Инна Бачинская

Ищи, кому выгодно

© Бачинская И. Ю., 2015

© Оформление. ООО «Издательство «Эксмо», 2015

* * *

Действующие лица и события вымышлены, их сходство с реальными лицами и событиями абсолютно случайно.

Автор

Пролог

На исходе длинного теплого дня наступил не менее теплый вечер. После недели дождей, наконец, прояснилось, и появилась надежда, что погода «войдет в русло». Длинный двор в кольце старых, еще сталинской застройки, домов напоминал лабиринт – в нем было много потайных и укромных местечек, где находили приют вездесущие подростки или выпивохи. Он был хорош еще и тем, что здесь практически не гонял патруль – не то, что в парке напротив. И сейчас в беседке, в самой темной его части сидела компания молодых людей…

Человек вошел в арку, пересек темный двор. Приблизился к подъезду, и тотчас раздался негромкий хлопок выстрела. А затем – еще один. Человек качнулся, попытался удержаться на ногах, выбросив вперед руки и упершись в дверь подъезда, а потом тяжело осел на землю.

Убийца побежал через двор к арке, выходящей на улицу. Молодежь высыпала из беседки и подтянулась к подъезду; в это же время жилец дома вывел на прогулку собаку – золотистого ретривера Лорда. Жилец с трудом открыл входную дверь – убитый придавил ее своим телом. Первой в щель протиснулась собака. Обнюхав лежащего человека, она попятилась, подняла морду и завыла…

Глава 1

Встреча

То берег – то море, то солнце – то вьюга,

То ласточки – то воронье…

Две вечных дороги – любовь и разлука –

Проходят сквозь сердце мое…

Булат Окуджава

Любовь и разлука.

Она сразу почувствовала, что на нее смотрят. Здоровенный мужик стоял рядом и откровенно пялился. Она почувствовала, как вспыхнули щеки и шея, дернула головой и повернулась к нему спиной. Тут ей пришло в голову, что смотрел он вовсе не на нее, а мимо – на продукцию «Клуба сыра», а она уж разволновалась, дура. Сейчас никто ни на кого не смотрит, разве что старые козлы на полураздетых школьниц. Но школьницы при этом не краснеют и не дергают головой. Народ гуляет почти голый, не стесняясь обильных закрылков и целлюлитных ляжек. Всем на всех плевать.

Кажется, продолжает смотреть. Вот привязался! Она выпрямила спину, протянула руку за яркой упаковкой, притворилась, что внимательно читает. А взять и вызывающе посмотреть ему в морду – слабо? И тут он сказал:

– Ира, ты?

Низкий утробный бас, не бас, а настоящий рокот. Она резко повернулась. Вгляделась. Большой, солидный, он радостно смотрел на нее с высоты своего немалого роста. Седые виски, широкая улыбка, узкие рысьи глаза. На правой щеке ямочка. Ее обдало жаром.

– Гетман?! Славик?!

Его школьное прозвище вырвалось у нее непроизвольно. Славик Гетманчук, Гетман! Она не видела его… Сколько же? Целую вечность. Лет двадцать… Нет, больше! Двадцать четыре года. Точно, двадцать четыре! Последний раз они виделись, когда она была на втором курсе истфака, а он на втором же юридического. Он тогда пришел и сказал…

– Ирушка! – загудел Славик. – А я смотрю и думаю: ты – не ты? Это сколько же времени прошло, а?

Он вдруг обнял ее, прижал к себе, громко чмокнул в макушку. Она вдохнула запах его рубашки и парфюма. И тела. Большого, теплого, респектабельного тела в дорогой рубашке. Прижаться к такому и – по жизни с песней! Мелькнула мысль, что вот ведь как удачно вышло: на ней новая юбка в оранжевую и коричневую клетку – давно забытый и ныне вернувшийся солнце-клеш – и коричневый свитерок с деликатными блестками на груди. И бирюзовые итальянские сандалии. Она нравилась себе в оранжево-коричневой расклешенной юбке и бирюзовых сандалиях.

Он отстранил ее от себя, сильно удерживая за плечи. Хотя она и не собиралась бежать. Улыбаясь, смотрел. Юношеская когда-то ямочка сейчас больше напоминала морщину, глубокую бороздку, но все равно! Все равно! Ласковый, снисходительный взгляд старшего товарища, победителя, ответственного за судьбы. Посвященного в рыцари удачи (или это что-то другое?), уверенного в себе. Он и в школе смотрел так же, и сразу начинало казаться, что все будет хорошо. Не может не быть, если он рядом, держит за руку, смотрит ласково и снисходительно. Что остальные? Никакого сравнения! Мальчишки, подростки, хулиганы, дурачье. А он – солидный, вальяжный, знающий себе цену. Позже она говорила себе: успокойся, дуреха, подумаешь! Да что в нем, кроме стати? Не интеллектуал, чувство юмора на нуле, кто такой Аксенов, не знает даже понаслышке, не говоря уж о других. Их время было временем толстых журналов, когда не знать было стыдно. Тогда все читали. А он не знал и не стеснялся. Вам, девушкам, все бы романы читать, говорил. Добродушно так говорил, необидно, снисходительно. Была в нем основательность, которая делала его мечтой всякой женщины. Аура была. Бабушки говорили: за таким, как у бога за пазухой. И деньги у него были, в отличие от других – чуть не все лето вкалывал на стройке. И девчонки-продавщицы оставляли ему импортные шмотки, и машина появилась на втором курсе, причем сам заработал – калымил в Сибири. Он делал себя сам, казалось – легко, играючи, с усмешкой. А однажды отпустил бороду – чисто тебе полярник, ученый-физик или геолог! Старушки крестились вслед, думали, батюшка.

Их время было временем героических профессий, а плохие парни – банкиры и бизнесмены – водились только в американском кино. То был век неискушенности, веры и надежды. Они были девственны во всех смыслах.

А потом он пришел и сказал…

Они встречались с десятого класса, почти два года, девчонки завидовали, пытались перейти дорогу. Красавица Лидка Кулик, похожая на мальчика Наташка Сидоренко – первая спортсменка школы. Наверное, были и другие. А ему – по барабану. Как и не знал, как и не догадывался. Все было как в той старой песне: и платье шилось белое… И так далее. А однажды он пришел и сказал – деловито, спокойно, без ложной неловкости… Неловкость, неуверенность, чувство вины – это были не его химеры. Он был человек прямой: хочу-не хочу, нужно-не нужно. Это же так просто! Элементарно! Его словцо…

Он пришел и сказал… Причем ничто не предвещало грозы. Да и грозы-то никакой не было, какая там гроза! Он отставил ее с деловитостью асфальтоукладчика – просто отодвинул. Сказал: понимаешь, у меня есть возможность перевестись в столицу, там у отца друг министр, обещает помочь. Жениться мне еще рано, сама подумай. Придется вкалывать. Это здесь, дома, можно дурака валять, а там – сама понимаешь. Приезжать часто не смогу.

Он смотрел на нее ласково и снисходительно, как старший брат. А она, испытывая мучительное чувство стыда, криво улыбалась, чтобы он не дай бог не догадался, как ей больно. Такие были у их поколения правила игры, а также женская гордость из романов, которых он не читал. Не выдать боли! А может, это ее дурацкий азиатский характер, от прабабки, по слухам – из астраханских татар. Главное – не потерять лица, – из-за этого ее всегда считали сильной женщиной. Какая там сильная! Один вид. И напрасно. Говорят, слабых и любят сильнее, и бросают реже. Она без меня пропадет, говорит он, а ты – сильная. Ну это уже потом, потом – жизнь, она длинная…

Конечно, рано, сказала она. Конечно, понимаю. Звони, не пропадай. И все это с приклеенной судорожной улыбкой. Элементарно. Тогда она еще не знала, что беременна.

– И ты не пропадай, – ответил он тепло. – Я позвоню, как устроюсь. – Он поднялся. – Завтра ехать, мать суетится, бабушка рыдает. Прямо как на фронт собирают. Полный ералаш!

Тоже из его словечек. Элементарно и ералаш! Все, что не элементарно, – ералаш. И наоборот.

Он засмеялся. Она тоже засмеялась, за что потом извела себя – надо было хранить высокомерное молчание. Но какое высокомерие, когда так больно?.. Смеешься, чтобы непослушные мускулы лица не расползлись в гримасу.

– И барахло еще укладывать! – добавил он все с той же ласковой улыбкой и ушел.

Только после его ухода исчезла приклеенная улыбка и глаза стали как у побитой собаки. Разумеется, она бросилась к зеркалу. Свет мой зеркальце, скажи… А чего говорить, все и так видно. Растерянная физиономия, несчастные глаза. Потом рыдания в подушку, и наутро – красный, распухший нос. И одно лишь утешение: не разревелась при нем! Не дала понять, не показала, не выдала, не унизилась. Улыбалась. Аве, Цезарь! Идущие на смерть приветствуют тебя! Молодец! Всегда есть хоть какое-то утешение, а как же иначе! Всегда. Не потерять лица.

Страницы из дневника про историю любви она потом вырвала и сожгла. Да и писать перестала на всю оставшуюся жизнь. Вся остальная жизнь того не стоила. То острое, первое, до нервной горячки и обморока от звука родного голоса, больше не повторилось. Жгла и выхватывала обрывки слов, дотлевавшие в пальцах. «Люблю… никогда… Слав……вместе! Навсегда… счастье… Ни за что!»

И все. Вся любовь.

Она позвонила ему как-то, выдержав борьбу с собой. Пришлось позвонить, у нее не было выхода, так сложились обстоятельства и легла карта. Убеждая себя: а что тут такого? Мы же друзья. Друзья мы! И одноклассники. Тем более все спрашивают, интересуются. Привет передают. Элементарно. Взяла номер у его бабушки и позвонила. Ирушка, как же у тебя нет телефона Славочки, удивилась бабушка. Сейчас принесу! Записывай.

Надеялась: а вдруг? Вспомнит, поймет, потянется. И тогда она скажет ему…

– Ирка! – закричал он радостно. – Ты?

Привычное «Ирка, ты?» кольнуло в сердце. Радость в его голосе тронула ее, в глазах защипало. Показалось, что все ее проблемы замечательным образом разрешились.

– Как ты? Что нового? Кого из наших видела? – тормошил он. – Кто в городе? Замуж еще не вышла?

«Замуж не вышла?» Ей показалось, он ударил ее. Отсек от себя окончательно и бесповоротно. После истории их любви, пусть детской, его равнодушное «замуж не вышла?» прозвучало с убедительностью пощечины.

Она так ничего ему и не сказала. Не посмела. Боялась потерять лицо. Да и что было говорить?

Уймись, дура, приказала себе. Он ничего не хочет о тебе знать. Он чужой. Он не позволит тебе признаться… Дурацкое слово – «признаться», разве это преступление? Явка с повинной? Сказать и услышать, как он, перестав дышать, начнет мямлить в ответ какую-то чушь? О своих больших планах и надеждах, в которые она не вписывается? Хотя нет, мямлить он не будет. Он четко и ясно скажет… Что же он скажет? Найдет, что. Он всегда знает, что сказать. Человек без химер. Прямой как штык.

Значит – забыть! Не сметь реветь! Не сметь распускать сопли! Жизнь продолжается. «Соберись», – как говорила их школьная математичка. Соберись и реши эту чертову алгебру! Соберись и живи дальше. Все равно деваться некуда…

– Как ты, Иренок? – Он смотрел все с той же улыбкой. – Выглядишь прекрасно, даже красивее, чем была!

Он действительно был рад ей. Все еще держал за плечо. Рука у него была большая и горячая. Надежная рука большого человека. Тяжелая артиллерия. Улыбка, на щеке – ямочка-тире, глубокая бороздка – на месте. Узкие рысьи глаза – каре-зеленые, веер морщинок. Все то же. Только с поправкой на время…

– Нормально. А ты?

Ей не понравился собственный голос – тонкий и неприятный. Она кашлянула. Неужели волнуется? Девчонка! Еще не хватало покраснеть. После четверти века…

– В порядке. А ты как, на каникулах? Или…

– Или. Я здесь живу. А ты по-прежнему в столицах?

– Был. И там, и за границей пять лет, у меня был завод электроники. Заводик. Уже нет. Вернулся. Знаешь, наступает время собирать камни – так, кажется, в Библии? Ты не спешишь?

Они стояли друг против друга в залитом мертвенным светом дневных ламп зале магазина. Она мотнула головой. Он взял у нее из рук упаковку сыра, положил на место и за руку повел из магазина. Так они и шли: он впереди, она – за ним, отставая на шаг. Так она когда-то представляла себе их жизнь: он, большой корабль-флагман, впереди, она – в фарватере, следом, как маленькая послушная лодочка…

Не получилось, потому что он пришел и сказал…

Сказал честно и прямо, как честный и прямой человек. За одно это он достоин уважения – мог ведь сбежать, правда? Тогда было бы еще хуже. Иными словами, то, что он пришел и сказал, наверное, лучше, чем если бы не пришел и не сказал, а просто сбежал. Она так и не решила для себя, что же лучше. Что лучше – надеяться или сразу по-живому? Черт его знает! Тут, видимо, вопрос не в том, что лучше, а в том, кто как может, а в результате все едино.

