали счастливую долю.

Остальная мужицкая масса получила от воровского мира пренебрежительное прозвище — «мерины» (толку от них всех, как от меринов), или просто — «перхоть».

«Сучья война»: между молотом и наковальней

Рассказывая о великой резне в воровском мире после войны (очерк «Блатные против сук»), мы лишь вскользь коснулись роли «мужицкого» сообщества в «сучьих войнах». Конечно, в большинстве своём «мужики» старались не вмешиваться в эти кровавые «разборки», соблюдая молчаливый нейтралитет. Да и их особо не трогали ни «воры», ни «суки». «Мужик», как говорится, он и в Африке «мужик». Любопытны в этой связи рассуждения старого лагерника Ахто Леви в его романе «Мор»:

Да что мужику бояться! Воры, суки и прочие — они должны знать, в какую зону им можно, а в какую нет, от этого зависела их честь, у кого она была, или жизнь. Ну, а мужик… Здесь, как у феодалов: рыцари дрались и убивали шпагой, мужика же, если он заслужил, должны были не столько карать, сколько наказывать, и делать это можно было либо плетью, либо палкой. К правильному мужику отношение воров благожелательное, а правильность мужика — это на усмотрение господ… Чего ему бояться, когда он нужен и ворам, и сукам, и генералам, и премьер-министрам?

И всё же в этой кровавой «мясне», «резне» определённое сочувствие «мужиков» было на стороне «честных воров». Вскользь мы уже касались этого в очерке о «сучьей войне», но теперь остановимся подробнее.

Почему же «мужики» понемногу склонялись на сторону «законников»? Да потому, что в ходе резни «честняки» уже сами искали поддержки основной массы арестантов. В принципе, конечно, и «воры», и «суки» были одного «блатного замеса». Только «суки» переметнулись на сторону администрации ГУЛАГа, обретая в таком союзе поддержку и защиту для себя. Только ведь нутро у них от этого не переменилось! Они по-прежнему не желали работать, вели привычный издавна образ жизни с пьянками, картами, «курочили сидоры» основной безропотной массы арестантов.

«Сукам» не нужны были ни сочувствие, ни поддержка «мужицкой» и «фраерской» массы. Чувствуя поддержку лагерного начальства, они вели себя, как хозяева положения.

«Вору» же настраивать против себя «мужика» было бы полным безрассудством: «начальнички» за «законника» не заступятся, а если «мужик» объединится с «суками» (которые на словах выступали «народными защитниками»), то «ворам» — конец. «Вилы», говоря на блатном жаргоне.

И «воровской закон» стал меняться; «мужик» это ощутил. И стал «мужик» даже немного «жалеть» «честного вора».

Это заметно, например, в рассуждениях того же Леви:

По признаку своей породы воры и суки — одна шуба, только в последнем варианте наизнанку. Вор по закону не работал сам и не заставлял мужика, но делал так, чтобы тот работал на вора добровольно; суки принуждали мужика работать насильно и сами становились бригадирами, десятниками, нарядчиками, комендантами, что ворам было заказано их законом. А гражданину начальнику суки нравились больше, чем воры. Скиталец знал, что заработная плата, даже мизерная, ему у сук не светит: — в этом суки тоже отличались от воров: те оставляли мужику столько, чтобы у него не отпадала охота работать, суки же отнимали всё, оставляя только пайку. Наиболее доходчиво разницу между суками и ворами объяснил Мор: у капиталистов разбой называется разбоем, у социалистов — благотворительностью. («Мор»).

Впрочем, несмотря на то, что маятник «мужицкого» сочувствия качнулся в сторону «честных воров», работяги всё же прекрасно понимали (и помнили по временам недавним), что, «сколько волка ни корми…».

Потому уже во время «сучьих войн» отпор «мужицкой» массы воровскому сообществу (как в «законном», так и в «сучьем» вариантах) стал постепенно обретать организованные формы. Повлиял, конечно, и приток в лагеря «военщины», о котором мы уже рассказывали в предыдущем очерке; простой трудяга-«сиделец» убедился: оказывается, и «блатарям» можно давать отпор! К тому же резня обескровила и разобщила воровской мир, разбросала по одним лагерям «сук», по другим — «законников».

И тогда вдруг подняла голову в «зонах» ГУЛАГа ещё одна «масть», о которой доселе никто не слышал, — так называемые «ломом подпоясанные» (иногда говорили «ломом опоясанные», нередко — «ломом перепоясанные»).

Вообще-то выражение это бытовало и прежде в «босяцком» языке. «Ломом подпоясанный» на «блатном» жаргоне значило — недалёкий человек, рождённый только для того, чтобы работать на других; арестант крепкий, сильный, но безропотный; простодушный мужичок, здоровенный простофиля. И вот эти самые зэки, подпоясанные ломами, объединились в один кулак и стали диктовать «блатному братству» свои условия:

В зонах объявилась новая масть из работяг. Они отказались платить дань кому бы то ни было, прогнали из зон всех блатных, опоясались, что называется, ломами, стали работать на хозяина и на самого себя (именно тогда родилась масть «ломом подпоясанные», как их с юмором прозвали сами воры). (А. Леви. «Мор»)

Это было первое серьёзное предупреждение «блатному миру». Нельзя сказать, чтобы «урки» совсем уж его не услышали (в очерке «Блатные против сук» мы рассказали о некоторых изменениях «воровского закона» после «великой резни»). Но — услышали недостаточно отчётливо…

«Спасибо товарищу Берии за наши мужицкие войны»

Отдельные выступления «мужицкой» массы арестантов против профессиональных уголовников во всех их ипостасях (и «красных» — «сучьих», и «чёрных» — «воровских») сами «законники» рассматривали как явление случайное и преходящее: ничего, отгремит «сучья война», укрепится «шпанское братство» — и всё станет на свои места, а с особо «борзых» «благородный воровской мир» спросит как с негодяев…

Кто знает, как там бы оно повернулось, но только 5 марта 1953 года скончался великий продолжатель дела Ленина, Отец Народов, генералиссимус товарищ Сталин. Следом, 27 марта 1953 года, совершенно неожиданно для арестантского мира грянула так называемая «бериевская», или, как её чаще именовали, «бериёвская» амнистия.

Амнистия коснулась в основном мелких уголовников. Освобождались «подчистую» все «сидельцы» со сроками до пяти лет (по «политическим» статьям меньше «червонца» не давали). Наполовину сокращались сроки также тем, у кого наказание превышало пять лет; это, впрочем, тоже не распространялось на «политических» — и на опасных рецидивистов. В результате из лагерей на волю ушли сотни тысяч мелких и среднего полёта уголовников, остались же преимущественно опасные рецидивисты, «политики», «мужики» и «военщина» (фронтовики и военнопленные тоже числились «политическими» — чаще всего «изменниками родине»).

Среди самих уголовников амнистию чаще называли не «бериёвской», а «ворошиловской», поскольку именно Климентий Ефремович Ворошилов подписал этот акт в качестве Председателя Верховного Совета СССР. Для «уркаганов» Клим стал «народным героем». О нём тут же сложили песню:

Рано утром проснёшься и откроешь газету,

А на первой странице — золотые слова;

Это Клим Ворошилов подарил нам свободу,

И теперь на свободе будем мы воровать!

На поездах и эшелонах, которые везли амнистированных из далёких лагерей домой, висели плакаты: «СПАСИБО, КЛИМ!»

Правда, те кто остался в лагерях, Клима не благодарили. Более того: доселе безропотный и серый, «мужицко-фраерский» мир вскипел от негодования. Рядовые зэки зачастую просто зверели от такой явной несправедливости!

В первую очередь встали на дыбы, конечно, спецлаги — власти имели неосторожность изолировать в 1948 году «политиков» в особые «зоны», чтобы они не действовали «разлагающе» на остальной контингент. В результате были созданы своего рода пороховые бочки, которым до поры до времени не хватало детонатора. Смерть Сталина и «бериёвско»-«ворошиловская» амнистия как раз такими детонаторами и послужили. Поднимаются Воркута, Норильск, Тайшет, Казахстан (Экибастуз и Джезказган)… Несмотря на тысячи километров, разделяющих лагеря, требования выдвигаются фактически одни и те же: сокращение рабочего дня, снятие номеров с одежды, улучшение питания, отмена ограничений на переписку, восстановление зачётов рабочих дней и пр. Но одно из главных требований — распространение на «политиков» амнистии от 27 марта.

Как мы уже рассказывали (очерк «Когда звереют «автоматчики», глава «Вставай, страна Зэкландия»), в большинстве случаев уголовники смыкаются с общей массой («воры» и их приспешники тоже были заинтересованы в выполнении перечисленных пунктов). Власти жестоко подавляют восстания, но всё же через некоторое время вынуждены пойти на ряд уступок.

Волна недовольства, однако, прокатилась не только по спецлагам, но и по остальным лагерям. Однако здесь уже основная сила удара была направлена не столько на начальство, сколько на «законников» и близких к ним «уркаганов». Лев Разгон в своих мемуарах вспоминает:

После Сталина, когда повеяло либеральным ветерком, по всем лагерям прошли кровавые восстания «мужиков» против «законников». («Непридуманное»).

Отчего же так? Ведь вроде бы «сучьи войны» постепенно начали вырабатывать в воровском мире иное отношение к «мужику» — как к союзнику; «честные воры» старались искать у основной массы арестантов поддержки в борьбе против «сук»… И вдруг — такая «неблагодарность»!

Ну что же, разберёмся подробнее. Пик так называемых «мужицких войн» приходится на середину — конец 50-х годов. К этому времени существенно изменилось и соотношение сил в местах лишения свободы, и психология «сидельцев». Вот лишь несколько наиболее явных перемен:

— вспыхнувшие в 1947 году «сучьи войны» показали, что «шпанский мир» далеко не един и монолитен. За шесть лет ожесточённой резни воровское сообщество оказалось значительно ослаблено;

— приток в ГУЛАГ бывших фронтовиков, военнопленных из числа бойцов Советской Армии, повстанцев-националистов (Западная Украина, Прибалтика) и их зачастую успешное противостояние «воровскому братству» стали понемногу изменять психологию прежде безропотных «мужиков» и «фраеров». Появилась «масть» «ломом подпоясанных» — арестантов, не желавших терпеть власть «блатарей»;

— в результате «бериёвской» амнистии из лагерей схлынул поток уголовников, причём при освобождении преимущество отдавалось «блядской масти», то есть «сукам» — уголовникам, которые в «зонах» резали «воров» и служили поддержкой начальству лагерей;

— среди профессиональных уголовников «воры» вновь оказались в большинстве. Если в особлагах (получивших позднее название спецлагов), где была сконцентрирована наиболее сознательная, активная и отчаянная часть лагерников («военщина»), «ворам» приходилось считаться с «фашистами» и волей-неволей даже поддерживать их в выступлениях против администрации ГУЛАГа, то в обычных «зонах» «честняки» вновь стали чувствовать себя понемногу безраздельными хозяевами. А значит, и с «мужиком», по их мнению, можно было строить отношения по-прежнему…

Собственно, перелом в «сучьей войне» стал очевиден даже не после амнистии, а уже в начале 50-х годов. И именно потому, что «суки» не пользовались поддержкой основной части «сидельцев». Они оказались изгоями; из двух зол лагерный мир предпочёл «честняков».

Но и сами «честные воры» вынесли из резни суровый урок. Мы уже рассказывали об этом в очерке «Блатные против сук». Главное — это более жёсткая кастовая замкнутость «законников» и жестокая кара отступников, суровая регламентация поведения и неприятие любого рода отступлений от незыблемых правил. Теперь «законниками» становились не многие уголовники (как это было до войны), но лишь избранные, прошедшие строгую «проверку на вшивость» и доказывающие своё право на «воровскую корону» постоянно. Сан «вора» становился особо почётным, предполагавшим не только права, но и в большей мере обязанности. Элита отличалась от обычных уголовников.

Старым лагерникам это не могло не бросаться в глаза:

… Тот лагерь, куда я попал в 1951 году, был очень отличен от того, который я оставил в 1946-м.

Среди многих изменений одним из наиболее разительных был характер уголовного мира. Послевоенные уголовники отличались от старых своим крайним экстремизмом. Куда девались старые добрые уголовные профессии: жулики, мошенники, аферисты, карманники? Послевоенная формация — это холодные убийцы, зверские насильники, организованные грабители. Но не только это отличало новую уголовную генерацию. Теперь все они были поделены на касты, на сообщества с железной дисциплиной, со множеством правил и установлений, нарушение которых жестоко каралось: в лучшем случае — полным изгнанием из уголовного сообщества, а часто и смертью. Наиболее распространённой формой уголовного сообщества в лагере были «законники»… (Л. Разгон. «Непридуманное»)

Внутри «воровской касты» тоже было разделение по степени значимости того или иного «законника». Верхушку составляли так называемые «воры с правами», чьё слово имело особый вес в решении самых важных вопросов. Таких «воров» было немного, и «правами» они наделялись за исключительные заслуги перед сообществом, а не за возраст или «выслугу лет» на уголовном поприще. Так, в ростовском лагере РО-8 (сейчас ИУ-2) в 1948 году насчитывалось восемь «воров в законе», из них только один «с правами» — Крашенинников, которому было всего-то не больше двадцати лет, в то время как большинству других уже перевалило за тридцать. Крашенинникову беспрекословно подчинялись все «воры». Причём не просто подчинялись. Существовал даже целый ритуал такого подчинения. Например, перед отбоем все «паханки» приходили поцеловать «старшого» и пожелать доброй ночи.

Итак, к началу 50-х происходит ожесточение «воровского» сообщества. Оно обусловлено большей строгостью государственных законов по отношению к уголовникам (и более жёсткой практикой их применения в условиях послевоенного времени), а также суровой закалкой «воров» в период «сучьих войн».

Выживший в боях и доказавший свою стойкость, «воровской мир» снова попытался подмять под себя «мужика». Может быть, не так сурово, как прежде, но «воры» решили раз и навсегда указать «меринам» их «стойло». «Вор ворует, фраер пашет!»

«Перекуём кнуты на пряники!»

Однако обстановка в «зонах» пусть медленно, но неуклонно менялась. Зэковский народ новой, послевоенной формации тоже стал требовательнее, агрессивнее, злее. Администрация неохотно и раздражённо, но всё же шла на определённые уступки. Уже в 1951-м году, чтобы увеличить производительность труда арестантов, в ряде лагерей стали понемногу вводить хозрасчёт. Вспоминает Александр Солженицын:

Как единственную уступку после разгрома всех просьб и надежд Управление лагеря дало нам хозрасчёт, то есть такую систему, при которой труд, совершённый нами, не просто канывал в ненасытное хайло ГУЛАГа, но оценивался, и 45 % его считалось нашим заработком (остальное шло государству). Из этого «заработка» 70 % забирал лагерь на содержание конвоя, собак, колючки, БУРа, оперуполномоченных, офицеров режимных, цензорных и воспитательных, — всего, без чего мы не могли бы жить, — зато оставшиеся тридцать — десять процентов всё же записывал на лицевой счёт заключённого, и хоть не все эти деньги, но часть их (если ты ни в чём не провинился, не опоздал, не был груб, не разочаровал начальства) можно было по ежемесячным заявлениям переводить в новую лагерную валюту — боны, и эти боны тратить. («Архипелаг ГУЛАГ»)

Но это было только начало. Постепенно уступки становились всё более ощутимыми. После волны восстаний 1953–1954 годов власти стали понимать, что необходимо разрядить обстановку. Мы уже рассказывали в предыдущем очерке о выполнении некоторых требований арестантов. Следует добавить к ним разрешение отдельным категориям осуждённых проживать вместе с семьями вне территории лагеря, а также снятие решёток с окон бараков и прекращение практики запирать бараки на ночь (это, правда, не касалось опасных рецидивистов).

Расширяется и практика применения амнистии. Указ от 8 сентября 1953 года отменяет запрет применять её к осуждённым по закону от 7 августа 1932 г. («семь восьмых», «за колоски» — см.).

24 апреля 1954 года выходит указ, согласно которому из мест лишения свободы могут быть освобождены лица, осуждённые за преступления, совершённые в возрасте до 18 лет, «если они доказали своё исправление примерным поведением» и отбыли не менее одной трети срока наказания.

Другими словами, власти постепенно пытаются успокоить гнев «мужиков»: мол, всё в порядке, скоро выйдете и вы, мы исправляем грубые просчёты амнистии, подготовленной «врагом народа» Берией (к тому времени Берия был расстрелян).

Расширяется практика хозрасчётных отношений внутри лагеря. Доходит до того, что лагерные боны попросту заменяются обычными деньгами, которые свободно ходят по зоне! Появляются коммерческие ларьки с обилием товаров, которые можно было приобрести за наличные.

Период этой «лагерной свободы» был коротким, но очень ярким. Многие работяги, которые любили и умели вкалывать, зарабатывали приличные деньги — такие, что даже могли обеспечить не только себя, но и свою семью.

Мне довелось беседовать с несколькими такими арестантами, отбывавшими наказание в середине 50-х годов. Одним из них, «мотавшим срок» на строительстве химзавода под Новосибирском, был Алексей Васильевич Макаров. Чтобы обеспечить свою семью, он на свободе занимался частным промыслом: подпольно тачал обувь и продавал на рынке. За что и схлопотал год лагерей («снисходительные» судьи учли, что М. был фронтовиком и инвалидом войны).

Алексей Васильевич рассказывал, что, работая парикмахером в «зоне», он обязан был сдавать небольшую дневную выручку, а всё, что сверх того (как минимум четыре-пять таких выручек), оставлял себе и после передавал жене на волю. Выйдя из колонии (где с учётом зачётов рабочих дней он пробыл всего семь месяцев), он принёс с собой значительную сумму денег, которую в то время он вряд ли смог бы заработать на воле и за год.

Но его «приварок» был ещё одним из самых скромных. Алексей Васильевич рассказал, как в их лагерь перевели этап зэков, работавших до этого некоторое время на урановых рудниках. Они были одеты так, как не мог позволить себе даже начальник лагеря: шикарные пальто и полушубки, элегантные костюмы и прочее. Деньги этапники вообще не считали. Стараясь задобрить и расположить к себе парикмахера, они дарили ему «широким жестом» дорогие меховые рукавицы, шапки, галстуки, шарфы, пачки чая, банки тушёнки…

«Мужик» вдруг понял: ему есть к чему стремиться и что терять! Но и хищные «законники» почувствовали запах добычи. Они решили, что вот теперь-то настал их звёздный час! По старой традиции «воры» решили дать понять работягам, что трудовыми доходами надо делиться с теми, кто «страдает за идею» и за «арестантское дело».

