Борис Евгеньевич Тумасов

РУСЬ ЗАЛЕССКАЯ

Часть первая

Глава 1

О КНЯЗЕ МОСКОВСКОМ,

ЧОЛ-ХАНЕ И МИТРОПОЛИТЕ ПЕТРЕ…

В княжьих хоромах пахнет терпкой сосной, берёзовыми дровами. В опочивальне душно. А за окном декабрь вьюжит, свистит. Князь Иван Данилович, засунув ладонь за ворот льняной исподней рубахи, потирает волосатую грудь, тяжело дышит.

- Велел топить меньше, - ворчит он, ловя открытым ртом воздух, - ин нет, нажарили.

Надев на босу ногу короткие, по щиколотку, валенки, он не торопясь подошёл к оконцу, подышал на слюду и, потерев пальцем лёд, глянул одним глазом на улицу. Тёмная ночь, и до рассвета ещё далеко. Иван Данилович пригладил пятерней кудрявую бороду, промолвил задумчиво:

- Время-то какое смутное… - И его лицо стало пасмурным. - Того и гляди, либо Орда на Москву пойдёт, либо какой князишко удачи попытает. Так и держи ухо востро.

Время от времени сквозь завывание ветра от Троицких ворот доносится в опочивальню окрик дозорного: «Москва-а-а!» Его подхватывают другие, и от одной сторожевой башни к другой несётся: «Москва! Москва!»

Ещё раз глянув в темноту, Иван Данилович отошёл от оконца, поправил светильник. От дыхания пламя качнулось, закачалась и большая тень на стене.

- Что-то брата нет. Давно пора б воротиться… Не случилось ли какого лиха? В Орде всего жди.

В уединении князь любил поразмыслить вслух, поговорить. А ум человеческий устроен удивительно. Он способен возвращать старое, забегать на много лет вперёд.

Думать Ивану Даниловичу было о чём. Вот уже больше восьмидесяти лет лежит на Руси тяжёлым грузом страшное иго. Собирают ханские баскаки дань обильную, угоняют в полон русских людей.

И не видно этому конца, потому что нет среди русских князей единства. Разошлись они по своим вотчинам, враждуют между собой, а ханам того и надобно.

Иван Данилович ходит из угла в угол. Опочивальня тесная, низкая. Высокому, дородному князю стоит протянуть руку - и достанет подволока. В оконце сыпнуло снежной порошей. Иван Данилович, откинув полог, сел на широкую деревянную кровать. В горле пересохло от жары. Не поднимаясь, достал с треногого столика ковш е квасом, выпил большими глотками. В нос ударило ржаным хлебом, от резкости перехватило дыхание.

- Добрый квас! - Иван Данилович вытер ладонью усы, со стуком поставил ковшик, снял валенки. Босые ноги утонули в меховой медвежьей полости, расстеленной у кровати. Снова вспомнил о брате. - Эх, братец Юрий, нелегко тебе, коли ты в дороге. Ишь как вьюжит А коли ты ещё в Орде, то спаси тя Господи от ханском немилости.

Тревожно прокричал дозорный: «Гляди-и-и!» В опочивальню ворвалось: «…дии!» Иван Данилович насторожился, почудился скрип отворяемых кремлёвских ворот. Одним прыжком он очутился у оконца, припал ухом и слюде. Теперь уже ясно можно было услышать глухой стук копыт, скрип санного полоза. Догадался: в Кремль вступила дружина.

- Князь Юрий воротился!

Княжьи хоромы ожили, загудели. Иван Данилович поспешно одевался, когда в опочивальню с шумом вошёл воевода князя Юрия.

В бобровой шубе и собольей шапке, он заслонил пи бою дверь, надвинулся на Ивана Даниловича. На бледном лице через всю щёку алел старый шрам. Ледяные сосульки на усах оттаяли, мелкими каплями стекали по бороде. Потупив глаза, воевода тяжело, по-медвежьи переминался с ноги на ногу. От предчувствия непоправимой беды у Ивана Даниловича заныло сердце.

- Ну? - только и спросил он.

- Князь, - глухо вымолвил воевода, - не стало князя Юрия.

- Что говоришь? - шёпотом переспросил Иван Данилович. Он подошёл к воеводе, рывком подтащил к столику, - Говори, Фёдор, как князя не уберёг? - Испарина покрыла виски, он тяжело дышал.

- Не моя в том вина, князь Иван. Князя Юрия убил князь Митрий.

- Митрий? Окаянный тверич, главный усобник! - Иван Данилович сжал кулаки. - Как то было, сказывай, воевода!

- Было то так, князь Иван, - заговорил воевода медленно, с хрипотцой. - Царь Узбек забрал ярлык на великое княжение и отдал князю Юрию. На другой день Митрий пришёл к Юрию. Поначалу всё миром шло. Но потом тверич горячиться стал, вскочил, закричал: «Не быть Москве великим княжеством! Улещил ты царя, князь Юрий. Не бывать же по-твоему! - И, вытащив меч, Митрий кинулся на князя нашего, крича: - Ты и отца моего в Орде убил, и меня оболгал!» Не успели мы разнять их, как не стало князя Юрия…

Иван Данилович закрыл ладонями лицо, долго стоял в молчании. Молчал и воевода. Наконец князь опустил руки, промолвил:

- Эх, брате, брате, думал ли, что таку смерть приять доведётся? - И к воеводе: - А что Димитрий?

- Хотели мы убить окаянного тверича, да царские слуги не дали. Сами повязали его и хану на суд доставили. У Узбека суд скорый, казнил он Митрия, а нам велел домой возвращаться.

- А ярлык на великое княжение?

- Ярлык царь Узбек у себя оставил. Сказал, что ещё думать будет, кому дать его, Москве либо Твери. А когда удумает, то с послами пришлёт.

Воевода умолк. Нахмурился Иван Данилович. Но вот он поднял голову:

- Где положили князя?

- В гриднице.

Иван Данилович кивнул, потом опустил руку на плечо воеводе, заговорил:

- Фёдор Акинфич, был ты воеводой большого полка у князя Юрия, верно служил ему, а отныне прошу тебя служить мне, как и брату моему. Будь же и мне, воевода, советчиком добрым, а в делах ратных верным товарищем, ибо беру я на себя нелёгкую ношу - князя московского.

- Князь Иван Данилович, - дрогнувшим голосом ответил воевода, - голова моя и сердце твои. Руки, покуда меч держат, не дрогнут в борьбе с твоими ворогами.

- Добро, Фёдор! А Тверскому княжеству довольно быть великим. Великим княжеством быть Москве… Придёт время, всех князей удельных возьмём под свою руку.

В конце марта, в аккурат за неделю до Благовещения, когда весна зиму поборола, княгиня Елена родила второго сына. И назван он был в честь отца - князя Ивана Даниловича - Иваном.

Довольный князь Иван велел выставить дружине меды хмельные, пиво корчажное.

А в просторной гридне собрались на обед ближние бояре да воеводы с тысяцкими. Стены гридни увешаны дорогим оружием. Матово отливают боевые трубы и щиты. Тускло блестят расставленные на полках шеломы. Под высокие своды летят голоса, смех. Шумно в гридне и весело. Бояре расселись за длинными дубовыми столами по родовитости, всяк на своём месте. Стриженные в скобу отроки, в алых атласных рубахах навыпуск, едва успевают метать на столы тяжёлые блюда с едой. Тут кабанье мясо жареное и лососина большими кусками, гуси и фазаны, пироги и шанежки, грибы и ягоды. Из тёмных подвалов выносят запечатанные глиняные кувшины с мёдом, волокут замшелые бочки с пивом. Тут же в гридне выбивают чеки, разливают по деревянным ендовам. Едят и пьют все без меры. Дворский, Борис Волков, хоть и стар, но боек. Роста малого, а ума палата. За ум полюбил его князь Иван Данилович, возвеличил и первым советчиком сделал. Все тайны ему доверял и дела денежные.

Нынче Борис следит, чтобы все сыты были и пьяны Его огненно-рыжая голова мелькает то в одном конце гридни, то в другом.

Вот он подошёл к седобородому воеводе, наклонился через плечо:

- А скажи-ка слово, Фёдор Акинфич!

Воевода отшутился:

- Сказал бы словцо, да выпито пивцо!

- А наполнить кубок воеводе! - приказал дворский стоящему рядом отроку.

Воевода грузно поднялся, откашлялся. Поднялись и остальные.

- Выпьем, други-воины и бояре разумные, за здравие князя нашего Ивана Даниловича да княгини Елены с молодыми княжичами Семёном да Иваном!

Зазвенели серебряные кубки, и тут же снова налили их отроки до краёв хмельным пивом. Кто-то заметил дворскому:

- А ты, Борис Михалыч, сам пей, нас не потчуй. Мы и сами с усами, видим пиво, не пройдём мимо.

Распахнулись тяжёлые дубовые двери, и в гридню, легко ступая, вошёл Иван Данилович. Лицо князя светлое, глаза горят молодо. На нём круглая княжья шапка, синий кафтан туго перетянут золотым, тонко переплетённым поясом, на ногах мягкие сапожки красного сафьяна.

С шумом поднялись бояре и воеводы.

- Будь здрав, князь Иван Данилович!

- И вам, бояре - советчики и воеводы храбрые, здоровья на многие лета!

Иван Данилович окинул довольным взглядом уставленную столами гридню, прошёл к своему месту, на ходу заметил дворскому:

- Борис Михалыч, а пошто нет сказителя? Кликни-ка его!

Дворский вышел и вскоре воротился со старым воином. Лицо воина в шрамах, седые волосы легли на плечи. На перевязи у него висят гусли-самогуды.

- Садись, сказитель, да потешь нас стариной, - указал место напротив Иван Данилович. - Поведай, старик, ты много видел и много слышал.

- Гусли - потеха, трезвому не утеха.

- И то правда. Выпей-ка сей кубок!

- С отцом твоим, князем Данилой Александровичем, пивал и с тобой, князь, выпью. Будь здрав!

Высоко запрокинув чеканный ковшик, старик выпил, вытер губы ладонью и, положив на колени гусли, заговорил нараспев:

- Слушай, князь, слушайте и вы, бояре и воеводы, слово о гибели Русской земли… Светла и украсно украшена земля Русская! Горами крутыми, дубравами чистыми, полями широкими, зверями различными, городами великими, сёлами дивными, князьями грозными, боярами честными. Всего еси исполнена земля Русская!

Тихо в гридне, и только плавает под расписанными яркими узорами сводами гусельный перезвон да певучий голос сказителя. Рассказывает он, как не раз ходили на эту богатую землю половцы и как били их русские князья. Но вот накатилась с востока Орда силой несметной, и неутешным горем заплакала Русская земля…

- …Сёла наши поросли дубравою; угнали мастеровой люд в полон, и досталась Русская земля иноплеменникам…

К князю торопливо подошёл дворский, шепнул что-то. Движением руки тот остановил сказителя, спросил:

- Где еси?

- В Кремль въехал.

Иван Данилович нахмурился.

- Вели звать сюда! - И, обернувшись к боярам, пояснил:- Царский посол прибыл, Чол-хан. Брат двоюродный Узбека… А ты, - он поглядел на сказителя, - можешь идти. Негоже ему видеть и слышать, как скорбим мы по Русской земле.

Едва князь смолк, как всё шумно заговорили. Стоявший вблизи воевода Фёдор Акинфич покрутил головой.

- Смотри-ка, самого Щелкана прислал Узбечишка…

- Умолкните, други мои, - перекрыл всех звонкий голос Ивана. - Хватит у нас яств и для царского посла. Попотчуем его по русскому обычаю.

Дворский вернулся один.

- Пошто сам?

- Князь, тот нечистый Щелкан отказался идти и гридню, велел тебе идти к нему. Я было слово вымолвил, так он мне под нос пайцзу сунул.

Лицо Ивана передёрнула судорога. Он встал.

- Пусть будет по его. Выйду-ка я. А вы тут все останьтесь.

На крыльце Иван Данилович задержался. Прищурившись от яркого солнца, оглядел суетившихся ордынцев. Они натягивали на стойки войлочный шатёр, рассёдлывали лошадей. Посреди толпы верхом на маленьком мохнатом коньке сидел одетый в тяжёлую шубу Чол-хан. Из-под полы виднелась рукоять кривой сабли. На голове у ханского посла островерхая баранья шапка с загнутыми полями. Вот Чол-хан приподнялся на стременах, что-то визгливо прокричал стоявшим в стороне воинам.

Иван Данилович неторопливо спустился с крыльца и так же медленно, с достоинством, приблизился к царскому послу.

- Конязь Иван, почему не встречал нас? - Изрытое оспой лицо Чол-хана затряслось от гнева, сквозь узкие щёлки зло заблестели глаза. - Видишь, пайцза? - Он ткнул себя грязным пальцем в грудь, указывая на висевшую на шелковистой тесьме золотую дощечку с головой тигра, исписанную крючковатыми письменами.

- Негоже, брат мой, с первого часа зло выказывать, - по-татарски, без толмача, спокойно ответил Иван Данилович. - Мы тебя звали в гридню попить, поесть с нами. Княгиня Елена княжича нам подарила.

Чол-хан ничего не ответил.

Иван Данилович ухмыльнулся и, кивнув в сторону татар, устанавливающих шатёр, спросил:

- Пошто биваком становишься? Либо мало тебе хором княжеских? Либо забыл, что сестра твоя Кончака женой князя Юрия была? Либо гнев на меня какой осударь Узбек держит?

- Тот, кому повинуется вселенная, на тебя гнева не имеет. А спать в этом душилище багатуру Чол-хану, потомку покорителя вселенной и брату великого хана Узбека, не подобает. Два восхода солнца встретит тут Чол-хан, пока кони отдохнут, и в Тверь поскачет, к князю Искандеру. Жалован ему ярлык великого конязя всех урусов. - Чол-хан поднял вверх короткий толстый палец.

- Великого князя? - переспросил Иван Данилович. - Пошто так? Либо осударь забыл, как князья тверские сестру его единоутробную Кончаку, жену брата Юрия, смерти предали? Пошто же ярлык на великое княжение Твери отдан?

Чол-хан нахмурился, сердито оборвал:

- Тому, кто излучает свет, не указывают. - И, хлестнув коня, поскакал к въезжавшему в ворота новому отряду татар.

Сдерживая волнение, Иван Данилович не торопясь направился в хоромы и, не заходя в гридню, прошёл на половину жены.

Княгиня Елена лежала на широкой деревянной кровати, утопая в пуховых перинах. Рядом, закутанный в пелёнки, спал новорождённый княжич. Когда вошёл муж, она тревожно подняла голову. Закачались тонкой работы колты.

- Скажи, свет мой, что пасмурный такой и что там за шум? Уж не ордынцев ли голоса я слышу? - тревожно спросила она.

- Они самые, княгиня, послы Узбека. В Тверь едут, ярлык на великое княжение Александру везут.

Елена опустилась на подушки.

- Полно кручиниться! - Иван Данилович погладил её по руке. Потом подошёл к оконцу, выглянул.

На площади хозяйничали ордынцы. Чол-хан всё так же, не слезая с коня, сидел, как каменная баба, какие встречались в половецкой степи. Русский люд далеко стороной обходил непрошеных гостей. С улицы в горенку доносились конское ржание, крики.

- Доколь нам Орда указывать будет? - прошептали княгиня.

Князь снова подошёл к ней, улыбнулся ободряюще.

- Дай срок, Еленушка, дай срок.

Проснулся и заплакал маленький Иван. Лицо князя посветлело. Он взял на руки новорождённого, успокоил и, покачивая, промолвил:

- Вот, княгинюшка, коли не нам, так, может, ему либо детям его доведётся этих нехристей побить.

И, видно, в добрый час сказал эти слова Иван Данилович. Минет пять десятков лет, и его внук Дмитрии, сын Ивана, крепко побьёт на Куликовом поле монголо-татарские орды, даст понять, что такое русская сила.

* * *

В один из погожих дней 1326 года по дороге из Владимира на Москву тройка резвых коней, запряжённых гуськом, тянула красный возок, расписанный по бокам позолоченными крестами.

Следом двигался необычный поезд. На тяжелогружёных телегах восседало по монаху.

Сухонький старик в скуфейке, прикрывающей седые волосы, поминутно высовывался из возка и то радостно разглядывал пробудившийся от зимы лес, то, приставив ладонь к уху, слушал пение птиц.

- Красота-то какая! Ах ты, Господи! Дивен свет, тобой созданный! - причмокивая, шептал сам себе старик, вдыхая нежный запах молодой листвы.

Чем ближе к Москве, тем реже лес, чаще встречаются сёла. На распаханных полях уже зазеленели всходы, но кое-где ещё ходят по пахоте запоздалые сеятели с лукошками. Встречные смерды уступали дорогу обозу, скинув шапки, кланялись старику в скуфейке, монахам и, провожая возок глазами, переговаривались меж собой:

- Митрополит Пётр в Москву едет. В котором разе уже. Не жалует, вестимо, Володимир.

Солнце перевалило за полдень, когда обоз выехал из леса. Вдали завиднелась Москва. Опираясь на плечо сидевшего рядом монаха, митрополит поднялся и, приставив ладонь к глазам, долго рассматривал поблескивающую реку и стоявшие у пристани ладьи. Затем перевёл взгляд на посад за Яузой, где жили таганщики, гончары, бронники, кузнецы и другой ремесленный люд. Золотом отливали маковки деревянных церквей, темнели островерхие башни сосновых кремлёвских стен, а 5 за ними виднелись крыши теремов княжеских и боярских.

Переправившись через реку паромом, возок въехал на Великую улицу и, загремев по еловым плахам, покатил к Кремлю.

Налево, на Подоле, разбросались усадьбы кожевников и сапожников. Из-за частоколов тянуло запахом сыромятины и дубильной жидкости. Ближе к Кремлю пошли усадьбы ювелиров-кричников - умельцев плавить железо. Сразу же за ними начинались шумные, разноголосые торговые ряды и Зарядье.

Запоздало зазвенели серебряным перезвоном церковные колокола. Из кремлёвских ворот навстречу митрополиту с пением вышла процессия. Усердно размахивали кадилами дьяконы, отроки несли зажжённые свечи, в золочёных ризах важно выступали архиерей и священники. За ними с непокрытой головой, в парчовом кафтане - князь Иван Данилович.

Подскочившие монахи под руки высадили из возка митрополита. Маленький, сухой, с морщинистым лицом и задравшейся бородёнкой, он дрожащей рукой благословил князя и процессию, осенил крестом теснившийся в стороне люд. Хор умолк.

- Дети мои, - воздев руки, заговорил митрополит. - Денно и нощно молюсь я о вас! С радостью зрю я Москву. Яко Киев при князе Володимире, тако и Москва ныне, мати городов русских.

Мати городов… Мать! Нет у человека ничего дороже матери и родной земли. Страдания отчей земли - твои страдания, человек. Руками твоими, человек, встала Москва от разорения, твоим трудом, человек, красна она. Сейте же, дети мои, доброе дело, и будут тогда, яко у колоса зерно к зерну, города с городами, сёла с сёлами…

И не быть тогда пожарищам на Русской земле, и не литься крови… И не станут плакать вдовы, и не будет сирот, а матери не заплачут по убиенным сыновьям…

Мати, земля наша, мати…

Старчески мутные глаза митрополита заблестели от слез. Кто-то в толпе всхлипнул.

Стоявший за спиной князя дворский широким рукавом смахнул набежавшую слезу. А митрополит Пётр, немного успокоившись, попросил:

- Сын мой, князь Иван, дай руку, устал я с дороги. - Поддерживаемый князем и монахом, он прошёл и митрополичий терем, отстроенный ещё в прошлым приезд.

В горнице старый митрополит сел в обитое красным аксамитом кресло, коротко приказал служке:

- Оставь нас!

И едва за монахом закрылась дверь, обратился к Ивану:

- Навсегда я приехал к тебе, сын мой. Умереть приехал сюда, в Москву.

- Преблагой владыка, зачем говорить о смерти! попытался возразить князь, но митрополит поднял руку.

- Не говори, сын мой! Я смерти не боюсь, и пожил я немало. Чую, призовёт меня скоро Всевышний на свой суд, и хочу я стоять перед его очами с чистой душой. А душа моя указывает, чтоб перенёс я митрополию из Володимира в Москву, город ремесленный, торговый. Аще Божьим изволением станет в Москве митрополия, то быть ей и матерью городов русских. Тебя же, сыне, поучаю и вразумляю на то. И ещё наказую построить в Москве из каменья храм. Пусть то будет церковь Успения… Аще воспримешь сие моё учение, то и сам прославишься больше других князей, и сыновья, и внуки твои, и город твой славен будет…

- Построим, отец владыка. Нынче же накажу камень свозить и умельцев по всему княжеству сыскивать. Да и нам, московитам, пришла пора учиться из камня строить.

- Спасибо, сын мой. А коли умру я, тело моё в той церкви положите… А теперь, сын мой, хочу соснуть я. - Он устало закрыл глаза, рука вяло повисла.

Иван Данилович осторожно приподнял её, положил на подлокотник и тихо, на носках, вышел.

Глава 2

ОРДЫНСКИЙ НАБЕГ. ГАВРИЛИНА ДОЧЬ.

ДАНИЛКА ПРИХОДИТ В МОСКВУ

То утро Данилка запомнил на всю жизнь. Они с батькой собирались в поле, и пока отец выводил старого, с отвисшим брюхом конька, Данилка вытащил из сарая сбрую. Отец сказал:

- Верно, первыми выедем, соседи-то, ишь, ещё зорюют.

Рослый, плечистый Данилка в белых холщовых портках и такой же рубашке, подпоясанной верёвочным пояском, только добродушно улыбнулся и, легко подняв соху, положил на телегу. Светло-русые кудри рассыпались по плечам.

Отец довольно крякнул, промолвил:

- А и силушка у тебя. А ведь ашнадцатый только минул.

Пробежала за огоньком босоногая соседская девка, метнула на Данилку лукавыми глазами. Парень потупился, покраснел.

Потом они о батькой хлебали тюрю. Ржаные корки хлеба плавали в подсоленной воде. Отец ел степенно, подставляя под деревянную ложку мозолистую руку. Мать тем временем вытащила из печки горячие лепёшки, завернула в узелок и сунула Данилке за пазуху. Приятное тепло разлилось по телу. Отец встал, вытерся рукавом и, перекрестившись, бросил:

- Идём, что ли.

Данилка не успел выйти из-за стола, как в избу донеслись разноголосые крики. И вот уже заголосили на все лады бабы и ребятишки, неистово забрехали собаки, от конского топота задрожала земля.

- Беда! - закричал отец и выскочил во двор. Данилка за ним следом.

По селу с воплями метались испуганные смерды. Везде слышалось: «Орда! Орда!»

На село со стороны проезжего шляха, что вёл от Дм кого поля на Рязань, с воинственным криком «кху-кху- кху!» тучей неслись всадники.

Данилка остолбенел.

- Мать прочь! - крикнул ему отец, но было поздно.

Передние всадники, пригнувшись к гривам, с гиканьем проскочили мимо их избы, устремившись за разбегавшимися смердами. Данилка хорошо видел их плоские запылённые лица. Откуда-то вывернулся ордынец в войлочном колпаке и рваном стёганом халате, осадил завертевшегося длиннохвостого коня.

Отец побежал в избу.

- Ит![1] завизжал ордынец, и волосяной аркан обвил шею отца, свалил его наземь.

Данилка схватил валявшуюся оглоблю, прыжком очутился возле татарина.

- Ха![2] - взвизгнул ордынец, выхватив кривую саб лю, но не успел увернуться, как Данилка, махнув оглоблей, выбил его из седла.

- Бежи, батя! - крикнул Данилка отцу, и в ту же минуту страшный удар обрушился ему на голову.

Парню почудилось, будто само небо рухнуло. Данилка пал как подкошенный. Что было дальше, он не помнил.

Очнулся Данилка, и первое, что увидел, - склонившееся над ним заросшее лицо деда, жившего через двор от них. Голова гудела и трещала от боли.

- Ожил, касатик. Вот я тебе водички дам испить. - Он приподнял Данилкину голову, подставил к губам глиняную плошку. - На, касатик, испей.

Данилка пил жадными глотками, вода лилась по подбородку. Потом старик подхватил его под мышки, кряхтя, оттащил под берёзу, прислонив к стволу, усадил. Теперь Данилка видел горевшие ярким огнём избы, отца, лежавшего в луже застывшей тёмно-бурой крови.

- Убили батьку, - простонал он.

- Всех убили, касатик. - Дед вытер набежавшую слезу. - А баб и ребятишек в полон угнали.

- И матушку?

- Все, касатик, там.

Данилка заплакал навзрыд.

- Поплачь, касатик, оно всё легче станет. А я тя тем разом полечу. - Острым ножом старик осторожно обрезал ему волосы вокруг раны, намесил грязи. - Вот я те твой поруб и замажу. До свадьбы заживёт, а рубец, касатик, на память до скончания жизни носить будешь.

Данилка поднялся, пошатываясь, подошёл к отцу, опустился на колени, долго смотрел в безжизненное лицо. Подошёл дед, стал позади.

- Предадим тело земле, а заодно и других захороним.

- Чем ямы рыть? - спросил Данилка.

- К чему рыть? Позади огорода погребок, я в нём от татар отсиделся, в нём их могила будет. Пущай спят купно. Одной матери-Руси дети…

* * *

- Вот, касатик, и остались от нашего села только ты да я. - Две крупные слезы скатились по морщинистому лицу деда, застряли в серебряных усах. Он подобрал кусок тряпицы, завернул щепотку земли и привязал к гайтану рядом с нательным крестом.

Данилка молча притащил бревно, подпёр дверь в погребок, завалил вход землёй.

- Вот и все. А нам, касатик, и уйти не грех, село наше ныне пустошью стало…

- Бездомные мы, дедка. Пойдём бродить по миру, - поддакнул Данилка.

- По миру бродить, касатик, негоже русскому человеку, его к земле тянет. А пойдём мы на Москву. Там, глаголют, тишина стоит и ордыне воровских набегов не сотворяют…

Дед отошёл к старой, чудом уцелевшей от пожара клети, сунул руку под крышу, достал длинный нож. Потрогав острие, протянул Данилке:

- Держи-ка, касатик, от зверя и злого человека хороша защита.

Солнце вставало к полудню, когда они покинули деревню и вышли на дорогу. Короткие тени ложились на вытоптанную копытами землю. С далёкого холма оглянулись в последний раз на село. Вместо изб - груды обугленных обломков, над которыми курятся дымки да стоят закоптелые глиняные печи. За околицей, над укрытым от глаз высоким бурьяном погребком, темнеет высокий крест. Данилка поставил его из обгоревших брёвен.

- Большой, далеко видно, - удовлетворённо сказал он.

- Им, касатик, такой в самый раз. Со шляху всяк прохожий узрит его и на ордынца ещё пуще зло поимеет. - Положив дряблые руки на суковатую палку, старик потупился, помолчал.

Потом подошёл к лежащему на обочине валуну, присел.

- Давай, касатик, перемотаем лапти, путь нам предстоит немалый…

Много вёрст от окраин рязанской земли до Москвы, и не одно село, и не одну слободу минует Данилка, пока дойдёт до неё.

Дорога тянулась сначала берегом реки Цны, потом мимо векового леса.

Шли они с дедом неторопко, больше молчком, кой-когда перебросятся словом и опять замолчат, Безлюдные сожжённые сёла обходили стороной. От них далеко тянуло гарью, выли, нагоняя тоску, собаки, да кружились над пепелищами стаи воронья. В один набег сожгли ордынцы не только Данилкино село и не одну полонян ку, привязанную тугим арканом к седлу, угнали в далёкую Орду.

В первую же ночь Данилка с дедом ночевали в лесу. Остановились на отдых засветло. Дед натаскал сучьей, высек стальным кресалом искру и, став на колени, раздул сухую бересту.

Пламя весело затрещало, запрыгало по веткам. Данилка тем временем отправился искать родник и увидел его за кустами боярышника. Прозрачная вода с журчанием растекалась по облизанным камням, терялась в буйной траве. Из кустов выпорхнула птичка, где- то долбил дерево неугомонный дятел, временами вскрикивая: чок-чок! С сосны на сосну, распушив хвост, прыгнула шустрая белка и затаилась, только уши торчат. Данилка припал к роднику, долго пил, плескаясь, умылся. Ледяная вода освежила, согнала усталость.

На обратном пути, пробираясь через ельник, он наткнулся на грибы. Крепкие шляпки вылезли из перегноя, рассыпались по ельнику. Поставив на землю плошку с водой, Данилка стал снимать рубашку. Из-под рубашки вывалился узелок. Только теперь он вспомнил о лепёшках, которые сунула ему мать… К горлу, сдавливая дыхание, подступил тёплый комок.

- Данилка! - позвал дед.

- Иду! Грибы отыскались!

Поужинали пропахшими дымком печёными грибами и лепёшками. Данилка, положив руки под голову, улёгся на смолистые еловые ветки. Где-то высоко чуть заметно покачиваются верхушки стройных сосен, а над ними раскинуло звёздный полог небо. Вековой дремучий лес затих, и только иногда нет-нет да и прокричит зловеще пучеглазый филин.

- А ведь вот тебе ордынцы - табунщики, а поди ж ты, сильнее, верно, не сыщешь, - промолвил Данилка.

- Напраслину плетёшь, касатик, - оборвал дед. - Бивала ордынцев Русь… Поведаю я тебе, касатик, о воине Евпатии Коловрате, из нашей рязанской земли, муже достойном и храбром.

В ту ненастную для Руси пору, когда пришёл зловредный царь Батыга в землю рязанскую, Евпатий Коловрат был в Чернигове у князя Ингваря Ингваревича. Прослышав, что обложили ордыне Рязань, поспешил он с малой дружиной на помощь русским людям. Гнал скоро, денно и нощно, но когда прибыл к Рязани, увидел её опустевшую, разорённую, церкви пожжены, а люд побитый да посеченный. И распалилось сердце Евпатия, и вскричал он в горести: «Отомстим же, братия, за землю нашу поруганную!»

Как сокол быстрый, полетел Евпатий за тем нечестивым царём Батыгой, напал на стан его и начаша сечи без милости. Перепуганные ордыне закричали: «Это мёртвые воссташа!» - и падали под мечами без счета, поднимали их мужики-удальцы на рогатины, колотили кистенями и шестопёрами.

Завопил царь Батыга, послал на малую дружину Евпатия все свои полки. Навалились они силой несметной, и приняли храбрые воины русские смерть в бою, не сдались в полон. А дольше всех бился Евпатий Коловрат. Мёртвым и захватили его ордыне.

Посмотрели ханы на русского богатыря и сказали: «На многих бранях мы были, во многих землях и многих царей бивали, а таких удальцов не видели!» А царь Батыга с коня сошёл и перед мёртвым Евпатием на колени стал, промолвил: «Многих ты богатырей побил, многие полки мои малой своей дружиной посёк, а был бы ты живой, держал бы я тя у сердца своего. Видно, крепко же ты любил родину свою».

Старик умолк, а перед взором Данилки ещё долго стоял образ храброго Евпатия Коловрата…

Нарушив тишину, затрещали ветки. Данилка приподнялся, испуганно подумал: «Уж не ордынец ли?»

- Лежи, касатик, это сохатый гуляет, - успокоил дед.

Лось вышел к костру, остановился. Огонь выхватил из тьмы его широкую грудь, откинутые на спину ветвистые рога. С минуту постоял, разглядывая людей, и, гордо вскинув голову, зашагал в чащу.

* * *

Беда свалилась на Данилку нежданно-негаданно. За Рязанью занемог дед, да и харчи кончились, что в пути добрые люди подавали. Данилка был в отчаянии, а дед успокаивал:

- Я, касатик, живучий. Ты мне сока из берёзы дай, она в самом разе сочает.

Перед вечером Данилка надрезал кору на берёзе, подставил плошку: «За ночь набежит», - а сам лёг спать. Пробудился рано, чуть свет. Глянул, дед ещё спит.

Подумал: «Сбегаю за соком, поди, полна плошка». Снял развешанные у костра онучи и лапти, обулся.

В лесу прохладно и сыро. Мокрая трава, тяжёлая от росы, пластается под ногами. Защебетали птицы, перекликнулись иволги.

Вот и берёза. Но где же плошка? Данилка остановился, недоумённо огляделся и от неожиданности вздрогнул. Отощавший за зимнюю спячку бурый медведище, качая головой, стоял совсем рядом. Заметив человека, свирепо заревел, вздыбился и, растопырив лапы, вперевалку двинулся на него.

«Бежать!» - подумал Данилка, но тут же вспомнил рассказы бывалых охотников, что от голодного медведя убежать нельзя. А медведь всё ближе и ближе. Маленькие глазки его смотрят на человека, пасть оскалена. Бурая шерсть сбилась в комки, висит клочьями.

Данилка выхватил нож, изловчился и, когда зверь приблизился, с силой ударил его под левую лопатку. Медведь неистово заревел и, обдавая горячим дыханием, облапил парня. Ломая ветви, они покатились по земле. Грудь у Данилки сдавило, от боли потемнело в глазах. Ухватив морду медведя, он повернул её и в то же время грудью нажал на ручку ножа. Тёплая липкая кровь текла по рукам, просочилась через рубашку на грудь. Данилка чуял, что медведь слабеет. Дышать стало легче. Зверь захрипел, судорожно дёрнулся и обмяк, лапы разжались. Данилка столкнул с себя тушу, устало закрыл глаза. Лежал долго. Из забытья его вывел голос:

- Жив, человече?

Данилка приоткрыл веки. Над ним склонился бородатый мужик.

- Жив, значит, коли глядишь. - Он помог Данилке подняться. И, кивнув на медведя, сказал восхищённо: - Здоров ты, парень, коли такого хозяина осилил! Откуда попал в наши края?

Данилка рассказал, кто они и куда идут.

- Вот оно что, значит. А меня Гаврилой кличут, деревня наша тут недалече… Веди к деду, до дороги надобно его вынести.

Через короткое время Гаврила вернулся с подводой и другим мужиком, уложили деда на телегу, освежевали медведя.

- Ай да парень, гляди, какого свалил, - не переставал восхищаться Гаврила. - Поди, когда увидел, от боязни сердце зашлось.

Деревня была небольшая, семь дворов. Все сошлись поглядеть на убитого медведя.

- Бабы, - приказал Гаврила, - разжигай печи, грей воду, всем мяса достанется.

В избе у Гаврилы хозяйничала девчонка лет четырнадцати. Русая коса, переброшенная через плечо, толстой плетью легла по белой холщовой рубахе, украшенной красной вышивкой, шею обвила нитка сердоликовых бус.

- Дочка моя, Василиска, - пояснил Гаврила. - Она у меня хозяйка, мать схоронили.

Василиска с любопытством взглянула на Данилку большими синими глазами, засуетилась, принесла подушку, подсунула деду под голову.

- Оставайся ты, дед, у нас, - предложил Гаврила. - Куда те до Москвы плестись. Да и ты, Данило, живи тут.

Данила посмотрел на деда, тот покрутил головой:

- Я-то и верно не дойду, чую и сам, а тебе, касатик, прямая дорога в залесскую Русь, на Москву. Слух был, в людях там нужда великая. Глядишь, и ты, касатик, место себе сыщешь.

- Место, дед, найдётся, да будет ли дело, - посомневался Гаврила.

- У Москвы, что у доброй мамки, для всех дело найдётся. Иди, касатик. Чую там твою удачу. А я уж тут доживать буду…

Василиска тем часом свежатины отрезала, печь затопила. Данилка нет-нет да и глянет на Василиску. До чего ж проворная!

А у Василиски глаза лукавые, так и следят за Данилкой. Краснеет парень, но в душе радостно, понравилась ему Гаврилина дочка.

Ночь Данилка спал беспокойно, часто просыпался. Перед утром забылся, и приснилась ему мать. Только глаза у неё почему-то были точь-в-точь как у Василиски - синие. Незаметно мать растворилась в тумане, и на её место встала Василиска. Она смеялась и заглядывала Данилке в лицо. Потом они с Василиской очутились в Москве, и была та Москва похожа на Рязань…

Через неделю Данилка ушёл из деревни один. Рубашка и порты были выстираны и заштопаны заботливой Василиской, за плечами болталась котомка с едой.

За порогом попрощался с Василиской. На длинных ресницах девчонки блеснули слёзы. Данилка покраснел. Стараясь скрыть смущение, сказал грубовато:

- Ну чего там, не пропаду, чай, на медведя страшней было идти, - и, не сказав больше ни слова, широко зашагал вслед за солнцем.

* * *

Москва встретила Данилку воскресным праздничным перезвоном колоколов, резными боярскими теремами, гомоном торговых рядов. Отроду не видел Данилка столько товаров. И откуда такое взялось? А разложены товары все по рядам: тут тебе лавки оружейников и бронников со своими саблями и шестопёрами, стальными шлемами да кольчугами; ювелиры с золотым и серебряным узорочьем; сапожники с разной обувью - сапогами с короткими голенищами, мягкими черевиками и даже кожаными лаптями. Обувь всё большей частью нарядная, с загнутыми кверху острыми носками и тиснёными головками, на каблуках и без каблуков. На носках и каблуках украшения металлические - бляхи и скобы, да для крепости железные подковки набиты.

У съестных рядов пахнет щами и пирожками. Данилка проглотил слюну.

Увидел он и гостей иноземных, с германских земель и далёкого Востока.

Проехал отряд дружинников, кони один к одному вороные, на доспехах солнце играет-переливается.

Придерживая котомку, Данилка вошёл через башенные ворота в Кремль, долго разглядывал отливающие разноцветной слюдой княжеские хоромы, прошёл к недостроенным белокаменным стенам церкви. Вокруг высились горы камня, штабеля брёвен, стояли бочки с гашёной известью. Десятка полтора мужиков, в измазанной раствором одежде, сидели вокруг большого казана.

- Эй, парень, ходи до нашего котла! - окликнул Данилку стриженный в кружок рыжебородый артельный староста. - Садись!

Артельные мужики подвинулись, уступая Данилке место. Староста вытащил из-за плетённых накрест оборов деревянную ложку, протянул Данилке:

- Хлебай!

Данилка с жадностью набросился на еду. Щи густые, наваристые, с говяжьим потрохом. Давно не ел таких…

День был воскресный, нерабочий, и мужики после обеда разошлись кто куда. Данилка держался рыжего старосты. Он уже знал, что это сбились в артель смерды из ближних сел и по велению князя строят они церковь из камня.

Весь конец лета и осень строил Данилка. Подносил брёвна и камни, размешивал раствор.

Артель ему попалась хорошая, дружная, и кто знает, как бы сложилась жизнь у Данилки, если бы не обратил на него внимание чернобородый цыгановатый бронник.

Однажды, когда он проходил мимо, Данилка нёс на плече тяжёлый жбан с раствором. Бронник остановился, залюбовался.

- А ну, добрый молодец, дай-кась я взгляну на тебя.

Чёрные как угли глаза внимательно посмотрели на Данилку.

- Как зовут тебя?

- Данилкой кличут. - И он, не снимая с плеча жбан, остановился.

- Крепкий молодец, крепкий, - разговаривал сам с собой бронник. Потом спросил: - А бронником желаешь, научу?

Данилка растерялся от неожиданности, а мастер напирает:

- Ну так чего молчишь? Коли желаешь, возьму. Люба мне твоя сила.

Данилка поднял глаза. Там, на стенах белокаменного собора, работала артель. Жаль расставаться с ней. Хорошие мужики… Не заметил, как подошёл староста, сказал:

- Ходи, парень, не думай. Ремесло в руках будет. А нас держаться не след. Мы, смерды, кончим своё дело - и по сёлам.

С той поры поселился Данилка за Яузой в усадьбе бронника по имени Олекса, у самого берега реки. В просторном пятистенном доме с дощатым полом и большой глинобитной печью жила многочисленная семья мастера. Данилке отвели место в мастерской, небольшой, крытой дёрном избе, а постелью служил длинный верстак. Была ещё у Олексы лавка на Зарядье. В ней торговал он по воскресным дням кольчатыми рубахами да мечами булатными.

Данилка же в воскресные дни гулял по Москве или уходил в лес за грибами и ягодами. Зато в будни он с утра допоздна помогал Олексе, присматривался.

А мастер Олекса искусный, на его кольчуги спрос не только в Московском княжестве, но даже в самом Великом Новгороде. Учил он Данилку терпеливо, показал, как собираются мелкие кольца одно к одному, как ставятся змеиные головки-заклёпки. Удивлялся Данилка, как ловко вяжет стальные рубахи Олекса, и ещё замечал, что каждую десятую кольчугу делает мастер хуже, и заклёпки слабее, и закалка не та. То же и с мечами: булат не булат, а так, обычная сталь.

Однажды не выдержал, полюбопытствовал, но Олекса сердито обрезал:

- На роток накинь платок.

А потом, смягчившись, пояснил:

- Смекать надо, ведь каждая десятая рубаха, десятый меч в Орду данью идут!

А вскоре стал Данилка свидетелем, как татарский баскак объезжал дворы, собирая дань-выход.

Баскак заходил в каждый дом, и оттуда выносили все, кто чем хану обязан. Тут были и холсты, и утварь, и оружие, и много иного, что брала Орда с Руси.

Подушную дань грузили на неуклюжие двухколёсные телеги с высокими бортами, баскак делал пометку в переписной книге, и телеги со скрипом следовали дальше. Побывал баскак и у Олексы. Хитрый мастер и приправил ему мечи да кольчуги слабой закалки. А после баскака собирал оброк княжеский тиун. Олекса самолично выбрал лучшие мечи и рубахи, отнёс на телегу, достал из кованого ларца мешочек с деньгами, из рук в руки передал тиуну.

А Данилке сказал многозначительно:

- Смекать надо…

Глава 3

В КЕЛЬЕ У ЛЕТОПИСЦА.

О ЧЁМ ДОЛЖНА ПОВЕСТВОВАТЬ МОСКОВСКАЯ ЛЕТОПИСЬ.

Лет за тридцать до княжения Ивана Даниловича Калиты вниз по Москве-реке, на её правом берегу, монашествующие братья отстроили монастырь и назвали его в честь тогдашнего московского князя Данилы Александровича Даниловским.

Церковь и кельи с хозяйственными постройками огорожены тыном. К монастырю смердами из ближних сел и деревень протоптана не одна дорога. Они снабжают братию снедью, приносят мирские вести.

День и ночь в тёмной келье книжника и грамотея летописца отца Власия горит лампада, освещая бледное чело старца, седые космы и взлохмаченную бороду. Лихорадочно поблескивают глаза летописца. Скрипит в его руках перо, и на пергамент ложится слово за словом.

Вот отец Власий на мгновение задумался, перевёл дух и, снова обмакнув перо в глиняную чернильницу, принялся за труд.

«…И с тех времён, от Ярослава Мудрого, пошло неустройство на Русской земле. Разошлись князья по отчинам, друг ко другу котору затаили. И начали княжьи рати пустошить Русь. А были те раздоры злому хану подмога. Полонил хан Батыга Русь и наложил на неё выход великий.

От этого ордынца да княжьих разбоев розно бредут крестьяне в залесскую Русь, под руку князя московского… И доселе та усобица меж князьями, распри. Князь тверской на князя московского, князь рязанский на князя суздальского, всяк великий стол норовит урвать…

И довела княжья котора, что Полоцк да иные города русские и сёла Литва захватила, а с другой стороны Орда Русь грабит. Князья же тверские, корысти ради, руку Литвы держат…»

- Прости мя, Всевышний, коли пишу что не так. Не зрю аз дел мирских, а дохожу до них мыслию.

Он надел клобук, толкнул низкую дверь и, пригнувшись, вышел во двор. От яркого мартовского солнца зажмурился, постоял немного и, заметив у ворот игумена в окружении незнакомых мужиков, незаметно подошёл к ним.

Мужиков привёл один из тех бортников, что снабжали монахов мёдом. Они смиренно молчали, предоставив говорить невысокому мужику, одетому в стоптанные лапти и рваную рубаху.

Отец Власий прислушался.

- Дозволь, отец игумен, поселиться рядом с твоей обителью. Земля тут есть, а мы уж её распашем и хлебушком засеем. Ты только помогай.

Отец игумен повёл хитрым взглядом по мужикам, вкрадчиво спросил:

- Чем вам наша земля приглянулась? Поле невелико, а то один лес. Может, сыскали б где место иное для вырубки?

Мужики в один голос взмолились:

- Помилуй, отче, не осилим вырубить, от ног отбились, с самой Рязанщины идём, ордынцы вконец разорили, и сеять нечего. Поимей жалость.

Сложив руки на животе, игумен блаженно кивал головой, долго молчал, потом сказал:

- Ладно, дети мои, селитесь, да только, чур, с уговором, братия наша тут лес корчевала, а вам теперь надлежит помощь монастырю всякой снедью и овощами оказывать. Да коли бортничать начнёте, то и мёдом не откажите…

«Греха не боится, - подумал отец Власий. - То же окрестные мужики вырубку сотворили».

Низко поклонившись, мужики удалились гурьбой. Только теперь игумен повернулся к летописцу, подозвал:

- Отец Власий, преблагой владыка велел отпустить тебя к нему. Поспешай, митрополит ныне в Москве.

* * *

«…И повелел мне преблагой владыка, митрополит Пётр, описать, откуда есть пошла земля Московская, кои князья её укрепили и как стоят они за Русь. Не лёгок сей труд, но во всём уповаю на волю Божию. Не мудрствуя от лукавого, многолетния старания безвестных иноков, кои поведали нам о начале Москвы, пусть рассказывают за меня. Аз же, грешный раб, повествую с их писаний…

…Иде князь Юрий, сын Володимира Мономаха, воевать Новгородскую волость. И взял он град Торжок и всю Мету. А Святославу, князю черниговскому, повелел воевать Смоленскую волость. Пошёл Святослав вверх по Протве и взял он люди голядь и немалый полон.

Юрий же послал к нему со словами: «Приди ко мне, брате, в Москву».

Святослав приехал к нему с сыном Олегом и малой дружиной. Аще ходил с ним Володимир Святославич, князь рязанский.

И встретились они с Юрием на Москве, и был у них пир большой и великая честь князьям…

А в лето 6655[3]заложил князь Юрий близ того места на устии Неглинны, выше реки Яузы, там, где стояло село боярина Стефана Кучки, сына Иванова, град мал, деревян и нарече его Москва…»

Один за другим откладывает исписанные пергаментные свитки летописец отец Власий. Немало повествований, хранившихся в богатой библиотеке митрополита Петра, перечитал он в поисках необходимых сведений. Описал отец Власий и Батыево нашествие, стеревшее Москву с лица земли, и то, как, «отдохнув» от великого разорения, Москва застроилась, накапливала силы.

И даже набег татарского царевича Дудени не сумел остановить её рост.

На отдельном свитке поведал летописец о княжении на Москве Данила Александровича, сына Александра Невского, с которого начинается история Москвы как самостоятельного княжества…

В писании минула весна, скоро и лету конец. Живёт отец Власий по-прежнему в Москве, на митрополичьем дворе. Мало спит, не ведает покоя. Торопит его митрополит Пётр, спешит, пока жив, увидеть Московскую летопись.

Однажды митрополит, поддерживаемый под руки дюжими монахами, спустился в подклеть, где трудился отец Власий, и, сев на лавку, потребовал себе первый свиток.

Отец Власий смиренно стоял у двери. Бескровные губы митрополита шевелились беззвучно. Но вот он поднял глаза, и гневен был его взор.

- Как смел ты, книжник и грамотей, мыслить, что пошла Москва от смертных людишек Кучковых. Москва, - митрополит пристукнул посохом, - ведёт свои лета от внука Ноя, Мосоха, сына Иафета, коий поселился с женой своей Квой у устья реки Яузы. От сих имён - Мос и Квы - и назван сей град - Москва. О сём и летопись должна повествовать.

Глава 4

САГИР-ХАН УВОЗИТ ВАСИЛИСКУ.

В КОЛОМНЕ

После ухода Данилки дед прожил недолго. Похоронили его на погосте за деревней, и снова Гаврила с Василиской вдвоём. Гаврила и другие смерды то в поле, то на охоте, а Василиска дома, на хозяйстве. Так и мелькают день за днём.

Гаврилина деревня принадлежала рязанскому князю. Раз в год, поздней осенью, наезжал княжеский тиун, собирал оброк зерном да мехами, холстом да кожами и отбывал в Рязань.

Приезжал по первой пороше, а тут заявился нежданно-негаданно, ещё обмолотиться не успели, и потребовал оброк непредвиденный. Удивились смерды, зароптали. Княжеский тиун прикрикнул на них, а Гавриле пояснил, что нужно всё это князю Ивану Ярославичу, прикупает он сельцо новое у князя пронского.

Забрал тиун все, что бабы наткали за год, по клетям выгреб до последнего зерна, приговаривая: «Скоро новое будет», - а уезжая, пообещал вернуться к Покрову.

Пригорюнились бабы, а Гаврила сказал мужикам:

- Повадился волк овец таскать, не отстанет, пока всех не перережет. Мыслю я, свет велик, и надобно место сыскать, куда бы не дошёл тиун.

- У княжеского тиуна руки длинные, всё одно сыщет, - возразил молодой худощавый смерд Демьян.

- Не сыщет, в лес уйдём…

Недолго собирался Гаврила. Положил в торбу лепёшек, котелок, сунул за пояс топор, взял в руку рогатину и, поцеловав Василиску, раннею зарею отправился в дорогу.

Минула неделя, другая. Ждёт Василиска отца, выглядывает.

А погода заненастилась. Заволокло небо тучами, моросящий дождь нудно сыплет в затянутое бычьим пузырём оконце. Развезло дорогу.

Глухо шумит лес, обвисли до самой земли тяжёлые еловые лапы, и кап-кап - звонко отстукивает дробь по листьям берёз и осин. Попрятались от ненастья в чащобу звери и птицы, пережидают.

В один из таких дней возвращался в Орду московский баскак, одноглазый Сагир-хан. Чавкает под ногами грязь, лошади забрызгались по самое брюхо, Сагир-хан прикрыл глаз, и не поймёшь - спит он или не спит. Малахай из верблюжьей шерсти промок насквозь, дождь сечёт в неподвижное, словно высеченное из камня, безбородое лицо, стекает по покрытым салом и грязью щекам. Далеко по дороге растянулись конные воины, телеги, груженные поклажей. Много русского добра везёт в Орду Сагир-хан.

Вот он открыл глаз, всмотрелся вдаль. Ничего не видно, кроме моросящей пелены дождя. Сагир-хан буркнул что-то и шумно потянул носом воздух. Теперь он знал точно: неподалёку деревня - пахнет дымом.

- Мирза! - окликнул он ехавшего поодаль десятника.

Тот подскакал.

- Там, - Сагир-хан протянул руку вперёд, - деревня. Скачи, пусть урусские бабы шибко печи греют, блины пекут. - Он причмокнул, ощерился в улыбке.

Сагир-хан любил русские блины и жаркую избу. При случае он спал на полатях, и, когда угревался, ему снилась родная степь и кибитка, в которой много лет назад прошло его детство.

Мирза ударил коня и поскакал выполнять приказ. Следом, разбрасывая грязь, понёсся десяток его воинов.

А Василиска обед сварила, в избе прибрала и только было присела передохнуть, как слышит - кони заржали, забрехала собака.

- Кого это принесло в ненастье?

Она вскочила, разогналась к двери выглянуть, как в избу ввалился ордынец.

Василиска попятилась, от страха перехватило дух, а тот уже в избе хозяйничает, по полкам шарит, на девчонку не смотрит.

Василиска боком-боком к двери, а тут, на беду, ещё ордынец вошёл, старик одноглазый. Первый ордынец сразу же от полок отошёл, а второй сел на лавку, ноги вытянул, вода лужей на пол стекает, а сам Василиску одним глазом разглядывает. Потом что-то крикнул первому ордынцу. Тот подбежал к Василиске, заломил ей руки, поволок из избы. Василиска крик подняла, ордынцу руку укусила. А во дворе ещё ордынцы. Схватили они Василиску, связали и в клеть кинули. Упала Василиска в угол и залилась слезами.

Томительно долго тянулся день, настала ночь, никто не приходил в клеть к Василиске. Слышно ей, как переговариваются дозорные ордынцы, рядом в сарае хрумкают траву их кони.

Обо всём передумала Василиска, терялась в догадках: зачем её кинули сюда?

Пришло утро. Дождь перестал ещё с вечера, и первое солнце пробилось сквозь щель. Двор ожил, наполнился голосами. Речь ордынская непонятна Василиске. За стеной заревела корова, забила ногами.

- Зарезали… - испугалась Василиска. - Что теперь отцу скажу?

Потом ордынцы выводили из сарая лошадей. Василиска догадалась: «Уезжают!»

Она с трудом перевернулась с боку на бок. Связанные руки и ноги налились, болят. Загремел запор, и дверь со стуком открылась. Яркое солнце брызнуло в клеть. Василиска зажмурилась. Ввалились два ордынца, подняли Василиску, вынесли во двор, кинули на телегу. Горько закричала, запричитала Василиска. Теперь уж она знала, что увезут её в Орду и не видать ей никогда ни отца, ни тех берёзок, что стоят у избы…

К телеге подъехал Сагир-хан, поглядел на Василиску, ощерился в улыбке:

- Якши! Якши русский девка! Хорошо! - Приподнявшись на стременах, взмахнул плёткой, и отряд двинулся из деревни.

* * *

Весёлый возвращался домой Гаврила. Не напрасно ходил он, хорошее место сыскал. Поляна большая, ещё чуть вырубить и выжечь лес, хватит земли для деревни.

Кругом лес и в лесу озеро, в нём полно рыбы. А главное - туда ни рязанский князь, ни его бояре не достанут.

Под вечер вошёл Гаврила в Коломну. На пустынной, заросшей травой улице паслись козы, посреди колодец с замшелым срубом и тёмной от времени и сырости бадейкой.

Гаврила напился. Протоптанной вдоль частоколов тропинкой вышел на площадь, где по воскресным дням собиралось торжище. Запоздалые купцы, перекликаясь, закрывали лавки, вешали на двери пудовые замки. Гаврила подошёл к одной, ещё открытой лавке, долго разглядывал товары, приценивался и, наконец, облюбовав красную ленту, уплатил степенному купцу, подумал: «То-то обрадуется Василиска!»