Всяк, кто любил, любимых убивал… Как там дальше? Жестоким словом иль ножом разил он наповал… Отважный взмахивал клинком, трусливый прятал взгляд…[1]

Летний день клонился к закату. В природе царила томная предвечерняя неподвижность. Ни ветерка, ни шелеста. Даже звуки улицы притупились и почти растворились в густом воздухе.

– Пошли посидим где-нибудь, не против? – От его улыбки перехватывало дыхание. Словно не стояло между ними двадцати… четырех? пяти? бесконечных коротких лет. – Тут рядом есть погребок «Детинец», помнишь, мы бегали на переменках перехватить? У них были сосиски, коржики, пиво и шампанское. – Он рассмеялся. – А помнишь, как мы отмечали день рождения Макса? Взяли две бутылки, по сосиске… Сколько же нам тогда было?

– Мы были в восьмом классе…

– Точно! В восьмом! Два пузыря на семерых, и казались себе страшно крутыми. А тетка-уборщица стала ругаться, что расшумелись и несовершеннолетние. Помнишь, как орала?

Она помнила. Шампанское ударило в голову, она тогда хохотала под злобным взглядом сумасшедшей старухи, которая с остервенением возила мокрой тряпкой по их ногам и бормотала что-то беззубым ртом.

Славик был за старшего. Он купил шампанское, ему не посмели отказать.

– За тебя, Макс! – сказал он, поднимая бокал. – Расти большой и не кашляй!

Они так и покатились, хотя, скажи такое кто другой… В том-то и дело, что Славик был Славик, а не кто другой. Что можно Гетману, того нельзя… быку! Все, что говорил Славик, было уместно, к слову и весомо. И смеющиеся узкие каре-зеленые глаза, и улыбка, и ямочка – все было уместно. Она, разогретая шампанским, смотрела на него в упор, и он вдруг подмигнул ей. Ее тряхнуло током…

Глава 2

Прошлое и настоящее

– Шампанского? – спросил он. – За встречу!

Шампанское было слишком сладким. Но зато холодным. Пузырьки стреляли в нос, фужер запотел. Славик смотрел, прищурившись, словно оценивал.

– Ты как? Замужем? Дети? Я помню твою маму…

– Мамы нет. Мужа тоже нет. Детей… нет.

– Но ты же была замужем?

– Была. Муж погиб, разбился на машине шесть лет назад.

Она не сказала, что муж, Игорь, был в машине не один, а с женщиной. Погибли оба. Горе превратилось в фарс. Как должна реагировать жена на гибель мужа и его любовницы? Рыдания во время похорон неубедительны. Да и вряд ли уместны. Любопытные взгляды присутствующих просто неприличны. Их хоронили в один день, но в разное время. Игоря в двенадцать, ее в четыре. Женщину эту звали Клара, она преподавала музыку и была на пять лет старше, как сообщила ей школьная подружка-соперница Лида Кулик. Старая дева, блеклая, пугливая, никакая. У нее и семьи-то не было, одни коллеги. Для Ирины долго оставалось загадкой, почему именно эта женщина? Что она давала Игорю? Повышала самооценку? Играла на фортепьянах любимую «Оду к радости»? Что? Эта женщина в качестве любовницы мужа была оскорбительна! В свое время Лидка тоже пыталась подкатиться к нему, а он выбрал Клару. Даже имя ее отдавало нафталином. Неисповедимы пути влечения…

Лида держала ее за руку своей решительной и сильной рукой. После похорон они подружились. Не за кого больше было сражаться. Лидин муж Кирюша был какой-то квелый и неубедительный, вечно озабоченный, весь в мыслях о прокорме семейства. А в ней сидел черт. Глаз горел, особенно после рюмки коньяку, язык развязывался, щеки пылали, тосты становились все опаснее. «За мужчин!» «За настоящих любовников!» Муж, улыбаясь, смотрел на Лиду, исправно пил. Однажды она ляпнула: «За оргазм!» Все, не сговаривались, посмотрели на мужа. «Кирю‑ю‑юш! – пропела Лида. – А ты знаешь, что такое оргазм?» После паузы кто-то неуверенно засмеялся. «А вот салат!» – закричала хозяйка, появляясь из кухни с миской.

Их хоронили в разное время. Ей казалось, что присутствующие дорого бы дали, чтобы в одно… Так ей казалось. Нам всегда кажется, что окружающим есть до нас дело. Ну да, конечно, есть, разумеется, есть, но сиюминутно, до завтра. У всех своих проблем выше крыши…

…Он взял ее руку. Когда-то они гуляли, держась за руки. Она помнит ощущение своей руки в его. Иногда она думала, что отношения с Игорем не сложились из-за Славика. Она невольно сравнивала их, Игорь проигрывал. Возможно, он чувствовал, что проигрывает. Есть люди, которые подавляют, хотя никаких усилий для этого не прилагают. Возможно, она подавляла Игоря.

Сначала все было хорошо. Она была ему благодарна. С ним она не чувствовала себя брошенной. Она старалась быть хорошей женой. Игорь был интересный, умный человек, заводила в любой компании, рыбак, турист, любитель посидеть у костра. Но до Гетмана ему было далеко. Всем было далеко до Гетмана. Гетман был один такой. Она еще долго была полна Гетманом. Несмотря ни на что. Ей казалось, что виновата она одна. Не сумела стать нужной, единственной. И она старалась стать единственной для Игоря. Но, наверное, одного старания мало, нужна любовь. Ей казалось, она любила его, а как же иначе? Конечно, любила, но не так, как… Не так!

Она была ему благодарна, он вернул ей самооценку. «У тебя заниженная самооценка», – говорила Лида Кулик. Благодарность – хилая пища для любви, все знают. Любовь питается любовью. Что же давала ему Клара, часто думала она. Ей казалось, она поняла, в конце концов. Для этой одинокой и некрасивой женщины Игорь был светом в окошке, единственным, любимым, нужным каждую минуту ее жизни. Он был для нее всем тем, чем она, Ирина, так и не стала. Ни для Славика, ни для него. Клара была тихой гаванью, где его всегда ждали. Она, Ирина, старалась изо всех сил, она была ему благодарна, она гладила ему рубашки и исправно готовила завтраки. Они никогда не ссорились. А последнее время уже и не разговаривали. Утром разбегались в разные стороны, вечером тупо смотрели телевизор. И детей у них не было.

У нее не могло быть детей. Врач тогда сказал: может больше не получиться, подумайте, девушка. О чем было думать? Вся жизнь впереди. Это в тридцать думают о таких вещах, а в девятнадцать – нет. Нужно было заканчивать вуз, получать диплом, становиться на ноги. Она сразу решила, что роль брошенной матери-одиночки не для нее. Спустя время она спрашивала себя, может, не стоило… резать? И не находила ответа. На одни и те же вопросы человек отвечает по-разному в молодости, зрелости и старости. И с возрастом все менее уверен, что в юности поступил правильно. Что кажется правильным в девятнадцать, выглядит неубедительным в зрелости.

Игорь хотел ребенка. Они даже предпринимали какие-то шаги для этого, но потом все постепенно сошло на нет, они выдохлись и о ребенке больше не заговаривали. Она пыталась вспомнить, когда он перестал говорить о ребенке, но не сумела. Года за три до… конца. Она не знала, была ли уже Клара. Она не обладала чутьем жены на измену, и это объяснялось вовсе не ее доверчивостью. На самом деле ей было все равно. «Бедный Игорь», – однажды подумала она, лежа ночью без сна. Почему он не ушел к этой Кларе?

Может, и ушел бы наконец. Просто не успел…

После той ночи без сна она стала носить цветы и Кларе. Ему – лилии или астры, ей – ирисы. Ей казалось, что скромные синие ирисы чем-то похожи на Клару, которую она не знала и никогда не видела.

– Какие они все-таки сволочи! – сказала Лида, оскорбленная, что он выбрал Клару. – Им лишь бы с кем! С любой уродиной!

Она промолчала тогда, в душе не согласившись. Лида была уверена, что сочувствует подруге.

– А у тебя есть дети? – спросила она.

– Сын. Парню уже двадцать три, учится в Сорбонне. Представляешь, какой я старый?

– А что ты тут делаешь? Если без Библии и собирания камней?

– Заведую отделом в мэрии. Социалка. Много чего было, устал, если честно. Понял, что ничего не нужно, все это тараканьи бега. Мама совсем слабая стала, ей трудно одной, все домой звала. Вот я и решился… Успел – спустя год она умерла…

– Мне очень жаль, – пробормотала она.

Он вздохнул:

– Конечно, старые связи рубить не стал, если не приживусь, поверну оглобли. Но как-то так с самого начала сложилось… Встретил Лену, влюбился как мальчишка, снова женат – уже два года.

Он говорил легко, словно подтрунивал над собой. В нем чувствовался хозяин жизни, он делал себя сам. Ему ничего не стоило бросить заграницу и вернуться. Если его сыну двадцать три, то когда же он родился, подумала Ирина. Через год после отъезда? Через два? Когда же он успел?

– А твоя первая жена?.. – спросил она неуверенно.

– Сокурсница. Умная, красивая, но… злая! Павлик, сын, к сожалению, в нее. Злой, жестокий, пойдет по трупам. Не в меня. – Он рассмеялся. – Я говорил жене, что мы еще наплачемся с ним, что с ним нужно иначе. Так и получилось. Мы с Ленкой решили рожать… Буду молодым папашей. Такое мне счастье в старости привалило. – Он снова рассмеялся. – Знаешь, мама вспоминала тебя, спрашивала, а где Ирина? Все беспокоилась, как ты, когда я уехал.

Мать Гетмана внушала ей робость. Большая сильная женщина с узлом волос на затылке и тяжелым взглядом узких рысьих глаз. А бабушка Неонила Петровна была славная и всегда радовалась, когда она приходила. Называла Ирушкой. Они оба называли ее Ирушкой – внук и бабушка. Больше ее никто так не называл. Игорь говорил: Ирка или Ируха. Тогда у нее мелькнула было мысль рассказать обо всем бабушке, но она не посмела.

– Ты снова женат? – спросила она ровным голосом, слишком ровным.

– Представляешь, снова! Ленка почти на двадцать лет моложе. Чуть не ровесница сыну. Никогда не ожидал от себя такой прыти. Развод был тяжелый. Ты же знаешь, как у нас бывает! Нам до европейской культуры как до неба. Приехал сюда, думал, год-другой пересижу, приду в себя, оклемаюсь, а там видно будет. И тут вдруг встретил Ленку. Она училась на инязе, а у меня в их вузе была проверка. Говорил со студентами, интересовался жизнью, то се. Сразу ее заметил. Узнал телефон, старый дурак, позвонил. А она влюбилась, я даже не ожидал. У нее одна мать, росла без отца. Мой приятель-психиатр говорит, у нее комплекс безотцовщины… Или как это там у них называется. Ее и потянуло ко мне. Иногда чувствую себя отцом великовозрастной девицы! Воспитываю, учу, вспоминаю себя в этом возрасте – неужели был такой же незрелый?

Хозяин жизни, подумала она. Никогда не был незрелым. Всегда знал, чего хочет. Протягивал руку и брал. Сын в Сорбонне, молодая жена… Красивая, наверное, в перспективе ребенок. А что не впишется в его жизнь, он отодвинет. Всегда отодвигал. Деловито, спокойно. Элементарно.

Она не понимала себя сейчас, не понимала, что испытывает к нему. В чем его можно упрекнуть? Что не женился тогда? Он честно сказал, что не готов. Они оба не были готовы. Ей, правда, не повезло. Такова гендерная справедливость. Женщина платит дороже. Он же мне сломал жизнь, вдруг подумала она. И тут же себя одернула. При чем тут он? Ее мечты, фантазии и надежды – ее личное дело. Он пришел и честно сказал…

Еще она подумала, что вполне могла оказаться на его месте. Могла прийти к нему и сказать: «Извини, я перевожусь в столичный вуз!» Честно прийти и сказать. И что? Она сломала бы ему жизнь? Жизнь – продукт гибкий, ее трудно сломать. Расхожий рецепт – немного здорового эгоизма. И дело. Сожми зубы и делай что-нибудь. Делай дело. Все проходит, дело остается. А что бы он ей ответил? Засмеялся бы и пожелал счастливой дороги. Она так явственно видела эту сцену, что однажды ей показалось, что именно так и было. Нельзя упускать свой шанс. Шанс может выпасть лишь однажды, а любовей много. Никто не виноват, что она такая ущербная… Однолюбка, как сказала однажды Лида Кулик. Зацикленная. Сама виновата. Никто тебе ничего не должен. Элементарно.