Однако в этом «благородном стремлении» «честняки» перегнули палку. Как мы уже отмечали, в этот период воровской контингент стал более суровым, агрессивным, жестоким. Разумеется, после «сучьих войн» «воры» понимали, что «мужика» не стоит очень сильно обижать. Надо дать ему дышать, однако работяга должен понимать и то, кто в «зоне» хозяин. Только одного не учли «законники» в своих «наездах» на «пахарей», дележах, сборе «общака» и «дербанках». С приходом перемен в лагерную жизнь изменилась во многом и психология «сидельцев». Нищенский кусок отдавать было легче. Теперь же терять львиную долю довольно весомого заработка в пользу «доброго дяди», когда этим куском можно было прекрасно пользоваться самому и даже помогать семье… Ради чего? Ради «воровской идеи»? Непонятного «закона»? Вот пусть те, кто этот «закон» сочинял, от себя куш и отрывают!

И «мужики» встали на дыбы. Суровые «законники» — тоже. Как это — какие-то «мерины», «рогомёты», «пыль лагерная» — и смеют выступать против элиты блатного мира?! Нашинкуем, как капусту!

«Мужицкие войны» были, пожалуй, не менее кровавыми, чем «сучьи». Но — более скоротечными.

Расстановка сил и результат определились очень быстро. «Воровской» мир слишком уступал в численности миру «мужицко»-«фраерскому». Повторилась история с «жиганско»-«уркаганской» резнёй — но с точностью до наоборот! Напомним: в середине 50-х работяги-арестанты составляли в лагерном мире подавляющее большинство, поскольку немало «воровской» «пристяжи» ушло на волю по амнистии.

К тому же на этот раз начальство опять выступило против «воров», используя общее недовольство заключённых. Старые работники системы исполнения наказаний и сейчас не скрывают того факта, что они всячески поддерживали «мужиков» в борьбе против «воров» и прямо «подсказывали» им образ действий.

Здесь важно отметить ещё одно обстоятельство. В послевоенные годы в администрацию мест лишения свободу пришло немало фронтовиков. Вот такой парадокс: одни «вояки» сидели, другие — их «перевоспитывали». Лагерные проблемы фронтовики стремились решать по-боевому, быстро и эффективно. А большинство проблем создавали именно профессиональные уголовники, которые пытались «прижать» «мужика». Бывший начальник лагеря в беседе с автором этой книги признавался:

— Я вижу: «блатари» решили, как они выражались, «держать масть» в моём лагере. Обнаглели до того, что нескольких мужиков запороли прямо в бараке! Ну, зэки ко мне пришли жаловаться. Говорят: разберитесь, гражданин начальник! А та мы за себя не отвечаем! Я им говорю: чего-то я не понял, что значит — «за себя не отвечаете»? А что вы такого сделаете? Воров, что ли, пойдёте резать? Ну, один из арестантов, здоровый мужик, Ваня Сарай, откуда-то, кажется, из-под Иванова, мне так и отрубил: мол, чего там резать — бараки ихние подпалим. И вся недолга! А будут выскакивать — порубим! Ну, я им объясняю: в общем так, ребята, про эти фейерверки я чтобы больше не слышал. Барак — государственное имущество, я потом этих поджигателей найду и ноги повыдёргиваю. В моём лагере никто ничего жечь не будет! Потом уже оставил одного Ваню этого и разъяснил: государственное имущество жечь не позволю, а если вы кому башку ненароком проломите — башка не государственное имущество. За каждой башкой не уследишь… Сарай меня и спрашивает: так что, гражданин начальник, значит, мы можем их резать? Я ему отвечаю: да хоть ешьте! Только, говорю, если это не снизит производственные показатели. Не, — он мне говорит, — только повысит! В общем, устроили они на следующий день кровавую баню. Я своих-то предупредил, чтобы не мешались. Сам смотреть не стал: я этой мясни на фронте нагляделся…

Вот как описывает один из эпизодов резни «воров» и «мужиков» тот же Лев Разгон:

…Я видел конец Вани Француза («вор в законе» середины 50-х гг. — А.С.). Весной 55-го на Чепецком лагпункте началось восстание «мужиков» против «законников». О том, что такое восстание готовится, знали почти все. Во всяком случае, почти все заключённые. И «мужики» и «законники» — невзирая на все тщательные обыски на вахте — проносили в зону оружие: железные прутья, самодельные ножи, топоры… Начальство, конечно, тоже знало о готовящемся. На вышках были выставлены пулемёты, надзиратели озабоченно бегали по всей зоне. Очевидно, они следили за Иваном. Он — при всём своём опыте — проглядел это. Когда стороны с диким ожесточением кинулись друг на друга, когда с вышки — пока в воздух — затрещали пулемётные очереди, два надзирателя подстерегли Ивана, когда он был возле запретки, схватили его и мгновенно перекинули через проволоку… Иван упал на проклятую землю запретки, хотел приподняться, но над ним засвистели пули, и он понял, что всё кончено…

Всё это происходило у самой конторы, мы стояли у окна и видели драматический конец вождя «законников»… Ивана увели за зону, в карцер, а восстание продолжалось, хотя было уже совершенно очевидно, что «законники» потерпят поражение. Через два часа они сдались и лагпункт стал чистым, все в нём были рассортированы. Мёртвых и раненых унесли в стационар, «законников» вывели за зону — им предстоял этап на другой лагпункт, где были только такие, как они. Ивану теперь предстояла совершенно другая, ещё непонятная для него жизнь. Теперь его отправят на лагпукт, где собраны «суки», и самому Ивану предстояло дальше вести позорную и непривычную жизнь «ссучившегося»… («Непридуманное»)

Для непосвящённых объясним: попасть в «запретку» — контрольно-следовую полосу между внутренней зоной лагеря и основным ограждением — считалось несмываемым позором для «законника». «Ломились в запретку» обычно те, кто пытался спасти свою жизнь и отдавал себя под защиту часового на вышке. Это считалось возможным только для «ссучившегося»…

«Мужицкие» выступления широким фронтом прошли по всему ГУЛАГу.

Иначе и быть не могло. В лагерях того времени создалось странное, парадоксальное положение. По старой, выработанной издавна привычке зэковскую массу гнали на все «великие стройки». При этом, используя арестантов на тяжёлых, трудоёмких, вредных работах, им теперь платили неплохую зарплату (даже принимая во внимание заниженные нормы, вычеты за содержание, а также «хозяйскую половину» — то есть удержание 50 % заработка в пользу государства), которую заключённые использовали совершенно свободно, как им вздумается! Это при том, что на воле простым работягам жилось куда более тяжко, особенно учитывая непростые условия послевоенного полуголодного быта.

Вот как описывает обстановку тех лет один их старых «каторжан», Виктор Аникиенко (рассказанное им относится к концу 50-х годов):

Романтика каторги. В те годы в лагерях, может быть, и было что-то от романтики. Доживали последние дни коммерческие столовые, магазины ломились от обилия шмоток и продуктов, которых и на свободе было не купить. По выходным шумные базары, барахолки с обязательными для таковых атрибутами: карманниками, чернушниками, аферистами и пр. Вечерами гитары в бараке разрывались от тоски и грусти; шла игра по-крупному, «ширево», «шмаль». В промзоны и на объекты шастали девочки и срывали куш чистоганом. («Романтикам ГУЛАГа»).

Особенно потрясало такое положение тех зэков, которые попадали «за колючку» из колхозов. Ведь в те годы крестьяне были фактически крепостными! Они не имели паспортов и не могли свободно передвигаться по стране — только с разрешения председателя колхоза или совхоза. Тем более невозможно им было переселиться из села в город. Но и этого мало. За невыработку определённого количества трудодней колхозники привлекались к уголовной ответственности! Причём эта ответственность постоянно ужесточалась.

Так, по Указу Президиума Верховного Совета СССР от 15 апреля 1942 года «Об ответственности колхозников за невыработку обязательного минимума трудодней» подобное «преступление» каралось исправительно-трудовыми работами на срок до шести месяцев с удержанием из оплаты трудодней 25 процентов в пользу колхозов; при повторной невыработке накручивался дополнительный срок.

Свидетельствует Лев Разгон:

Я с интересом спросил профессора: знает ли он об указе Президиума Верховного Совета от какого-то (не помню какого) июня 1947года? Профессор ответил, что о таком указе слыхом не слыхал…

А я слыхал. Более того: во время моей командировки по районам Ставрополья в качестве методиста краевого кабинета культпросветработы присутствовал на собраниях, когда крестьянам зачитывали этот указ. В газетах он не был опубликован, но колхозников о нём добросовестно известили… По этому указу труд в колхозе объявлялся обязательным для всех проживающих в сельской местности и не работающих на производстве или не служащих в советских учреждениях. Каждый мужчина, женщина, юноша, девушка, подросток обязаны были работать в колхозе. И вырабатывать определённую норму трудодней. Кажется, для Ставропольского края минимум трудодней был установлен в 176. Так вот: каждый, кто уклонялся от труда в колхозе и не вырабатывал за год установленного минимума трудодней, постановлением сельского совета (да, да, да! Не суда, не даже какой-нибудь такой-сякой «тройки», а просто сельсовета!) вместе со всей нетрудоспособной частью семьи высылался на пять лет в «отдалённые места Советского Союза», где уже обязан был работать на положении ссыльного. Я много встречал таких ссыльных на пересылках, в тайге на Верхней Каме. («Непридуманное»).

А теперь представьте себе, что крестьянские парни из голодных сёл и деревень, фактически крепостные, лишённые паспортов, не имеющие права свободного передвижения по стране, навсегда обречённые жить и до седьмого пота вкалывать в родном колхозе «Червоно дышло» — эти самые ребята попадали в «зоны» ГУЛАГа! С ужасом шли они по этапу в лагеря… и обнаруживали здесь райскую жизнь по сравнению со своей, нищенской! Это был шок, потрясение. Измученные, изголодавшиеся люди ступали на землю Эльдорадо.

Но и это ещё не всё. После отбытия срока наказания «крепостным» выдавалась на руки справка об освобождении. А с этой справкой бывший колхозник превращался в бывшего зэка, а проще говоря, человек становился относительно СВОБОДНЫМ, он мог отправляться на все четыре стороны, в любую точку Советского Союза, где получал паспорт и оседал на жительство. Жизнь в «зоне» оказывалась лучше, сытнее, вольготнее, чем на свободе! К тому же для крестьянина срок наказания обращался в избавление от крепостной колхозной зависимости! Многие селяне, скинувшие таким образом ненавистное колхозное ярмо, выйдя на волю, подсказывали тот же самый путь к свободе своим землякам. Мне довелось беседовать с несколькими «бывшими», для которых воспоминания о послевоенном ГУЛАГе окрашены в самые светлые тона: ведь благодаря ему они из «крепостных» получили «вольную»! Обычно просто открыто крали что-нибудь из колхозного имущества, получали несколько лет, неплохо подрабатывали — и потом на воле становились полноправными горожанами!

Это вовсе не преувеличение, не гротеск. Это — реальность. Кстати, нечто подобное наблюдалось уже в конце 40-х годов. Обратимся к воспоминаниям Льва Копелева. Он описывает торжественное собрание в лесном лагпункте, посвящённое первой годовщине Победы (то есть речь идёт о 1946 годе):

После торжественного собрания, происходившего в клубе за зоной в присутствии самого начальника лагеря, выдавались премии «рекордистам» — лучшим рабочим лесоповала, деревообделочных и швейных фабрик, инженерам, техникам и некоторым врачам. Начальник благодушествовал, он тоже получил из Москвы премию и благодарность за перевыполнение планов. Он произнёс речь, в которой наставлял врачей — «Лечить надо не так порошком, как пирожком… Кормить надо так, чтоб вовсе не было доходных, а только справные работяги».

Вызвали на сцену вольнонаёмного бригадира лесорубов, осетина Ассана. Он отсидел несколько лет за бандитизм, был освобождён досрочно за немыслимые рекорды, — выполнял по три-четыре нормы в день без «чернухи»… Ассану вручили карманные часы с цепочкой. Но ещё не отзвенела последняя нота бодрого туша, как он широкой лапой отодвинул награждавшего офицера, подошёл вплотную к столу, накрытому кумачом, — а он в старом тёмном бушлате, сутулый, небритый, из густой бурой щетины торчал большой ястребиный нос, — положил часы перед начальником и заговорил, всё более разгорячаясь.

— Забери часы, гражданин, товарищ полковник. Забери.

Сыпасибо… Я тебя прошу другая премия, настоящая премия. Законвоируй меня обратно. Хочу назад в зону.

— Ты чего мелешь, чудак? Ты ж свободный гражданин…

— Хочу в зону, понимаешь? Хочу жить, как человек. Когда я был зека, я в лесу давал рекорды, а приходил в зону, имел чистую кабинку, имел хорошее питание. Горячий обед, приварок, хлеб от пуза. Всегда сытый был. Хотел — выпить имел. В кабинке чистая постель — простыня, подушка — первый срок. Бабы имел красивые. Чистые — сколько хотел. Не шалашовки какие, а молодые, городские девочки имел, хорошие самостоятельные женщины. Хотел вольное барахло — купил. Знакомый урка пулял, хоть самый заграничный пинжак. Гроши имел не считал… А теперь што? Кушать хочешь, — карточки надо. Готовить некому. Обедать иди в столовка — стой очередь. Обед совсем говно. В зоне такой обед только последний доходяга хавать будет. Зарплата получать — стой очередь; а там заём берут, налог берут. Что осталось — хрен сосать. Бабы на воле тут вовсе плохие бабы — только бляди без совести… В зоне у меня ни одна вошь не была, каждую неделю бельё менял. А теперь я вшивый стал, вот посмотри пожалуйста… Возьми обратно в зону, начальник, я на совесть работать буду, я пять норм давать буду. Забери, пожалуйста, по-хорошему. А то психану, убью кого-нибудь, большой срок получу, в другой лагерь повезут.

… У нас в корпусе лежал мастер леса, заключённый с 1937 года. Образованный экономист. Слушая разговоры об этом «молении о зоне», он объяснил нам, что жизнь вольных работяг в леспромхозах, находившихся в тех же районах, что и лагерь, как правило, хуже, чем у заключённых и чем у военнопленных… («Хранить вечно»)

Но в 40-е годы это было всё-таки скорее исключением; «сидельцев» вроде Ассана, умевших и так вкалывать, и так неплохо пристроиться (отдельная «бендешка», женщины, еженедельное чистое бельё) было не так много. В 50-е, в результате изменений и послаблений режима (на которые власть пошла в результате арестантских бунтов), преимущества лагерей перед волей стали очевидными для многих заключённых. Выходило, что «воры», насаждая свои «законы», часто уже имели дело не с людьми, обделёнными судьбой, сломанными «системой», жестоко наказанными государством. Они покушались на счастливую долю настоящего мужика — того, кого они презрительно называли «на время взятый от сохи»! Мужик этот, вкалывая в лагере «на всю катушку», мог не только неплохо жить внутри «зоны» — он имел возможность и отложить неплохие деньги на будущую, свободную жизнь! И делиться ни с кем не желал. А в случае непонимания этой простой жизненной позиции он мог доходчиво разъяснить её как «законникам», так и «сукам». Где-то доходило до кровавой «мясни», где-то зарвавшегося «урку» просто «пускали под пилораму».

В кровавом деле борьбы против привилегий «воровского братства» «мужики» неожиданно получили самую высокую поддержку. Не просто лагерного начальства — бери выше…

Никита Хрущёв и «воровская ломка»

Короткий период с середины 50-х до начала 60-х годов — сложное время для «воровского» мира. И связано это прежде всего с XX съездом КПСС, который состоялся с 14 по 25 февраля 1956 года в Кремле и собрал 1436 делегатов со всех концов страны. Съезд этот положил начало так называемой «хрущёвской оттепели» — управляемому процессу десталинизации страны.

Хотя, казалось, всё для «законников» предвещало положительные перемены. Не будем забывать, что подрыву всесилия «законников» в лагерях способствовали не только «суки», но и «вояки», «автоматчики», первыми из «фраеров» оказавшие реальное сопротивление «блатному» миру и сумевшие организовать выступления арестантов как против «уркаганов», так и против «вертухаев». Это мощное лагерное движение в немалой степени определяло порядок в ГУЛАГе 50-х годов.

Но в середине 50-х постепенно начинается процесс освобождения арестантов, участников Великой Отечественной войны. Сначала, впрочем, ветерок перемен коснулся лишь одной из сторон. 17 сентября 1955 г. объявляется амнистия советским гражданам, сотрудничавшим с оккупантами в период Великой Отечественной войны. Выходят на волю осуждённые на сроки до 10 лет за измену родине, шпионаж, призыв к свержению Советской власти и за недонесение об этих преступлениях. Осуждённым за те же преступления на сроки свыше 10 лет наказание сокращалось наполовину. Независимо от длительности срока освобождались осуждённые за службу в немецкой армии, полиции и специальных формированиях. Освобождавшихся ссылали в отдалённые местности.

Таким образом, свободу обрели власовцы и повстанцы-националисты. В то же время этот указ не касался советских солдат и военнопленных, воевавших в составе Красной Армии!

Указ от 28 сентября 1955 года досрочно освобождает около 9 тысяч немецких военнопленных и других граждан Германии, осуждённых за военные преступления, в том числе за особо тяжкие преступления против человечества. Несомненно, появление этого документа было связано с приездом в Москву канцлера ФРГ Аденауэра.

И, наконец, 20 сентября 1956 года постановление Президиума Верховного Совета СССР распространяет амнистию от 17 сентября 1955 года на советских военных, осуждённых за нахождение в плену во время второй мировой войны.

Таким образом, ГУЛАГ постепенно очищается от «вояк» — самого серьёзного противовеса «блатному» миру. Это был шаг к восстановлению «ворами» своей теневой власти в лагерном сообществе.

Однако наряду с освобождением «автоматчиков», повстанцев-националистов, а также «политиков» XX съезд принёс и другие изменения для «благородного преступного мира», которые вряд ли могли порадовать «законников».

Дело в том, что после разоблачения «культа личности» Сталина Никита Хрущёв решил постепенно избавиться и от ряда наиболее одиозных фигур в руководстве страны и в силовых структурах. Одной из таких фигур, по мнению Хрущёва, был Сергей Круглов — бывший заместитель Лаврентия Берии, назначенный после расстрела этого «врага народа» министром внутренних дел СССР. Круглову не удалось за несколько лет работы на этом посту найти общего языка с Хрущёвым, что тоже не в последнюю очередь сказалось на крахе его карьеры.

Собственно, жалеть об этом нет причин: именно по приказу Круглова начальник ГУЛАГа Иван Масленников подавил многочисленные восстания осуждённых 1953–1954 годов, устроив кровавую бойню. Это, кстати, стало одним из козырей в руках Никиты Хрущёва и его сподвижников, когда они решили убрать Круглова с поста министра внутренних дел. Произошло это за несколько дней до открытия «исторического съезда партии». С 6 по 11 февраля 1956 года деятельность МВД СССР подверглась суровой и тщательной проверке специальной правительственной комиссии! К этому времени было уже известно, что Круглов уходит, а на его место назначается заведующий отделом строительства ЦК КПСС Николай Дударев. Но бывший министр был не просто смещён, но ещё и морально растоптан: на него свалили все грехи и провалы в борьбе с преступностью.