Зазвонили от вечерни. В открытые церковные двери повалил коломенский люд. Мимо прошли две молодайки. Одна кинула на Гаврилу взгляд, что-то сказала другой. Обе захихикали. Гаврила поглядел вслед той, что побойчее. Та тоже оглянулась, приостановилась.

- Али узнал?

- Да приметил.

- А коли приметил, то приходи по свободе. Спросишь в слободе Авдотью, изба приметная, у калитки ракита.

Сказала и пошла, пересмеиваясь, а Гаврила в кружало направился. В полутёмной избе людно, едко прошибает лаптями, чесночным духом. От мисок валит пар. Гаврила подсел к столу, развязал кошель, вытащил две оставшиеся деньги, с сожалением покрутил, подозвал хозяина.

- Чего подать, щей али баранины с чесноком?

- Щей.

- Так тогда, может, и медку? Медок ядрёный, раз выпьешь, второй захочется.

Гаврила подумал, прикинул. Решительно махнул рукой:

- А, давай. За удачу выпью.

Из кружала Гаврила вышел ещё засветло. Постоял, посмотрел на отливающую маковку церкви Воскресения. Увидел проходившую мимо девку, вспомнил Авдотью, подумал: «А, пойду, может, у неё заночую».

В слободе спросил Авдотью, ему указали на полуразвалившуюся избёнку с покосившимся оконцем. У сорванной калитки росла ракита.

«Трудно без мужика», - пожалел Гаврила.

На стук вышла старая бабка.

- Кого надобно, касатик? - прошамкала она.

- Авдотью, бабуся.

- Я самая, касатик, Авдотья. Зачем пожаловал?

Гаврила отступил, недоверчиво посмотрел на бабку:

- А помоложе нет Авдотьи?

Бабка рассердилась:

- Была моложе, касатик, тому годов с полсотни минуло.

- Тогда прости, бабка, избой ошибся.

- Избой, касатик, не ошибся, в слободе я одна Авдотья.

Гаврила шёл по улице. Ему было и смешно, и зло брало, что посмеялась над ним молодайка. Наконец усталость одолела его. Он перелез через частокол в огород, лёг между кочанами капусты и крепко заснул.

И приснился Гавриле страшный сои. Будто пошли они с Василиской в лес по ягоды. Шли, шли, а ягод всё нет и нет. Тут Василиска вперёд пошла и как закричит: «Ягоды!» Глянул Гаврила, поляна краснеет. Побежала Василиска, и вдруг видит Гаврила, как провалилась она в трясину и начало её засасывать. Гаврила бежать к ней,- ан ноги к земле приросли.

От страха проснулся весь в поту. Смотрит, уже ночь миновала. Рассвело. Сел Гаврила, над сном размышляет и не слышал, как кто-то подошёл сзади.

- Али места другого не сыскал, что капусту ломаешь? - раздался над головой насмешливый голос. - Али совсем заплутал?

Гаврила удивлённо оглянулся. Нет, не ошибся, вчерашняя знакомая. Поднялся, отряхнулся.

- А, Авдотьица, вот и свиделись! - в тон ей насмешливо промолвил Гаврила.

Молодайка зарделась.

- Али ходил?

- Ходил к бабке Авдотье.

- Прости, посмеяться надумала.

Гаврила помолчал, затем спросил:

- А как всё ж зовут-то тя?

- Меланьей.

- Ладно, Меланья, ухожу я сейчас, но жди, вернусь.

- Улетел сокол, обещал вернуться да и забыл, кому слово давал.

- Вернусь, Меланья, укорочу язык.

- Поглядим. А как кличут тя, кого хоть о здравии поминать?

- Гаврилой кличут. А пока прощай. - Он низко поклонился, надел шапку.

- Может, в избу зашёл бы, поел.

- Нет, Меланья, недосуг мне сейчас. В другой раз.

…Через двое суток пришёл Гаврила в деревню. Увидел пустую избу, враз понял, что пришло лихо. Взвыл не своим голосом. Сошлись мужики, долго уговаривали. Но велика была печаль. И сказал Гаврила:

- Уйду я в Москву, к князю московскому. Поведаю ему своё горе. Может, окажет он мне свою помощь. Знает он, как разыскать того Сагирку-баскака… А место для деревни я сыскал в земле московской. После жатвы сведу вас, а то тиун вконец разорит…

Глава 5

ВЕЛИКИЙ КНЯЗЬ ТВЕРСКОЙ. НАБАТ В ТВЕРИ.

В ЛИТВУ ЗА ПОМОЩЬЮ

Великий князь тверской Александр Михайлович проснулся рано, на восходе солнца. Тверь пробуждалась под весёлый перезвон колоколов. Со слободы на привольные волжские травы выгоняли стадо. Тучные коровы запрудили улицу, вперемешку семенили козы. Впереди, позванивая бубенчиком, важно вышагивал бородатый козел. Время от времени он останавливался, водил по сторонам лупатыми глазищами. Позади стада, наигрывая на свирели, шёл старый пастух. У его ног вертелась мохнатая собачонка. Подгоняя отставших коров, то и дело щёлкал кнутом босоногий пастушок.

Перезвон колоколов и пастушья свирель, мычание коров и блеяние коз, пощёлкивание кнута и хлопанье калиток радовали князя. Люба ему Тверь, любы и тверичи-умельцы. Ишь как строятся: избы рубленые, одна краше другой, кроют всё больше тёсом, чтоб Москве не уступить. Дворы просторные, частоколы высокие.

Боярские хоромы искусной резьбой украшены, а терем княжеский разноцветной слюдой отливает.

Не жалеет великий князь леса на город. Стены и башни не хуже московских - из сосновых брёвен да еловых плах. Ещё отец Александра, Михаил Ярославич, немало денег вложил, обновляя.

Александр Михайлович направился во двор. По пути заглянул в людскую, окликнул белобрысого долговязого отрока:

- Подь со мной, сольёшь.

Отрок, боярский сын, мигом, одна нога там, а другая тут, слетал за глиняным кувшином, догнал князя у выхода. Александр сошёл с высокого крыльца, скинул рубаху, оголив восходившему солнцу грудь, покрытую рубцами.

- Лей! - Он подставил под струю седой затылок, бронзовую от загара шею. Отфыркиваясь, недовольно заметил: - Наказывал, чтоб воду для умывания с родника доставляли. Нешто это умывание? Парное молоко, а не вода. - Взял у поминутно зевавшего отрока расшитый в крестик утиральник. Строго спросил: - Что, Кузька, недоспал? - А под лохматыми нависшими бровями насмешливо сверкнули глаза.

Отрок ничего не ответил, только хмыкнул.

Княжеский двор тем временем ожил, наполнился людом. Табунщики пригнали коней с ночного. Из поварни тянуло свежеиспечёнными пирогами. Пересекая дорогу, прошёл татарин в полосатом халате и остроконечной шапке. Не обращая внимания на князя, остановился, склонил голову на плечо, принюхался и решительно направился в поварню. Оттуда вернулся с большим куском пирога.

Появление татарина испортило настроение князю, С приездом в Тверь Чол-хана совсем не стало от ордынцев житья. Во все дыры суются, народ обижают, грабят. Александр хоть и великий князь, а ордынцы его не признают, почёта не оказывают.

Подбежал запыхавшийся отрок, ненароком толкнул Кузьку.

Князь неодобрительно взглянул на парня. Тот поспешно выпалил:

- Там в гридне гонец от князя московского.

Александра разбирало любопытство. Что может писать Иван? Верно, мириться надумал, признал Тверь выше Москвы, а себя младшим братом. Он хотел сразу же пойти в гридню прочесть Иваново письмо, но гордость не позволила. Коротко бросил отроку:

- Обождёт!

И хоть ни к чему было, прошёл на сокольню посмотреть, как охотники кормят птиц. Подошёл к клетке с соколом, взял у сокольничего кусок сырого мяса, протянул любимцу. Птица встрепенулась, когтистыми лапами прижала мясо к полу, остервенело заработала клювом.

Выжидая время, Александр долго любовался соколом. Потом, поворотившись к парню, бросил:

- Не копай носа перстом, Кузька, а сходи-ка да покличь сюда московского гонца.

Гонец, молодой крепкий воин, поясно поклонился князю и, протягивая свёрнутое в трубку письмо, промолвил:

- Великому князю тверскому от великого князя московского.

Александр от злости передёрнулся:

- На Руси великий князь один - тверской. - И, сурово взглянув на дерзкого гонца, уловил в губах того насмешку. Присмотрелся внимательнее. Нет, будто ошибся. А гонец уже молвит:

- Прости, князь, по скудоумию своему речу.

Александр сделал вид, что не расслышал, подумал:

«Наказать, чтоб другим неповадно было? - Но тут же передумал: - Не время Москву трогать. Сильна она ныне».

Сколупнув восковую печать, развернул письмо, прочёл всего три слова: «Скончался митрополит Пётр».

Князь перекрестился, промолвил:

- Упокой, Господи, душу его. - А гонцу сказал:- Ответа не будет, так и скажи молодшему брату моему Ивану.

Едва гонец ушёл, Александр приказал Кузьке:

- Зови думных бояр в гридню…

Дожидаясь прихода бояр, Александр раздумывал, как ему отнестись к смерти митрополита. Ещё отец Михаил Ярославич, не желавший видеть Петра митрополитом, выказал ему своё нерасположение. И только потому, что Пётр имел поставление от константинопольского патриарха, скрепя сердце подчинился свершившемуся.

В отместку Пётр стал держать руку князей московских, а напоследок и престол митрополичий перенёс из Владимира в Москву.

«Теперь бы не упустить нового митрополита, к себе в Тверь перемануть».

Наконец сошлись бояре, архимандрит, княжий духовник. Расселись по лавкам. Александр рассказал им о письме.

- Великий князь, - заговорил архимандрит, - то и к лучшему. Нынешний митрополит Москве служил, о Твери не мыслил.

- Верно говорит отец Алексий, - сказал княжий любимец боярин Колыванов, - нам надо думать, чтоб нашего, тверского, патриарх византийский митрополитом над Русью поставил.

- Архимандрита Алексия послать надо в Византию, - тонкоголосо вымолвил княжий духовник. - Ему митрополитом быть.

- Ин быть по сему, - решил Александр. - Готовься, отец Алексий, поедешь в Никею[4], к патриарху на рукоположение. А сейчас велите в колокола звонить. Пусть все знают, что и Тверь о смерти митрополита Петра печалится.

* * *

Великий князь Александр Михайлович едет из Ржева в Тверь. Дорога, петляя по траве, вьётся вдоль берега Волги. На том берегу в полуденном зное дремлет берёзовый лес. Ни ветерка. Только вдали между небом и землёй, чуть колеблясь, висят струйки горячего воздуха. Пушистое облако лениво застыло на небе, не шелохнётся.

Из-под самых копыт иногда тяжело взлетит дрофа, лениво выпорхнет перепел и тут же снова упадёт в высокую, под стремена траву, жалобно вскрикнет: пить- пить! Даже юркие стрижи и те забились в свои норы над обрывом. От жары сонно, губы пересохли. Бок о бок с князем скачет друг детства боярин Колыванов. Чуть поодаль - дружинники. Сдерживая горячего коня, князь поминутно вглядывается вдаль. Вон там, за поворотом, село. Можно и молочка козьего испить. Александр любил козье молоко.

Вдруг конь остановился, встал на дыбы, захрипел. Натянув поводья, князь привстал на стременах. Успел заметить большую голову с прижатыми ушами и широкую тёмно-серую спину потрусившего невдалеке волка.

Вот и село. Подслеповатые избы под соломой. Над крышами нет труб, топятся по-курному.

В селе пустынно, одни старики и малолетки. Мужики и бабы на жнивах серпы греют. Пока отрок расстилал ковёр и доставал еду, великий князь разговорился с подошедшим старцем.

- Что-то я тя, дед, не упомню?

- А как же меня, княже, упомнить, когда я боле на полатях отлёживаюсь. Годы мои такие.

- А зовут тя как, дед?

- Иваном кличут.

- Древний ты, дед Иван.

- Уж такой древний, что и не ведаю, сколько мне годов. Однако помню, что, когда Батыга на Русь шёл, я тогда вьюношем был.

- Так ты, поди, с отцом моим и на Москву ходил?

- Нет, княже, на Москву я с Михайлом Ярославичем да братцем твоим Дмитрием с сулицей не хаживал. А хаживал я с Александром Ярославичем на немца. На Чудь-озере бивал их. Тому годков до ста минуло. А на Москву чего ходить?

- А коли Москва на нас ходила? - возразил Александр.

- Так то, княже, Москва. Она всех возьмёт под свою руку.

- Ты, старик, тверич, а мыслишь как Москвин. Тверь древней Москвы, и князь тверской - великий князь! Твери и брать под свою руку всех князей.

- Нет, князь, у Твери на хребте Литва висит. А Москва - она как душа, в самой серёдочке. От Орды её Рязань прикроет, от немца - Новгород, от Литвы - ты, князь…

Остальную дорогу князь ехал молча, раздражённо припоминая разговор со стариком. Не раз приходилось ему слышать подобные слова.

«Я о Руси не меньше московских князей радею, понапрасну попрекают меня».

Миновали берёзовый лесок, поднялись на холм. Тверь встала перед глазами позолотой куполов, зеленью садов, сквозь которые проглядывали избы и хоромы.

Александр осадил коня, смахнул с чела усталость, приосанился. Негоже князю въезжать в город с думами-заботами, с потупленной головой. Пусть зрят князя орлом, а не коршуном. Оглянулся на спутников, они тоже подтянулись. Стража, завидев князя, распахнула ворота. Коми пошли веселее. Вон и терем княжий. Но что это? Два конных ордынца зажали лошадьми девчонку, не дают пройти. Та, закрыв лицо платком, пытается вырваться, да куда там! А ордынцы знай горячат коней, гогочут.

Подскакал боярин Колыванов.

- Дозволь, княже, потешиться?

- Давай, - сквозь зубы процедил Александр, - да чтобы без крови, бо то Щелкана холопы.

Колыванов подмигнул кому-то. От отряда отделился молодой воин, поднял коня в галоп и, на всём скаку огрев ордынца плёткой, помчался дальше, только пыль заклубилась. Ордынцы взвизгнули и вдогон.

- То-то будет потеха! - с усмешкой промолвил боярин. - Федя Васильев заманит их в тайные ямы. Ордынцы либо коням ноги поломают, либо себе шею свернут.

- Погляди, Митрий, как на это Щелкан зрит, - кивнул в сторону княжьего терема Александр. - Верно, злость разбирает.

Широко расставив кривые ноги, словно только слез с коня, стоял на княжьем крыльце невысокий плотный Чол-хан.

- Что у себя в Орде. Хозяином себя мнит.

- Дозволил бы, княже, тверичам разгуляться. Злы они. Обид много от ордынцев терпят…

- Не время, Митрий, Орда ещё сильна.

- С Литвой бы язык сыскать. Гедимин ныне в силе…

- Гедимину добро с тевтонами совладать бы. От него Орда далеко.

У самого крыльца Александр соскочил с коня, кинул повод отроку. Из-под нависших бровей холодно взглянул на изрытое оспой скуластое лицо Чол-хана, заметил в узких глазах ордынца гнев.

- Конязь, твои воины нукеров моих обижают.

- На кого укажешь, хан?

- Сам видел.

- Так то в шутку Федя твоих нукеров затронул. В догонялки сыграть надумал, - насмешливо ответил Александр. - Один ведь он был, а нукеров двое.

- Конязь, выход в Орду не сполна даёшь. Смотри, конязь, - Чол-хан поднял палец, - на коленях поползёшь с ответом.

Александр вскипел:

- Тому не быть, чтоб великий князь Александр на коленях ползал перед тобой! Дай дорогу, хан. - Он слегка потеснил Чол-хана.

Следом двинулся Колыванов.

Чол-хан, брызгая слюной, выругался вслед, сбежал с крыльца и, вырвав из рук нукера узду, вскочил в седло. Конь рванул с места.

- Гляди-ка, как кипятком ошпарило, - усмехнулся боярин.

- Он, Митрий, сей разговор ещё вспомнит. Ну да семь бед, один ответ.

* * *

- Слушайте, люди тверские! - надрывно кричал с паперти в собравшуюся толпу княжий боярин. - Повелел великий князь свозить ордынский выход на княжий двор.

- А велик тот выход? - выкрикнул из толпы чей- то звонкий голос.

- С князя по полуста, с бояр - половину того, с ремесленного люда и смерда по пяти рублей. Кто же добром не принесёт, того на суд возьмут к Щелкану.

- У Щелкана суд скор, - раздался из толпы всё тот же звонкий голос. - Намедни у Тимоши-костоправа дочку отняли.

- А у меня дитя забрали! - плаксиво протянул здоровый посадский мужик.

Стоявшие вблизи два удалых брата Борисовича, торговые мужики из Вологды, окающе выкрикнули:

- А ты, дубина нетодильная, пошто дитя отдал?

Мужик вобрал голову в плечи, безнадёжно махнул рукой.

Боярин сошёл с паперти, направился на княжий двор. Обсуждая услышанное, толпа мало-помалу разошлась. На площади остались только посадский мужик и братья Борисовичи.

- Экие телки тверские, им обиды чинят, а они терпят.

- Плюют в очи, а они мыслют - роса с ночи.

- Уж истинно говорят, тверичи - козлятники.

- Но-но, ты потише! - задетый за живое, осмелел мужик. Засучив рукава, он подступил к братьям.

- А ты бы силу на ордынца подзапас. А коли драться хочешь, так ты уж поодиночке, с двумя тебе не совладать.

Братья ещё долго насмехались над незадачливым мужиком.

* * *

У дьякона Дюдко с похмелья трещала голова, тошнило. Вчерашний день освятили новорубленые хоромы боярина Колыванова. Светлые, красивые получились. Молельня хоть и невелика, а византийскими иконами уставлена, всё больше в золотой да серебряной оправе. Лики святых киноварью писаны.

А после Господнего благословения был большой обед с медами хмельными. Отца архимандрита с того обеда на руках унесли, а дьякон насилу до дому доплёлся.

К вечеру пришли к дьякону гости, торговые мужики, братья Борисовичи, и снова бражничали до полуночи.

Дьякон заворочался на полатях, спустил ноги, сел. Стряхнул пробежавшего по руке таракана. Прочищая голос, пробасил:

- Аллилуйя, аллилуйя, аллилуйя-а-а!

Кряхтя слез, обул лапти, подвязал, притопнул.

- Эх, лапти мои, лапти лыковые! - Поплевав на ладони, пригладил взлохмаченные волосы.

Толкнув низкую дверь, дьякон, чуть пригнувшись, чтоб не стукнуться о дверную притолоку, вышел во двор. Несмотря на раннюю пору, дьяконша возилась в огороде, выбирала лук, складывала в кучу. Потом жена совьёт его в толстые плети, подвесит в сенях, и есть зимой еда - луковица с солью да коврига ржаного хлеба. А ещё лучше, когда перепадает к ней кусок мяса.

В сарае дьякон окликнул храпевших Борисовичей:

- Пробудитесь, братие, отойдите ото сна да умойте свои хари.

- По твари и хари, - слезая с сеновала, в тон ему ответил бойкий на язык младший брат.

Отвязав кобылу, дьякон на длинном недоуздке повёл её на водопой к Волге. За калиткой лошадь потянула к соседнему двору.

- Но, ты! - строго прикрикнул дьякон. Он хорошо знал повадки кобылы, третий год ездил на ней от двора к двору, собирая «попову долю». Стоило только запрячь её в телегу да слегка попустить вожжи, и она сама останавливалась у каждых ворот.

На торг собирался люд. Съезжались из ближних сел и деревень смерды. С посада ремесленники несли свои изделия, торговцы овощами волокли огромные корзины зелени. То тут, то там виднелись остроконечные татарские шапки. Вот двое ордынцев, поравнявшись с дьяконом, остановились, о чём-то перебросились между собой. Один потянул за недоуздок. Дьякон обомлел, испуганно поглядел на ордынца.

Татарин дёрнул сильнее, другой толкнул дьякона плечом.

- Караул! Люди! - не своим голосом завопил дьякон и с левши в самый висок ударил ближнего ордынца.

Тот, не охнув, свалился снопом.

Кто-то закричал:

- У Дюдко кобылу отнимают!

Отовсюду на шум с криком сбегались тверичи.

- Пошто своевольничают?

- Орда на нас верхом села!

Смерд, приехавший на торг из ближней деревни, завертелся на возу, спрашивая у бегущих:

- Что, вора поймали?

Парень, пробегавший мимо, отделался шуткой:

- Ордынцы, дядя, калачи дают!

Другой поддержал первого:

- Беги, дядя, и тебе дадут!

Ордынцы схватились за сабли. Толпа отхлынула и снова надвинулась на ордынцев.

- Не замай нас! Не дадим обижать православных!

- Ордыне нам зло чинят, а мы молчи!

- Сколько можно терпеть?

- Измываются над русичами!

Сквозь толпу протиснулись братья Борисовичи. В руках у младшего кол. Он закричал:

- Эгей, тверичи, да пошто стоите, крушите их!

Толпа закричала, охнула одним выкриком:

- Бей ворогов!

И закружилось все, завертелось. Кого-то ордынцы саблей достали, одного из них Борисович колом сбил. Навалилась толпа на ордынцев, смяла, разгорячилась первой кровью, а кто-то уже кричит:

- Пошли бить Щелкана!

Тревожно, на всю Тверь забил набатный колокол. Великий князь Александр, ещё не опомнившийся ото сна, в одних нижних портках, босой, выскочил во двор. К нему уже бежал боярин Колыванов. Полы длинной боярской шубы распахнулись. Боярину жарко, пот градом льётся из-под отороченной соболем шапки.

- Княже, народ ордынцев бьёт!

- Кличь дружину! Остановить побоище! - Александр ухватил Колыванова за плечи. - Слышишь, Митрий?

- Теперь поздно! Не токмо тверичи, а и смерды отовсюду скачут. Набат оповестил, - ответил боярин.

Подошёл отрок, вынес одежду. Александр отстранил его руку:

- Неси в спаленку. Пойдём, Митрий, удумаем с тобой, как быть.

Князь одевался молча. Молчал и Колыванов.

А Тверь гудела, переливаясь, как море в непогоду. В гридницу собралась княжья дружина.

- Ин быть по сему, - нарушил молчание Александр. - Токмо пусть дружина в стороне будет. А наипаче, Митя, ты поручи Феде, пусть следит за Щелканом, дабы в Орду живым не ушёл. Коли уйдёт живым, не сносить нам головы. А вот ежели какой иной татарин доскачет в Орду да скажет Узбеку, что князь и дружина ордынцев не замали, то ханский гнев меньше будет, да и при случае оправдаться можно будет.

Боярин поддакивающе кивнул, потом спросил:

- Помнишь, княже, говорил я тебе о Литве? С Гедимином союз надобно держать. А может, Ивана о подмоге просить будем?

- Нет, Митрий, на Ивана расчёта нет. Да и не поможет он. Зла Москва на Тверь. А коли и поможет, так корысти ради, ежели признаю себя его молодшим братом. Нет, не надо Ивана. - Александр подошёл к оконцу, выглянул.

Толпа тверичей, окружив ордынцев, кидала в них камнями. Впереди Александр различил архимандритского дьякона Дюдко, а рядом с ним двух незнакомых мужиков. Видно было, что толпу вели они.

- Ты, Митрий, тех удальцов, что рядом с Дюдко, не знаешь?

Колыванов подошёл, присмотрелся.

- То из Вологды торговые мужики, братья Борисовичи.

- Хорошо бьются. Кабы вся Русь так билась, давно ордынцев бы изогнали. А ты, Митрий, собирайся, в Литву поедешь, к Гедимину. Помощи просить будем.

Ордынцы отходили к княжьим хоромам. Следом, перескакивая через убитых и раненых, шли тверичи.

- Не выпускать их живьём! - кричал меньший Борисович. - А ну, Щелкан, выходи один на один!

Татары прикрыли Чол-хана. Старший Борисович молча крушил ордынцев неизвестно откуда попавшим в руки шестопёром. Дьякон обеими руками метал камни.

Потеснив толпу, татары вбежали в старые княжьи хоромы, отстроенные ещё Михаилом Ярославичем, запёрлись. Толпа нажала на дубовую дверь, она не поддалась. Вперёд протиснулся Федя Васильев, шепнул что- то меньшему Борисовичу. Тот закричал:

- Запалим, ветра нет!

И уже кто-то притащил соломы, подложил под дверь, кто-то высек искру, и пламя мигом охватило сухое дерево.

- Ого, небось жарко! Будут знать, как тверичей обижать!

Из хором раздавались крики.

- Ишь как кашляют! - насмешливо произнёс меньший Борисович.

- Ох-хо-хо, - тяжко вздохнул дьякон, - грех-то какой на душу берём!

Пламя обвило хоромы, загорелась тесовая крыша и с грохотом рухнула. Все примолкли, попятились. Тотчас Федя выкрикнул:

- Ордынцы по подворьям укрываются, вылавливай их!

И толпа хлынула добивать попрятавшихся ордынце».

* * *

В середине сентября 1327 года посольство великого князя тверского Александра Михайловича добралось до Вильно, столицы великого княжества Литовского.

В начале XIII века на Балтийское побережье, в места литовских и финских поселений, пришли рыцари-крестоносцы. Началось покорение и истребление немцами коренного населения.

Под беспощадными ударами крестоносцев разрозненные племена объединялись, оказывая врагу упорное сопротивление.

Особенно больших успехов достигли литвины. При князе Миндовге Литва сложилась в сильное государство. Этому способствовало поражение крестоносцев на Чудском озере. Русь спасла Литву от порабощения.

Победа Александра Невского помогла Миндовгу в его борьбе с немцами-рыцарями.

Пользуясь тем, что большинство русских княжеств было ослаблено татаро-монгольским нашествием, Миндовг захватил значительную часть гродненских и минских земель, витебских и смоленских, земли княжества Полоцкого.

В борьбе за единовластие Миндовг погиб в 1263 году. После его смерти Литва пережила период смут и усобиц.

Но вот, когда с 1316 года великим князем литовским становится Гедимин, для Литвы наступает период расцвета. Подавив сопротивление удельных князьков, Гедимин завершил объединение Литвы, успешно отбил натиск крестоносцев, стремился подчинить русские земли мирным путём.

Одного из сыновей, Ольгерда, он женил на дочери князя витебского, другого, Любарта, - на дочери владимирского князя. Минское княжество вошло в состав Литвы. Влияние Гедимина чувствовалось в Смоленске и Киеве.

К этому князю и спешил сейчас боярин Колыванов.

Время торопило. С того дня, как побили тверичи ордынцев и сожгли Чол-хана, Тверь ждала нашествия Орды.

Князь Александр посылал просить помощи к князю ростовскому, но тот сослался на Москву. Как, дескать, Москва, так и он.

А суздальский князь Александр Васильевич ответил тверскому гонцу: «Передай Александру, что я брату моему Ивану Даниловичу помощник, а не ему!»

Просить помощи у Москвы Александру не позволила гордость. К тому же был слух, что Иван в Орду подался.

Оставалась одна надежда - на великого князя литовского…

Колыванов оглянулся, подозвал ехавшего позади Васильева. Фёдор хлестнул коня, поравнялся с боярином.

- Дай-ка водицы испить.

Васильев подал боярину плоский сосуд. Тот, сделав несколько глотков, вытер губы.

- А знамо ли тебе, Фёдор, кем был ране Гедимин? Нет? Сказывают, конюшим у великого литовского князя Витениса. А полюбила Гедимина молодая жена князя. Вот и убили они вдвоём Витениса да и завладели княжеством…

В Вильно Колыванов въехал поутру. Город только начал пробуждаться. Улицы тихие, мощённые булыжником. За каменными заборами островерхие дома, крытые черепицей. По стенам цепкий плющ ползёт до самых крыш.

Боярину знакомо Вильно. В молодые годы един раз бывал здесь. У Колыванова жена - литвинка. Вон там, в том ближнем переулке, будет гостин двор.

Разглядывая город, боярин немного отвлёкся от дум. Всю дорогу его не покидала одна и та же мысль: «Как-то примет Гедимин послов Александра? Даст ли помощь противу Орды?» А что Орда пойдёт на Тверь, Колыванов не сомневался.

На другой день после прибытия посольства в Вильно боярина Колыванова провели к Гедимину.

Мрачный замок литовского князя на Турьей горе напоминал неприступное орлиное гнездо. Высокие каменные стены с бойницами, толстые, по верху хоть телегой езжай. Стены опоясывает наполненный водой ров. Через него на цепях - подъёмный мост. Ворота из массивного железа, ни один таран не возьмёт. В замке - окна-щели, крыша красной черепицы.

Колыванов подумал: «Твери б такие стены и хоромы из камня, тогда и ордынцы не страшны были бы. А то сосна да солома…»

Гедимин принял боярина в обитой голубым бархатом зале, справился о здоровье князя Александра, полюбопытствовал, как доехал боярин. О деле первым не заговорил.

Отвечая, Колыванов разглядывал князя. Высокий, голубоглазый, с пышными усами и бритой бородой, он и с годами оставался красивым.

Колыванов приступил к главному. Рассказав, что Тверь встала на татар, боярин от имени князя Александра предложил Гедимину выступить сообща против Орды.

Князь долго не отвечал, крутил усы, думал. Колыванов напряжённо ждал. Ждали, что ответит Гедимин, и его приближенные. Наконец он заговорил. Но неутешными были его слова для тверичей:

- Брату моему, великому князю Александру, мы рады помочь, да не можем этого сделать. Уйдут воины из Литвы, немцы разорят нашу землю. Они того и ждут. Да и король польский глядит голодным волком. - Гедимин развёл руками: - Нет, нельзя нам покидать нашу землю. А великому князю Александру передай поклон и скажи, что в случае беды мы всегда примем его.

Глава 6

КАК МОСКВА БОГАТЕЛА.

СОВЕТ ДУМНЫХ БОЯР.

У РЯЗАНСКОГО КНЯЗЯ.

Поднялась Москва над всеми городами русскими. Встала из лесов стенами кремлёвыми, церквами многими, хоромами боярскими, посадами ремесленными. И ни Батыево разорение, ни набег татарского царевича Дудени не остановили её роста.

Легла Москва в междуречье Оки и Волги, на перекрёстке больших торговых путей. Проходили через неё заморские товары с Балтики; в Великий Новгород - рязанский хлеб; из Крыма по Дону в златоглавый город плыли гости из Сурожа и Кафы[5], торговали те купцы в московском Зарядье диковинными греческими и итальянскими, византийскими и персидскими товарами. Знали путь на Москву гости из Орды и Самарканда. И от той торговли ещё больше богатела Москва, крепла её связь с другими русскими княжествами.

Поднималась Москва, поднималось Московское княжество! От ордынского разорения бежали в Московию из других княжеств умельцы-ремесленники, купцы и воины, трудолюбивые пахари. Прочно оседали они на московской земле, наполняли богатством казну московского князя.

И за те богатства кто-то с лёгкой руки прозвал Ивана Даниловича Калитой, денежным мешком, да так и осталось навечно за ним это имя…

Крепло и ширилось Московское княжество.

Ещё отец Ивана Калиты - Данил Александрович - примыслил у рязанского князя людную Коломну с округой.

Переяславский князь Иван Дмитриевич завещал Москве богатое пахотными землями да бортными лесами, рыбными ловлями да соляными источниками Переяславское княжество.

При Иване Даниловиче выросли владения Москвы. Кто из князей добром отписал Калите свои города и сёла, какие он прикупал. А кому из князей и деньги давал, дабы по смерти его удел к Москве отошёл.

Обросло Московское княжество сёлами и слободами, разрослось…

Перевалил за половину август-зорничник. Оглянуться не успели - лету конец.

Во второй половине августа княгиня Елена заблажила ехать на богомолье в Даниловский монастырь.

Иван Данилович отправился с ней. Княгиня в открытом возке, князь и ближние верхоконно. На всех одежда лёгкая и простая.

На Калите рубаха с распахнутым воротом, порты из атласа заправлены в червлёные сапоги. Подпоясан золотым поясом.

Белый конь под ним покрыт тонкой попоной. Блестят золотой отделкой седло и стремена.

Князь сидит вполуоборот, весело, чуть с прищуром поглядывает на безоблачное небо, на ощетинившееся жнивьём, окаймлённое лесом поле.

Хороший нынче хлеб уродился!

Иногда тёплый ветер заберётся в курчавую бороду князя, пройдётся по широкой груди и стихнет. Проплыла серебряная паутина, зацепилась за росший у дороги кустарник.

Миновали сёла Кадашево и Хвостово. В поле смерды дожинали последнюю ниву. Встретился воз, груженный золотистыми снопами. Мужик свернул с дороги, остановился.

Иван Данилович спросил у него:

- Ещё не сжали?

- Спожинают последки, - поклонился мужик.

- Добро.

Подъехал воевода большого полка Фёдор Акинфич, сказал:

- Август-густарь мужику три заботы припас: жать, пахать да сеять.

Завиднелись монастырские стены. К монастырю прилепилось село. Избы новые, свежерубленые.

Иван Данилович усмехнулся:

- Богатеет братия.

- То вестимо, - ответил воевода. - Что монахи плуты, всяк знает.

Князя и княгиню встретил седовласый игумен с большим мясистым носом на одутловатом лице. Благословляя, пробасил:

- Князь Иван Данилович, матушка-княгиня, не забыли нашу тихую обитель, слава Богу. - Игумен пропустил вперёд Елену, засеменил вслед за широко шагавшим князем. - А завтра день-то у нас какой - спожинки. Смерды жать покончили.

- Благодарствую, отец, давно не бывал на спожинках. А смерды-то откуда пришельцы?

- С Рязани, от ордынцев ушли. На нашей монастырской земле приют сыскали.

В монастырской церкви полумрак, прохладно. Под образами тускло горят свечи. Княгиня Елена опустилась на колени, молитвенно сложила руки. Иван Данилович остановился позади. Игумен незаметно удалился.

Эта торжественная тишина, строгие глаза святых напомнили князю далёкое детство. Сюда, в этот монастырь, на богомолье не раз возила его матушка. Под этими образами в трудные для Московского княжества годы отец, Данил Александрович, не раз просил у Бога удачи.

Суровы лица святых. Нет в них доброты. Видно, оттого, что сильно суровая жизнь на Руси.

Ночью Калите не спалось. Он вышел из душной кельи, прошёл через монастырский сад к реке. Ночь лунная. Звёзды отражаются в воде, перекатываются на волнах. Темнеют в селе избы, а в оконцах поблескивают лучины.

Иван Данилович знал, что там сейчас варят пиво, пекут из новой муки пироги. А завтра зарежут барана и всем селом отметят конец жнивью, будут славить добрый урожай.

Пахло яблоками и свежим сеном. Посреди реки всплеснула рыба. Калита сел на камень-валун, ладонью подпёр подбородок, уставился в одну точку…

Наутро с песнями пришли на монастырский двор смерды. Мужики в белых льняных рубахах, бабы в расшитых сарафанах.

Впереди всех шагал мальчишка с большим снопом в руках. За ним девушка, на голове венок из колосьев.

Навстречу крестьянам вышли монахи. Толпа стихла. От монахов отделился игумен, подошёл к мальчишке, взял сноп. Девушка сняла с головы венок, положила на сноп. Монахи запели псалмы. Держа на вытянутых руках сноп и венок, игумен медленно двинулся в церковь. Следом за ним потянулись монахи и смерды. К князю неслышно подошёл воевода, шепнул:

- Гонец из Москвы. В Твери ордынцев побили.

Иван Данилович, стараясь не выдать волнения, тихо ответил:

- Иди. Готовь коней.

- А княгиня?

- Останется здесь.

Воевода ушёл. Елена заметила, как изменился в лице Иван, одними губами спросила:

- О чём с Фёдором шептались?

- Из Москвы гонец. О Твери весть привёз.

Княгиня побледнела.

- Уж не идёт ли на нас Александр?

- Ордынцев, сказывают, тверичи побили.

- Спаси Бог. Теперь жди ордынского разбоя.

- Ты, Елена, тут останься, чтоб сумятицы не было, а мы с Фёдором Акинфичем в Москву отправимся.

- Помогай тебе Бог, свет мой.

Князь незаметно покинул церковь.

* * *

А в Москве переполох. Прискакали из Твери четверо ордынских табунщиков. В тот день, когда тверичи восстали, пасли они коней за городом. Тем и спаслись.

В ожидании князя в гридню сошлись думные бояре и воеводы. Вошли два отрока, зажгли восковые свечи. Желтоватое пламя тускло заблестело на расставленных по углам кованых ларях, переливом заиграло на разноцветных слюдяных оконцах. В гридне стоял монотонный гул.

Молодой горячий боярин Плещеев, любимец князя, переговаривался с боярином Добрынским. Тысяцкий Воронцов-Вельяминов насупившись поглядывал иногда на сидевшего напротив своего старого недруга боярина Квашнина. Рядом с ним стоя препирались воевода переднего полка Александр Иванович и маленький ершистый боярин Хвост.

- Сих ворогов, что с Твери сбежали, и тех, кто у нас в Москве сидит, живыми не пускать! - брызгал слюной Хвост.

- Побить немудрено, да Орда сильна! - возражал ему воевода.

Выждав момент, боярин Квашнин вставил:

- Будет ордынский набег.

Архиерей, заменивший временно, до прибытия из Константинополя нового митрополита, умершего Петра, и княжеский духовник Ефрем шептались в углу.

Но вот вошёл воевода Фёдор Акинфич с дворским Борисом Волковым, а вслед за ними Иван Данилович, и все стихли. Окинув быстрым взглядом присутствующих, он сел в стоящее посреди гридни резное кресло, глухо заговорил:

- Будем мыслить, бояре и воеводы, как быть нам ныне.

- Как то случилось? - резко, фальцетом выкрикнул боярин Квашнин.

- Как случилось, нам разбирать недосуг, - оборвал боярина Калита, - давайте помыслим, как Орду от нас отвести, чтоб Москву не разорили.

- Я мыслю, с Тверью встать нам заодно, - промолвил Хвост. - Слать к Александру гонца, чтобы шёл он к Москве. Да кликать Ивана Ярославича рязанского на подмогу.

- Дать ордынцам бой, - поддержал Хвоста Воронцов-Вельяминов, - да токмо самим. Негоже Москве у Твери да Рязани подмоги просить.

Иван Данилович, барабаня пальцами по подлокотнику, слушал говоривших.

- Орда ещё сильна, - подал голос воевода Александр Иванович.

- А что ты скажешь, Фёдор Акинфич?

Воевода большого полка откашлялся:

- Воин я, и голова моя седа. Никто из вас не скажет, что в бою меня ищет враг. Я его искал всегда. Но сейчас скажу я то же, что и воевода Александр Иванович. Сильна ещё Орда. Не потянем мы противу её, даже коли и Тверь да Рязань помогут… Другое надо мыслить.

- А что скажешь ты? - обратился князь к боярину Плещееву.

- Я - как и ты, князь Иван Данилович. Велишь на сечу - и поведу своих людей. Может, и не осилим ордынцев, но и не дрогнем. Сами костьми ляжем, но и нехристей немало порубим. Мёртвые сраму не имут.

Слова любимца вызвали у Калиты чуть приметную усмешку, затерявшуюся в пушистых усах.

- А какая будет твоя речь, отец архиерей?

- На всё воля Божья! - уклонился тот от ответа.

- А ты что молчишь, духовный отец мой Ефрем?

Старый священник пригладил бороду, тихо произнёс:

- В Орду тебе ехать надобно, сын мой Иван. Отвести удар неверных.

- На что князя посылаешь? - гневно выкрикнул боярин Добрынский. - На глумление?

В гридне зашумели. Иван Данилович поднял руку. Дождавшись тишины, заговорил:

- Слушал я вас, бояре и воеводы, слушайте и вы мою речь. Отец духовный об Орде речь вёл, так и я мыслю. Знаю, что не мёдом и пирогами встретят там меня, но как быть по-иному?… Воеводы верно сказали, противу татар нам нынче не выстоять, слаба ещё Русь, и не миновать тогда другой батыевщины… - Калита поднялся, повернулся к дворскому: - Собирайся, Борис Михайлович, в Орду поедем. Всё вытерпим - и стыд и глумление, дабы Москву спасти.

Все шумно вышли. Иван Данилович задержал воеводу большого полка и дворского.

- Вели, Фёдор Акинфич, за ордынцами доглядать зорче. Пусть наши их не задирают.

- Их тверичи проучили, так они нынче смирные, - рассмеялся воевода.

- А в степи дозоры выставить не грех. На Рязань не след надеяться. Князь Иван Ярославич по злому умыслу не упредит, коли что.

- Будет сделано, князь.

- На тя, Фёдор Акинфич, бросаю княгиню с детьми.

Воевода низко поклонился.

- А ты, Борис Михалыч, спешно готовь подарки царю татарскому, да жёнам его, да иным блюдолизам. Орда подачки любит.

- Подавятся они нашим добром, - проворчал дворский.

- Придёт и такое время. А пока станем лисами. Будем вилять, да петлять, да свою нору не забывать.

* * *

Пыльная ордынская дорога. Изъезженная, исхоженная. Тянется она из Москвы на Коломну, из Коломны на Рязань, из Рязани через Дикое поле в Сарай.

Пыльная дорога, выбитая конскими копытами, вытоптанная пешеходами, орошённая слезами невольников…

В конце августа Иван Данилович с малой дружиной подъезжал к Рязани.

С князем боярин Добрынский да воевода Александр с дворским.

Позади дружины тянется гружёный обоз.

Пыль ложится на доспехи, скрипит на зубах.

Калита хмурый. В голову лезут какие-то мысли нелепые, несуразные. Он встряхнулся, подобрал поводья, конь пошёл рысью. Подумал о деле. Ныне самое время с Александром счёт свести. Теперь Твери не подняться над Москвой. Да только как в Орде?

А может, Узбек навалится всей силой да обескровит Русь? Тогда все. Снова наступит тьма на долгие годы. Всё начинай изначала…

В таком разе из Орды не пустят. Верно сделал, что оставил отцу Ефрему духовную грамоту. Сёмушка, сын старший, станет в таком разе князем московским.

Мысли снова увильнули от дела.

Сёмушка молодец: когда провожали, сдержался, не заплакал. Мужчина! А Елена голосила.

Блеснула серебром полноводная Ока. Завиднелись стены Рязани, островерхие башни, купола церквей. От стен к самой реке опустился избами посад.

Навстречу московскому князю из ворот выехал верхоконно боярин, поклонился Ивану Даниловичу, устно передал приглашение рязанского князя передохнуть в Рязани.

Иван Данилович ответил:

- Недосуг нам, но коли уж князь Иван Ярославич позволит, то дружина погостит ночь на посаде, у реки, а мы с боярином Добрынским в княжеской баньке попаримся да на угощение пожалуем.

- Рязань банями славна, - бросил шутку боярин Добрынский.

Рязанского боярина передёрнуло:

- Ты, боярин, рязанцев не бесчести.

- Верно говоришь, боярин. Не банями Рязань славится, - умалил обиду рязанца Калита. - Она - что щит у Русской земли от ордынцев…

Ужинали в трапезной хоть и запросто, по-семейному, но рязанский князь Иван Ярославич, чтобы в грязь лицом не ударить, велел накрыть столы обильно. Знай, мол, наших!

Ивана Даниловича посадили по правую руку хозяина. Калита беглым взглядом окинул всех. Влево от Ивана Ярославича уселся его сын, уже не молодой, болезненно-жёлтый Иван Иванович по прозвищу Коротопол. Дальше за столом сидело всё семейство рязанского князя и три-четыре боярина. Между ними - Добрынский.

Иван Ярославич, высокий, угрюмый старик, со впалой грудью и подстриженной бородой, поднял первый кубок за гостя.

Иван Данилович уловил косой, неприязненный взгляд Коротопола, каким тот поглядел на отца, подумал: «Видно, правду говорят, что между ними чёрная кошка пробежала. Рвётся на княжество, ждёт отцовской смерти».

А князь рязанский в ту минуту думал иное: «Вот сейчас у меня в руках князь московский. Велеть убить его. Коломну назад отнять да посадить бы на Москве князем Коротопола… Да беда, что Калита дружине своей велел в кулаке держаться и воеводу с ней оставил. Всех скоро не перебьёшь, кто-нибудь спасётся и Москву уведомит. В Москве же рать крепкая. А тут ещё в Орду Калита едет. Глядишь, сам на Москву рать поведёшь, а Орда Рязань разорит… Нет уж, пусть пока едет, может, его Узбек под горячую руку смерти предаст».

Иван Данилович встал, поднял кубок и, повернувшись к Ивану Ярославичу, произнёс:

- Давай, брат, выпьем за дружбу. За то, чтоб был меж нами всегда мир и покой. А ещё хочу я выпить за Рязань, грудь земли Русской…

- Погоди, князь, - прервал его Иван Ярославич. - Ты сказал, что Рязань грудь, а голова, значит, Москва?

За столом, в ожидании ответа, все затихли.

- Двух либо трёх голов у тела быть не может, брат. А Русь есть тело, и коли тверской князь мыслит, что Тверь голова, а ты, брат, что Рязань, как и телу единым не быть, - твёрдо сказал Калита. - Ныне, я мыслю, пришла пора быть Руси одним телом. А у того тела Рязань - грудь, Тверь да Новгород со Псковом - хребет, а Москве, с вашей помощью, головой быть!

- Не бывать тому! - загорячился рязанский князь. - Много мыслит Москва!

- Спокойнее, брат! Тому и бьют нас, что мы Русь на куски порвали.

- Князь Иван правду говорит, - неожиданно вставил Коротопол.

Слова сына взорвали Ивана Ярославича. Брызгая слюной, закричал:

- Молчи, враг! Руку Москвы держишь? - Он схватился за меч, оттолкнул ногой кресло.

Вокруг зашумели. Иван Данилович стиснул рязанского князя за плечи, принялся уговаривать.

Доедали молча, наспех. Иван Ярославич покинул трапезную первым. Когда расходились из-за стола, Калита взял под руку Коротопола, как бы невзначай, чтоб не слышали другие, бросил:

- Пора и тебе князем побыть, а то, глядишь, жизнь пройдёт…

Коротопол ничего не ответил, но Иван Данилович знал: сказанное задело душу жаждавшего власти рязанца.

А наутро снова пыльная ордынская дорога, и с каждым шагом всё ближе и ближе Сарай, конец пути…

Глава 7

НА ЗАРЯДЬЕ. НАРОД МАСТЕРОВОЙ.

БРОНЯ ДЛЯ ДРУЖИНЫ.

На Зарядье людно. День-то воскресный. Данилка в лавке с утра сидит вместо Олексы. К мастеру кричник должен был приехать, железо привести, вот он и послал торговать вместо себя ученика.

Мимо лавки взад-вперёд народ снуёт. Тут тебе и московские и приезжие. Немало меж них гостей из других земель. Эти подолгу простаивают у лавки, всем нравится работа Олексы. Один всё приценялся к кольчуге. То пощупает её, то на вес прикинет, а сам языком от удовольствия прищёлкивает. Потом долго торговался с Данилкой, но тот от цены не отступил, и пошёл гость несолоно хлебавши.

Напротив Данилки сбитенщица стоит. Баба ядрёная, горластая, голосит на все лады:

Сладкого сбитеню!

Медового сбитеню!

Подходи, касатики,

Парни и женатики!

Из толпы вынырнул ордынец, маленький, колченогий, потянулся к жбану со сбитенем. Баба одной рукой жбан прикрыла, другую - пальцы в кукиш и ордынцу под нос:

- На-кась, выкуси!

Ордынец в сторону шарахнулся, залопотал что-то, за саблю схватился.

Толпа зашумела. Погрозив кулаком не то бабе, не то толпе зевак, ордынец поспешил скрыться.

А кругом смех:

- Во баба так баба! Кабы таких поболе, давно не бывать бы Орде на Руси!

- А какие ордыне после Твери смирные!

- Проучили, знать будут.

И снова как ни в чём не бывало вертится, гудит на все лады Зарядье.

Данилка на бабу загляделся и не заметил, как подошёл кто-то, знакомым голосом проговорил:

- А, парень, сколь не виделись!

Перевёл глаза Данилка - перед ним рыжебородый артельный староста стоит, худой, нос от солнцепёка облупился. Смотрит на Данилку весело и с усмешкой спрашивает:

- Чево не ходишь до нашего котла?

Обрадовался Данилка встрече, ничего не успел ответить, как староста уже новый вопрос задал:

- Как живёшь, парень? - И тут же ответил: - Вижу, вижу, ишь как раздобрел да в плечах раздался. К нам в артель в том разе пришёл - одни кости и кожа, а ныне… А вот у нас, парень, беда. - Лицо старосты помрачнело. - На той неделе двоих камнями задавило… Народ ропщет. Нынче над нами, каменных дел мастеровыми, кто церковь строит, боярин митрополичий доглядает. Лют, вконец всех работой изморил. Хуже басурманина. А харч даёт никудышный, животы подводит… Приходи, парень, по свободе, поглядишь наше житье.

Староста ушёл так же неожиданно, как и появился, оставив Данилку в раздумье. И вспомнил он тот день, когда с пустой сумой впервые вступил в Кремль. Хотелось есть, а от котла, вокруг которого расселись артельные мужики, пахло варевом. И тогда рыжебородый артельный староста позвал его, Данилку: «Ходи до нашего котла!» С теми мужиками Данилка разделил своё горе, они приняли его в артель, и теперь к ним пришла беда…

Тут только Данилка опомнился, что так и не узнал имена тех двух.

«По свободе непременно надобно сходить, проведать обо всём», - решил он.

* * *

В полдень обезлюдело Зарядье. Закрыл Данилка лавку, домой собрался.

Баба сбитенщица окликнула:

- Эй, молодец, иди испей за так, деньги не возьму, - и налила Данилке полную корчагу.

От Зарядья до посада за Яузой ходьбы не так много. Данилка шагает, не торопится. Улицы пустынные. В боярских теремах окна прикрыты от солнцепёка ставнями. От жары собаки и те попрятались. Брехнёт одна, ей лениво откликнется другая - и снова тишина. Изредка встретится прохожий. Вон навстречу Данилке приближается девчонка-подросток в белом льняном сарафане, босиком, русая коса через плечо переброшена. Девчонка не идёт, а плывёт, голову несёт высоко, гордо. Увидел её Данилка, и на память пришла Василиска. Поди, забыла его.

При мысли о Василиске на сердце почему-то стало тепло. Данилка подумал, что хорошо было бы побывать хоть ненадолго в деревне, увидеть и Василиску и деда. Поди, не узнал бы его, Данилку…

Данилка размечтался о том времени, когда станет он бронником не хуже Олексы, и заявится в Гаврилину деревню, да не как-нибудь, а верхом на коне, и скажет деду: «Здравствуй, дед, вот и я возвернулся!» А может, это не к деду слова будут, а к Василиске?

На низкорослой лошадёнке с гиканьем проскакал ордынец. И в памяти Данилки возникло то утро, когда орда налетела на село… Отец в луже крови… Пожарище… Полонённые смерды и среди них мать…

- Мать, мать, - прошептал Данилка, - где ты?

Не заметил Данилка, как к усадьбе подошёл. В передней горнице за столом Олекса и приезжий кричник сидят. Перед ними корчаги с хмельным мёдом. Кричник молодой, худощавый, с загорелым лицом, на вошедшего Данилку внимания не обратил, лишь покосился. Положив жилистые руки на стол, он внимательно слушал Олексу. Данилка поспешил выйти, услышав только, как мастер говорил:

- Князь в Орду уехал. То неспроста. Народ сказывает: «Калита поехал просить хана, чтоб не разорял Москву».

Кричник спросил:

- А ежели пойдёт Орда на Москву?

- Пойдёт на Москву - нам наготове надобно быть. Тебе поболе железа добывать, а мне брони…

Уж в сени к Данилке донеслось:

- Данило!

Данилка бегом в горницу. Олекса повернулся к нему:

- Сколь брони продал нынче?

- Ни одной.

- Что так? - нахмурился мастер.

- Гость иноземный торговался, да я не уступил.

- Верно, Данило, иноземцам не уступай. Им продай, а они к нам ещё и с мечом придут. А вот завтра мы всю броню воеводе Фёдору Акинфичу свезём. Да только ли мы? Всех бронников поднимем на то!

* * *

Фёдор Акинфич один задумчиво сидит в гридне. День кончается, а дел, что на сегодня наметил, не переделал. С утра погнал обоз за брёвнами, надобно стены укрепить, смолы позапасти; камня-валуна велел привезти… Всё должно быть под рукой. И дозоры в степь ускакали. Кто знает, уехал Иван Данилович, а вернётся ли? И ежели, избави Бог, Орда на Русь пойдёт, Москвы не минует, разорит. Так лучше смерть в бою принята, чем полонёну быти. А княгиню с княжичами при нужде за Белоозеро отправить придётся.

Всё то на худой конец. А на лучший, глядишь, будет удача князю Ивану Даниловичу, и минует беда Москву. Чай, Даниловича Бог умом не обидел, авось удастся хана улещить.

Вошёл отрок, от порога сказал:

- Там бронники дожидаются.

- Что им надобно?

- Сказывают, воеводу хотят видеть.

Фёдор Акинфич встал, одёрнул рубашку и вслед за отроком вышел на крыльцо. Внизу небольшой толпой стояли бронники. Позади них гружёная телега, крытая холстом. Воевода отыскал глазами знакомого бронника, кто не раз делал ему кольчуги, спросил:

- Что надобно, Олекса, чего кликали?

Олекса, выступив вперёд, поклонился:

- Князя нет на Москве нынче, так прими ты, Фёдор Акинфич, от нас, бронников, броню на дружину. Не корысти ради даём мы, а от сердца.

Промолвив это, мастер повернулся к молодому парню:

- Скинь, Данило, холст да разгрузи телегу.

Данилка мигом откинул холст и принялся складывать к крыльцу кольчуги, щиты, шеломы, бармицы. Дрогнуло сердце воеводы. Отвесив поясной поклон, он только и проговорил:

- Спасибо вам, народ мастеровой.

- Для Москвы стараемся, - ответил за всех Олекса. - Будет она стоять, будем и мы вокруг неё. Одевай воинов, Фёдор Акинфич, да при нужде борони Москву. А буде надо, мы ещё постараемся.

- Дадим, дадим, - хором загудели мастеровые. - А коли потребно будет, и сами за мечи возьмёмся.