Обидно было то, что он так просто взял и ушел. С улыбкой. А что, спрашивала она себя, если бы он рыдал и ползал на коленях, было бы легче? Да, легче, ответила себе. Если бы он сказал – понимаешь, я должен ухватить свой шанс, мне предстоит трудная жизнь, я буду вкалывать днем и ночью, я не хочу тебя связывать… Было бы легче. Конечно, легче. Она бы ответила, что будет ждать, а там посмотрим. Но ему не нужно было, чтобы она ждала. Он развязывался с ней бесповоротно и начинал новую жизнь. Без сожалений и колебаний. И это было больно. А через год женился…

Хватит! Сколько можно копаться во всех этих «если бы да кабы», «пришел-не пришел», «сказал-не сказал»? Двадцать пять лет! Жизнь прошла, а ты все там, неудачница!

…Он записал номер ее телефона. Сказал, что непременно позвонит. Непременно познакомит с Ленкой. Посидим, разопьем бутылочку ликера… Специально для дам, «Айриш крим» называется. Им есть что вспомнить, сказал он. Я часто о тебе думал, сказал он. Ты совсем не изменилась, сказал он. Притянул к себе и поцеловал в щеку.

И они расстались. Она шла по улице, и улица слегка покачивалась. То ли от выпитого шампанского, то ли еще от чего. Вечером она позвонила Лидке. Ей не терпелось рассказать, что Славик Гетманчук вернулся, что он в городе, что они встретились и пили шампанское. Неясные надежды брезжили, какие-то перемены обещались, что-то такое светлое мнилось и виделось…

– Знаю! – ответила Лидка. – Мне звонила Лерка Зеленская. Домой он приехал, камни собирать! Как же! Оттуда просто так не приезжают. Выперли его, потому и приехал. Когда поперли тестя, полетел и твой Славик. А тесть отвечал за все городское строительство. Помнишь аферы с элитными домами и застройками в исторических зонах, все газеты еще кричали? Вот он и сбежал за кордон. Потом супружница подала на развод и обчистила его. Вот он и вернулся. Пусть скажет спасибо, что не посадили. Как он хоть выглядит? Головку держит?

– Прекрасно выглядит. Снова женат, молодая жена.

– Женат? – ахнула Лидка. – На ком?

– На студентке!

– На студентке? Вот зараза! Нет, я всегда говорила, им легче. У них активный диапазон шире. Ты бы, например, смогла выйти замуж за студента? То-то и оно. А эти кобеля запросто! На двадцать лет моложе, на тридцать, на сто! И дети! Вон Энтони Квинн родил в восемьдесят… – Она замолчала. Потом добавила деловито: – Может, устроим междусобойчик? Я обзвоню ребят. Как ты?

– Не знаю. Он здесь уже три года…

– Вот подонок! И никому ни слова! Телефон есть? Дай!

– Они собираются рожать, – сказала Ирина, и в голосе ее невольно прозвучала обида.

– Да ты что? Старый козел! А он уверен, что это его ребенок?

– Ну что ты несешь? А твои чьи? – не выдержала Ирина.

– А как по-твоему?

– Откуда я знаю!

– То-то. И я сомневаюсь. Вовка точно Киркин, а Севка – убей, не знаю!

У Лиды было двое мальчиков.

– Ты что, совсем спятила?

– Дай телефон!

– Не дам!

– Ты что, опять втюхалась? Совсем с катушек слетела? В этого подонка? Я же все равно узнаю! Позвоню Женьке, он знает! Большой привет!

Ночь прошла без сна. Она ворочалась на раскаленных простынях, зажигала свет, выходила на кухню, пила воду. Включала телевизор. Бегала по каналам. На экране бойко спаривались мужчины и женщины. Стоны, откровенные позы, крупный план. Для тех, у кого бессонница. После этого, возможно, им захочется спать.

Она вспоминала его слова, взгляд, большую теплую руку, искала намек на что-то… На возможность чего-то, продолжение и возрождение. То, что он вернулся, было знаком, оменом, обещанием. Чудом это было!

Она смотрела на себя в зеркало: ожидание и загадка, синева под глазами, сухие губы. Сглатывала, напрягая шею – нервы шалят! Попыталась призвать себя не поддаваться, но кто и когда был властен над собственными мыслями? Она вспоминала, и воспоминания сыпались летним дождем – запахло озоном, мокрой травой и листьями. Он ведь тоже помнит, не может не помнить! Как он смотрел на нее! Он сказал, что она не изменилась, такая же красивая. Доверчиво рассказал о себе… Даже в том, что он так доверчиво обнажился перед ней, рассказал о женах и сыне, был намек на их близость…

Любовь питается любовью, а чем питается надежда? Наверное, воображением. И умирает последней.

Надежда – роскошный цветок, произрастающий на любой почве, даже на камне, даже на асфальте. Знак, омен, предчувствие… А иначе зачем их снова столкнуло? Какой смысл? И что дальше?

Глава 3

Будни

Ирина работала в областном архиве, в отделе «старых» документов – до семнадцатого года. Архивы городской управы, полиции, дворянского собрания, гимназий и школ. Пожелтевшая гербовая бумага с печатями, двуглавые орлы, забытые имена и нечеловечески красивые каллиграфические изыски. Последние три года они были заняты сортировкой документов для переноса в электронную базу данных. Четыре компьютера архиву подарил кандидат в мэры. Он так и не стал мэром, но компьютеры не отобрал. Один достался «старикам». Заведовал технической базой самоучка без диплома, виртуоз и электронный художник Иван Ряха, который не мог учиться по причине слабой головы, но технику чувствовал сердцем и мог работать с закрытыми глазами. Как-то это у него получалось. Лидка однажды сказала, что Иван – индиго, и знание сидит в нем изначально. Из космоса. А на вид недоделанный.

Директор архива, старейший архивариус страны, семидесятилетний Сократ Сигизмундович, требовал найти дипломированного программиста, но повысить зарплату отказывался. Его поколение работало на энтузиазме. Ивану деньги были по фигу, он тоже работал на энтузиазме. Только диплома не было. Это, разумеется, было халатностью, даже должностным преступлением – доверить архив неизвестно кому без диплома. Ирина сообщила ему по секрету, что Иван – индиго. Сократ Сигизмундович всполошился – он не знал, что такое индиго. Не поленился, сходил в библиотеку, подчитал источники. Не поверил, но с тех пор стал с любопытством присматриваться к Ивану.

Ее коллега, дама послепенсионного возраста – у них работали одни старики ввиду скромной оплаты труда (Лидка называла их областным геронтологическим центром), – похожая на засушенного кузнечика, с удивлением уставилась на начальницу.

– Ирочка, у вас что-нибудь случилось?

– У меня? Нет, а что?

– Вы такая необычная сегодня! Светлая, нарядная. Я бы даже сказала, что вы влюбились.

– Ну что вы, Зой Петровна, просто погода прекрасная!

– У вас глазки сияют!

– Вы тоже хорошо выглядите, Зой Петровна. Я принесла пирожные, давайте чайку. Иван на работе?

– Ваш Иван тут ночует!

– Позовем Ивана…

– Вы, Ирочка, просто красотка сегодня!

Документы, бумаги, пыль веков, никому не нужная информация, которая будет храниться вечно… Уйдет Сократ Сигизмундович, уйдет Зоя Петровна, индиго Иван, она, Ирина, тоже уйдет, а бумаги останутся, вернее, уже не бумаги, а электронные файлы. И не потревожатся никем во веки веков и присно.

Что такое «присно»?

День пролетел незаметно. Ирина думала, разумеется, о Гетмане. Гетманом была полна ее голова. Он позвонит, они снова встретятся. Ей ничего не нужно, только видеться, хоть иногда. Вечером она бросилась к зазвонившему телефону, уронила чашку. Чашка разбилась. Неправда, нужно!

– Что, ждешь? – Это была Лида Кулик. – Сидишь, как дура, под телефоном?

– И не думаю!

– Рассказывай! Твой прекрасный принц в филармонии со своей половиной.

– Откуда ты знаешь?

– Лерка позвонила, говорит, сидят в первом ряду. Он – шикарный, она – совсем девчонка, тощая, ни рыба ни мясо. Что они в этих малолетках находят? Ума не приложу. Вроде мода на девственниц прошла.

– Наверное, восхищение. Малолетка смотрит на него большими глазами…

– Всякие теперь малолетки! – хмыкнула Лидка.

– А мы видим их насквозь, и они это чувствуют.

– Козлы! Восхищение им! А если позвонит, ты… что?

– В каком смысле? – Ирина почувствовала, как ее обдало жаром.

– В том самом! Побежишь?

– И не подумаю.

– Не свисти! Побежишь как миленькая. Я его не видела, а Лерка говорит, шикарный мужик. А чего! Ты одна, жалко, что ли? Я бы и сама… Господи, как он мне остогрыз! – Последнее относилось к мужу.

– Дать ключ?

– У меня есть, еще с прошлого раза. Мужика нету! Так что, если не хочешь, я с удовольствием. Поимей в виду.

– Поимею.

– А чего ты какая-то квелая? На работе проблемы? Пропали справки по вывозу мусора в тринадцатом году?

– Устала просто.

– Ага, устала. Думаешь, не знаю? Неужели простишь?

– Что ты несешь?

– Он же тебя бросил, а ты опять сопли распускаешь! Я же вижу!

– Ты можешь о чем-нибудь другом?

– Правда глаза колет?

– Плевать я хотела на твою правду! – взвилась Ирина. – Ну, бросил! Ну и что? Тебя не бросали?

– Ха! Конечно, бросали. Всех бросают. И я бросала. Но я не ты, я плюну в морду и отвернусь, а ты себе всю жизнь испоганила. В том числе семейную. Скажи, нет? И сейчас опять. Ты что, думаешь, он вернется к тебе? От своей малолетки? Да у него все наперед на сто лет расписано! Все схвачено! Все по графику!

– Хватит! – завопила Ирина.

– Да ладно, я не хотела, – примирительно сказала Лидка. – Живи дальше. Просто настроение склочное. Вовка сказал, что женится. В девятнадцать! Дурак! Трахаться им, видите ли, хочется, а негде. Сопляк! Засранец! Как они все меня достали! Господи!

– Хочешь, приходи. Я кабачки стушила, одной не хочется…

– Приду, – обрадовалась Лидка. – Меня хлебом не корми, дай пожрать. Лечу!

– Расскажи про Гетмана! – потребовала Лидка, когда они уютно устроились на кухне.

Ирина накрывала на стол, Лидка возилась с бутылкой. Ирина пожала плечами.

– Смотри, Ирина, я тебя предупредила.

– Ага, поставила на счетчик, – хмыкнула Ирина. – Слушай, а может, ты ревнуешь? Ты ведь тоже за ним бегала? Забыла?

– Когда это было! – пренебрежительно фыркнула Лидка. – Он на меня ноль внимания, это ты у нас прима-балерина. Я же помню, какая ты ходила, когда он свалил. Никто поверить не мог, что он тебя бортанул. Страшная, зеленая, я же помню. Опять хочешь?

– Да какое твое дело? Хочу, не хочу! Ты-то тут при чем?

– За тебя, дуру, беспокоюсь!

– Ой, только не надо! За детей своих беспокойся. Я за себя сама… Как-нибудь.

– Обещаешь?

Ирина дернула плечом.

– А вообще-то ты, мать, права. Нам терять нечего. Ну и закрути с ним! У меня до сих аж мороз по коже, как вспомню! Здоровый красивый бугай, взгляд, улыбка, голос! Как он хоть… в этом смысле? Хотя после тридцати они все импо. А он был в политике, знаешь, какая у них жизнь? То-то за малолеток хватаются.

– Не надоело?

– Не-а! Я на эти темы могу долго. Как это никто его не вычислил за три года? В нашей деревне все на виду. И, главное, сам, паразит, никому не позвонил! Телефончик хоть взял?

– Взял.

– Слушай, а ты что, и правда готова?

Ирина подставила бокалы. Лидка налила вино. Они выпили. Ирина чуть-чуть, Лидка залпом все. И налила себе еще.

– В смысле, если позовет. Побежишь?

– Некуда звать, – отозвалась Ирина.

– Не замуж, конечно, а для души, по старой памяти! А?

– Не знаю. Отстань!

– Значит, зацепило. Ну и не теряйся! Жизнь короткая. Еще пару лет – и пшик. Никому не нужна. Пусть хоть так. У тебя ж после Игоря никого не было, это ж сколько времени даром! Квартира есть, свобода есть… Да я бы на твоем месте!

Лидку несло, взгляд стал шальным, губы растянулись в ухмылке. Она дошла до любимой темы: «Я бы на твоем месте». Дальше монолог пошел по накатанной дорожке: осточертевший Кирюша, осточертевшие нахлебники, понимай, детки, копеечные зарплаты, сто лет не было новой тряпки, полная деградация в мужиках, не на кого глаз положить. А тут вернулся прекрасный принц Гетман. И, главное, терять нечего!