И это бы ещё не самое страшное: ну, нашли «козла отпущения», обычные чиновничьи игры… Страшнее для «воров» оказалось другое: преемник Круглова должен был доказать, что он-то может быстро и эффективно исправить ошибки и просчёты предшественника. И он рьяно стал доказывать.

15-16 марта 1956 года, вскоре после XX съезда, новый министр МВД СССР собирает в Москве расширенное заседание министров внутренних дел союзных республик, на котором выступает с разгромной речью. Среди прочего Дударев отметил:

«Органы МВД, особенно милиция и ГУЛАГ и все его звенья, работают настолько плохо, что плохая работа этих органов, да и других звеньев работы МВД создали не особенно хорошую славу МВД в народе… Органы милиции не ведут настоящей борьбы с преступностью в стране, в результате чего у нас преступники действуют и орудуют в большинстве случаев безнаказанно годами и никаких мер к ним никто не принимает».

Вскоре по инициативе министра в стране развернулась невиданная схватка сотрудников правоохранительных органов (прежде всего, конечно, милиции и ГУЛАГа) с профессиональными преступниками — то есть в первую очередь с «ворами в законе». В ГУМЗе — Главном управлении местами заключения (так официально стал именоваться ГУЛАГ) этим процессом управлял С. Г. Серебряков, назначенный ещё в 1955 году начальником этой структуры вместо скомпрометировавшего себя Масленникова. С именем Серебрякова связана ликвидация системы лагерей и процесс беспрецедентной и целенаправленной борьбы против «воровского» движения и его идеологии — процесса, зачастую переходившего в откровенную травлю и физическое уничтожение уголовных «авторитетов».

«Министерство внутренних дел СССР неудовлетворительно выполняет поставленные перед ним партией и правительством задачи… ЦК КПСС своими постановлениями от 12 марта и 10 июля 1954 года обязало руководство МВД СССР принять меры к коренному улучшению дела перевоспитания заключённых путём укрепления режима их содержания и приобщения к общественно полезному труду. Руководство МВД СССР безответственно отнеслось к выполнению этих постановлений, не навело порядка в режиме содержания осуждённых в местах заключения, не справилось с задачей правильной организации их трудового воспитания».

(Из выводов правительственной комиссии по проверке деятельности МВД СССР. Февраль 1956 года)

Под Свердловском был создан специальный лагерь для «воров» (прообраз нынешнего «Белого Лебедя» в Соликамске). Сюда этапами сгоняли всех, кто называл себя «законником». Далее происходило то, чего не позволяли себе даже сталинские чекисты времён печально знаменитых в уголовном мире «гнуловок» конца 40-х годов.

Главной целью властей был провозглашён отказ «честных воров» от воровских «законов», «идеи», «традиций». Причём пытались достигнуть этой цели работники ГУЛАГа простым и жестоким способом.

Прежде всего, «честняков» заставляли в лагере работать, зная, что «воровской закон» запрещает им это делать. Тех, кто отказывался, морили голодом. Не переводили на пониженные нормы питания, а просто не кормили!

Одновременно с этим от каждого представителя «воровской масти» требовали дать «подписку». Это значило, что «вор» должен письменно отказаться от приверженности воровским традициям, осудить своё преступное прошлое и дать обещание в будущем начать честную жизнь. В противном случае применялись самые жестокие меры, вплоть до физического насилия — избиений и даже пыток. Истязаниями, например, можно признать такой способ мучений осуждённого, ставший впоследствии чрезвычайно популярным, когда его приковывали наручниками к проходившей над землёй трубе так, чтобы ноги не касались пола (заковывали одну руку, потом перебрасывали цепочку наручников через трубу и заковывали другую руку). Связывали также «ласточкой» (на зэковском жаргоне тех лет — «лягушка»): клали человека на живот и руки привязывали к ногам. Позже стали надевать на голову истязаемому противогаз с перекрытым клапаном. В общем, способы воздействия были разнообразные.

В это время появляется в арестантском жаргоне термин «ломка», пришедший на смену «гнуловке». Действительно, если сталинские «начальнички» пытались согнуть «законников», всунуть их шеи под ярмо закона и лагерных установлений, то хрущёвские — открыто ломали упрямцев.

Параллельно с физическим насилием власть использовала и методы «идеологической» борьбы. Распускались всевозможные слухи, клевета в отношении наиболее известных и уважаемых «честняков», им устраивались разного рода провокации с целью подорвать их авторитет в уголовной среде.

К борьбе против воровского клана были подключены средства массовой информации, вся пропагандистская машина. Стали появляться антиворовские повести, романы, кинофильмы. В газетах то и дело публиковались письма раскаявшихся «воров», призывавших своих «соратников» «покончить с позорным прошлым».

В 1958 году появляются «Основы уголовного законодательства Союза СССР и союзных республик», которые заменили собой действовавшие с 1924 года Основные начала уголовного законодательства СССР и союзных республик. Этот документ усиливал ответственность за ряд тяжких преступлений и ужесточал наказание для рецидивистов «и других опасных антиобщественных элементов».

Кульминацией, апогеем этой пропагандистской кампании явилось беспрецедентное событие: глава Советского государства Никита Сергеевич Хрущёв лично встретился с бывшим «вором в законе»!

Сценарий был отработан в лучших традициях Голливуда. В начале 1959 года Хрущёв отдыхал в Крыму. И вот советская, а заодно мировая общественность узнаёт, что якобы именно в это время к нему на стол легло письмо четырежды судимого вора-рецидивиста.

Разумеется, любой нормальный человек понимает, что просто так письма уголовников на стол главе партии и государства не ложатся. Так чем же было интересно послание «прошляка» — «вора», отошедшего от преступного мира?

Рецидивист обращался к Хрущёву со словами горечи и отчаяния:

«Начать свою старую преступную жизнь я не могу и не могу вернуться к семье, так как бросил её без денег и в долгах. За пять лет, как я уехал, я не совершил ни одного преступления.

Я не боюсь ответственности и прошу Вас ответить советом, как мне быть. Я буду ждать ежедневно в течение этого времени, как только у меня хватит силы воли, буду ждать беседы с Вами. Если сочтёте нужным меня арестовать, я и с этим согласен…»

Письмо оказалось как нельзя кстати. Уже через несколько дней уголовник и высший государственный деятель беседовали тет-а-тет. Выслушав бывшего «законника», Хрущёв пообещал ему помочь:

«Я позвоню секретарю горкома партии, попрошу его, чтобы обратили внимание на вас, устроили на работу, помогли бы приобрести квалификацию… Вам дадут кредит, чтобы вы построили себе домик, или же попрошу, если есть возможность, чтобы вам дали квартиру…»

Разумеется, всё так и вышло: «прошляк» получил и квартиру, и работу.

Далее пропагандистская кампания пошла по проторенной колее. О беседе с уголовником Хрущёв поведал с высокой трибуны участникам Третьего съезда писателей СССР в мае 1959 года. И тут же в местах лишения свободы организуются массовые отклики на это выступление с всеарестантским «одобрям-с».

Не надо долго разъяснять, что и помощь отдельно взятому «вору», и благодарственные отклики на неё были не более чем обычным пропагандистским трюком. О какой реальной социальной реабилитации можно было говорить в то время? О каком жилье для рецидивистов, большинство из которых потеряло все родственные связи на свободе? Ведь миллионы правопослушных граждан стояли в диких очередях на получение квартир и мечтали о собственном жилье только в сладких снах! Да и большая часть профессиональных «уркаганов», которые по «воровским понятиям» в лагерях либо вовсе не работали, либо выходили только на «общие», тяжёлые физические работы (где на них записывались «туфтовые» нормы), не имели специальности, которая могла бы обеспечить им более-менее приличную зарплату. На их долю оставался только «грязный», неквалифицированный труд. Да и туда их брали с большой неохотой, несмотря на все призывы Никиты Хрущёва. Честно говоря, кадровиков можно понять: в местах лишения свободы Советского Союза труд был организован таким образом, что любовь к нему отбивалась надолго, если не навсегда, и бывшие «зэки» на производстве постоянно были головной болью для администрации фабрик и заводов.

Так что вряд ли вырезки из газеты с речью Никиты Сергеевича помогали «бывшим» начать новую жизнь.

Что касается откликов, то большая часть из них была написана арестантами-первосрочниками, помощниками администрации. Это видно и из характеристик — «осуждённый к 3 годам», «подлежащий условно-досрочному освобождению» (заслужить УДО в колонии в то время было труднее, чем выиграть автомобиль в денежно-вещевой лотерее).

И всё же надо отдать должное: на первых порах и «воровские ломки», и пропагандистские трюки официальной пропаганды сделали своё дело: «воровское» движение пошло на убыль, и обстановка в лагерях разрядилась (чему, конечно, способствовали и «мужицкие войны», и послабления в режиме, о которых мы говорили выше). «Воры» были в большинстве своём изолированы от основной массы арестантов, часть из них дала «подписку» об отходе от преступной жизни. Именно тогда широко распространился в воровском мире термин «отошедшие». «Отошедших» не следует путать с «суками». «Суки» боролись за власть в воровском мире, они просто изменили «воровские понятия», ввели вместо них свой, «сучий закон». «Отошедшие» — полностью отказывались от традиций преступного мира и уходили из него. Казалось, вскоре «законников» не останется вовсе: одни вымрут от голода, физических «ломок» со стороны «вертухаев», а также от болезней, сопутствующих тяжёлым условиям лагерей (прежде всего от туберкулёза), другие — станут честными гражданами.

Никита Хрущёв: «Бей воров, спасай Россию!»

«Выступление на III съезде писателей товарища Хрущёва Н. С., и особенно в той части речи, где он говорил о приёме на личную беседу бывшего вора, привлекло исключительное внимание заключённых, содержащихся в местах заключения МВД СССР.

Подавляющее большинство заключённых положительно высказываются об этом выступлении, заявляя о том, что их судьба не потеряна, о них всё больше проявляют заботы руководители партии и правительства.

Так, заключённый Ш., содержащийся в НТК Свердловской области, говорил: «Действительно, жизнь в нашей стране в настоящее время изменилась, это видно из речей руководителей правительства. В настоящее время есть забота о тех лицах, которые раньше совершали преступления, их устраивают на работу, оказывают материальную помощь. Такой заботы нет ни в какой капиталистической стране…»

Заключённый П. (Кемеровская область) заявил: «Такого ещё не было, чтобы руководители партии и правительства уделили внимание бывшему вору. А вот Н. С. Хрущёв это сделал».

Заключённый Б., 1929 года рождения, осуждённый к 3 годам ИТК, сказал: «Н. С. Хрущёв верит нам, заключённым. Это не просто выступление, а указание, чтобы к нам, заключённым, после освобождения не относились так, как относились раньше. Теперь, после этого выступления, наверное, будет легче с пропиской, отразится и на новом кодексе, сроки будут давать меньше… Вот говорили, что Н. С. Хрущёв жестокий представитель власти, а он нет, принял нашего брата и помог ему, это просто надо быть душевным человеком. Нет, что и говорить, а Хрущёв всё-таки голова, всё он видит и везде успевает…»

В ИТК № 9 УМЗ Горьковской области заключённый П., 1935 года рождения, подлежащий условно-досрочному освобождению, ознакомившись с речью Н. С. Хрущёва на съезде писателей, сказал: «Эта речь приведёт к значительному уменьшению преступности. Я вырезал эту часть речи, где говорится о воре, и ношу её на груди. Когда я освобожусь и поеду устраиваться на работу, она мне поможет…»

(Из докладной записки ЦК КПСС о реакции заключённых на речь Н. С. Хрущёва)

Ряд исследователей делает вывод о том, что власти в этот период удалось успешно расправиться с «воровской» кастой, за исключением редких её представителей. Более того: примерно такого же мнения придерживается ряд старых «каторжан», арестантов со стажем. Однако серьёзный анализ, сопоставление фактов и панорама развернувшихся далее событий заставляют нас опровергнуть подобный вывод…

«МЕНТЫ» ПРОТИВ «ВОРОВ»

Вихри враждебные веют над вором…

Итак, с середины 50-х годов власть объявляет войну «воровскому» сословию, устраивает жуткий «душняк» профессиональным преступникам (прежде всего — «законникам» и опасным рецидивистам). Это — создание отдельных лагерей, где «ломали» «воров», заставляя их письменно отказаться от уголовных «законов» и «традиций». Это — ужесточение законодательства в отношении рецидивистов и «тяжеловесов» (лиц, совершивших особо тяжкие преступления). Это — мощная пропагандистская кампания в средствах массовой информации по развенчанию криминальных «авторитетов».

Была поставлена цель не только уничтожить «воровской орден», но и устранить условия для его возрождения. Намечалось создать противовес «ворам» и их «понятиям» в местах лишения свободы.

Руководство ГУМЗ (Главного управления местами заключения), администрация лагерей решили творчески применить опыт «сучьих войн»). Но на этот раз упор делался не на использование в качестве союзников «отошедших» воров, а на создание массовой армии помощников лагерной администрации из числа обычных арестантов.

В 1957 году в лагерях проходит эксперимент по перестройке системы исполнения наказаний. Эксперимент предусматривал, в частности, усиление политико-воспитательного аппарата, увеличение числа сотрудников, которые занимались бы исключительно исправлением осуждённых. В помощь им создавался актив из числа арестантов. Активисты следили за порядком, за соблюдением режима другими осуждёнными, пресекали нарушения, помогали организовать досуг, культурно-массовую работу и проч. Разумеется, именно такие осуждённые могли в первую очередь рассчитывать на послабления в режиме содержания, а также на освобождение раньше срока.

Некоторые исследователи (см. Ж. Росси. «Справочник по ГУЛАГу») тактично называют подобную категорию осуждённых «коллаборационистами». В арестантской же среде за такими активистами прочно закрепилось несколько негативных определений: помимо традиционного «суки», их называли — и называют — «козлы», «лохмачи», «вязаные» (или «повязанные», так как эта категория «сидельцев» носит повязку на рукаве с названием секции, в работе которой принимает участие арестант).

Закреплением и усилением такой политики явилось постановление ЦК КПСС и Совета Министров СССР от 3 апреля 1961 года, одобрившее Положение об исправительно-трудовых колониях и тюрьмах союзных республик.

Согласно этому документу, вводилось раздельное содержание разных по степени опасности категорий осуждённых. Были созданы колонии четырёх видов режима — общего (для впервые осуждённых), усиленного (для впервые осуждённых за тяжкие преступления), строгий (для судимых более одного раза), особый (для особо опасных рецидивистов), тюремный (для осуждённых, нуждающихся в особо строгой изоляции).

С 1963 года по Указу Президиума Верховного Совета РСФСР началось создание колоний-поселений для лиц, твёрдо вставших на путь исправления, где арестанты жили фактически на свободе, носили «вольную» одежду, получали на руки реальные деньги, а не «боны», могли выезжать к родным и пр.

Позже в качестве поощрения добросовестных арестантов стали использоваться так называемые «спецкомендатуры» — вольные общежития в городах и посёлках, на стройках народного хозяйства, где условно освобождённые преступники обретали относительную свободу: жили вне изоляции, среди свободных граждан, получали заработную плату не бонами, а деньгами, имели возможность тратить эти деньги как им вздумается, ходили в обычной одежде, а не в зэковской робе, постоянно беспрепятственно встречались с родственниками и знакомыми и пр. В арестантской среде таких условно освобождённых прозвали «химиками», а само освобождение — «химией» (первое время планировалось использовать эту рабочую силу на особо вредных производствах, но в конце концов «химиками» стали затыкать все дыры в промышлености).

Казалось бы, меры разумные и действенные. Они должны были привести к резкому сокращению преступности, стабилизации в местах лишения свободы, нанести непоправимый урон преступности профессиональной. И прежде всего — «ворам в законе».

На первых порах к тому всё вроде бы и шло. До сих пор старые уголовники с горечью и содроганием вспоминают те времена:

— Когда работники МВД пришли к заключению, что среди осуждённых самые опасные — «воры в законе», их стали усиленно преследовать. Но пока «воры» содержались вместе со всеми осуждёнными, им было гораздо легче, чем после того, как в 1961 году всех осуждённых разделили по разным режимам.

Было время, когда «воров в законе» вызывали для того, чтобы они дали подписку об отказе от своей «идеи».

Многие, не выдержав режима и давления администрации, дали такую подписку, но было немало и тех, которые отказались это делать и оставались со своими убеждениями. Самый большой распад между «ворами» начался именно с 1961 года. Тем, кто не дал подписку об отречении от «воровской идеи», с каждым годом становилось всё тяжелее, поэтому их с каждым годом становилось всё меньше и меньше.

Часть «воров» не выдерживала мощного «пресса» и «ломалась». Девять «отошедших» написали обращение ко всем «ворам в законе» Советского Союза с призывом «порвать с позорным прошлым». Правда, когда обращение было опубликовано, под ним подписалось лишь семеро «законников».

«Воровской» мир оказался на краю пропасти. Казалось, всего лишь шаг — и…

Приказано: выжить!

Среди некоторых исследователей и даже среди части старых арестантов бытует мнение, будто в начале 60-х годов в результате «ломок» и ужесточения законодательства власть и администрация колоний смогли почти полностью сломить и уничтожить (не физически, так морально) «масть» «воров в законе». Многие «законники» якобы дали подписки с отказом от «воровской идеи», наиболее же стойких надолго изолировали, отправив на глухие «командировки» Дальнего Севера.

Однако углублённый анализ ситуации, нравов и традиций уголовного мира, обстановки в стране — заставляют нас категорически не согласиться с утверждением о разгроме «воровского» движения.

Напротив, приходится констатировать факт, который на первый взгляд кажется парадоксальным: своими действиями власть и руководство ГУМЗа в очередной раз СПОСОБСТВОВАЛИ УКРЕПЛЕНИЮ КАСТЫ «ВОРОВ В ЗАКОНЕ», ЗАСТАВИЛИ ПРОФЕССИОНАЛЬНЫЙ ПРЕСТУПНЫЙ МИР СПЛОТИТЬСЯ И ВЫРАБОТАТЬ ЕЩЁ БОЛЕЕ ИЗОЩРЁННУЮ ТАКТИКУ И СТРАТЕГИЮ ПОВЕДЕНИЯ В НОВЫХ УСЛОВИЯХ.

Серьёзную ошибку допускают те, кто переносит представление о сегодняшних «ворах в законе» на «законников» далёкого — и не очень далёкого — прошлого. Так, например, поступают авторы серьёзного исследования современного «воровского» движения В. Разинкин и А. Тарабрин. В своей книге «Цветная масть» они, пытаясь развенчать романтизацию «воровского» мира, ссылаются на Варлама Шаламова и Александра Солженицына, цитируя отрывки из их книг, где даётся характеристика «воров в законе» 40-х — начала 50-х годов. А после этого делают следующий вывод:

В настоящее время в зоне мало что изменилось во взаимоотношениях начальник — охранник — зэк. Можно подчеркнуть, что воры стали наглее. Маскируясь под правозащитников, блюстителей прав и свобод заключённых, они умело удовлетворяют свои эгоистические интересы.