- Спасибо, - снова поклонился воевода.

* * *

В мастерской душно. Во дворе тоже душно. Ни ветерка, всё замерло. Небо затянули грозовые тучи. Ночную темень раз за разом разрезает молния, и тишину нарушает гром. Данилка лежит на верстаке, подложив под голову охапку травы. Не спится. Мысли уносятся куда- то далеко-далеко. Тогда он, Данилка, был ещё мальчишкой. Отец на лугу косил траву, а он деревянными вилами-двузубцами переворачивал её, привяленную, поблеклую. Неожиданно надвинулись тучи, стало темно, полил холодный дождь. Отец закричал ему: «Бежим к стогу!» Пока добежали, промокли насквозь. А в стоге было тепло и сухо. Сено пахло мятой и чабрецом. Данилка согрелся, а отец, в который раз, принялся рассказывать ему о трёх богатырях, защищавших Русскую землю от ворогов…

Сейчас в его, Данилкином, представлении Илья Муромец был похож на воеводу Фёдора Акинфича.

Мысли снова вернулись к вчерашнему вечеру, когда он вместе с мастеровыми отвозил броню для княжеской дружины. Припомнились слова Олексы: «Одевай воинов, Фёдор Акинфич, борони Москву».

«Некому было тогда защищать село, - подумал Данилка, - вот и зарубили ордынцы батю, а мать в полон угнали. Был бы там Фёдор Акинфич с дружиной, они бы, как те богатыри, ордынцев посекли…»

Данилка поднялся, вышел во двор. Разобрался ветер, прогнал духоту. Гроза ушла, и небо над Москвой очистилось; засветило звёздами. Данилка прислонился к берёзе плечом, погладил гладкий ствол. Над головой о чём-то лопотали листья. Может быть, они предсказывали Данилке его судьбу? Кто знает…

Часть вторая

Глава 1

ХАН УЗБЕК. САРАЙ - СТОЛИЦА ОРДЫ.

ЛЮБИМЕЦ ХАНА.

ЗЛЕЕ ЗЛА ЧЕСТЬ ОРДЫНСКАЯ.

В конце XII века в глубине Азии сложилось феодальное монголо-татарское государство. Вождь одной из дружин храбрый Темучин на курултае видных кочевых феодалов был провозглашён великим ханом нового государства под именем Чингисхан.

В короткий срок из враждующих кочевых отрядов выросла грозная сила.

Расчленённая искусной рукой военачальника Чингиса на десятки, сотни, тысячи, десятки тысяч, двинулась она от голубых вод Онона в Северный Китай.

Как саранча прошла Орда, разорила, разграбила и, отягощённая добычей, ненадолго вернулась в родные степи.

А вскоре обрушились грозные кочевники на плодородные степи Средней Азии, растеклись быстрыми отрядами, разрушая древние города, неся жителям смерть и рабство.

Преследуя шаха Хорезма Мухаммеда, два темника, Джебе и Субэдэ, прошли огнём и мечом Северный Иран, вышли на Кавказ и, разбив военные силы Грузии, Ширванским ущельем прошли на Северный Кавказ. По пятам половцев монголо-татарские отряды дошли до Крыма, разграбили город Судак и устремились в половецкие степи. Навстречу неизвестному врагу вышли русские дружины. Жестокой была битва на Калке в 1223 году. И если бы не действовали русские и половцы порознь, не одержали бы ханы победу.

Перед лицом серьёзного врага - русских дружин - Джебе и Субэдэ увели свои отряды в Среднюю Азию.

Минуло двенадцать лет. Забылась горечь поражения на Калке. До удельной Руси отголосками доходили вести о страшных ордынцах, но то всё были вести, и никто серьёзно не думал, что придёт беда на Русь…

А она пришла. Пришла с походом Батыя, внука Чингисхана.

Разорил Бату-хан Рязань и Владимир, Москву и Суздаль, разграбил мать городов русских - Киев…

Там, где прошла монгольская конница, где двигалась со своими многочисленными стадами кочующая орда, на выбитой земле долго не росла трава…

Разграбив, разрушив многие земли, Бату-хан не увёл орду в Азию, а на привольных половецких степях, где круглый год были выпасы для скота, основал своё государство - Золотую Орду. Разбросалась она от Крыма до Хорезма и от Булгар до Северного Кавказа.

В низовьях Итиля, на перекрёстке торговых путей, руками согнанных со всего света ремесленников-рабов вырос город Сарай.

Пролегал через столицу Золотой Орды торговый путь из камских Булгар, русских княжеств и Крыма на Хорезм, а оттуда в Среднюю Азию, Монголию и Китай.

Брат Батыя, Берке-хан, выше по Итилю, на его рукаве Ахтубе, положил начало новому Сараю. С тех пор первый стал именоваться Сарай-Бату, второй Сарай- Берке. Оба города выросли в крупные ремесленно-торговые и культурные центры. Ремесло и торговля были источниками больших доходов ханской казны.

При хане Узбеке Золотая Орда достигла наивысшего расцвета. Её столицей стал Сарай-Берке.

* * *

Ханский дворец у самого берега Ахтубы. Восточные каменотёсы соорудили его лёгким, резным. Многочисленные башенки и переходы кажутся повисшими в воздухе. Дворец утопает в зелени сада.

И дворец и парк огорожены высокой глинобитной стеной. Там, за стеной, ещё стена и стража. Зорок ханский караул. Жизнь хана священна.

В ханском парке под навесом укрыты от дождя и солнца клетки с соколами, в стороне - загон с гепардами для ханской охоты.

От калитки до второй половины дворца, где живут девять ханских жён, ряды китайских роз. Они разных цветов - тёмно-бордовые и жёлтые, белые и чайные, красивые, как ханские жены.

Хан Узбек любит розы так же, как и жён. Но о нём нельзя сказать словами восточной мудрости: «Человек, любящий розы, мягок как воск».

Хан Узбек подобен кремню. То могли бы подтвердить сто двадцать зарезанных им родственников, вставших на его пути.

Хан Узбек лишён жалости, но розы и жены - его страсть…

За розами ухаживает русский раб, дед Петро. Когда- то, ещё при хане Тохте, угнали его татары в Орду, и стал он помогать китайцу-садовнику. Китаец умер, а дед Петро, перенявший его умение выращивать розы, остался при ханском дворце садовником.

Был он молчалив, имел жену-татарку и пользовался у хана Узбека большим расположением.

Каждое утро дед Петро вносил букет роз в ханскую спальню. Он мог непрошеным явиться на военный совет, где собирались самые важные ордынские начальники, поставить букет перед ханом и, не обратив на себя никакого внимания, выйти.

С утра до ночи сгорбленную фигуру деда Петра видели в саду. То он подрезал усохшие ветки, то по дощатым желобам пускал под деревья воду, то возился у роз.

Иногда, надев чистую рубаху и порты, дед, медленно переставляя босые узловатые ноги, брёл через весь Сарай в русский квартал помолиться в православной церкви.

Говел дед часто, но исповедовался только у протоиерея Давыда, одному ему открывал душу.

Когда сентябрьским утром хан Узбек вышел в сад, первым, кого он увидел, был дед Петро. Тот плетёной корзиной разносил под кусты роз перемешанную с перегноем землю, готовился к зиме. На обмытых дождём лепестках роз бисером сверкали тяжёлые капли. И таким же бисером рассыпались струи фонтана.

Крупнозернистый песок, которым посыпана аллея, хрустнул под ногами хана. Рысьей походкой он подошёл к деду, молча взял щепотку земли, потёр на ладони, удовлетворённо защёлкал языком: «Дзе[6], дзе!» Затем присел у куста, погладил бархатные лепестки и, от наслаждения закрыв глаза, прошептал:

- Гюльнэ…[7]

Так звали и его последнюю, молодую жену. Красивое имя! При мысли о молодой жене рот Узбека растянулся в улыбке. Красавицу жену привезли ему из Хорезма, дикую, как степной конь.

«Дзе, дзе! Молодец Кутлуг-Темир!»

За каменным забором раздались голоса, с шумом раскрылась калитка, и, подталкиваемые начальником караула, безбородым сотником Ахмылом, перед ханом появились четверо оборванных, обезоруженных ордынцев с повисшими на шее поясами, означавшими, что каждый из них отдавал себя на милость хану. Увидев великого хана, ордынцы распластались ниц.

Узбек поднялся, зло сверкнули его чёрные, как тёрн, глаза, гневно спросил:

- Они принесли несчастье?

Один из четырёх, старый десятник, поднял на хана глаза, отрывисто заговорил:

- Урусы в Твери побили нас. Твоего брата Чол-хана сожгли.

Узбек пнул носком в обезображенное от страха лицо десятника, прошипел:

- Шакал, рождённый поедать кишки своих предков, ты недостоин жить. Алыб-барын![8] А этим ублюдкам нашейте на спину войлок и отдайте женщинам, пусть они собирают навоз для топлива.

Стегая плетью, начальник караула погнал татар из ханского сада. Узбек прикусил губу, смотрел им вслед. Он не обращал внимания на стоявшего за его спиной деда Петра. Наконец, толкнув ногой корзину, зашагал во дворец.

Вскоре к ханскому дворцу съехались близкие хану нойоны и темники-багатуры. Стряхивая пыль с халатов и сапог, входили во дворец.

Немногим позже в зал, где на расшитых подушках узким полукругом расселись перед великим ханом знатные ордынские начальники, бесшумно ступая по мраморным плитам, вошёл дед Петро. Он неторопливо поставил в кувшин букет роз, прищурив глаза, поглядел на цветы. Ему нет дела, о чём говорят сейчас на ханском совете, он всего-навсего ханский садовник.

Темник Туралык зло хрипел:

- Надо послать на Русь все наши тумены, вытоптать копытами их нивы, убить всех мужчин, чья голова выше колёсной чеки, а их князей сделать нашими пастухами. Брать дань двойную, тройную!

Дед Петро не стал дожидаться, что станет говорить Кутлуг-Темир. Не глядя ни на кого, он, пятясь, вышел из зала.

* * *

«Город Сарай один из красивейших городов, чрезвычайно великий, на равнине, со множеством людей, в нём красивые базары и широкие улицы», - писал побывавший в столице Золотой Орды арабский путешественник первой половины XIV века Ибн-Батута.

Солнце стояло ещё высоко, когда князь Иван Данилович подъехал к Сараю. В небо тянулись остроконечные шпили мечетей, позолоченные кресты православных церквей. Тёмно-зелёным островом выдаётся ханский дворец. Голубым рукавом легла вдоль города Ахтуба. У пристани белеют паруса ладей.

- Вон русский конец, - указал дворский, - а вон татарский. А вон то - византийский. Тут у каждого народа свой конец, свои храмы, свои базары.

- Гляди-ко, как скачет, - показал кивком головы на направлявшегося к ним всадника боярин Добрынский.

Когда верховой приблизился, дворский промолвил:

- То сотник Ахмыл, начальник стражи. Его всегда к князю Юрию Даниловичу для догляда приставляли. Зело мздоимец.

Подскакавший конник твёрдой рукой осадил коня.

- Великий хан велел воинам тут стать, а князю и ближним людям жить в караван-сарае до его указа.

Иван Данилович повернулся к дворскому:

- Раз на то ханская воля, так тому и быть, а ты, Борис Михалыч, распорядись-ка насчёт возов с подарками.

Сарай встретил их шумом и гамом. По оживлённым улицам потоком тянулись повозки, груженные овощами и другой снедью, шли люди, гнали скот. Пыль висела сплошной завесой. Кричали ослы и верблюды, ржали кони, и во всё это вплеталась многоязыкая речь.

Часто встречались верхоконные воины из ханской стражи. Вдоль улиц - мастерские и кузницы. Оттуда на все лады доносится перестук молотков.

- Коли б все слёзы, что пролили тут невольники, собрать, то, верно, была бы река поболе, чем Итиль, - сам себе тихо промолвил Калита.

Дворский расслышал. Так же тихо сказал:

- Почитай, со всего мира люд невольничий сюда согнали. Город сей на костях стоит.

Следуя за Ахмылом, московиты свернули в улицу с торговыми лавками. Воздух наполнился запахом имбиря и мускатного ореха, гвоздики и корицы.

Глухие глиняные заборы, за которыми и с коня ничего не увидишь, увиты виноградом.

Вот наконец и караван-сарай, где останавливались со своими товарами иноземные гости.

Мощёный двор со всех четырёх сторон охватили двухэтажные строения со складскими помещениями внизу и жилыми каморами наверху. От дома к дому перебросились навесные мостки-переходы. Во дворе звонко журчит струйка фонтана. В той части, где поселили русского князя, гостей не было. Стены каморы увешаны дорогими восточными коврами, такой же ковёр устилает глиняный пол.

Пока дворский и боярин распоряжались, где оставить возы с поклажей, Иван Данилович прошёлся по каморе, выглянул в полутёмный коридор. От двери отпрянул Ахмыл. Князь подумал: «Доглядчик, ханское око». А вслух спросил:

- Поздорову ли великий хан и хатуни?

Сотник промолвил что-то неопределённое в ответ, намерился уйти.

- Пошто торопишься, от московского князя негоже без подарка уходить.

Калита снял с пальца золотой перстень с драгоценным бирюзовым камнем, протянул ему:

- Бери, чтоб помнил русского князя.

Губы Ахмыла растянулись в жадной улыбке. Он схватил перстень, надел на грязный палец, залюбовался голубым камнем.

- Якши! Якши, князь! Ахмыл здесь, Ахмыл не здесь. - Сотник закрыл глаза. - Кто ходил к князю? Никто! Что слышал? Ничего!

И он, пятясь, вышел. Пришёл дворский. Принёс чистую одежду. Князь помылся, переоделся. Расчёсывая волосы, промолвил:

- Дома бы в баньке попариться. У нас в сентябре листопад, а тут песок несёт.

- Дозволь, князь, к тебе тут протоиерей православной церкви Давыд просится, - нарушил речь Калиты дворский.

- Зови его. Да чтоб Ахмыл не видел.

Дворский удалился, а через минуту в комнату вошёл невысокого роста, коренастый, ещё не старый, но уже седой поп.

- Отче Давыд, прости, что заставил ждать. Не ведал, что ты уже пришёл.

- Здравствуй, отец наш, князь Иван. С благополучным тя прибытием.

- Садись, отче, да поведай, с чем пришёл.

Протоиерей обошёл камору, приподнял край навесного ковра, убедился, что никто не подслушивает.

- Недоброе ныне время в Орде, князь Иван. Зол царь Узбек на Тверь и на Русь Орду готовит.

- Откуда тебе ведомо, отче?

- Человек у царя в садовниках служит. Он самолично слышал.

- Верный ли тот человек?

- Русский он и о Руси болеет!

Иван Данилович задумался, а поп Давыд смотрел на него и думал: «Стареет князь. Вон и седина в бороде пробилась. Сколько же лет прошло, как в последний раз виделись с ним на Москве? Поди, лет десять. Морщины прорезались. А глаза прежние».

- Спасибо тебе, отче. А теперь давай удумаем вместе, как ту беду от Москвы отвести.

- Трудно, князь, ох как трудно! Коли стая волков готова терзать свою жертву, как её остановишь?

Калита хитро прищурился:

- А если, отче, покормить вожака, так, может, стаю он задержит?

- Неисповедимы пути твои, Господи, - вздохнул поп. - И пошто кара такая на тя, Русь многострадальная?

- Вздохами, отче, беду не отведёшь. Тут надобно удумать, через кого путь к сердцу царя сыскать. Ты, отче Давыд, глаза наши и уши в Орде и всё ведаешь, так скажи: кто ныне к царю близок? Кто слово может замолвить?

Поп, немного подумав, ответил:

- Царь Узбек к наместнику Хорезма Кутлуг-Темиру благоволит, к его слову прислушивается. Он и живёт больше в Сарае, чем в Хорезме. Ещё темник Туралык и молодая царица Гюльнэ. Её надобно подарками услащать. Через неё сердце царя отойти от зла может.

- А поведай, отче Давыд, всё ли спокойно ныне в Орде? Нет ли темников, недовольных царём? Либо, может, кто из наместников противу царя зло таит? Что слышно об этом?

- Ныне, князь Иван, Узбек всех в страхе держит. Крепка его власть. Одно только: с далёким Хулагуидским государством у царя давние распри: хулагуидский хан Абу-Саид горный Азербайджан себе тянет, а царь себе. Нет меж ними мира.

- То добрая весть, отче Давыд! - обрадовался Калита. - Может, царь Узбек и задумается, посылать ли своё войско на Русь либо поостеречься Абу-Саида.

Протоиерей поднялся, оправил рясу.

- Помогай тебе Бог, князь Иван.

- Спасибо, отче Давыд, за твою верную службу.

Протоиерей гордо вскинул голову, глядя в серые глаза Ивана Даниловича, ответил:

- Не корысти ради стараюсь, а для пользы земли нашей Русской многострадальной, на общее дело.

И, поклонившись князю, ушёл, а Калита долго стоял задумавшись. Потом потёр лоб, сказал одними губами:

- Абу-Саид… Хулагуидское царство… А ежели и это испытать?

* * *

К Сараю сходилось вражеское войско. Темники вели свои десятитысячные отряды как на праздник. Воины ехали возбуждённые, довольные предстоящим походом. Они уже чуяли битву, запах крови и дым пожарищ. А чего ещё надо для настоящего багатура?

Они пойдут дорогой, которую показал мудрый Чингис и по которой водил свои войска великий Бату! Теперь по этой дороге пойдут они.

Багатуры горячили коней. Их ждёт впереди победа. Они разорят Русь, растопчут её копытами скакунов.

Радовались женщины. Они ехали за своими мужьями в войлочных кибитках, баюкая детей. Женщины пели о богатстве, которое есть у урусов. Это богатство воины отнимут у них и принесут в свои кибитки. Они снимут золотые украшения с русских красавиц и наденут их на татарских.

Женщины пели о новых рабах и рабынях, которые будут пасти скот, что идёт за войском, будут доить кобыл и верблюдиц, будут мять кожи и шить обувь…

Хороший впереди поход, давно уже не было такого!

Отряды всё прибывали и прибывали; становились лагерем вокруг столицы; и вскоре рядом с Сараем вырос второй, войлочный город.

* * *

Тихо в ханском парке. Никто под страхом смерти не смеет нарушить эту благоговейную тишину, лишь листья шелестят, шепчутся да ветер гудит в верхушках деревьев.

У мраморного бассейна, под разросшимся кустом жасмина, сидит на плетённом из виноградной лозы стуле молодая ханша Гюльнэ. Девушка-рабыня костяным гребнем чешет чёрные как смоль пышные волосы ханши, другая держит перед ней серебряное зеркало.

Из зеркала на Гюльнэ смотрят тёмные, как сливы, глаза. Они выглядывают из-под длинных бархатных ресниц. Гюльнэ знает, что она красива… А вот привыкнуть к тому, что ты великая ханша, ханша такой большой и могучей Орды, - это другое. И Гюльнэ часто бывает страшно. Она боится других ревнивых ханских жён, боится и льстивых придворных. Гюльнэ знает, что они улыбаются ей потому, что хан дарит её своими милостями. Великий хан готов выполнять все капризы молодой жены.

А Гюльнэ хочется на родину, где звенит по камням арык и зреют персики…

Подошла, согнувшись в поклоне, старая рабыня-китаянка, сказала нараспев:

- Московский князь с подарком к тебе, звезда очей моих…

Молодая ханша лишь подняла брови, и рабыни заторопились, кончили чесать волосы, другие уже одевали её. Наконец Гюльнэ встала.

- Приведите урусского конязя! - приказала она.

Рабыни переглянулись, и самая расторопная из них побежала выполнять волю госпожи.

А Гюльнэ тем временем думала, что вот и сейчас она нарушила законы ханского дома, когда велела позвать урусского князя на женскую половину. Но в душе она злорадствовала. Пусть знают, что ей всё дозволено. Только к ней милостив великий хан.

На дорожке показался московский князь. Высокий, плечистый, с чёрной кудрявой бородкой, он шёл легко и быстро.

Гюльнэ подумала, что этот князь уже не молод, но красивый и, наверное, сильный.

Рабыня-китаянка сказала:

- Урусский князь подарки богатые привёз.

Молодая ханша одобрительно кивнула.

- Как зовут конязя?

- Иван, - шепнула рабыня.

Русский князь подошёл совсем близко. В руках у него был небольшой резной ларец, отделанный золотом, отливающий чернью.

Иван Данилович отвесил ханше низкий поклон:

- Кланяюсь тебе, великая осударыня, и прошу принять от меня сей подарок.

Калита открыл ларец, и на чёрном аксамите сверкнул золотой венец. Ханша уставилась на него зачарованно. К белому, натёртому румянами и пудрой лицу прилила кровь. Если бы не русский князь, она немедля примерила бы этот венец. Гюльнэ опомнилась, приказала рабыне-китаянке;

- Возьми подарок конязя Ивана. - И, снова повернувшись к Калите, улыбнулась: - О чём просить будешь, конязь Иван?

- Просьба у меня к тебе, великая осударыня. - Калита приложил руку к сердцу. - Другом я был Орде, другом и хочу остаться. Прошу тебя, великая осударыня, замолви слово за Москву. Пусть великий царь сменит гнев на милость.

Улыбка сошла с губ Гюльнэ. Она сердито сдвинула брови:

- Не Москве, тебе чего надобно?

Иван Данилович, глядя ханше в глаза, промолвил:

- То, великая осударыня, одна моя просьба, и о ней я слёзно молю тя. Замолви слово за нас.

Гюльнэ недовольно ответила:

- Скажу о том великому хану, но.не знаю, что скажет он. - И, повернувшись к служанке, приказала: - Проводи конязя Ивана.

* * *

Жизнь при дворе великого хана полна тайн. Кто знает, о чём думает Узбек или что замыслили хитрые ордынские вельможи… А кто может постичь непроницаемый ум всесильного Кутлуг-Темира?

Бледный, с закрытыми глазами, лежит он на ковре, обложенный подушками. На животе горшочек с углями. Кутлуг-Темир болеет уже много лет. Тепло облегчает его страдания.

Бесшумно вошёл маленький черноволосый врач-араб, осторожно сменил угли, удалился.

В открытый полог юрты заглядывает солнце. Далеко видно степь и краешек голубого неба. Степь томится в полуденном зное. Иногда пробежит ветерок, пригладит седой ковыль, и снова всё замирает.

Кутлуг-Темир любит степь, и сегодня он велел разбить юрту здесь, у Итиля, на холме, где, может быть, когда-то стоял сам Бату-хан. Не отсюда ли смотрел он, великий воин, на Русь?

При мысли об этом Кутлуг-Темир припомнил князя Ивана. «Хорош урусский конязь Иван. Подарки дал, - подумал он о замшевом мешочке, наполненном драгоценными камнями и золотом, и о двух больших берестяных коробьях с мехами куниц и чёрных лис. Только сегодня поутру привёз их ему Калита, - Не горд урусский конязь Иван. Такой конязь верный слуга Орде. Надобно сказать о том хану. И слова хорошие говорил урусский конязь: «Ты, великий наместник Хорезма, Кут- луг-Темир, велик, как и сам хан». Хе! Хорошие слова, сладкие, как тот мёд, который привозят из Руси. - Кут- луг-Темир довольно причмокнул, подумав при этом о просьбе Калиты. - За Москву просил. Как говорил конязь Иван: «Мы, московиты, зла Орде не творим и выход платим немалый. Так пошто же хан гнев держит на нас? Коли разорят воины хана Московское княжество, то какая Орде от того польза? Ну, один раз возьмёт Орда, а потом сколь лет пройдёт, покуда оправимся да выход платить почнём исправно?»

На что Кутлуг-Темир спросил:

- Великий хан гневом ослеплён, и как остановить поход Орды на Русь, конязь Иван, я не мыслю.

- Есть у меня дума тайная, - ответил Калита, - да боюсь сказывать.

- Говори!

- Ныне, коли великий хан во гневе и нет иного пути остановить его, сказать бы тебе, всесильный наместник Хорезма, что дошёл до тя слух, будто хулагуидский хан Абу-Саид воинов кличет. Уже не на Орду ли войско готовит?…

«Хитрый конязь Иван, - снова подумал Кутлуг-Темир. - Что же, сказать хану о том можно. Пусть шакал злости взыграет в нём».

И, представив, как будет неистовствовать Узбек от такой вести и какие проклятья посыплются на голову Абу-Саида, он злорадно засмеялся.

«А конязя Ивана в обиду давать нельзя, - твёрдо решил Кутлуг. - И ещё конязь Иван умно сказал то же, что и завещал великий хан Чингис: «Тому, кто платит выход и не поднимает руку на Орду, не стоит рубить голову».

Кутлуг-Темир открыл глаза, долго лежал, уставившись в белый войлок юрты.

Мудрый Чингисхан, мудрый и его внук Бату-хан. Они потрясли вселенную. С тех пор не было в Орде таких ханов. Все другие только едят то, что добыли им Чингис и Бату. Вот если бы великим ханом был он, Кутлуг-Темир. Его слава затмила бы славу Чингиса и Батыя. Но власть великого хана сама в руки не даётся. Её надо отнять у Узбека. А у того сила, что можно поделать с ней? Нет, лучше быть наместником Хорезма, чем, поднявши руку противу Узбека, лишиться головы.

При воспоминании об этом Кутлуг-Темир почувствовал, что ему жарко. Он снял с живота горшочек с углями, попытался прогнать назойливую мысль. Кутлуг-Темиру уже мерещилось, что Узбек знает, о чём он сейчас подумал, и к нему в юрту вот-вот ввалятся те, кому хан велел умертвить его. Наконец он успокоился, сказав самому себе:

- Кто может читать мысли человека, кроме аллаха? А аллах нем, как раб, лишённый языка.

* * *

Минула неделя, как русский князь в Орде, а к хану его всё не звали, и Калита томился. Воевода Александр Иванович вчерашний день рассказывал, что ордынцы готовятся к походу и русскую дружину стерегут зорко, но, несмотря на это, он, Александр, без княжьего указа, на свой страх и риск, послал одного воина в Москву, с устным наказом к воеводе Фёдору Акинфичу, чтобы там на всяк случай готовы были ко всему…

«Видно, с умыслом нас хан из Орды не выпускает, - говорил воевода. - Ждать бы нам в Москве ордынского набега. А то раздробили дружину: часть там, часть здесь. Не лучше было бы держать её одним кулаком, глядишь, вместе с тверичами да суждальцами и отбились бы от ордынцев…»

Волнение не покидало Ивана Даниловича. «Неужели не удастся отвести грозу? Кого ещё просить, кого улещить подарками? У ханши был, Кутлуг-Темиру кланялся, не обошёл и Туралыка. Только что самому хану не посылал дары, - думал Калита. - Хану надобно самолично вручить при встрече. А будет ли она?»

Минула педеля, за ней другая…

По-прежнему над Сараем неимоверно жарит солнце, горячий ветер метёт песок; по-прежнему радуется и плачет многоязыкий город…

Калита терял терпение; уходила вера в задуманное. Но однажды под вечер в караван-сарай пришёл векиль.

Он явился неожиданно, невысокий, в шёлковом зелёном халате. Сказал московскому князю всего два слова: «Завтра утром!» - и тут же направился к выходу.

У самой двери Иван Данилович со словами «за добрую весть» сунул векилю десяток куньих шкурок.

Векиль подарок взял, пробормотал себе под нос слова благодарности и ушёл.

Всю ночь Иван Данилович не смыкал глаз. Что готовилось ему во дворце? Позор? Унижение? К этому он был готов, лишь бы спасти Москву от разорения. А может, зовут его выслушать смертный приговор?…

И вот наступил день, когда Калита вошёл во дворец.

У широких двустворчатых парадных дверей два рослых воина. Недвижимо стоят они, опираясь на копья, на боку сабля и колчан с луком.

Миновав караульных, Иван Данилович очутился в большом круглом зале. Мраморные колонны подпирают устремившийся ввысь купол потолка.

Быстрым взглядом Калита окинул зал. На низком, из белой слоновой кости, отделанном золотом и драгоценными камнями троне, подобрав под себя ноги, обутые в расшитые бисером чувяки, торжественно восседал великий хан Узбек. На нём - синий чапан с рубиновыми пуговицами, на голове - отороченная соболем шапочка.

Ниже хана, на ковре, прикусив бескровные губы, сидит Кутлуг-Темир, дальше за ними - темник Туралык, другие темники и нойоны.

От двери к трону ковровая дорожка. Идти мягко. Но русский князь не чует того. В ногах будто железо налито. С чем-то доведётся идти отсюда? Подобру ли, по-здорову? В зале тихо. Не дойдя до трона, Иван Данилович остановился, глянул прямо в глаза Узбеку и только после того отвесил глубокий поклон, сказал по-татарски:

- Много лет здравствовать те, осударь. Вели принять дары от княжества Московского.

Векиль подал знак, и отроки из княжеской дружины внесли и сложили у трона меха чернолисьи и куньи, бобровые и соболиные. Вот уже гора нежных и мягких шкурок высится перед троном, а отроки расстилают рядом узорчатые ковры и кладут на них парчу златотканую, византийскую, золотые изделия русских умельцев и фряжское оружие.

Разгорелись глаза у темников и нойонов. Хищной птицей подался вперёд Туралык, словно изготовился кинуться на драгоценности. Затаил дыхание Кутлуг-Темир. У тучного нойона Агиша по лоснящемуся подбородку побежала слюна. Лишь хан по-прежнему сидит невозмутимо. Вошёл княжий ловчий. На вытянутой руке у него - пристёгнутый золотой цепкой горный орёл. Острые когти вонзились ловчему в кожаную рукавицу. Орел сидит нахохлившись. Золотой колпачок закрывает ему глаза и клюв.

Лицо Узбека ожило, он слегка приподнялся, вкрадчиво спросил у Калиты:

- Чем, князь, этот орёл хорош?

- Волков он бить обучен, осударь, - изогнувшись в поклоне, ответил Иван Данилович.

- Якши! Унесите птицу. - И хан снова повернулся к Калите, прищурился: - А скажи, князь Иван, не обучен ли сей орёл бить урусских князей?

Засмеялся Кутлуг-Темир, засмеялись и другие.

«Злее зла честь ордынская», - промелькнуло в голове Ивана Даниловича. Он сдержанно ответил:

- Пошто, осударь, гнев кладёшь на русских князей? Дед мой, Александр Невский, в почёте был у Бату-хана, отец, Данил Александрович, другом Орды был, у брата Юрия жена сестрой те, осударь, доводилась, и я чту тя, как отца.

Когда русский князь заговорил, установилась мёртвая тишина. А речь Калиты лилась неторопливым, но звонким ручьём.

- Дозволь, осударь, и дальше молвить?

Узбек слегка кивнул.

- Русь, осударь, со времён Бату-хана платит выход исправно. Лишь одни тверские князья возомнили много. Но ведь ты же им, осударь, ярлык на великое княжение дал? Вот и обуяла их гордыня. Тверские князья, коли упомнишь, осударь, московским недруги. Отец нынешнего князя тверского Михаил жену брата мово, Юрия, а твою сестру смерти предал, а брат его Дмитрий самого Юрия убил. И коли одна Тверь в чём повинна, то не клади, осударь, свой гнев на Москву и иные русские города…

Иван Данилович умолк. Краем глаза заметил, как одобрительно кивнул Кутлуг-Темир, забился в кашле темник Туралык.

Один хан сидел, как прежде, нахмурившись. Но вот он заговорил, и коротка была его речь:

- Князь Иван, ты много сказал, а сейчас иди и жди моего ответа.

Калита поклонился и, пятясь, вышел.

* * *

Тихо дремлет месяц над Сараем, повис острыми рожками в небе и не движется, а вокруг звёзды рассыпаны бисером, перемаргиваются.

В холодном голубоватом свете замер город. Спит любимец хана Кутлуг-Темир, спят темники и нойоны, спят ханские жены, уснула и видит сладкие сны красавица Гюльнэ, спят воины и ремесленники, и только бодрствует зоркая стража…

Смотрит месяц на заснувший Сарай. А над ханским дворцом, на тонкой игле, другой золотой месяц, и он тоже разглядывает затихший большой город.

Спит всё вокруг, замерла жизнь и в караван-сарае. Только князь Иван Данилович не смыкает глаз.

С вечера Ахмыл сказал, что сегодня ночью велел великий хан привести к нему московского князя.

Чуткий слух Ивана уловил еле приметные шорохи.

- Ты, Ахмыл?

- Я, князь.

Они пошли притихшими улицами. Длинные тени ложились поперёк дороги, уродливо ломались на высоких заборах.

Калита идёт следом за молчаливо шагающим сотником. На улице - ни души. Из темноты деревьев вынырнул дозор. Зазвенев оружием, стража преградила дорогу. Ахмыл вынул пайцзу, протянул старшему дозора. Тот покрутил её в руках, подставил лунному свету, долго приглядывался.

Ахмылу надоело ждать.

- Ты что, меня не узнаешь?

Старший дозора давно узнал начальника ханского караула, но в этом ночном спящем городе он хозяин, и эта власть ему нравится. И кто знает, зачем это сотник Ахмыл, начальник ханского караула, идёт в такой поздний час вместе с урусским князем во дворец. А может, они замыслили какое зло, и старшему дозора суждено изловить тех, кто попытается покуситься на жизнь великого хана? Тогда великий хан окружит старшего дозора почётом, и он станет начальником ханского караула…

- Долго ты будешь стоять у меня на пути? - прошипел Ахмыл.

Голос сотника вернул старшего дозора из мечты к действительности. Он возвратил пайцзу, приказал:

- Пропустите!

Калита и Ахмыл пошли дальше. Всю остальную дорогу сотник молчал.

Но вот он остановился у незаметной калитки, стукнул три раза. Щёлкнул замок, и они вошли в густой сад.

«Царский сад», - догадался Иван Данилович. Они миновали озеро и навесным мостиком перешли через канал. По сторонам темнели газоны. В тишине не шелохнутся деревья. Под ногами похрустывает жёлтый ракушечник. Вот и дворец. Два караульных скрестили копья, тихо приказали:

- Ха!

- Воля хана! - ответил Ахмыл, и караульные расступились.

Сотник всё так же молча повёл его дворцом. Их ещё не раз останавливали караульные, но, слыша неизменное «воля хана», пропускали дальше.

Наконец они подошли к закрытой двери. Два караульных багатура подозрительно осмотрели русского князя, нет ли на нём оружия. Ахмыл шепнул:

- Следуй сам.

Калита открыл дверь и, очутившись в круглой, похожей на юрту комнате, освещённой яркими светильниками, огляделся. Стены её увешаны коврами, на полу толстый мягкий ковёр с изображением скачущих всадников.

В противоположной стороне, на расшитых подушках, сидит в малиновом полосатом халате хан Узбек.

Князь отвесил поклон, сказал:

- Милость твоя ко мне безгранична, осударь.

- Садись, князь Иван, - указал Узбек на место напротив себя. - Пьёшь ли ты кумыс?

- Кумыс, осударь, царский напиток, как его не пивать…

- Дзе, дзе! - довольно хмыкнул Узбек и хлопнул в ладоши.

Раб внёс поднос, поставил перед ними полированные чаши с напитками, на блюде дымящийся бешбармак, куски печёной конины. Подсучив рукава халата, Узбек принялся за еду, запивая то чубой, то кумысом. Калита последовал примеру хана, стараясь не дышать в нос, пил кислую, вонючую чубу, ел конину.

Но вот хан вытер лоснящиеся руки о полы халата, сказал:

- Смело ты мне ответил, князь Иван, когда дары подносил. А знаешь ли, что я делаю с ослушниками? - Узбек сжал кулаки, оскалился. - Князя Михаила в колодках водили на потеху, и он сам себе смерть просил. А с другими? - Он долго и зло смеялся, потом, резко оборвав смех, сказал: - Дерзко молвил, князь, об этом нойоны и темники говорили. А знаешь, что они ещё советовали? - Узбек не мигая смотрел в глаза Ивану Даниловичу.

В памяти Калиты всплыла картина, виданная давным-давно. Мальчишкой на лугу ему довелось подглядеть, как змея взглядом притягивала к себе лягушку. Поднявшись и слегка покачиваясь, она уставилась на свою жертву, а та, жалобно квакая, сама прыгала прямо ей в пасть.

Вот так и хан по-змеиному смотрел на него, Калиту.

Тогда, мальчишкой, Ивану было не страшно. Когда лягушка была уже рядом со змеёй, он вышел из-за куста и убил змею. Сейчас же под этим пронизывающим взглядом его пробирает дрожь. А Узбек уже говорит:

- Темники и нойоны советовали послать тебя пастухом в наши табуны.

- На то воля твоя, осударь, - выдержал Калита взгляд Узбека. - Как велишь!

- Дзе, дзе! - Бледные с синевой веки на минуту прикрыли глаза. - А Кутлуг-Темир за тебя просил. А знаешь ли ты, князь Иван, что воины мои готовы к походу?

- Слышал, осударь. Но дозволь, коль раз за слово смелое миловал, ещё раз сказать. Чем тебе князья русские не угодили? За вину Александра Русь не в ответе. Вели, мы сами тверичей накажем!

- Хитёр ты, князь Иван. А может, и ярлык на великое княжение Москве передать? - Узбек весело рассмеялся.

Калита тоже улыбнулся:

- А то, осударь, всё в твоей милости. Коли дашь, будем служить верой и правдой…

- Служить, князь Иван, и баскаков наших жечь?

- На Москве, осударь, такого не было. И коли будет на то воля твоя, я сам, без баскаков, выход твой собирать буду и тебе, осударь, в целости доставлять. А коли разоришь ты Русь, осударь, угонишь мастеровых людей, скот переведёшь, обнищает наша земля, чем выход тебе платить будем?

- Дзе, дзе! - Хан провёл ладонью по лицу, взгляд стал задумчивый.

Калита напряжённо, подавшись вперёд, ждал ответа.

- Хитрый ты, князь Иван. - Узбек налил себе кумыса, сделал несколько глотков. - Но ты мне нравишься. А теперь слушай мою волю. С тобой, князь Иван, пойдут на Тверь пятьдесят тысяч моих багатуров, и твоя дружина будет с ними. Разори Тверь, тверичей накажи, а Александра пусть мои багатуры ко мне на аркане приведут. Ярлык же на великое княжение Москве даю. - Узбек вновь приложился к кумысу.

Калита наклонил голову:

- Твоя воля, осударь, священна.

- Дзе, дзе! - одобрил его слова Узбек.

Возвратился Иван Данилович довольный.

Верилось и не верилось, что теперь будет стоять Москва. Обойдёт, не тронет её орда.

В караван-сарае князя с нетерпением дожидались боярин и дворский. Калита поведал о разговоре с ханом.

- Милостив ты, Господи, к нам, - обрадовался дворский.

- Скоро царь изменился!

Добрынский удивился:

- Я и сам о том мыслю.

- Князь Иван Данилович, - вспомнил дворский, - совсем запамятовал, вечор говел я у отца Давыда, так он велел сказать, что слух есть, хулагуидский хан Абу-Саид зашевелился, гонец у Узбека был.

- Вот оно что! Вон откуда у царя быстрый поворот! - промолвил Добрынский.

А Калита только усмехнулся. Откуда им было знать о его разговоре с Кутлуг-Темиром…

Глава 2

ОРДА ИДЁТ НА ТВЕРЬ. ОСАДА.

КНЯЗЬ ТВЕРСКОЙ БЕЖИТ В ПСКОВ.

КАЛИТА ВОЗВРАЩАЕТСЯ В МОСКВУ.

Орда идёт на Тверь, тумен за туменом, волнами. Ржут кони, перекликаются воины. Далеко впереди войска рыскают дозорные. А позади скрипят колеса арб, ревёт и мычит многочисленное стадо. Высоко, застилая солнце, поднимается седая пыль.

Пересекли Дикое поле, впереди лежит рязанская земля. Русская дружина идёт стороной, на левом крыле орды. Тускло отливают шеломы воинов, глядят в небо копья. Впереди дружины, под червлёным стягом едет Калита. Лицо у него сумрачное, из-под нахмуренных бровей поблескивают глаза.

Да и как не быть ему пасмурным? Сам врагов ведёт на Русь. Хотя оно и не так. На одну Тверь идёт орда, но ведь тверская земля тоже русская земля. Что скажет народ? Людская молва зла. И пойдёт гулять из уст в уста: «Калита заодно с ордынцами! Калита зорит Русь!»

- Александр Иванович, - обратился он к воеводе. - Отбери трёх гонцов, пусть скачет один к князю рязанскому, скажет два слова: «Татары идут», да коли дорогой сёла да деревни встретятся, смердам чтоб эти слова говорил; другой к суздальскому князю, передаст ему, чтоб шёл с дружиной навстречу, мечом тверичей устрашать будем; а третий в Тверь поскачет, к князю Александру. Пусть передаст, что орда на Тверь идёт.

Воевода недоумённо поднял брови:

- К недругу-то?

Калита прищурился:

- А ты, Александр Иванович, поразмысли. Силе Александру не противостоять, и убежит он из Твери без воинства. А такой он Москве не страшен. Но брату своему Константину, коего мы тверским князем поставим, всегда грозить будет. И тот Константин, опасаясь Александровых козней, противу Москвы не будет иметь гордыни… А ещё подумай, что на Руси обо мне скажут: он-де и ворога свово упреждал…

Воевода согласно кивнул, а Калита молвил дальше:

И ещё одного гонца на Москву, к воеводе Фёдору Акинфичу, наряди. Тот гонец пусть самолично ко мне явится.

Вскоре к князю подъехал молодой дружинник. Иван Данилович внимательно оглядел его и только после этого протянул свёрнутую в трубку берестяную грамоту.

- Передашь в руки воеводе Фёдору Акинфичу, храни паче ока, а на всяк случай, коли куда денется, запомни, что в ней написано, передашь изустно: пусть бояре и ремесленники да русский торговый люд соберут тысячу серебром и те деньги с надёжной охраной мне перепроводят. Передай, на большое дело те гривны нужны. Упомнил?

Оврагами и перелесками, минуя татарские дозоры, поскакали гонцы князя московского.

И вскоре от села к селу понеслась весть - идут татары, и смерды снимались с насиженных мест, уходили в глухие леса.

А орда шла, жгла пустые сёла и негодовала: откуда могли проведать эти урусы о походе, кто упредил их, ведь впереди войска идут дозорные, они обшаривают всю местность, не замечали ещё ни одного урусского караула.

Любимец хана Узбека темник Туралык, старший над другими темниками, сказал Калите:

- Урусы хитры как лисицы, они уже пронюхали, хотя мы движемся быстро и даже не разжигаем походных костров.

Орда миновала Рязань, разграбила и пожгла посад, но крепость не брала. Орда не задерживалась, она торопилась на Тверь, туда велел идти хан.

Московский князь тому был рад. Ведь в Рязани ныне уже сидел князем не Иван Ярославич, давний недруг, а сын его Иван Иванович Коротопол. И гонец привёз Ивану Даниловичу его грамоту, а в ней новый рязанский князь обещал чтить князя московского вместо отца.

Ещё поведал гонец, что между покойным Иваном Ярославичем и Коротополом брань случилась сильная. Что Иван Ярославич хотел на Москву с дружиной идти и для того с князем тверским уговор держал. А сын Коротопол противу отца слово молвил. И будто дело до мечей дошло, и Коротопол убил Ивана Ярославича. Так ли, этак, но уже не было в живых старого рязанского князя.

Калита усмехнулся, припомнив, как дорогой в Орду, трапезуя у рязанского князя Ивана Ярославича, сказал ненароком Коротополу: «Пора и тебе князем побыть, а то, глядишь, жизнь пройдёт…»

Подумал: «Поторопился сын, укоротил отцу жизнь…»

Орда шла на Тверь, оставив нетронутой Коломну, обойдя стороной богатую Москву. Темники знают, что хан благоволит к князю Ивану Даниловичу, он не велел трогать его удел. Хан велел оставить в целости и удел суздальского князя Александра Васильевича. Его дружина у Дмитрова-городка пристала к орде и сейчас идёт вместе с дружиной московского князя на Тверь.

Багатуры ворчат, багатуры недовольны: мала добыча, нет рабов. Они думают: хан ведёт себя как баба, его воины придут из похода такими же бедняками, как и были, золото останется в Москве. Нет, наверное, уже никогда не будет такого хана, как Чингис или Бату.

Но багатуры только ворчат, они не смеют ослушаться приказа великого хана. Слово хана - закон, на этом держится Орда. Так завещал Чингис.

* * *

Над Тверью нависла беда. Князь Александр велел укреплять город. Посадские мужики и бабы стены глиной обмазывали, расширяли ров. На клич князя сходилась пешая рать.

Удалые вологодские мужики братья Борисовичи явились на княжий двор бить челом князю.

Александр вышел на крыльцо. Братья поклонились.

- Что, удальцы-молодцы, сказать хотите?

- Были мы, князь, в Твери, как тверичи, ордынцев били, - промолвил старший Борисович, - и сами к тому делу руки приложили…

- То знаю, - недовольно оборвал Александр.

- Коли знаешь, так принимай нас, князь, в свою дружину, - теперь уже в два голоса сказали братья. - Негоже нам ныне тверичей оставлять.

Скупая улыбка тронула лицо князя:

- Спасибо, удальцы, что не покинули в беде. Идите к боярину Колыванову, он даст вам сабли и доспехи.

Братья отправились на боярский двор. Дорогой повстречался дьякон Дюдко. На дьяконе новая шуба и заячья шапка.

- Пошли, дьякон, с нами, князю и Твери послужим. Станем вместе бить ордынцев, - позвал меньший Борисович.

- Не могу, братия, - пробасил дюжий дьякон, - сан не велит.

- С этакой силой мечом махать, а не кадилом, - попытался вразумить дьякона старший Борисович.

- Кому что уготовано, братия! - Дьякон многозначительно поднял палец. - Следуйте, братия, своим путём, а я своим.

Мимо промчался верхоконный дружинник, следом бежал мужик без шапки, с растрёпанными волосами, лицо его испуганно, он кричал:

- Орда!

Часто, тревожно зазвонили колокола. Борисовичи бросились к южным воротам крепости. На стене, всматриваясь в даль, уже стояли тверичи.

Впустив в крепость последних посадских жителей, стража закрыла ворота. Стоявший рядом с Борисовичами старик спросил у долговязого боярского сына:

- Иде же орда, Кузька?

- А вона! - указал тот на выкатывавшиеся из-за леса еле видимые точки.

Их больше и больше. И вот уже целая лавина хлынула, затопила всё вокруг. С воинственным кличем «кху, кху!» понеслась орда к городу. От дикого крика, от конского топота раскололось небо, задрожала земля. А набатный колокол гудел и гудел, не умолкая.

- Ух ты, сколь их! - испуганно ахнула круглолицая молодка с губами как маков цвет. - Спаси Бог!

- Гляди, Москва с ними и Суздаль!

- Иде?

- А вон, видишь, стяги московского князя, а вона в стороне - суждальского. Вишь, как шеломы блестят!

- Московские князья давно Тверь хотят подмять, а ныне для них самый раз! - просипел старик.

Первая волна ордынцев с гиканьем подскакала к стенам. У самого рва осадили коней. Рой стрел просвистел в воздухе.

- Берегись! - закричал меньший Борисович.

Странно ойкнув, упал, обливаясь кровью, дед. Длинная татарская стрела насквозь пронзила ему грудь.

- Ну, брат, - повернулся к старшему Борисовичу меньший, - теперь поспешим на боярский двор за доспехами. Время ныне не ждёт.

- Доспехи сюда привезли, вона, вишь, - указал долговязый Кузька. - Иди бери!

- И то правда! Надоумило князя!

На стены всходили дружинники, пешая рать. Бабы разводили костры, в огромных чанах кипятили воду, смолу, готовые по первому знаку подавать варево на стены, чтобы лить на головы осаждавших. Мальчишки отовсюду тащили камни, хворост для костров. На сторожевой башне развевался синий плащ князя.

Подскакал боярин Колыванов, принявший команду над большим полком, взбежал на башню. Чтоб не слышали другие, шепнул князю Александру:

- Княгиню Настасию с детьми и архимандрита Алексия отправил через Северные ворота, там ещё дорогу не перекрыли.

Крик ордынцев уже доносился с посада. Спешившись, орда полезла на приступ.

Александр спустился с башни, пошёл по стене.

- Постоим за Тверь!

Лучники пускали в осаждавших стрелы. Пешая рать и мужики кидали вниз камни, лили на головы татарам смолу, кипяток. Ордынцы отхлынули.

Стоявший рядом с братьями Борисовичами долговязый Кузька плаксиво протянул:

- Не выдюжим.

- Не каркай! - оборвал его меньший Борисович.

Захлебнувшись в первом приступе, ордынцы отошли, расположились лагерем за городом. На конях вынеслись десятка два ордынцев, размахивая факелами, рассыпались по посаду. Ярко запылали подожжённые избы. Ветер подгонял пламя, перебрасывая огонь с избы на избу. Тверичам стало жарко.

На все лады завыли, запричитали бабы.

- Ах ты, батюшки, - всплеснула руками круглолицая молодка, - сожгут нехристи город!

- Новый отстроим, не тужи, баба! - успокоил меньший Борисович. - Надобно только самим в полон не даться…

К стенам снова подкатились ордынцы.

Князь Александр повернулся к Колыванову:

- Гляди, Митрий, что ордынцы замыслили. Решили не давать нам передышки. Сейчас один тумен ведёт осаду, другие отдыхают, потом другой будет биться, тот отдыхать - и так покуда нас не сломят…

- То их любимая повадка… А московская и суждальская рать с запада стали.

- Ничего, там наш засадный полк. - Александр поправил шлем. - Ты, Митрий, иди туда.

Над головами роем пролетели просмолённые стрелы с горящей паклей. Они падали на соломенные и тесовые крыши.

Повернувшись к стоящим на стене бабам и мужикам, князь крикнул, указывая на занявшийся в крепости пожар:

- Туши избы и терема, сбивай пламя!

Мужики и бабы бросились растаскивать горящие брёвна. Ордынцы, пользуясь пожаром, снова полезли на стены. Прямо на меньшего Борисовича по лестнице лез ордынец. На голове у него медный шлем, в руках зажата сабля.

За ордынцем лезут другие. Их много.

- Держись, брат! - слышит Борисович голос старшего брата.

Они вдвоём с силой отталкивают лестницу, и ордынцы кубарем катятся вниз.

- А-а, что! - торжествуют Борисовичи. - Попомните Русь!

Орда снова отошла.

Вечерело. Солнце лениво катилось к горизонту. Кончался первый тревожный день.

К Александру подошёл Колыванов:

- Дозволь, князь, большому полку ударить на татар?

Александр внимательно оглядел посад, поросшее кустарником отдалённое поле. Там уже раскинулись татарские походные шатры. Шатры князей московского и суздальского виднелись далеко в стороне.

Татарские воины на своих низкорослых крепких коньках скакали у самых стен, разъезжали в одиночку и отрядами по догорающему посаду.

- Давай, боярин, да только глядите, татары искусны заманывать. Коли побегут, недалече преследуйте.

Колыванов бегом бросился к воротам. Отрок подал коня. Боярин вступил в стремя, повернулся к дружине. С напряжёнными лицами воины ждут сигнала. Колыванов беглым взглядом окинул ряды, сказал с хрипотцой:

- Ударим же по ворогу, дружина!

Качнулись копья, упали на изготовку. По знаку боярина со скрипом распахнулись створы ворот, заиграли боевые трубы, и сотня за сотней вынесся большой полк, ударил на неприятеля.

Пригнувшись к гриве, Колыванов глазами искал жертву. Навстречу, подняв саблю, скакал ордынец. Боярин только и заметил, что на недруге железная кольчуга поверх одежды да шелом. Ордынец что-то кричит. Вот он уже рядом. Колыванов увернулся и, тут же приподнявшись на стременах, взмахнул мечом. От удара лопнула кольчуга, и ордынец мешком сполз с седла.

А вокруг кипит сеча.

Не ждали ордынцы вылазки, смешались, А тверские удальцы уже подмяли передовые отряды врага. Дрогнули ордынцы, побежали. Радостно закричали на стенах. С высоты видно, как впереди скачет на резвом коне боярин Колыванов, за ним дружинники. Они настигают, рубят ордынцев.

Но вдруг, на стенах это заметили первыми, от леса, где стояли шатры московского и суздальского князей, на большой тверской полк, раскинувшись крылом, рысью двинулась конная русская рать.

Боярин Колыванов тоже заметил угрозу. Видно было, как он осадил коня. Полк смешался, повернул в крепость. Едва последняя сотня внеслась в город и запахнулись кованые ворота, как подскакали полки московского и суздальского князей. Их встретили бранью, градом камней и стрел. Теряя убитых и раненых, они откатились от стены.

В это время подгоняемые плетьми русские пленные из окрестных сел подкатили к воротам тяжёлый таран. Гулко раздался первый удар, за ним другой. При каждом ударе окованного бревна тряслись массивные ворота. Тверичи настороженно следили за таранщиками. Прикрываясь деревянными щитами, они раз за разом мерно били по массивным створкам.

Князь Александр подозвал дружинника, приказал:

- Зови каменотёсов, пусть выложат позади врат стену.

К полночи скорые каменщики закончили кладку, и к утру следующего дня, когда рухнули ворота, перед врагами стояла стена.

И снова заработал тяжёлый таран…

* * *

Монголо-татарское войско стояло под Тверью уже неделю. Темник Туралык злился. Урусы умеют драться. Сколько храбрых багатуров великого хана валяется во рву. И урусы не дают сжечь трупы, они стреляют, едва только ордынские воины приближаются к стенам. А ночью голодные посадские собаки жрут покойников. Собаки рычат в яме, как злые духи. Они не боятся, когда в них швыряют горящими головнями. Собаки помогают урусам, они не дают подобраться к крепости тихо, под покровом ночи.

В походную юрту темника Туралыка пришли остальные темники, московский и суздальский князья, расселись на кошме.

Мочью выпал первый снег, он лёг белым войлоком, накрыл траву. В колёсообразное отверстие наверху юрты видно, как по небу плывут тяжёлые тучи.