В рассуждениях Лидки отсутствовала логика – она то призывала гнать Гетмана поганой метлой и не прощать, то, наоборот, не теряться и урвать свое. То есть логика была, но сиюминутная, на данный определенный момент, зависимая от градуса, а в следующий момент менялась на противоположную. Как маятник – туда-сюда. Ирина слушала вполуха и думала о Гетмане. Она все время о нем думала.

– Так что ты, мать, не теряйся! – кричала Лидка, вытрясая из бутылки последние капли себе в стакан. – А где кабачки? Заханырила? Хочу кабачков! Икры хочу! Праздника!

Под занавес Лидка позвонила Кирюше, чтобы он приехал и забрал ее из гостей.

А Ирина провела еще одну бессонную ночь…

…Он позвонил вечером. Напросился в гости. Пришел с цветами – розами на длинных стеблях. Прекрасного палевого цвета. У нее дрожали руки, когда она опускала их в вазу. В гостиной он осмотрелся. Подошел к окну. Вид был хорош: старый городской парк с яркими клумбами, пешеходная улица.

– Я помню, у вас была другая квартира.

– Мы сменяли квартиру мужа и нашу старую после смерти мамы.

– Хорошая квартира, центр, – похвалил он.

Обратил внимание на ковры – сказал, необычные, никогда таких не видел.

– Муж привез из Непала. Ручная работа…

Он расположился на диване, вытянул ноги, с улыбкой взглянул ей в глаза.

– Чай? Кофе? – спросила она поспешно.

– Чай. Для кофе поздно. – Он похлопал себя по левой стороне груди.

– Сердце?

– Пока нет, но лучше поберечься. Сядь, давай поговорим. Успеется с чаем.

Ирина, вспыхнув, опустилась рядом. Да что за наваждение! Прямо как девчонка!

– Как ты живешь, Ирушка? Где работаешь?

Он внимательно выслушал об архиве, индиго Иване, начальнике и коллегах.

– А я думал, ты пойдешь в школу. Хотя сейчас там трудно. В архиве спокойнее. А… – он чуть запнулся, – … с кем ты?

Она пожала плечами.

– Знаешь, после смерти мужа… Все как будто только вчера. Я никогда не умела быстро переключаться…

Последняя фраза прозвучала как упрек, и она испугалась.

– Я понимаю. Но ведь жизнь продолжается, правда? – Он не принял сказанное на свой счет.

– Продолжается. Я много читаю, Лида забегает, ходим в театр… Помнишь Лиду Кулик?

– Помню. Я всех помню. А где ребята?

– Да почти все в городе. Хочешь увидеться? Лидка бьет копытом, хочет устроить встречу. Требовала твой телефон.

– Да, интересно было бы пообщаться. Как летит время…

– А ты думаешь тут остаться? Или вернешься?

– Пока не знаю, там видно будет.

Они помолчали.

– Знаешь… – начал он. – Знаешь, я часто вспоминал тебя. Очень. Ты стала еще красивее.

Он взял ее руку, поднес к губам. Притянул ее к себе. Она потом не могла вспомнить, как случилось, что губы их встретились. Кажется, он что-то сказал, а она что-то ответила. А в следующий миг она ощутила его дыхание и губы на своих губах. Это был долгий ласковый поцелуй. Так, как целовался он, никто не целовался. Они снова были молоды, и этот поцелуй через двадцать пять лет был как первый. Он обжигал как первый. Который она помнит до сих пор. Он стиснул ее, и она вспомнила культового барда их времени: «будь понадежнее рук твоих кольцо…», которого они все тогда слушали. Рук кольцо…

Они целовались… Не разнимая губ, задыхаясь, в кольце рук.

Он, наконец, выпустил ее, отодвинул. Она смотрела на него пьяными глазами; его глаза потемнели, сузились, он был похож сейчас на хищного степного кота.

– Ирка… Что ты со мной делаешь… Пойдем!

Он не мог расстегнуть запонки, рванул. Она рассмеялась. Когда-то у него была манера бросать на пол часы. Он сдирал их с руки и бросал на пол. Ее это страшно смешило. Они оба помирали от нетерпения. Часы летели на пол, со стуком приземлялись, и она начинала смеяться. «Да что ж ты… смеешься…» – бормотал он, впиваясь в ее рот. Ей казалось, у него дрожат руки. Она уворачивалась и хохотала, пока он не зажимал ей рот своим ртом.

– Ирочка… девочка… Ирушка…

Она узнавала его запах, родинку на плече, шрам на левой руке у локтя. Она могла найти его на ощупь, с закрытыми глазами.

Кажется, она вскрикнула.

– Сейчас, сейчас… – бормотал он. – Сейчас!

…Они лежали молча. Переполненные, боясь расплескать. Держась за руки.

– Спасибо…

…Потом они пили чай. За окном стемнело. В парке зажглись фонари. Оттуда долетал неясный шум толпы, шорканье ног, музыка. Он посмотрел на часы и заторопился.

Еще одна бессонная ночь. Она была переполнена… любовью? Наверное, это была любовь. Любовь, благодарность, счастье. Права Лида, какая разница? Они снова вместе. И все как тогда. Он не забыл, он ничего не забыл. Даже слова, словечки, которые говорил тогда. Словно и не было этих проклятых двадцати с чем-то лет… Не было! Все вернулось на круги своя.

Она забылась неверным сном лишь под утро, и во сне к ней пришла мысль: почему он не сказал, что жалеет? Сказал, что часто вспоминал ее, значит… любил? Почему же он не сказал, что был дурак, что раскаивается, что хотел вернуться? Но была семья, обязательства, карьера. Она бы поняла. Почему? Почему он отказал ей в такой малости? Это было бы как… цветок, розы, которые он принес, склоненная повинная голова. Это ни к чему бы его не обязывало. Он бросил ее, молодую, глупую, беременную… Правда, он ничего не знал. И ни звонка, ни открытки ко дню рождения за долгих двадцать… сколько их там натикало? Ничего! И не чувствует себя виноватым. Вот оно! Никакой неловкости, чувства вины, ничего! Он мог бы сказать, что жалеет. Бросить косточку, соблюсти приличия. Мог бы?

Не мог. Славик Гетман не мог. Правда, одна правда, и ничего, кроме правды. Никаких ложных надежд, никаких сложностей. Отрезать, уйти, отодвинуть. Она не была нужна ему тогда, она не нужна ему сейчас. Точка. Розовые слюни (тоже из его фразочек!) из разряда «ах, он вернулся, ах, они снова вместе» могла придумать только ее глупая голова. А она вместо того, чтобы… Что? Сказать – пошел вон, я тебя ненавижу, ты сломал мне жизнь? Или продолжать делать вид, что ничего не случилось, вернулся старый друг, через много лет, приятно вспомнить былое?..

Вдруг ее обожгла мысль, что он может никогда больше не прийти. Никогда! Заглянул, убедился, что она помнит, готова откликнуться и принять, самоутвердился… Нет! Слишком сложно для Гетмана. Все проще. Пришел, увидел, взял. Элементарно. И ушел. Такая ее судьба: он будет приходить, брать и уходить. К другой. К возможным детям. А их ребенок…

И что теперь? Быть или не быть? Принять его правила, подчиниться или хлопнуть дверью и уйти? Фигурально выражаясь. У нее не получится. Она не сможет уйти. Уходить будет он. А она будет ждать… Господи! Как она ждала его тогда! Боялась отойти от телефона, слонялась под его домом, все еще надеясь. Без надежды надеясь. Пряталась в кустах, пережидая тошноту…

Измученная, Ирина наконец уснула. Так ничего и не решив. А утром, разглядывая себя в зеркале, в здравом уме, при трезвой памяти… или как там полагается… призналась себе, что теперь в ее жизни появился хоть какой-то смысл. Что она ждала Гетмана всю жизнь. И всю жизнь надеялась. И теперь пусть будет что будет. Элементарно.

Она с наслаждением стояла под душем, горячим и холодным попеременно, с наслаждением пила кофе, выбирала платье и украшения. Во всем теперь появился смысл. И невольно улыбалась. Права Лидка, надо быть проще. Ох уж эта Лидка!

Элементарно.

Глава 4

Визит

С пестрым букетом, полная неясных предчувствий, неуверенности и даже страха, Ирина отправилась в гости к Гетману. В знакомый дом, в знакомую квартиру – на проспект Мира шестнадцать, в двенадцатую квартиру. Через двадцать с лишком лет. Он открыл ей, обрадовался. От него пахло чем-то вкусным, и был он в красном клетчатом фартуке. Он всегда любил готовить. Мужчина в фартуке выглядит трогательно и в то же время основательно. Да еще такой громадный, как Славик Гетман. Он чмокнул ее в щечку, приобнял. Потащил в комнату, крича:

– Ленушка, посмотри, кто к нам пришел!

А она вспомнила его маму Евгению Павловну, такую же большую, как сын, с гладко зачесанными волосами и узлом на затылке. Ирина ее побаивалась, у Евгении Павловны был крутой нрав. Она выговарила ей, Ирине, за мини-юбки и макияж. Когда это было… Она невольно вздохнула.

– А это Лена! – Гетман представил жену.

Лена протянула руку. Была она высокой и тонкой, в белых брюках и голубой тунике, расшитой блестящими камешками. Ирине жена Гетмана показалась очень молодой и какой-то белесой. Рука ее была маленькой и вялой. Ирина, спохватившись, протянула ей букет.

– Скажи спасибо! – пошутил Гетман. – Ладно, девочки, вы тут пообщайтесь, а я на кухню!

И ушел, подмигнув Ирине. Лена махнула в сторону дивана, и они сели. Ирина огляделась. Она помнила квартиру Гетмана, но эта, новая, не шла ни в какое сравнение со старой. Громадная гостиная – около сорока метров, не меньше, шикарная мебель – массивные диваны, побольше и поменьше, массивные кресла, все в мягкой серой коже, с отделкой из полированного коричневого дерева, безумно дорого на вид; музейный, во всю стену, готический сервант с частыми медными переплетами между стекол-линз: бесцветных, бледно-лиловых, зеленоватых, желтых. Обеденный стол, тоже коричневый, на двух тумбах, вокруг – царские стулья с высокими спинками, два кресла в торцах. Ковер на полу – цвета топленого молока с деликатным бежевым и зеленым узором. Пара консольных столиков с серебром, кремовые гардины… Ирине казалось, что она в музее.

Молчание затягивалось. Лена молчала, неопределенно улыбаясь. Смотрела в окно. Ирина исподтишка рассматривала ее. Очень молодая, натуральная блондинка с нежной перламутровой кожей, без малейшего следа косметики. Со своей длинной тонкой шеей, длинными руками и ногами, она была похожа на щенка-переростка. Совсем девочка. Ирине она показалась пресной.

– Вы подруга Славы? – вдруг спросила Лена. – Слава рассказывал, вы встречались когда-то. А потом он уехал.

Ирина вспыхнула, ей стало не по себе. Жена Гетмана рассматривала ее в упор, со слабой улыбкой.

– Мы учились вместе, – промямлила она. Ей было неуютно от того, что этой девочке известна их история. И еще из-за чувства вины, потому что она любовница Гетмана. Ирине казалось, что девочка-подросток видит ее насквозь. Что-то было в ее взгляде – насмешка, удивление… Во всяком случае, так показалось Ирине.

– Вы учитель?

– Нет, я работаю в архиве.

– В архиве? – Она, казалось, удивилась. – Я думала, в школе. Ну и правильно! Там жизнь спокойнее. Жить хоть можно? Платят нормально?

Ирина кивнула. Вопросы были странноватые для незнакомого человека, и Ирину вдруг осенило! Девочка воспринимает ее, Ирину, как взрослого человека, которому можно задать любой вопрос, не заботясь о приличиях. Взрослого или… старого!

– Я закончила иностранный, – сказала Лена. – В школу, разумеется, не пойду. Слава что-нибудь подыщет, правда, у нас тут и устроиться некуда. Я хочу уехать в Вену, у меня немецкий и английский, а он…

Она не закончила фразу, так как появился Гетман и радостно закричал:

– Девочки, к столу!

– У тебя красивая квартира, мне кажется, она была намного меньше, – заметила Ирина.

– Я выкупил соседнюю, убрал стены. Было три комнаты, стало пять, – кивнул он, улыбаясь. – Мебель привез из Европы; буфет с аукциона, девятнадцатый век, работа столяра-краснодеревщика из Бонна Карла Краузе. Стекла – штучная работа, подлинные, старинная стеклодувная техника.

– Вы замечательная хозяйка. – Ирина повернулась к Лене. – Все подобрано с таким вкусом…

– Это не я. – Лена пожала плечами.

– Я приглашал дизайнера, – сказал Гетман. – Он сделал около сотни эскизов, в цвете, и я выбрал это! – Он обвел рукой комнату.

– Прямо палаты! – сказала Ирина, и Гетман самодовольно усмехнулся.