Если бы авторы книги внимательнее почитали тех же Шаламова и Солженицына (не говоря уже о других гулаговских узниках), а потом потрудились ознакомиться с положением арестантов сегодня, они бы поняли, что во взаимоотношениях «начальник — охранник — зэк» изменилось многое. Что же касается воровского мира, ставить знак равенства между теми и нынешними «ворами» — значит проявлять дремучее невежество. Это всё равно, что причислить к касте современных «законников» Ваньку Каина или Соньку Золотую Ручку.

Например, авторы «Цветной масти» цитируют Шаламова, рассказывающего, как «в 1938 году и позднее — до 1953 года известны буквально тысячи визитов воров к лагерному начальству с заявлениями, что они, истинные друзья народа, должны донести на «фашистов» и контрреволюционеров».

Однако, во-первых, при всём своём уважении к Варламу Тихоновичу, такое утверждение не соответствует истине, это может подтвердит самый последний «фраер» тех лет. «Законный вор» даже в то время (когда уголовников власть рассматривала как «социально близких») не пошёл бы открыто к начальству о чём-либо докладывать. Иначе на его «карьере» в преступном мире сразу же поставили бы крест. Тем более в конце 40-х, во время «сучьих войн». Конечно, если бы нужно было «спалить фраера», «вор» сумел бы это сделать «технично», через свою «пристяжь», помощников. Но это — другой разговор.

Во-вторых, уже с середины — конца 50-х годов «воровской» мир занимает открыто антисоветские позиции, поддерживая в местах лишения свободы правозащитников, диссидентов, сея ненависть к коммунистам и Советской власти. Это — неоспоримый факт. Стало быть, ссылка на Шаламова, мягко говоря, некорректна.

Наконец, Разинкин и Тарабрин сами невольно признают, что «воры» «маскируются под правозащитников, блюстителей прав и свобод заключённых». В 30-е — 40-е годы такого не было и близко! «Фраер» и «мужик» открыто рассматривались лишь как бесправные существа, с которыми «блатной» может поступать так, как ему заблагорассудится. Значит, многое изменилось в мировоззрении «воров», если они вынуждены были серьёзно изменить свои взгляды и поведение. Даже если речь идёт о «маскировке».

(Кстати, попутное замечание. Само название книги — «Цветная масть» — звучит несколько архаично. Такое обозначение элиты уголовного мира можно сегодня считать анахронизмом. «Цветными» называли «воров» примерно до 70-х годов, пока в уголовном жаргоне не появилось новое значение слова «цветной»: так стали называть сотрудников милиции! Таким образом их отличали от общей массы «ментов», куда входили и сотрудники уголовно-исполнительной системы).

Однако вернёмся к началу 60-х годов. Выше мы утверждали, будто бы все мероприятия властей по ужесточению борьбы с «ворами в законе» привели к обратному: «воровская масть» стала ещё опаснее и сильнее. Попробуем подкрепить это утверждение конкретными доводами.

Действительно, руководство государства и правоохранительных органов искренне желали искоренить профессиональную преступность и её «крёстных отцов». Но, к сожалению, помимо благих намерений (которыми, как известно, вымощена дорога в ад), необходимо ясно понимать, с чем ты имеешь дело. У борцов против преступности такого понимания не было.

Начнём с того, что даже в конце 50-х годов понятие «вор в законе» было не столь определённым, как в настоящее время. Дело в том, что «ворами» назывались не только «коронованные», «крещённые» «законники». То есть не только те, кто прошёл обряд посвящения в «воровскую» касту и стал «официально» признанным «вором».

Прокатившиеся по ГУЛАГу войны, особенно «сучьи» и «мужицкие», выкосили из «воровских» рядов тысячи «достойных», «праведных» уголовников. А если добавить сюда железный кулак государственной правоохранительной системы, который обрушился на «воров» одновременно с хрущёвской «оттепелью», станет понятно, что «законникам» необходимо было как-то поднимать и поддерживать свой престиж, удерживать власть в арестантском мире. Поэтому «ворами» в то время назывались не только «коронованные», но и их «пристяжь», то есть подручные, блатари, желавшие выслужиться и пробиться наверх, в «воровскую» касту. Один из старых арестантов вспоминает:

Приближенные вора в среде осуждённых считались тоже «ворами» и пользовались большим авторитетом. («Воры» сами о себе»)

Когда власть стала «ломать» «воровскую масть», удар, естественно, приняли на себя все «блатные», «братва», «отрицалово» — то есть та часть осуждённых, которая примыкала к «воровскому» миру и противостояла администрации мест лишения свободы. Для власти все эти арестанты были «ворами» — тем более их так называли и осуждённые.

Не будем наивны: практические работники исправительно-трудовой системы (особенно оперативных и режимных служб) понимали разницу между «рядовыми» и «командирами» преступного мира. Но ведь шла широкомасштабная кампания по развенчанию «командиров», требовалось выполнение «плана», победные реляции и рапорты. Поэтому система плодила «раскаявшихся воров», среди которых истинных «законников» оказывалось совсем немного — далеко не столько, сколько хотелось бы борцам против профессиональной преступности.

Старых, или, как их стали позже называть, «нэпма´нских» воров, прошедших горнило «сучьих» и «мужицких» войн, сломить было не так легко, как примкнувшую к ним «шерсть». Большинство из них не давало никаких подписок и продолжало держаться «воровской идеи». Власть, разумеется, особо «отличала» этих людей:

Уже в начале 70-х годов по зонам очень трудно было встретить истинного «вора», их в основном содержали на строгом режиме или в ПКТ и на тюремном виде режима, они просто вымирали. («Воры» сами о себе») Заметим попутно, что стойкие приверженцы «воровской идеи» пытались и в начале 60-х развернуть по «зонам» новую «сучью войну» — резать активистов, поддерживающих администрацию колоний. Однако обстановка резко отличалась от той, которая сложилась в лагерях в первые послевоенные годы. И «резня» не получилась. Силовые методы борьбы с властью были обречены на провал.

Итак, стойкие хранители «воровской идеи» были изолированы от общей массы арестантов в тюрьмах и на «дальняках» (в отдалённых лагерях особого режима).

Однако такая политика вовсе не вела к искоренению «воровского братства». Напротив: гонения на «законников» создавали вокруг них ореол «героизма» и «святости». Причём такой ореол возникал не на пустом месте. «Давильщики» сами выковывали стойкий характер и волевые качества «крёстных отцов», подвергая их изощрённым издевательствам.

Мне пришлось общаться с многими тюремными «сидельцами» (как в местах лишения свободы, так и на воле). Большинство из них в конце концов так привыкло к жизни в «крытке», что перевод из колонии или лагеря на тюремный режим эти люди воспринимали с радостью, как послабление! «На крытой» не надо постоянно конфликтовать с начальством из-за невыходов на работу (особенно на работы по благоустройству «зоны», которые считаются самыми «сучьими»), быть в постоянной конфронтации с «козлами»-активистами и т. п. Постепенно тюрьмы стали «воровской» вотчиной, а «тюремные воры» — самой уважаемой частью «воровского мира».

Можно полностью согласиться с характеристикой, которую дал этой касте журналист Виталий Ерёмин:

У тюремного вора можно найти массу пороков. В одном ему не откажешь — в смелости, мужестве, умении показать решительный характер, терпеть голод и холод (в пятидесятых годах в северных лагерях ломали просто — выбрасывали на мороз в одном нательном белье), проявить пренебрежение к собственной жизни. Шура-Захар, говорили мне сотрудники крытой, просидел в карцере (без выхода!) восемьдесят суток.

«Когда меня начали пинать и подвешивать на наручниках, я стал кусаться», — сказал Шурик-Устимовский. «Мы сами помогли стать многим ворами в законе». Это самокритичное признание я слышал не только во Владимирской крытой…

Испытания, которым подвергались тюремные воры, по международным нормам можно назвать пыточными. Тех, кто выдерживает пытки, называют обычно героями. Ну что ж, мы можем отвергать образ жизни и убеждения тюремных воров, но мы не вправе отказать им в том, что они являются героями в мире неволи. («Тюремные воры»)

Конечно, этот панегирик «тюремным героям» надо разбавить несколькими уточнениями. Тюрьма ведь воспитывала не только волю и стойкость, но в том числе и ожесточение, убеждённость в праве быть высшим судьёй среди «каторжан» (поскольку это право выстрадано долгими тюремными годами), отсюда — нетерпимость к тем, кто осмеливается сомневаться или противоречить «вору» и нередко — суровые расправы над такими людьми… Долгая жизнь в ограниченном пространстве, под надзором людей, которые относятся к тебе как к человеку второго, а то и третьего сорта, в окружении арестантов, среди которых тоже не «сливки общества» — всё это, конечно, не могло не сказаться на характере некоторых «тюремных воров».

Кроме того, в конце концов «тюремные воры» и их подручные сумели неплохо обустроиться в некоторых крытках, наладить «дороги» с волей…

Но всё же наиболее известные из этих «героев блатного мира» — Шурик Устимовский, Вася Бузулуцкий, Вася Бриллиант, Витя Малина, Вася Корж и другие — стали в буквальном смысле легендой уголовного братства, непререкаемыми авторитетами, примером для подражания.

Другими словами, ядро, основную, самую опасную, «идейно выдержанную» часть «воровского» движения властям сломить не удалось. Удалось лишь физически уничтожить часть стойких «законников». Но далеко не всех: всё-таки не 37-й год…

Скажем больше: в ответ на «пресс» «ментов» «истинные воры» ответили ужесточением «воровских законов» и «понятий». Например, мы упоминали в очерках о штрафных батальонах и особенно о «сучьих войнах», что «законнику» в те годы (середина 40-х — начало 50-х) не запрещалось работать в местах лишения свободы. Но только на «общих» работах, то есть там, где нужен тяжёлый труд. «Позорными» считались должности «придурков», то есть лагерной обслуги:

«Воры» не работают на таких работах, как хлеборезка, в бане, нарядчиком, в санчасти, дневальным, парикмахером, мастерами, бригадирами участка и на других руководящих должностях. Ведь всем хорошо известно, что это — не трудные работы, сиди и жди конца срока… Но этого нельзя делать мне, «вору». Какой у меня тогда будет авторитет и сила решать чьи-то судьбы, когда я стою у раздачи и даю кашу? И мне самый последний педераст и «фуфломёт» вправе сказать, что каша без масла и я его продал. («Воры» сами о себе»)

Обычная же «мужицкая» работа до середины 50-х годов «законнику» была, что называется, «не в падлу». То есть не обязательна, но допустима. Конечно, в большинстве случаев сам он не «вкалывал», но мог выходить на объект, и норму выработки на него всегда закрывали.

Однако с началом «ломки», одним из главных элементов которой было «перевоспитание преступников путём приобщения к честному труду», «законные воры» постановили: не выходить вообще ни на какие работы! Это было их ответом на «ментовский пресс». Чтобы доказать свою несгибаемость, «честняки» шли на саморубы — при охранниках отрубали себе пальцы или даже кисти рук, на жуткие «мастырки» (изощрённое членовредительство), на вскрытие вен, зашивание ртов, выкалывание на видных местах татуировок-надписей типа «Раб КПСС» и проч.

Впрочем, далеко не все «воры» одобряли «экзотические» способы протеста: большей частью предпочитали «нести свой крест» терпеливо и с достоинством, убеждаясь на практике, что именно такой образ действий особенно выводит «тюремщиков» из равновесия. Демонстративные же акции протеста в некотором смысле даже ободряли администрацию, как бы доказывая, что её усилия по «перековке» не напрасны и больно бьют по «ворам», заставляя их «терять лицо»..

Не будем забывать, что далеко не все «честные воры» оказывались в местах лишения свободы. Многие действовали на воле. Видя перемену обстановки, ужесточение условий их существования в тюрьмах и на свободе, эти «воры» вынуждены были «работать» особо аккуратно, усилить конспирацию, более тонко проводить свою политику, стараясь не попадать в руки правосудия.

В ответ на «пресс» правоохранительных органов «честняки» также усилили собственную карательную политику в отношении «ссучившихся» «воров». Так, в 1957 году на сходке в Краснодаре «свояки» приговорили к смерти двух отступников и привели приговор в исполнение.

Одновременно «законники» на воле всеми силами пытались сохранить и пропагандировать «воровскую идею», воспитывать и подбирать из «достойных» уголовников новые «воровские» кадры для пополнения изрядно поредевшей когорты «законников». (Надо сказать, что даже в тюрьмах «воры» продолжали «короновать» своих сторонников — но теперь уже счёт шёл на единицы: отбирали самых «достойных»).

Надо заметить, что обстановка для такой «идеологической обработки» складывалась в обществе достаточно благоприятная. Следовавшие одна за другой амнистии делали своё дело: в общество возвращались «урки», с их живописными рассказами о неведомом, страшном, но манящем «благородном воровском мире», с экзотическими наколками, «фиксами», ярким, злым и весёлым жаргоном, надрывными и отчаянными «жиганскими» песнями; эти люди надолго становились во дворах кумирами местных подростков.

Не отставала и интеллигенция, хлынувшая на волю из лагерей после XX- го съезда. Именно представители творческой элиты сделали куда больше всех вместе взятых уголовников для поэтизации «блатной фени» и экзотичной субкультуры уголовного мира, — которая действительно достойна внимания и изучения, но не массированной пропаганды. В начало 60-х уходят корни творчества раннего Высоцкого. Известный ведущий телепрограммы «Сегоднячко» Лев Новожжёнов вспоминает:

В нашем дворе в начале 60-х дети не хотели быть космонавтами, а мечтали стать ворами.

Ему вторит и известный джазмен Алексей Козлов:

Образ «урки» вызывал не только страх, но и особое чувство уважения. «Урка» был не просто рисковым и ловким, он жил по жёстким воровским законам, которые, в отличие от государственных, нарушать было нельзя. И их строго соблюдали, не шли без крайней надобности на «мокрые» дела и, в частности, не грабили артистов и музыкантов… Нарушение воровского закона каралось подчёркнуто жестоко, чтобы неповадно было.

Помню, как классе в третьем, не желая отставать от всеобщего поветрия, я понаделал себе наколок, надел на зуб «фиксу» из фольги, обрезал козырёк у обычной кепки, сделав «малокозырку», попросил бабушку вставить клинья в брюки, чтобы они стали клешами, пытался достать «тельник»…»

В общем, всё происходило, как в задачке про бассейн, в котором из одной трубы выливается, в другую вливается. С одной стороны, власть «ломала» «воров», с другой — «воры» пополняли свои ряды. Возможно, пополнение шло далеко не такими темпами, как «ломка». Но воровской мир и не торопился. Ему не нужно было количество «законников». Ему нужно было качество…

«Красные» атакуют, «чёрные» выигрывают

«Антиворовская» кампания была обречена на провал не только и не столько в силу названных выше причин. В конце концов, какими бы стойкими и волевыми не были лидеры российского уголовного сообщества, основную роль сыграли всё-таки не их личностные качества.

Решающими обстоятельствами, позволившими «ворам» не только выжить в условиях жуткой «ломки», но и укрепить своё влияние на арестантов, были серьёзные ошибки и грубые просчёты как руководства страны, так и руководителей ГУМЗ в осуществлении мер по перестройке правоохранительной системы.

На словах объявив преступности последний и решительный бой, на деле власть руководствовалась идеалистическими представлениями и прожектами, в основе которых лежало убеждение, что с бурным расцветом и развитием советского общества преступность должна будет полностью исчезнуть. Поэтому-де и институты борьбы с ней должны постепенно отмереть, передав свои функции общественности.

Идеи партии, разумеется, активно претворялись в жизнь параллельно с борьбой против «воровского» движения. Уже 22 октября 1956 года министр внутренних дел Н. Стаханов рапортует ЦК КПСС о сокращении органов внутренних дел почти на 7 тысяч человек. (Это ещё можно было хотя бы как-то понять «в свете решений» XX-го съезда партии: возможно, одновременно проводилась негласная «чистка» работников милиции, особо скомпрометировавших себя в сталинский период).

10 декабря 1958 года «старшие товарищи» из Министерства внутренних дел СССР предложили МВД РСФСР убрать из органов ещё 14 331 человека.

Параллельно в ноябре 1958 года в Советском Союзе по инициативе ленинградских рабочих организуются первые Добровольные народные дружины — ДНД. К концу следующего года таких формирований по всей стране насчитывается 84 тысячи, они объединяют в своих рядах более двух миллионов человек. Конечно, это была серьёзная сила, способная помочь милиции.

И вот в 1959 году МВД СССР рапортует в отчёте ЦК КПСС:

«В результате повышения роли общественности в борьбе с преступностью и нарушениями общественного порядка количество возбуждённых милицией уголовных дел по сравнению с 1958 годом сократилось на 26, 4 %, а число лиц, привлечённых к уголовной ответственности, уменьшилось на 33, 8 %».

В РСФСР, по данным МВД, дела обстояли ещё лучше. За тот же период количество преступлений сократилось в России на 27,1 %, из них наиболее опасных преступлений — на 24,5 %.

Власти сделали вывод: раз всё идёт настолько замечательно, то зачем нам тратить народные деньги на содержание такой огромной армии профессиональных сотрудников? И в течение 1958–1959 годов уволили из МВД ещё 15 682 человека! Что позволило сэкономить 163 миллиона бюджетных рублей…

В конце концов опьянённый радужными перспективами скорой победы над преступностью при помощи бравых парней с повязками дружинников и примкнувших к ним милиционеров, Никита Хрущёв решил… вообще упразднить МВД СССР! Пусть с уголовниками борются на местах республиканские министерства… 13 января 1960 года появляется Указ Президиума Верховного Совета СССР «Об упразднении Министерства внутренних дел СССР». 1 мая, в День всемирной солидарности трудящихся, МВД СССР исчезло.

Следовавшие один за другим, такие массированные удары по правоохранительным органам создавали благоприятные условия для «ренессанса» уголовщины. Уже 1960 год показал, что хрущёвская эйфория была, мягко говоря, преждевременна. Результаты сокращения милицейского аппарата отчётливо сказались на уровне преступности в стране. В первом полугодии 1960 года по сравнению со вторым полугодием 1959 года количество наиболее опасных преступлений подскочило на 22,9 %!

Никита Сергеевич был в гневе. Он потребовал более решительных и суровых мер по борьбе с преступностью. Был ужесточён Уголовный кодекс, причём смертная казнь признавалась допустимой даже в отношении несовершеннолетних!