Кутаясь в верблюжий халат, Туралык недовольно говорил:

- Что скажет великий хан Узбек, когда узнает, что тверичи ещё не наказаны? Великий хан ждёт нашего гонца. Он велел, чтобы московиты и суздальцы шли с нашими багатурами. А скажи ты, конязь Иван, и ты, конязь Искандер, есть ли среди тех храбрых багатуров, чья душа рассталась с телом, ваши воины? Нет! Вы не пускаете свои полки в бой. Ваши воины трусы. Им только собирать помет! Что скажешь ты, конязь Иван? Ты старший над урусскими князьями…

«Слава. Богу, не с меня спрос, - мелькнула мысль у суздальского князя. - А ведь сказывал я Ивану, давай посылать полки на приступ. Ин нет, говорит, пусть ордыне свою силу измотают. А нам наша сгодится. Вот теперь и пришло время ответ держать…»

- Напраслину возводишь на наших воинов, темник, - чуть подавшись вперёд, спокойно заговорил Калита/- Кто потеснил тверичей, когда они смяли твоих багатуров? А ныне мы с князем Александром с умыслом сдерживаем своих воинов. Полки московские и суждальские давно взяли бы Тверь, да, как помнишь, и добыча будет победителю. К чему же нам она? Ведь не московские и суждальские воины шли за ней, а ордынские. Коли велишь, мы с князем Александром пошлём полки, только тогда и добыча тех, кто войдёт со щитом в город.

- Нет! - оборвал Калиту Туралык. - Сегодня мы возьмём этот город… Мы будем драться раз за разом… - Речь темника стала отрывистой. - Наши лучники забросают город стрелами… Сегодня таран пробьёт их заложенные ворота… Камнемёты пусть мечут в город камни, дохлых собак и лошадей… Пусть знают все багатуры, что по закону Яссы город будет три дня их… Они получат богатую добычу…

Туралык умолк. Калита подал голос:

- Вели, однако, воинам, чтобы не убивали полонённых тверичей. Я выкуп за них дам. По десять ногат за мужа да семь за жену, и за ребятишек малых по пять ногат.

Кто-то из темников возразил:

- Мало, конязь Иван. Пять ногат овца стоит.

Туралык проворчал:

- Конязь, ты купишь только смердов и жёнок. Урусских воинов не будет у наших багатуров. Урусские воины в полон не сдаются. А за мастеров, кто ремесло знает, выкуп дашь по тридцать ногат. Не дашь, уведём в Сарай. - Он поднялся, за ним встали остальные.

Сердито сопя, вышел из юрты, вскочил на коня и, стегнув плёткой, помчался в город. Следом поскакали нукеры.

Над станом понеслась разноголосая команда. Всё вокруг зашумело, задвигалось. Тумен к тумену, глазом не окинешь, выстроилось ордынское войско. Ударили бубны, и с воинственными криками орда бросилась на последний приступ.

* * *

Дьякон Дюдко седьмой день не покидал стен. Он отощал, новая шуба изорвалась.

В тот день, когда дьякон услышал, что подходит орда, он побежал следом за Борисовичами поглядеть, много ли татар идёт на Тверь. Тут как раз орда на приступ пошла и, что тараканы, на стены полезла. Слышит дьякон, рядом боярский сын Кузька орёт:

- Помогите!

Глядь, Кузька пыжится, хочет лестницу оттолкнуть. Да куда там: на ней ордынцев повисло, один другого подпирают. Дюдко подскочил к отроку, раскачал лестницу да толк её от стены. Ордынцы в ров, а Кузька за спиной:

- Так их, вдругорядь не полезут!

А потом, когда ордынцы отхлынули, побывал Дюдко на архимандритском подворье и, узнав, что Алексий уехал из города, вернулся на стену, туда, где стояли оба брата Борисовичи и боярский сын Кузька.

Теперь нет в живых ни старшего Борисовича, ни долговязого Кузьки. Дьякон разгрёб снег, улёгся на бревенчатый настил. В желудке заурчало. Борисович заметил:

- Голодному всегда полдни.

- За голодного Бог заплатит, брат…

Пришла круглолицая молодка. В руках у неё узелок. Она развязала его, достала горшок с гречневой кашей.

- Ешьте.

Дьякон, кряхтя, уселся, поднял руки к небу и, пробасив:

- Взалкахся бо, и дасте ми ясти, - жадно набросился на еду.

Ели скоро, прихваливая кашу и хозяйку. Наконец вытерли ложки. Дьякон перекрестился, а Борисович, промолвив:

- Гречневая каша - матушка наша, а хлебец ржаной - отец наш родной, - спросил, обращаясь к молодке: - А знамо ли тебе, добрая душа, откуда греча на Руси? Нет? Тогда подсядь ко мне, и расскажу я тебе быль-небывальщину, какую у нас в Вологде сказывают.

Молодка бочком села.

- Жила да была у одного смерда дочь красоты дивной. Словом, как вот ты, девица. - Молодка покраснела, отмахнулась, а торговый мужик всё так же невозмутимо продолжал: - Звали ту смердову дочь Крупеничка.

Однажды налетела на то село орда басурманская, схватила девицу и увела в неволю… Горько плакала Крупеничка.

Случилось, проходила ордой бабка-колдунья. Увидела она смердову дочь, пожалела да и оборотила её в гречневое зёрнышко. А Крупеничка и просит: «Отнеси меня, бабуся, в родные края, брось в землю».

Пришла старуха на Русь, кинула то гречневое зёрнышко в сыру землю, и начало зёрнышко расти. И выросла греча о семидесяти семи зёрен. Повеяли ветры со всех четырёх стопой, разнесли те семьдесят семь зёрен на семьдесят семь полей. Вот с той поры и расплодилась на Руси греча…

Раз за разом гулко забил за воротами таран.

- Не выстоят, - сказал дьякон, - проломят.

- Ой, что же тогда будет? - всплеснула руками молодка.

Над ними пронеслось что-то тёмное. Упало рядом с глухим, шлёпающим звуком. Дьякон сплюнул со злостью:

- Вот ироды, дохлой кошкой из камнемёта…

В стороне ворот снова гулко ударил таран.

- Вишь, порок застукал, - указал кивком Борисович.

На стоявшую поблизости избу упал камень. С треском рухнула тесовая крыша, поднялся столб пыли и снега… За первым камнем прилетел второй, третий, и вскоре камни падали градом.

- Ненароком и пришибить могут. - Дьякон поднялся. - Ты бы шла, бабонька, от греха подальше.

Он не успел договорить, как большой камень просвистел над его головой, угодил в молодку…

- Вот тебе и принесла каши, - только и сказал побледневший Борисович.

Дьякон истово перекрестился:

- Прими, господи, душу её…

Со стороны посада раздалось многотысячное воинственное «кху!». Ордынцы полезли на приступ. Дьякон и Борисович стали на свои места. Мимо, подбадривая защитников, прошёл князь Александр:

- Не робейте, тверичи!

Орда подступила к городу. На стены полетели на волосяных арканах крючья, ордынцы ставили лестницы, взбирались наверх.

Дюдко схватил валявшееся поблизости бревно, осторожно выглянул из-за стрельницы. За стеной показался сначала медный шелом ордынца, затем заросшее редкой щетиной лицо. Узенькие злые глаза глянули на дьякона. По коже у того подрал мороз.

- Осподи, помоги, - скороговоркой промолвил он и взмахнул бревном.

Ордынец закачался и, раскинув руки, скатился в ров. С каждым ударом дьякон приговаривал:

- Не води мя во искушение, избави мя от лукавого!

Сколько раз поднимал и опускал бревно Дюдко, он и счёт потерял.

День близился к концу, а орда не отходила, она лезла на приступ всё яростнее. Местами остроконечные ордынские шапки уже виднелись среди тверских треухов. Дрались на стенах. Вон Борисович, раскраснелся, шапку давно в драке потерял, приподнял ордынца в охапку да со стены его вниз. А рядом с князем молодой дружинник мечом налево и направо работает. Но рухнула стена, закрывающая ворота, и в проем, гикая и визжа, ворвалась конница.

Дьякон видел, как дрался князь, а рядом с ним торговый вологодский мужик Борисович. Потом Борисович упал. Больше дьякон уже ничего не видел…

* * *

Дюдко очнулся в полночь. Его тошнило, а в голове стоял пасхальный перезвон.

«Кабы не шапка, рассёк бы ирод голову», - подумал дьякон. Он полежал немного. Сквозь тучи виднелись редкие звёзды. Они то появлялись, то исчезали. Где-то в стороне громко лопотали и смеялись ордынцы.

«Тверь наша многострадальная… - думал дьякон, - И за что ты, господи, покарал нас, за какие грехи?»

Дюдко откинул руку, упёрся в чьё-то тело. «Кругом смерть, - подумал дьякон. - Где-то тут и Борисович лежит…» Дюдко поднялся на четвереньки, пополз в ту сторону, где дрался торговый вологодский мужик. Возле каждого убитого останавливался, вглядывался в лица, узнавая знакомых, вздыхал тяжко:

- Ох-хо-хо! Прими, господи, душу его…

У самой стрельницы наткнулся на Борисовича. Тот лежал, раскинув в стороны руки. Дьякону показалось, что Борисович дышит. Он торопливо расстегнул шубу, припал к груди, чуть слышно прошептал:

- Нет, не жив удалец. И кто скажет дома про смерть твою?

Чу! Дьякону почудился чей-то стон. Он насторожился. Стон повторился совсем рядом. Дюдко пополз в ту сторону. Раненый сидел, прижавшись к стене.

- Жив, человече! - обрадовался дьякон.

Из-за туч вынырнула луна, бледным светом озарила лицо раненого.

- Княже? - удивился Дюдко. - Ах ты, господи! - Он засуетился, с трудом встал. - Сейчас я, княже, отдышусь малость, помогу тебе.

Александр, медленно ворочая языком, спросил:

- Ордынцы-то далече?

- Слышал, поблизости бродят. Того и гляди, сюда нагрянут.

- Бежать нам надобно… Помоги мне… Да броню расстегни… Скину её, легче будет…

Дьякон расстегнул на Александре кольчугу, помог встать. Поддерживая друг друга, они выбрались за ворота, на выгоревший посад.

- Чш-ш, замри, княже, -только и шепнул Дюдко.

Они затаились у развалин избы. Мимо, совсем рядом, гремя оружием, прошёл ордынский караул. Ордынцы переговаривались.

- Москва - богатый город…

- На Москву не будет похода…

- Московский князь Иван полонённых тверичей выкупает…

- А к чему их в Орду гнать, дорогой передохнут. Лучше ногатам в сумах звенеть. Веселей обратный путь будет…

Ордынцы ушли. Когда опасность миновала, князь Александр и дьякон зашли в кусты, затаились. Немного погодя Дюдко шепнул:

- Посиди, княже, а я скоро ворочусь…

Он снова выбрался из кустов, прислушался. Неподалёку ржали кони. Дьякон, поминутно останавливаясь и озираясь, направился в ту сторону. Блеснул костёр. Четверо ордынцев грелись у огня. В стороне, у дерева, рыли копытами снег лошади.

Дюдко прокрался к ним, дрожащей рукой отвязал одного коня, затем другого. Губы беззвучно шептали:

- Осподи, помоги… Только бы не углядели, ироды…

Не выпуская из рук поводья, он отвёл лошадей в сторону, взобрался в седло, промолвил:

- Выносите, родимые…

Князю Александру время казалось вечностью. «А может, дьякон покинул меня, сам ушёл?» - мелькнула мысль.

Вспомнились слова караульного ордынца. Говорил тот: «Московский князь полонённых тверичей выкупает». Александр с горечью подумал: «Ныне ещё больше окрепнет Москва».

Его размышления оборвал стук копыт, треск ломаемых сучьев и голос дьякона:

- Княже, где ты?

Он сидел верхом на коне, держа в поводу другого.

- Здесь я, - отозвался Александр.

Он вышел на дорогу и, взяв из рук дьякона повод, с трудом сел на коня.

- Теперь поспешай, княже, а то хватятся. Кажи, куда путь держать?

- На Псков! - коротко бросил Александр и тронул коня.

* * *

Оставив Тверь в развалинах, орда двинулась назад. Туралык и другие темники были довольны. Хоть и малую добычу взяли в Твери, зато новгородцы прислали богатые дары да две тысячи серебра…

И снова шла орда, а далеко впереди неё, упреждая смердов об опасности, скакали невидимые для ордынских дозоров воины князя московского.

От Торжка Калита повернул на Москву. Позади его дружины тянется длинный обоз с пленными тверичами. Калита едет далеко впереди, раскраснелся на морозе. На нём, поверх кольчуги, бобровая шуба, на голове княжья круглая шапка, отороченная соболиным мехом. Вороной конь под князем идёт-танцует. Рядом с Иваном Даниловичем едет дворский. Он по плечо Калите. Задрав огненно-рыжую бородёнку, заглядывая в рот князю, ловит каждое его слово. Время от времени поддакивает.

А Калита наказывал:

- Ты, Борис, тех тверичей, кто ремесло знает, сели на Москве слободами… Кто же торговые, то тем не перечь, пусть торгуют… Да скажи всем, что отныне они московляне и всем им свобода… Пусть отныне о Москве помышляют, а не о Твери. Москву ремеслом да торговлей красят… А смердам пусть тиуны землю сыщут, и сёлами те смерды осядут… Одно село, ежели будешь мне служити и детям моим, тебе даю. А не будешь служити, отниму село…

Дворский поклонился.

Князь умолк, предался думам.

«Хорошо, однако, всё обернулось. От Руси беду отвели и ко всему руками ордынцев с тверским усобником - Александром - покончили… Отныне у Москвы нет соперников на великое княжение… Теперь бы ещё от баскаков избавить Русь да богатство наше приумножать… Коли будет полна сума, иная речь с удельными князьями будет… А когда возьмёт Москва всю Русь под свою руку, тогда не станем Орде кланяться… Покуда же надобно терпеть… А Александру, сказывают, псковичи приют дали. Видно, на ливонцев либо па Литву надеются… - Калита нахмурился. - Да то у них пустые мысли…»

Глава 3

НОВГОРОД - ГОРОД ВЕЛИКИЙ. НА ВЕЧЕ.

НОВГОРОДСКИЕ ВЫБОРНЫЕ.

МОСКВА ДАЁТ НОВГОРОДУ ПОСАДНИКА.

Новгород - город торговый, город ремесленного и иного чёрного люда. Новгород - город великий!

В городе пять концов: на западной, Софийской, стороне три да на восточной, Торговой, два.

Западную сторону от восточной отделяет река Волхов. Через неё широкий, для двух телег разъехаться, дубовый мост. На западной, Софийской, стороне - Неревский конец, Загородский да Гончарный, на восточной, Торговой, - Плотницкий да Словенский. У каждого конца свой кончанский староста, у купцов - сотские.

На Софийской стороне, у самого берега Волхова, каменный детинец. Его стены окружают Софийский собор, двор новгородского архиепископа со многими постройками. На противоположной, Торговой, стороне - Ярославов двор. Он стоит напротив- детинца. Ярославов двор - это память былой власти князей. Его строил Ярослав Мудрый. С тех давних пор, когда новгородцы прогнали князя и городом правит посадник, на Ярославовом дворе собирается вече.

От детинца к Кромному городу тянутся мощённые тесовыми плахами и круглым лесом улицы. На улицах, что ближе к детинцу, заборы всё больше высокие, за ними, что ни двор, хоромы просторные, затейливой резьбой украшены. Это усадьбы вотчинных бояр да новгородской знати.

Подальше, на концах, живёт беспокойный, своенравный люд, мастеровой народ. Немало хлопот доставляет он боярам и купцам. Чуть что, бьют в вечевой колокол. И на вече нередко спор кончают силой. Сходятся конец с концом и бьются не на живот, а на смерть, решая «Божьим судом», кто прав, кто виноват…

В один из первых зимних дней, когда мороз сковал твёрдой коркой лужи, из Твери в Новгород, спасаясь от ордынцев, прискакала с детьми тверская княгиня Настасий, а с ней архимандрит Алексий.

В Грановитую палату на совет пришли архиепископ Василий, посадник с тысяцкими, родовитые бояре, сотские да канчанские старосты. Долго думали, рядили, принять ли под защиту Новгорода или не принять тверскую княгиню с архимандритом, и порешили: архимандриту Алексию приют в Великом Новгороде дать, а княгине с детьми в городе оставаться нельзя, дабы не накликать на себя гнев князя московского. А ордынцам архиепископ Василий предложил послать дары да дать им откуп.

- Это, - сказал он, - отведёт угрозу от Великого Новгорода…

Надумал совет, и вече постановило…

Миновал месяц. Уехала в Псков тверская княгиня с детьми, ушла к себе орда. Вернулся в Москву князь Иван Данилович. И как ни в чём не бывало стоит господин Великий Новгород, красуется.

* * *

На Холопской улице, рядом с церковью Демьяна, рубленая изба кузнеца Вавилы. Она перекосилась и почти по крышу вросла в землю. Небольшое волоковое оконце сиротливо смотрит на прокопчённую сажей, крытую дёрном кузницу. Её хозяин стучит молотом с утра до ночи. Ему надо отдать долг боярину Захарьину. Который год рассчитывается, а проценты растут. Ну да не он один такой!

Вот и сегодня, давно уже полдень, а Вавила ещё и не обедал. Он не торопясь прошёл от наковальни к горну, поковырял кочерёжкой в прижухлых углях, качнул подвесной мех. Уголь закраснел, синеватое пламя выбило наверх.

В широко распахнутую дверь заглянул сосед, кожевник Касьян:

- Здорово, кум.

Вавила повернул к нему заросшее, прокопчённое лицо, сказал охрипшим голосом;

- Зайди, Касьян.

Касьян стряхнул снег с латаного нагольного полушубка и, потопав лаптями, сел на чурбак. Вавила подал ему грубую мозолистую руку, присел рядом.

- А слышал ли ты, кум, как обошли нас бояре на совете господ? - спросил Касьян, глядя в глаза кузнецу.

- Ты о чём речь ведёшь? - не понял молчаливый Вавила.

- Гм, да о том, что деньги, кои собирали, чтоб от ордынцев откупиться, только на нас разложили. Бояре ни гривны не дали!

- Ты, кум, откуда про то слышал? - не поверил Вавила.

- Да о том седни весь Плотницкий конец говорит. Да не токо Плотницкий! Я был и на Козьмодемьянской улице, у церкви Козьмы, там люд собрался, о том же говорят. Сказывают: «Надобно вече бить…» Да вот чу! Кажись, загудело.

Над Новгородом поплыл звон многопудового вечевого колокола. Вавила накинул полушубок и как был, без шапки, выбежал во двор. По Холопской улице спешил люд. Кто-то крикнул:

- Пойдём, Вавила, на Ярославов двор, послушаем!

Вавила и Касьян пошли следом. Народ шёл со всех сторон. Вот, важно выпятив грудь, идут бояре Захарьин и Ларионов. На обоих собольи шубы, высокие бобровые шапки. В руках отделанные серебром посохи. У Захарьина борода лопатой. Спесиво поджав губы, он слушает Ларионова. Тот басит:

- С нашим посадником ныне всякое жди. Силы у него в руках нет, то и страшно. При нужде на какого князя он обопрётся? На тверского? Так он сам у нас защиты искал. Одно остаётся, бить челом князю литовскому, чтоб прислал нам своего посадника. А нынешнего из города прогнать…

Вавила и Касьян обогнали бояр, и последнее, что расслышал кузнец, как Захарьин просипел:

- Гедимин с чернью совладает. А то ишь как? Нынче-то чернь в колокола бухает…

На Ярославовом дворе собрались кузнецы и плотники, гончары и кожевники, торговый люд и бояре. Всё шумело и переговаривалось.

На помост взобрались посадник и тысяцкий. На минуту толпа смолкла. Воспользовавшись тишиной, посадник громко провозгласил:

- Господин Великий Новгород, дозволь начать вече?

- Начинай! - крикнул Вавила вместе с другими.

- О чём говорить будет люд новгородский, пошто вече скликали, нам того неведомо! - Посадник поклонился на все четыре стороны, стал лицом к Параскеве Пятнице. Из толпы полетели злые выкрики:

- Неведомо?

- А ведомо, что нашими деньгами от ордынцев откупились?

- Обманом живете!

Стоявшие неподалёку от Вавилы и Касьяна бояре Безносов и Якушкин заорали:

- Облыжные слова!

- О долговых листах лучше помыслите!

- Ныне не о долге разговор, - перекричал их стоявший рядом с Вавилой Касьян. - И вече к тому не сводите! Хитрость ваша нам ведома!

В толпе богатых гончаров рассмеялись:

- Хитрость не без ума! И тебе ума занять бы не грех.

- Посадника места лишить! - просипел неожиданно боярин Захарьин. - Кланяться князю литовскому!

Ему возразили:

- Великий Новгород не кланяется.

- Москве поклониться, а не иноземцам! - заорал что было мочи Касьян. Его поддержали кузнецы, кожевники и другая чернь.

Посадник пытался утихомирить толпу. Какой-то кожевник влез на помост, оттолкнул его. Бородатый гончар ухватил кожевника за ноги, стащил вниз.

Молчаливый Вавила, к удивлению Касьяна крикнув: «Бей бояр!» - ударил боярина Якушкина.

На Вавилу налетели гончары.

Кто-то закричал:

- Бей гончаров! Пусть не держат руку бояр!

- Жги долговые листы!

Кузнецы с кожевниками двинулись на гончаров. Те, вперемежку с боярами, отходили к мосту.

Неожиданно на помощь гончарам встал торговый Словенский конец.

Тогда в драку вмешался Плотницкий конец. Размахивая дубинками, плотники погнали купцов по улицам.

Гончары с боярами перешли на западный берег Волхова, встали стеной по ту сторону моста. В руках у бояр оказались мечи и сулицы, у гончаров - палки и рогатины.

Бояре кричали:

- Суньтесь-ка, мы вас угостим!

В ответ им чернь Неревского и Плотницкого концов размахивала дубинками и отодранными от заборов шестами. Кто-то из кузнецов попытался перейти замерзший Волхов. Тонкий лёд не выдержал, проломился. Кузнеца вытащили. Вавила протиснулся вперёд:

- Что стали, ломи их!

Кто-то из боярской кучки пустил стрелу. Касьян упал, обливаясь кровью. Вавила бросился к нему, стал на колени, затряс безжизненное тело. Толпа взорвалась, с криком «круши бояр!» двинулась на мост. Бояре и гончары попятились, дрогнули. Но тут навстречу черни с крестом в руках, в полном облачении выступил архиепископ Василий с попами и дьяконами.

- Утихните, братие! - призвал архиепископ, обращаясь то к одной, то к другой стороне. - Не допускайте усобицы! Не лейте крови христианской!

Вавила выкрикнул:

- Бояре, владыка, кровь пролили! Касьяна убили!

- Они Литве надумали кланяться!

- Просить у Москвы посадника!

- Литовского всё одно прогоним! Пусть бояре и не помышляют!

Архиепископ поднял руки. Взмахнули, как крылья птицы, широкие рукава чёрной сутаны, и постепенно стихла толпа по обе стороны.

- Пусть будет, как Бог велит! Попросим себе посадника у великого князя московского, - медленно, будто раздумывая, произнёс архиепископ.

С криком «попросим! поклонимся!» расходился народ.

* * *

Пришёл ноябрь-грудень. Огородил снеговыми сугробами деревни и сёла. Завьюжил метелями, занёс дороги…

По бездорожью, прочищая санному поезду путь, добирались до Москвы новгородские выборные. Бояре ехали не сами, а с челядью. Та вся конно и оружно. Смотри, мол, Москва, и мы не лыком шиты.

Именитых новгородских людей московский дозор задержал у Звенигорода. Боярин Захарьин, брюзгая слюной, долго втолковывал начальнику дозора, кто они и зачем едут к московскому князю. Однако начальник дозора бояр дальше Звенигорода не пустил, заявив, что-де «вы едете в большом числе, со дружинами, и кто вас знает, с каким умыслом». А сам в Москву с донесением к воеводе Фёдору Акинфичу послал отрока.

Узнав о том, Калита разгневался и за самоуправство велел начальника дозора сменить, сказав при этом: «Им наказано вражеских ратников перехватывать, а не честных бояр», - а новгородскому посольству указал преград не чинить и в Москву допустить. А на Москве в ноябре торг большой щепным и лубяным промыслом. Со всех сторон и посадов съехались на Лубянскую площадь купцы. Новгородские бояре дорогой в Кремль на торгу побывали, потолкались.

Между лубяными и санными рядами сновали пирожники да калачники, зазывая на все лады московский люд.

Боярина Захарьина калачник ухватил за рукав, закричал чуть ли не в ухо:

- Калачи домостряпные, не заморские, не басурманские, калачи русские, христианские!

Захарьин вырвал руку, подошёл к сбитенщику:

- Налей!

Горячий сбитень из подожжённого мёда отдавал пряностями. Боярин пил его с наслаждением, разглядывая стоявшие вблизи разделанные хитрым узорочьем и позолотой галицкие сани. Бойкий галичанин тонкоголосо, нараспев зазывал покупателей прибауткой:

Вот санки-самокаты,

Разукрашены богато,

Разукрашены, раззолочены,

Сафьяном оторочены!

Другой купец вторил:

А вот сани, сами катят,

Сами ехать хотят…

Новгородцы насилу выбрались с торга. В Кремль вошли через Боровицкие ворота, перекрестились на церковь Михаила Архангела и с гордым видом вступили в княжескую гридню.

Иван Данилович послов ждал. Вдоль стен на лавках сидели бояре. Новгородцы отвесили степенный поклон князю, сидевшему в отделанном белой костью кресле. Боярин Захарьин, не роняя чести, промолвил:

- Здравствуй на многие леты, великий князь Иван Данилович. Великий Новгород те челом бьёт и просит принять дары.

Калита, не вставая, поклоном дал понять, что речь новгородцев ему по душе, а боярин продолжал:

- А ещё вече ноугородское прогнало посадника нашего и просит тя, князь, пришли нам посадника, кого пожелаешь.

Иван Данилович усмехнулся.

- Ин быть по-вашему. Вот вам посадник, - указал он на стоявшего вблизи боярина Добрынского. - Да только уговор блюсти честно, крамолы не заводить. Чтоб между нами мир был на вечные годы и руку врагов моих чтоб вы не держали. А будете с врагами моими знаться или слово нарушите, как Тверь, возьму мечом, сотворю пусту всю вашу землю.

Бояре, отвесив поклон, удалились.

Калита поднялся, шумно вздохнул:

- Поклонился-таки господин Великий Новгород!

Часть третья

Глава 1

НА НОВОМ МЕСТЕ.

ОРДА ПРОШЛА ЧЕРЕЗ КОЛОМНУ.

За Окой вековые сосновые и еловые леса тянутся на север, сливаясь где-то за Белоозером в дикую, непроходимую чащобу.

То лог, то приречный болотистый луг нет-нет да и выхватит из лесной шири добрый клок и снова отступит, давая волю сосняку и ельнику.

Причудливо бегут через лесные массивы реки, давние славянские пути. И, как бы на удивление всем, стоят в этом дивном краю, окружённые соснами и елями, берёзами и осинами, древние русские города. Редкими пашнями прилепились к ним деревни и сёла.

От города к городу, через сёла и деревни, сквозь вековые леса вьются дороги. Сосновыми мостками перебросились они над оврагами, сосновыми плахами легли на болотах.

Всё это - Русь залесская.

* * *

Над лесом перестук топоров. С глухим треском валятся подрубленные деревья. Гаврила и Демьян, сидя верхом на срубе, вяжут венец. Бабы подают им бревно.

Гаврила шумит:

- Не тем кондом, другим поднимай!

Четыре готовых сруба, подпирая пёстрое октябрьское небо стропилами, уже стоят на поляне. Босоногие ребятишки с красными от холода ногами вприпрыжку носят мох, шмыгая носами, затыкают щели между брёвнами.

Демьян кричит им:

- Скачите, скачите, вот отстроимся, всем новые лапти сплету!

Три молодых смерда неподалёку валят сосны, два постарше ловко обрубают ветки, выносят готовые брёвна на поляну. Гавриле сверху видно Любаву. Она с тремя подругами роет погреб. Яма уж по пояс. Любава работает лопатой споро, без передышки. У Гаврилы сжимается грудь, глаза застилает слеза. Он незаметно вытирает их, сморкается.

Думал сразу же, как придут на новое место, пуститься на розыски Василиски, а пришли - работа затянула, то избы надо помочь рубить, то до снега непременно нужно пашню расчистить, подсечь деревья да выжечь, чтобы в марте и отсеяться, а там, глядишь, со временем и о трёх полях надо помыслить[9].

«Ладно, - решил Гаврила, - вот управимся, так немедля и отправлюсь. А буду идти на Москву, в Коломну к Меланье загляну».

При мысли о ней потеплело на душе. Подумал: «Из Москвы вернусь, может, совсем в Коломне останусь».

Бревно втащили наверх, закрепили венец. Демьян с силой вогнал топор в сырую сосну, скомандовал бабам:

- Поднимай стропила! - и, повернув голову к Гавриле, добавил: - Сейчас поставим и поедим.

Глухая бабка, мать Демьяна, на сложенном штабелем тёсе уже разложила ложки, резала ломтями житный хлеб. Тут же неподалёку пасутся две стреноженные лошади. Серый лохматый пёс без имени не сводит с бабки глаз. Он лежит неподвижно, только куцый хвост гуляет из стороны в сторону. Мальчишка-пастушонок пригнал с водопоя коров. Их осталось три на всё село, они шли лениво, одна за другой. Девчонка-подросток, гремя подойником, побежала доить. Она что-то напевает. Гаврила следил за ней, пока она не скрылась за церковью-обыденкой. И снова он думает о Василиске. Вот такой и она была…

Демьян оторвал его от дум.

- Сегодня поставим стропила, завтра крыть будем.

Гаврила в ответ кивнул. Демьян спросил:

- Кубарь ночью проверим али когда?

- На рассвете…

Ещё не погасли Стожары, но уже блеклым светом окрасилось Становище[10]. Спит лес. Тихо. И так же тихо, без плеска, плывёт по озеру чёлн. Гаврила гребёт деревянной лопаткой не торопясь, направляясь к противоположному, поросшему ивами берегу. Демьян сидит на носу и молчит. В темноте избы слились с лесом, их не видно.

- Говорил я, что здесь лучше жить, - нарушил тишину Гаврила.

- Пока княжий тиун не назнал, - возразил Демьян, - а как назнает, то уж не забудет. Тиуны все одинаковые.

- Всё одно лучше. Тут хоть татар не надо остерегаться.

- Про ордынцев ты верно сказал. В Залесье не то, что на Рязанщине.

Они снова помолчали. Наконец дубок ткнулся в чакан. Гаврила развернул его, бросил коротко:

- Здесь! Вытаскивай!

Демьян засучил рукава, перегнулся через борт, поднял со дна плетённый из прутьев кубарь. Вода с шумом вылилась. Демьян перевернул кубарь в чёлн. На дне забилась рыба.

- Всё? - спросил Гаврила.

- Всё. Есть на уху.

- Опускай, чего держишь?

- Погоди, горловину смажу для приманки. Я маненько теста прихватил.

Обратно плыли, когда рассвело. Над озером стлался белый молочный пар. По воде слышно было, как в деревне переговаривались бабы.

На середине озера вскинулась рыбина, ударила по воде хвостом. Чёлн, шурша днищем по корягам, подошёл к берегу.

- За рыбой девки придут. - Гаврила первым выскочил на траву, пошёл в деревню.

Демьян привязал чёлн, пошёл следом. А над лесом уже нёсся перестук топоров. Деревня пробудилась.

* * *

По первому снегу Гаврила покинул деревню. Провожавшему Демьяну сказал коротко:

- Буду Василиску искать, может, сыщется.

- Смирился бы ты, Гаврила, в Орде она. Там тебе не сыскать. Да и как оттуда вызволишь, чем выкуп дашь?

- Ударю челом князю Ивану Даниловичу. Князья в Орде часто бывают. Может статься, встретит он её и выкупит. - И сумрачно, не глядя в глаза Демьяну, добавил: - А я за то готов хоть в закуп к нему пойти.

Гаврила закинул за плечо котомку, крепко обнял друга. Демьян утёр набежавшую слезу, промолвил:

- Не взыщи.

Глухо шумит под снегом лес. Шепчутся, переговариваются сосны. Гаврила идёт ходко. Иногда он пробирается чащей, и тогда снег осыпается на голову, плечи, попадает за воротник. К обеду выбрался на дорогу, присел отдохнуть, задумался.

Налево, рукой подать, Коломна; направо, в трёх днях ходьбы, Москва… А в Коломне Меланья…

Гаврила прикрыл глаза, постарался представить её лицо таким, как увидел тогда, впервые, но оно покажется на миг, как в тумане, и снова уплывёт вдаль.

Он решительно поднялся, нахлобучил шапку и, подставляя лицо ветру, зашагал к Коломне. С серого неба сыпался пушистый снег, кружился в воздухе, слепил глаза. Гаврила то и дело протирал их. Позади раздался приглушённый стук копыт, скрип полоза. Гаврила обернулся, дал дорогу седой от инея лошадке. В санях, обложившись соломой, сидел, поджавши под себя ноги, средних лет смерд. Указав кнутовищем позади себя, он крикнул:

- Давай подвезу!

Гаврила вскочил на ходу, улёгся на сено.

- Далече идёшь?

- До Коломны.

- Что-то не примечал такого.

- Сам небось коломенский?

- Коломенский. Боярина Хвостова закуп. Боярин в Москве живёт, а я ему птицу возил… Нынче на Москве тревожно. Орда, слышно, из-под Твери возвращается. Ненароком как бы Москву не разорила.

Гаврила удивился. Ничего подобного он не слыхивал. Теперь пришёл черёд удивляться смерду. Он недоумённо взглянул на Гаврилу, протянул:

- Эк, простота! Да где ж ты был, коли не знаешь, что орда на Тверь ходила, а с нею вместе наш князь с ратью да с суздальцами. Когда я был в Москве, слыхивал, как люд говорил: «Ныне Москва Твери гордыню сбила…»

- А князь Иван на Москве?

- Пока не вернулся.

- А Коломну не разорили?

- Народ заранее упредили, успели в лес уйти. Ордынцы по избам, что было, пограбили, а огню не предали, видно, потому, что князь с ними шёл.

Гаврилу охватила тревога. Сдерживая волнение, спросил:

- А не знаешь ли ты, случаем, в слободке Меланью?

- Это которая огородами занимается? Неподалече от меня живёт… Тоже со всеми в лес подавалась, а нынче вернулась…

Гаврила умостился поудобней, сунул озябшие руки в рукава, согрелся. Лошадка бежала резво, сани заносило из стороны в сторону. Гаврила закрыл глаза, незаметно задремал. Пробудился от толчка. Сани наехали одним полозом на камень. Смерд покосился на Гаврилу, спросил:

- Али ночь не спал?

- Уморило… Не ведаешь, стоит ли Рязань?

- Стоит. Посад, сказывают, пожгли да сёла окрест.

Гаврила горько усмехнулся.

- Рязанска земля только успевай строиться.

За разговорами не заметили, как подъехали к Коломне. Снег по-прежнему валил хлопьями, задула позёмка.

- В самый раз доехали, быть метели, - удовлетворённо сказал смерд. - Тебе тут направо, а мне прямо.

Гаврила поблагодарил, соскочил с саней, зашагал в переулок. Шёл по памяти, приглядывался к потемневшим плетням и частоколам. У знакомой избы остановился, присмотрелся. Нет, не ошибся. Вон берёза с пустым грачиным гнездом. Подождал, может, Меланья сама выйдет за чем-нибудь, и, не дождавшись, вошёл в калитку. От избы до рассыпавшегося сарая свежие следы. Гаврила подумал: «Верно, за дровами ходила». И почувствовал, как бьётся сердце. У двери отряхнулся и только взялся за ручку, как услышал её голос. Она пела, и песня была до боли знакома. Эту песню пела покойница жена, когда ставила опару на хлеб, её поют и другие бабы. До Гаврилы донеслись слова:

Опояшу квашёнку ясным золотом;

Я поставлю квашёнку на столбичке.

Ты взойди, моя квашёнка, с краями ровна,

С краями ровна и полным-полна!

Он толкнул дверь, пригнулся у порога, шагнул в избу. В нос ударило кислой опарой, пахнуло теплом. Меланья стояла лицом к печке. На стук умолкла, обернулась, узнала сразу. Гаврила приметил, как побледнела она, глядела на него растерянно. Он тоже не двинулся, только через силу спросил:

- Аль не рада?

Она ответила серьёзно:

- Чего уж там, проходи да дверь закрывай, избу выстудишь. Не гнать же теперь, коли явился.

Гаврила прошёл к лавке, скинул котомку, виновато взглянул на Меланью. Она стояла всё так же не двигаясь, сложив на груди большие натруженные руки.

- Скидывай и тулуп, упаришься.

Он разделся, повесил тулуп и шапку на вбитый в стену колок, присел на лавку. Меланья достала из печи горшок со щами, налила в миску, поставила на стол и, пододвинув ломоть ржаного хлеба, коротко бросила:

- Ешь!

Гаврила принялся за еду, а Меланья уселась напротив и, пряча тёмные глаза под пушистыми ресницами, сказала:

- Не чаяла, что вернёшься. Думала, насмехаешься. - Лицо её раскраснелось. Она глянула на Гаврилу в упор, улыбнулась, стала той, прежней, Меланьей, спросила:- Может, капусты квашеной отведаешь? - и засуетилась, сняла с бочонка тяжёлый камень, приподняла тряпку, наложила миску капусты, поставила перед ним. А сама, тут же подбросила в печку дров, склонилась над опарой.

Гаврила только теперь огляделся. Изба у Меланьи тесная. Кроме лавки да скоблённого добела стола, в самом углу стояла ещё дубовая бочка с капустой, у другой стены полати, застланные рядниной. У печки полка с глиняной и долблёной посудой.

Потрескивали сосновые дрова в печке, жаркое пламя отражалось на стене. И то ли от тепла в избе, то ли оттого, что вот он, Гаврила, встретил наконец ту женщину, которая заботится о нём, на душе у него стало спокойно…

* * *

Верхоконный дружинник проскакал по коломенским улицам. Следом, неистовствуя, неслась стая собак. Конь то и дело шарахался из стороны в сторону. Меланья испуганно ойкнула, сказала отбрасывавшему снег Гавриле:

- Спаси Господи, не иначе опять орда идёт.

Гаврила посмотрел вслед воину. Тот завернул к посаднику во двор.

- Схожу-ка разузнаю. - Гаврила воткнул лопату в снег. - А ты на всяк случай собирайся.

Во дворе у посадника суета. Челядь бегает по двору, закладывают возок. Из хором выносят всякую рухлядь, грузят на телеги. То и дело на крыльцо выбегает посадница, визгливо кричит:

- Мишка! Анисья! Прасковья! Скорей!

Вышел одетый в дорожную шубу боярин-посадник, погрозил кулаком нерасторопному кучеру.

Смотрит Гаврила, у кого б спросить, чего это все переполошились. Глядь, навстречу челядин: волосы взлохмаченные, в одной рубашке, лапти без обор надеты; несётся как угорелый, глаза выпучил.

Гаврила его за рукав:

- Пошто суета?

Тот вырвался, на ходу прошепелявил:

- А ну тя, орда близко!

Забил, разнося тревожную весть, колокол в деревянной церквушке, что неподалёку от посадниковой усадьбы. По дворам загомонили, засуетились, связывали в узлы немудрёные пожитки. И потянулся из Коломны люд в ближние леса.

Когда Гаврила подбежал к избе, Меланья с котомкой в руке уже поджидала его. Полушубок у неё расстегнут, платок повязан наспех.

Увидев подбегавшего Гаврилу, только и сказала!

- Ой, да где же ты пропадаешь?

Гаврила взял у неё котомку, и они заторопились к лесу. Их обгоняли мужики, бабы, вприпрыжку бежали ребятишки. Впереди них мужик вёл в поводу корову, баба в одной руке несла младенца, в другой держала хворостину. Время от времени она подгоняла корову:

- Гей, чтоб ты!…

На рогах у коровы болтался огромный узел.

Девчонка-подросток подгоняла козу. На шее у козы вытренькивал колокольчик. Седой бородатый дед крикнул девчонке вдогон:

- Звонило-то сыми!

Охлюпком, без седла, проехал тот смерд, что подвозил Гаврилу в Коломну. Пузатая лошадёнка трусила бойко. Ноги смерда свисали до самой земли, болтались в такт.

Гаврила посмотрел на небо.

- Коли не выпадет снег, ордынцы по следу найдут.

- Хмурое, может, припорошит, - с надеждой промолвила Меланья.

Вот и лес. На кустах, на голых берёзах и осинах снеговые шапки. Из сугробов высунулись зелёные лапы ёлок. С сосны на сосну перепрыгнула напуганная белка. С веток посыпался снег. Гаврила поправил за поясом топор, крикнул подходившим:

- В лесу не собирайтесь кучей, расходитесь по одному-двое.

Зайдя в гущу, Гаврила прорубил место, разжёг костёр. Сосновые ветки дымили, шипели и трещали, разгорались медленно. Меланья, стоя на коленях, раздувала пламя. Снег вокруг оттаивал, превращаясь в сырое месиво. По всему лесу слышался гомон. Вблизи, за низкорослыми разлапистыми елями, доили корову. Слышно, как звонко бьют о стенки подойника струи молока. Пламя разгорелось, заполыхало жаром. Меланья заснула сидя, а Гаврила, подвесив на треногу котелок, принялся топить снег на воду. К обеду распогодилось, выглянуло солнце. Гаврила со страхом думал: «Вот теперь скоро орда к Коломне подойдёт, увидит, что она пуста, пойдёт по следу, быть беде».

Под вечер он растолкал Меланью.

- Уходить отсюда надо подале.

Загасив огонь, принялся укладывать вещи в котомку. Меланья попробовала возразить:

- Нешто они сюда пойдут?

- Пойдут, ещё как пойдут.

Ордынцы налетели неожиданно. С гиком, дикими выкриками рассыпались по лесу. На своих низкорослых лошадях пробирались по кустарникам, рубили сопротивлявшихся мужиков, вязали баб и ребятишек. Вой и плач стояли в лесу.

Гаврила подхватился. Мимо пробегали люди, падали в снег, поднимались и снова бежали вглубь леса.

- Меланья! - крикнул Гаврила.

Та, оторопев от страха, стояла неподвижно. Гаврила сам не помнил, как ухватил её за руку, увлёк в чащу, затаился.

Неподалёку гомонили ордынцы, звали на помощь полонённые коломенцы. Совсем рядом с Гаврилой, раздирая ветки руками, проехал ордынец. Меховой малахай надвинут на самые глаза. За ним на аркане волочилась окровавленная девчонка.

Зажав в руке топор, Гаврила не дышал, напружинился и, дождавшись, когда ордынец оказался к нему спиной, одним ударом рассёк ему голову. Конь рванулся, но Гаврила успел ухватить его за повод, шепнул Меланье:

- Освободи её.

Меланья склонилась к девчонке, ослабила аркан, шепча:

- Так это же Волковых дочка, Нюшка, со слободы, - помогла ей подняться.

- Скорее отсюда! - прикрикнул на них Гаврила.

Они бежали от страшного места, не замечая, что ветки рвут им одежду, больно хлещут по лицу. Наконец Меланья остановилась, еле переводя дыхание, вымолвила:

- Не могу боле.

- Ладно, отдыхайте. - Гаврила прислушался. Крики были далеко позади. - Авось тут не сыщут.

Девчонка всхлипывала, тряслась от страха. Меланья обняла её.

- Не плачь, чадушко, сыщутся твои родители. Даст Бог, не всех басурмане заполонят.

К ночи в лесу стихло. Видно, ордынцы ушли. Ночь была долгая, бессонная. Холод лез под тулупы, пробирал до костей. Костер не разжигали, боялись выдать себя. К утру Гаврила сказал:

- Кажись, всё, можно идти.

Возвращались молча. Нюшка уцепилась за Меланьину полу, тоненько голосила, растирала по лицу слёзы. Меланья на ходу гладила её по голове. Гаврила, насупившись, шагал впереди.

На прежнем месте, где на них напали ордынцы, лежали убитые. Меланья присела на сваленную сосну, пригорюнилась. Гаврила снял треух, сказал:

- Лучше это, чем полон.

Из глубины леса робко сходились спасшиеся. Ребятишки звали матерей. Бабы ходили меж убитых, всматривались, узнавали своих мужей и братьев, плакали.

Прискакал на своей пузатой лошадёнке знакомый Гавриле смерд, заорал радостно:

- Орда Коломну покинула. Айда по домам!

Люди засуетились. Бабка Авдотья прошамкала:

- А слободу, касатик, пожгли али нет?

- Какие избы пожгли, какие уцелели, - ответил смерд. - Двор посадника сожгли да усадьбу боярина Хапилова. А сам-то боярин с Калитой на Тверь ходил…

В Коломне догорали подожжённые дома. Пахло гарью и дымом. Меланьина изба уцелела. Меланья затопила печку, а Нюшку послала греться на полати. Прискакал на пожарище посадник, не слезая с коня, приказал подбежавшему ключнику:

- Гони мужиков хоромы возводить!

Коломна отстраивалась заново.

Глава 2

К КНЯЗЮ С ЧЕЛОБИТНОЙ.

ВЕСЁЛАЯ МАСЛЕНАЯ.

У БАСКАКА НА ОРДЫНКЕ.

Над Москвой сиреневое небо, над избами и теремами столбы сизого дыма. На великом торгу с раннего рассвета плотники ставят девичьи потехи - качели. Взошло солнце, переломало мороз, пригрело. Застучала звонкая капель. Высыпали детишки на улицу горку делать, на все лады запели:

Пришёл месяц-бокогрей,

Землю-матушку не грел,

Бок корове обогрел,

И корове, и коню,

И седому старику,

Морозу Морозычу…

Гаврила шёл не торопясь, тулуп нараспашку, под лаптями рыхлый, ноздреватый снег месится. Рыжий мальчишка в длинной, до пят, шубейке запустил в Гаврилу снежком. Тот погрозил ему. С криком «Маслена пришла!» мальчишка кинулся наутёк.

По всей Москве зазвонили благовест. Скинув шапку, Гаврила перекрестился на собор. Ему некуда торопиться, третий день ходит он и всё никак не может увидеть князя.

Гаврила прошёл мимо лавок, закрытых по случаю Масленой, вышел к Охотному ряду. От домов несло запахом печёных блинов, топлёного масла. Подтянув туже пояс, Гаврила потоптался у двери ещё закрытого кружала, повернул обратно к Кремлю. На бревенчатой паперти собора кривлялся юродивый, в два ряда сидели и стояли нищие в лохмотьях, завидев Гаврилу, канючили:

- Подай Божьим людям!

Юродивый гнусавил:

- Из тучи дождь, из очей слёзы!

Седой старик, поджав под себя ноги, сидел недвижимо. Безразличным голосом выводил:

- И ржаной хлеб и вода - наша еда.

Рядом с ним старуха в лохмотьях трясётся. Перед ней долблёная миска. Старуха бубнит что-то.

В соборе тесно, от лампадной копоти чадно. У самых дверей сгрудилась боярская челядь, ближе к алтарю именитые бояре с семьями стоят по родовитости.

Гаврила боком, боком протиснулся в толпе, спросил шёпотом у длинного как жердь челядина!

- А князя тут нет?

Тот посмотрел на него пренебрежительно:

- Что ж ты, князя не узрел? Вон, вишь, у самого алтаря. А то княгиня Елена, а то вон, вишь, с князем рядом княжич молодой Семён. Не гляди, что молод, а гордый страсть какой.

Но Гаврила уже не слушал словоохотливого челядина, с нетерпением стал дожидаться конца. А время, как назло, тянется медленно. У Гаврилы живот подвело, да и немудрено: со вчерашнего обеда во рту ни крошки не было. Ну да ничего, не впервой. Любопытно Гавриле. Ни разу ещё не видел он князя Ивана Даниловича. На князе расшитый кафтан, подбитый мехом, тёплые сапоги. Чёрная борода невелика, вьётся кольцами, а на смуглом лице нос, что у орла, с горбинкой. Князь Иван худощав, но в плечах широк.

Княгиня Елена, та вроде и не княгиня, а больше на попадью коломенскую смахивает. Ростом мала, толстовата, но лицом пригожа.

Гаврила перевёл взгляд на бояр. Они все в жарких шубах преют. Глядишь, то один, то другой вытрет рукавом пот, надует важно щеки: знай, мол, наших - и тут же осенит себя двуперстным крестом.

Длинный челядин толкнул Гаврилу под бок локтем.

- А то, вишь, по леву руку от князя, то тысяцкий Воронцов, мой боярин. Ух, как лют, аки зверь кровожадный. Смердов своих донага обдирает. А то вон, к нам ближе, боярин Плещеев, княжой любимец. У того смердам жить вольнее. Душа у него мягкая.

Утреня отошла, челядь расступилась, давая дорогу княжьей семье. Следом за Калитой, надевая на ходу высокие шапки, проплыли бояре.

Пока Гаврила выбирался, князь был уже на паперти. Щурясь от яркого солнца, он достал из кармана замшевый кошелёк, принялся раздавать нищим подаяние. Старуха с долблёной миской на коленях подползла к нему, ухватила за полу кафтана, прошамкала:

- Подай, Бога ради!

Тысяцкий Воронцов поддел старуху носком сапога:

- Поди прочь, бабка!

На паперти нищие подняли гвалт. Юродивый запрыгал, замахал руками, как крыльями, загнусавил:

- Ворон прилетел, падаль клюёт! Карр! Карр!

Калита нахмурился, спрятал кошель. Боярин Плещеев прицыкнул на юродивого.

От страха, что князь вот сейчас уйдёт, Гаврила крикнул:

- Князь Иван Данилович, заступы твоей прошу!

Всё вокруг стихло. Даже нищие угомонились.

Калита оглянулся, сурово взглянул на незнакомого смерда.

- Кто тебя обижает, от кого ты просишь защиты?

Гаврила просунулся ближе, поясно поклонился.

- Обиду мне нанёс Сагирка-хан, дочку мою Василиску в Орду угнал!

Иван Данилович долго стоял потупившись. Потом поднял глаза на Гаврилу, виновато промолвил:

- То, смерд, не в моих силах. Сагир-хан царя Узбека баскак. Коли можешь, говори с самим Сагиром, он нынче в Москве, двор его на Ордынке.

Народ зашумел:

- На Ордынке лучше не появляться!

- Там от самого баскака и воинов его одно бесчестье!

Гаврила чуть не плача снова заговорил:

- Князь Иван Данилович, знаю, что Сагирке-хану ты не волен указывать, да и Василиски моей нет на Ордынке, о том я уже проведал. А прошу я тебя об одном, выкупи её у Сагирки! За то готов я в закупы к тебе пойти!

- Как кличут тя, смерд? - перебил его Калита.

- Гаврилой, великий князь!

- Ладно, Гаврила, коли что, дам я Сагиру выкуп за неё. А в закупы тебе идти не след. - Под одобрительные возгласы он спустился с паперти, направился в хоромы.

За ним повалили бояре, челядь.

Гаврила стоял как был, без шапки. И дивно ему, увидел князя, сказал, что хотел, а всё одно не стало от того легче.

* * *

Маслена весёлая, разгульная. На Масленую и мастеровому человеку отдых. Олекса сказал Данилке накануне:

- Гуляй, Данило, неделю, веселись…

А и впрямь, никогда ещё не видел Данилка такого веселья, словно и горя у людей нет, будто и не сидят на Руси ханские баскаки, и нет в Москве Ордынки. Откуда только не понашли в красный город Москву скоморохи-потешники, игрецы-гуселыцики народ тешить песнями да шутками. Вокруг калик перехожих толпы, всякому любопытно услышать Божьих странников. А на великом торгу девки на качелях до самого неба взлетают - взвизгивают.

Данилка утреню отстоял да и домой живо, блины есть. Жена Олексы, чернобровая румяная Ольга, на двух сковородах едва поспевает печь. Пятеро мальчишек, один другого меньше, шумно сидят за столом, с нетерпением ждут, пока мать снимет блин, и он тут же исчезает в чьём-то желудке… Старший сын Олексы, рыжий Митяй, не похожий ни на отца, ни на мать, только прибежал с улицы, скинул непомерно длинную шубейку, прицыкнул на братишек:

- Хватит вам, мой черёд!

Самый меньший, ему и четырёх нет, пропищал:

- Митяй-слюнтяй!

Рыжий щёлкнул его, мальчишка расплакался. Мать замахнулась на них деревянным половником, и все разбежались из-за стола. Олекса беззвучно рассмеялся, и Данилке забавно.

Ради праздника Олекса налил себе и Данилке по корчаге пива. От горячих масленых блинов лоснятся руки, подбородки.

- Чему Масленая раз в год? - высказал сожаление Олекса.

А за Яузой, на посаде, гончары и таганщики снежный городок сделали, стали задирать кузнецов и бронников, на снежный бой вызывать. Кузнецы и бронники народ горячий, пошли на приступ, да не тут-то было, целым градом снежков встретили их гончары и таганщики, заставили отступить, а бабы и детвора насмехаются.

Данилка с Олексой тоже вышли на улицу. Увидели такое дело, не стерпели обиды, перемигнулись и полезли напролом. Кусок льда больно ударил Данилке в глаз, искры засветились. Ещё сильнее рассвирепел он, не заметил, что и Олекса остановился, и идёт он один на снежный городок, только лицо рукавом закрыл, а куски льда и мокрые снежки раз за разом так и щёлкают по нему.

Из толпы закричали:

- Давай, Данилка, не робей!

- Знай наших!

- Ого-го, вот те Данилка, что медведь!

А из городка в ответ:

- Мотри, парень, лоб расшибём!

- Вороти назад, куда прёшь?

- Вы ему нос утрите!

- Глянь, он уже рукавом утирается! Ха-ха-ха!

А через замерзшую Яузу на посад вынеслась, позванивая бубенцами, резвая тройка. Кони-птицы, изогнув дугой шеи, легко несут изукрашенные резьбой-росписью сани. На ковре князь с княгиней, ноги медвежьей полостью прикрыты, а следом санный боярский поезд рябит пестротой. За ними увязались шустрые мальчишки. Иван Данилович весело, с прищуром смотрит вокруг. Вот поезд поравнялся с толпой. Калита извлёк кошель, и тотчас рыжий Митяй, бежавший рядом с княжескими санями, закричал:

- Калита калиту достал, деньгу метать будет!