В общем, посидели очень мило. Хозяйкой дома был Гетман – он приносил из кухни чистые тарелки, закуски, подавал горячее, доставал из готического буфета чашки, резал торт. Лена сидела безучастная, молчала, лишь изредка роняя слово-другое. Посуда была на уровне: необычной формы тарелки – квадратные, чашки – четырехугольные, все кремового цвета, в бледные серо-розовые цветы. «Италия», – мельком заметил Гетман. Ирина подумала с чувством, похожим на зависть, что великий человек велик во всем, даже в мелочах. Впрочем, это и была зависть, в которой она ни за что бы себе не призналась. Гетман шутил, вспоминал учителей, их детские проказы и приколы. Много смеялись. Лена рассеянно смотрела в тарелку. Приятная домашняя обстановка, приятный дом…

– Слава, проводи Ирину, – сказала Лена, когда они уже прощались и Гетман собирался заказать такси.

– Не нужно, я доберусь сама, – возразила Ирина.

– Прекрасная идея! – воскликнул Гетман, откладывая телефон. – Хочешь с нами?

Лена усмехнулась и покачала головой.

– Я пока уберу со стола.

Они вышли, и Гетман сгреб ее прямо в подъезде, внизу. Его губы обожгли Ирину, от него пахло ликером и еще чем-то, каким-то парфюмом или лосьоном, который она уже безошибочно узнавала и который так ей нравился. Она слышала его возбужденное дыхание, чувствовала, как колотится его сердце. Нетерпеливые руки Гетмана рвали ее блузку, он бормотал что-то, кажется, повторял ее имя…

Она оттолкнула его, дрожащими руками поправила блузку.

– Ты права, могут увидеть, – сказал Гетман хрипло. – Пошли!

Они попрощались у ее дома. Гетман медлил, и Ирина поняла, что он прикидывает, не подняться ли к ней.

– Славик, спасибо за прекрасный вечер, – сказала она торопливо. – У тебя милая жена… и дом. Не нужно… я устала.

– Завтра? – полуспросил он, касаясь губами ее щеки.

Не успела Ирина переступить порог дома, как захрипел расколотый телефон на кухне. Это была, разумеется, Лида Кулик, полная нетерпения.

– Ну где ты шляешься?! – завопила она с места в карьер. – Я тут тебе уже телефон оборвала! А мобила не отвечает! Ну как? Как она тебе?

– Кто? – притворилась непонимающей Ирина. Ей хотелось подразнить Лидку.

– Да жена! Славкина жена! Как она?

– Нормально. Молодая. Блондинка.

– Ты что, нарочно? – рявкнула Лидка.

– Да не знаю я, какая! – тоже закричала Ирина. – По-моему, никакая.

– Красивая?

– Молодая. Бесцветная. Сидела молча, смотрела в окно.

– А как одета?

– Нормально. Голубая туника с камешками. А ты, оказывается, вязать умеешь!

– Я?! – опешила Лидка, и Ирина мысленно увидела, как подскочили изумленно ее брови.

– Бабушка Славика тебя учила, он вспомнил. И картошку ты у них чистила, и за хлебом бегала.

Лидка рассмеялась.

– Не за хлебом, а за Славкой. Думаешь, ты одна такая? И я бегала. Аж вспомнить страшно! Вот дурища! Думала, если понравлюсь матери, то и Славке. Она у них была за атамана. А бабка ничего, добрая была.

– Тебе большой привет.

– Спасибо. Значит, говоришь, никакая? Я так и думала. Его всегда тянуло на незрелых дур. Он же лидер.

– Я тоже незрелая дура, по-твоему?

– Конечно, незрелая! Он тебя бросил, а ты под его домом дежурила!

– Откуда ты знаешь?

– Ой, да все знали! Подумаешь, секрет!

– Я не хочу с тобой разговаривать! – Ирина в гневе бросила трубку.

Звонок раздался через минуту. Ирина, выдержав борьбу с собой, ответила – после десятого сигнала, прекрасно зная, что Лидка не отстанет.

– Да ладно, мать, не бесись, – сказала Лидка примирительно. – Дела давно минувших лет. Ты под домом дежурила, а я картошку чистила. Мы ж были дурные, как котята, и наивные. Какой дурак сказал, что юность – самое прекрасное время? Вспомни, какое горе, какие мучения, любит, не любит, плюнет, поцелует! Дергало туда-сюда, во все стороны, все трагедия, чуть что не так – сразу вешаться! И первая любовь – тоже горе! Это потом кажется, что счастье, когда уже ни чувствовать так, ни любить. Ты думаешь, он ее любит?

– Не знаю. Ее не за что любить. Она… никакая! – Слово вырвалось – и Ирине стало стыдно: неужели она ревнует?

– А она его?

– Не знаю. А ты бы могла любить мужика на двадцать лет старше? Не в свои сорок с гаком, а в восемнадцать?

– Я – нет! А эти, теперешние молодые, не знаю. Я тебе не говорила, у Севки был роман с бабой на тридцать лет старше.

Сева был старший сын Лидки.

Ирина рассмеялась.

– Ага, тебе смешно, а я думала, тронусь! Как подумаю, меня аж наизнанку выворачивает!

– И что?

– А ничего. Перебесился. А тут типичный брак по расчету. Ей – положение, деньги, статус. Ему – молодая, неопытная, дурная, в рот заглядывает – игрушка! А для постели он найдет себе… – Она осеклась и мигом переключилась: – Сама знаешь, как трудно сейчас найти стоящего мужика! Гетман всегда умел жить. Победитель. И что ты думаешь?

– О чем?

– Обо всем. Что теперь? У вас с ним что-то…

– Я с ним переспала, – брякнула Ирина.

– Иди ты! – не поверила Лидка. – Правда? Вот гад! Ничего не упустит! И как?

– Хорошо. Знаешь, мы как будто не расставались.

– Думаешь, он ее бросит?

– Мне все равно.

– Не бросит, и не надейся! – припечатала Лидка. – У него все рассчитано. Любовь, страсти-мордасти… Он же холодный, он живет головой. Даже в школе! Вспомни…

– Не хочу! Мы все разные. Он холодный, а ты картошку чистила.

– Ага. Представляешь, какая дура? Ну и чего? Будете и дальше трахаться?

– Будем.

– Ну и правильно! С паршивой овцы хоть шерсти клок. Эх, завидую я тебе, Ирка! Раньше думала, что ты дура, а теперь завидую. А я уже неспособна гореть. А если опять бросит? Переживешь? Или в петлю полезешь?

Ирина рассмеялась. Лидка тоже рассмеялась.

Глава 5

Безнадега

…И потянулся их роман – окольными тайными кривыми тропами. Гетман приходил под вечер, приносил цветы – палевые розы на длинных колючих стеблях. Они слегка перекусывали – дома его ждал семейный ужин. Рассказывал о работе. О том, что Лена хочет уехать – наверное, она права, тут ловить нечего, его должность ему не по рангу, он уже наводит мосты. Была в нем его обычная уверенность хозяина жизни, у которого все схвачено. Свою жизнь он делал сам. Он всегда знал, чего хочет.

Ирина махнула рукой на свои обиды и недоумение и пустилась во все тяжкие. Не ходила, а летала. Смеялась по любому поводу и стала одеваться в яркие светлые одежки. Что не преминул отметить журналист, который с утра до вечера сидел у них в архиве, собирал материал для книги. Стал заходить к ней в кабинет покалякать за жизнь. Приятный мужик, бывалый, умный. Стал звать то поужинать, то в театр, где режиссером его друг. Она отказывалась. Могла бы, конечно, сходить с ним в театр, почему бы нет, он ей нравился, но… А что дальше? Она была полна Гетманом.

Она понимала, что их отношения – тупик. Что история повторится – он уедет. Хорошо, если зайдет попрощаться. Уедет-не уедет, плюнет-поцелует, к сердцу прижмет, к черту пошлет… Он приходил, и она открывала дверь. Она ничего не могла с собой поделать. Судьба?

Однажды ночью она расплакалась. Во сне. И потом не могла вспомнить, что же такое ей приснилось.

Звонила Лидка. Интересовалась, как жизнь. Тоже куда-то звала, на какую-то выставку, но Ирина отказалась. Лидка проорала что-то насчет идиоток, которые портят себе жизнь и ничему не учатся, и про грабли. Ирина не стала слушать, отключилась. Она снова чувствовала себя школьницей – идя с работы, делала крюк, чтобы пройти мимо его дома. Она снова была молодая, глупая, переполненная первой любовью, с той только разницей, что теперь она знала, что будет дальше. Судьба. Карма. Как говорят, что на роду написано.

Она полюбила бродить одна по парку, что рядом с архивом. Уходила на весь обеденный перерыв. Стояла середина августа, было жарко и сухо, уже падали первые пожелтевшие листья. Пахло грибами и немного пылью. Мелькала в сосне рыжая белка, попискивали невидимые птицы. Городские шумы долетали сюда невнятным гулом.

Парк был безлюден в это время. Эхо подхватывало звук ее шагов. Она бродила по неровным асфальтовым аллеям, поднималась по скрипучим деревянным ступенькам на террасу, подолгу задерживалась у ограды и смотрела на реку. Синяя сверкающая река, безмятежные оливково-зеленые луга насколько хватает глаз, лес на горизонте. И длинная белая полоска пляжа. Они прибегали сюда школьниками…

Она расплакалась…

У себя в кабинете она дрожащими руками достала из стола пачку сигарет, закурила. Высморкалась. Вытерла слезы. Но они все катились. Она испытывала глухое невнятное сожаление, тоску и боль… Что-то рушилось в ее жизни, уходило окончательно и бесповоротно. Ей было жалко себя, стремительно падающую в глухую черную пустоту.

В дверь постучали. Вошел журналист.

– Сергей Иванович! – вспомнила Ирина. Взглянула вопросительно.

– Ирина Васильевна, у нас сегодня большой праздник, – сказал он шутливо. – У меня день рождения, стол накрыт. Не откажите великодушно!

Присмотрелся к ней, подошел ближе.

– Что-нибудь… случилось?

– Случилось, – сказала Ирина, ткнув окурком в пепельницу. – Давно уже.

– Может, я…

– Я пошутила. Ничего не случилось. А шампанское есть?

– Есть!

– А торт?

– А как же! У нас в архиве все есть. Большой такой, с розочками.

– С розочками? – воскликнула она с энтузиазмом. – Сто лет не ела торта!

– Осторожнее открывайте! – беспокоился Сократ Сигизмундович. – Не дай бог, в окно! Стекла нынче дороги, не напасешься!

Журналист опрокинул бутылку в подставленные стаканы. Шампанское пенилось, переливалось через край. Дамы вскрикивали.

– За именинника! – громко сказала Ирина и выпила залпом. Тут же опьянела и расхохоталась. Подумала: «Истеричка!» – и подставила стакан снова.

– За свободу печати!

Сергей Иванович поглядывал с восхищением. Зоя Петровна, тонко улыбаясь, соединяла их взглядом. Индиго Иван пить отказался, но за милую душу наворачивал бутерброды с колбасой. Вид у него был сосредоточенный – не иначе как думал о космосе. Сократ Сигизмундович заикнулся было о недопустимости распития алкогольных напитков в рабочее время, но его мигом окоротили – пятница ведь! Никто и не сунется – ни начальство, ни клиенты. А тут такой случай! Сократ Сигизмундович неохотно позволил себя уговорить и даже выпил немного, чтобы не отрываться от коллектива. Отошел к окну с бутербродом и стоял там, весь в мучительных раздумьях.

Впервые за много дней Ирина не спешила домой. Он будет звонить? Пусть! При мысли о Гетмане она начинала хохотать и уже не понимала, смеется или плачет. Она сидела на столе, пила шампанское и болтала ногами.

– Я думал, вы совсем другая, – сказал Сергей Иванович, присаживаясь рядом.

– Какая же? – вызывающе просила она.

– Сухарь! Строгая! А вы такая… красивая!

– А как ваша книга?

– Книга? Это не книга, а пьеса. Мой друг, режиссер Молодежного театра… Да вы знаете, наверное, Виталий Вербицкий… Его в городе все знают! – Он хмыкнул. – Попросил написать пьесу, что-нибуь этакое, краеведческое, водевильно-детективное из истории города.

– Водевильно-детективное? И для этого нужно сидеть в архиве? – изумилась Ирина.

– Да я не из-за пьесы… – сказал журналист, с улыбкой глядя ей в глаза. – Пьесу я давно закончил. Я из-за вас тут сижу. Как пацан, честное слово! Даже не ожидал от себя.

Ирина вспыхнула от неожиданности и не нашлась что сказать. Открыла и закрыла рот. А он сидел на краю стола в небрежно расстегнутом твидовом пиджаке с обвисшими карманами, без галстука, в синей футболке. Нормальный живой мужик. Ждал ответа, не отводил взгляда. Глаза – серые, подбородок – квадратный, с ямкой, рот – решительный. А только что ж тут скажешь?

– Дадите почитать? – наконец сообразила она.

– Можно увидеть. Сегодня премьера. Пойдем?

Она кивнула неуверенно. И вдруг спросила:

– А вы верите в судьбу?