В колонии, тюрьмы и лагеря хлынуло новое пополнение…

В местах лишения свободы дела обстояли тоже не самым лучшим образом. Здесь полным ходом с начала 60-х годов «закручивались гайки», «начальнички» решительно стремились отобрать у арестантов те льготы и послабления, которые лагерный люд сумел завоевать в результате восстаний начала — середины 50-х годов. Профессор Академии МВД РФ С. Кузьмин называет этот процесс «принятием новых мер по совершенствованию исправительно-трудовой политики». Толчок этому «совершенствованию» дало панически разгромное постановление Бюро ЦК КПСС «О состоянии борьбы с уголовной преступностью в РСФСР и политико-воспитательной работе в местах заключения», в котором фактически признавался провал официальной антикриминальной политики.

Творческим развитием генеральной линии партии явилось уже упоминавшееся выше Положение об исправительно-трудовых колониях и тюрьмах союзных республик от 3 апреля 1961 года.

Цель перед «тюремщиками» была поставлена достаточно ясная. Прежде всего — по возможности дифференцировать осуждённых, развести их по разным режимам в зависимости от тяжести преступления и профессионального уголовного стажа. Таким образом власть пыталась свести на нет влияние «воров» и их «идей» на основной контингент арестантов, искоренить арестантские «законы», «правила» и «понятия». «Законченные» «урки» должны сидеть в «своих» колониях и лагерях, «первоходы» — в своих. При этом и для впервые осужденных вводились режими разной строгости — в зависимости от тяжести преступления: для «тяжеловесов» создавались отдельные колонии усиленного режима. Практика, однако, показала несовершенство подобного разделения: ведь даже опытный, матёрый уголовник часто оказывался в одной «зоне» вместе с «первоходами», если он попадался в руки милиции впервые и получал первый срок. В то же время на строгий режим попадали в огромном количестве обычные «бомжи» и «труболёты», то есть бродяги, время от времени осуждавшиеся за тунеядство и, разумеется, не принадлежавшие к профессиональным преступникам.

Далее. Было решено, что пора кончать с неоправданным «либерализмом» в отношении лиц, отбывающих наказание «за колючкой». В тюрьме должно быть тяжело и страшно! Пусть тот, кто её прошёл, будет вспоминать о ней с ужасом и другим закажет туда попадать. (Профессор, полковник внутренней службы С. Кузьмин мило формулирует это как «ликвидацию необоснованных излишеств в условиях содержания правонарушителей»). В результате осуждённые лишились многих льгот, завоёванных ими в буквальном смысле кровью. Вместо этого были введены драконовские ограничения — в том числе на переписку с родными, на получение посылок и передач, на приобретение в магазинах колоний продуктов питания и предметов первой необходимости, запрещалось ношение «вольной» одежды и т. д.

Малолетним преступникам, например, разрешалось не более 6-ти посылок-передач в год, а взрослым, в зависимости от режима, от 1-й до 3-х передач. При этом вес посылки или передачи не должен был превышать 3-х килограммов. Мясо, мясные изделия, шоколад, цитрусовые и пр. были категорически запрещены к передаче арестантам. Да к тому же право даже на такую жалкую передачу осуждённый получал не ранее чем после отбытия ПОЛОВИНЫ СРОКА НАКАЗАНИЯ! В лагерном жаргоне до последнего времени первая передача так и называлась — «половинка»… В тюрьмах передачи и вовсе были запрещены.

То же самое и со свиданиями. Взрослым арестантам, в зависимости от вида режима, предоставлялось от 2-х до 5-ти свиданий (длительных и краткосрочных) в год. В тюрьмах «сидельцы» были лишены и этого.

Добавим: администрация имела право за «нарушения режима» вовсе лишать зэка передач и свиданий…

«…Сколько существует тюрьма, этот общественный институт, столько же продолжается борьба, кипит великая битва между зэками и обществом. За граммы, сантиметры, градусы и минуты. Идёт она с переменным успехом. То зэки напрут, а общество наступит. Там 50 граммов, здесь 5 сантиметров, тут 5 градусов отвоюют зэки, и глядишь — жизнь! Но не может общество допустить жизнь в тюрьме. Должно быть в тюрьме страшно, жутко — это же тюрьма, а не курорт. И вот уже напирает общество: там 50 граммов долой, здесь 10 сантиметров, тут 5 градусов, и начинают зэки доходить. Возникают сосаловка, мориловка, гнуловка. Начинаются людоедство, помешательство, самоубийства, убийства и побеги.

Много лет наблюдал я за этой борьбой, глухой и непонятной для посторонних. Есть у неё свои законы, свои великие даты, победы, битвы и поражения. Свои герои, свои полководцы. Линия фронта в этой войне, как, видимо, и в других войнах, всё время движется. Здесь она именуется режимом. Зависит она от готовности зэков идти на крайность из-за одного грамма, сантиметра, градуса или минуты. Ибо, как только ослабевает их оборона, тотчас же с победным кличем бросаются вперёд эскадроны с красными погонами или голубыми петлицами. Прорывают фронт, берут в клещи, ударяют с тыла — и горе побеждённым!»

(Владимир Буковский. «И возвращается ветер…»)

Причиной такого ужесточения режима послужил не только рост преступности в обществе. Власть и администрацию мест лишения свободы давно уже раздражало и беспокоило явное несоответствие сложных условий жизни на свободе и достаточно либеральных (для того времени и для того строя) условий отбывания наказаний в лагерях. В очерке о «мужицких» войнах мы уже рассказывали, что немало правопослушных граждан (преимущественно из числа колхозного крестьянства) стремились попасть «за колючку», так как лишь подобным образом, получив справку об освобождении, они одновременно вырывались из рабской крепостной зависимости (колхозники не имели паспортов и были поэтому на всю жизнь «прикреплены» к своему селу).

Кроме всего прочего, сами лагеря постепенно стали превращаться чуть ли не в «малины» и «бардаки». Ослабление режима, бесконтрольное хождение денег, спиртного, даже наркотиков в «зонах», где к концу 50-х годов вновь стал преобладать уголовный элемент, делали такую грустную перспективу слишком реальной.

Однако власть в своём стремлении «окоротить» преступников зашла слишком далеко. Она установила в местах лишения свободы настолько строгие, жёсткие условия содержания, что это постепенно, но неуклонно вело к усилению позиций «благородного преступного мира». Именно он за многие десятилетия выработал традиции и приёмы выживания в условиях самой строгой изоляции, так называемого «душняка», как говорят на жаргоне. Связь с волей, создание «общака», нелегальные «дороги», необходимость контроля за правильным распределением продуктов для общего котла, решение серьёзных и мелких конфликтов, пресечение «беспредела», особенно внутрилагерных грабежей, и многие другие функции вновь брали на себя «святые люди» — «законные воры».

«Душняк», как называют на лагерном жаргоне невыносимые условия существования, создаваемые для арестантов сотрудниками мест лишения свободы (и законно, и незаконно) — самая благодатная почва для благополучного существования и относительного благоденствия «братвы», «правильных», «отрицалов», «чёрных», «бродяг» — осуждённых из числа уголовников, которые активно противостоят администрации мест лишения свободы, насаждают в «зонах» «законы» и «понятия» преступного мира. Все они — мощная армия, руководимая «ворами в законе», их помощники и подручные. Таким образом, чем жёстче режим в местах лишения свободы, чем больше подавляется, угнетается основная часть лиц, отбывающих здесь наказание, — тем сильнее «за колючкой» власть «законников».

Именно поэтому власть, правовыми и неправовыми методами сумевшая на первых порах нанести ощутимый удар по «воровскому» миру, по элите преступного сообщества, — в конце концов своими дальнейшими действиями свела свои успехи к нулю. Хуже того: она укрепила эту самую элиту.

Если в середине-конце 50-х годов у общей массы арестантов постепенно складывалось нейтральное отношение к администрации мест лишения свободы, если сами «мужики» активно выступали против диктата «законных воров» и успешно противостояли «законникам» — теперь, с началом «перестройки» в «зонах», с ужесточением уголовно-исполнительной политики, простой осуждённый вновь стал видеть в работниках колоний, тюрем, лагерей своих врагов, «давильщиков», «псов конвойных».

Интересны в связи с этим воспоминания некоего Р. Джамилева, которые приводятся в исследовании Фёдора Раззакова «Бандиты времён социализма»:

В 1957году существовала система зачётов. Один день, если ты выполнял норму выработки на 120 %, засчитывался за три дня. Людей в основном интересовали эти зачёты. И они, стараясь побыстрее освободиться, работали с охотой, меньше допускали нарушений…

Заключённые были сыты и не думали о том, где бы им кусок хлеба достать. И люди работали добросовестно. Утром рано встаём — никого нам не надо, никакого начальника, чтобы он нас пинал, будил, сажал в карцер за нарушение…Всё решал бригадир, он мог оставить тебя в бараке, если ты плохо себя чувствуешь. Бригадир нёс ответственность и за план, и за работу, и за дисциплину. Обычно на этой должности работали уважаемые, знающие дело люди. «Ментов» в «зоне» не видно было…

То же самое подтверждают и другие старые «сидельцы»:

А сейчас опишу, как мы жили раньше в лагерях, и какие были порядки в то время. Зона — пять тысяч и более. Всё было в зоне: санчасть, штаб, бухгалтерия, касса. В штабе работали в любое время суток женщины, девушки, в санчасти также ночью находились врачи, сёстры — все женщины, и их никто не охранял, как сейчас… Никто не допускал в зоне над работниками беспредела и насилия. Привозили в зону деньги — давать зарплату, так сразу миллион.

Такая сумма была, и никто их не трогал, выдавала кассирша вольно, спокойно. Приходили бригадиры, брали на бригаду деньги — 40–60 тыс., и уходили в барак. Положит на стол деньги и ведомость вместе, каждый подойдёт и сам себе берёт деньги — никого за столом не было…

Не было тогда никаких отрядных (начальник отряда. — А.С.), не знали ни о них, ни о психологах, а вот человечности в людях было больше, чем сейчас. («Воры» сами о себе»)

И вот как видятся «послереформенные» места лишения свободы тому же Джамилеву:

То, что я увидел впоследствии в 1972 году и тем более в 1980-м, это просто страшно. Ввели массу ограничений — в письмах, посылках, свиданиях, деньгах. Очень ужесточили режим. Лагерь внутри разгорожен на локальные зоны («локалки»), заборы по восемь метров высотой, металлические решётчатые заборы. Тюрьма в тюрьме. Даже там, внутри (имеется в виду — внутри колонии. — А.С.), запрещается общаться друг с другом. И вот это всё давит на человека. Он озлоблен на государство, на общество… Зачем его так озлобляют? Сидит какой-то идиот, я не знаю кто, но не человек, — это оборотень какой-то, какое-то существо — и из пальца высасывает всё новые порядки, удушающие человеческие понятия. Понятия в человеке выжигают. Все условия создаются для того, чтобы человек прекратил себя понимать, себя уважать, чтобы у него не было самолюбия, чести, достоинства — ничего.

…Где насилие, там возникает и противодействие. Оттого, что меня в смирительную рубашку одели, оттого, что на мне прыгали, они не воспитали меня, они, напротив, меня ожесточили, и я буду с ещё большей силой им противостоять.

Если сравнивать три периода в «исправительной» системе, хрущёвские лагеря, по крайней мере до начала 60-х годов, были самые лучшие и по условиям содержания, и по эффекту — если задача в том, чтобы не делать человека хуже. С начала 60-х, когда ввели новое законодательство и разделили лагеря по разным режимам, положение с каждым годом становилось всё ужаснее.

Если определить создавшееся положение понятиями уголовного сленга, можно сказать просто: администрации мест лишения свободы была дана команда «фас». И руководство «зон» бросилось её добросовестно выполнять.

Цель существования арестанта в «зоне» вновь изменилась. Раньше он зарабатывал здесь деньги, вкалывал, заинтересованный в том, чтобы «по зачётам» выйти поскорее на волю. Теперь главным было — любыми путями выжить, «перекантоваться». Снова на смену ударному труду пришли старые мудрые зэковские присказки — «День кантовки — месяц жизни», «Час кантовки — год здоровья», «От работы кони дохнут» и пр.

Но не это главное. «Мужик» «пахал» и при новом режиме. Однако теперь он должен был изыскивать возможности «вертеться», добывать своим трудом пропитание в обход официальных правил (не уповать же, в самом деле, на нищенский лагерный «ларёк» — где раз в месяц можно «отовариться» на пять-семь рублей!)

Тут-то и протягивали руку помощи «чёрные», лагерная «братва». Вновь стали расцветать нелегальные арестантские кассы взаимопомощи под контролем «воров» — так называемые «общаки». Налаживались через подкупленных работников колоний нелегальные «дороги» на волю, по которым потекло в «зоны» всё то, что строжайше было запрещено: и колбаса, и шоколад, и чай, и деньги, и водка, и наркотики… Конечно, за баснословные цены — но «за колючкой» было всё! И только благодаря «воровскому братству»… «Мужик» резко колыхнулся в сторону «законников».

Тем более что теперь «честые воры» и их подручные на первое место стали выдвигать идеи «защиты справедливости», «братства честных арестантов», во главе которого стоят «честные воры». Именно они пекутся о том, чтобы каждый «достойный сиделец» без помех, спокойно «отмотал» свой срок, не нарушая «вековых традиций» тюремно-лагерной жизни. Выковывался образ «вора»-«страдальца» «за народное дело», справедливого и мудрого человека, готового отстаивать «идею» и защищать арестантов.

— Кто такой настоящий вор? — терпеливо разъясняли «идеологи» «воровского движения». — Им по блату не станешь. Вор своё звание выстрадал. Он полжизни по этапам «плавал», страдал за «братву», чахотку по тюрьмам зарабатывал… Он крест на шею надел. Знаешь, почему в воры крестят? Потому что он за всех арестантов крест несёт! Если «суки» беспредельничают или, к примеру, «менты» на «зоне» несправедливость творят, «мужик» может промолчать или в уголке отсидеться. А вор обязан за арестанта голос поднять! Вору скрываться по «масти» не положено. Он, как на «зону» входит, сразу объявляется! И народ знает: если это — вор, то в лагерях порядок будет! И любой спор между «сидельцами» он справедливо решит. Воры — это святые люди.

Созданию этого образа содействовали сами власти, работники исправительно-трудовой системы. «Воры» действительно страдали, действительно помогали арестантам (небескорыстно, львиную долю оставляя себе, паразитируя на «мужике» — но помогали! Создав при этом «теневую экономику» и «теневое государство» внутри лагерной системы). «Законники» стали постепенно вновь негласными хозяевами «зон» — иногда непосредственно, но чаще через своих «положенцев», «смотрящих» — арестантов, отвечающих за состояние дел в той или иной колонии, тюрьме, лагере.

На руку «ворам» оказалась и система «самодеятельных организаций осуждённых» — тех самых коллаборационистов из числа арестантов, которые стали сотрудничать с администрацией мест лишения свободы. Согласно новым порядкам, если осуждённый надеялся получить в «зоне» определённые льготы (предусмотренные законодательством), а тем более рассчитывал освободиться раньше срока или уйти в колонию-поселение, — он обязан был вступить в ряды так называемых «общественников». Иначе рассчитывать на поблажки не приходилось. Вступление в актив рассматривалось как один из важнейших критериев «исправления и перевоспитания» осуждённого.

Сами «активисты» между тем использовались администрацией как проводники её идей, для дополнительного «пресса» арестантов, для тайного сбора информации (т. е. в качестве так называемого «негласного элемента») и т. д. Очень быстро оказалось, что чаще всего в актив идут осуждённые, которые стремятся отхватить хотя бы частичку «власти» над себе подобными, выслужиться перед начальством, добиться всякого рода привилегий.

А кое-какая власть у них действительно была. Совет коллектива отряда, колонии рассматривал дела о поощрениях или наказаниях осуждённых, давал характеристики на условное или условно-досрочное освобождение. (Собственно, так же дело обстоит и поныне).

Понятно, что часто это делалось под диктовку «начальничков». Но ведь и мнение людей в погонах формировалось нередко «с подачи» «лохмачей» (активистов).

Очень скоро арестанты стали рассматривать «общественников» примерно так же, как «полицаев» во время войны. Не последнюю роль в формировании такого мнения сыграли и «воры». Но справедливости ради отметим: основная доля вины лежит всё же на администрации мест лишения свободы. Один из лагерников вспоминает:

В 50-е годы не было такого наушничества в лагерях. Были некоторые, кто исподтишка ходил к начальнику докладывать, доносить, — без этого не бывает, но такой массовости, как в 70-80-е годы, не было…

«ВОРОВСКАЯ ИДЕЯ»

в кратком изложении её основных положений

1. Цвет российского уголовного сообщества составляют люди, достойные всяческого уважения. Их называют ворами (законными ворами, законниками — словосочетание «вор в законе» элита преступного мира не слишком жалует).

2. Эти люди исповедуют свою, особую мораль и законы, во многом не совпадающие с законами государства. Однако это не мешает им руководствоваться в своих действиях понятиями общечеловеческой морали, справедливости.

Ни одно государство на Земле никогда не было справедливым. Оно обязательно выражает классовые интересы, является аппаратом насилия. Этому же служат в любом государстве и его законы. Воры же руководствуются моралью вечной, общечеловеческой, и их преступная деятельность в условиях данной общественной формации — понятие достаточно относительное. То, что преступно сегодня, является нормальным завтра (например, спекуляция и частное предпринимательство в «социалистическом» обществе считались преступлениями, сегодня же, в условиях рынка, это — обычный бизнес).

3. Воры в законе — люди святые, избранные. Они коронуются в эту масть, много испытав в жизни, пройдя через страдания, заслужив право носить воровской крест. Это — люди выдающиеся, умные, справедливые, не запятнавшие себя постыдными поступками. Возглавляя уголовное сообщество, они берут на себя заботу об отверженных, контроль за людьми, нарушающими законы божеские и человеческие.

Природа человека греховна, и изменить её нельзя. Есть люди, которым суждено работать, и есть люди, которым суждено воровать. Понимая это, воры регулируют эти процессы, не допуская беспредела и несправедливости (насколько это в силах человеческих). Причём их задача — защищать не только преступников, но также и их жертвы, которых не может защитить государство. Нередко поэтому пострадавшие люди обращаются к ворам или уголовным «авторитетам» за помощью и восстановлением справедливости. И те помогают людям часто даже в тех случаях, когда отказывает или бессильна помочь милиция.

4. Именно благодаря ворам в законе в уголовном мире, а также в гражданском обществе поддерживаются стабильность и порядок. Воровскими законами осуждается беспредел в любых формах (как уголовный, так и бытовой, и государственный), презираются насильники, убийцы, хулиганы и прочие представители человеческого отребья. Людей, нарушающих воровские законы и общечеловеческие понятия, воры жестоко наказывают (но не сами, а руками своих помощников).

5. В тех местах лишения свободы, где есть толковый, ответственный положенец (авторитетный арестант на положении вора в законе), всегда царят справедливость и порядок. Такие зоны называются чёрными (по цвету одежды «правильных пацанов», противостоящих беспределу администрации и её помощников — «сук»).