Елена толкнула князя, сказала на ухо:

- Слышишь, Иванушка, как тя народ кличет…

Иван Данилович усмехнулся:

- Пусть кличут, то имя не обидное, кабы только калита наша не бедняла… А ну стой! - Он дёрнул кучера за рукав.

Сани с ходу остановились, князь поднялся во весь рост.

- Погляди, княгинюшка, каков молодец, один на город пошёл, - с восхищением проговорил он.

Данилка тем временем дошёл уже до самых стен, поднажал плечом, снег ни с места, а гончары и таганщики улюлюкают. Один здоровенный детина влез на стенку, прыгнул сверху на Данилку. Зло взяло парня, приподнял он верзилу да в сугроб. Налетело ещё двое, он и тех туда же.

- Ай да молодец! - только и успевал выкрикивать Иван Данилович.

А кузнецы и бронники насмехаются над гончарами и таганщиками:

- Это у нас только парень-несмышлёныш, подмастерье, а коли на мужика наскочите!

- Это вам не горшки жечь!

- Они на большее не мастаки!

- Ай да Данилка, вот те и утёр нос!

Иван Данилович велел подозвать к себе парня. Данилка подошёл к князю, поклонился. Толпа от городка к саням нахлынула. Калита спросил с усмешкой:

- Как кличут тя, молодец?

- Данилкой.

- Чьих родителей ты, Данилка, и каким ремеслом занимаешься?

Данилка взгляд опустил, ответил негромко:

- Пришлый я. Батю моего ордынцы срубили, а мамку в полон угнали.

Усмешка сползла с лица князя.

- Так-так, - промолвил он. - У кого же ты живёшь?

- У Олексы-бронника я в учениках…

- Знаю такого, кольчуги у него добрые. Хорошему делу он тебя учит. Броню ковать - значит Русь крепить… А не желаешь ли ты, Данилка, сам в броне походить? В дружину к себе я тебя зову, пойдёшь? Мне такие воины надобны!

Данилка растерянно огляделся, увидел на многих лицах улыбки, другие кивали ему: чего, мол, думаешь, счастье подвалило. Данилка поискал глазами Олексу, нигде не видно.

- С ответом не тороплю, Данилка, - сказал князь. - Коли надумаешь, приходи на мой двор, а я накажу о тебе воеводе Фёдору Акинфичу, он тебе всю справу выдаст. А сейчас держи, чтоб Маслену отгулял! - И он высыпал в Данилкину ладонь горсть серебра.

* * *

Отроду не имел Данилка столько денег. У парня даже дух перехватило. Олекса протолкался к нему, разговаривает, а он и слова произнести не может. Народ смеётся.

- Обалдел парень от радости!

- И ты бы обалдел, коли такое счастье подвалило!

У стоящего рядом молодого рябого мужика жадно заблестели глаза.

- Экая куча денег! - развёл он руками.

Мастеровой с опухшим от пьянки лицом, притопнув лаптем, прохрипел:

- В кружало айда, за здоровье князя испить!

Олекса взял Данилку под руку, оборвал:

- Отстань, бражник, поди сам пей, коли хошь, а парня на это дело не сманывай.

- А я тя не кличу, у него свой горшок на плечах, - огрызнулся мастеровой.

Толпа мало-помалу разошлась, возле Данилки с Олексой остался стоять бородатый мужик в тулупе нараспашку. Он долго всматривался в Данилку, потом подошёл ближе, спросил:

- Али не признал?

Данилка вгляделся в заросшее лицо мужика, а тот продолжал:

- А я тя сразу признал.

- Гаврила! Гаврила! - обрадовался Данилка. - А дед живой ли?

- Помер дед, давно уже.

- Помер, никого теперь не осталось от села…

- А меня, парень, на Москву беда загнала, - сказал Гаврила. - Увезли мою Василиску в Орду.

- Василиску в полон угнали? Вот те и раз… - прошептал Данилка.

А Гаврила всё делился своим горем.

- Обидчик мой Сагирка-хан нынче на Москве живёт. Подался я к нему, а нукер его насмехается, речёт: «Нет твоей Василиски, в Сарай-Берке она». А к Сагирке-хану я не ходил, понапрасну. Ему выкуп за неё подавай, а где его возьмёшь.

Данилка схватил Гаврилу за рукав, горячо проговорил:

- Есть, на! - Он вытащил из кармана горсть подаренного князем серебра. - Сходи к Сагирке, выкупи!

Гаврила отпрянул от него, смотрел то на парня, то на деньги. А тот совал ему серебро в руки, уговаривал;

- Возьми, всё одно они мне ни к чему…

Олекса сказал:

- Бери, на дело даёт.

У Гаврилы заблестели на глазах слёзы.

- Спасибо тебе, добрый молодец, век не забуду…

* * *

Двор татарского баскака на Ордынке обнесён высоким забором. У ворот день и ночь стоят караульные воины. Куцехвостые степные псы громыхают цепью. Прохожий русский люд на двор косится. Сюда со всего княжества свозят выход. Отсюда в ненасытную Орду уходят обозы с дорогими мехами и кожами, стальными рубахами и кольчугами, мечами, шеломами, тонкими полотнами и бочками с мёдом, всего не перечесть, чем платит Русь дань Орде.

Гаврила не чуял, как очутился на Ордынке. По одну сторону пустыря двор баскака, по другую избы в снегу утонули, а меж ними крытый тёсом заезжий двор. Чуть дальше деревянная церковь-обыденка, а за ней хоромы боярина Хвоста.

По пояс в снегу пересёк Гаврила пустырь. Пока добрался до баскакова двора, пот на лбу выступил.

У ворот Гаврилу остановил караульный в стёганом ватном халате и войлочном колпаке. Преградив копьём дорогу, визгливо закричал:

- Куда лезешь?

Гаврила спокойно отстранил копье.

- Сагирку-хана мне видеть надобно! Дочку выкупить хочу!

- Гар, гар![11]

- Чего гаркаешь, мне Сагирку надобно! - повысил голос и Гаврила.

Они препирались, пока во дворе не появился старик в русской шубе и в дорогой собольей шапке. Ом вышел из большого рубленого амбара и не торопясь направился к тесовому крыльцу хором. Шум у ворот привлёк его внимание. Старик остановился. Завидев его, караульный смолк. Старик поманил Гаврилу пальцем, прищурив единственный глаз, спросил на ломаном языке:

- Зачем урусский верблюд кричал?

Гаврилка догадался: «Сагирка!» Поклонился, сказал:

- К Сагир-хану я, выкупить дочку желаю.

- А как звать девка?

Глаз у баскака прикрылся почти совсем, из другой глазницы гнойный потёк застыл на безбородом лице. Он подошёл к Гавриле вплотную. Гаврила поворотил нос в сторону, невтерпёж воняло от хана, ответил:

- Василиской девку кличут! Хан прошлым летом в селе подле Рязани взял…

Сагир, приседая, заливисто засмеялся, захлопал себя по бёдрам. Гаврила недоумённо смотрел на него. Наконец баскак смолк, вытирая грязной ладонью глаз, заговорил:

- Красивый девка Василиска, злой! Подарим девка Кутлуг-Темиру. Молодой, сладкий хатунь будет! Самого Кутлуг-Темира твой дочка ласкать будет!

У Гаврилы в глазах потемнело, поплыло, как в тумане. Хотел было крикнуть, чтоб не дарил он Василиску Кутлугу, что он, Гаврила, деньги на выкуп принёс, а язык не поворачивается. Ловит Гаврила ртом воздух, а ордынцы окружили его, потешаются: один за тулуп тянет, другой за бороду, Не выдержал тот, кинулся на обидчиков с кулаками: толкнул одного, ударил другого. Тут навалились на него четыре дюжих воина, выволокли за ворота и давай бить. А потом отняли серебро да головой в сугроб.

Сагир-хан от смеха захлёбывается. Псы подняли неистовый лай. Поднялся Гаврила, посмотрел, а что сделаешь? У ворот караульный осклабился, копье на него наставил. И пошёл Гаврила с Ордынки, не замечая, что слёзы катятся из глаз, застревают в нечёсаной бороде.

Глава 3

ЛЕСОВИКИ. ПЕТРУХИНА ВАТАГА.

НЕ УЙТИ САГИР-ХАНУ.

На Москве кружал не перечесть, и двери в них нараспашку, заходи. Гаврила брёл с Ордынки сам не зная куда. День к вечеру, и мороз снова забирает. Лицо у Гаврилы в синяках и кровавых подтёках, в голове шумит и гудит. Взял он горсть снега, пожевал. А мысли не покидают: чем помочь Василиске и у кого защиты искать? У кружала остановился. На подталом снегу человек развалился, храпит: лапти у порога, голова на дороге. В кружале шумно, пар, как дым, глаза застилает. Пропившийся ярыжка, в отрепьях вместо одежды, выскочил на середину избы, поднял кружку с вином, заголосил тонко:

- Глухие, слушайте, нагие, веселитеся, безрукие, взыграйте в гусли, безногие, вскочите - дурость к вам приближается!

Гаврила остановился. Хозяйка, толстая баба, ухватила его за рукав, подтащила к столу. Он уселся меж двумя рыжими детинами, обхватил голову руками. Парень справа сказал:

- Что, дядя, али перебрал?

Другой парень рассмеялся.

- Маслена хмельна!

Гаврила поглядел на них. Парни как парни, глаза озорные, только и того, что заросшие. Со злостью кинув на грязный стол шапку, приставил ладонь ребром к горлу, выкрикнул:

- Весело? А мне во как!

- Никак, дядя, боярин тя обидел, а може, и сам князь?

- Не, Петруха, жёнка из дому согнала!

- Не насмехайся, Левша, вишь, человеку и без того муторно. - Хозяйка поднесла корчагу с пивом.

Гаврила одним духом выпил, полез в карман и только тут вспомнил, что остался без денег.

Виновато развёл руками.

- Всё выгребли, окаянные…

Хозяйка закричала как резаная:

- Караул, ограбил, бесстыдник!

- Умолкни, тётка! - оборвал её Петруха.

- А чего же он в кружало прётся, коли денег нет? Гони шапку в заклад! - Она потянулась к столу.

- Не замай, - отвёл её руку Левша. - Мы с Петрухой за него разочтёмся. А ты поведай нам свою беду, всё ж легче будет…

- Беда-то у меня немалая. - Гаврила обвёл глазами сидевших за столом, вздохнул. - Много сказывать, когда б и вам не была она в тягость.

- Мы люди бывалые, дядя, послушаем, может, и поможем.

Гаврилка принялся за рассказ, в избе притихли. Даже самые шумливые и те присмирели. Хозяйка стоит позади, слёзы утирает, шепчет:

- Век малый, горе великое.

А когда умолк, подала тарелку с блинами, уселась рядом, тёплая, как печь, задышала в самое ухо:

- Ешь, касатик, ешь, родимый.

С другой стороны Левша подвинул корчагу с мёдом.

Выпил Гаврила, отошёл немного, а Петруха уже шепчет:

- Пойдём с нами. Лес, он всех принимает…

Гаврила поглядел на него: шутит парень либо нет? Знал он, что бродят по лесам ватажники. Нападают они на ордынцев да на боярские вотчины. Народ зовёт их по-своему - лесовиками. Зимой лесовики по городам расходятся, а как потеплеет, снова всех лес укрывает. Петруха глаз не отвёл, смотрит серьёзно. Покачал Гаврила головой:

- Нет, ребята, не с руки мне быть ватажником. Смерд я. Да и на человека, хоть и нехристь он, как руку поднять? Однажды, вгорячах, сам того не помню, ордынца убил…

Левша рассердился:

- Блажишь! А коли ордынцы над нашим русским людом измываются?

- А ежели б тебе баскак Сагирка подвернулся?

- Сагирка - то дело другое! - Гаврила погрозил кулаком. - Сагирку живым бы не выпустил… А вот в ватагу всё одно не смогу, - упрямо возразил Гаврила.

- Ну гляди, дядя. Коли ж надумаешь, приходи, мы тя примем. А искать будешь - тут, недалече. Может, знаешь через Пахру, близ Угрешской обители, переправу? Перевозчик там дед Пахом, без руки, ордынцы ему руку срубили. Поклонишься, скажешь, что Петруха и Левша послали, он тебе дорогу к нам покажет.

- Ладно, ребята, коли будет невмоготу, приду, а коли не приду, не обессудьте.

- Добре, дядя, мы люди не гордые, тебя во всяко время примем.

* * *

Со времени Батыя Русь платит Орде выход. Рыщут ордынские баскаки по княжествам, собирают дань урочную со всей земли, а счётчики время от времени вносят изменения в ести.

В начале марта, когда весна-красна снег расплющила и первым соком в берёзы полилась, в Коломну приехал счётчик Мурза Исмаил. Ордынцы ехали небольшим отрядом, не слезая с седел, заглядывали во дворы, стегали нагайками собак. Мужики и бабы прятались по избам, даже отчаянные мальчишки и те старались не попадаться на глаза ордынцам.

Рядом с Мурзой ехал старик толмач. В притороченной к седлу ковровой суме он вёз толстую переписную книгу и бронзовую чернильницу. Мурза Исмаил говорил толмачу:

- Урусы храбрый народ. Когда Бату-хан покорил Русь, он сказал: «Вот народ, женщины которого достойны быть жёнами монгольских воинов. От них пойдут славные багатуры».

Толмач возразил:

- Рождённый от урусской женщины больше любит Уруссию, чем золотую степь.

Мурза пропустил это мимо ушей.

- У меня три урусских жены. В этот раз я увезу из этого деревянного города новую жену. Те урусские жены будут баюкать моих детей, новая подарит мне сына сильного, как те медведи, что водятся в этих урусских лесах, и быстрого, как степной ветер…

Меланья торопилась домой. От сильной ходьбы лицо раскраснелось, жарко. Короткий, подбитый мехом полушубок облегает плотно её стан. За последнее время Меланья расцвела, помолодела. Со дня на день ждала она возвращения Гаврилы. Меланья поправила сбившийся платочек, свернула к себе на улицу и ахнула.

Прямо на неё ехали ордынцы. Передний, в богатой одежде, подскакал к ней, с минуту жадно разглядывал, потом что-то сказал старику. Тот спросил:

- Мурза Исмаил спрашивает, как зовут тебя, урусская красавица?

Меланья дерзко взглянула в глаза Мурзе.

- Отец с матерью Меланьей кликали. А ну посторонись, чего дорогу заступил?

Мурза прошептал толмачу:

- Эта Меланья будет моей женой. Пусть один из багатуров караулит её. А когда мы покинем этот деревянный город, я заберу Меланью с собой…

Долгая зимняя ночь. За оконцем скрипят на снегу шаги караульного ордынца. Меланья сидит на лавке пригорюнившись. Печь перегорела, но тепло ещё держится в избе. На душе у Меланьи смутно. Со вчерашнего вечера не отходит от двери ордынец. Сердцем Меланья чует беду, но как отвести её?

Думы Меланьи нарушил караульный ордынец. Он вломился в избу, ёжась от холода, потирая побелевшие от мороза руки. Не обращая внимания на Меланью, навалился на печь. Полулежа, отогревался долго. Сонно слипались глаза. Он встряхивал головой, но сон не уходил. Тогда ордынец покосился на Меланью, но та сидела не шевелясь, и караульный успокоился. Мало-помалу сон одолел его… Меланья боком обошла ордынца и, накинув полушубок, выскочила во двор. У берёзы остановилась, обняла холодный ствол.

Неожиданно злая мысль обожгла её. Крадучись, она вернулась в избу, набрала у печки охапку дров и щепок, вынесла. Затем взяла горящую лучину и, прикрывая полой, чтобы не загасил ветер, вышла. Закрыв дверь на задвижку, стала на колени, подожгла щепки. Сухие поленья разгорелись быстро. Пламя лизнуло дверь, стены избы, языком вырвалось под соломенную крышу. Меланья попятилась, торжествующе выкрикнула: «Гори!»- и поспешно, чтобы не встретиться ни с кем, дворами покинула Коломну.

Изба запылала, заревом освещая посад. Тревожно, будоража окрест, загудел набат, но Меланья уже не шла, бежала не оглядываясь.

* * *

Меланья шла всю ночь, не замечая усталости. Свистел и завывал ветер, дул в спину, подгоняя. На рассвете мороз покрепчал, ярко засветили звёзды. Коломна осталась далеко позади, а Меланья всё шла и шла, как во сне. Ей хотелось плакать, но слез не было. Иногда её губы выговаривали имя Гаврилы. Она звала его.

Не раз виделась Меланье горящая изба, и тогда ей становилось жалко родного дома, где прошла вся жизнь.

Посерело небо, тёмной полосой проступил лес. Меланья села у дороги, засунула озябшие пальцы в рукава полушубка. Сначала было холодно, потом пришло тепло. Оно разлилось по всему телу, сморило. Меланья сопротивлялась сну, но веки стали тяжёлыми, они закрылись сами собой, а голова склонилась на грудь.

Сколько она спала, Меланья не помнит. Ей снилось, что лежит она на печке, с треском горят дрова, а за окном метель.

Пробудилась Меланья оттого, что кто-то с силой тряс её за плечи, приговаривая:

- Вставай, замёрзнешь!

Она открыла глаза. Был уже день. Над нею склонился бородатый мужик, а рядом - неосёдланная лошадь. Меланья с трудом поднялась.

- Этак и замёрзнуть немудрено, - помогая ей встать, снова сказал мужик. Он покачал головой. - Ишь как разомлела. А куда идёшь-то?

- Не знаю.

- Вот те раз! - удивился мужик. - А коли не знаешь, куда идёшь, то как тут оказалась?

Меланья ответила:

- С Коломны я.

Мужик обрадовался:

- Значит, по пути. А я в Коломну еду, вот, значит, садись верхом, а я рядышком пойду. Меня Демьяном кличут.

Меланья отрицательно покачала головой.

- Не могу я назад, Демьян.

Тот удивился:

- Вот те раз! Это ж почему?

Она рассказала ему, что случилось с ней в эту ночь.

Демьян внимательно слушал, иногда поддакивал: так, так, и поглаживал бородёнку. Когда Меланья кончила, сказал:

- Коли так, Меланья, в Коломну тебе и не след ходить. А иди-ка ты к нам в деревню. Она тут недалече. Вот видишь, тропка, по ней иди. Скажешь, Демьян направил. Будешь жить у нас. Мы хоть и сами сюда недавно с рязанской земли пришли, а местом своим довольны. Понравится - оставайся, всё ж в гурте лучше, чем самой по свету горе мыкать.

* * *

Не широка речка Пахра, да глубока - как вскроется, без парома не обойтись.

Землянка деда Пахома у самого берега. Зиму он силки ставит, зверя промышляет, а в остальное время года на перевозе…

К перевозу Гаврила пришёл в полдень. Тепло пригревало солнце, лёд вздулся и посинел, вот-вот тронется.

«Погляжу-ка, что это за дед Пахом», - устраиваясь на сваленном буреломом дереве, решил Гаврила. Раздвинув колючие еловые ветки, он принялся наблюдать за землянкой. Дверь была плотно закрыта. У входа - ровный штабель дров. Мимо дорога протянулась к самому берегу. Вокруг глухой лес.

«Бирюком живёт дед, - невесело подумал Гаврила. - Как он примет меня?»

Не думал Гаврила идти к лесовикам, да судьба привела. Вернулся он из Москвы в Коломну, а Меланьи нет. Кто говорил, что сгорела она вместе с ордынцем, кто - спаслась. А куда ушла, того народ не ведал.

Постоял Гаврила на пожарище, погоревал и ещё больше озлился на ордынцев. «Уйду к лесовикам, - решил он, - сочтусь и за Василиску, и за Меланью».

Шёл Гаврила той дорогой, какую Петруха и Левша указали, и действительно вышел к Угрешской обители. А тут и переправа недалече…

Дед Пахом появился не скоро. Он вышел из леса, небольшой, щуплый, с добычей в руке, постоял, настороженно поглядел в сторону, где притаился Гаврила, и, не входя в землянку, принялся снимать с зайца шкурку. Работал он одной рукой ловко. Закончив разделывать, крикнул в сторону, где затаился Гаврила:

- А ну-кась, доколь таиться будешь?

Гаврила вышел из укрытия, подошёл к деду. Маленькие, глубоко запавшие глазки вонзились в пришельца. Глядя в заросшее белым пухом лицо старика, Гаврила подумал: «Ровно леший». А вслух вымолвил:

- Ну и да! Да отколь ты, дед, знал, что я там?

- Сорока на хвосте принесла. Слышь, кричит?

Над тем местом, где он укрывался, без умолку трещала сорока, Гаврила рассмеялся своей недогадливости, сказал:

- Петруха и Левша тебе кланяться велели.

Настороженность сошла с деда.

- Тогда проходи в избу, хлёбово варить будем.

В землянке полутемно, воздух спёртый. Пахом достал из мешочка углей, подложил под бересту, сказал:

- Внеси-кась дров! - и надолго замолчал.

Ел Гаврила с жадностью, изголодался. После обеда дед как бы невзначай спросил:

- А что, дело какое у тя к Петрухе и Левше?

- Дело, дед, душевное. Была у меня жена, да померла. Осталась дочка, да и той не стало, в Орде нынче. Повстречалась люба, и ту ордынец сгубил…

Тот слушал его да головой покачивал, а когда Гаврила кончил, промолвил:

- Было и у меня такое. Только мне ещё шуйцу ордынцы срубили.

- Ты мне, дед, дорогу к Левше и Петрухе укажи. У меня ныне с ними жизнь одной верёвкой связана.

- А ты не торопись, дай-кась потеплеет, они и сами сюда пожалуют. Лес им отец родной и мать покрова…

Минула неделя, за ней другая. Изо дня в день всё жарче пригревает солнце, вскрылась Пахра, очистилась ото льда. Звонкими ручьями сошёл с земли снег. На полянах забелели подснежники, фиолетовым цветом распустились фиалки, пробивая терпкую прель слежавшихся иголок, на весь лес запахла молодая хвоя.

По целым дням с луком и рогатиной пропадал Гаврила на звериных тропах, выслеживая добычу. Однажды, возвратившись поздно, заметил у землянки незнакомых людей. Сквозь разросшиеся сосны видно, как двое из них у костра, раздевшись до пояса, осматривают одежду. Один в воинском убранстве сидит поодаль, возле него на низкой траве лежит ещё один. Деда среди них не было.

«Верно, перевоза ждут», - подумал Гаврила.

Бывало и раньше, придёт Гаврила, а у переправы то ли боярский поезд, то ли княжеский гонец, а то просто смерды ждут переправы. Переждёт Гаврила, пока уедут чужие, и снова можно появляться у деда.

Только собрался Гаврила повернуть назад в лес, как, откуда ни возьмись, навалились на него двое, скрутили руки, потащили к костру. Гаврила попытался сопротивляться, тогда старший, уже седой мужик, прикрикнул:

- Иди, чего упираешься! Будешь знать, как подглядывать.

У костра Гаврилу окружили. Бородатый сказал обступившим товарищам:

- Идём это мы с Васяткой, а он поперёд нас крадётся. Не иначе как княжой либо боярский соглядатай.

- Ты бы, Серёга, дал ему шестопёром, и делу конец, а то ещё сюда приволок, - ответил бородатому тот, что был одет в воинский наряд. - Погоди, я его сейчас…

- А ну отступись, вон атаман топает!

Гаврила увидел подходившего деда, а рядом с ним Петруху с Левшой, обрадовался. Петруха узнал его сразу, подмигнул:

- Всё ж пришёл, дядя!

- Давно ужо ждём вас, - сказал дед. Заметив, что у Гаврилы связаны руки, сердито выкрикнул: -А ну-кась развяжите, чего насели!

Бородатый распутал Гавриле руки, смущённо промолвил:

- А мы думали, соглядатай, да совсем было прикончить собрались.

- Гляди-кась, какой скорый! - рассмеялся дед. - Ты, Серёга, ровно пуганая ворона, всякого куста боишься.

Гаврила растёр затёкшие руки, подсаживаясь к костру, сказал:

- Коли б не сзади навалились, я бы им шею накостылял, не поглядел бы, что их двое было.

Все засмеялись. Сергей задиристо возразил:

- А то ещё увидели б!…

- Ладно, - оборвал их Петруха, - в деле поглядим, кто храбрее, а то попусту, как кочеты, задираетесь.

* * *

Узкая дорога петляет по лесу. Вековые сосны сплошной стеной стоят обочь, меж ними чаща из мелкого ельника. По ней впору пешком пробираться, а конём и не мысли. В лесу темно и сыро. С полсотни ордынцев едут гуськом, настороженно, поругивают русские леса, в которых не знаешь, что там рядом, за толстыми стволами, вспоминают степь, где взойдёшь на курган и видишь на много вёрст…

В центре отряда, откинувшись в седле, дремлет Сагир-хан. Снится ему родное кочевье, отары овец и юрта из белого, как русский снег, войлока.

Почуяв дикого зверя, копь под ханом пугливо шарахнулся в сторону, захрапел. Сагир открыл глаза, выругался. Снова закрыл, попытался уснуть, но сна уже не было. Вспомнил, что едет в Орду по вызову Узбека. Мысли заскользили, как облака в ветреную погоду. Зачем зовёт хан? Может, пошлёт баскаком в Москву не его, Сагира, а кого другого? А может, донёс кто, что в прошлый раз утаил он от хана малую часть выхода?

От этой мысли у Сагира мороз прошёл по коже, в животе заурчало. «Только б не проведал хан… А Узбеку сказать надо, что князь Иван хитрит. Разорение Твери ему на пользу пошло. Ныне у московского князя нет сильных соперников из других урусских князей… Урусские князья его власть признают. Даже Новгород! А этого ли надобно Орде?»

Сагир-хан оторвался от раздумий: едущие впереди воины неожиданно остановились. Дорогу преграждал зелёный сосновый завал. Кое-где торчали острые, как пики, ветки.

Сагир приподнялся в стременах, крикнул:

- Расчистить!

Передние воины спешились, прикрываясь щитами, приблизились к завалу, но едва потащили первое бревно, как из-за деревьев в толпу ударили самострелы. Три ордынца свалились замертво. Одному стрела вонзилась в ногу. Он взвыл от боли. Сагир огрел его нагайкой, брызгая слюной, закричал:

- Умолкни, шайтан!

Ордынец затих.

- Урусских самострелов не видите, шайтаны! - Сагир-хан заработал нагайкой направо и налево. - Расчистить!

Ордынцы жались, пугливо шарили по сторонам глазами. Но лес глухо шумел и ничего не показывал. Вокруг деревья и кустарники, кустарники и деревья стоят сплошным заслоном.

Несколько воинов снова подступили к завалу, осторожно растащили, открыли дорогу. Бросив убитых тут же, отряд двинулся дальше. Версты две ехали спокойно, как вдруг где-то впереди застучал топор, затрещало сваленное дерево.

- Урусы снова закрывают путь! - закричал Сагир. - Поймать их! Урагш![12]

Несколько воинов, пригнувшись к косматым гривам, поскакали вперёд. Сухие ветки рвали одежду, грозили сбросить с седел.

Удары топора всё отчётливей. Лошадь десятника споткнулась, и сам он, перелетев через голову коня, ударился о дорогу. Вот споткнулась другая лошадь, третья… Другие придержали коней. Десятник с трудом встал, поднял коню копыто, выругался. Подскакал Сагир-хан, спросил зло:

- Почему не догнали урусов?

Десятник выпрямился, подал ему небольшой металлический шарик, весь унизанный острыми длинными шипами.

- Это что?

- Урусы называют это ёжиком, они бросают их на дороге, чтобы покалечить наших лошадей! Теперь мой конь не может идти.

- Урагш! - скомандовал отряду Сагир-хан.

Десятник и два других ордынца, ведя на поводу захромавших лошадей, сначала поспевали за верховыми, потом начали отставать… Тут-то и налетели на них Петрухины молодцы, мигом прикончили - и в чащобу. И снова пробирается Петруха с ватагой в стороне от дороги.

А Левша с Серёгой и Васяткой шли тем временем впереди ордынского отряда, сыпали ежей, рубили завалы, ставили самострелы. Страх овладел ордынцами. Где враг и где эти урусы? Они невидимы, а отряд тает на глазах…

Гаврила идёт рядом с Петрухой, раздирает руками колючие ветки, уговаривает:

- Давай нападём на Сагира, уйдёт ещё…

Петруха посмеивается.

- Куда ему уйти, что вперёд, что взад нет пути. А ты погоди. Вот скоро у Сагирки совсем никого не останется, мы его живым помаем.

Сагир-хан метался зверем. Уйти нельзя, кони наскакивают на ежей. Ехать надо не торопясь, приглядываясь к дороге. Пока расчищают завалы, одного-трёх воинов убивают русские самострелы. Напасть бы на урусов, да попробуй разыщи их в лесу, где каждый куст уруса прячет…

Приближалась ночь. Дрожь пробирала хана. Он знал, что теперь засветло из лесу не выбраться. У него осталось не больше десятка воинов. Только бы выбраться, ускакать… А потом вернуться сюда с воинами, выгнать из Москвы урусов, пусть рубят эти страшные леса, жгут и сами горят в огне.

Дорогу опять перекрыла засека, засвистели стрелы. Ордынцы закрылись щитами, ударили наугад ответно. Из-за сосен навалились на них бородатые, страшные во гневе мужики, заработали шестопёрами и рогатинами.

Сагир-хан выхватил саблю, занёс над чернобородым мужиком. Тот закричал:

- Вот когда я до тебя добрался, Сагирка! - и выставил рогатину.

Конь взвился на дыбы, сабля, не задев мужика, описала полукруг. Сагир снова замахнулся, но Гаврила опередил его. Острие рогатины, пробив кольчугу, вонзилось в грудь.

Одноглазый баскак Сагир-хан так и не вернулся в Орду.

Глава 4

С КНЯЗЕМ В ОРДУ. В НЕВОЛЕ.

ТАК ПОВЕЛЕЛ ХАН УЗБЕК.

Тёмная южная ночь. В степи пахнет чабрецом и полынью, звонко стрекочут кузнечики, с хрустом пощипывают траву стреноженные кони. Положив под голову седло, Данилка разбросался на шелковистом ковыле, дремлет. От земли тянет свежей прохладой, густым травяным настоем, и ему, Данилке, приятно.

Уже два месяца, как он дружинник московского князя. Рад этому Данилка, большой почёт княжескому воину. Вот ныне едет он в охранной дружине с Иваном Даниловичем в Орду.

Калите пришлась по душе Данилкина сила, приблизил он к себе парня, доверил везти княжеский стяг. Данилка доволен. Едет он позади князя, а над его головой на древке стяг раскачивается. Иногда Данилка поднимет голову, взглянет На червлёное поле и белого вышитого коня, и сердце распирает радость.

А ещё заметил он, как при виде московского стяга теплеет у людей взгляд. И думал Данилка, что неспроста это. Вот и его приютила Москва, нашла место…

Данилке почудился топот копыт. Он открыл глаза, приподнялся. Темнеет княжеский шатёр, словно изваяния застыли рядом с ним два воина. Тускло блестят их доспехи. Тёплый воздух волнами набежал на Данилку, обмыл лицо. Проехал конный дозор, и всё стихло. Данилка снова положил голову на седло, повернулся на бок, заснул…

На рассвете, в ожидании солнца, степь ненадолго смолкает… Но вот забелело небо, заалел восток. Радостно вскрикнула пробудившаяся перепёлка, вспорхнул и затрепетал в воздухе маленький жаворонок, и над степью полилась его звонкая песня.

Данилка пробудился, долго слушал. Княжеский воин Лука, Данилкин ровесник, с плутоватыми маслеными глазами прошептал сам себе:

- Гляди как заливается!

Данилка задумчиво произнёс:

- А в нашем селе на рассвете соловьи трели выводили, красота!

Отогнув полог шатра, вышел Иван Данилович, зорким взглядом окинув степь. До Данилки донеслось:

- Переправляться через Итиль в обед будем.

Воевода Фёдор Акинфич что-то ответил. Данилка не расслышал. Князь громко возразил:

- Константин нынче не в счёт. Ему у Узбека веры всё одно не будет. Чай, Александр брат ему, а тот у царя в ослушниках ходит.

Солнце выкатилось большим огненным шаром, ослепительно брызнуло сразу над всей степью. Данилка зажмурился от яркого света, а Лука подставил солнцу спину, довольно мурлыкал.

- Люблю ужо, как все жилы прогревает.

Данилка добродушно рассмеялся:

- Ты, Лука, словно дед, кости греешь…

Тот хмыкнул.

- А можа, я и есмь дед.

Мимо с недовольным лицом прошёл дворский. Он пробурчал себе:

- И что ордынцы в этой степи хорошего узрели? Даже огня развести нечем. Чем людей кормить буду?

Лука, кивнув на дворского, сказал:

- Хитрит Борис Михалыч. Ныне, вестимо, на нашем брюхе княжеский харч надумал поберечь, а чтоб не роптали, на бездровье валит.

- А татары что жгут? - спросил Данилка.

- Конский да овечий помет собирают и сушат. Хорошо горит, сам видел.

Немного полежали молча, потом Данилка сказал:

- А и впрямь дворский нас не покормит в завтрак, придётся до обеда пояс потуже затянуть.

Лука хитро прищурился:

- Нас на мякине не проведёшь. Я Бориса Михалыча насквозь вижу. Я ещё вчерась уразумел, что он в хитрость ударился. Он, бывало, завсегда с вечера велит обозникам дров разгрузить да наколоть, а вчерась промолчал. Я и смекнул. Такое уж с ним было не единожды.

- А моему животу оттого не легче, что ты хитрость дворского уразумел.

Лука подмигнул:

- А может, и легче будет после такого. - И он вытащил из-за пазухи завёрнутый в тряпицу кусок варёной свинины и ломоть житного хлеба, достал из-за голенища нож, разрезал пополам, протянул Данилке: - Ешь!

Данилка удивился:

- Откуда оно у тебя?

- Вчерась князю варили, я и узрел, что там немалая толика, да и подумал: «Иван Данилычу такой кусок велик, и не грех, коли нам с Данилкой от него перепадёт малость. Всё ж веселей будет».

- Ай да Лука! - восхитился Данилка. - А мне и невдомёк, отчего это твои очи завсегда сытые? Вот ужо истинно и именем тя нарекли Лука - лукавым.

- Истинно так.

Из норки выползла ящерица, уставилась на людей тёмными бусинками глаз. Данилка протянул к ней руку, и она снова юркнула в нору.

- Пойду разомнусь малость. Верно, скоро тронемся в путь. - Лука поднялся. - Чего-то дозорный скачет, - указал он на приближавшегося воина. - А взгляни-ка ты, кто это к нам едет?

Далеко, утопая в высокой траве, маячили верховые.

- Дружина невеликая, - промолвил Данилка.

Дозорный уже подскакал к воеводе, соскочил наземь, что-то сказал. Воевода скрылся в шатре.

- Егей! - окликнул дозорного Лука. - Что там за воины?

- Тверской князь Константин сюда едет!

Отряд приближался. Из шатра вышел в полном воинском облачении Иван Данилович, остановился у входа. Позолоченный шлем блестел на солнце, яркие доспехи слезили глаза. Взгляд Калиты был суровым и твёрдым. Он дождался, пока Константин соскочил с коня, подошёл к нему, поясно поклонился и лишь после этого, ответив полупоклоном на его приветствие, пригласил в шатёр.

Когда князья скрылись, Лука с сожалением произнёс:

- Эх, рано я поел. Чует моя душа, дворский сейчас кормить нас будет отменно, чтоб в грязь лицом не ударить перед тверскими. Да и их угостит. А куда ж мне ещё есть, коли я свою утробу насытил?

- А ты, Лука, не печалься, есть ты горазд, ещё столько слопаешь, - успокоил его Данилка.

- То так, только я маленько вздремну, а ты уж, Данилка, как что - разбудишь.

Тверичи спешились, разошлись меж московлянами. Задымили костры. С возов снимали крупу, солонину, в казанах уже булькала кипящая вода. Над станом высоко парил орёл. Давно умолк жаворонок, только неугомонная перепёлка всё ещё не то звала, не то просила: «Пить-пойдём! Пить!»

А молодой князь Константин, похожий внешностью на своего брата Александра, усевшись по-татарски на ковре, говорил сидящему напротив Калите:

- Отныне, великий князь Иван Данилович, обязуюсь чтить тя за отца и против Москвы злого умысла не иметь. В том готов крест целовать.

Зоркие глаза князя Ивана пронизывали тверича.

- А пошто в Орду едешь? Не за ярлыком ли на великое княжение?

- К царю на поклон еду за грехи брата. Звал царь меня. А ярлык, коли и давать будет, не возьму, сил на то нет.

- А была б сила? - прищурившись, спросил Калита.

- Сказал, в согласии хочу жить с тобой. Довольно, полили землю кровью.

- То верно, оба мы одной земли дети. А что кровь пролили христианскую, в том браг твой повинен. Гордыня его обуяла. Ан нет, не Твери, Москве самим Богом суждено над городами русскими стоять. Приходит час, когда сгинет проклятое: «Те знати своя отчина, а мне знати своя отчина». - Голос Ивана звучал сурово. - Ныне я те говорю, меньшому своему брату. Кто будет мне, брату твоему старейшему, друг, то и те друг, а кто будет мне недруг, и те недруг. А те, брату моему молодшему, без меня не ссылатися ни с кем; не только с Ордой, но и с Литвой, куда твой брат Александр тянет…

Сцепив зубы, Константин согласно кивал, на лице проступил румянец. А Калита продолжал:

- А в Орде чтоб нам с тобой друг другу козни не строить. И ехать те в Орду после меня…

В полдень, оставив на том берегу князя Константина с дружиной, московляне переправились через Итиль, а тверичи, как и велел великий князь Иван Данилович, переправились через реку на другие сутки…

* * *

Немало минуло месяцев, как привезли Василиску в большой шумный город. Назывался тот город Сарай. Дома Василиска слышала о нём от отца. Говорил он, что протекает через Сарай-город река, и вода в ней - то не вода, а слёзы невольников. И текут те слёзы в большое море, и от них вода в этом море солонее солёной.

Есть там теперь и Василискины слёзы. Ведёт она счёт дням по-своему. Как наступит утро, так отрывает Василиска от ковра, что лежит на полу, шерстяную нитку и кладёт в угол. Сколько их там уже лежит, если б только она умела считать…

Уже живёт Василиска в неволе осень и зиму, вот и весна пришла, заглянула ласковым солнцем в Василискину камору.

Василиска поднялась с пола, подошла к узкому оконцу, припала к прохладной решётке. А за окном люди. Прогарцевал на тонконогом скакуне татарин, прошла молодая татарка. На голове у неё кувшин с водой. Она в ярких шароварах и коротком широком платье. На Василиске тоже такие же шаровары. Вот идёт босиком русский раб. Он несёт на плече корзину с живой рыбой. Рыба серебрится чешуёй и блестит на солнце.

И снова, в который раз, вспомнила Василиска тот день, когда увозили её из родной деревни. На всю жизнь запомнила она, как подошёл к ней одноглазый баскак, крючковатыми пальцами ухватил за подбородок, заглянул в лицо. Василиска рванулась, но два ордынца крепко держали её за руки. Сагир-хан довольно прищёлкнул языком, что-то сказал. Василиску связали, бросили в арбу…

А потом скрипели колеса, щёлкал кнутом ордынец-погонщик, переговаривались всадники. Иногда к арбе подъезжал баскак, и тогда Василиске развязывали руки, давали поесть, подносили к её потрескавшимся губам тыкву с водой, и снова скрипели колеса, да высоко над головой виднелось синее, как глаза Василиски, небо.

Далёк путь в Орду. Не одну бессонную ночь провела Василиска, не одну думу передумала. И страшней рабства была ей мысль, что достанется она в жены этому одноглазому баскаку. Закрыла Василиска глаза, и стали чудиться ей то отец, то Любава, а потом показалось, что подошёл к ней Данилка. Ясно видит его Василиска, высокого, плечистого, и на русых волосах кровь запеклась, как в тот день, когда впервые пришёл он к ним в деревню. Смотрит он на Василиску, а ничего не говорит, только лицо печальное. Обидно ей до слез, что молчит Данилка. Очнулась, а слёзы бегут по щекам.

За слезами не услышала, как в камору вошла приставленная к ней для догляда русская старуха рабыня, положила руку на плечо Василиске. Василиска испуганно оглянулась. Старуха ласково погладила её. На сухом морщинистом лице появилось подобие улыбки.

- Не кручинься, милая, всё равно прошлого не воротишь… Смирись.

Василиска с горечью выкрикнула:

- Нет, не смирюсь!

- И, милая, была и я молодой такой да строптивой, а сломили. Доля наша рабская, горькая… - И старуха, пригорюнившись, вышла.

В ту ночь дом огласился воплем и плачем. Василиска проснулась. От испуга её била дрожь. Мелькнула мысль: «Что-то стряслось?»

Выли и причитали женщины; доносились отрывистые голоса мужчин.

На пороге каморы появилась старуха. Василиска бросилась к ней. Старуха прошамкала:

- Хозяина убили, Сагир-хана. Что теперь будет с тобой? Продадут тебя… И кому-то ты достанешься?

Василиска отшатнулась, прижалась к стене. Медленно опустилась на ковёр, обхватила руками колени, задумалась.

- Отец, отец, - шепчет Василиска, - где-то ты? Никому уже не вызволить меня. Знать, судьба моя такая…

И встали перед ней, как наяву, отчий дом и отец, берёзы, что росли у села. Тихо, чтобы не слышал никто, она запела сквозь слёзы:

Берёза моя, берёзонька

Берёза моя белая.

Берёза моя кудрявая…

И была в её песне тоска и печаль по родине, безнадёжно загубленной воле.

* * *

Отроду не видел Данилка, как торгуют людьми. Слышал, но не видел. А вот в Сарае довелось посмотреть.

На невольничий рынок Данилка отправился вместе с дворским. Велел Иван Данилович купить для Московского княжества мастеровых людей из русских. Посылая, дал наказ строгий, на тех, кто ремеслом не владеет, денег не тратить. И как бы жалко ни было, глядючи, как страдают в рабстве русские люди, жалости той не поддаваться да баб с девками и малыми ребятишками не покупать.

Дворский идёт впереди, Данилка за ним. Вот и невольничий рынок. Раскинулся он между городом и Ахтубой у самой пристани. С утра до ночи, многоязыкий, многоплеменный, звенит кандалами.

Глянул Данилка, и сердце облилось кровью. Куда ни доставали глаза, везде одно и то же: стоят и сидят скованные цепями рабы из Руси и Украины, из Хорезма и Кавказа и многих других незнакомых Данилке земель.

Понуро стоят они, ждут своего часа. А солнце жжёт их, и нигде ни деревца, ни кустика…

«Может, и мать и Василиску на этом рынке продавали, - с болью думал Данилка. - Где-то вы сейчас, какие страдания терпите? Да и живы ли?»

Печальные мысли долго не покидали Данилку.

Миновали одного хозяина. Продаёт он женщину с мальчишкой. По всему видать, сын её. Мальчишку какой-то черномордый в чалме покупает, а женщина воет, не по-русски приговаривает, за мальчишку ухватилась, не отпускает от себя.

У Данилки слеза на глаза набежала. Смахнул украдкой, покосился на дворского: заметил ли? А тот сам трёт глаза, приговаривает:

- И ветра будто нет, а песок глаза запорошил…

А вокруг, как в водовороте, всё так и кружится. Те, кто торгует, на все лады и голоса зазывают к себе покупателей.

Купцы свои и заморские, из Константинополя и далёкого Египта и из иных других стран, туда-сюда шныряют, толкаются, суетятся.

Дворский приостановился. Данилка поравнялся с ним, сказал:

- А всё больше русских, Борис Михалыч…

- Много русских, Данилка, не менее половины. Вон погляди! - Он указал на прикованных друг к другу цепью человек десять бородатых невольников. - Пойдём спросим, кто из них русский.

Они направились к старику, продававшему невольников. Те, узнав в Борисе Михалыче и Данилке русских, обрадовались, заговорили наперебой:

- Выкупи нас, боярин, вызволи из неволи…

- Не оставь помереть на чужбине.

- Верни нас на Русь, боярин!

Данилка глянул на дворского. А тот глаза опустил, развёл руками и, с трудом ворочая языком, сказал:

- Тяжка неволя, да не имею на то княжеского согласия, чтоб всех выкупить. Не могу. Велено выкупать только мастеровых.

- Эхма, - горько вздохнул один из невольников, - значит, доля наша такая. Тяжёлая. Окромя его, - он указал на стоявшего рядом невольника, - нет среди нас мастеровых, все смерды.

Данилка онемел, слова не мог вымолвить. Людское горе придавило его, мешало двигаться. Жалко ему было полонённых русичей и стыдно перед ними, что вот он - воин, а не может выручить их из неволи.

До полудня проходили они с дворским. Выкупили с полсотни мастеровых, а когда совсем уже собрались возвращаться, увидел Данилка девушку-невольницу. Была она в ордынских шароварах и ордынского покроя широком платье. Данилка остановился как вкопанный. Нет, он не ошибся. Это были её глаза. И коса русая, через плечо переброшена. Данилка хотел с места двинуться, а ноги не несли. Хотел окликнуть, голоса не стало.

Дворский, с удивлением глядя на растерявшегося парня, спросил:

- Что те сталось, Данилка?

- Она! Борис Михалыч, она! - прошептал Данилка.

- Кто - она? - не понял дворский.

- Да она, Гаврилы дочка, Василиска! Князь обещал выкупить её! Борис Михалыч, пойдём!

- Погоди, Данилка, - остановил его дворский. - Коли узнают, что она тебе знакомая, хозяева за неё такую цену заломят, что мы с тобой перед Иваном Данилычем вовек не отчитаемся. Жди тут, я сам пойду.

Данилка видел, как дворский отчаянно торговался, как вытащил из кармана кошель, отсчитал деньги, как взял Василиску за руку, повёл за собой.

Не помня себя от радости, Данилка быстро пошёл им навстречу.

Вот они уже совсем рядом. «Отчего Василиска так смотрит на меня? Неужели забыла?» - думает Данилка.

- Получай, Данилка, свою любу! - весело кричит ему дворский.

А Данилка слова от радости вымолвить не может.

- Данилка… - шепчет Василиска.

У Данилки рот растянулся от улыбки, а дворский смеётся:

Вишь, как опешил. Да оно и немудрено. Этакую красавицу сыскал. Ай да Данилка! Вот тебе и тихоня!

* * *

Наместник Хорезма Кутлуг-Темир большую часть года жил в Сарае и у Узбека пользовался неограниченным доверием. Кутлуг-Темир был первый ханский советчик, он мог миловать и жаловать, и гнева его боялись не меньше ханского.

Калита знал, что всемогущий наместник любит русские меха и золото, и не скупился. Богатые дары привёз Кутлуг-Темиру и в первый же день явился к нему.

Они сидели на ковре, обложившись подушками, пили прохладный кумыс и без толмача по-татарски вели разговор. Иван Данилович сидел чуть согнувшись, пил маленькими глотками и зорко следил за Кутлуг-Темиром.

Глаза у того были закрыты, безбородое лицо бледное. Одной рукой он рылся в высокой горке соболей, а на ладони другой держал пиалу.

- Что хочет конязь Иван от хана? - спросил Кутлуг и на мгновение открыл глаза.

Иван Данилович ответил не торопясь:

- По княжествам баскаки выход собирают, и те баскаки от того выхода немалую толику утаивают…

Кутлуг-Темир оборвал:

- Кто из баскаков, назови?

Калита ответил уверенно:

- Сагир-хан.

- А знаешь ли, конязь Иван, что Сагира убили русичи?

- Знаю, а потому и желаю, чтоб на будущее без крови было, пусть осударь разрешит нам выход самим собирать, без баскаков. И выход тот не меньший будет. И тебя, хан, за твою дружбу ко мне я век буду помнить.

Кутлуг-Темир сидел молча, будто не слышал, о чём говорил русский князь, а потом открыл глаза, проговорил:

- Хорошо, конязь Иван…

* * *

- Урагш! Урагш! - брызгая слюной, гикал и кричал Узбек.

За ним, подминая белую пену ковыля, скачут нойоны и темники. Конь Калиты идёт легко, не отстаёт от ханского коня. Иногда, когда крупы лошадей сравниваются, Иван Данилович слегка натягивает повод.

Князь знает, хана нельзя обидеть, пусть считает, что его конь лучше.

Впереди уходит от облавы волк. Он бежит, положив голову набок и высунув язык. Иван Данилович видит, волк устал, и ему не уйти от преследователей, но он ещё держится. Иначе волк уже вступил бы в схватку.

Вот хан что-то закричал, и скакавший позади ловчий спустил орла. Птица взмыла ввысь, сделала круг, другой. Всадники остановили коней и теперь только наблюдают за орлом, а волк уходит всё дальше и дальше. Вот орёл, описав подряд несколько кругов, высмотрел добычу, камнем падает на волка. Удар, и большая птица взмывает в вышину и снова падает вниз, ещё бьёт. Волк опрокидывается на спину, пытается защищаться, но орёл последний раз налетает на него.

Когда всадники подскакали, схватка уже закончилась. Большой зверь лежал без движения, а на нём, обрызганный волчьей кровью, сидел орёл и время от времени победно клекотал.

- Якши! Якши! - Лицо хана выражало полное удовлетворение. - Приведите сюда князя Константина!

Головы всех повернулись в ту сторону, откуда, подгоняемый ханскими нукерами, шёл тверской князь. На шее Константина висела тяжёлая деревянная колодка.

Все ждали, что сейчас Узбек скажет приговор своему ослушнику. Вот в такой же колодке кончил свой век отец Константина, Михаил. Видно, и сыну его уготована такая судьба.

- Слушай, князь Константин, слушай и ты, великий князь Иван! Как этот орёл поразил волка, так и я могу поражать своих врагов. Ты, князь Константин, повинен за брата своего Александра. Сейчас я могу тебя казнить, но я тебя милую и верну те княжество Тверское. Но ослушаешься, велю задавить. Освободите его, - приказал он, и нукеры бросились снимать колодку, а Узбек уже повернулся к Калите: - А те, великий князь, даётся наша пайцза, и отныне не будет на Руси баскаков, а весь ваш выход русские князья будут платить тебе, а ты нам. И за выход тот ты в ответе.

Калита поклонился:

- Всё будет так, осударь, как велишь.

- А ещё велю те, великий князь Иван, ослушника князя Александра из Пскова изгнать и псковичей за то, что приняли к себе моего ослушника, накажи.

Узбек умолк, прислушался. Со стороны, куда ушла облава, донеслись призывные крики. Рот великого хана растянулся в улыбке, глаза заблестели.

- Якши, якши!

Для Узбека теперь не существовало ни московского князя, ни тверского. Там выгнали зверя.

- Урагш! - взвизгнул он и хлестнул коня.

За ним сорвались с места и другие. Охота продолжалась.

Часть четвёртая

Глава 1

МИТРОПОЛИТ ИЗ ВИЗАНТИИ.

Голубое, чуть с зеленцой море кое-где за горизонтом сливается с небом. Поздняя осень, но море и небо чистые, а солнце греет, как в лучшую летнюю пору. Ещё зеленеют виноградники и благоухает лавр, ещё купаются мальчишки в бухте и не вьётся кизячный дым над плоскими крышами Кафы-города.

В полдень замирает жизнь торговой Кафы. Купцы, греки и армяне закрывают свои лавочки, безлюдеют узкие, мощённые булыжником улицы.

В тени высокого кипариса, в плетённом из виноградной лозы кресле сидит митрополит Феогност. Перед ним на таком же круглом столике глиняная миска с виноградом, нарезанная дольками дыня.

Митрополит задумчиво смотрит на море, на зернистый искрящийся песок на берегу. Монотонно, одна о другую шлёпают морские волны, оставляя за собой мутную пену прибоя.

А вдали море как будто застыло. Корабли со свёрнутыми парусами не шелохнутся, и только быстрые лодки бороздят бухту.

Стоящий за спиной Феогноста кафский поп о чём-то говорит, но митрополит не слышит, он думает о другом.

Там, за морем, осталась родная Византия, Константинополь. Скоро он будет на новой, Богом уготованной для него родине - Руси. Какая она? И что это за Москва, куда покойный Пётр даже митрополию из Владимира перенёс? О Владимире он много слышал… Правда, это не Константинополь, но всё же это великий город… А Москва? Говорят, ныне она поднимается над всеми русскими княжествами. Покойный митрополит Пётр писал патриарху, что нынешний князь Иван умён и в политике тонок. А без этого Русь не объединить и ордынского ига не скинуть. А ежели князь Иван в тайных помыслах сие держит, то он, Феогност, будет ему в том советчиком и духовным наставником, ибо пока есть ордынское иго на Руси и не будет меж князьями единства, блюсти и укреплять православную церковь и веру Христову трудно…

Но вот митрополит оторвался от дум, вслушался в речь попа.

- Когда Калита и ордынцы Тверь порушили, князь Александр убег во Псков, а Калита ныне из Орды вернулся с новой ханской милостью. Ныне московский князь за баскаков будет…

- Не уразумею я тя, отец Василий. - Феогност поднял на попа взор. - Как это за баскаков?

Глядя в бледное лицо митрополита, поп пояснил:

- Князь Узбек велел, чтобы отныне ордынский выход по русским княжествам князь Иван собирал. О том мне купцы поведали.

Феогност встал, чёрная ряса обвисла на высоком худом теле, а длинные, выбившиеся из-под клобука волосы рассыпались по покатым плечам.

- Что те ещё глаголили купцы?

Поп замялся. Митрополит не сводил с него глаз.

- Не лукавь, отец Василий, что-то в мыслях таишь, не досказываешь!

- Сказывать ли, преблагой владыка, что слухом дошло?

- Всё глаголь, - не повышая голоса, повелительно приказал митрополит.

- Слух такой, преблагой владыка, что великий князь Иван Орде боле служит, чем Руси. За то хан к Ивану благоволит…

- Так ли это?

- На Тверь Иван орду водил? Водил! А ныне кто будет русских людей выходом разорять? Калита!

Митрополит нахмурился:

- Ты, отец Василий, духовный сан носишь, а того не уразумеешь, что Орда сильна. И идти на неё со щитом - значит беду на Русь накликать. Видно, о Москве и о всей Руси мыслил князь Иван, когда в Орду с поклоном ездил. Прикинь-ка умом, отец Василий! - Феогност поднял кверху палец. - А что собирать выход московский князь себе заполучил и баскаков от Руси отвадил, за то ему честь и хвала!