Он ответил не сразу, видимо, удивился.

– В каком смысле?

– В смысле, что все заранее расписано.

– Никогда об этом не думал. Разве не человек выбирает?

– Но выбор тоже расписан!

– То есть что-то определяет за нас?.. Что же оно определяет? – Он задумался, улыбаясь. – Кушать на завтрак яичницу или овсянку?

– Но говорят же – судьба! – Ирина уже и сама не знала, чего добивается.

– Говорят. Я всегда думал, что судьба и жизнь в некотором роде синонимы. А все остальное – выбор. Яичница или овсянка.

– Но ведь человек все время делает одно и то же! – воскликнула она в отчаянии.

– В смысле, все время наступает на одни и те же грабли? Я правильно понял?

– Да! Бегает по кругу! И не может освободиться…

– Зависит от человека, наверное. Извините, Ирина, это все очень тонко для меня. Можно сказать, что судьба – это выбор. Человек выбирает в силу своего характера, желаний… Разве нет? Согласен, часто бегает по кругу, но это ведь его выбор. Так ему нравится, он хочет бегать по кругу. Или не имеет ничего против. А в такие вещи, как рок, фатум, изначальная заданность и прочая, я не верю. Все это лишает иллюзий, что от нас что-то зависит. А что мы без иллюзий? – Он рассмеялся.

– Наверное… – Ирина уже погасла.

– Интересная тема после шампанского. Я помню наш пацанский треп у костра: судьба, выбор, предназначение. Прекрасное было время! Нам казалось, мы все понимаем… В отличие от родителей, погрязших в буднях. Что у нас все будет иначе. А потом сами погрязли. Как сказал один автор: корабль наш проплывает мимо туманных берегов несбывшегося, а мы толкуем о делах дня… Тоже судьба.

– Вы считаете, разговоры о судьбе – признак незрелости?

– Ну… не так прямолинейно. Просто человек чаще задает себе вопросы, на которые нет ответа именно в юности, когда познает мир, а потом привыкает, что ответа нет. То есть однозначного нет. – Он замолчал. Потом добавил: – Какой-то философский получается у нас разговор. Вы удивительная женщина, Ирина…

– Значит, нет судьбы? – Она смотрела на него так серьезно, что шутка замерла у него на губах.

– Нет, – сказал он твердо. – Выбор. Честное слово!

– Спасибо. Вы… Спасибо!

Они помолчали. Ирина сосредоточенно смотрела в пепельницу, где дымился окурок. Голова кружилась от шампанского. Комната слегка покачивалась, круглое окно подмигивало. Действительно, какие-то идиотские вопросы… дамские. Незрелые. Права Лидка! С какого боку тут Лидка, она не сумела бы объяснить. И Сергей Иванович, наверное, прав. К черту!

– Так мы идем в театр? – спросил Сергей Иванович. – Можно без цветов. Виталик очень просил, собирается представить меня публике. А я человек робкий, пугливый. Мне нужна моральная поддержка.

Ирина рассмеялась и кивнула…

«Я сошла с ума! Это не я, это чужая незнакомая женщина, и одному Богу известно, на что она способна. Мы же ничего о себе не знаем!..»

Так думала Ирина ночью, лежа без сна в своей спальне, а за окном уже намечался серый рассвет. А рядом спал, похрапывая, журналист Сергей Иванович. Она чувствовала его тепло, хотя отодвинулась на край кровати… И представляла себе, что это не журналист, а Гетман, который ни разу не остался у нее на ночь…

«Я тебя ненавижу, ты разбил мне сердце! – прошептала она, стараясь не всхлипывать. – Господи, что же делать? Как разорвать? – Она повернула голову, посмотрела на мужчину рядом и не испытала ничего, кроме стыда. – Недужно, ненужно… Какая дура, зачем? Что же делать?»

Журналист открыл глаза, улыбнулся. Ирина вспыхнула. Он протянул руку, погладил ее по щеке. Ирина отпрянула.

– Что с тобой? Ты плачешь? – Он привстал на локте, рассматривая ее в полумраке. – Что случилось? Я тебя обидел?

Ирина помотала головой.

– Рассказывай, – сказал он негромко, и было что-то в его голосе – сталь и лед, – отчего Ирина внутренне поежилась… – Судьба или не судьба, разберемся…

И она выложила ему все – захлебываясь от стыда и облегчения, – словно перекладывала бремя со своих плеч на его. О детской роковой любви, беременности, возвращении в прошлое… Безо всякой надежды!

Странная складывалась ситуация! Они разделили постель вчера вечером, Ирина чувствовала, что нравится ему, знала, что он одинок, казалось бы – что мешает… Что мешает? Гетман стоял между ними. Человек, которому она не нужна, ни тогда, ни сейчас, бросивший ее, забывший ее… Что это с его стороны? Самоутверждение? Каприз? И кто она для него? Безотказная подруга? Выброс адреналина? И это любовь? Прочь такую любовь!

Журналист слушал молча, с каменным лицом. Ирине стало стыдно – они лежали нагие, под одной простыней, и она рассказывала ему о своей рабской зависимости от другого мужчины…

Он лежал, забросив руки за голову. Смотрел в потолок. Ирине был виден его темный сосок, впалый живот…

– Отвернись, – попросила она. – Я встану, сделаю кофе.

– Не нужно. Лежи.

Он встал, не стесняясь своей наготы, сгреб одежду и пошел из спальни. Десять минут спустя хлопнула входная дверь, и наступила тишина.

Вот и все. Еще одна страница – даже не глава – ее непутевой жизни. А сказал, разберемся…

Глава 6

Убийство

– Девчонки, тачка! Ловите! – Стайка девушек, шумная, смеющаяся, бросилась через дорогу к желтой машине с гребешком «такси» на крыше, припаркованной на противоположной стороне улицы. Одна из них рванула дверцу со стороны пассажира, заглянула внутрь и завизжала. Визг подхватили подружки. Стали останавливаться редкие прохожие. Раздались голоса: «Что случилось?» «В чем дело?» «Чего орать-то?»

Кто-то заглянул в машину и отпрянул:

– Водителя убили! Вся голова в крови!

Вскрикнула какая-то женщина, за ней другая. Стали раскрываться окна, кто-то выскочил из подъезда, подбежал. Любопытных прибывало. Прохожие, завидев толпу, бежали узнать, в чем дело.

Через двадцать минут примчался, завывая сиреной, патруль, затем оперативно-следственная бригада. Люди стали рассасываться. Желающих записываться в свидетели не было. В конце концов, остались три плачущие девушки.

В машине были включены фары ближнего света и красные габаритные огни – она была как на витрине. Окно со стороны пассажира опущено. На улице было темно – редкие фонари освещали слабо. Водителя звали Егор Кириллович Овручев, работал он в такси-сервисе «Орион». Капитан Николай Астахов взял бормочущий микрофон, представился. Ему ответила девушка-диспетчер номер тридцать шесть.

– Как вас зовут, – спросил капитан.

– Валя Удовенко, – ответила диспетчер. – Что случилось? Гера не отвечает… Что?

Капитан спросил, когда в последний раз она разговаривала с Овручевым. Девушка подумала и ответила, что сорок минут назад передала ему заказ на Пятницкую тринадцать. Егор как раз высадил пассажира на Стрелецкой сорок шесть; он принял заказ и поехал на Пятницкую. Это было… – она запнулась, – в десять двадцать две. После этого он не отвечал!

Капитан посмотрел на часы – было одиннадцать пятнадцать. В десять двадцать две, то есть пятьдесят три минуты назад, Овручев принял новый заказ, а спустя несколько минут был убит, не успев отъехать от дома номер сорок шесть по Стрелецкой, где высадил пассажира.

– Что случилось? – повторяла она. – Где Гера? – В голосе слышался испуг.

– Когда началась его смена?

– В семнадцать ноль-ноль… Шесть часов назад, – ответила диспетчер и вдруг спросила: – Он жив? Мне звонили с Пятницкой, он не приехал и не отвечает.

– Он не сказал, может, собирался взять кого-нибудь по дороге? Мужчину, женщину? Возможно, вы слышали какие-то звуки в салоне – голос, кашель… что угодно?

– Да разве у меня есть время прислушиваться? – сказала она и повторила: – Что с ним? Он жив?

– Почему вы спросили?

– Полгода назад у нас убили таксиста, забрали выручку. У него и было всего ничего, только заступил. И не нашли. И теперь… Гера. Тоже вечером, в одиннадцать.

– Мне нужны телефоны заказчиков на Стрелецкую сорок шесть и на Пятницкую, – сказал капитан.

– Минуточку!

– Давайте. На Пятницкой… Какой номер дома, вы сказали?

– Тринадцать. Пишите. – Девушка продиктовала номера телефонов.

Он записал и позвонил по первому – клиенту со Стрелецкой. Там откликнулись сразу. Трубку взял мужчина, видимо, немолодой. Подтвердил, что домой приехал на такси… Когда? В десять с минутами, точное время назвать не может. Может, четверть одиннадцатого, не позже. Был у друга на дне рождения, на проспекте Мира. Ну, выпил, как водится, и решил добираться на такси – до Стрелецкой не ближний свет. На улице он никого не видел, может, и были люди, но он не обратил внимания. Было холодно, обещали дождь, в центре в это время людно, а у них на Стрелецкой почти никого.

– А что случилось? – спросил он.

– То есть вы видели, что таксист уехал пустой? – уточнил Коля. – Он заезжал во двор?

– Нет, остановился на улице. Мой подъезд выходит на улицу. По-моему, сразу уехал. Я как-то… не обратил внимания. Спешил домой, замерз, забыл плащ у Кости… Это мой друг, чей день рождения, а у меня радикулит.

– Вы слышали голоса, возможно? Возможно, дверца открылась или захлопнулась?

– Нет, голосов не было. И дверца тоже… Я никого не видел… Да и не смотрел. А что случилось? – повторил он.

– Спасибо и спокойной ночи, – сказал капитан Астахов и отключился.

Женщина, ответившая по второму телефону, долго не могла взять в толк, чего от нее хотят. Такси она заказывала, но машина не приехала, а ей нужно было на вокзал встречать дочку с внуком, и, главное, не перезвонили и не дали другую машину, безобразие! Она этого так не оставит! Дозвонилась до оператора и все ей высказала. Такси пришлось ловить прямо на улице… И так далее. Только что добрались домой, слава богу!

Никаких ниточек, ведущих к убийце, не просматривалось. Картина складывалась следующая. Овручев высадил пассажира у дома сорок шесть, не успел отъехать – машина еще была на ручнике, – как его застрелили, видимо, через открытое окно. Был произведен один выстрел – в лобную часть головы. Следов ограбления выявлено не было, выручка на месте, равно как и документы. Убийца даже не потрудился забрать гильзу – она закатилась под переднее колесо, там ее и нашли.

Завтра криминалисты доложатся насчет отпечатков… Хотя какие отпечатки? Убийца, скорее всего, даже не прикоснулся к машине. Займутся гильзой, определят оружие, если повезет; следствие пойдет своим чередом, но у капитана Астахова было чувство, что дело закручивается какое-то дохлое. Впрочем, его всегда мучили дурные предчувствия, поскольку он был скорее пессимистом по жизни, чем оптимистом…

Глава 7

Триумвират

– Савелий! – воскликнул Федор Алексеев[2], шарахаясь от дружеской руки Савелия Зотова, от души приложившего его по спине. Савелий не ожидал подобной реакции и испуганно отдернул руку. Несколько исписанных листков упали на пол.

– Федя, ты что? Я не хотел, – залепетал Савелий. – Я окликнул, а ты не ответил, я и хлопнул тебя! Извини! – Он нагнулся, собирая с пола листки.

– Я задумался. – Федор перевел дух.

– О смысле жизни? – не удержался Савелий, кладя листки на стол.

– О нем. О чем еще может задуматься всякий уважающий себя философ? Тем более профессия располагает к стоическому восприятию окружающей действительности.

Федор Алексеев преподает философию в местном университете, где пользуется заслуженным уважением коллег и любовью студентов, которых он называет студиозусами, учнями и недорослями – под настроение. Иногда, правда, вагантами, но это уже высший пилотаж. Студиозусы, учни… и так далее, хотя и любят Федора, но спуску ему не дают – устраивают дурацкие приколы, задают каверзные вопросы, а однажды надели его знаменитую черную шляпу с широкими полями на Коперника, чей бронзовый бюст украшает вестибюль факультета, хотя философия не имеет никакого отношения к великому астроному. Обезьянничают также с клетчатым шарфом Федора и трубкой – его последней культовой фенькой. По убеждению Федора, трубка помогает сосредоточиться, даже незажженная. Любо-дорого посмотреть со стороны на семинар в любимой Федором аудитории-амфитеатре: на скамьях от подиума до потолка, как птицы на жердочках, сидят молодые люди – парни и девушки, – с многослойно обернутыми вокруг шеи черно-зелеными клетчатыми шарфами, а парни в придачу с незажженными трубками в зубах, которые они картинно «курят», причем некоторые для правдоподобности пыхтят и кашляют. А на подиуме «вышивает» Федя-Философ в таком же шарфе и с трубкой в нагрудном кармане пиджака.