Красные же зоны — те, где порядок должна поддерживать администрация. Однако она настоящего порядка навести не может. Прежде всего потому, что порядок в её представлении, а также методы, которыми он достигается, не соответствуют общечеловеческим, христианским нормам.

6. Воры стараются передать свою идею как можно большему числу честных арестантов. Они воспитывают людей в духе благородства, справедливости, братства. Именно поэтому в уголовном мире опытные преступники зовутся «братвой», называют друг друга «брат», «братан», «братка». Распространены эпитеты «достойный», «честный», «правильный», «праведный»…

Воровскую идею поддерживают и пропагандируют не только воры, но и наиболее опытные, бывалые, знающие жизнь арестанты. Их почтительно называют в уголовном и лагерном мире бродягами, босяками, каторжанами, а также — идейными.

Идейный — это преступник, который чтит, уважает законы воровского мира, следует им по убеждению, ратует за воровскую идею.

Не случайно именно в колониях строгого режима, а ещё более — в колониях особого режима, где находятся осуждённые, не раз побывавшие в местах лишения свободы, обстановка более спокойная, люди относятся друг к другу с большим пониманием, меньше беспредела. Колонии же общего режима, где собраны осуждённые, впервые отбывающие наказание, называют обычно «филиалом дурдома», так как там в меньшей степени распространены воровские понятия и идея.

7. Воры борются за чистоту своих рядов. Ведь нет людей абсолютно безгрешных. Так же и среди законных воров встречаются недостойные люди, которые проникли в ряды элиты уголовного мира при помощи обмана и лицемерия, или уже после «коронования» постепенно их развратила большая власть, и они в первую очередь стали заботиться о собственной «кишке», забыв об интересах братства.

Таких людей жестоко наказывают другие воры. Они устраивают провинившемуся «правилку». Если вина его не слишком велика, такому вору просто «дают по ушам», то есть лишают воровского звания. Если же этот человек серьёзно «замазался», притеснял арестантов, разворовывал «общак» и т. д. — с него спросят как с гада, то есть убьют (обычно таких гадов режут). То же самое случится, если вор «ссучился»: стал помогать «Ментам», предал своих собратьев.

Противостояние «чёрных» («идейных» уголовников) и «красных» (арестантов, помогающих администрации) с каждым годом всё обострялось. В этом противостоянии основная масса осуждённых, занимая в целом нейтральную позицию, склонялась всё же на сторону «чёрных», «правильных бродяг», «босяков». За активистами прочно укрепилось привычное гулаговское определение — «суки».

Что касается медленного, но уверенного реванша «воров», он бросался в глаза не сразу. Некоторые арестанты, а уж тем более большинство сотрудников считали, что «воровские законы» уходят в небытие, становятся достоянием прошлого.

На самом же деле просто «воровское братство» стало действовать значительно продуманнее и «техничнее». Теперь «законники» и их ставленники реже говорили о «воровском законе». Зато всё чаще вспоминались «арестантские традиции», «лагерные законы и понятия», «правила», которых обязан придерживаться каждый «правильный пацан», «сиделец»… Хранителями, блюстителями этих традиций и правил были, конечно же, «воры» и окружающая их «братва».

Надо отдать должное: «воровское братство» действительно по-своему стремилось поддерживать в «зонах» порядок, спокойствие и соблюдение норм общежития. Нередко верша при этом «суд правый и скорый». В том числе защищая «мужика» от беспредела не в меру зарвавшихся «блатных». «Вор» всегда оказывался в роли «последней инстанции», «гаранта справедливости». И старался это звание оправдывать.

Конечно, нет смысла рисовать обобщённый образ «вора». «Законники», уголовные «авторитеты», «козырные фраера», «стремящиеся» — всегда конкретные люди. Нередко за громкими словами о справедливости и арестантских традициях кроется желание «выщемить» себе побольше благ за чужой счёт, болезненная жажда власти, травля неугодных арестантов…

Но глубоко неправы те исследователи, которые в стремлении «развенчать» «воровское братство» любыми способами пытаются просто облить его грязью, отказывая «законникам» в положительных качествах и сваливая на них все смертные грехи — подлость, коварство, звериную жестокость, жадность и пр. Конечно, можно найти немало подобных примеров. Однако, если бы дело обстояло именно так и элита преступного мира представляла собой просто сборище отпетых негодяев, которые не разбирают средств в стремлении эксплуатировать безропотных арестантов, — не было бы никакого разумного объяснения той необыкновенной живучести и «воровских законов», и законов «арестантских», и авторитета «воровского движения»… Авторитет этот и живучесть основаны на продуманной, разумной стратегии и тактике «воровского мира». На идее «воровской справедливости», которая устанавливает порядок в мире, где власть создаёт для человека невыносимые условия существования, унижает его достоинство, относится к нему с пренебрежением и презрением. «Воровской закон» — это разумная, хотя и жестокая альтернатива официальному беспредельному беззаконию.

Преступность и её лидеры — всего лишь тень, болезненное дыхание агонизирующего общества. И лечить в первую очередь необходимо само общество.

Гроссмейстерская партия «Черкаса»

Несмотря на всю стойкость и волевые качества лидеров «воровского ордена», «законники» вынуждены были считаться с невесёлыми реалиями, сложившимися в местах лишения свободы. «Ментовскому беспределу» и невиданному «прессу» необходимо было что-то противопоставить, чтобы «братство» «воров в законе» не только удержало, но и укрепило власть и в «зонах», и на воле.

Идеологом таких перемен стал «вор в законе» Черкас, в миру Анатолий Павлович Черкасов. Черкас принадлежал к новому поколению «законных воров», многие из которых прошли обряд «крещения» в начале 60-х во Владимирской тюрьме строгого режима. С конца 50-х годов Владимирка считалась одной из самых страшных тюрем Советского Союза: она была предназначена для особо опасных рецидивистов (позже сюда же стали бросать и диссидентов, к примеру, Владимира Буковского).

«Вором» Черкас стал в довольно зрелом возрасте. И уже при «коронации» заведомо нарушил «кодекс чести» «законника». Он скрыл, что во время Великой Отечественной был награждён за храбрость и мужество двумя орденами Славы. Разумеется, для «вора» это — несмываемое пятно в биографии…

Анатолий Черкасов предложил внести несколько серьёзных изменений в «воровские законы». Прежде всего, отменить обязательное правило, согласно которому «честный вор» обязан был долго не задерживаться на свободе и раз в несколько лет «чалиться» «за колючкой» (настоящий «законник» также и умереть должен был не где-нибудь, а на тюремных нарах).

Однако в условиях, когда места лишения свободы стали представлять для «воров» особую опасность, когда велика была вероятность слишком надолго там задержаться, а то и вовсе не вернуться живым, — в таких условиях требование идти самому на заклание к «ментам» было равносильно самоубийству. Наоборот, заявлял Черкас, необходимо сохранить «цвет» «воровского братства», чтобы укреплять влияние «законников» в уголовном сообществе. И, конечно, в местах лишения свободы. Но в «зонах» разумнее проводить свою политику преимущественно через «положенцев» и «смотрящих» — доверенных лиц «воровского мира» из числа особо авторитетных «жуликов» (самая высокая «масть» в преступном мире, следующая сразу за «вором»; к середине 70-х их стали называть также «козырными фраерами»).

Отсюда вытекало следующее предложение Черкаса. Поскольку власти ужесточили карательную политику в отношении уголовников, он предложил в основном «бомбить» тех «клиентов», которые не станут обращаться за помощью в правоохранительные органы. То есть тех, у кого, как говорится, рыльце в пушку — прежде всего подпольных предпринимателей-«цеховиков», наркодельцов и даже сутенёров (любопытно, что самим «ворам» считалось «западло» зарабатывать деньги на торговле услугами «жриц любви»). При этом соблюдая «справедливость», то есть не доводя людей до отчаяния, когда они могут кинуться искать защиты у милиции, несмотря на угрозу собственной свободе. Другими словами, «идеолог» предлагал заниматься обыкновенным рэкетом, заставляя новоявленных «корейко» делиться «по-честному» неправедно нажитым добром.

Наконец, особую значимость в новых условиях приобретало третье предложение Черкаса. Раз «менты» пытаются сломить «воров» при помощи подписок, требуя письменного отказа от преступной деятельности, применяя для этого физическое воздействие и стремясь раздавить непокорных, — разумнее всего идти им навстречу и давать такие подписки! Ведь ещё в старом «законе» существовала норма о том, что слово, данное «фраеру» или «менту», ничего не стоит! «Законник» даже освобождался от чувства благодарности к какому-нибудь «штемпу», пусть тот и оказал ему важную услугу (вплоть до спасения жизни). Здесь вступала в действие «элитная мораль», характерная для самых разных этапов человеческой истории: рабовладелец — раб, рыцарь — мужлан, помещик — крепостной… Но наиболее ярко эта норма закрепилась в фашистском учении о «сверхчеловеке» (Uebermensch) и «недочеловеке» (Untermensch). Нормы морали обязательны для «сверхчеловека» лишь тогда, когда они касаются другого «сверхчеловека». «Недочеловек» выпадает из этого круга. Так и «вор в законе»: никакая «подписка» не может уронить его звания, если она дана «менту» под угрозой насилия.

В завершение Черкас предложил использовать в своих целях высокопоставленных чиновников и даже работников правоохранительных органов, покупая их услуги и обеспечивая этим себе надёжное прикрытие — «крышу».

В начале 70-х годов в Киеве на многочисленной «сходке» «воров в законе» все эти изменения были возведены в норму «закона». Этот «представительный форум» открывал очередную главу в развитии «воровского движения» — рождение «новых воров», с новыми принципами, методами руководства, приёмами борьбы против недругов, жизненным укладом и «моралью»…

Весь период 70-х годов в уголовном мире проходит под знаком уверенного возрождения и укрепления власти и идеологии «воров в законе». Новая тактика приносит свои результаты. Благодаря «обжималовке» подпольных бизнесменов и им подобных преступников наполняются «общаки». «Законники» благополучно гуляют на свободе и осуществляют «идейное» руководство криминальным и арестантским сообществом Советского Союза, при этом не подвергая себя риску ни в малейшей степени.

Правда, поначалу уголовное «братство», следуя рекомендациям Черкаса, с такой неукротимой энергией бросилось «обжимать деловых», грабить «подпольных миллионеров», что последние были вынуждены вырабатывать адекватные меры. «Цеховики» стали обрастать телохранителями и собственными группами «боевиков» для защиты своей безопасности и безопасности своего бизнеса. Запахло большой кровью.

И тут «воры» в очередной раз оказались на высоте. Они собрали в 1979 году в Кисловодске представительную «сходку», на которую впервые в истории «воровского движения» были приглашены представители противоположной стороны — «цеховики». После долгих и продолжительных обсуждений непростого вопроса о мире и взаимопонимании стороны в конце концов постановили: теневые предприниматели обязаны выплачивать представителям «цивилизованного рэкета» «десятину» — 10 % своих «левых» доходов. Уголовная «крыша», со своей стороны, обеспечивала им защиту от «залётных» бандитов и мелких хулиганов.

«За колючкой» дела тоже относительно нормализовались. Оказываясь в местах лишения свободы и попадая под «ментовскую ломку», «воры» в критических ситуациях давали подписки, уверяя лагерное начальство, что с преступным прошлым будет навсегда покончено.

К этому времени в местах лишения свободы уже неплохо отлажена теневая система лагерной жизни. Основу составляет, конечно, мощная производственная база колоний и лагерей (исправительно-трудовая система занимала почётное пятое место среди народнохозяйственных отраслей по объёму выпускаемой продукции). «Мужик», работавший на производстве колонии, мог заработать неплохие деньги — даже с учётом явно заниженных расценок, официально отбираемой «хозяйской половины» (половина заработка просто вычиталась в бюджет) и всех остальных вычетов (за содержание в колонии, погашение иска, алименты и пр.). Но использовать эти деньги он не мог: они просто накапливались на его лицевом счёте, откуда арестант имел право потратить в месяц мизерную сумму на приобретение товаров в «ларьке» (до пяти рублей в месяц!) или переслать эти деньги своей семье.

Фактически такая помощь была легальным способом обналичивания заработанных денег. Этим пользовались «чёрные», «отрицаловка». Они помогали арестантам, переславшим суммы на волю, «перегнать» необходимую часть этих денег обратно в «зону». Разумеется, не безвозмездно. Проценты от таких операций шли «на общак», который, в свою очередь, делился на «зоновский» (для нужд арестантов и, в первую очередь, поддержки «братвы» в штрафных изоляторах и помещениях камерного типа) и «воровской» (для поддержки лидеров уголовного мира на свободе).

Расцвету «воровского ордена» объективно помогало и несовершенство советского законодательства, в котором не существовало такого понятия, как «организованная преступность». Даже отдельные упоминания этого термина по отношению к «советскому» уголовному миру могли стоить сотрудникам правоохранительных органов погон, юристам и учёным — карьеры, журналистам — места в средствах массовой информации.

Преступность считалась «позорным пережитком прошлого», а пережиток не мог быть «организованным».

Поэтому и в уголовном кодексе начисто отсутствовали статьи, направленные на борьбу с организованной преступностью и её лидерами.

Это прекрасно использовал уголовный мир, выводя из-под удара своих «авторитетов». Ведь «вора в законе», если следовать букве советского УК, и посадить-то было не за что! Сами «воры» конкретных преступлений не совершали — по статусу своему они не должны были снисходить до подобной «мелочи». Они даже не разрабатывали каких-то конкретных операций. Ничего подобного! Их дело — разработка «идеологии», общих «законов» и «правил», по которым живёт и действует преступный мир, решение глобальных проблем, которые возникают перед уголовным сообществом. Разрешение споров и конфликтов между криминальными группировками. И так далее. За всё это уголовный кодекс наказания не предусматривает.

Способствовало «воровскому ренессансу» и то, что администрация мест лишения свободы в это время была занята решением задач для неё более важных, нежели искоренение уголовных «авторитетов» (которые, казалось, уже «искоренены»).

В Постановлении ЦК КПСС и Совета Министров СССР от 29 мая 1970 года перед исправительно-трудовыми учреждениями были поставлены новые задачи. Прежде всего требовалось развивать и совершенствовать производственно-техническую базу мест лишения свободы и повышать производительность труда осуждённых. Как и во времена ГУЛАГа, «зоны» должны были стать огромными промышленными предприятиями. На первое место выходил план, объём выпуска продукции, номенклатура изделий — в общем, производственные показатели.

Зачастую руководители колоний и лагерей даже негласно опирались на «положенцев» и «смотрящих». Ведь те тоже были заинтересованы в расширении производства и ударном выполнении плана арестантами: «бродяжий мир» кормился от «мужика»…

В общем, десятилетие с начала 70-х по начало 80-х годов было относительно спокойным для «братвы» и «воров».

Новые «ломки»

Было бы неправильным утверждать, будто осуждённые, отрицательно настроенные по отношению к администрации, были оставлены «вниманием» со стороны сотрудников мест лишения свободы. Пока в «зонах» существует оперативно-режимный аппарат, такого не произойдёт никогда. Другое дело, что сила давления «ментовского пресса» на «воровское братство» во многом зависит от генерального направления как государственной, так и уголовно-исполнительной политики в каждый конкретный период.

60-е годы проходят под знаком подавления «воровского движения» и поиска новых форм исполнения наказаний (в 1969-м году был принят первый в истории государства общесоюзный законодательный акт в этой области — Основы исправительно-трудового законодательства Союза ССР и союзных республик).

70-е годы — период становления мест лишения свободы как крупнейшей промышленной отрасли народного хозяйства. Силы руководства местами лишения свободы направлены на решение этой глобальной задачи.

Но вот наступают 80-е. Что же характерно для этого периода? Да то, что, в общем и целом укрепив производственную базу, администрация ИТУ перешла к более активному решению следующей задачи: повышению производительности труда осуждённых.

Проще всего этого было бы достичь послаблениями в содержании зэков — повысив их материальную заинтересованность в результатах труда, отменив неоправданные ограничения в расходовании заработанных денег, прямо связав результаты работы с предоставлением более «комфортных» условий жизни в «зоне», введя снова систему зачётов рабочих дней, когда зэк-ударник получал возможность резко сократить себе срок… Однако пойти на это не позволяли законы и идеологические установки.

И власть направляет усилия на совершенствование воспитательной работы с осуждёнными. Это предполагало, во-первых, всемерное развитие института «самодеятельных организаций», рост числа арестантов-«общественников», которые помогали бы администрации выжимать из осуждённых план. Вторым пунктом была борьба против «отрицательно настроенной части осуждённых», которые разлагающе действуют на основную массу зэков, мешают им нормально работать, паразитируют на их труде. И вновь на первое место вышло «укрепление режима содержания»…

Бесспорно, отчасти неформальные «законы» и «традиции» действительно негативно сказываются на обстановке в колониях, в том числе и на производстве. К примеру, азартные игры, в результате которых часть арестантов вынуждена в счёт долга обрабатывать счастливого игрока (а «счастливчиками» чаще всего бывают профессионалы из «братвы» — так называемые «исполнители», «играющие»). На предприятиях ИТУ вовсю шла также продажа объёмов работ одними осуждёнными другим, приписки («туфта»); в промзоне, как правило, легче всего можно было расправиться с неугодным человеком (сотрудникам трудно осуществлять строгий надзор в огромных цехах и на прилегающих территориях)… Но причины невысокой производительности труда и низкого качества продукции, производимой в «зонах», конечно же, следовало искать не в этом.

Разумеется, режимники и оперативники понимали «воспитательную работу» по-своему:

С 1981 года в колониях страны начались «ломки», то есть кампания по борьбе с «отрицаловкой». Людей начали бить, и очень сильно бить… В Краснодарском крае, в 9-й колонии, это началось обвально. Отряд выводили на плац, выстраивали в шеренгу, и председатель СПП вместе с нач. отряда и режимниками подходили к осуждённому, отдельно к каждому, и предлагали красную повязку на руку, для дежурства по зоне. Кто отказывался, того уводили в ШИЗО, кто надевал повязку, того не трогали, но путь к бродягам для него становился закрытым. Надо заметить, что таким путём создавалась самая гнусная разновидность преступности: так называемые черти, зная, что замазаны и им ничего не светит в лагерной карьере, а также не имея ни малейшего желания вести нравственный образ жизни, совершают самые гнусные и явно «шизоидные» преступления. (А. Экштейн. «Дневник стукача»)

80-е — это время, когда сотрудники мест лишения свободы уже не знали и не помнили восстаний арестантов середины 50-х годов. Молодёжь, пришедшая на смену «старикам» (среди которых было немало фронтовиков), выросла в мирное, достаточно сытое время, воспитывалась в духе воинствующего атеизма (стало быть, вне «абстрактных» христианских добродетелей сострадания и милосердия). Подследственный и осуждённый нередко рассматривался этими людьми как отброс общества, как изгой. Возвращалось гулаговское восприятие арестанта как говорящего животного.