Он сердито сел, и большой серебряный крест на золотой цепи колыхнулся на животе.

- Не гневись, преблагой владыка, не хотел я сказывать тебе сей слух, сам велел!

- Сии мирские слухи, отец Василий, и противу кого? Противу великого князя! Смири свою гордыню и не осуждай ближнего своего! И мирян наставляй в послушании господей своих! Великий же князь Иван от Бога дан и перед Господом ответит за дела свои!

Феогност умолк. Молчал и поп Василий, разглядывая в который раз нового митрополита. Каким-то он будет, этот владыка всей русской церкви?

А тот мял в кулаке жидкую бороду, думал о чём-то своём. Лицо без движений, только смоляные брови сошлись на переносице да тонкие ноздри ястребиного носа приподнялись. Вот он потёр большой открытый лоб, скрестил на груди руки. Неслышно подошёл инок.

- Архимандрит Иван из Москвы, а с ним бояре митрополичьи да княжьи встречать прибыли.

Митрополит ничего не ответил, только спросил:

- Всё ли готово в дорогу?

- Всё уже на ладье, отец ключарь сам за всем доглядывал.

Поп кашлянул, Феогност повернулся к нему.

- Ты здесь, отец Василий? - И протянул ему жёлтую бескровную руку.

Поп припал к ней губами. Оторвавшись, заученно бубнил:

- Ныне и присно и во веки веков.

Митрополит осенил его крестом:

- Аминь!

* * *

Ладья плывёт вдоль по Дону. Давно уже миновали крепость Тану[13], где ханский баскак собирает дань с гостей, плывущих на Русь и в Византию. В Тане баскак осмотрел ладью, но дани не взял. Ещё Чингис-хан велел не трогать попов, пусть молятся своему Богу, чтоб помогал непобедимым татаро-монгольским воинам.

Всё дальше вглубь Руси плывёт ладья. Уже Дои. Степные берега, поросшие высокой, прихваченной первыми заморозками травой, кое-где сменяет лес. Вон лес подступил к самой воде. Он глухо шумит, и стоявший у борта митрополит задумался.

Как сквозь туманную пелену, припомнилась ему родная деревня. Вот так же шумел вокруг неё лес, куда он мальчишкой бегал за ягодами… А позже, в отроческие годы, в тот лес ходил он вместе с черноглазой весёлой Марицей…

Феогност тщетно пытается припомнить её лицо, но оно расплывается, уходит от него.

- Было ли это? - шепчет он.

А потом всё так же глухо вздыхал лес за стенами монастыря, и эти вздохи доносились в его келью. Сколько лет прожил он в Афоне, отвык от мирских дел, а нынче не только духовные дела его забота, о всей Руси пектись надобно.

Рядом стоит именитый московский боярин Хвост, он ростом мал, а борода ниже пояса, по самому борту метёт. Ещё в Кафе по велению великого князя Ивана Даниловича встретил он вместе с тысяцким Воронцовым-Вельяминовым да архимандритом Иваном и боярами митрополичьими нового духовного владыку.

Боярин всматривается вдаль, скоро Дону конец, а там перекат, ладью вытащат и волоком на брёвнах покатят в Проню-реку, потом в Оку. А с Оки до самой Москвы плыть без задержки.

Боярин с наслаждением зевнул и, шумно выпустив воздух, испуганно покосился на митрополита. Но тот продолжал глядеть на освещённый полуденным солнцем лес.

Боярин Хвост промолвил подошедшему боярину Воронцову-Вельяминову:

- За лесом волоком потянем. Смердов поболе пригнать надобно…

- Смерды будут, - ответил тысяцкий.

- Иван Данилович, поди, поджидает владыку…

- А вон, гляди, никак, сам князь!

За лесом завиднелась толпа смердов и спешенных воинов, а у самой воды выделялась высокая фигура Калиты. Ветер трепыхал над его головой стягом.

Боярин Хвост, чтобы не слышал Феогност, шепнул Воронцову-Вельяминову:

- Хитрости у Ивана много - ишь, как митрополита в Москву переманывает. Боится, как бы новый митрополит митрополию в Володимире не оставил.

Тысяцкий так же тихо ответил:

- Нынче митрополиту в Володимире нечего делать. Обнищал Володимир.

А толпа смердов шумно прихлынула к берегу, подхватила подплывшую ладью и на катках потащила из воды.

Глава 2

НА ПРАВЁЖЕ.

НОВГОРОДСКИЕ ЗЛОУМЫШЛЕННИКИ.

ДАНИЛКА СКАЧЕТ В ПСКОВ.

Нелёгкая служба у Данилки, суетная. Из Орды приехал, в Рязань гоняли. Не успел передохнуть, как скачет в Новгород. В Москве только и того, что к Олексе забежал, Василиска там нынче живёт.

«Вот из Новгорода вернусь, - думает Данилка, - избу срублю, приведу Василиску, спрошу: нравится? Будь тут хозяйкой, будь моей женой!»

И представил Данилка, как будет его встречать из дальних поездок жена - Василиска… А потом и мальчишка, сын, белоголовый…

Очнулся Данилка от дум. Рядом Лука едет. Впереди и позади - ещё отряд дружинников - охрана боярина Плещеева. Боярин, молодой, розовощёкий, сидит на коне вполоборота, шуба нараспашку, и мороз не страшен.

На груди, под кафтаном, у боярина письмо великого князя московского новгородскому посаднику. Плещеев знает его содержание от начала до конца. Вспомнив о письме, боярин подумал: «Видно, не верит Иван Данилович именитым людям новгородским, коли требует от Добрынского, чтоб за боярством доглядал».

Данилка слушает Луку, а сам смотрит вокруг. Чем дальше от Москвы, тем гуще леса, меж ними припорошённые снегом, непроходимые болота. Чуть сверни в сторону - и засосёт вместе с конём.

- Сказывают, болота эти и Новгород спасли от Батыги-хана, - словно угадал Данилкины мысли Лука.

Нависшая ветка ударила по шлему. Шлем и кольчуга на Данилке - подарок Олексы. Такая броня не на всяком боярине. А Лука продолжал:

- Когда Батыгина орда подошла к этим местам, передовые отряды наехали на болото, да так с конями и сгинули в нём. А Батыга-хан узнал о том и поворотил орду от Новгорода. Ты в Новгороде бывал?

Данилка отрицательно покрутил головой.

- А я бывал. Город тот большой, стенами каменными огорожен, а рядом озеро, что море. А коли тем озером плыть да рекой, то приплывёшь в Ладогу-город, а оттуда прямой путь в варяжские страны.

Лука замолк, а Данилка снова думает о Василиске. Тогда, на невольничьем рынке, увидел её и сердцем почуял, что быть ей его суженой. Думал Данилка, что князь гневаться будет за потраченные на выкуп деньги, ан нет, ни слова не сказал.

Потом они ехали на Русь той же дорогой, по которой везли Василиску в Орду. Она уже знала от Данилки, что их деревни нет на старом месте, а отец был в Москве.

Но сколько ни искали они Гаврилу, так и не смогли найти. И тогда отвёл Данилка Василиску к мастеру. Семья Олексы приютила её.

Вскоре Калита послал Данилку с письмом к рязанскому князю. Полмесяца не был он в Москве, и все дни из головы Василиска не выходила. Голос её слышался. Когда уезжал, она наказывала: «Возвращайся, Данилка, поскорее!»

Данилка тогда ничего ей не ответил, оробел. Иногда закрадётся Данилке злая мысль, что забыла его Василиска, и станет ему не по себе. Так бы и полетел в Москву к ней, да нет у человека крыльев.

Теперь Данилка знает, что Василиска любит его, и хочется ему закричать об этом на весь белый свет. Но он только спрашивает у Луки:

- Слышь, Лука, ты ко мне на свадьбу придёшь?

- Коли позовёшь! А ты, Данилка, счастливый.

- Кто те сказал?

- Сам знаю, видел твою Василиску, красивая она.

Данилка улыбнулся.

- У тебя, может, ещё лучше будет.

- Так то будет, а у тя уже есть.

- Мы тебе, Лука, в Новгороде невесту сыщем, гостеву дочь.

Отряд въехал в село. На боярском дворе, несмотря на мороз, стояли полураздетые смерды: мужики и бабы, ребятишки. Плещеев осадил коня, крикнул:

- Где ваш боярин?

Из толпы высунулся старик в рваном зипуне, подпоясанном лыковой верёвкой, без шапки и в стоптанных лаптях. Низко поклонившись боярину, прошамкал:

- Болярин наш Захарьин в Ноугороде живёт, а тут его тиун.

- А вы чего собрались?

Толпа вразнобой ответила:

- На правёже мы, тиун поставил!

- А почему не платите оброк?

Бабы заголосили:

- В анбарах у нас пусто!

- Мы с голоду мрём!

- Умолкните! - прикрикнул боярин.

Стало тихо. Снова заговорил старик:

- Дожди у нас всё лето шли, хлеб вымок, платить нечем. Что было, всё отдали, а нынче тиун ежедневно на правёж гоняет. Об нас батоги приломал и шелепы прирвал[14].

Из толпы другой мужик выкрикнул:

- Ежели коня бить и голодом морить, и конь пристанет!

Молодая бойкая бабёнка выпалила скороговоркой:

- Честь нам у боярина добра, во всю спину ровна, что и кожа с плеч сползла.

Плещеев махнул рукой.

- Идите по избам!

Смерды радостно загалдели, двинулись с боярского подворья. На крыльце появился колченогий тиун. Глядя вслед уходящим, он взвизгнул:

- Ах вы ироды, всё равно за оброк заморожу! - И, хромая, подскочил к Плещееву, затряс кулаками: - Пёс смердящий, нажалуюсь на тя боярину, он те велит палок дать!

Лицо у Плещеева стало озорным. Он повернулся к Данилке и Луке, подмигнул.

- А ну, снимите с него порты да вразумите, чтобы вдругорядь умел московского боярина привечать.

Услышав такой приговор, тиун, переваливаясь из стороны в сторону, рысцой потрусил в хоромы, но Лука стал ему на пути, а Данилка, соскочив с коня, схватил за шиворот.

Тиуна били по голому заду под общий хохот дружинников и смердов.

- Будешь ужо помнить, как мужикам обиды чинить!- промолвил довольный Данилка, отбросив палку в сторону.

Тиун подхватился и, поддерживая порты, поковылял в хоромы.

* * *

В хоромах боярина Захарьина, несмотря на ранний час, собрались именитые новгородские бояре Безносов, Ларионов, Якушкин. На боярах кафтаны длиннополые, золотом шитые, воротнички стоячие в подбородки упираются. На головах нахлобученные высокие шапки из бобра. Расселись седобородые бояре в просторной гридне, думу думают. Ларионов рокочет басом:

- Выпросили посадника на свою голову! - При каждом слове он стучит посохом о сияющий желтизной пол.

- Сказывал я, литовскому князю надо было кланяться, Гедимину! - скрипит хозяин. - Гедимин деньги бы не требовал.

Ларионов перебил Захарьина:

- Ты, Василий, только сказывал, а сам к Калите ездил!

- Чего попусту молвишь, - возразил Захарьин, - не по своей (воле, сами вы и послали!

- Чернь на том вече и слышать о Литве не захотела, московского посадника потребовала, - пришёл ему на помощь боярин Якушкин.

Безносов попросил его:

- Повтори ещё раз, что услышал ныне.

Якушкин в который раз принялся рассказывать.

- Сижу я, значит, у посадника, когда приезжает боярин Плещеев и письмо от Ивана привозит. Добрынский то письмо взял и читает: «А Новгороду псковских людей не принимать и от князя Александра писем на вече не читать, коли будет такое, и ещё бояре пусть дадут тысячу гривен…»

- От татар двумя тысячами откупились, и Ивану теперь тысячу подавай, - сокрушённо покачал головой Безносов. - И почему одни боляре должны дать?

Якушкин ответил:

- Посадник и сам о том спросил, а Плещеев ему речёт: «Тогда на откуп от татар ремесленный люд деньги дал, а теперь пусть бояре дадут».

- Села на нас Москва, - рокотал Ларионов, - как на вотчину смотрит.

Захарьин просипел:

- Ивановы люди нам обиды чинят, глумятся. В моей вотчине боярин Плещеев самоуправствовал, тиуна мово палками бил!

Якушкин заметил:

- А коли у Москвы сила?

- Надобно во Псков к князю Ляксандру послать. Он с Гедимином заодно. А нам надобно крикунов на вече подбить, чтоб противу Москвы кричали, - ответил ему Захарьин и спесиво поджал губы.

Боярин Ларионов согласно закивал головой.

- Истину глаголешь, Василий, надобно не поскупиться нам, чтобы вече опять за Москвой не потянуло. А нам с тобой, Василий, во Псков надобно ехать!

- А посаднику московскому, боярину Добрынскому, - Захарьин вскочил с места, просеменил по гриднице, - из Ноугорода путь указать! Не страшна нам Москва, коли за нами Литва будет!

- Истинно так! - в один голос поддакнули ему Безносов и Якушкин.

- А теперь, гости дорогие, люди именитые, прошу оттрапезовать, - пригласил хозяин бояр. - Насытим чрево своё…

Шумно отодвинув лавки, бояре вслед за хозяином двинулись в трапезную.

* * *

За сколько лет кузнец Вавила спал спокойно. Наконец-то назавтра отдаст последний долг боярину Захарьину. Сколько лет платил…

Едва засерело, как Вавила вскочил, наспех умылся, разгладил бороду и, надев нагольный полушубок, вышел на улицу. Над Новгородом вставало морозное солнце; звонили к утрене в церквах Демьяна и Козьмы, им откликались в церквах на других концах города; проехал конный дозор; из-за высоких заборов слышались голоса. Вот и Прусская улица, на ней подворье боярина Захарьина. Вавила поздоровался с воротным сторожем, ражим мужиком, пританцовывавшим на морозе, огляделся.

Двор, мощённый булыжником, многочисленные постройки: тут и людская с поварней, клети и конюшни, подкаты для телег. «Добра-то сколько!» - подумал кузнец и поднялся на высокое крыльцо. Навстречу, чуть не сбив Вавилу с ног, выскочил дворовый.

- Боярин где? - только и успел спросить кузнец.

Тот ответил на бегу:

- В гридне!

Вавила потоптался, оббил с ног снег и, как был в полушубке и шапке, вошёл в хоромы.

«А что? - подумал он о боярине. - Не буду ждать, пока выйдешь, не боюсь тя. Вишь, сам иду в гридню!»

И от этих мыслей он заважничал: «И шапки ломить не буду перед тобой, и не должен я те…»

Но, подойдя к приоткрытой в гридню двери, Вавила оробел. Один голос шептал ему: «Вот озлится Захарьин, что своевольно в хоромы впёрся, да и кликнет дворовых, чтоб выпороли». Другой голос перебивал: «Не выпорет! Иди!»

Кузнец осторожно заглянул в гридню и сейчас же отпрянул. В гридне, кроме хозяина, сидело ещё три человека. Вавила узнал их. То были бояре Ларионов, Безносов и Якушкин.

«Приду вдругорядь», - подумал кузнец и хотел было поворотить назад, но услышал, о чём говорит Захарьин, затаился.

«Чего это он про Литву поминает, уж не идут ли литвины на Ноугород?» - подумал Вавила, прислушиваясь внимательней.

«Так вот оно что! - догадался кузнец. - Это они уговариваются, чтобы посадника московского из Ноугорода прогнать, а литовского позвать… Надумали бояре от Москвы к Литве потянуть… Не по нраву пришлось, как московский князь попрекнул их, что они обманули ремесленный люд и нашими гривнами от ордынцев откупились…»

Крадучись, Вавила вышел на улицу, потоптался у ворот. «Пойти к посаднику сказать? А он, того гляди, не поверит. Скажет, оговариваешь… - Вавила, почесав затылок и плюнув с досады, сказал сам себе: - Пойду на торг».

На торгу хоть и зима да мороз, а людно. Вавила вошёл в ряды, походил, увидел - толпа окружила торгового человека, подошёл, стал незаметно. Торговый человек рассказывал, как он ездил со своими товарами в Ганзу.

- В тех странах наши русские товары только давай, да труден путь туда. Литва и немцы не хотят, чтобы русские торговали, сами норовят всё в свои руки прибрать.

В толпе раздались голоса:

- Они завсегда у наших гостей на пути стоят!

- Вот ведь какие! Мы так, небось, их гостям обид не чиним!

- А бояре меж тем норовят Ноугород под Литву отдать! - вставил Вавила. - Посадника литовского хотят покликать!

На него зашикали, зашумели.

- Чего мелешь, давно мы посадника сменили!

- Новгород и Москва теперь заодно!

- Нас Литвой не сманят, Литва на Псков зарится и Новгород готова проглотить!

- Да плетёт он, чего нет!

- А не верите, сами сходите к Захарьину, у него и поныне Ларионов с Якушкиным и Безносовым сидят! - перекричал всех Вавила.

- Вот те раз! Ишь, бояре только о себе пекутся, да по их не быть! - зашумела толпа.

От толпы отделился Данилка и бегом к боярину Плещееву, рассказывать о слышанном.

* * *

Трое суток Данилка и Лука следили поочерёдно за подворьем боярина Захарьина. На четвёртые утром Данилка увидел, как из ворот выехал запряжённый цугом санный возок. Он проехал в соседнюю улицу и остановился у хором боярина Ларионова. Из возка вылез закутанный в шубу боярин Захарьин, по-медвежьи переваливаясь, поднялся на крыльцо.

«Уезжает», - подумал Данилка и побежал к боярину Плещееву…

Захарьин и Ларионов ехали в одном возке. Кони бежали весело, и так же весело скользили полозья. Далеко позади остался Новгород, впереди ещё два дня такой езды - и Псков. На дне возка тлели в горшке угли - ноги греть и на всякий случай от волков отбиваться. Если волки нападут, возницы зажгут солому, обвёрнутую на палках…

За окошком пробегали заснеженные леса, скованные льдом болота и речки. Убаюканные ездой и мерным пощёлкиванием кнутов, бояре дремали.

Ночевать остановились в деревне из трёх изб. Бояре вошли в длинную избу. Захарьин прикрыл нос рукавом. В блеклом свете, пробивающемся через дыру в крыше, разглядел прокопчённые голые стены. С полатей смотрели на именитых гостей три пары детских глаз.

- Гляди-ка, шапки каки, как пни, - зашептали на полатях.

- Фу, воздух чижолый! - поворотил нос в сторону Ларионов.

Хозяйка робко ответила:

- Привычные мы. - Она согнала ребятишек вниз, берёзовым веником смела с полатей мусор и тараканов, достала из угла чистую дерюгу, постлала.

- Ложитесь, гости дорогие, - пригласила она.

Бояре скинули шубы, шапки, кряхтя залезли на полати.

- Спаси Бог, - перекрестился Захарьин.

Ларионов недовольно пробубнил:

- Потащил ты меня, Василий, не мог тепла дождаться…

- Пока тепла дождёмся, Москва нас совсем под себя приберёт. Нынче самый раз во Пскове князя Ляксандра застать, а через него и с Литвой уговоримся.

Бояре помолчали. Захарьин начал дремать, когда Ларионов, в который раз за дорогу, спросил:

- Ты, Василий, наказал Безносову да Якушкину, чтоб без нас об Литве помалкивали?

- Наказывал, - сквозь сон пробормотал Захарьин. - Когда от Ляксандра воротимся, тогда и вече скликнем.

Хозяйка зажгла лучину, укрыла рядном спавших на земле детишек. Захарьин с присвистом захрапел, а Ларионов ещё долго ворочался с боку на бок. Боярин вспомнил домашние пуховые перины, ругнул неугомонного друга, прошептал:

- Чтоб тебе таракан в рот залез, - и толкнул его локтем.

Захарьин спросонья забубнил что-то, повернулся на другой бок. Вскоре и Ларионов угомонился.

Спали бояре недолго. Первым пробудился Ларионов. Со двора доносилось ржание лошадей, чужие голоса. Боярин толкнул Захарьина.

- Слышь, Василий, пробудись, кого там ещё принёс леший?

- А что? - Захарьин сел, спустив ноги вниз.

Хозяйка спала, уронив голову на стол. Тускло горела лучина. Дверь отворилась, и вместе с морозным паром в избу ввалились четверо дюжих дружинников. За их спиной стоял в высокой бобровой шапке боярин. Захарьин вгляделся и, узнав, испуганно ахнул:

- Плещеев!

Хозяйка пробудилась, вскочила.

- Молви, хозяйка, где у тя бояре ночуют? - спросил Плещеев и, переведя взгляд на полати, весело добавил:- А вот они и сами, сверчки запечные! А ну слазьте! - уже строго приказал он.

Бояре замешкались.

- А ну, Данилка, Лука, воздайте им честь! Поди, люди не простые, именитые!

Данилка с Лукой подошли к полатям, стащили бояр наземь.

- Ты что, боярин Плещеев, самоуправствуешь! - проскрипел Захарьин.

А Ларионов ринулся из рук дружинников, но, получив под бок, присмирел.

Плещеев насмешливо сказал:

- Как оно, верно, не рады встрече? А мы-то не чаяли, когда вас увидим. - Он поклонился, достав двумя пальцами пола. - Ну, здрав будь, боярин Захарьин, и ты, боярин Ларионов.

- Не корчи шута, Васька! - забрызгал слюной Захарьин. - Как смеешь ты нас хватать?

Красный от гнева, Ларионов пробасил:

- Вольны мы в своих делах, и ты нам, Васька, не указка! Захотим, во Псков подадимся, захотим, нынче в Новгород возвернёмся.

- Ну, в Новгород нам с вами не по пути, - покачал головой Плещеев. - Великий князь Иван Данилович переветчиков не жалует… Свяжите их! - приказал он дружинникам.

- Ты, Васька, в ответе будешь! - хрипел, сопротивляясь, Захарьин.

- Подожди, не всё Москве над нами верх держать! - кричал Ларионов.

Новгородских бояр связали и раздетых вытолкали во двор. Ночь была месячной, тихой. От мороза перехватывало дыхание. Тут же, во дворе, сбившись, стояли боярские возницы. Плещеев напустился на них:

- Чего уставились? Берите коней да скачите, откуда приехали, а ваших бояр мы во Псков повезём, к князю Александру! О том и в Новгороде скажите, пусть ведают, как люди князя Александра новгородских бояр чествуют!

Возницы испуганно бросились к лошадям, а когда конский топот затих, Плещеев, смеясь, проговорил:

- То-то напустят они страху на именитых новгородских людей. А как скажут, что это Александровы воины, пропадёт у новгородских бояр охота от Москвы отходить. А этих, - он кивнул на дрожащих от страха и холода Захарьина и Ларионова, - в лесу к деревьям привяжем и пусть замерзают либо волки едят. Вот и будет им Псков и Литва!

Спал Данилка в овине, зарывшись в сухое душистое сено. Угрелся и не заметил, как ночь прошла, а когда пробудился, солнце уже сквозь щели светит. Рядом Лука посапывает. Данилка потихоньку вылез, отряхнулся, вышел во двор. От мороза дух захватило. Подумал:

«Бояре, поди, уже замёрзли. - И, вспомнив, как кричал от страха Захарьин, когда их с Ларионовым связанных бросили в лесу, пожалел: - Всё же люди».

Посреди деревни, щурясь от слепящего солнца, стоял боярин Плещеев.

Завидев Данилку, позвал.

Данилка подошёл. Боярин оглядел его с ног до головы и только потом спросил:

- Что, воин, не сробеешь, коли пошлю тя во Псков к князю Александру?

- А чего робеть! - спокойно ответил Данилка.

- Во Пскове и живота положить можно.

- Так на то и воином зовусь!

- То так. Значит, скачи к князю Александру и передай изустно: великий князь Иван Данилович велит-де те, меньшому князю, смирить свою гордыню и идти с повинной. А не придёт с повинной, пойдём на рать и разорим Псков, как Тверь. Упомнил?

Данилка кивнул.

- А ещё скажи, что отныне Тверь признала себя ниже Москвы и князь Константин чтит великого князя Ивана Даниловича за отца.

Данилка подошёл к коню, засыпал овса.

- Ешь перед дорогой!

Конь покосился на хозяина, заржал.

- Уразумел? - Данилка похлопал его по крутой холке, направился в овин.

Лука ещё спал. Наклонившись, Данилка крикнул ему в самое ухо:

- Пробудись!

Лука ошалело вскочил, протёр глаза.

- К чему будил? Сон такой снился… - Лука причмокнул от удовольствия. - Снилось мне, будто ел я свинину, жаренную с чесноком.

- И как, наелся? - рассмеялся Данилка.

- Ты не дал. Закричал не ко времени.

- Слушай, Лука, - Данилка оборвал смех, сел на сено, - хочу просить тя.

- О чём?

- Посылает меня боярин во Псков к князю Александру.

- Самого либо с кем?

- Самого.

- До чем просить хочешь?

- Скажи Василиске, что я вернусь, - смущаясь, проговорил Данилка. - Непременно вернусь. Пусть ждёт…

Глава 3

ПСКОВ - МЛАДШИЙ БРАТ НОВГОРОДА.

В КЛЕТЬ ЕГО!

СЛОВО МИТРОПОЛИТА.

ПРИГОВОР ВЕЧЕ.

ЗА ЛИТОВСКИЙ РУБЕЖ.

С Чудского озера дуют на Псков ветры: зимой пронзительные, с весны влажные. Они ударяются о замшелые башни и крепостные стены, хозяйничают в посаде и городе. Ветры ворошат соломенные крыши рубленых изб, вращают тесовых петушков па боярских теремах. Зимой ветры скользят по льду Великой реки, в иную пору будоражат воду.

Стоит Псков на пути у рыцарей-крестоносцев на Русь, перекрыл дорогу и князьям литовским.

Псков - младший брат Новгорода, и коли грозила ему вражья сила, то поднимался на рать старший брат - люд новгородский. Так и устояли рыцарям да иным, кто шёл в эту землю.

День и ночь не сходят с Гремячей башни дозорные; день и ночь…

Бывший тверской воин Фёдор Васильев прильнул к стене, тоскливо смотрит вдаль. Отсюда, с высоты, видно лес, дорогу в Литву, село в стороне, но сколько ни гляди, а Твери не увидишь. А Фёдор всё смотрит, и перед глазами у него родной город.

Давно уже он во Пскове. С тех пор, как орда к Твери подступила. В тот день велел ему боярин Колыванов с десятком дружинников охранять княгиню в пути.

Из Новгорода повёз Васильев княгиню с детьми во Псков. Тут и приютили их. Не дали псковичи в обиду. А потом и князь Александр с дьяконом Дюдко приехал. И узнал Фёдор Васильев от дьякона горькую правду, как разграбили и сожгли татары Тверь. Никто того не видел, разве только ночь, как плакал Фёдор.

Ветер с присвистом завывал в островерхой башне Гремячей, нагонял тоску. Фёдор оторвался от бойницы, сказал другому дозорному:

- Пойду ужо!

- Цо нагляделся и цего узрел?- Пскович добродушно усмехнулся. - Всё глядишь да глядишь.

- А коли б тебя на чужую сторону, поди, волком взвыл бы!

- Цего там, - поддакнул пскович, - для тя Псков не Тверь… Ну да как ни тяжко те, а всё же Русь это! А вот как брата мово меньшого рыцари заполонили, всего натерпелся.

Неожиданно дозорный припал к бойнице.

- Никак, скацет кто-то?

Фёдор всмотрелся. И впрямь, по дороге, что вела на Новгород, виднелся верхоконный. Когда всадник приблизился, Фёдор сказал:

- Воин! Чей?

У самых ворот всадник осадил усталого коня, крикнул что было мочи:

- Эгей, воротники, отворяйте ворота!

Дозорный свесился, крикнул с высоты:

- Откель будешь и по какому слуцаю?

- Из дружины великого князя московского к князю Александру!

Фёдор Васильев сбежал вниз, коротко бросил караульным у ворот:

- Пустите!

Заскрипел опускаемый на цепях навесной мост, застучали копыта. Фёдор ждал с нетерпением и любопытством: «Кто он? Может, и о Твери что расскажет?»

Всадник уже въехал в крепость, сошёл с коня, размял затёкшие ноги. Весело промолвил, глядя на Фёдора:

- Сведи, брате, к князю!

Ломая каблуками хрустящий ледок, они шли рядом. Навстречу попадались редкие прохожие. На Фёдора и приехавшего воина никто не обращал внимания. Фёдор нет-нет и метнёт косой взгляд на московита. Совсем молодой парень, белобрысый, из-под шелома прядь выбилась. Идёт, молчит, о чём-то своём думает. Не выдержал Фёдор, спросил:

- В Твери не доводилось быть?

- Нет. А что, сам небось тверич?

- Оттуда… Не ведаешь, что там нынче творится?

- Встала Тверь… Князь Константин из деревень смердов нагнал, стены срубили, терема… Тверичи, кто уцелел да по лесам хоронился, вернулись… А ты-то чо в Тверь не идёшь?

- Князя Александра воин я, и негоже князя в беде покидать. Тя-то как кличут?

- Данилкой!

- А меня Фёдором… А вот и князь!

Навстречу им приближался князь. За ним степенно двигались три боярина. Данилка сразу разглядел князя. Невысокий, коренастый, глаза под нависшими лохматыми бровями прячутся.

- Посерёдке идёт боярин, вишь? То Колыванов, первый княжий советчик, - успел шепнуть Фёдор.

Поравнявшись с князем, Данилка стал, отвесил поклон. Остановился и Александр. Сурово спросил:

- Чей будешь воин и откуда приехал?

- Из дружины великого князя московского, гонцом к тебе, князь!

- С какой вестью прислал тебя князь Иван?

- Велел боярин Плещеев передать тебе слова великого князя Ивана Даниловича, чтоб шёл ты, князь, с повинной, а не то и Псков разорит, как Тверь!

Гневно засверкали глаза у Александра, а бояре зароптали.

Боярин Колыванов выкрикнул из-за спины князя:

- Много мнит о себе Иван!

Псковский боярин погрозил посохом:

- Пусть попробует сунется! Псков не Тверь! Литва и рыцари не раз пробовали, и Москве путь укажем!

- Гость ты у нас, князь Александр, а гостя Псков в обиду не даст! - поддакнул другой псковский боярин, - Поможем тебе, князь! Небось из города не прогоним, посадником тебя псковским попросим!

Александр поднял руку и, выждав тишины, сказал, обращаясь, к, Данилке:

- Слышал, что бояре глаголют? А тя за дерзкие твои речи в клети сгною, то и ответ мой будет Ивашке! Возьмите его! - приказал он подошедшим дружинникам.

Те кинулись к Данилке, стали крутить руки. Рванулся он, бросил одного наземь, другого. Но Фёдор и другие дружинники навалились на него, потащили в клеть.

* * *

От митрополичьего двора со скрипом отъехали крестьянские сани. На санях, в монашеском одеянии, нахохлившись, сидит бывший тверской владыка - архимандрит Алексий. Из далёкого Новгорода, куда укрылся он от вражеского разорения, призвал его в Москву новый митрополит. Строг был с ним Феогност, за всё спросил: и почему князя Александра не предостерёг, и почему не наставил его, чтоб признал великим князем Ивана Даниловича, и почему в Тверь не воротился, когда орда ушла?

За всё то судил митрополит Алексия и, лишив архимандритского сана, услал в Симонов монастырь замаливать грехи.

Сурово сдвинув брови, Феогност проводил взглядом сани с опальным архимандритом, не отошёл от окна, пока позёмка не замела за ним след. Только потом медленно прошёлся по горнице, поправил надвинутый на глаза клобук. Чёрная с проседью борода прилипла к парчовой ризе. Сказал без жалости:

- Гордыня обуяла Алексия, о сане митрополита мечтал. Нынче молитва и пост исцелят его от сего недуга…

В горницу, бесшумно ступая по персидским коврам, вошёл Калита, встал под благословение.

- Садись, сын, сказывай, с чем пришёл? - Митрополит уселся в обитое красным аксамитом кресло.

Князь сел напротив, положил большие руки па крытый бархатом стол. Не сводя глаз с митрополита, тихо заговорил:

- Отец мой, преблагой владыка, о князе Александре хочу речь повести. Боярин Плещеев из Новгорода прибыл, сказывает, Александр гонца мово в клеть кинул, Псков на нас подбивает, к тому и вотчинное боярство новгородское клонит.

Митрополит сидит, молчит, лишь серебряный крест на груди поглаживает. Калита подумал: «Коли поддержит меня Феогност, то он и своей властью псковичей уймёт… А что ты на это ответишь, преблагой владыка?» И Калита вслух сказал:

- Хочу совета твово, отец. Может, войной на Псков идти, Александра изгнать, чтоб смуту не заводил? - Калита прищурился, ждал ответа.

За окном подвывал ветер, время от времени сыпал порошей в слюду. Зима злилась последние дни.

«На Псков идти войной трудно. Впереди будут псковичи, а в спину, того и гляди, как бы Новгород не ударил. Боярство там злоумышленное, - рассуждал сам с собой князь. - А вот коли Феогност пригрозит псковичам, что от церкви отлучит, они по-иному заговорят. Да об этом митрополиту сказывать не следует. Сам о том речь поведёт. Пусть думает, что я не догадываюсь, о чём он мыслит».

Наконец митрополит перестал поглаживать крест, вкрадчиво заговорил:

- Сын мой, не всё делается силой. Господь наделил человека разумом, мыслию, и они его опора. В твоём же деле, в большом деле собирать Русь, не всё делай силой, а больше разумом. Тут я, митрополит, великий князь русской православной церкви, помогать те буду, а ты же, сын мой, гордыни не имей и за советом ко мне приходи. - Митрополит закрыл глаза, помолчал, потом снова заговорил: - А Псков на щит брать ненадобно. От церкви отлучу псковичей, коли не изгонят Александра и не признают тя великим князем. Нынче пошлю во Псков духовных бояр. - Он открыл глаза, пронизывающим взглядом посмотрел на Калиту. Тот смиренно слушал.

- Спасибо, преблагой владыка, за помощь твою, за слово тёплое. И ещё хочу об одном совет с тобой держать, преблагой владыка.

- Слушаю, сын мой, о чём ещё говорить станешь.

- Мыслю я, преблагой владыка, Орда Ордой, а ещё надобно Москве с Литвой ряду иметь. А того можно достичь через венчание сына мово, Сёмушки, с литовской княжной. Сёмушке-то уже на семнадцатое лето перевалило…

Митрополии поднялся, встал и Калита.

- Сердце Моё, сын, восстаёт противу сочетания княжича Семена с язычницей, но разумом познаю, нужно сие для Руси. Даю тебе, великий князь, на то своё благословение.

* * *

За толстыми сосновыми стенами клети звенит капель, щебечут воробьи. Данилка вдыхает сырой весенний воздух и с тоской разглядывает в щель край неба и белёсые облака. Облака плывут своей дорогой, им нет дела до Данилки.

- Кой же день я тут? - сам у себя спрашивает Данилка и, наклонившись, пересчитывает сложенные кучкой камешки. Каждый камешек день. - Один… два… три… восемь… ашнадцать… два десятка, три десятка и один день. - Он вздохнул. - Лука, поди, за пропащего считает. То-то Василиска убивается! Как отсель выбраться?

В который раз оглядел клеть. Стены крепкие. Меж брёвен мох темнеет. Подошёл к дубовой двери, налёг. Ни с места. Снова отошёл Данилка к щели, задумался.

Вот и утро! Скоро придут за ним, уведут в княжескую кузницу… И так каждый раз, днём молотом машет, а на ночь в клети закрывают… А из кузницы не убежишь. Два кузнеца, один другого лютее, глаз с него не спускают…

Загремел засов, заглянул заспанный караульный, буркнул:

- Пойдём, цто ль?

Минуя разлившуюся лужу, они выбрались на узкую улицу. Талый снег зачавкал под ногами. Данилка сказал:

- Отпустил бы ты меня, слышь, дядя?

Караульный замахал рукой.

- Цто ты, цто ты! Князь велел глядеть за тобой.

- Да ты не бойсь, дядя, Александр забыл обо мне!

- Пусти тя, а после сам в ответе перед князем буду. Не пущу, иди, куда велят!

Данилка запахнул полушубок, пригладил растрепавшиеся волосы. На боярский двор въехала подвода с битой птицей. Караульный поглядел ей вслед, сказал прибауткой:

- Широки у боярина ворота, смердова забота.

В открытые ворота Данилка успел заметить, как из хлева выгоняют на водопой коров. На забор взлетел петух, забил крыльями, закукарекал. В тон ему затрезвонил вечевой колокол. Караульный остановился, промолвил:

- Вот те раз, цево спозаранку? Может, рыцари прут?

Хлопая калитками, из дворов выскакивали псковичи, бежали на площадь.

- Пойдём узнаем? - предложил Данилка.

Караульный нерешительно потоптался, потом махнул рукой:

- А, пойдём!

У рубленой церкви люд столпился. Окружили вечевой помост, задирают мужики головы туда, наверх, где стоит архиепископ с посадником и другим, приехавшим из Москвы, архиепископом. Данилка втесался в толпу, увидел впереди тверского князя. Александр медленно поднимался на помост. Посадник повернулся к нему, проговорил:

- Князь Александр Михайлович, не клади гнев на нас, не вольны мы нынче.

Александр остановился, нахмурился. Толпа затихла, а посадник продолжал:

- Приняли мы тя как гостя, а нынче, не обессудь, указуем те путь из Пскова.

Данилкин караульный выкрикнул:

- Це так?

Толпа загудела.

- Не согласны мы с тобой, посадник!

- То как вече решит!

- Не в нашем обычае гостя обижать!

- Отчего за вече говоришь?

- Куда гоним князя, в Орду, на поругание?

- Люди псковские! - перекричал всех посадник, - Не мы тому виною! Велит так митрополит Феогност. Прибыл от него к нам архиепископ Моисей и привёз такие слова: дабы мы князя московского великим признали и князю Александру путь из Пскова указали.

Боярин Колыванов у помоста пристукнул посохом, заорал:

- Не признавать Ивашку великим князем! Пусть знает свою отчину, а не мыслит взять под себя всю Русскую землю!

Московский архиепископ шагнул вперёд, гневно прикрикнул на Колыванова:

- Ты на великого князя возъярився, на Бога восстал еси!

- Люди псковские, - снова заговорил посадник, - коли не выполним мы той митрополитовой воли, прокляты будем и от церкви отлучены!

Посадник умолк, на площади воцарилась тишина. Князь Александр снял отороченную соболем шапку, поклонился народу.

- Братья мои и друзья мои! Не будь на вас проклятья ради меня; еду вон из вашего города и снимаю с вас крестное целование, только целуйте крест, что не выдадите княгини моей.

Посадник ответил:

- Не выдадим, князь!

Толпа дружно поддержала:

- Не выдадим!

Александр надел шапку, спустился с помоста. Толпа притихла, раздалась, дав ему дорогу. Кто-то, Данилка не рассмотрел, сказал, словно оправдываясь:

- Против митрополита вечу не идти…

Едва Александр удалился с площади, как толпа снова зашумела.

- К великому князю Ивану Даниловичу послов слать!

- Те, посадник, ехать!

- Кажи, князь Александр изо Пскова поехал прочь, а те, господину, князю великому, весь Псков кланяется от мала и до велика…

- Ин быть, как люд решил!

Сказав это, посадник поклонился народу и сошёл с помоста. Следом за ним двинулись архиепископы. Вскоре на вечевой площади остались лишь Данилка и его караульный. Пскович толкнул Данилку локтем под бок, сказал весело:

- Це стоишь? И на кой леший ты мне теперь надобен! Князя-то нет, и ответ мне нынче за тя нести не перед кем. Иди-ка ты туда, откель пришёл.

Данилка рассмеялся.

- Давно бы так, дядя!

Оборвав смех, сказал уже грустно:

- А как-то доберусь до Москвы, когда коня-то мово нет…

- Конь-то твой на конюшне, у посадника. Княжьи дружинники увели, когда тя схватили.

Данилка опечалился.

Пскович хлопнул его по плечу, таинственно подморгнул.

- Ницево, погоди в моей избе до ноци, я тебе твово коня доставлю. Цай, я посадникову конюшню сколько годов чистил, все хода там знаю…

Долог день Данилке. Ждёт он ночи, не дождётся. А оно, как назло, всё светло и светло. Псковичу что! Он знай себе укрылся шубой на лавке и посапывает. Данилка то и дело во двор выходит, поглядывает.

Наконец начало смеркаться. Растолкал Данилка псковича. Тот сел на лавке сонный, протёр глаза.

- Цто?

- Ночь уже.

Пскович вышел вслед за Данилкой во двор.

- Вот не терпится! «Ноць, ноць!» - передразнил он Данилку. - Кой тебе ноць, когда вецер только.

- Пойдём, дядя. Не могу ждать боле.

- Ладно уж. Только ты не ходи, а то помешаешь. Я и сам с усам.

Данилка снова в избу пошёл. Лёг на лавку. В голове одна думка: «Уведёт ли коня?» Хотел было заснуть, чтобы время укоротить, да ничего из того не вышло. Сон как рукой сняло. Начал думать Данилка о другом, но мысли снова вернулись к коню…

Сколько ни прислушивался Данилка, да так и не услышал, как вернулся пскович. Вскочил Данилка, а пскович уже огонь высек, усмехается.

- Цай, заждался. Седло пока разыскал, вот и задержался. Иди гляди свово коня, во дворе стоит. А уедешь поутру, когда ворота стража распахнёт.

- Вот спасибо тебе, дядя! - обрадовался Данилка.

- То-то, знай псковицей. Мы ребята расторопные, из какой хошь беды выкрутимся.

* * *

Неспокойно на душе у Фёдора Васильева. Пустым взглядом уставился он на конскую гриву, весь погрузился в мысли. Конь идёт иноходью, и Фёдор, покачиваясь в седле, думает. А думать есть о чём… Скоро литовский рубеж, а там прощай, Тверь, на многие леты…

Когда бежал он из Твери от ордынцев, надеялся, что вернётся вскоре, а теперь, видно, и мечтать нельзя о том. Когда-то придётся вернуться с чужой стороны?

А Тверь, говорил же ему тот московский воин, заново отстроилась. Поглядеть бы… Константин нынче князем сел, значит, не видать Александру отчего стола…

Едущие позади дружинники переговариваются между собой, но Фёдор не вслушивается в их речь.

«…Александр, верно, задумал с Литвой на Русь пойти… Иван с Ордой Тверь порушил, а Александр с Литвой Москву разорят… А потом Иван снова с Ордой придёт… Грызутся князья меж собой, а за всё Русь в ответе…

Скоро весна. Весной в Твери на посаде-то как хорошо: тропинки протаптываются, трава зеленеет… Самое время домой бы возвращаться, а тут в Литву уезжать приходится…»

Фёдор перевёл взгляд на спины едущих далеко впереди Александра и Колыванова, неожиданно решил со злостью: «Ну нет, далеко я не поеду! Вернусь в Тверь!»

Пустив коня на рысь, он догнал князя и боярина, глухо бросил:

- Князь, не еду я дальше!… Не буду тебе воином за рубежом! Отпусти меня…

Лицо Александра от гнева залилось краской, но он сдержался и только спросил:

- А куда же ты путь возьмёшь? Уж не в Москву ли, Калите служить, как брат мой Константин ныне служит? - добавил он со злой иронией.

- Нет, князь, не в Москву направлюсь я, а в Тверь. День и ночь я нынче о ней думаю… Не смогу жить на чужбине…

- Тогда уезжай, мне такой дружинник ненадобен! - Александр отвернулся.

- Прощай, князь, и ты, боярин! - Фёдор поворотил коня, поскакал прочь от рубежа.

Колыванов лихорадочно сорвал с седла лук, дрожащей рукой наложил стрелу. Александр придержал его.

- Не тронь, Митрий, может, и прав он… Ведь мы с тобой ныне изгои. - И он горько усмехнулся. - Едем на чужбину кланяться Христа ради…

Глава 4

ЗАВЕЩАНИЕ УГЛИЧСКОГО КНЯЗЯ.

ТАЙНИК КАЛИТЫ.

ВОРОВСТВО РОСТОВСКОГО КНЯЗЯ.

НЕ УСТОЯТЬ РОСТОВУ МОСКВЕ.

В полутёмной маленькой опочивальне доживал последние часы престарелый угличский князь Андрей по прозвищу Бессемейный. Не было у него ни жены, ни детей, и не мог он, умирая, сказать: «Вот те, старший сын, Углич - отчий стол, сиди на нём и володей им».

Прожил человек пустоцветом, не оставив потомства. Ушли годы, пролетели незаметно…

Здоровый был в молодые годы князь Андрей, ударом кулака быка валил, а теперь сидит на кровати обложенный подушками немощный старец и тяжело дышит.

Душа не хочет расставаться с телом, трудно уходить из жизни. Но таков закон: одного жизнь покидает, к другому приходит.

И в такой час проносится перед глазами человека вся его жизнь: детство, отрочество, зрелые годы. Промелькнут и навеки канут в вечность.

С последними дыханиями вспоминается всё сделанное. Плохое и хорошее меряется предсмертной меркой. И в этот час человек сам себе судья…

Припомнил князь Андрей, как однажды спор у него вышел с московским князем.

Склонял его тогда Калита отписать Углич Москве. Захватив пятерней пук веток, Иван Данилович протягивал князю Андрею со словами: «Бери и попробуй переломи их вместе! Не сумеешь. А по одной?»

Сердцем уже в то время чуял князь Андрей, что прав Калита, да не позволила гордость признаться в том. Отказал. А ныне кому отдать свой отчий стол? Кто из князей землю родную сбережёт?

В окно пахнул травами май-цветень, прогулялся по опочивальне.

Бескровная, с тёмными прожилками княжеская рука легла на белую лопату-бороду. В скорбном молчании стоят у постели умирающего воевода Глеб с ближними боярами да поп. Медленно и глухо князь Андрей заговорил:

- Слушай, духовный отец мой, поп Василий, и ты, воевода, и вы, бояре, грамоту мою духовную… В здравом уме говорю я её… Завещаю я отчину мою, край лесной, любимый, не брату единоутробному, князю ярославскому, и не князю ростовскому, а завещаю Углич с сёлами и деревнями великому князю московскому Ивану Даниловичу… Чую, что суждено Москве над всей Русью стоять, а посему пусть Углич будет в этом деле великому князю опорой… Помогай, воевода Глеб, князю Ивану собирать Русь. Служи с дружиной Москве честью, будет сильна Москва, стоять и Угличу… И вам, бояре, это же завещаю… А кто грамоту мою духовную нарушит, пусть того Бог судит…

Князь замолчал, веки устало закрылись. В опочивальне установилась напряжённая тишина. Поп и воевода склонились над умирающим. Воевода коснулся рукой княжеского плеча, твёрдо сказал:

- Будет по-твоему, князь!

Тот не ответил, только чуть заметно кивнул.

К полудню угличский князь скончался.

* * *

Был базарный день. Из сел и деревень съезжались в Москву обозы с разной снедью, медленно двигались узкими улицами.

Гуськом, держась обочины, десятка полтора дружинников с трудом объезжали возы. Кони под воинами заморённые, да и оружие у дружинников не такое, как у московских, всё старое, дедовское. Три завьюченных коня шли в поводу. Москвичам дай позубоскалить. Парень с воза окликнул переднего воина!

- Отколь путь держите?

Воин охотно ответил:

- Из Белоозера!

С другого воза поднялся бородач.

- А что, у вашего князя вся дружина на таких борзых комонях ездит?

Парень беззлобно рассмеялся:

- Не говори, дядя, белоозёрский князь Роман не токмо коней, но и воинов голодом уморил. Гляди, как их ветром качает…

Воин разозлился.

- Перестань зубы скалить, а то не погляжу, что Москва, враз вышибу!…

- Ха! Смотри-ка, испужал, сунься, так и рассыплешься! - всё так же насмешливо ответил парень.

Белоозерцы обогнали возы, въехали в Кремль. У княжеских хором стояли дружинники, у церквей толпился люд. Спешившись, старший из белоозёрских воинов передал повод.

- Пойду разыщу дворского. - И, прихрамывая, пошёл в хоромы.

Великий князь читал тайное письмо сарайского протоиерея Давыда. «…А ещё были у царя Узбека послы ливонского ордена. Подбивали они царя, чтоб не верил он те и Москву разорил. Видно, зарятся рыцари на Псков, да боятся Руси. Но царь Узбек тех рыцарей не послухал и велел убраться восвояси. Царь говорил о те, великий князь, что ты дань исправно платишь, а ему больше ничего не надобно…»

Калита свернул пергамент. Вошёл дворский.

- Великий князь, там белоозерцы ордынский выход привезли. Как велишь распорядиться?

- А велика ли дань, что прислал князь Роман?

- Полторы тысячи рублёв да две сотни песца.

Калита поманил дворского пальцем и, когда тот подошёл, шепнул:

- Полтысячи да сотню шкурок опусти в подвал, хватит хану и того, что дадим. Да клади сохранно, чтоб рухлядь моль не поела. Однако погоди, Борис, сам погляжу тайную скотницу[15]. - Князь живо вскочил, - Возьми свечу, посветишь.

Тёмными лестничными переходами они спустились в подполье. Дворский толкнул невидимую дверь, шагнул в тайник. Тусклый свет свечи выхватил стоящие у стен кованые сундуки, грудой наваленные золотые узорчатые блюда, кувшины и другую драгоценную посуду. Калита подошёл к одному сундуку, поднял тяжёлую крышку. Лунно блеснуло серебро.

- Тут что от суздальской дани утаить довелось, - промолвил за спиной дворский.

- А где те деньги, что от новгородского выхода сокрыли?

- В том сундуке, рядом.

- Добро!

Подошёл к коробам, в каких меха хранились, запустил руку. Пальцы любовно перебирали мягкий ворс. Вдруг лицо Калиты мгновенно преобразилось. Сердито повёл очами:

- Кто рухлядь доглядывает?

- Девка Матрёна, великий князь.

Калита выхватил шкурку, ткнул дворскому в нос.

- Моль пожрала!

Дворский к коробам кинулся, шкурки перещупывает. Наконец оторвался, вздохнул свободней:

- В одном и недоглядела, Иван Данилыч.

- Седни в одном, завтра в другом. Матрёне батогов в науку. А песцов, что белоозерцы доставили, в коробья сложите, да на подвесах, чтобы крысы и мыши не добрались. - И, уже выбравшись из подполья, Иван Данилович добавил, обращаясь к дворскому: - Рухлядь на солнце просушивай. За всем паче ока доглядай, ты за скотницу в ответе… Не для себя, для будущего дела копим… Иди, Борис, делай, как велю!

Не успела за дворским закрыться дверь, как в гридню, мягко ступая по полу зелёными сафьяновыми сапогами, вошёл воевода Фёдор Акинфич, в доспехах, но без шлема. Седые волосы перехвачены кожаной тесьмой.

Несмотря на годы, был воевода быстр в движениях, как много лет назад.

Подойдя к Калите, он шумно перевёл дух.

- Великий князь, князь ростовский Василий Константинович воровством занялся.

Опираясь на подлокотники кресла, Калита медленно поднялся, грозно спросил:

- Ну, сказывай, воевода, что Васька натворил?

- Озлился он, что князь Андрей Москве Углич завещал, и пограбил угличские сёла. А до Углича рук не хватило…

- Ах он, окаянный, - от гнева у Калиты заходили ноздри, - привык сварой жить! Ну, погоди, проучим тя, пошлём дружину, враз образумишься. Вели, Фёдор, воеводе Александру готовым быть с двумя полками.

- А я мыслю, великий князь, не стоит два полка, можно и один. - Старый воевода пригладил волосы. - Надобно, чтоб наш воевода Александр Иванович с полком с одной стороны ударил на Ростов, а с другой - угличский воевода Глеб с дружиной. И противу такой силы не выстоит князь Василий.

- И то так, Фёдор Акинфич, - одобрил воеводу Калита, - ты в ратных делах искусен. Пусть будет по- твоему.

- Так я, великий князь, тогда велю дружинникам Данилке и Луке скакать в Углич к тысяцкому Василию Кочеву, пусть с воеводой Глебом идут к Ростову.

- А может, не Данилку бы послал, кого другого? - предложил Калита. - Недавно из Пскова воротился, передохнул бы, да к тому же он жениться собирается…

- Ничего, - не согласился воевода, - он парень расторопный: и в Угличе побудет, и жениться успеет.

* * *

«Здравствуй, свет мой Данилка! Вызволил ты меня из полона, и за то тебе спасибо… Да не ведаешь ты, что нынче я в твой полон угодила… Люб ты мне, Данилка, свет мой! Чего же ты молчишь? Вот и намедни прискакал, пробыл день, промолчал, и снова нет тебя… А может, не мила я тебе вовсе?»

Василиска стоит на берегу Москвы, и хочется ей, чтобы думы её унесла река туда, к Данилке. Но река замерла, даже лист берёзы на воде лежит, не колеблется.

Рядом с Василиской опустилась синица, перепрыгнула с камешка на камешек к реке и, то обмакивая клюв в воду, то запрокидывая головку, напилась.

- Синица, птица быстрая, - просит Василиска, - полети, разыщи Данилку, спой ему, о чём думаю, что в сердце храню…

Встряхнулась синица, взвилась в небо. Василиска помахала ей вслед.

- Сокол мой ясный, Данилка, где же ты летаешь? Вернись, скажи только одно слово! Мне бы услышать его от тебя, узнать, что и тебе ведомо это слово… Свет мой, Данилка!…

А Данилка и Лука тем часом скакали в передовом дозоре. Дозорные - это око и уши войска. Хлещут дозорных упругие ветки, больно грызёт лесная мошкара, а дозорным всё нипочём. Не разбирая дороги, крадутся они по пятам у недруга. Далеко позади дозора едут московский полк воеводы Александра и угличская дружина со своим воеводой Глебом…

Облизывая пересохшие губы, Лука сказал:

- Пограбил ростовский князь угличских мужиков, даже избы пожёг.

Данилка поддакнул:

- Словно орда прошла по угличской земле…

Дозорные въехали в лесную падь. Стало прохладно и пасмурно, как перед дождём. Кони пробирались глубоким оврагом. Высоко над головой кричала иволга. Тянуло прелью и сыростью. У куста можжевельника Данилка остановил коня. Из-под поросшего мхом валуна бил родник. Данилка и Лука спешились, утолили жажду и снова в путь.