Но Федору палец в рот не клади! У него свое убийственное оружие – эрудиция, логика и чувство юмора. Попасться ему на язык – удовольствие ниже среднего. Кроме того, его опыт работы с молодняком тоже с весов не скинешь – в свое время он служил в детской комнате милиции и насмотрелся всякого. А также оперативником – пока, по его собственным словам, не сменил военный мундир на академическую тогу. Голыми руками его не возьмешь, но договориться всегда можно. Достичь консенсуса и компромисса. Ему принадлежит крылатая философская фраза, повсеместно цитируемая студиозусами: «Здоровый компромисс – двигатель прогресса». И еще одна: «Здоровый диалог – залог взаимопонимания». Были и другие, законспектированные и цитируемые, но эти две явили собой «потолок», по выражению студиозуса Лени Лаптева, летописца и биографа Федора.

Плюс романтический ореол бывшего оперативника, этакого капитана ноль-ноль-семь, который до сих пор (только это строго между нами и не для прессы!) преследует, стреляет, вяжет ооп (особо опасных преступников!), дерется, а главное – аналитически соображает, и без него оперативники пребывают в перманентном тупике и тумане. Весь в боевых шрамах, иногда с фингалом под глазом…

Да, о таком преподе можно только мечтать! Предмет зависти до зеленых соплей всей бурсы.

– Садись, Савелий, – пригласил Федор. – В ногах правды нет. Капитан уже на подходе, если не «дернут» по дороге.

Действие происходило в излюбленном месте сбора троицы – баре «Тутси». Федор Алексеев пришел раньше – так сложилось, и в ожидании друзей заканчивал начатую накануне статью. Савелий Зотов пришел, как всегда, вовремя. Он человек слова и дела, и пунктуален до безобразия. Хотя как творческий работник должен быть скорее разгильдяем. Савелий – главный редактор местного издательства «Ар нуво», человек, воспитанный на чтении дамских романов, как того и требует его работа, а потому несколько оторван от реальности, на что ему часто указывает капитан Коля Астахов из убойного отдела, третий член спетого коллектива.

Капитан Коля Астахов, наоборот, всегда опаздывает, несмотря на то что он человек военный. Работа у него такая: ненормированный рабочий день, все на бегу, на нервах, в неурочное время – пожрать некогда! Капитан, когда жизнь становится совершенно невыносимой, грозится уйти к брату в бизнес – снимает, таким обазом, стресс, прекрасно понимая, что в бизнесе ему будет еще невыносимее по причине сильно развитого классового чутья и подхода.

– А что ты пишешь? – спросил Савелий Федора.

– Попросили статью для «Философского вестника», – скромно ответил Федор. – Пытаюсь… в силу опыта и возможностей.

– Поздравляю! А о чем? Какая тема?

– Философия и технология. О том, как общество меняется в ходе технологического прогресса, и о задачах социальной адаптации в двадцать первом веке.

– Понятно, – покивал Савелий. – Интересная тема.

– Интересная. Коньяк будешь?

– Ну… немножко, – ответил Савелий, который пил исключительно за компанию, не получая от этого ни малейшего удовольствия.

– Ага, киряем, значит! – раздался у них над головами громкий голос капитана Астахова. – Союз пьющей творческой интеллигенции!

– Коля! – обрадовался Савелий. – А мы тебя ждем!

– Ага, вижу, заждались! – Капитан упал на свободный стул. – Что новенького в мире науки?

– Федор пишет статью в журнал, – сообщил Савелий.

– Насчет смысла жизни? Лучшие умы работают, а смысла все нет?

– Смысл меняется в каждую историческую эпоху, – парировал Федор.

– Фигня! Смысл жизни не меняется и в каждую историческую эпоху один и тот же! – заявил капитан.

– Интересно послушать.

– Слушай, не жалко. Наши предки сидели в пещере, каждый проталкивался поближе к огню и старался урвать кусок мяса побольше, причем из горла́ соплеменника. Через пару тысяч лет – спал и видел, как заиметь побольше рабов, обобрать соседа, завалить чужую бабу и…

– Завести прогулочную галеру, – подсказал Савелий.

– Именно. А сейчас – бабки, крутая тачка, счет за кордоном. Мораль, нравственность… Не смешите! И что изменилось, а, философ?

Федор загадочно молчал, улыбался.

– Ну! – подтолкнул его капитан.

– А куда девать в раскладе того неандертальца, который нарисовал бизона? – спросил Федор. – Сообразил, где взять цветную глину, не поленился, принес в пещеру и нарисовал? Я почему-то уверен, что он не толкался локтями и не вырывал из горла.

– Не факт, может, толкался. А с другой стороны, извращенцев всегда хватало, – сказал капитан. – Известный вам Ломброзо считал, что все гении – психи. Потому и не толкаются. У них другие задачи по жизни. Хотя, по мне, лучше бы толкались, а то никогда не знаешь, что выкинут.

– Многие нормальные тоже не толкаются, – заметил Савелий.

Капитан и Федор рассмеялись.

– Наш Савелий не толкается, – сказал Федор. – Я тоже не толкаюсь. И мы не психи. Психи не мы. Да и ты, капитан, не шибко толкаешься, хоть и не псих. И не гений. Или гений? Как по-твоему, Савелий, наш капитан гений или не гений?

Савелий замялся на миг и сказал:

– В своем роде, я думаю.

– Так я и знал! – иронически пробурчал капитан. – Вместо серьезной философской дискуссии – идиотские приколы.

Федор разлил коньяк, взглянул вопросительно.

– За гениев! – сказал Савелий.

Капитан скривился, но возражать не стал. Выпили.

– А что на местном криминальном фронте? – спросил Федор, закусив долькой лимона.

– Ничего хорошего, – с горечью ответил капитан.

– Кто? – спросил Федор.

– Таксист. Второе убийство за последние полгода. Они собираются бастовать и требовать разрешения на ношение оружия, и я их понимаю. Опасная профессия.

– Что-то уже есть?

– Да почти ничего. Зовут Егор Кириллович Овручев… Вернее, звали, был застрелен двадцатого августа. Высадил пассажира на Стрелецкой сорок шесть, принял заказ от диспетчера на Пятницкую тринадцать и… схлопотал пулю. Дело было вечером, примерно в десять двадцать две. Стреляли через открытое окно, со стороны пассажирского сиденья. Возможно, убийца подошел к машине, таксист принял его за клиента, опустил окно и получил пулю. Свидетелей нет.

– А пассажир, которого он вез?

– Ничего. Старик лет семидесяти, возвращался со дня рождения, выпил… Сами понимаете. Ничего не слышал, ничего не видел. Туговат на ухо, мне пришлось кричать. Соседи тоже ничего не слышали – все под зомбоящиком, а там боевики с перестрелками, не поймешь, где стреляют. Прохожие, возможно, были, но мы их не выявили. Допускаю, что ствол с глушителем, хотя не факт. Женщина с первого этажа говорит, что курила на балконе… Балкон выходит во двор, и видела, как кто-то бежал через двор примерно в это время. В черной одежде, в кроссовках, видимо, так как передвигался бесшумно. Таким образом, у нас в руках суперважная информация о том, что убийца, если это был он, прекрасно ориентировался в темноте в чужом дворе. Ружья у него она не заметила.

– Ружья? – переспросил Савелий.

– Капитан шутит, Савелий. Убийца использовал пистолет, скорее всего. Что насчет гильзы? Забрал?

– Нет, гильзу нашли. Он не сумел ее найти, было темно, она закатилась под переднее колесо. Или не захотел. Пистолет девятого калибра, нигде не зарегистрирован; гильза производства Швейцарии. Раньше этого добра крутилось много, кое-что осталось. Да и сейчас… Он только высадил пассажира, не успел снять машину с ручника, как появился убийца. Обнаружили его девчонки – увидели с другой стороны улицы такси и бросились через дорогу ловить…

– А тот, первый таксист тоже был застрелен?

– Нет, его ударили по голове. Там ясно – типичное ограбление. А здесь ничего не взято, убийца стрелял снаружи, к дверце, скорее всего, не прикасался. Выстрелил и сразу убежал.

– А что за человек убитый?

– Как я уже сказал, его звали Егор Кириллович Овручев, работал водителем восемь лет, последние три года в такси-сервисе «Орион». Сорок пять лет, характер нордический, крутой. Были конфликты на работе и с пассажирами. Одного он выкинул из машины и ударил. Мы его нашли – учитель ботаники и зоологии, настояший ботаник в очках – у него алиби… Да ему и алиби не надо – не тот типаж. Помнит он этого водителя, у них был конфликт: в дороге он два раза менял пункт назначения, а водитель сказал, чтобы не морочил голову, а он возразил, что имеет право, а тот сказал, что тоже имеет право и выкинул ботаника из машины и, кроме того, ударил кулаком по спине.

– Нервный, однако.

– Нервный. С коллегами тоже были разборки, но это вроде дело внутреннее и семейное. Таких, чтобы доходило до смертоубийства, не было.

– Семья?

– Женат, детей нет. Супруга работает барменшей в «Манхэттене», кто не в курсе – это такой крутой джазовый бар в американском стиле, с ковбоями. Она в костюме ковбоя… то есть ковбойши, за стойкой, в тот вечер была на смене – с восьми вечера до трех утра, никуда не отлучалась. Говорит, мужу звонила в половине десятого – узнать, как жизнь и вообще. Получается, примерно за час до убийства. Врагов у жертвы не было, во всяком случае, таких врагов.

– Может, убийца просто не успел ограбить? – предположил Савелий. – Его могли спугнуть. Потому и гильзу не поднял.

– Трезво мыслишь, Савелий. – Капитан скользнул взглядом по недопитой рюмке друга. – Может.

– Что за человек жена? – спросил Федор.

– Жена как жена… Барменша, одним словом. Зовут Светлана. Крупная, здоровая, привыкшая к пьяным приставаниям клиентов, умеет дать отпор. Как вы понимаете, не воспитательница в яслях.

Федор хмыкнул.

– Жили нормально. Соседи говорят, были скандалы. Гера был крутой мужик, ревновал супругу по месту работы. Однажды набил морду клиенту бара, с трудом замяли. Требовал, чтобы жена уволилась, но место хлебное, и она не спешила. Как я понимаю, он тоже не настаивал, только по пьяни. У них дом в Посадовке, оба неплохо зарабатывали.

– Как она приняла сообщение о смерти мужа?

– В обморок не упала, если ты об этом. Побледнела, руки дрожали, не могла выговорить ни слова. Один из официантов налил ей стакан водки, и она зашарашила залпом…

– Ты думаешь, она замешана? – спросил Савелий.

– Откуда я знаю? Рано еще делать выводы. Поговорил с коллегами из бара, официантка Диана, подруга Овручевой, проговорилась, что Герка ревновал ее к столбу, самолично забирал после работы, требовал звонить каждый час с докладом. И звонил сам. И на этой почве были скандалы. Но у Светы никого не было, она женщина серьезная, домашняя.

– Она пьет? – спросил Федор.

– Как я понимаю, там работают не только трезвенники. Наш Митрич тоже не абстинент.

Они посмотрели в сторону бара, где, как в разноцветном аквариуме, покачиваясь, плавал большой толстой рыбой бармен и хозяин «Тутси» Митрич. Заметив их взгляды, он улыбнулся и дружески помахал рукой. Они были его любимыми клиентами.

– Допускаю, что она пьющая, – сказал капитан, – уж очень красиво, не по-женски, опрокинула стакан. И только потом заплакала.

– Что именно ты ей сказал? – спросил Федор.

– Что ее муж убит, сказал, что мы сделаем все от нас зависящее… Ненавижу сообщать родственникам!

– Она не спросила, как, где… И вообще?

– После стакана водки она мало что соображала.

– А как же вы найдете… убийцу? – спросил Савелий.

– Как… Известное дело, как. Пройдемся по связям, по дружбанам… Что-то мне подсказывает, что это не случайное убийство, и они могли быть знакомы – убийца и жертва. Еще раз поговорю с женой. Знаешь, Савелий, как оно бывает: живут вместе и готовы утопить друг друга в ложке воды, уж поверь, мы с Федором насмотрелись. Будем работать, Савелий… – Он помолчал. – Может, хватит о работе? Федя, наливай! За что пьем, Савелий? Как, кстати, твои?

– Зосенька с Настенькой в Евпатории! Уже неделю.

– О! – обрадовался капитан. – Так ты у нас бобылем вышиваешь? То-то я смотрю, не дергаешься насчет времени и киряешь уже по второму кругу! А посему предлагаю выпить за свободу!

Глава 8

Девочки. Вечер дня последнего…

Ей удалось задремать, впасть в сон – утренний, неверный и хрупкий. Разбудил телефонный звонок. Она взглянула на будильник – было восемь. Схватила трубку. Из трубки раздался возбужденный голос Лидки:

– Спишь?