Чтобы проиллюстрировать это, обратимся к воспоминаниям старого арестанта о ростовском следственном изоляторе № 1 — знаменитой «тюрьме на Богатяновке»:

Ростов-папа огорчил меня сильно. В Ростове я сидел в 60-м году, когда сбили самолёт Пауэрса, и там я не видел ничего сильно плохого… Где тот 60-й год и где 84–85 годы? Я думал, там давно всё улучшилось, как всё в жизни должно быть. Но не тут-то было. Ещё я там не был, но слыхал, что в Ростове творится такое, что там жизнь, как в Бухенвалъде, если не хуже.

И вот летом 84-го я в Ростове, где вижу всё сам. Тюрьма стала намного чище, но порядки там грязные. Сразу с машины нас встретили грубые крики, ругань, администрация с дубинками во главе с дежурным офицером. Он сам бил тех, кто замешкался в коридоре, кричал: «Быстрее, бегом!» — и бил по спине дубинкой… Некоторым попало дубинкой по голове, когда они не успели быстро снять шапки.

Потом нас взяли на обыск, где хозяйка Эльза, так её прозвали, всех загнала в отстойник длиной 5–6 м, шириной 3 м, и там находилось 60 человек… Она шмонала весь этап, и при этом не забывала всыпать, как она говорила, холодных или горячих пять штук. Била за то, что находила у людей чай, деньги, лезвие, а иногда и просто так, за нерасторопность подстегнёт для быстроты…

Но это ещё не всё. За малейшее нарушение бьют палкой или молотком. Делают это так: в дежурке ставят к стенке лицом, руки на стену, и зад им подставляй или спину, так и бьют. Если в коридоре заговорили между собой, когда идёшь куда-то, сразу кидаются и бьют по лицу. Это делают даже молодые девушки, а их там дежурит много… («Воры сами о себе»)

Автору этих очерков много раз приходилось встречаться с работниками мест лишения свободы в неофициальной обстановке. В том числе и с оперативниками, и с режимниками. Нередко эти люди совершенно спокойно, даже с удалью рассказывали, как они лупили «этапников», «ломали» «отрицаловку» и т. д. Они воспринимали для себя подобные действия как часть рутинной работы. Их цель — не допустить «за колючкой» эксцессов, пресекать в зародыше нарушения режима содержания. Что они и делают — теми способами, которые в них выработала система. (Ради справедливости скажем, что такая характеристика относится далеко не ко всем сотрудникам колоний. Как правило, начальники отрядов и инженерно-технические работники находят иной подход к арестантам, поскольку вынуждены решать ежедневно огромное количество реальных проблем быта, производства и пр.).

Было бы неправильным рассматривать оперативных работников ИТУ исключительно как злобных, ограниченных «псов». Многие из них — опытные профессионалы в своём деле, психологи и порою даже интеллектуалы. Термин «ломки» неправильно понимать только как физический «пресс» уголовной «братвы». К 80-м годам был накоплен изощрённый опыт по так называемому «разобщению отрицательно настроенной части осуждённых». Была разработана методика стравливания различных уголовных группировок в местах лишения свободы (группируются «блатные» обычно либо по местническому принципу — ростовские, шахтинские, азовские и пр., либо по национальности, либо по принципу «семейников», «вместе кушаем» — то есть исходя из симпатии и общих интересов), провокаций, внесения раздоров в сообщество «правильных», «путёвых» через агентов из числа осуждённых, работающих на оперативную часть.

Как это обычно бывает, первые результаты были обнадёживающими. «Отрицаловку» загоняли в тюрьмы и дальние лагеря, в «зонах» увеличивали количество арестантов-«активистов», поддерживалась суровая дисциплина и надзор за осуждёнными. Внутри колоний появились так называемые «локалки» — локальные участки в виде металлических заборов, отгораживающих каждый отряд, а также жилую и производственную зоны колонии, а в промышленной зоне — даже каждый цех. Таким образом каждый шаг осуждённого брался под контроль. Все его передвижения вне отряда допускались только по специальному разрешению и строго фиксировались.

Однако в конце концов всё это только играло на руку «воровскому сообществу». Один из арестантов тех лет пишет:

Удар по отрицаловке был сделан мощный, и в зоне у «власти» стали козлы, то есть активисты…

Режим колоний принял карательный уклон, достаточный для создания сильной и волевой элиты преступности — воров… (А. Экштейн. «Дневник стукача»)

Разумеется, «прессу» и «ломкам» способствовала абсолютная закрытость исправительно-трудовой системы и полное отсутствие контроля со стороны общества.

«Белый лебедь»

Именно в этих условиях в 1980-м году возникает самая жуткая «крытка» Советского Союза — печально известный в арестантском мире «Белый лебедь».

Идею создания специальной тюрьмы для «воров» и уголовных «авторитетов» подал В. И. Снырцев (позже получивший звание генерала за блестящее воплощение этой идеи в жизнь). Он поначалу и возглавил своё детище, расположенное в Соликамске Пермской области (Усольское управление лесных исправительно-трудовых учреждений).

Сам Василий Снырцев расшифровал экзотическое название «Белый лебедь» следующим образом:

Когда первая партия «воров» прошла через профилактический центр, она сразу определила его будущее название. Здание центра построено из белого силикатного кирпича, отсюда и название «белый», а вторую часть дала «лебединая» (последняя) песня.

Объясняя, как пришла ему в голову мысль о создании «тюрьмы для воров», Снырцев поведал историю собственного детства. Когда он осваивал рабочую специальность в ФЗУ, там же якобы учился и молодой «вор в законе» Витя Пахан. По словам Снырцева, этот Витя сумел приобщить к уголовщине всех ребят из училища, за исключением самого Василия (видимо, потому, что тот был сыном фронтовика). А дальше вот что:

В 52-м году приезжаю в отпуск с Колымы в Томск и случайно встречаюсь с одним из своих товарищей по ФЗУ и, представляете, узнаю от него, что из 50 пацанов один я не стал вором. Все были повязаны и посажены в колонию благодаря этому Вите Пахану… И тогда я окончательно понял, что такое один вор в законе. Всего один! И именно тогда пришла мне в голову мысль, что с ворами в законе нужно работать на их уничтожение. Вот и работаю до сих пор. Посвятил этому делу всю свою жизнь.

Эту душещипательную историю нельзя оставить без комментариев. Прежде всего, она не имеет никакого отношения к «ворам в законе». Нехороший Витя Пахан никак не мог быть «законником». Во-первых, по возрасту (в фабрично-заводское училище, по словам Снырцева, ребят отобрали прямо из школы — наиболее рослых): 15-летних «законников» в природе не наблюдалось даже в послевоенные годы. Во-вторых, в то время невозможно было числиться «вором» и… получать рабочую специальность! Это представлялось абсолютно диким! Не зря даже в песне Михаила Танича иронично замечено:

До воровского строгого закона

Меня не допускали потому,

Что целый год меня на «гегемона»

Учили в штукатурном ПТУ…

Наконец, говоря о криминализации подростков послевоенных лет, следовало бы в первую очередь, видимо, обратить внимание на социальные условия, в которых ребята росли. На условия, которые способствовали росту преступности, подталкивали мальчишек в объятия уголовников, помогали легко и жадно усваивать «блатную романтику». Именно обстановка тех лет приводила к тому, что какой-то мелкий «шпанёнок» вроде Витьки Пахана мог запросто сколотить вокруг себя полсотни доверчивых пацанов и сделать из них преступников. Так что претензии к «ворам в законе» по поводу «совращения несовершеннолетних» выглядят недостаточно основательными.

Все это мы говорим не в оправдание «честных воров». В конечном-то итоге юные «уркаганы» приходят в их объятия и подвергаются их обработке. Однако толкает туда ребят общество! Сводить всё к «нехорошему влиянию» злобных «отцов преступного мира» — значит лгать себе и другим, подменять борьбу с преступностью борьбой с отдельными преступниками (какими бы опасными и изворотливыми они не были). «Вешать лапшу» вроде снырцевских побасенок можно только доверчивым и малоопытным журналистам.

Но вернёмся к «Белому лебедю». На самом деле это исправительное учреждение не является ни тюрьмой, ни колонией. Оно представляет собой новый для тех лет тип учреждения — «единое помещение камерного типа».

Любопытно, что подобный вид ИТУ в те годы не был предусмотрен действовавшим исправительно-трудовым кодексом. Существовали, правда, ПКТ — помещения камерного типа. Но они действовали непосредственно внутри исправительно-трудовых колоний для изоляции нарушителей режима из числа арестантов. Водворяли в ПКТ не более чем на шесть месяцев.

ЕПКТ в Соликамске на правах отдельного исправительно-трудового учреждения фактически действовало В НАРУШЕНИЕ ЗАКОНА! Такого учреждения в природе быть не могло! Если это было помещение камерного типа (как оно и числилось в официальных документах), то содержать здесь осуждённых могли не более чем полгода. На самом же деле «воров» и «отрицалов» (а нередко — просто строптивых зэков, неугодных администрациям различных колоний) содержали — и содержат! — в «Белом лебеде» годами, стремясь их «сломать». Уже сам по себе этот факт является юридическим беспределом.

Дело в том, что изолировать «авторитетов» в исправительном учреждении обычного типа авторам прожекта казалось малоэффективным. Ведь там у арестанта остаются хоть какие-то права — на свидания, передачи, личные вещи и пр. В помещениях же камерного типа устанавливался режим, предусмотренный для содержания осуждённых на строгом режиме в тюрьме! А именно: запрет на любые свидания, посылки и передачи, разрешение всего двух бандеролей в год, на «ларёк» — всего 2 рубля в месяц (и это только при безупречном поведении, иначе арестант лишается права приобретения продуктов и предметов первой необходимости) и пр. Эти ограничения, естественно, были предусмотрены не более чем на полгода!

Поэтому и нынешнее руководство «Белого лебедя», и генерал Снырцев, ставший начальником Усольского УЛИТУ, предпочитают называть учреждение «профилактическим центром», избегая слова ЕПКТ. Ведь даже ныне действующий уголовно-исполнительный кодекс РФ, наконец-то воплотивший в жизнь изобретение Снырцева, предусматривает «перевод осуждённых мужчин, являющихся злостными нарушителями установленного порядка отбывания наказания, в единые помещения камерного типа на срок до одного года» (статья 115).

А теперь — о способах «перековки» уголовных «авторитетов» в «Белом лебеде».

Посмотрим, что рассказывает автор «проекта») Василий Снырцев:

В Усольском УЛИТУ… было принято решение создать профилактический центр для осуществления специальной режимно-воспитательной работы. Для этого на базе транзитно-пересыльного пункта при ИТК-6 было создано единое (для всех видов режима) помещение камерного типа на 240 мест, где концентрируются наиболее опасные лидеры преступных группировок.

До 1980 года значительная часть осуждённых в ИТК Усольского управления вела паразитическую жизнь. Процветали картёжная игра, пьянство, совершались акты мужеложства. «Воры» отбирали у осуждённых заработки, посылки, продукты питания, отказывались от общественно полезного труда. Изощрённому унижению и оскорблению подвергались осуждённые из числа «обиженных». Оперативная обстановка во многих колониях оставалась сложной.

В качестве одной из важных мер борьбы с «ворами» в профилактическом центре избрали строгую их изоляцию от основной массы осуждённых. Поставить «воров» в условия невозможности вести паразитический образ жизни — значит, нарушить главные их традиции. Сам факт изоляции, надёжности перекрытия каналов поступления какой-либо информации и продуктов питания способствует разложению преступной сообщности, чем достигается результативность профилактики преступлений.

…Администрации профилактического центра удалось добиться выполнения всеми правонарушителями норм выработки, выполнения своих обязанностей, в том числе связанных с уборкой жилых помещений, территории ПКТ, ремонтом и благоустройством охранных и других сооружений, что убедительно свидетельствует об отказе бывших лидеров от своих ярко выраженных антиобщественных установок. Многие из них дают письменные обязательства о прекращении преступной деятельности, склонны к явке с повинной, выступают перед осуждёнными, призывая их покончить с преступным прошлым.

Теперь прокомментируем этот отрывок. Снырцев пишет, что до 1980 года значительная часть осуждённых в колониях Пермской области «вела паразитическую жизнь», и ярко описывает все «прелести» этой жизни. Обвиняя при этом «воров» в лагерном беспределе.

Но, во-первых, «воров» в ИТУ вообще раз-два — и обчёлся. Их очень трудно привлечь к уголовной ответственности, поскольку они сами практически не совершают преступлений. Во-вторых, ни один «вор» никогда не станет лично что-то отнимать у арестанта. В-третьих, именно в эти годы — годы расцвета «воровского ордена» — прошёл ряд всесоюзных «воровских сходок», посвящённых искоренению беспредела в местах лишения свободы и укреплению авторитета «воровских законов» и «воровской идеи» в среде «сидельцев».

В частности, в конце 70-х была запрещена процедура так называемых камерных «прописок», когда новички подвергались издевательствам, всевозможным «проверкам на вшивость» при помощи «игр», «загадок» и «подъёбок». Тот, кто не проходил «подписку», мог перейти в разряд изгоев или просто получал свои порции побоев (затрещины, удары тяжёлыми арестантскими ботинками, мокрым полотенцем и т. д.). К концу 70-х «прописка», по большому счёту, существовала уже в основном среди «малолеток». Но и здесь «крёстные отцы» преступного мира решительным образом её искореняли. Ведь раскол в арестантском сообществе, увеличение числа униженных, озлобленных зэков было на руку «ментам», которые потом использовали эту недовольную массу против «отрицалов».

Кстати, это видно и на примере «Белого лебедя», где, по свидетельствам многих очевидцев, в хозяйственной обслуге состояли нередко «обиженные». Именно в этом свете следует понимать фразу Снырцева о том, что «хозяйственная обслуга подобрана из числа осуждённых, твёрдо вставших на путь исправления и имеющих отрицательное отношение к лидерам преступных группировок».

В начале 80-х годов «на продоле» (в межкамерном коридоре) ростовского следственного изолятора № 1 было выжжено на стене примерно следующее: «Пацаны! Решением воровской сходки (указывалось место и время сходки) прописки в камерах запрещены. Каждая «хата» отвечает за кровь». (Интересно, что сами сотрудники СИЗО не стирали эту надпись, поскольку она служила стабилизации обстановки в камерах, снижению количества конфликтных ситуаций).

То же самое и в отношении «обиженных». Сам «воровской мир» был настроен резко отрицательно к процедуре так называемого «опетушения» — то есть изнасилования осуждённых за какие-то провинности. В «правильных хатах» (камерах под контролем «братвы», воровских «смотрящих») за подобную попытку можно было серьёзно ответить. Во многих воровских «прогонах» тех лет читаем: «Мужики! Прекратите плодить «обиженных»! «Менты» после используют их против вас».

В «зонах» «воровской мир» тоже всячески пытался пресечь беспредел и «обжималовку», наказывать за лагерные грабежи. «Элита» стремилась сделать так, чтобы «мужик» сам нёс ей необходимое. Как мы уже говорили выше, в условиях необдуманных ограничений колонистской жизни со стороны власти «чёрные» имели возможность выказывать себя «благодетелями» и «защитниками» «мужика», создавая в «зонах» «чёрный рынок». Здесь можно было купить всё — от шоколада с колбасой до водки и анаши. В колониях спокойно ходили деньги. Это был для «мужика» единственный способ облегчить своё существование.

Поэтому рассказы Снырцева опять-таки извращают действительность, обвиняя в лагерном беспределе «воров в законе». Это заведомое искажение фактов. А то, что такой беспредел существовал, — разумеется, факт. Но именно там, где сама администрация ему попустительствовала. Убирая из «зоны» «воровских положенцев» и «смотрящих», «начальники» не в состоянии были самостоятельно поддерживать дисциплину и режим — даже драконовскими методами. Когда в «зоне» исчезал «чёрный рынок» (снимавший во многом напряжённость в арестантской среде, дававший зэкам возможность использовать по своему разумению заработанные и обналиченные с помощью «воровского мира» деньги), на смену ему приходило чувство нищенской безысходности. Переставали жёстко действовать арестантские и воровские «законы», каравшие беспредел. Наступала эпоха безвластия (официальная власть в расчёт не принималась), и наиболее наглые, злые и крепкие «отморозки» начинали диктовать свои «законы джунглей».

Против «отморозков», а вовсе не против «воров», следовало направить главный удар. В «зоне», у администрации были зачастую связаны руки. Штрафной изолятор и ПКТ в колонии не являлись действенными средствами наказания: «братва» давно научилась «греть» своих «корешей» и там, нелегально передавая им всё, что необходимо. На тюремный же режим можно было отправить очень немногих: чрезвычайно сложной была процедура такой отправки, да и подобными поступками начальство как бы расписывалось в собственной слабости. Мол, не можете сами с нарушителями справиться, всех сплавляете на «крытую»! (Перевод же в «Белый лебедь» означал не смену режима, а как бы меру воздействия в рамках того же самого режима — просто «перевод в помещение камерного типа»).

Сама по себе идея создания отдельного учреждения для изоляции лагерных подонков может быть признана целесообразной и разумной. Однако изначально усилия были направлены не только (и не столько) против конкретных беспредельщиков, сколько против «чёрной идеологии» — конкурентов лагерной администрации в борьбе за власть в местах лишения свободы.

Попытка убедить общественность в том, будто в условиях строгой изоляции можно «перевоспитать» настоящего вора или «авторитета» — это, мягко говоря, заблуждение. На эти грабли власть уже наступала в 60-е годы. К тому же и «изоляция» в «Белом лебеде» — понятие довольно условное. Об этом — чуть ниже.

«Письменные обязательства о прекращении преступной деятельности» — после исторической сходки и принятия предложений Черкаса эти «подписки» потеряли всякий смысл. Они годились только для бумажных отчётов перед московским начальством «о проделанной работе».

Остаются только «приобщение к общественно полезному труду» и «выступления перед осуждёнными». Это действительно серьёзно.

Однако и здесь не всё просто. Прежде всего — работа на производстве, согласно классическому «воровскому закону», «вору» не западло. В 60-е, в период «ломок», «законники» отказывались от труда не потому, что запрещал «закон», а «на характер», в пику тем, кто их принуждал. Так что просто труд на производстве ещё не ведёт к развенчанию «авторитета» — особенно тогда, когда он вкалывает с такими же «братьями».

Другое дело — уборка ПКТ, ремонт охранных сооружений. Это, конечно, позор. Однако в Усольское ЕПКТ попадает не только элита уголовного мира. Здесь немалую часть составляют просто злостные нарушители режима колоний, арестанты, «неудобные» для администрации. В том числе даже из «мужицкой» или «фраерской» (в нынешнем понимании — «воровская пристяжь») среды. Они-то (и слабовольные, сломавшиеся «блатари») в основном и занимаются «позорной» работой. То же можно сказать и о «публичных выступлениях» «авторитетов».