За падью лес стал редеть, и вскоре дозорным открылись тёмные стены и островерхие башни ростовского кремля, шатровые крыши церквей, рубленые избы и терема.

* * *

Полки москвичей и угличей обложили Ростов. Ростовский князь Василий, оставив старшему боярину Аверкию малую дружину, бежал из города. Узнав о том, воевода Александр послал сказать ростовцам: «Вы с князем своим удел великого князя московского разоряли и противу Руси шли, а за то ответ несите».

Намерились было ростовцы с повинной идти, да боярин Аверкий велел дружине на воротах караул поставить и город оборонять. Воеводы Александр и Глеб, посовещавшись, решили воинов понапрасну не терять и взять город измором, но неожиданно план изменился…

Воевода Александр пробудился от криков дозорных. Открыл глаза, потянулся. Терпким конским потом воняли седло в головах и попона - неизменное ложе старого воеводы.

Как был, в портах и рубахе, босиком, он прошлёпал к откинутому пологу, выглянул. Ночь подходила к концу. Далеко вокруг горели костры. Ближе - москвичей, дальше - угличей. Свежий ветер повеял с озера. Воевода неторопливо натянул сапоги, надел кольчугу, шелом, подпоясал меч и только после этого покинул шатёр.

Валкой походкой шёл он вдоль лагеря. У костров спали воины. Взгляд Александра остановился на Данилке.

«Добрый воин, - подумал воевода, - чем не десятник? Надобно князю о том сказать…»

Тут же, под рукой Данилки, лежат меч и шлем.

Обходя спящих, Александр не торопясь подошёл к костру, вокруг которого сидело несколько дружинников. Старый воин о чём-то рассказывал вполголоса. Время от времени кто-нибудь из слушавших подкладывал в огонь ветку, и тогда ворох искр поднимался высоко в небо. Лица воинов от пламени казались бронзовыми.

Заметив подошедшего воеводу, рассказчик умолк, Александр сел между дружинниками, глядя на костёр, промолвил:

- Сказывай, Андрей, и я послушаю.

Старый воин снова заговорил:

- В ту пору был я намного молодше, чем самый молодший из вас. Нанялся я с другими воинами купеческий караван сторожить. В Византию плыли те купцы. Долго добирались. Чего только я не зрил на том пути… А более всего я удивлялся тому царскому граду Константинополю.

Выдался он углом в самое море, а за башнями дворец и храм.

Неслышно приблизился дозорный, шепнул Александру:

- Ростовский перебежчик у воеводы Глеба.

Воевода поднялся, поспешил к угличам. В шатре у Глеба Александр увидел перебежчика из Ростова: худого маленького мастерового. Тот, покосившись на вошедшего воеводу, продолжал рассказывать:

- Плыть надо озером, а там со стены спустят лестницу… Караула у ворот нет, дозоры только на стене. А как ворота откроем, вам быть наготове.

Александр подумал: «Правду или кривду говорит? Если кривду, то на что надеется? - Внимательно присмотрелся к перебежчику. - Нет, видно, не хитрит». Заглянувшему дозорному сказал, кивнув на перебежчика:

- Уведи его; когда потребуется, кликнем.

* * *

Данилка и Лука ждали, когда скроется луна. Вместе с перебежчиком должны они были пробраться в город, открыть ворота, а в это время воевода Александр уже будет стоять наготове.

Иногда Данилка поглядывал на стоявшего вблизи перебежчика. В темноте он не мог разглядеть его лицо.

- Зовут тя как?

- Акинфий.

- Послушай, Акинфий, - раздался голос Луки, - а не жалеешь, что в город ведёшь московских воинов? Другие-то город держат, а ты…

- «Держат, держат»! - разозлился Акинфий. - Что Москва - Орда, что ли? Как для боляр да для князей, не знаю, а что касается нас, ремесленного люда, то нам эти распри во как жить мешают. Вот и подумали мы, может, теперь нас Москва совсем под себя возьмёт… А ты - держат!… Князь Василий вона как деранул!…

Луна ныряла в рваных тучах. Небо всё больше и больше затягивало. Акинфий сказал:

- Пора!

Они спустились к озеру, уселись в лодку и тихо, стараясь не плеснуть вёслами, поплыли.

Акинфий шепнул Данилке:

- Я что те говорю, в самое время будем. Только с башни не узрели бы…

Слышно, как на стене перекликнулись дозорные. Данилка опустил руку в воду, тихо спросил:

- Как озеро называется?

- Неро. Бывал я тут. Князь Иван к князю Василию единожды посылал. Девки в Ростове хороши, - ответил Лука.

Данилка насмешливо сказал:

- Что-то ты, Лука, всё девок хвалишь, а себе никак не выберешь!

- А може, ему какая девка и приглянулась, да он ей не мил, - вставил Акинфий.

Лука согласился.

- Вестимо, так.

Акинфий повернул лодку к берегу, шепнул:

- Теперь молчать.

Данилка и Лука пригнулись к днищу. Слышно, как у берега плещутся волны. Данилка представил, как сейчас по всему лагерю для обмана костры разожгли, а между тем дружины стоят наизготове у самых крепостных стен и ждут, пока Данилка и Лука ворота откроют.

На лодку надвинулась тёмная стена. Акинфий развернул лодку бортом, негромко свистнул. Им долго не отвечали. У Данилки даже закралась мысль, а не воротиться ли назад, как наверху раздался шорох и на голову ему упала верёвочная лестница.

- Не мешкай! - шепнул Акинфий.

Один за другим, осторожно, стараясь не стукнуть, они взобрались на стену. Данилка огляделся. Вблизи, кроме поджидавшего, никого. «Видно, на озеро надеются».

Между тем Акинфий переговаривался с поджидавшим ростовцем.

- Чего мешкали, скоро светать начнёт.

- Лунно было.

- Поспешайте! Да остерегайтесь, у ворот хоть и нет караула, да неподалёку на стенах дозоры.

Акинфий провёл Данилку и Луку какими-то проулками, мимо церкви, миновали пустырь. Акинфий остановился, перевёл дух, шепнул:

- Вона и ворота.

Данилка пригляделся. До ворот рукой подать.

- Пошли, Лука, - чуть слышно сказал он.

Крадучись подошли к воротам, нащупали засов. Стараясь не греметь, сняли. Лука промолвил:

- Ты отворяй одну створку, а я другую.

Ворота открылись со скрежетом. Сверху, со стены, кто-то тревожно крикнул:

- Эй, кто там озорует?

Данилка услышал, что к ним бегут. Он вытащил меч, крикнул:

- Обороняйся, Лука, не дай им закрыть ворота!

На стене вздули факелы, крикнули:

- Москва в город ломится!

Данилка свалил первого набежавшего. Мелькнула мысль: «Что ж наши?» И тут же услышал топот множества копыт. Данилка прижался к стене, чтоб не попасть под копыта, успел крикнуть:

- Лука, сторонись, растопчут!

В ворота ворвался полк воеводы Александра.

Глава 5

ДАНИЛКИНА СВАДЬБА.

ИСПОВЕДЬ У МИТРОПОЛИТА.

ГАВРИЛА НАХОДИТ СЛЕД

Дом Данилке срубили на диво, пятистенный, с высоким крыльцом и резным навесом. Не дом, а боярские хоромы.

Смотрит он окнами на Москву-реку. Из дома всё видно: и когда ладьи плывут, и кто паромом переправляется.

Ставили его миром. Данилка с Лукой да Олекса с друзьями. А когда отделывать начали, позвали двух мастеров с плотницкой слободы.

Плотники смастерили Данилке стол и скамьи, всем на загляденье кровать из дуба.

- Что у боярина, - посмеялся Лука.

- Ну, парень, - сказал довольному Данилке Олекса, - теперь остановка за хозяйкой. На Покрову женим тя. Добрая жена дом те сбережёт, а плохая рукавом растрясёт.

Данилка знал, кто будет хозяйкой в его доме. Знали о том и Лука с Олексой. Олекса посмеивался.

- А вот и не отдам я те Василиску, не захотел стать мастеровым. Выдам я её за кузнеца-молодца.

Василиска жила у Олексы, и Данилка частым гостем бывал у мастера. Вот и сегодня, едва плотники, забрав ящики с инструментом, покинули Данилкин дом, он отправился к Василиске.

Над Москвой сгустились сумерки. Догорели последние солнечные блики. Затих перезвон молотков в кузнецкой слободе. Данилка шёл берегом Яузы, смотрел, как мальчишка ловит рыбу на крючок из гвоздя. Возле усадьбы мастера повстречался старший сын Олексы, рыжий Митяй. Данилка окликнул его:

- Слышь, Митяй, вызови Василиску!

- А чего сам не идёшь?

- Некогда, в другой раз зайду. Я у берега её ждать буду.

- Я вызову, а ты обещай, что зимой мне лыжи смастеришь.

- Ладно, иди ужо, хитрец, - усмехнулся Данилка. - А я у реки подожду.

- Коли так, мне не жалко, - хмыкнул Митяй и не торопясь^ вразвалку, побрёл домой.

Вернулся Данилка к берегу, а сам всё на усадьбу мастера поглядывает. Вокруг ни души. Стемнело. В избах лучины зажглись. «Может, Митяй не сказал ей», - подумал Данилка, и хотел сам уже идти в избу, как из калитки вышла Василиска.

- Не ругайся, Данилка, не могла раньше выйти, некогда.

- Люба моя, - Данилка бережно взял её руку, заглянул в глаза, - желанная моя.

- Данилка! - Василиска прижалась к нему, зашептала: - Ещё, ещё скажи. А то сызнова ускачешь куда-нибудь, и я не услышу от тебя слова ласкового…

Обнимает Данилка Василиску, целует в горячие губы, а сам говорит:

- Свадьба скоро у нас, Василиска, будет. Станешь ты моей женой?

- Стану, Данилка, стану. Чего ж ты замолчал?

- Я не молчу, я слушаю, как стучит твоё сердце.

- То не моё, то твоё стучит.

И они смеются тихим счастливым смехом.

* * *

В октябре-назимнике улетают последние журавли, бабы начинают ткать первый холст, а мужики заканчивают приготовления к зиме.

Октябрь слывёт и свадебником.

Весёлая и шумная выдалась свадьба у Данилки, с медами хмельными и песельниками! В доме набились гости из бронной слободы и кузнецкой, пришли с десяток дружинников, а с ними княжий дворский Борис Михалыч.

Столы ломятся от снеди: тут и мясо, и птица, и холодец с редькой, и пироги с грибами и брусникой.

Данилка с нетерпением поглядывает на дверь, откуда должна появиться невеста. Его смущает и новая, красного атласа рубашка, и чёрные плисовые штаны, вправленные в мягкие зелёного сафьяна сапоги. Данилка раз за разом приглаживает перетянутые тесьмой волосы.

- А ну, молодцы-удальцы, раздайся, - потеснил мастеровых и дружинников дворский, - плясать будем! Кто похрабрей, выходи в круг. Ан нет никого? В таком разе я буду за парня, а ты, Лука, за девку.

- Нос у девки велик! - выкрикнул с другого конца молодой дружинник.

- Ништо, к дурной роже и такой сойдёт!

И пошли под общий смех по кругу рыжий дворский и Лука, взвизгивая и жеманясь.

- Ай да Лука, плечами-то, плечами как водит!

- А Борис бородой трясёт, завлекает!

Не заметили, как вошла Василиска в белом сарафане, остановилась у двери. Следом - девки-подружки. Олекса первым увидел, крикнул:

- Невеста вышла!

Все вокруг затихли. Василиска смутилась. Подошёл Данилка, подвёл её к столу.

- Э, нет, так негоже, - остановил их Олекса. - Невесте песню играть!

Подняла Василиска голову, улыбнулась и тихо запричитала:

Спится мне, младёшенькой, дремлется,

Клонит мою голову на подушеньку;

Мил-любезный по сеничкам похаживает,

Легохонько, тихохонько приговаривает.

Песельницы подхватили, нежно выводя:

Спи, спи, спи ты, моя умница,

Спи, спи, спи ты, разумница!

Загонена, заборонена, рано выдана!

Гости за столом шумно раздвинулись, усадили Василиску рядом с Данилкой в углу. По одну руку от молодых сел Борис Михалыч, по другую Олекса, и заходила ендова из рук в руки.

Дворский, обращаясь к Данилке, шутливо сказал:

- Добра жена - мёд, а худа - крапива. Так что, Данилка, коли Василиска будет тебе крапивой, на себя пеняй. По твоей просьбе из Сарая её выкупили.

Данилка нежно взглянул на Василиску, отшутился:

- Пусть будет и крапивой, всё равно хороша!

- Кабы не Данилка, я б на ней женился! - под общий смех выкрикнул с другого конца Лука.

Поглаживая чёрную бороду, Олекса вставил:

- Чего зеваешь, гляди, сколько девок вокруг, заодно и женим!

Лука ничего не успел ответить, как дверь с шумом распахнулась, и на пороге выросла фигура Калиты. За его спиной виднелся воевода Фёдор Акинфич.

- Князь, князь! - зашептали гости и разом стихли.

Данилка и Василиска поспешно поднялись из-за стола, с поклоном подошли к гостю.

- А негоже, негоже великого князя обходить! - улыбаясь, Калита снял шубу, кинул её на ворох других шуб, сказал вошедшему вслед за ним воеводе: - Возгордился Данилка, как десятником большого полка стал!

Обняв Василиску, он тут же достал из кармана дорогой перстень, надел ей на палец.

- Носи, Василиска, пусть оно те счастье приносит. А те, Данилка, - Калита взял из рук воеводы саблю дамасского каления, - пусть рука твоя будет тверда, а глаз зорок, коли с врагом дело имеешь. И быть те отныне десятником большого полка.

Данилка бережно взял подарок.

Воевода промолвил:

- Служи, Данило, великому князю, как и доныне служил.

Глаза Калиты сердито сверкнули. Он повернулся к Фёдору Акинфичу, сказал громко:

- Не великому князю он служит, а Москве! Яко и ты, воевода, и я, и все мы!

Олекса поднёс гостям кубки с мёдом. Иван Данилович взял и, обведя всех взглядом, сказал:

- И сию первую чашу я пью за Русь - мать нашу, а вторую - за молодых.

- За Русь! За Русь! - зашумели вокруг, поднимая кубки.

Калите нездоровилось.

Третий день знобило, болело горло. Иван Данилович пил травяной отвар, горячий мёд.

Но и хворого не покидали думы о главном. Поспешать, покуда ноги носят, взять под руку Москвы другие княжества, единить. Ан, не все князья и бояре в том смысл зрят, мыслят по своим норам отсидеться. Им бы себе урвать, не загадывают наперёд Москвы предназначенье.

Скрипнув дверью, вошёл дворский.

- А, Борис Михалыч, сказывай, какие вести? Поди, кое-кто из бояр радёхонек моей болезни?

Дворский откашлялся:

- Как знать, Иван Данилыч, может, и не совсем так, однако есть и такие, кому не всё по душе. Вот, к примеру, гулял ты у Данилки на свадьбе, а уж злоязыкие похихикивают, великий князь-де с холопом ручкуется.

Нахмурился Калита, крутнул головой:

- Спасибо, Борис Михалыч, не утаил. Мне боярское скудоумие известно. Не понять им, что не холопа Данилку честю, холоп есть холоп, а воина, коему время поспеет Русскую землю грудью закрыть. - Устало сел на лавку. - Ладно уж, Борис Михалыч, и великий князь - человек, передохну маленько. Но будет всем ведомо, от своего не отступлюсь.

* * *

С первыми заморозками Гаврила покинул лесовиков. Петрухе и Левше сказал:

- За добро ваше век помнить буду. И за то, что с Сагиркой помогли счесться, низкий поклон… Но не могу я боле тут оставаться, к земле меня тянет… Не нынче, так весной, всё одно уйду. Весной от земли дух такой, что душе покоя нет и руки по сохе чешутся… А допрежь, как в деревню идти, в Москву зайду, попытаю ещё раз счастья, может, хоть Меланью сыщу.

Гаврила вошёл в Москву в воскресный полдень. В пасмурном небе плыл колокольный перезвон; у колодца на Зарядье три молодки в шубейках, оставив ведра, о чём-то судачили; проехал мужик на санях; народ шёл к обедне.

Внимательно вглядываясь в каждую, что хоть чем-то напоминала Меланью, Гаврила не торопясь подошёл к Кремлю. От Москвы-реки по Занеглименью тянулся длинный боярский обоз с разной домашней рухлядью. Многочисленная челядь плелась обочь.

Сам боярин ехал с семьёй в возке, запряжённом цугом. В открытое оконце возка Гаврила успел разглядеть красный нос, торчащий из стоячего воротника шубы, и высокую боярскую шапку.

Оказавшийся рядом с Гаврилой словоохотливый монах в зипуне поверх рясы сказал:

- Рязанский болярин Дмитрий Бессонов в Москву из Рязани съехал. Намедни ещё один прикатил… А на прошлой неделе черниговский болярин Родион Нестерович, а с ним полторы тыщи слуг, челом великому князю ударил. Теперь недалече отсель тот Родион усадьбу возводит… - И добавил: - Ныне многие под руку Москвы встают, Москва ныне в силу входит!

Обоз проехал. Держась гурьбой, в Кремль прошли, переговариваясь, мастеровые.

- В Успенской митрополит седни обедню служит!

- Пойдём послушаем грека…

«А не походить ли и мне по церквам, - подумал Гаврила. - Может, Меланья в какой? А коли не сыщу, так схожу за Яузу, поспрашиваю Данилку».

В Успенский собор Гаврила попал, когда молебен закончился, у амвона ещё толпились исповедовавшиеся. Исповедовал сам митрополит… Гаврила задумался. Вздрогнул от неожиданности, когда раздался громкий голос.

- В храм вступая, мысли мирские за притвором оставляй…

В упор на него смотрел митрополит. Тусклый свет свечей выхватывал из темноты его худое, неподвижное лицо. От этого пронизывающего взгляда Гаврилу пробрал мороз.

А митрополит уже спрашивал:

- Кайся, в чём грешен?

Гаврила повалился на колени.

- В тяжком грехе каюсь, людскую кровь пролил!

Сурово нахмурился митрополит, а Гаврила, торопясь и захлёбываясь, рассказывал, как Василиску угнали в неволю, и как с Меланьей в лесу укрывались, и как надругался над ним Сагир-хан, и он после того в лес ушёл да там с тем Сагиром рассчитался…

Умолк Гаврила, задумался митрополит. В страхе ждал Гаврила, но вот митрополит покрыл его голову, глухо сказал:

- Отпускаю грехи твои, бо нет на те вины, и не людей ты убивал, а насильников…

И почудилось Гавриле, что говорит это митрополит не только ему, но и Петрухе, и Левше, и деду Пахому, и Серёге, и другим ватажникам-лесовикам…

За Яузу Гаврила попал к вечеру. Без труда отыскал с ободу бронников. Шёл притихшей улицей, заглядывал во дворы. Дома всё больше маленькие, на три окна, а рядом мастерские. И в каждом дворе высокие поленницы дров. Попадались дома и побольше.

У проходившего мужика спросил Данилку. Тот руками развёл:

- О таком и не слыхивал!

Гаврила с ним согласился:

- То так. Богат мужик везде знаем, а убог и во своём граде неведом ходит.

Из переулка, навстречу Гавриле, вышел смуглый, чернобородый мастеровой в заячьем треухе и новом полушубке. На ногах у мастерового не лапти, как у Гаврилы, а обшитые кожей валенки.

«Богато живёт, - подумал Гаврила. Лицо мастерового показалось ему знакомым. - Где я его видел?»

Мастеровой прошёл мимо, а Гаврила глядел ему вслед и терялся в догадках. И тут, когда мастеровой был уже далеко, Гаврила припомнил день, когда повстречался с Данилкой в Москве и тот дал ему целую горсть денег. Тогда этот самый человек стоял рядом с Данилкой.

- Послушай, дядя! - бросился догонять мастерового Гаврила. Тот остановился. - Скажи, как сыскать Данилку? Молодой такой…

- Погоди, погоди, - прервал его мастеровой, внимательно вглядываясь в Гаврилу. - Кой я тебе дядя, меня Олексой кличут. А вот тебя я, кажись, припоминаю. Уж не тя ли как-то на масленой мы с Данилкой встречали?

Рот у Гаврилы растянулся в улыбке, он закивал головой.

- Вот так да, сыскался, пропащая душа! - обрадовался Олекса. - А мы тебя тут ищем. Пойдём со мной! - Олекса взял Гаврилу за рукав. - Я те не только Данилку, а ещё кого-то покажу. Вот уж истинно обалдеешь…

Глава 6

НЕВЕСТА ДЛЯ КНЯЖИЧА СЕМЁНА.

У ЛИТОВСКОГО КНЯЗЯ ГЕДИМИНА.

Боярин Плещеев с посольством возвращался из Литвы на Русь. Больше месяца гостил он у великого князя литовского Гедимина.

Снаряжая посольство, Калита наказал без невесты для княжича Семена не возвращаться, а заодно выведать всё о тверском князе Александре.

Александра Плещеев не раз видел в замке на Турьей горе среди множества знатных придворных литовского князя. Тверской князь всегда стоял в стороне, угрюмый и мрачный.

«Несладко те, видимо, на чужбине живётся», - подумал тогда Плещеев.

Невесту для княжича Семена сыскали. Вот она, литовская княжна Айгуста, едет впереди.

«Одобрит ли Иван Данилович выбор? - думал боярин, покачиваясь на сиденье. - Худа дюже да костлява. Ну, даст Бог, на русских харчах отъестся. А то, что годами маленько старше княжича, так то невелика беда».

От Орши пошла родная Русская земля. На границе княжна пересела из возка князя литовского в крытые сани князя московского. Накидывая ей на плечи дорогую соболью шубу, подарок Калиты, Плещеев заметил, как жадно заблестели глаза у провожавших княжну литовских бояр, подумал:

«Что, небось удивились? Так зрите же, у московского князя не только шубы и шапки собольи, и сани изнутри соболями устланы. Знаю вас, всё Гедимину перескажете! И о том не утаите, какие молодцы нас в Орше встретили. - Боярин с любовью оглядел сотню московских дружинников. - Молодцы как на подбор! Знайте же, - со злой радостью продолжал думать своё Плещеев, - и не помышляйте тверского князя брать под защиту! А то, что невесту в Литве искали, сие не от слабости.

И, уж конечно, среди русских княжон либо боярских дочек для княжича Семена нашлась бы княжна и лицом пригожей, и дородней. Да нынче великий князь Иван верно рассудил, надобно себя от Литвы обезопасить… Калита всё с умом творит!»

Плещеев закрыл за княжной дверку саней, уселся в другие, крикнул:

- Гони! - и, довольный, потёр руки.

Взрыхлив снег, кони легко взяли с места. Следом, вытянувшись лентой, по двое поскакала дружина.

* * *

День только начался, когда из замка на Турьей горе выехала кавалькада охотников. Всадники оживлённо переговаривались. Ожидалась хорошая охота. Накануне егеря обнаружили берлогу, и теперь решено было поднять медведя из спячки.

Маленький, тщедушный вельможа то и дело вертелся в седле, тараторил:

- Говорю я, зимой и весной медведь злой. Весной от голода, зимой оттого, что спать не дали. Надобно травить медведя собаками.

Гедимин насмешливо взглянул на говорившего и, пряча улыбку в пушистых усах, пробасил:

- Предоставь это мне. Пусть егеря только поднимут, а я самолично убью его.

Князь Александр ехал чуть позади. Рядом боярин Колыванов. Сегодня Александр твёрдо решил поговорить с литовским князем.

«Надоело, - думал он, - что на тя глядят как на вассального князя. А тут ещё московским послам Гедимин такую честь оказал! Плещеев-то, богохульная рожа, - Александр от злости передёрнулся, сплюнул через плечо, - над новгородскими боярами глумление какое учинил!»

Под утренним солнцем снег искрится и переливается. Александр щурится, почему-то припоминает детство, как мальчишкой бегал на Тверцу кататься на салазках. От этих воспоминаний сжало душу. Давно уже не было вестей из Пскова…

Егеря обложили берлогу. Собаки рвались из рук, неистовствовали. Охотники спешились, стали в стороне. Гедимин подошёл к здоровенному егерю, ковырявшему рогатиной в берлоге, прислушался к рычанию зверя, сказал утвердительно:

- Злится.

Александр промолвил так, чтобы слышал один Колыванов:

- Экая невидаль! Да у нас на Руси парнишки и те на медведя хаживают, а тут сколь навалилось, - и ушёл в кусты.

Он не видел, как медведь вылез из берлоги, как Гедемин, выхватив у егеря рогатину, пошёл на зверя.

Схватка была короткой, и, когда Александр возвратился, медведь уже лежал на буром от крови снегу.

Александр разыскал глазами Гедимина. Тот, разгорячённый, распахнув подбитую мехом куртку, сидел на пне и наблюдал, как егеря снимают со зверя шкуру. Поодаль шумною толпою стояли вельможи. Маленький, тщедушный вельможа, тот, что дорогой предлагал травить медведя собаками, кружился на одной ноге, перебивая всех:

- Как он его поддел, а тот как заревёт! А медведь, я вам скажу, матерой…

Егеря доставали из сум закуски, ставили на ковёр.

«Теперь в самый раз», - решил Александр.

- Великий князь, - произнёс он, подходя к Гедимину, - выслушай меня.

Гедимин поднял на него глаза, нахмурился:

- Что те, князь, надобно?

- Хочу о деле с тобой говорить!

Гедимин недовольно заметил:

- На охоте об охоте говорят.

- А мне невмоготу боле.

- Ну, коли так, - пятерней пригладил усы, откашлялся, - говори!

- Я, великий князь, на помощь твою уповаю. Пойди со мной на Москву, помоги на отчий стол сесть.

Гедимин отрицательно покачал головой.

- Нет, князь, воевать с Москвой мне нынче не время. Одно, что дружина моя всегда наготове противу рыцарей должна быть, а ещё, сам ведаешь, с Калитой у нас ныне ряда.

Александр запальчиво возразил:

- Понапрасну не желаешь помочь мне. Калита уж ныне силён, и коли не остановить его, то скоро с помощью Орды вся Русь под ним будет. Тогда не мечтать Литве о Новгороде.

Гедимин внимательно поглядел на Александра, ответил:

- О том и сам знаю!

- Так чего же на ряду ссылаешься?

- Ты, князь Александр, во гневе всё запамятовал. Москва и Литва нынче брачным союзом связаны. А посему не дам я те дружину и сам не пойду, а вот сына Нариманта неволить не буду. Желает - пусть попытает счастья. - Сказав, Гедимин снова повернулся к убитому медведю.

Александр отошёл, взял у егеря коня, погнал к замку. Всю дорогу не покидала злость: «И тут хитростью взял Калита…» На полпути его догнал Колыванов, поехал рядом.

- Готовьсь, Митрий, скоро на Русь уедем, - первым нарушил молчание князь. - Наримант с нами едет. Хоть и небольшая у него дружина, да ничего не сделаешь. Не желает Гедимин воевать с Калитой… Ну да нам кабы хоть Псков принять, а там, придёт время, может, хан в Орде сменится, мы в Тверь вернёмся. - И неожиданно погрозил кулаком невидимому врагу: - Погоди ещё, князь Иван, радоваться.

* * *

«В ту же зиму приведена была князю Семёну Ивановичу княжна из Литвы, именем литовским Айгуста, и крестили её, и названа была в святом крещении Анастасия, и был пир велик в Москве, свадьба князю Семёну…» - записал отец Власий.

Постарел и осунулся старый летописец за последние годы. Совсем белыми стали взлохмаченная борода и космы.

Со смертью митрополита Петра был взят Власий летописцем к великому князю, дабы каждодневно повествовал, что совершается в великом княжестве Московском.

Власий, кряхтя, отошёл от трёхногого высокого столика, лихорадочным взглядом окинул своё убогое жилье: жёсткое ложе, табурет, у печки охапка берёзовых дров. На ум пришла разгульная свадьба у княжича Семена, на которой были многие князья русские: тверской, рязанский, суздальский, ростовский, юрьевский, пронский.

Съехались князья в Москву по первому зову великого князя, смирили гордыню. Знали - за Иваном Орда. Да и сама Москва не та, что была при Юрии. Поднялась! Ох как поднялась! Всё то в короткое время совершилось, руку Москвы не токо Тверь и Псков, но даже сам Новгород испробовал. А в прошлое лето московская дружина Ростов разорила. Пришлось князю Василию смириться.

Довелось отцу Власию на княжьем пиру услышать, как говорил хромой рязанский князь Коротопол суздальскому Константину Васильевичу:

- У Москвы что ни день, то сельцо новое, то город. Умер Андрей Угличский, всё Ивану завещал, скончался дмитровский князь Борис - Дмитров Москве отошёл. А тут на хребте Орда висит, и не только мужики, но и бояре от неё спасенья в Москве ищут.

Константин согласно кивал. В разговор вмешался ростовский князь Василий.

- Фёдор Галичский глаза вот-вот закроет. Верно, тоже удел свой Москве отпишет.

Князья так увлеклись, что и не заметили подошедшего Калиту. Нахмурившись, тот сказал с укоризной:

- Пора уразуметь вам, что Русь тогда сильна и славна, когда повинуется старшему. И не потому, что так Иван хочет. Люд со всей Руси тянется к Москве. А князья же наши сели гузнами на родительские столы, аки псы на сене, и не помышляют о всей Руси!

Отец Власий с княжьего пира поспешил к себе и всё слышанное записал.

Припомнив всё это, старый монах прошёл в угол, где на полках ровными рядками лежали трубочки летописей, с любовью провёл по ним сухой обескровленной рукой, с горечью подумал:

«Донесут ли годы до потомков сей нелёгкий труд? Проведают ли они о столь памятном времени, когда встала Русь? - И тут же твёрдо решил: - Проведают! Бо о том не токмо аз повествую, но и иные летописцы».

Глава 7

НАРИМАНТ ИЩЕТ КНЯЖЕСТВА НОВГОРОДСКОГО.

КАК ПРИСУДИЛИ БОЯРЕ МОСКОВСКИЕ.

ЗЕМЛЯ - МАТЬ СМЕРДА.

ДОМОЙ В ДЕРЕВНЮ.

Наримант был одним из семи сыновей великого князя литовского Гедимина. Судьба не наделила его большим умом, как брата Любарта, правившего в галицко-волынской земле и вместе с русскими отстоявшего её от польского короля, или храбростью, как брата Кейстута, не раз водившего полки против немцев-рыцарей, или хитростью и ловкостью, как брата Ольгерда… Длинный и костлявый, Наримант был просто сыном Гедимина.

Но Наримант любил власть и поэтому охотно согласился искать удачи в богатой новгородской земле.

Перед отъездом отец сказал: «Дружина с тобой будет малая, а посему на силу не надейся. Но одно знай: ежели придёшься по нраву новгородцам да станут они за тя горой, пойду на помощь, буду защитой от Москвы. А коли не придёшься им ко двору, на помощь не надейся, аще когда Москва да Новгород совместно станут, та сила нам не по плечу».

Наримант задумался. Хорошо отцу говорить, а ему- то как? Ведь это Новгород! Правда, Александр говорил, что в Новгороде есть бояре, кои Москвой недовольны, но сам-то не поехал с ним, остался во Пскове!…

Приближалась ночь. В лесу быстро темнело. Наримант пустил коня рысью. Вскоре лес поредел и вдали завиднелась огороженная высоким тыном боярская усадьба. Навстречу вынеслась свора собак. Со злобным рычанием она подкатилась под ноги лошадей. Из ворот выбежала многочисленная боярская челядь, скинув шапки, дождалась, пока подъедут воины. До слуха Нариманта донёсся чей-то испуганный голос:

- Литва!

Наримант остановил коня, приподнялся в стременах.

- Чья усадьба и дома ли боярин?

Из толпы вышел средних лет мужчина, в новой нагольной шубе, ответил:

- Тиун я болярина Безносова. И усадьба это его. А сам болярин наш только вчерась из Ноугорода приехал…

Вскоре Наримант сидел в жарко натопленных хоромах, на столе ендова с хмельным мёдом, закуски. Тусклый огонёк свечи выхватывал из темноты ветвистые оленьи рога, под ними на стене висели меч, щит, кольчужная рубаха, шелом.

Хозяин, боярин Безносов, стоял у двери и жаловался гостю, что-де московский князь самоуправничает. Нариманта от обильной еды и питья разморило. Как сквозь сон, слышится ему голос хозяина:

- Люди его хорошо б чернь, а то боляр притесняют… Слыхано ли дело, с боляр деньги берут. А кто голос противу него подаст, тех казни лютой предаёт. Боляр родовитых Захарьина и Ларионова за то, что к Литве тянулись, сами в лесу заморозили, да всё на князя Александра спихнули… А те, княже, - Безносов подошёл ближе, зашептал, - первоначально надо в Ноугород будто гостем заявиться. Гостем тя в город пустят, привечать будут. Русь гостям завсегда рада… Мы же тем часом, боляре, Москвой недовольные, добрых молодцев настроим и на вече своё сотворим, московского посадника изгоним да тя князем ноугородским выкрикнем. И быть те, княже, нашим заступником…

* * *

Шумит и волнуется Великий Новгород. На торгу народ бил смертным боем ключника боярина Безносова за то, что кричал: «Пора Ноугороду от Москвы к Гедимину подаваться!» О том же кричали по кружалам пьяницы-ярыжники.

Заговорил народ, глядя на таких горланов.

- Знать, болярами куплены, пьянчуги!

- Ох, не к добру пустили в город литовского княжича!

Разнеслась та весть по всем пяти концам, взволновала люд.

К посадскому держать совет явились тысяцкий с архиепископом, кончанские старосты да иные знатные бояре, кто руку Москвы держал.

Судили-рядили и порешили, не мешкая, собрать вече.

Ударили в колокол. Повалил народ, запрудил Ярославово дворище. Мастеровые все к своему концу льнут.

Вавила стоял, окружённый кузнецами. Ноги в лаптях пробирает мороз, и он время от времени топчется на месте. Мороз лезет и под рваную шубу. Вавила ёжится и через головы разглядывает площадь.

Вон купцы со своими сотскими держатся особняком, знай, мол, наших. Бояре надвое разделились. Кто к Литве тянет, те вокруг Безносова и Якушкина толпятся, те, кто к Москве, в стороне сгрудились. Вблизи бояр крикуны вьются. Вавила знает, от них на три сажени вином прёт. Таких в Новгороде немало.

Вот через толпу пробрался посадник с тысяцким. За ними на помост поднялись кончанские старосты. И не успел посадник отвесить поклон Параскеве Пятнице, как крикуны завопили:

- Посадника вон!

- Посадник не Новгороду, Москве служит!

- Нариманту поклониться!

Вавиле знакомы были эти речи. Это самое он слышал тогда и в боярской гридне. Кузнец закрыл глаза, и на миг предстал перед ним боярин Захарьин. Вавила даже голос его скрипучий услышал.

Кузнец вздрогнул, оглянулся. Прямо на него, не сводя осоловелых глаз с помоста, лез оборванный мужик и орал:

- Литовского княжича просить!

Вавила стукнул кулаком ему в зубы, цыкнул:

- Умолкни!

Мужик зашатался, сплюнул кровью, прохрипел:

- Чего дерёшься, болярин Безносов жбан вина выставит!

Пьянчугу под хохот и свист - «не примазывайся к кузнецкому люду» - вытолкнули из толпы. Кто-то рядом с Вавилой пробасил:

- Не гостем Наримант приехал, а со злым умыслом!

- Со злым умыслом! - подхватил Вавила.

- Не отдадим Новгород литовскому княжичу! - заорали кузнецы.

На плотницком конце подхватили:

- Указать Нариманту путь от Новгорода!

- Оставить московского посадника!

- От Москвы не отходить!

- Не отходить! - подхватило вече, заглушив другие голоса.

* * *

Данилка загляделся, как на Неглинке мальчишки тешатся. Привязали крепким лыком сосновые полозки к лаптям и скользят по льду. Не заметил, как Лука подошёл и дёрнул за рукав.

- Слыхал, тверской князь Константин Михайлович в Москву пожаловал. Недавно на свадьбу и то, говорят, с неохотой ехал, а тут и не зван - и на те.

Данилка с достоинством ответил:

- Знать, дело привело.

С тех пор как стал десятником, Данилка бороду отрастил и держался солидно.

- Ты-то куда торопишься?

Лука скороговоркой ответил:

- Призывает великий князь бояр на думу, так меня за Воронцовым-Вельяминовым послали.

- Поспешай.

Расставшись с Лукой, Данилка не торопясь направился своей дорогой.

А в Кремле тем часом в княжью гридню сходились бояре, рассаживались по родовитости. Пришёл Воронцов-Вельяминов, уселся между Плещеевым и Хвостом. Всё нет-нет да и поглянут на тверского князя. А тот сидит невозмутимо, бороду выпятил, глаза под лохматыми бровями поблескивают.

Вошёл Калита, быстрой походкой прошёл через гридню к своему креслу, обратился к тверскому князю:

- С доброй ли вестью, князь Константин Михайлович? Уж не Гедимин ли чего злоумыслил? Может, запамятовал он, что в родстве мы с ним ныне?

Бояре замерли, слушают, что тверской князь ответит. Ведь неспроста приехал в Москву. Плещеев на боярина Хвоста покосился. Тот ладонь к уху приложил, рот открыт, глаз с Константина не сводит. У тысяцкого Воронцова-Вельяминова в животе заурчало. Калита поглядел в его сторону, сказал насмешливо:

- Ктой-то не поел сегодня либо утробой ненасытной страждет? - И тут же снова заговорил с тверским князем: - Верно, всё же не литвины… А может, рыцари на Русь идут?

Воронцов-Вельяминов, склонившись к уху Плещеева, бубнил:

- В животе урчит, так оттого, что недоел. Всего только и удалось перекусить, что полпирога да утку. А тут прибежал Лукашка и покликал.

Плещеев отстранился от тысяцкого, ждал, что ответит Константин. Тот сказал:

- Не о литвинах и не о рыцарях я проведал. Не о них речь поведу, а о брате моем Александре. Слух имею, что из Литвы он во Псков воротился.

Калита перебил его:

- То уже ведаю. А ещё ведаю, что был с ним Наримант. И тот Наримант в Новгород ездил, а бояре новгородские карельской землицей его жаловали. За то с них спрос будет особый. И хотел тот литовский князёк новгородским князем стать, инда по-иному вышло. Люд новгородский от ворот поворот ему указал… Так чего же ты, князь Константин, желаешь?

- Защиты, великий князь, от Александра. Пошлём рать на него.

- Дурное мыслишь, князь Константин Михайлыч. Князь Александр брат те единоутробный, - с укоризной проговорил Калита, - а ты противу него подбиваешь.

- Так ныне он во Пскове, а завтра Тверского княжества захочет. И тя он, великий князь, братом старшим не признает. Враг он те!

Калита обратился к боярам:

- Как мыслите, бояре?

Те ответили вразнобой:

- Послать воеводу противу Александра!

- Проучить псковичей, чтобы неповадно было!

- Пусть княжит!

- Чего сам надумаешь, Иван Данилович, тако и пусть!

Калита перебил всех, сказал:

- Я мыслю так, пусть сидит Александр на княжении во Пскове, а коли Твери захочет, так тогда иной будет сказ.

Он встал, давая понять, что разговор окончен. Бояре с шумом покидали гридню. Ушёл и тверской князь. Плещеев задержался и, дождавшись, когда они остались с Калитой вдвоём, спросил:

- Что так приговорил? Может, лучше снова прогнать Александра в Литву?

Калита вздохнул:

- Нет! Александра ныне тронуть - значит на Литву ратью идти. Воевать же нам время не пришло. Будут ещё у Руси битвы с ворогами, и нам надобно для того силу копить. А в том, что Александр во Пскове, беды великой нет, только бы Новгород сдержать… У Константина ныне одна забота, как бы Александра в Тверь не пустить и самому в Твери княжить. А посему к Москве он вяжется. Об Александре же речь пойдёт, когда он из Пскова выйдет. А о том, чтобы на тверской стол сызнова сесть, он спит и видит.

Немного помолчав, добавил:

- В Новгород сам поеду. А вперёд себя гонца пошлю с наказом к посаднику. Вели кликнуть десятника Данилку, пусть сегодня же скачет.

Плещеев ушёл, и вскоре в гридне появился Данилка. Калита прищурился:

- Вот что, Данило. Поутру бери свой десяток и скачи в Новгород к посаднику Добрынскому. Передай ему изустно мой наказ. Запоминай:…Александр Михайлыч возвернулся из Литвы и сел князем во Пскове. А посему пусть доглядывает за боярами в оба. Коли заметит, что кто из них на сторону Александра клониться начнёт и люд на то подбивать, мне о том весть даст… А тем боярам скажет, что у Москвы, коли потребно будет, полков не токмо на Александра, но и на всех ослушников великого князя станет… А люду новгородскому пусть посадник скажет, что-де великий князь вскоре самолично в Новгород прибудет, поклониться Святой Софии и храбрым новгородцам…

* * *

Зиму прожил Гаврила в Москве. Дни летели незаметно. Первое время Гаврила сам себе не верил, что отыскалась Василиска, пробудится в полночь и думает: «А не сон ли это?»

Иногда он подолгу любовался дочкой. До чего же похожа она на мать! Вот и та была такая же статная, синеглазая, с такой же тугой косой и белым лицом. Вот разве что походка иная. Мать была быстрая в движениях, а Василиска спокойная, и походка у неё плавная.

И Данилка ей под стать, пригож да хорош. Всем выдал: что силой, что смекалкой и разумом не обижен. Молод, а уже десятник большого полка и на примете у князя.

Отдохнул, поправился Гаврила, лицо округлилось, и бороду в порядок привёл. Будто годов двадцать скинул. Совсем не стало прежнего Гаврилы-лесовика.

Однажды шёл Гаврила по калачному ряду. По ту и другую сторону бойкие торговки выстроились. Перед ними плетёные корзины с хлебами и калачами. Вот на тесовой полке розовощёкая баба разложила пряники, орёт:

- Пряники аржаные на мёду, налетай!

Меж рядами, расталкивая встречных, протискивалась другая торговка. На шее у неё длинная низка бубликов. Гаврила посторонился и тут, издалека, в спину увидел её, Меланью! Сердце от радости заколотилось. Бросился догонять. Какой-то озорной парень крикнул:

- Дядя, лапти придержи, растеряешь!

Народ не знает, что у Гаврилы на душе, хохочет.

Забежал Гаврила молодке наперёд, заглянул в лицо - и сник. Не она!

День за днём незаметно миновала зима с вьюгами и снежными заносами, оттрещала морозами. Весна наступила ранняя, тёплая. Весело зацвели подснежники. Над Москвой повис густой запах хвои. Набухли клейкие берёзовые почки, вот-вот распустятся. Река от последнего льда очистилась, запаровала земля.

Как-то в полночь пробудился Гаврила. Сквозь слюдяное оконце тускло светила луна. В доме тишина.

Гаврила вышел во двор. По улице проехал конный дозор. Лениво забрехала собака. Из-за Москвы-реки с Великого луга в лицо пахнуло тёплым воздухом, перемешанным с земляным настоем.

- Зажился я здесь, пора и домой. Сеять время.

Гаврила вздохнул, почесал пятерней затылок.

Весь остаток ночи Гаврила не сомкнул глаз, а когда взошло солнце, он был далеко от Москвы.

И снова шёл Гаврила от деревни к деревне, от села к селу и радовался. До чего же людно стало в Московском княжестве! Да всё больше народ пришлый, с разных княжеств. И там, где Гаврила ночевал, слышал он от крестьян одно и то же: «В Московском княжестве от ордынцев спокойно. Тишина!»

А через несколько дней подходил Гаврила к своей деревне. Частый дождь размыл узкую лесную дорогу. Весенний дождь то налетал на Гаврилу, то прекращался, и небо вдруг прояснялось. Тогда лес оживал птичьим гомоном, а солнце играло тяжёлыми каплями, повисшими на обступивших дорогу кустах.

Гаврила вышел на поляну и остановился. Вот она, его деревня… Всё такая же.

У Демьяновой избы сиротливо высилась потемневшая от времени копёнка сена. К самой избе хозяин пристроил сарай. Сейчас дверь нараспашку, и Гавриле видно, как Демьян управляется с лошадьми.

Босоногий мальчишка, Гаврила даже не разобрал толком чей, бегал по лужам и, подставив непокрытую голову дождю, пел:

Уж ты, дождь дождём,

Поливай бадьёй…

Придерживая висящую за спиной котомку, Гаврила не двигался. Душу сжало.

Из крайней избы вышла женщина, заметила Гаврилу, растерялась. Тот тоже глядел на неё и не знал, верить или не верить: перед ним стояла Меланья. Она глядела на него, а по щекам стекали не то дождевые капли, не то слёзы.

Гаврила шагнул навстречу, промолвил:

- Вот и вернулся я…

Часть пятая

Глава 1

НА ПОКЛОН К ХАНУ.

МОСКОВСКИЙ ПОЖАР.

МОСКВА СТРОИТСЯ.

Боярин Колыванов, пригнувшись, чтобы не задеть головой о низкую дверную коробку, вошёл в освещённую утренним солнцем княжескую гридню. У окна, на длинной лавке, сидел одетый по-домашнему в холстинную рубаху князь Александр, а рядом - вернувшийся вчера из Орды молодой, похожий на отца княжич Фёдор. Больше в гридне никого не было. При входе боярина Александр сказал:

- Проходи, Митрий, да садись. Звал я тя, хочу с сыном и тобой совет держать.

Глядя на Александра и Фёдора, Колыванов невольно подумал: «Совсем постарел князь. Голова белая, и лицом осунулся. А давно ли таким, как Фёдор, был? И я-то стар, да только о том и думать не хочется».

- Расскажи, Фёдор, боярину, что в Сарае услышал да узрел.

- Говорил я те, отец, что хан Узбек во всём Калите доверие имеет. А ещё благоволит к нему Кутлуг-Темир.

- И чем в душу вошёл? - воскликнул Колыванов.

Александр хмуро ответил:

- Хитростью великого хана себе подчинил. А ныне тем пользуется, выход утаивает, богатеет несметно, сёла и города под себя берет, удельных князей в руках держит…

- Есть в Орде и темники, кто Иваном недовольны, - снова заговорил Фёдор, - Они не раз великому хану молвили, что надобно напоить коней в Москве-реке, да хан Узбек глух к ним.

- За то поплатится когда-то, - вставил Колыванов. - Дай Москве в полную силу войти да с уделами покончить…

- Не бывать тому! - гневно вскочил Александр, быстро заговорил: - Сам в Орду поеду, униженьем заслужу прощение великого хана, тверской стол снова выпрошу, изгоню брата Константина, что стал слугой Ивана, противу Москвы удельных князей подбивать зачну, не дам Москве силы!

Он устало опустился, вытер рукавом вспотевший лоб.

В гридне наступила тишина. За окном щебетали воробьи. Колыванов тихо промолвил:

- В Орду те, князь, ехать опасно, жизни лишить могут.

- Дозволь, отец, мне за тя поехать! - горячо сказал Фёдор.

Александр положил ему на колено руку.

- Поеду, сын, я. На меня хан зло таит, мне и ответ держать. Да только мыслю я, что надо в Орду ехать тайно, дабы о том Иван не проведал. Ежели Калита дознается и в Орду приедет со мной в одно время, не быть мне живу.

- Слух надобно пустить, что ты, князь, в Литву отъехал. А чтоб тот слух до Москвы дошёл, надобно, чтоб о нём твой братец Константин узнал. Он Ивана о всём упреждает, и Калита ему поверит.

Александр согласно кивнул, добавил:

- Для большей верности надобно явно в Смоленск к князю Ивану Александровичу явиться. А заодно и его противу Калиты подбить…

* * *

В полночь над Москвой повис тревожный набатный гул. Его подхватили малые звонницы, понесли через ближние леса, будоража окрестные сёла и деревеньки.

Набат разбудил Фёдора Васильева. С переполоху ёкнуло сердце: «Не Орда ли набежала?»

Второй день Фёдор в Москве. Послал его тверской князь Константин уведомить Ивана Даниловича, что Александр из Пскова отъехал к смоленскому князю Ивану Александровичу. И с тем Иваном противу Москвы уговор держали. А Смоленск князь Александр покинул тайно, куда - неизвестно.

Фёдор вскочил. В посольских покоях розовый свет переливается, пахнет гарью. С улицы сквозь гул и звон доносится людской гомон. Кто-то распахнул дверь, на ходу крикнул:

- Москва горит!

Много бед причиняли пожары Руси. В сутки-другие сжирал огонь целые города. Дотла сгорали рубленые княжеские и боярские хоромы, ремесленные посады, в пламени рушились бревенчатые крепостные стены. Но едва уляжется дым и не успеют просохнуть бабьи слёзы, как на пепелище люди рубили новый город…

Фёдор опрометью выбежал во двор. Над посадом высоко в небо взметались клубы огня. С треском валились объятые пламенем избы. Искры сыпались на соломенные и тесовые крыши, разгорались новыми пожарами. Повсюду стоял плач и крик. У княжьих хором суетилась челядь. Из клетей тащили кованые сундуки, лубяные коробья, грузили на возы. Тут же конные дружинники. Дворский Борис Михалыч покрикивал:

- Торопись, покуда огнище не перекинулось!

«Тайник вывозят», - догадался Фёдор.

К Фроловым воротам проехал возок с княгиней и детьми, за ними возок с митрополитом. Следом рысью проскакали десятка два-три воинов с молодым князем. Семёном.

Фёдор, как был босой, в портах и ночной рубахе, побежал на Подол. На пожарище командовал Калита. Его окружили мужики и бабы. В ночной рубашке, с взлохмаченными волосами, он зычно распоряжался:

- Мужики, рушь усадьбу, не давай пламени воли! Бабы, становись цепочкой, передавай бадьями воду из реки, заливай огонь!

Фёдор выхватил из рук растерявшегося мастерового топор, полез на крышу ближней избы. Мастеровой ухватил его за порты, завопил:

- Куда? Моя изба, не дам рушить!

Фёдор разозлился:

- Уйди, леший! Хошь, чтоб через твою избу вся Москва выгорела?

Подоспели дружинники. Один из них полез на помощь Фёдору. Начали сообща разбирать крышу. Воин орудовал топором скоро, то и дело приговаривал, обращаясь не то к Васильеву, не то к самому себе: «Поспешай!»

«Никак, псковский знакомый? - мелькнула у Фёдора мысль. - Кажись, Данило?»

Обрадовался, окликнул:

- Ты ли, Данило?

- Он самый! И я тя враз признал!

Вдвоём они раскатали избу. Прибежал боярин Плещеев, крикнул орудовавшему багром Калите:

- Митрополичьи хоромы загорелись!

Иван Данилович повернул к нему измазанное сажей лицо, зло блеснув глазами, прохрипел:

- А ты пошто прибег? Там те надобно быть! Пусть люди палаты рушат, не дают огню вырваться!

Завидев Данилку и Фёдора, приказал:

- Поспешайте боярину в помощь! - И уже вдогон крикнул: - Монахов к делу поставьте, не всё им лбы бить!

Данилка с Фёдором пустились вслед за боярином на митрополитово подворье. Пожар только разгорался. Плещеев набросился на столпившихся монахов:

- Чего очи таращите, овцы бесхвостые, хватай багры и топоры! Воды тащите, да скоро!

Монахи зашевелились. Прибежал запыхавшийся воевода Фёдор Акинфич, а с ним воины, налетели на огонь, сбили пламя.

Тут снова боярин Плещеев закричал:

- На Подол, на Подол поспешайте!

Фёдор, а следом Данилка кубарем с крыши да на Подол, а он в огне, и пламя уже на кремлёвскую стену перекинулось. Стал Данилка мужикам да бабам помогать воду таскать, а Фёдор брёвна горящие багром в реку оттаскивать.

К утру огонь унялся. Догорели последние усадьбы на посаде и Подоле. Сиротливо чернел обгоревшими боками Кремль.

Фёдор спустился к воде, снял грязную, прожжённую во многих местах рубаху, долго мылся. Не услышал, как подошёл кто-то. От голоса за спиной вздрогнул, оглянулся. Сам великий князь Иван Данилович. Весь в саже, борода подпалилась, глаза от дыма и жара красные. Узнал тверского гонца, хрипло сказал:

- Спасибо те, тверич, что близко к сердцу принял нашу беду. - Калита грузно опустился на рыжую землю, заговорил, глядя в сторону:- Сгорел город, надобно не мешкая новый рубить. Кремль ставить. Да не сосновый, крепким дубом огородиться!

Фёдор глядел на Калиту и видел перед собой не князя, а усталого от многочисленных хлопот и волнений человека. А Калита продолжал говорить:

- Ко всему ты, тверич, весть недобрую привёз. Не ко времени козни Александра и смоленского Ивана. Усобники свою злобную собацкую измену до конца совершают… Иди, воин, скачи в Тверь, скажи князю Константину спасибо, что упредил, хоть и ждал я того от Александра.

Фёдор с поклоном отошёл. Калита окликнул его:

- Сыщи-ка дворского и скажи, что велел я дать те оружие и одежду, твоя-то вся сгорела. Да ежели конь твой не сыщется, то и коня пусть даст.

Глядя на уходящего гонца, Калита подумал:

«А в Литву ли подался Александр?! Ох, верно, не туда, бо там ныне не до него. Гедимину король и рыцари угроза…»

Заметив проходившего Луку, Иван Данилович окликнул:

- Лукашка!

Лука поспешил на зов. Калита оглядел его с ног до головы, сказал:

- Собирайся, Лукашка, ныне в ночь поскачешь в Орду, в Сарай. Явишься там к протоиерею Давыду и передашь изустно, что послал тя к нему я. Пусть он ныне зорко доглядывает обо всём, и наипаче, ежели заявится туда Александр: мне через тя о том доложит. А чтоб добрался ты до Сарая и обратно без задержу от ордынских караулов, поскачешь тайно, в монашеском одеянии. Монахам везде путь свободен.

* * *

- Гляди-кась, Гаврила, сколь костров, а до Москвы ещё далече! - понукая лошадь, сказал Демьян.

С Гаврилы слетела дремота. В темноте весело перемигивались костры, ржали кони.

- Смерды понаехали Москву рубить, - догадался Гаврила.

Демьян свернул с дороги.

- Тпру, приехали!

- Стой! - крикнул Гаврила, ехавший позади.

Спрыгнув с телеги, он подошёл к ближнему костру.

Сидевшие вокруг костра мужики замолкли, повернули к Гавриле головы.

- Откуда и куда, дядя?

Голос показался Гавриле знакомым. Он вгляделся в розовое от пламени лицо мужика, шагнул ближе. Другой мужик насмешливо сказал:

- Он, Петруха, вишь, тя признает!

- А что, признаю, хоть тому немало дён минуло!

- Ну и ну! Тогда ходи к свету, знакомец, гляди, и мы тя признаем!-Петруха поднялся.

- Можа, встречали мы где тя в тёмном лесу да ослопиной потчевали! - снова насмешливо проронил другой мужик.

Гаврила вышел к свету, сказал:

- Ежели и чинили кому обиду, то вместе.

Левша вскочил, радостно воскликнул:

- Гаврила, живой, значит!

А Петруха, приговаривая: «Вот где, значит, встретились», обнял Гаврилу.

Мужики у костра раздвинулись, дали Гавриле место. Он вглядывался в их лица, узнавал.

- Гляди-ка, Кузька, бородища-то, бородища! И что на те за малахай?

- С ордынцем побратался, - ответил угрюмый мужик, названный Кузькой.

- А что-то я Васятки и Серёги не вижу? - спросил Гаврила.

Все замолкли. Левша вздохнул, ответил:

- Серёга от нас на родину, в Можайск, подался, не захотел с нами идти. А дед и Васятка там, на Пахре, остались… Вскоре, как ты нас покинул, довелось нам встретить ордынцев. Деда Пахома саблей срубили, а Васятку стрела догнала…

Гаврила печально промолвил:

- Да-а, вот оно как бывает… А куда же теперь путь держите?

- Идём мы, куда и все. - Петруха обвёл рукой вокруг, указывая огни. - Ныне вся Русь Москву строит, и негоже нам по лесам отсиживаться!

- То так, - поддакнул Гаврила и, обернувшись туда, где остановились односельчане, крикнул: - Жги костры, тут заночуем!

* * *

Москва строилась. Заново ставили дубовые кремлёвские стены, подновляли терема. Смерды из окрестных мест валили строевой лес, везли в Москву. Калита торопил. К плотницкому делу приставили не только городских умельцев и деревенских мужиков, но и воинов. С раннего утра по всей Москве стучат молотки, жужжат пилы. Иван Данилович в холщовой рубашке, ворот нараспашку, неумело тешет бревно. Острый топор то скользнёт поверху, то залезет в дерево.

Рядом ловко орудует топором молодой кудрявый мастер. Ровные щепки так и ложатся на землю. Настоянный на смоле воздух захватывает дух.

Чуть поодаль плотники заканчивают ставить избу.

Подошла толпа мужиков. С ними Данилка. Иван Данилович вогнал в сосну топор, рукавом смахнул со лба пот. Данилка указал на стоявшего рядом Гаврилу:

- Василискин отец смердов из своей деревни привёл.

Калита обежал быстрым взглядом толпу.

- Деревня большая, сколь же дворов?

Гаврила не успел ответить, как вперёд вышел Петруха.

- То не совсем так, велик князь. Не все тут из деревни. Из деревни вот они. - Он указал на Гаврилу и его мужиков. - А мы лесовики.

- Тати?

- Не тати. Кровь есть на нас, но токмо ордынская.

- Слух доходил, что разбой чинили вы и на боярских вотчинах.

Глядя в глаза Калите, Петруха твёрдо ответил:

- Случалось и так, велик князь.

Иван Данилович погладил бороду, вытащил запутавшуюся в волосах щепку. Снова, уже медленно, обвёл глазами толпу. И, обращаясь к Данилке, сказал:

- Отведи их, десятник, к дворскому. Тот приставит к делу, кто чему разумеет.

Глава 2

САДОВНИК ХАНА УЗБЕКА.

ГЛАЗА И УШИ КАЛИТЫ В ОРДЕ.

ЛУКА ВЕЗЁТ НЕДОБРУЮ ВЕСТЬ.

По тенистой дорожке ханского сада, потупив седую голову, брёл дед Петро. Нестерпимо болели ноги, ныла старая рана в груди, полученная давным-давно, в тот проклятый день, когда угоняли его из подмосковного леса в ордынский полон.

Дед Петро медленно переставлял узловатые ноги, время от времени останавливался в задумчивости и тут же снова шёл. В глубине сада, в густых зарослях, показалась маленькая глинобитная каморка с плоской восточной крышей. Лет двадцать назад оказал хан Узбек своему садовнику милость, разрешив построить жилье на ханском дворе.

У порога старая Фатьма, жена деда Петра. Над закопчённым казаном вилась струйка пара. Дед молча прошёл в каморку, лёг на прохладный пол. В нос назойливо лез запах бараньей похлёбки.

- Сколь лет не являлся в Сарай князь Александр, - прошептал старик, - выжидал и дождался-таки…

В каморку вошла Фатьма. Дед закрыл веки, продолжал думать молча.

«Хан Узбек гневен и зло долго таит, а вот гляди ты, Александру не токмо жизнь оставил, но и стол тверской вернул. Неспроста то… Сядет Александр Михалыч тверским князем, и сызнова начнётся старая свара за великое княжение меж тверским и московским князьями… Эх, князья, князья… - Дед Петро вздохнул. - О себе лишь печётесь. А коли б не тянули вы розно, не торговали бы ордыне полонянами…»

Дед Петро, придерживаясь за поясницу, встал, переоделся в чистые порты и рубаху, заковылял к калитке. Фатьма, привыкшая к тому, что старик всегда приходил и уходил молча, только глянула ему вслед.

«Видно, снова пошёл к своему русскому Богу».

* * *

Непривычно Луке в монашеской рясе, висит она на нём балахоном, путается в ногах. Но раз так надо для дела, Лука терпит. Да и как не терпеть! Разве мог бы он в воинском убранстве до Сарая добраться? А в рясе везде дорога открыта. Ордынцы попов и монахов не трогают, попы и монахи Богу молятся.

Лука неторопливо идёт узкой улицей вдоль мазанок и мастерских, из которых доносится перезвон молотков, запах калёного железа. На этой улице живут русские умельцы, в разное время угнанные в неволю. И улица эта в Сарае зовётся Русской.

Солнце печёт неимоверно, и горячий ветер сыплет в лицо песком. Луке жарко. «Как хорошо сейчас дома, под Москвой, - думает он. - Лечь бы под берёзой, на траву. Прохладно, тишина, только листья шелестят да птицы щебечут… Воды родниковой испить бы. Да студёной, чтоб аж в зубах ломило. В Орде такой нет, как у нас».

Во рту пересохло. Лука с трудом ворочает языком. Увидев вышедшего из мастерской бородатого умельца, попросил:

- Дай водицы испить!

Мастер молча вернулся в кузницу, а Лука, остановившись у низкой двери, осмотрел полутёмное помещение. В левом углу горн с подвешенными мехами, посреди наковальня, к ней прислонены клещи, рядом молот валяется. У оконца верстак, а на нём разложены напильники, зубила и иной кузнечный инвентарь. Кузнец снял с крючка корчагу, почерпнул из деревянной бадьи воды, подал Луке.

Вода тёплая, невкусная. Лука пьёт, а сам краем глаза рассматривает чёрное от загара и копоти лицо кузнеца. Длинные волосы свисают по самые плечи. Лука вернул корчагу, вытер губы. Кузнец кивнул на монашескую рясу:

- Пошто в такие годы от жизни отрешился?

- Обет дал, - ответил Лука и в свою очередь спросил: - А ты давно в неволе?

- Немало лет…

- И бежать не пытался?

- Бежать? - переспросил кузнец. - Бежать бежал, только отсюда дорога заказана. - Он откинул волосы, обнажил вместо ушей красные обрубки.

Лука отшатнулся. Кузнец с усмешкой сказал:

- Одно ухо - когда первый раз изловили, второе - когда вдругорядь схватили. - И, опустив волосы, уже серьёзно закончил: - Земля же родная у меня всегда с собой. - И достал из-за пазухи мешочек. - Вот, вишь?

Лука низко поклонился:

- Прости меня, человек, что затронул твои раны. - И, повернувшись, торопливо зашагал к видневшейся невдалеке русской церкви.

Мимо медленно прошёл старик в белых портах и такой же белой рубахе. Лука заметил его ещё издали, когда он выходил из храма. Следом за стариком выбежал церковный служка. Завидев Луку, крикнул:

- Там тя отец протоиерей дожидается!

В церкви никого не было. Лишь поп Давыд гасил свечи у алтаря. Лука подошёл к нему. Протоиерей сказал глухо:

- Поспешай, сын, и передай великому князю Ивану Даниловичу, что князь Александр у хана был и тот вернул ему ярлык на тверской стол. А ещё поговаривают, что просил Александр, чтобы не через Москву ордынский выход платить, а самолично. Но на то будто пока хан Узбек не согласен, а другие ханы уговаривают, руку Александра держат.

Лука кивнул.

- Поспешай, сын, но остерегайся ордынских караулов, чтоб не заподозрили они тя. А на всяк случай возьми. - Он протянул Луке бронзовую пластину с непонятными значками. - С пайцзой тя не тронут.

* * *

Как-то раз послы из Генуи спросили у Батыя: «Где начинается и где кончается Золотая Орда?» Тот, не задумываясь, ответил: «Та земля, куда хоть раз ступило копыто коня моего воина, и есть мой Улус, моя Орда».

Так сказал Батый. Но ныне Лука знает, это не так. Хоть и велика Орда, а есть у неё граница. Уже сегодня не успеет солнце выйти на половину неба, как достигнет Лука рязанской земли. Десять дней скакал он, минуя татарские караулы. Ох, до чего же длинной показалась ему обратная дорога! Осталась позади седая от ковыля степь, пошло мелколесье. Пустив поводья, Лука достал из сумки сухую лепёшку, с трудом надкусил. Вспомнил душистое жареное мясо, которого вволю отъел у протоиерея Давыда, проглотил подкатившуюся слюну. Подумал: «Сейчас бы щей миску да кусок мяса».

Лука так размечтался, что и не заметил, как из-за поворота дороги выехали два воина. Один ухватил коня за повод, приказал оторопевшему Луке:

- Давно мы за тобой доглядаем. А ну, езжай до нашего князя Александра Михалыча.

«Александровы воины… Вот так угораздило! - промелькнуло в голове Луки. - А попробую-ка их припугнуть».

- Вот ужо будете держать ответ перед митрополитом, - накинулся он на воинов. - Татары и то Божьих слуг не замают!

Лука ругался, а из головы не выходила мысль: «Как бы ускакать?» Старый воин, догадавшись, о чём думает Лука, сердито сказал:

- Ты, Божий слуга, от нас не думай бежать. Не конь, так стрела догонит. А ежели ты не соглядатай князя Ивана, то князь наш тебя враз отпустит. Да только сдаётся мне, что неспроста ты за нами плетёшься.

- Пущай за вами пёс бездомный плетётся, а коли б была у меня с собой сабля, то поглядел бы я на вас! - в сердцах вскричал Лука.

Воин помоложе насмешливо промолвил:

- Вот ты какой монах!

Лука понял, что погорячился. Сказал уже спокойней:

- Был воин, а теперь слуга Господень, и охранная пайцза у меня имеется.

Он достал бронзовую пластину, протянул воинам. Те переглянулись, молодой растерянно предложил:

- Може, отпустим?

Старый наотрез отказался:

- Не, князь сам решит. Правь-ка за нами, Божий слуга.

К полудню вдалеке Лука увидел раскинутый шатёр. Вокруг горели костры, паслись стреноженные кони.

- А вона и наши, - промолвил старый воин.

У шатра Луку заставили спешиться. Воин помоложе отвёл коня, расседлал. Лука осмотрелся. На костре в большом казане варилась еда. Дружинники кто спал, подложив под голову потник, кто сидел тут же неподалёку. На Луку никто не обратил внимания.

«Не уберёгся. Ордынцев остерегался, а о своих позабыл. Вот те и раз», - подумал он.

За спиной кто-то спросил:

- Он самый?

Лука поспешно обернулся.

Из-под нависших бровей на него сурово смотрел князь Александр.

- Он, - поспешно ответил старый воин. - От самого Сарая за нами увязался. Пайцзу нам показывал.

- Пайцзу? - Александр присел на валявшееся седло. - От кого и куда скачешь, чернец, и почему за нами следом?

- От протоиерея Давыда в Москву к митрополиту Феогносту послан.

- За какой надобностью? - резко бросил князь.

- Тяжко заболел отец Давыд и ныне молит владыку отпустить его доживать в Даниловском монастыре. А вместо него прислать другого протоиерея.

- Когда мы Сарай покидали, отец Давыд здрав был,- с недоверием произнёс Александр.

- Нежданно та беда пришла, - нашёлся Лука.

- Добро, отпущу я тебя, чернец, но только не сразу. - Александр поднялся. - Бо пусти тя нынче, вот ты и поспешишь до Москвы ближней Рязанской дорогой, да и упредишь князя Ивана. А мы же пока кружным путём к Твери доберёмся, глядишь, нас там уже Ивановы воины подстерегают. Нет уж, вот довезём мы тя до Твери да там и отпустим… Ты же, - он повернулся к старому воину, - глаз с него не спускай да по ночам вяжи…

* * *

Нет, не убежать Луке, крепко стережёт его старый воин. Ночами он вяжет Луке руки и ноги, сам тут же спать укладывается.

Давно миновали они Козельск, где-то в стороне остался Можайск.

Луке не спится. Он сидит, прислонившись к сосне, смотрит в темноту. Связанные руки затекли. Лука пытается пошевелить ими, но ремень больно врезается в тело.

«Экий пёс, - подумал Лука о старом воине, - знал князь, кому поручить меня… Как весть подать великому князю?»

На бугре чернеет княжеский шатёр, рядом с ним неподвижная фигура дозорного. Неподалёку от Луки фыркают стреноженные кони.

Лука перевёл взгляд на погасший костёр. Волчьими глазами сверкают тлеющие головешки.

Прямо перед Лукой поле, за спиной лес. Иногда лес сонно вздыхает. Сон сморил дружину. Лука закрыл глаза, снова задумался. На мысль пришёл Данилка, а рядом с ним всплыло лицо Василиски. Глаза у неё голубые, под длинными ресницами, а на щеках ямочки. Люба она ему, но Лука и сам себе боится признаться в этом, ведь она жена друга.

Луке почудилось за спиной чьё-то сопение. Он повернул голову, но в темноте ничего не разобрал. Может, зверь?

- Не спишь, монах? - прошептал незнакомый сиплый голос. - Дай-кась ремни перережу.

К рукам прикоснулось холодное железо, и Лука свободно повёл плечами.

- Кто ты? - чуть слышно спросил он.

Сиплый голос ответил:

- Лесовик я. Серёгой зовут меня.

- Дай нож, Серёга, бо у меня и ноги связаны. Да тихо, рядом спят.

Лука быстро перерезал ремни. Серёга шепнул:

- А теперь в лес. В лесу не сыщут.

Лука крадучись двинулся вслед за Серёгой. Тот идёт бесшумно.

В лесу совсем темно. Серёга иногда проронит:

- Не отстал, монах? - и снова молчит.

Наконец они вышли на небольшую поляну. Серёга присел.

- Слышь, монах, а може, я тя напрасно вызволил? Може, тебе поделом руки и ноги спутали?

- Нет, Серёга, не напрасно. Ехал я из Орды. Важную весть вёз великому князю московскому, а князь тверской велел связать меня.

- Вот оно что! - разочарованно протянул Серёга. - А я-то вызволял тя, думал, товарищем будешь…

- Ин нет. Путь мне, Серёга, на Москву. И как можно скорей. Да вот опешили меня. Мне бы коня. Без коня мне нельзя.

- Ишь чего задумал! А важна, говоришь, та весть?

- Очень важна, Серёга, не токмо для князя, но и для всех нас, для Русской земли…

- Ну, коли так, - Серёга поднялся, - будет тебе конь. Мы те в болярской вотчине его раздобудем. Скачи к своему князю.

Глава 3

ТРОПИНКА К СЕРДЦУ КУТЛУГ-ТЕМИРА.

СМЕРТЬ ДАНИЛКИ. ВОЛЯ ХАНА.

ТОРЖЕСТВО КАЛИТЫ.

Подошло к концу жаркое лето. По утрам выпадают холодные росы, стали прохладными вечера. Привял лист на берёзе, чище светят ночами звёзды. Москва ещё строится, и на улицах слоем лежат пересыпанные мелкими опилками кора и щепки…

Сумерками возвращался Данилка домой. Он идёт не торопясь, засунув большие пальцы рук за пояс. На нём нет ни кольчужной рубахи, ни шлема. Дышать легко, свободно.

Полюбил Данилка Москву, а особенно теперь, после пожара, когда столько сделано своими руками. Ему по сердцу нынешний дубовый Кремль. Он крепче и больше прежнего. Нравятся и новые усадьбы горожан. Вот и свой дом, вместо сгоревшего, Данилка сделал просторнее, светлее. Вместе с Василиской радуется тому, что скоро в нём появится ещё один жилец, маленький человечек… А как хочется Данилке, чтоб это был сын!…

Он подошёл к дому. В оконце брезжит свет лучины. Данилка знает, что Василиска поджидает его. Он миновал пристроенную к дому конюшню. За бревенчатой стеной фыркал и перебирал копытами конь.

- Что землю топчешь? - отозвался Данилка.

Заслышав голос хозяина, конь призывно заржал. Данилка поднялся на крыльцо, миновал тёмные сени. Дверь в горницу подалась бесшумно. В горнице полумрак. Тускло горит в подставке берёзовая лучина, поблескивают на стене доспехи, в углу, на полке, примостились глиняные миски, горшки.

Василиска стояла спиной к двери. Она повернулась к Данилке, улыбнулась. Он положил ей руки на плечи, ласково промолвил:

- Лада моя.

Она заторопилась накрывать на стол, налила в миску щей, нарезала хлеб. Данилка снял саблю, повесил на колок. В сенях раздался топот, и в горницу заглянул Лука.

- Лука! - обрадовался Данилка. - Блудный ты человек, наконец-то воротился!

Лука вошёл в горницу, подсел к столу. Василиска подала вторую ложку, стала у печки.

- Сказывай, где пропадал?

- Ох, Данилка, всего не перескажешь. Довелось мне и в монашью одежду рядиться, и в полоне у князя Александра побывать, и с лесовиками знакомство свести. Да нынче снова, чует моё сердце, не миновать нам с тобой вскорости в Орду ехать.

Василиска ахнула, побледнела. Данилка спросил:

- Почему думаешь? Либо весть какую привёз?

Лука кивнул. Данилка насупился.

- Ну, давай есть, а то щи остынут.

Они ели молча. Лука украдкой поглядывал на печальную Василиску. Она стояла, сложив руки на груди, на длинных ресницах дрожали слезинки.

У Луки сжалось сердце. Он опустил голову, доел быстро, поднялся.

- Ну, я пойду, устал с дороги.

- Оставайся ночевать, - предложила Василиска, - всё одно бобылюешь.

- Женить бы тя надобно, Лука, - промолвил Данилка.

Лука усмехнулся.

- Нет уж, верно, не женюсь, бо нет по душе невесты.

Едва за ним закрылась дверь, как Василиска дала волю слезам. Данилка погладил её.

- Чего ты? Или впервой мне?

* * *

«Кто найдёт тропинку к сердцу Кутлуг-Темира, тот придёт к сердцу хана», - говорили в Орде.

Затерялась та тропинка, и не каждому её сыскать. Но Иван Данилович не раз хаживал ею. Золото и драгоценные камни светили ему в пути. Устилал великий князь московский ту тропинку лестью и голубыми песцами, и за то своим был Калита у Кутлуг-Темира.

Вот и на сей раз, приехав в Орду, Иван Данилович явился с подарками к ханскому любимцу.

Кутлуг-Темир напоминает Калите барса: походка у него мягкая, крадущаяся, голос сладкий, мурлыкающий, а зубы острые, того и гляди, вопьются в горло.

Обложившись подушками, он сидит на ковре. Перед ним блюдо с нашпигованными чесноком кусками баранины, пиала с каймаком. Подсучив рукава шёлкового халата, Кутлуг-Темир взял шампур с дымящимся мясом, насмешливо проронил:

- Ешь, конязь, урусы говорят: «Во чреве полно, голове спокойно».

Он хрипло рассмеялся. Сидевший напротив Калита с улыбкой ответил:

- А ещё у нас на Руси глаголют: «Не во чреве ум, а в голове». Тем и велик ты, нойон Кутлуг-Темир. Твоя слава подобна славе осударя хана Узбека.

Кутлуг-Темир оборвал смех, впился глазами-щёлками в русского князя.

Калита выдержал взгляд. Бескровные губы Кутлуг-Темира растянулись в улыбке.

- Хитёр ты, конязь Иван, и мысли у тебя, что дзеран в степи. Вижу, думаешь одно, говоришь другое… Днём подарки зрел, что привёз ты мне. Якши подарки! Говори, о чём просить станешь?

- Управы на князя Александра искать пришёл. Полки московские и сами с ним совладали б, да не хочу прослыть осударевым ослушником. В Тверь-то с ярлыком Александр воротился. Пошто к нему осударь милостив? Александр не только Москве, но и Орде недруг на вечные времена. О том нынешние дела его глаголют.

Кутлуг-Темир насторожился:

- В чём ныне вина Александра?

Калита прищурился:

- Ведомо мне стало, что Александр, в Орду направляясь с повинной, заездом в Смоленске был. И князя Ивана Александровича противу хана подбивал. Уговор с ним держал, чтоб выход Орде не платить…

- Если слова твои правда, - прошипел Кутлуг-Темир, - то пусть с ним поступят по закону Яссы. А знаешь ли ты, конязь Иван, этот мудрый закон, что оставил нам священный воитель? - Он хрипло рассмеялся. - Худые и недостойные рабы тверской и смоленский накормят своими телами степных шакалов. - Кутлуг-Темир вскочил.

Калита тоже поднялся, размял затёкшие ноги. Мелькнула мысль: «Сколь раз приходится сидеть по-татарски, а всё не привыкну».

Провожаемый настороженным взглядом, Иван Данилович покинул дворец ханского любимца. На улице его дожидались Данилка и Лука, они молча двинулись вслед за князем. Калита шёл по затихшему ночному Сараю и думал, что не напрасно отдано столько золота Кутлуг-Темиру. Хитрые сети может плести он вокруг хана, и хорошо, когда эти сети в руках у него, великого князя московского…

* * *

Боярин Колыванов с высоты мостика-перехода наблюдал, как у фонтана мирно беседуют тверские и московские воины. Вот двор пересекли два купца из какой- то далёкой восточной страны. Из каморы напротив выглянул католический монах из венецианского посольства. Недобро взглянув на русского боярина, накинул на голову капюшон, снова скрылся в каморе.

Колыванов продолжал следить за тем, что делается у фонтана.

Московский десятник, скинув шелом и подставив беловолосую голову нетёплому октябрьскому солнцу, о чём-то живо рассказывал окружающим его воинам. Боярин узнал этого молодого десятника. Это он приезжал во Псков послом от боярина Плещеева и дерзко вёл себя. «Спасся тогда от смерти», - подумал Колыванов.

Его злило и то, что тверичи стояли вместе с московскими, и то, что им было весело.

«Им всё ничто, - вертелось на уме у боярина, - а тут не до веселья… Видно, крепко оговорил Калита Александра, коли хан с такой поспешностью призвал его к себе. Только бы живыми отсюда выбраться… А ведь говорил, советовал Александру не ехать в Орду… Княжил бы себе во Пскове, так нет, Тверь ему подавай!… Эх, кабы не стало старого лиса Калиты, и хана легче было бы провести… Заманить бы Ивана хитростью, когда из Орды будет возвращаться, дружину его малую перебить, над самим вдоволь наглумиться, смерти предать… Эх, - вздохнул Колыванов, - несбыточно сие».

Блуждающий взгляд боярина остановился на стоявшем поодаль тверском воине. Когда-то это был вольный смерд, живший на его боярской земле. Потом взял он у Колыванова коня, чтоб обработать свою землю. Боярский тиун знал, что делал. Наделил больным конём, тот пал у смерда на пашне. С той поры не отработать смерду долга, и стал он закупом.

Был новый закуп нелюдим и от природы скрытный. За то и приглянулся он Колыванову. Взял его боярин к себе в дружину.

Колыванов глядел на воина сначала просто так. Неожиданно в голову пришла мысль, что этот закуп, чтобы избавиться от долга и обрести волю, пойдёт на все.

Колыванов злорадно усмехнулся и, ещё раз окинув оценивающим взглядом закупа, заторопился в камору к Александру.

* * *

В каморе коптит жировик. Сало оседает на потолке чёрным пятном, лезет в нос.

Калита снял шелом, отстегнул застёжку, скинул плащ. Он только что пришёл от хана и теперь с облегчением думал, что скоро вернётся домой, в Москву. Узбек снова зол на Александра, он сказал ему: «Иди, князь Александр, ответ мой потом будет».

Калита знал этот ответ. Не видать Александру Твери. О сём московский князь и уговор держал с Кутлуг-Темиром и темником Туралыком. А они-то сумеют убедить Узбека.

За перегородкой слышны голоса воинов. О чём они говорят? Калита невольно прислушался.

- Сарай хоть и боле Москвы, да куда ни кинь, всё неволя… Кругом слёзы людские… Видал я, как людьми торгуют…

Второй голос насмешливо перебил:

- А у нас на Руси, когда бояре и князья кабалят смердов, думаешь, нет слез? Закупом стать - ровно жизнь утерять!

Калита узнал первый голос, это говорил Данило. А кому принадлежал второй - не мог догадаться.

«Вот о чём реченье! - гневно подумал князь. - За такие слова казнить надобно. Кто бы мог это сказать? Чей то был голос?» - терялся в догадках Калита.

Разговор за перегородкой оборвался, а у князя он не выходил из головы.

«От таких речей и до смуты недалече. Было уже ране, когда в Новгороде и иных городах горожане и смерды на князей да бояр вставали… А коли воин хулу на князя да боярина возводит, то на кого же опору держать, кто князю и боярину защита, как не его дружина».

Иван Данилович вышел в коридор. В дальнем углу, как и в каморе, теплится жировик. Тут же на полу расселись человек пять воинов. Тусклый свет отбрасывает на стены причудливые тени. Калита недобро покосился на дружинников, подумал: «Кто из них?»

Воины, увидев князя, замолчали.

Минуя лежавшего отрока, Калита недовольно обронил:

- Вернусь, поможешь кольчугу снять, - и с силой толкнул ногой дверь.

Данилка поднялся, вышел следом. Во дворе, несмотря на полночь, тоже душно. Горячий ветер обжигает. Данилка распахнул ворот; подняв голову, долго любовался яркими звёздами. Сколько их, а всё-таки здесь темней, чем в Москве… Вон князь в нескольких шагах стоит, и почти не видно…

Присев на плоский камень, Данилка задумался. Теперь мысли его были о Василиске. Как она?

От неожиданного окрика Калиты, звона металла о металл Данилка вздрогнул.

- Стой! - снова повторился голос Калиты.

На Данилку бежал кто-то. Он уступил дорогу и тут же почувствовал, как острая боль разлилась от живота по всему телу. Будто издалека донёсся до него голос: «Люди!»

Сколько лежал Данилка, он не помнил. Когда очнулся, первое, что увидел, - это горящий факел, воинов вокруг, Калиту, склонившегося над ним Луку. Князь говорил с горечью:

- Меня-то кольчуга спасла, а вот тебя сразил тверич, - и, повернувшись, бросил в толпу: - Убийцу свяжите да глаз с него не спускайте!

Данилка сначала не понял, о чём это говорит князь. С трудом вспомнил все, приподнял голову, позвал чуть слышно:

- Лука!

Лука опустился на колени, положил ладонь на лоб другу.

- Лука, - шепнул тот, - Василиску на тебя оставляю.

У Луки на глаза навернулись слёзы.

- Что ты, Данилка, ты жить будешь!

- Нет, Лука, чую смерть… А тебя об одном прошу. - Он передохнул, снова зашептал: - Там, верно, сын родился, так нареките его Данилкой. - Он улыбнулся. - То я будто сызнова жить начну…

Данилка обвёл всех долгим взглядом, вздохнул последний раз и закрыл глаза. Все умолкли. Лука плакал.

Печально прозвучал голос Калиты:

- Тело Данилкино на Русь отвезём, там родной земле предадим.

* * *

Широко течёт Итиль. Плавно катит свои серые волны, чтобы в самом низовье разбросаться на множество рукавов. Там, в густых зарослях камыша, несметно водятся кулики, утки и другие птицы.

Хан Узбек осадил коня у самой воды. Волна выносит па берег песок и ракушки, пенится и с тихим шипеньем уползает из-под копыт коня, чтобы уступить место набегающей сестре.

«Много воды в Итиле, целое море поит эта река, - думает хан. - И бежит она из Русской земли. Говорят, если плыть на ладье по Итилю, увидишь много русских городов. Но для чего внукам Чингиса и Батыя ладьи, когда у них быстрые кони? Пусть торгуют урусы и купцы с востока. Орде же хватит и выхода, что платят ей покорённые…

А ныне совсем хорошо на Руси стало, не нужно баскаков. Умно придумал великий князь Иван, сам с урусских князей выход собирает, сам нам привозит…

Правда, кое-кто из воинов говорит, что Иван хитрый и выход собирает не без пользы для себя, что крепнет Москва, да то не страшно. Разве может Москва стать против Орды? Нету у неё для того силы! А что московский князь других урусских князей под себя берет, то не страшно. Лишь бы московский князь из повиновения не выходил. А Иван не выходит, Иван верный человек. О том и Кутлуг-Темир говорит, и Туралык…»

На той стороне Итиля виднелся прихваченный первыми морозами лес. Прищурив и без того узкие глаза, Узбек разглядывает противоположный берег. Позади хана в безмолвном молчании застыли нукеры. Никто не может нарушить мысль великого хана, так повелось со времён покорителя вселенной, и воины замерли, они не нарушат этого закона, хотя бы пришлось простоять и день, и два, и месяц.

Нукерам видна только спина хана, мясистая шейная складка, вылезшая из воротника зелёной мухояровой шубы[16], отделанной куницами, и глубоко нахлобученный простой войлочный малахай.

О чём он столько времени думает?

В голове Узбека вертелось:

«На Руси много лесов. Даже эта большая река и та, говорят, начинается в лесах… Урусы любят лес, а кочевнику лучше степь». Он усмехнулся, вспомнив подслушанный однажды разговор. Один воин, вернувшись с Руси, рассказывал другому, что в лесу на них напали урусы и будто выходили они изнутри деревьев, убивали воинов из их отряда и тут же прятались, откуда появлялись. И называют этих людей лесовиками.

Тому воину он, Узбек, велел нашить войлок на спину и послал к женщинам собирать помет. Человек, набравшийся страха, недостоин быть воином…

«Урусы действительно храбрые воины, но их князья грызутся, как собаки, поедающие падаль. Вот и своего великого князя Ивана они готовы съесть, да зубы у них мелкие. Рычат только, а боятся московского князя. Недовольны, что он один выход собирает, один и Орду знает…»

- Ахмыл!

Сотник скатился с коня, распростёрся ниц перед ханом.

- Слушаю тебя, ослепительный!

- Повороти своего коня к урусским князьям. Пусть твой язык передаст им моё решение… Князя Ивана отпускаю. Быть ему, как прежде, великим князем над всеми урусскими князьями, и ему собирать выход со всей урусской земли, как и собирал. А ослушника, князя Александра, не отпускаю, пусть к смерти готовится.

* * *

В Сарай пришла зима. Холодный ветер ворошит осыпавшейся листвой, гоняет её вдоль глинобитного забора. В воздухе висит едкий запах горелого кизяка.

Уронив голову на грудь, Александр медленно едет узкой улицей. Голубой плащ сполз с одного плеча, ворот рубахи распахнут. Князь не замечает холода.

Его щеки ввалились, лицо избороздили морщины, а глубоко сидящие глаза устало полуприкрыли веки.

Вчера поздно вечером прискакал ханский сотник Ахмыл, передал Александру волю Узбека. А сегодня с утра ездил он, Александр, и к Кутлуг-Темиру, и к любимой ханской жене, но везде слышал одно и то же: «Как великий хан решил, так тому и быть».

«Вот и прошла жизнь… - не покидала Александра горькая мысль. - Где правдой жил и где оступался - поди теперь разберись? И умру на чужбине… А Калита снова извернулся, к отъезду готовится… Рад будет моей смерти. Да и как не радоваться, коли ныне Москва прочно над Тверью стала… Семье моей придётся псковичам челом бить, приюта искать… Выпустит ли хан Фёдора? - Мысль о том, что и сына может постигнуть его участь, обожгла Александра, - Эх, Фёдор, Фёдор, и зачем я взял тебя с собой?»

Встречные уступали князю дорогу. Прошёл мастеровой-невольник, отвесил низкий поклон, но Александр не видел.

Нет, смерти он не страшился, к ней он был готов, но трудно смириться с мыслью: то, чем жил все эти годы, о чём думал день и ночь, не свершилось.

Так рассуждал сам с собой Александр, подъезжая к караван-сараю. Очнулся он от дум, когда чья-то рука ухватила коня за уздцы. Александр поднял глаза и увидел Колыванова.

- Князь Александр Михалыч, нельзя тебе ехать туда, там палачи уже ждут тебя. Беги, князь!

Александр горько усмехнулся, покачал головой.

- Нет, друже, устал я бегать. Да и нельзя мне, Фёдора вместо меня схватят. - И тут же спросил: - Он там?

- Да.

- Не случилось бы с ним то же, что и со мной. Убереги его, Митрий, да отсюда, коли вас живых выпустят, во Псков езжайте. Бо в Твери теперь Калита хозяином будет… Да ещё об одном прошу тебя, Митрий, был ты мне другом с малолетства, вместе с тобой и горе и радость делили, так и ныне не оставь семью мою в беде.

- Обещаю, князь, - глухо промолвил Колыванов.

- А теперь отпусти коня, - приказал Александр.

У ворот караван-сарая стояла толпа. Издали в окружении дружинников Александр заметил коренастую фигуру сына. В стороне сотник Ахмыл с ордынскими воинами.

Увидев отца, Фёдор заторопился навстречу. Александр соскочил с коня, прижал к себе сына.

- Отец, разве не повстречал тя боярин?

- Повстречал, сыне, да нельзя мне бежать…

Тёмные глаза Фёдора заблестели от слез. Он зашептал:

- Отец, я к Калите пойду, поклонюсь.

Александр испуганно отшатнулся, с упрёком сказал:

- Что ты молвишь, сын, по мне лучше смерть, чем признать Ивана старше меня. Не бывать тому…

Александр положил руку Фёдору на плечо.

- Прости меня, сын, много я тебе доставил хлопот и без стола тя оставил… Жизнь же мою пусть люди судят… Одно знаю, хотел я, чтобы было Тверское княжество крепким уделом и не попало под руку Москвы.

И они снова обнялись. Склонив голову отцу на грудь, молодой князь беззвучно плакал. Александр крепился.

Подошли ханские воины, молча разняли их. Александр ободряюще кивнул Фёдору. Он не видел, что стоявший позади сотник уже вытащил саблю. Взмах, и князь с рассечённой головой упал на пыльную дорогу…

…Ноябрьским морозным утром подъезжал Иван Данилович к Москве. Далеко по снежной дороге растянулась дружина. По трое в ряд едут воины. Ярко блестят на солнце щиты и шеломы, глядит в небо лес копий. Смотрит Калита на дружины, и сердце наполняется гордостью. Большая сила у великого князя московского. Тут с ним только небольшая часть воинов, а сколько их всего: большой полк, полки правой и левой руки, засадный!

«Окрепло Московское княжество, - думает Иван Данилович, - да только с Ордой ещё не сладить. Повременить надобно. И как прежде, богатства приумножать да удельных князей в руках держать. Каких лаской да силой, а каких и хитростью. Как с Александром, главным (усобником, удалось совладать. - Вспомнив, как тверской князь пытался оговорить его перед Узбеком, Калита злорадно усмехнулся. - Великого княжения алкал, да и жизни решился. Ино таких собак везде казнят. А я вот на этой неделе пошлю воеводу Фёдора Акинфича в Тверь, пусть снимает большой колокол с церкви Спасителя, чтоб и наперёд тверские князья заказали не мнить себя выше Москвы… А придёт время, Москва и Орде место укажет!»

Калита пустил гнедого коня вскачь, вынесся на заснеженный бугор, да так и замер.

Перед ним лежала Москва в нарядном белом убранстве, сияя позолотой, сверкая слюдяными окнами боярских теремов. А над Москвой, на холме, Кремль весь в снеговых шапках.

Иван Данилович вдохнул морозный воздух, и лицо его озарилось счастливой улыбкой.

Эпилог

Минуло сорок лет…

На исходе лето. Поблек лист на дереве. На заре выпадают тяжёлые росы. По низинам розовым дымком стелется туман. Он колышется в падях, висит над речками и озёрами до самого полудня.

В один из последних дней августа к Москве подъезжал сторожевой дозор. От дальнего южного рубежа, не зная отдыха, гнали коней дозорные. Важную весть везли. Притомились и кони и люди. Впереди дозора скачет сотник. Он средних лет, приземистый, крепкий. Русые волосы выбились из-под шелома. Время от времени сотник подстёгивает коня, хрипло кричит через плечо товарищам:

- Поспешай!

Москва встретила дозорных шумно. Улицы и Лубянка, Охотный ряд и Красная площадь забиты воинами. Горят костры, чинятся доспехи, людской говор и конское ржание переплелись с кузнечным перезвоном.

Пробивая с трудом дорогу, сотник подъехал к Кремлю. Лет десять назад, после большого московского пожара, когда сгорели дубовые кремлёвские стены, построенные ещё при Иване Калите, великий князь Дмитрий Иванович повелел строить Кремль из камня. И сложили русские умельцы его красивым и крепким. В то время, когда сотник въезжал в Кремль, великий князь Дмитрий широко шагал взад-вперёд по гридне. Князь ещё молод. Высокий, широкоплечий, на деда Ивана Даниловича Калиту похож. И кудри такие же тёмные, и борода короткая, окладистая, чуть вьётся. Дмитрий, не переставая ходить, о чём-то сосредоточенно думает. У открытого окна, спиной к князю, стоит воевода Боброк. Ветер треплет его седые волосы. Не то сам себе, не то князю воевода говорит:

- Много воинства пришло, много съестного надобно…

Потирая высокий лоб, Дмитрий ответил:

- Денег хватит. Со времени деда Калиты со многими поты и терпением на то суму копим. И ныне настала пора посчитаться за все обиды, кои ещё от времён Батыя терпим.

В гридню, чуть прихрамывая, вошёл сотник. Воспалённые от долгой бессонницы глаза остановились на князе. Боброк повернулся на стук двери. Дмитрий, подойдя к сотнику, спросил, нахмурившись:

- Сказывай, Данило, что в дозоре разведал?

- Орда в большой силе идёт, Дмитрий Иванович, тьма тьмой, - хрипло заговорил сотник. - Поспешать надобно, княже. Надобно закрыть Мамаю дорогу на Русь…

- Спешит ли Мамай? - вмешался Боброк.

Сотник повернулся к нему.

- Орда идёт не торопко, со стадами и юртами.

- Зорки ли наши дозоры?

- Дозоры наши с орды глаз не спускают. Ныне сторожу крепку несёт Василий Тупик со своими молодцами.

- Так, так, - одобрительно промолвил Боброк.

- Добро, Данило, - кивнул Дмитрий. - А теперь иди, отдохни, ино завтра поутру выступаем. Не дадим Мамаю разорить нашу землю.

Сотник вышел. Боброк сказал довольно:

- Добрый воин сотник.

- Да, - поддакнул Дмитрий, - что добрый, то добрый воин Данило, сын Данилов. Таким воином, сказывали, и отец его был. С дедом моим, Калитой, в Орду ездил да там и смерть принял…

Всю ночь не смолкала Москва, готовилась к встрече злого недруга. А на заре потянулись на юг полки. Солнце встало над зубчатой стеной леса, позолотило верхушки колоколен. Обгоняя дружины, проскакали великий князь Дмитрий Иванович и воевода Боброк. У головной колонны съехали обочь, остановились. Мимо конные и пешие проходили полки: москвичи и муромцы, суздальцы и ростовцы, ярославцы и белоозерцы, со всей Руси воины.

- На большой бой идём, князь Дмитрий Иванович, - задумчиво проговорил Боброк, - и многие животы положат за отечество, но чую, скинем проклятое иго.

- Скинем, воевода, - уверенно повторил Дмитрий и, встав в стременах, крикнул:

- Слава земле Русской!

И покатилось по полкам тысячеголосое:

- Слава! Слава!

* * *

В день 8 сентября 1380 года на Куликовом поле русские полки задержали нашествие орды. В жестокой сече не выстоял враг, дрогнул и побежал. То была победа.

СЛОВАРЬ РЕДКО УПОТРЕБЛЯЕМЫХ СЛОВ

Аер - воздух, атмосфера.

Азям - род верхней одежды, долгий кафтан без сборок, из домотканины или сукна.

Аксамит - золотая византийская парча сложного плетения.

Аланы (ясы) - потомки кочевых сарматов, предки осетин. Народ арийской расы, иранской ветви. В описываемое время - христиане. Имели города на Северном Кавказе, развитое ремесло и земледелие. Оказывали длительное сопротивление монголам.

Антиминс - освящённый плат с изображением положения во гроб Иисуса Христа; кладётся на церковный престол при совершении обедни.

Артуг - шведская мелкая медная монета, имевшая хождение на Руси (главным образом в Новгороде).

Барма, бармы - оплечья, ожерелья на торжественной одежде.

Баскак - ордынский чиновник, приставленный для наблюдения за князем и своевременным поступлением дани.

Беглербег - военный министр.

Бертьяница - кладовая.

Братина - сосуд, чаша для питья.

Бронник - мастер, изготовляющий доспехи.

Бугай - древняя великокняжеская верхняя одежда.

Вежа - шатёр, юрта, кибитка.

Вежды - глазные веки.

Векиль - смотритель в ханском дворце.

Векша - белка (шкурка белки, вся или её часть, служила мелкой денежной единицей).

Вервие - верёвка.

Вериги - железные цепи, надеваемые на голое тело, под одежду, ради «умерщвления плоти».

Вершник - верховой, конный.

Весчее - налог на взвешивание товара, весовой сбор.

Весь (грады и веси) - село, сельское поселение, деревня.

Волога - похлёбка, жидкое варево.

Вотол - верхняя долгая дорожная одежда из сукна.

Вошва - цветная или узорчатая вставка, вшивавшаяся в платье как украшение.

Вымол - пристань.

Выя - шея.

Вятший - знатный.

Вятшие (в Новгороде) - бояре, класс богатых землевладельцев.

Гайтан - шнурок.

Голядь - литовское племя, жившее на реке Кротве.

Горбуша - коса.

Горний - верхний, в переносном смысле - небесный.

Гридня - покой или строение при княжеском дворце для дружины.

Дворский - человек, ведавший при княжеском дворе хозяйством и частным добром князя.

Диргемы - серебряные монеты арабской чеканки (употреблялись на Востоке и как женское украшение).

Доезжачий - одна из должностей в княжеской и боярской охоте.

Донд еже - доколе, покуда, пока.

Ести - список о наличии людей.

Житьи - представители среднего сословия.

Забороло - верхняя часть городской крепостной стены, верхняя площадка, «забранная» с наружной стороны стенкой с бойницами в ней.

Заворы - засовы, запоры, В полевой изгороди - жерди, которыми закрывались ворота.

Зазрить - порицать, хулить, осуждать.

Заушать - наносить пощёчины.

Зернь - 1) тип ювелирного украшения: припай из мелких серебряных или золотых шариков; 2) азартная игра в кости.

Зипун - кафтан без стоячего ворота (холстинный, шёлковый, суконный или овчинный - предок нашего полушубка).

Ипат - глава, старшина (ипат философов - звание, сходное со званием президент Академии наук).

Ипостась - лицо, особа; одна из форм проявления (принято о Святой троице, где Бог един, но и троичен в лицах).

Камка - шёлковая ткань.

Капторга - застёжка, украшение одежды.

Келарь - инок, заведующий монастырскими припасами.

Кесарский - царский, идёт от императоров Священной Римской империи.

Кичига - палка с широким куском дерева на конце (обычно сук с частью ствола, похожий на ногу со ступней). Употреблялась для молотьбы, полоскания белья в проруби и проч.

Кметь - воин.

Колонтарь - доспех типа кольчуги из металлических пластинок.

Колтки , колты - подвески к головному убору.

Комонный - конный.

Корабленики (нобили) - золотые западноевропейские монеты с изображением корабля, обращавшиеся в Новгороде.

Костёр - крепостная башня (также круглая поленница дров, выложенная в виде башни).

Котора - вражда, ссора, раздор.

Коч - верхняя выходная одежда, род суконного плаща или епанчи.

Кравчий - виночерпий.

Кремник (детинец) - кремль, крепость внутри города.

Кружало - питейная изба с постоялым двором.

Лагун - бочонок, в который сливают сваренное пиво.

Лалы - драгоценные камни (рубины).

Легота - лёгкость, послабление, льгота.

Лепо - красиво, достойно, хорошо.

Литургия - обедня, основное богослужение христиан.

Ловитва - охота.

Лопись - в прошлом году.

Лопоть , лопотина - одежда.

Лунское сукно - английское сукно, сделанное в Лондоне.

Меженина - засуха.

Молодечная - караульное помещение стражи.

Мыто, мыт - торговая пошлина.

Мытный двор - таможня.

Мытное - сумма торговых сборов.

Након - раз.

Наручи - твёрдые нарукавья, надевавшиеся отдельно, обычно богато отделанные.

Невеглас - невежа; неучёный, несведущий.

Невереженный - неповреждённый.

Нестроения - смуты, нелады.

Нет обильный - негодный, ненастоящий.

Нойон - у ряда восточных народностей - начальник, господин.

Номоканон - сборник церковных правил, или церковный судебник, по которому судили служителей церкви.

Обадить - улестить, расположить к себе; обмануть.

Обельный - обращённый в рабство, купленный, крепостной.

Обельная грамота - удостоверяющая покупку холопа (право владения).

Оболочина - верхняя одежда: кафтан, зипун и пр.

Овнач - род чаши.

Опашень - верхняя одежда, накидка.

Ослоп - жердь, дубина.

Осочник - загонщик.

Охабень - долгая верхняя одежда прямого покроя с откидным воротом и длинными рукавами, часто завязывавшимися сзади. При этом руки продевались в прорези рукавов.

Пабедье - полдник, второй обед.

Паволока - шёлковая ткань.

Пайцза- пластинка из металла или дерева с вырезанным на ней повелением хана. Служила пропуском для свободного проезда по Орде.

Паки - опять, снова.

Палатин - канцелярия византийского императора (так называлось помещение заседаний и сам совет придворных чиновников, управляющий делами государства).

Пардус - гепард, барс.

Паузок - речное грузовое судно.

Перепасть - испугаться.

Пестерь - корзина, лукошко.

Повалуша - большая горница, верхнее жилье в богатом доме, место сбора семьи, приёма гостей.

Повозное - сбор с каждого воза товаров, привозимых на рынок.

Повойник - головной убор замужней женщины (род шапочки, обычно из дорогих материалов: парчи, жемчуга и проч.).

Полтея , полть - полтуши (туша, разрубленная вдоль, по хребту).

Поминки - подарки.

Понт - море. Также Чёрное море (и область, прилегающая к нему).

Порица - подпора, подставка, жердь для подпирания стога.

Порок - стенобитная машина.

Портно - льняное полотно, холст.

Поршни - род сандалий из обогнутого вокруг ноги и присборенного у щиколотки куска кожи (обычно сыромятной). Также кожаные плетёные лапти.

Посад - оседлое поселение вне города, вне крепости; слобода, слободка, предместье.

Посадник - начальник, старшина города или посада. (В древнем Новгороде - высшее выборное должностное лицо.)

Посельский - сельский управитель.

Посконь - грубая льняная ткань, холст.

Посолонь - по солнцу.

Постолы - род сандалий, гнутых из сырой кожи.

Потир - большая чаша, употребляемая в христианском культовом обряде.

Починок - росчисть, отдельное поселение, окружённое пашней.

Противень (грамоты) - копия.

Протори - потери, издержки, убытки.

Прясло - звено изгороди, а также часть городской стены от башни до башни.

Пятно (конское) - клеймо, тавро, а также пошлина, которую взимали, пятная (клеймя) лошадей.

Рамена (церк.-слав.) - плечи.

Рядок - небольшое торговое поселение.

Саккос - одежда высшего духовенства.

Сарафан - долгое верхнее платье мужское, позже - женское.

Саян - род сарафана с пуговицами спереди от горла до подола.

Сбрусвянеть - покраснеть (от брусники).

Свита - род верхней долгой одежды.

Семо и овамо - здесь и там, сюда и туда.

Синклит - собрание высшего духовенства, чиновничества, придворных. Вообще собрание важных лиц.

Синоди к - книжка с записями имён умерших для поминовения их во время богослужения.

Сион - серебряное или золотое изображение, символизирующее Иерусалимский храм. Выносили и ставили на престол во время торжественных богослужений.

Скарлатное сукно - итальянское сукно красного цвета.

Скора - шкура, кожа (отсюда - скорняк).

Снидать - есть, закусывать (завтракать, обедать и пр.).

Сорочинское п шено - рис.

Старейший путь - старший, старшая должность, преимущественное право старшего сына в княжеской (или боярской) семье.

Стойно - подобно, словно, будто.

Стрый - родич.

Стратилат - воевода.

Стряпать - медлить.

Сулица - лёгкое и короткое копье конного воина, Часто метательное копье.

Схима - монашеский убор, монашество. Принять схиму, посхимиться - стать монахом (постричься).

Сябры - соседи.

Тамга - клеймо, печать, одновременно налог с продажи клеймёного товара.

Тавлея - шашечница, также фигуры (шашки или шахматы).

Талое - белый с чёрными полосами ритуальный плащ (еврейский); заворачиваясь в него, молились.

Татебное - пеня за покражу, налог за разбор дел о краже; краденое.

Тимовый - из тима, мягкой кожи (род сафьяна).

Тиун - в Древней Руси княжеский слуга, приказчик, управляющий хозяйством.

Требник - богослужебная книга, по которой отправляются требы - обряды, совершаемые для одного или нескольких человек (крестины, отпевание и пр.).

Убрус - плат, платок, фата, полотенце.

Узорочье - дорогие разукрашенные вещи; ювелирные изделия (в широком смысле).

Улус (монг.) - собрание юрт, стойбище; шире - страна, область, подчинённая единому управлению (одному из ханов-чингисидов).

Усия и ипостась - стихия (неоформленное начало) и начало оформленное, «дисциплинированное», явленное.

Учан - речное судно.

Фаворский свет - свет, в ореоле которого, по евангельскому преданию, Христос явился избранным ученикам на горе Фавор. Афонские монахи XIV столетия особыми приёмами и молитвами (род медитации) доводили себя до такого состояния, что могли видеть «священный свет» - как бы прямое истечение божества, невидимое другим-людям.

Согласно христианскому богословию, Бог представляет триединство Отца, Сына и исходящего от них Духа Святого в виде света. Этот-то невидимый свет и называли «Фаворским». Видеть Фаворский свет значило из этого земного и грешного состояния суметь прорваться к потустороннему, незримому, надматериальному, суметь соединиться с божеством, что давалось только при достижении абсолютной святости. Свет этот мог также окружать ореолом и самого святого (обычно его голову, почему вокруг голов святых на иконах изображалось сияние в виде золотого круга). Истечение света в результате усиленной духовной (мозговой) деятельности, иногда видимого простым глазом, отмечено и современной медицинской наукой.

Ферязь - мужское долгое платье с длинными рукавами без воротника и перехвата. Также женское платье, застёгнутое донизу.

Фряги, фряжский - итальянцы, итальянский.

Харалуг - булат, сталь.

Харатья (хартия) - пергаментная рукопись, грамота или книга.

Хорт - борзая собака.

Червлёный - красный.

Чуга - долгий узкий кафтан с короткими рукавами до локтей.

Чум - род ковша, чаши с ручкой.

Чурак - чурбан.

Шестопёр - древнерусское ударное оружие: жезл с головкой из шести металлических пластин - «перьев» (отсюда название).

Шиша - вор, бродяга, лентяй.

Шугай - род суконной или ситцевой, шёлковой, даже парчовой короткополой кофты с рукавами, с отложным круглым воротником и с застёжками, с перехватом и с ленточной оторочкой кругом.

Шуйца - левая рука.

Словарь составил

Д.М. Балашов

[1] Ит - собака.

[2] Xа - стой.

[3] В 1147 году.

[4] Никея - город в Малой Азии, местожительство патриарха.

[5] Кафа - Феодосия.

[6] Дзе - да.

[7] Гюльнэ - роза.

[8] Возьмите его.

[9] …со временем и о трёх полях надо помыслить. - Трёхпольная система обработки земли была известна на Руси с X века.

…пока она не скрылась за церковью-обыденкой. - Церковь обыденка строилась в один день, отсюда её название.

[10] Становище - Млечный Путь.

[11] Гар - назад, обратно.

[12] Вперёд.

[13] Тана - Азов.

[14] …батоги приломал и шелепы прирвал - обломал кнуты и порвал плети.

[15] …погляжу тайную скотницу, - Имеется в виду казна, так как в Древней Руси слово «скот» означало деньги.

[16] Мухояр - бухарская ткань из бумаги с шерстью и шёлком.

Content

Борис Евгеньевич Тумасов
РУСЬ ЗАЛЕССКАЯ

Часть первая

Глава 1

Глава 2

Глава 3

Глава 4

Глава 5

Глава 6

Глава 7

Часть вторая

Глава 1

Глава 2

Глава 3

Часть третья

Глава 1

Глава 2

Глава 3

Глава 4

Часть четвёртая

Глава 1

Глава 2

Глава 3

Глава 4

Глава 5

Глава 6

Глава 7

Часть пятая

Глава 1

Глава 2

Глава 3

Эпилог

СЛОВАРЬ РЕДКО УПОТРЕБЛЯЕМЫХ СЛОВ