И всё же будем справедливы: за долгие годы существования «Белого лебедя» здесь научились «ломать» арестантов — в том числе и «авторитетных». С особой гордостью Снырцев перечисляет имена «перевоспитанных»:

Это такие особо опасные рецидивисты, как Сидоренко по кличке «Кукла», Попов — «Жаркун», Кравцов — «Кравец», Бобохидзе — «Гиви»…

Конечно, развенчание даже одного лидера — дело далеко не простое. На некоторых из них уходят годы. Например, с Сидоренко (кличка «Кукла») мы работали семь лет (это был самый изворотливый «вор» из тех, кто к нам попадал), с Кравцовым — около двух лет.

Кстати, вопрос по ходу дела: если многих лидеров приходится развенчивать по много лет, как понимать утверждение, что «удалось добиться выполнения всеми правонарушителями норм выработки»? Мягко говоря, одно с другим не вяжется…

К тому же начальник УЛИТУ малость покривил душой, заявляя в 1992 году о «перевоспитании» осуждённого Сидоренко. Уже в следующем году начальник «Белого лебедя» майор внутренней службы Александр Шерстобаев случайно проговорился:

Недавно пришлось наказать Рогова. Я делал обход, зашёл в камеру, там Рогов и Сидоренко. Последний не встал при моём появлении. Рогов бросил мне: «Места мало!» В результате получил десять суток штрафного изолятора в одиночке…(«Серые будни «Белого лебедя»)

Значит, «исправившийся» Сидоренко может позволить себе не вставать при появлении начальника ИТУ?! Поступок вызывающий даже в обычной колонии — тем более в «воровской крытке»! Ой, не вяжется что-то у «воспитателей»…

Зная историю «воровского братства», психологию «воров», приходится сомневаться, что их можно «сломать» «строго по закону» (как утверждал сам Снырцев). Если уж в обычных «зонах» никогда не стеснялись в средствах, то «Белому лебедю» просто по статусу положено!

Ну не будет настоящий «вор» или «авторитет» «ломаться» только потому, что ему якобы «перекрыли каналы информации» и «дороги» с волей! Тем более что такое «перекрытие» — не более чем миф. Это даже в лучшие времена косвенно признавал сам Снырцев, рапортуя:

Очень трудно поддаётся нашему воздействию «вор» Кутателадзе… Его щупальцы простираются далеко за пределы колоний нашей области… Существующие каналы связи Кутателадзе со «свободой» надёжно контролируются администрацией центра.

Но если «дорога» одного «авторитета» контролируется администрацией, это не значит, что она контролирует все подобные нелегальные связи. Это практически неосуществимо. Что и показали дальнейшие события.

В августе 1992 года начальник Усольского УЛИТУ Василий Снырцев с гордостью рапортовал о том, что «в течение всего времени существования в профилактическом центре не допущено ни одного преступления». И следом, в ноябре того же года, в «Белом лебеде» рвануло с такой силой, что грохот разнёсся по всей стране. Рвануло и в прямом, и в переносном смысле.

Причиной послужило открытое предательство служебных интересов двумя офицерами «Белого лебедя», причём офицерами достаточно высокого ранга — командиром войскового подразделения, охранявшего ЕПКТ, подполковником внутренней службы О. Большаковым, и начальником отделения боевой подготовки подполковником внутренней службы В. Юрьевым. Большаков передал осуждённому Таранюку гранаты и боеприпасы, украденные Юрьевым на службе! Хороша «изоляция», о которой с гордостью поведал всей стране Снырцев! Если подполковники проносят оружие, что говорить о каких-нибудь лейтенантах или тем паче прапорщиках? Что говорить о проносе жалкой колбасы или спиртного? Кстати, любопытные подробности сообщил в ведомственном журнале «Преступление и наказание» журналист Владимир Грибов:

Как выяснилось, О. Большаков давно уже наведывался к осуждённому, который заведовал в колонии выпуском ширпотреба из дерева. За дешёвые поделки, за водку (выделено мною. — А.С.) и купился офицер...(«Серые будни «Белого лебедя»)

То есть оказывается, что дело дошло до того, что САМИ АРЕСТАНТЫ имели возможность угощать сотрудников водкой! И это — «изоляция»?!

Но если разговоры об изоляции, перекрытии каналов информации и прочем — желаемое, выдаваемое за действительное, — как же в таком случае «перевоспитывались» уголовные лидеры?

С началом 90-х годов во все инстанции хлынули потоки жалоб от арестантов учреждения АМ-244-6 (так на официальном языке называется Соликамское ЕПКТ). Причём писали часто люди, уже освободившиеся, никогда не имевшие корней в уголовном мире, так называемые «мужики». Писали о пережитом, о страшных испытаниях, о бесчеловечном отношении к арестантам…

Волна жалоб была связана с верой в так называемую горбачёвскую «гласность». Но дальнейшие события показали, что надежды эти были беспочвенными. Правда, — по центральному ТВ прошёл жуткий по своей откровенности фильм о «Белом лебеде», однако многочисленные ведомственные комиссии, разумеется, после проверок ЕПКТ в один голос сообщали, что «факты не подтвердились».

«День добрый!!!

Пишет вам осуждённый Никулов Э. Д. Мой протест против насилия, беззакония прошу опубликовать в газете.

…Блеск кафеля и идеальная чистота на территории учреждения — это лишь внешний фон «Белого лебедя». Сколько людей они загнали в могилы, но кое-кто и жив остался чудом. Я проехал много пересылок и нахожусь в местах не столь отдалённых девятый год, но такого беспредела я не встречал. На этом «Белом лебеде» диктаторский режим. Люди страдают годами. В 50-градусный мороз раздевают их донага и загоняют в прогулочный дворик…

(Из письма осуждённого в редакцию газеты «Советская Россия»)

И грянул гром… 23 ноября 1992 года в кабинет начальника помещения камерного типа Голованова вошёл осуждённый Шафранов и, угрожая ему гранатой, потребовал ключи от камеры, куда был водворён его приятель Таранюк. (Обратим внимание: в едином помещении камерного типа существует ещё одно помещение камерного типа! С точки зрения закона и здравого смысла — это абсурд…). После освобождения Таранюка оба арестанта захватывают в заложники начальника транзитно-пересыльного пункта майора Мякишева и требуют предоставить им машину для выезда из колонии.

Однако администрация, привыкшая только к одному методу общения с зэками, и в этот раз пытается решить конфликт при помощи грубой силы. В результате чего погиб местный прокурор, получил ранение Игорь Мякишев (у ног его разорвалась граната), был убит осуждённый Таранюк… Шафранов, потерявший обе ступни, был позже расстрелян по приговору суда.

Мы не знаем истинных причин трагедии. И Шафранов, и Таранюк были бригадирами, так что, казалось бы, находились в более-менее привилегированном положении. Разинкин и Тарабрин в исследовании «Цветная масть» называют поэтому захват заложников «бунтом избалованных и зарвавшихся холуёв, или «отмороженных». К тому же они указывают, что по «понятиям» «правильные арестанты» не должны сотрудничать с администрацией.

Авторы, однако, не задумываются над тем, что могло толкнуть на безумный поступок людей, которые, по лагерным меркам, были неплохо устроены. За что попал в ПКТ Таранюк? И что это вообще такое — ПКТ в «Белом лебеде», если для того, чтобы выручить приятеля, Шафранов решился штурмовать «бур» (жаргонное название помещения камерного типа) с гранатой в руке? И были ли Таранюк и Шафранов в своём лагерном прошлом «авторитетами» или же просто строптивыми «мужиками», посланными в ЕПКТ, чтобы с них «сбили гонор»?

В общем, факт остаётся фактом: легенда о «непогрешимости» «профилактического центра» для уголовных лидеров рухнула, как карточный домик. Легенда об «эффективных методах» «перековки» «воров» — тоже.

Наконец, огромный общественный резонанс вызвало в следующем, 1993-м году, из ряда вон выходящее событие: УЛЬТИМАТУМ нескольких бывших осуждённых Соликамского ЕПКТ, предъявленный… правительству России!

ЧЁРНЫЕ ДНИ «БЕЛОГО ЛЕБЕДЯ»

Группа бывших осуждённых учреждения АМ-244-6, расположенного в Соликамске, предъявила правительству России ультиматум

Если в ближайшее время в названном учреждении не прекратятся повальные избиения, изнасилования, поборы, наказания двенадцатичасовым рабочим днём и лишением заключённых пищи, то инициативная группа оставляет за собой право выразить свой протест иными способами — вплоть до взрыва двух спаренных кумулятивных снарядов в одном из общественных мест Москвы или области. Такой шаг бывшие заключённые считают актом отчаяния, на который они вынуждены пойти после многочисленных безответных жалоб в правоохранительные органы. Угрозы Москве звучат не только из Соликамска, но и из других мест заключения.

Московская милиция всерьёз приняла ультиматум из Соликамска и выразила согласие на мирные переговоры. Так что, дай Бог, может, и не взорвёмся. Но террор, как известно, никогда не приводил к добру. И осуществись эта акция, она печальным эхом отозвалась бы на самих организаторах.

Геннадий Жаворонков («Московские новости», 1993 г.)

Трудно сказать, был ли инициирован этот «ультиматум» элитой уголовного сообщества — «ворами». Такой возможности исключать нельзя. Особенно учитывая угрозы из разных мест заключения, а не только из Пермской области. Говорить о «провокации органов» вряд ли имеет смысл: до подобных масштабов и уровня провокаций органы тогдашней исправительно-трудовой системы ещё не доросли, а у КГБ были проблемы куда серьёзнее, чем разыгрывать малоперспективную «зэковскую карту». Хотя кто знает…

Во всяком случае, приводить угрозу в исполнение «воровской мир» никогда не стал бы. Это значило бы полное крушение авторитета «законников» и фактически — самоубийство: правоохранительные органы полностью развязали бы себе руки, пользуясь безоговорочной поддержкой всего населения страны.

И без того подавляющее большинство законопослушных граждан было возмущено «ультиматумом». В некоторых изданиях появились гневные отклики. Одна из газет писала:

Представьте только на минуту, что правительство России принимает правила игры уголовного сообщества и выпускает следующий Указ:

«В связи с тем, что в последнее время криминогенная обстановка в стране постоянно ухудшается, стремительно растёт преступность, уголовный мир угрожает здоровью, собственности и жизни российских граждан, постановляем — РАССТРЕЛЯТЬ КАЖДОГО ДЕСЯТОГО ОСУЖДЁННОГО НЕЗАВИСИМО ОТ СРОКА, СТАТЬИ И ТЯЖЕСТИ СОДЕЯННОГО».

Абсурд? Но ведь фактически по содержанию такой Указ аналогичен «ультиматуму» «несчастных узников». Более того, он даже в чём-то был бы справедливее: несмотря на элемент случайности, погибла бы часть той сволочи, которая мешает обществу жить. Но ведь уверены же мы, что никто никогда в России на это не пойдёт. Потому что мы, в отличие от НИХ — люди, а не скоты. Потому что мы стараемся жить по человеческим, а не по волчьим законам». («Психология подонков»).

Правда, «ультиматум», видимо, дал какой-то результат. Во всяком случае, высокое начальство в свете целого «букета» чрезвычайных происшествий, надо думать, приструнило ретивых подчинённых: вы что там, совсем одурели?! Притормозите на время, не ищите приключений на свои головы!

В «Белый лебедь» стали заглядывать даже наблюдательные комиссии из представителей общественности. Со временем хоть немного, но стал смягчаться режим (сказалась общая гуманизация законодательства). В общем, администрация оказалась несколько ограничена в своём «воздействии» на «отрицалов».

Подобная ситуация не радует администрацию «Белого лебедя». Майор Шерстобаев с раздражением замечает, что пора

отбросить лишнее и формальное в законодательстве. Дать больше прав начальнику учреждения. Не будем скрывать, все эти наблюдательные комиссии — фарс. Я считаю, что время нахождения осуждённого в ПКТ не должно входить в общий срок. И пусть это санкционирует прокурор. А сегодня у нас нет рычагов управления. Штрафного изолятора не боятся. У зеков нет сдерживающих факторов…

У меня создаётся впечатление, что законы сейчас создают те, кто скоро сам сюда попадёт, или заботится о своих, уже сидящих в зоне.

Читая эту тираду, с горечью ловишь себя на мысли: ведь человек, облечённый властью над осуждёнными — огромной властью! — даже не понимает, ЗАЧЕМ он поставлен во главе пенитенциарного учреждения. Он искренне возмущён тем, что ему не позволяют поступать с арестантами так, как он считает нужным, наплевав на все законы. ЕМУ ВИДНЕЕ! Несмотря на то, что содержание в российских местах лишения свободы уже во всём мире оценивается как ПЫТКА, Шерстобаев убеждает, что у него «нет рычагов управления». Он видит свою задачу в ПОДАВЛЕНИИ арестантов. Суд определил преступникам наказание в виде лишения свободы — но начальнику ЕПКТ этого мало. Просто следить за исполнением этого наказания ему кажется неправильным. Ему «мало прав». Ему не нужны наблюдательные комиссии. Это — «фарс». Контроль со стороны общественности «мешает работать». Попытка привести условия содержания «за колючкой» хоть в какое-то соответствие с понятием цивилизованных — заставляет его думать, что законы пишут уголовники…

Между тем в конце концов и нынешние исследователи российской уголовно-исполнительной практики постепенно приходят к выводу о неэффективности системы ЕПКТ, закреплённой в нынешнем законодательстве. Даже такой ярый сторонник жёстких методов подавления «отрицаловки», как профессор Кузьмин, убеждая себя и других в «эффективности» работы ЕПКТ, пишет:

Направление сюда воровских и иных «авторитетов» позволяет хотя бы временно нейтрализовать их влияние на основную массу правонарушителей…

И всё же ЕПКТ не позволяют полностью решить проблему, поскольку «авторитетов» по истечении установленного срока (согласно закону, этот срок составляет не более года. — А.С.) приходится возвращать в колонии соответствующих видов режима, и «акции» тех, кто не сломился в необычных условиях, стремительно возрастают.

Если бы «экспериментаторы» потрудились изучить опыт конца 50-х — начала 60-х годов, к такому выводу они бы пришли гораздо раньше. Пока же ЕПКТ фактически работают на создание «авторитетам» репутации «страдальцев за идею», «несгибаемых личностей» стойких борцов против «беспредела» «ментов», и т. д. Для будущего «вора» пребывание в ЕПКТ — вроде строки о поощрении в производственной характеристике…

Таким образом, приходится сделать неутешительный для правоохранительных органов вывод: вся система так называемых «ментовских ломок» привела к результату, обратному тому, на который рассчитывали сами борцы против «воров» — к всемерному укреплению «воровского ордена», усилению воровского авторитета в уголовном сообществе и арестантском мире, романтизации образа «законника» в глазах обывателя.

Это стало возможным не только (и не столько) из-за применения неправовых методов морального и физического подавления «воров», сколько из-за одновременного «закручивания гаек» в отношении общей массы осуждённых, заключённых и подследственных, введения необоснованных запретов, создания тяжёлых условий отбывания наказания… Именно это качнуло маятник арестантского сочувствия в сторону «честных воров». А значит, войну с ними «менты» проиграли подчистую.

***

Александр Анатольевич Сидоров журналист, филолог, исследователь истории, жаргона, субкультуры уголовно-арестантского мира России. Автор «Словаря блатного и лагерного жаргона, Южная феня», переводов классической поэзии на язык уголовного мира, исследований «Неизвестные войны уголовников», «Воровской закон», аналитических статей на криминальные темы («Экономика должна быть уголовной», «Валюта страны Зэкландии», «Портрет режимника в колючем интерьере», «В защиту замаранной «марочки» и др.). Один из крупнейших исследователей русского воровского арго, его этимологии и истории.

Около двадцати лет служил в уголовно-исполнительной системе, работал в газете для осуждённых «Голос совести», был редактором газеты «Тюрьма и воля», редактором регионального выпуска газеты «Московский комсомолец» в Ростовской области.

Книга «Великие битвы уголовного мира» является первой серьёзной попыткой глубокого исследования истории советского профессионального уголовного мира. Она может быть использована в качестве учебного пособия для студентов высших учебных заведений. В своих выводах автор опирается на беседы с десятками арестантов и уголовников, мемуарную литературу, тысячи документов, анализ лексики преступного сообщества, его фольклора — песен, поговорок, пословиц, в которых отразились «этапы большого пути «шпанского братства» и обитателей советских лагерей.

Content

ВЕЛИКИЕ БИТВЫ УГОЛОВНОГО МИРА
ИСТОРИЯ ПРОФЕССИОНАЛЬНОЙ ПРЕСТУПНОСТИ СОВЕТСКОЙ РОССИИ
КНИГА ВТОРАЯ
(1941–1991 Г.Г.)

В ПРОРЫВ ИДУТ ШТРАФНЫЕ БАТАЛЬОНЫ

Амнистия… на передовую

«До первой крови»

Меж двух смертей: «блатные» выбирают фронт

«Меняю бирку на свастику»: генерал Бессонов и его «зэковская армия»

«Бывший урка — Родины солдат»

«Разменяйте мине десять миллионов…»

«БЛАТНЫЕ» ПРОТИВ «СУК»

Судьба «блатных» героев Загадка «бериёвских» лагерей

Победитель не получает ничего

«Суки» — они и в ГУЛАГе «суки»

«Кого ни спросишь, у всех Указ…»

Союз с чекистами

Заслуженные «суки» Советского Союза

«Мясня»

«Бабочки»

«Польские воры»

«Беспредел», «махновцы», «казаки», «дери-бери»

«Льды» или «челюскинцы»

«Красные шапочки»

Так кто же победил?

Новая элита

КОГДА ЗВЕРЕЮТ «АВТОМАТЧИКИ»

Кто такие «автоматчики»

«Власовцы»: дважды зэки и дважды предатели

«Ще не вмэр Степан Бандера»: украинские националисты в истории ГУЛАГа

«Солдатики»

«Жолнежи польские»: из арестантов — в освободители

«Балтийские офицеры»

Самураи за «колючкой»

«Deutsche soldaten und die offizieren»: немецкие пленные «за скобками» ГУЛАГа

«Рубиловки»

Восстание Ретюнина

Майор Пугачёв — подполковник Яновский — полковник Батюта: от мифа к реальности

«Вставай, страна Зэкландия!»

В БОЙ ИДУТ ОДНИ «МУЖИКИ»

Портрет «мужика» в гулаговском интерьере

«Сучья война»: между молотом и наковальней

«Спасибо товарищу Берии за наши мужицкие войны»

«Перекуём кнуты на пряники!»

Никита Хрущёв и «воровская ломка»

«МЕНТЫ» ПРОТИВ «ВОРОВ»

Вихри враждебные веют над вором…

Приказано: выжить!

«Красные» атакуют, «чёрные» выигрывают

Гроссмейстерская партия «Черкаса»

Новые «ломки»

«Белый лебедь»

***