– Что случилось? – пробормотала Ирина.

– Кирка проезжал мимо твоего дома и видел Гетмана! Он что, курит?

– Что ты несешь? Кто курит? – Ирина с трудом проснулась. Трещала голова. Восемь утра. Проспала! Тут она с облегчением вспомнила, что, кажется, суббота.

– Гетман! – торжествующе выкрикнула Лидка.

– Он что у тебя, работает по субботам?

– Кто?

– Кирка!

– При чем здесь Кирка? Я про Гетмана!

– При чем здесь Гетман?!

– Кирка видел Гетмана в окне твоей кухни, – раздельно произнесла Лидка. – Теперь понятно? Проезжал мимо и видел. Да, он работает по субботам, потому что семья кушать хочет.

– А курил кто?

– Гетман! – закричала Лидка. – Ты что, с бодуна? А говорила, не остается! Или у вас все тип-топ?

Ирину словно жаром обдало! Она вспомнила о журналисте Сергее Ивановиче и застонала.

– Ты меня разбудила, – сказала обличающе, – я всю ночь не спала!

Сказала – и пожалела, потому что Лидка тут же ехидно спросила:

– Интересно, с чего это вдруг? И кто же он, таинственный незнакомец с сигаретой?

– Кирюше привиделось, – сделала слабую попытку защититься Ирина.

– Не свисти! У Кирки глаз – алмаз, он твои окна знает! Ну?

– Отстань! Позвони через два… три часа. Я отключаюсь!

Она действительно отключила телефон, упала на подушку и накрылась одеялом с головой. Но заснуть снова ей было не суждено. Сосед-спортсмен сверху принялся таскать гири и с рявканьем «хэ‑э‑к‑к» бросать их на пол, где-то заработала дрель и заплакал ребенок за стеной. Проворочавшись до десяти, Ирина встала – измученная, несчастная, сонная – и побрела в ванную. Стараясь не попадаться себе на глаза в зеркале, она шагнула под душ.

Потом уселась на табурет на кухне и задумалась, тупо глядя в стол. Она вздрогнула от звонка в дверь и выпрямилась. Звонок повторился. Через минуту в дверь забухали кулаками.

Лидка влетела в прихожую и уставилась на Ирину.

– Ты жива?

– Как видишь…

– А чего телефон не включила? Ты завтракала?

– Нет, кажется…

– Кофий будешь?

Ирина вспомнила, как она предложила кофе журналисту, а он… И заплакала. Лидка подсунула ей салфетку, включила кофеварку и полезла в шкафчик за чашками. Разлила готовый кофе в чашки, капнула сливок и присела на табурет. А Ирина все плакала. Наконец Лидка, крепившаяся изо всех сил, выказывая сдержанность и такт, ей не свойственные, произнесла:

– Хорош реветь! Что случилось?

– Я поняла, что больше так не могу! – Ирина высморкалась.

– Сла‑а‑ава богу! – пропела Лидка. – С чего это вдруг прекрасное прозрение?

– Я была у них, посмотрела, как они живут… Понимаешь, я для него… сверх программы, довесок! У него все уже есть: шикарный дом, молодая жена, и ребенка собираются родить, а я… У меня ничего нет! Почти ничего, кроме покоя, равновесия, какой-никакой стабильности, и это почти ничего он разрушает! Понимаешь? – Она заплакала с новой силой.

– Я всегда говорила, что он гад, – хладнокровно заметила Лидка. – Но ведь и дает что-то взамен? Интерес к жизни появился, глазки заблестели.

– Ненадолго!

– Это всегда ненадолго! Правила игры…

– Какой еще игры?

– Он приходит, ты открываешь дверь, и никто никому ничего не должен. Он тебе что-нибудь обещал? Нет. Он тебя уже кинул раз? Кинул. Так чего же ты ревешь? Это как дважды два четыре!

– Я не из-за него, я из-за себя, – всхлипнула Ирина. – Ну почему у меня все наперекосяк?

– У всех наперекосяк, у кого больше, у кого меньше. Готова платить – бери товар!

– Какой еще товар? – недоуменно спросила Ирина.

– Тело и гормоны любимого мужчины, интеллигентно выражаясь! – рявкнула Лидка. – Продувка системы и востребованность. Непонятно? Могу и по рабоче-крестьянски врезать. Ты прямо как из детского сада, прости господи! А платить будешь завистью, ревностью и нарушением баланса, поняла? Пей кофий, остынет!

Они в молчании пьют кофе. Потом Лидка спрашивает:

– Ну, и кто он? Этот, в окне?

– Журналист, – безучастно ответила Ирина. – Сергей Иванович.

– Журналист? – ахнула Лидка. – Откуда?

– Кажется, из «Нашей газеты». Не помню…

– И ты с ним…

– Я с ним. На одну ночь.

– Импотент?

– Нет, я его испугала.

– Ты? Своей страстью?

Как ни было Ирине плохо, она рассмеялась.

– Нет, я рассказала ему про Гетмана.

– Зачем?! – вытаращила глаза Лидка.

– Не знаю, настроение было паршивое…

– То-то он курил в окне ни свет ни заря… Бедный мужик! После ночи любви ему рассказывают о счастливом сопернике. Ты в своем уме, мать?

– Не знаю.

– Никогда никому ничего! Поняла? Не должна – и точка! Никаких слюнявых идиотских признаний! Пока ты не призналась, ты святая, призналась – шлюха! – Лидка помотала пальцем перед носом Ирины. – Не нравишься ты мне! – сказала озабоченно. – Нужно тебя проветрить. Завтра мы с тобой идем на закрытый показ в «Икеару-Регию». Сами Регина Чумарова звонили и просили почтить.

Регина Чумарова была владелицей салона мод, и дружить с ней почитали за честь все известные женщины города…

– С чего вдруг?

– Кирка торгуется с ней за ремонт, вот она и мечет икру. Обещала скидку, если отберем что-нибудь. Завтра в пять, потом прием. Будет весь бомонд.

– Не пойду! – сказала Ирина, представив себе, что там будет Гетман с женой.

– Пойдешь! Раз в жизни выпал шанс отовариться у Регины, а она в позу! Только попробуй! А сейчас одевайся. Пойдем дышать воздухом, пока мои мужики в разгоне.

Они долго бродили по парку, смотрели на реку. Дождевые дырки на небе закрылись, в природе посветлело и выкатилось солнце, все еще по-летнему жаркое. И сразу же засверкала река, вспыхнули длинные песчаные берега, и радостно затрепетали серебристые ивы.

Они выпили кофе на террасе кафе с видом на реку; перешли по пешеходному мосту на ту сторону, посидели на песке, подставив лица солнцу. Пляж был почти безлюден и бесконечен, вода оказалась уже холодной. Отдельные смельчаки купались. С радостными воплями они бросались с вышки, проплывали по течению до моста, выскакивали на берег и резво бежали обратно…

А потом пришел Шрек. А потом пришел Бэтмен…

Из интернетских приколов.

…А вечером пришел Гетман. Он пришел с цветами, палевыми розами, что уже стало традицией. Измученная мыслями, Ирина открыла ему и уклонилась от попытки обнять ее. Гетман ничего не заметил или сделал вид, что не заметил, и Ирина подумала с горечью, что он не из тех, кто обращает внимание на подобные малости. Правила игры – вспомнила она. Можешь платить – плати; не можешь – уходи. Элементарно. А заплаканные глаза, надутые губы, капризы тут не прокатывают. Не тот человек! Все в ней протестовало против навязанной ей роли вечной подруги, без надежды, на вторых ролях, но ответить даже себе на вопрос: «Чего же ты хочешь?» – она бы затруднилась. Не знала она, чего хочет. Тогда, в молодости, это была любовь, надежда и все впереди; сейчас… Черт его знает, что это было сейчас! Может, права Лида, и это всего-навсего востребованность, гормоны и тело любимого мужчины, любимого в прошлом, а вовсе не любовь? Еще… одиночество! Тоска одиночества… И надо быть проще: принять розы, обрадоваться, пощебетать насчет погоды, работы, новой шмотки… Да мало ли! Именно этого он от тебя ожидает! А ты…

– А ты понравилась Ленке, – сказал Гетман, устраиваясь на диване. Не самая удачная фраза в сложившихся обстоятельствах. – Говорит, красивая зрелая женщина. Я был горд, Ирушка!

Ирина раздула ноздри – он был горд! Ему есть чем гордиться: молодой женой, перестроенной квартирой, зрелой любовницей! Шикарным буфетом с аукциона, итальянским фарфором… Чем еще? Ковром? Кухонным комбайном? Антикварной кофеваркой? И где тут место ей, Ирине? Между фарфором и ковром? Нет! Ей место за гардиной, чтобы никто не видел, не догадался и не заметил.

«Но тебя же никто не заставляет! – воззвал голос рассудка. – Он предлагает тебе, что может, а ты вольна взять или отказаться. Это же… элементарно!»

«Иди ко мне!» – Гетман притянул Ирину к себе; она уткнулась лицом ему в грудь и подумала: «Гори оно все синим пламенем! Одной еще хуже!»

Они целовались; он расстегивал ей платье, не отрываясь от ее губ, осторожно стягивал; она, извиваясь, помогала; они были наполнены до краев нетерпением и желанием… В кольце рук…

Глава 9

Взрыв

Регина Чумарова бросилась им навстречу! Лидка гордо повела взглядом – все ли оценили? Осенний показ проводился в выставочном зале Дома моды «Икеара-Регия», гостей встречали совладельцы Регина Чумарова и Игорь Нгелу-Икеара – вечные союзники-соперники[3]. Регина отвечала за матчасть, Игорек – за высокое кутюр-искусство.

Они стояли плечом к плечу: грузная квадратная Регина, сильно наштукатуренная, в белом жакете и черном платье (черное и белое – ее любимые цвета); и дизайнер – красавчик-мулат Игорь Нгелу-Икеара, полуместный-полукениец, одетый, по своему обыкновению, в лайковый костюм, на сей раз цвета грецкого ореха, темно-зеленую атласную косоворотку, с культовым тускло-желтым, небрежно повязанным шелковым шарфом. С сережкой белого металла в левом ухе. Бритая голова его с сильно развитой затылочной частью была гладкой и блестела, как кегельный шар, и он время от времени поглаживал ее розовой ладошкой. Среди своих у него была кличка Чертушка.

– Девочки! Пришли! Молодцы! Проходите в зал! – Регина махнула рукой.

Почти все стулья в первом ряду были украшены табличками «зарезервировано». Лидка, недолго думая, хладнокровно смахнула таблички с двух ближайших на пол: «Не надо опаздывать!» И они уселись.

– Богатые и знаменитые! – шептала Лидка, возбужденно вертя головой. – Кого тут только нет! А шмотки! Откуда только у людей столько денег?

Ирина сидела тихонько, как мышь под веником, кожей ощущая присутствие Гетмана с супругой. Но их еще не было, иначе Лидка не преминула бы доложить. Она запоздало подумала, что не нужно было садиться в первом ряду, где они как на витрине, и тут же одернула себя: «Прятаться? Не дождетесь!» Она вскинула подбородок и уставилась на пустой еще подиум.

Модели Игорька были на высоте, это знали все. Он стремительно пробежал по подиуму, картинно застыл у самого края, переждал аплодисменты, вытянув вперед руки с розовыми ладошками. Поблагодарил собравшихся и сообщил, что сейчас они увидят осенне-зимнюю коллекцию, над которой он работал последние полгода; две модели из коллекции побывали на июльском показе в Париже и вернулись с дипломами. Речь идет о костюме «Болеро» – короткий жакет и длинная юбка-годе, кашемир, беж; и брючном костюме «Ралли-ретро» – цвет черный, тонкая шерсть, длинный приталенный жакет и широкие слаксы; можно носить с чернобуркой, которая снова вошла в моду. И о многих других, а также аксессуарах.

Публика – в основном взволнованные дамы – снова взорвалась аплодисментами. У всех в руках были цветные буклеты с изображениями новых моделей.

– После дефиле – скромный прием здесь же, – объявил Игорек. – Одновременно милости просим на выставку-продажу моделей в соседнем зале. Я уверен, всем известно, что каждая новая модель выполнена в одном-единственном экземпляре. Такова наша политика. Я не прощаюсь! – Он поклонился, сверкнув полированной макушкой, и удалился.

Праздник удался! Успех, восторг, фурор! Или «фураж», как в свое время говорил один знакомый Ирины, студент факультета физвоспитания.

Модельки, как пришельцы с Марса или Венеры, в шикарных развевающихся одежках, стремительной «маятниковой» походкой рассекали по длинной дорожке, глядя поверх голов гостей. Зал замирал на долгую минуту и испускал стон восхищения.

Лидка толкала Ирину локтем и что-то говорила. Ирина кивала, не прислушиваясь. Ей было не по себе, бог знает почему, и она жалела, что поддалась на уговоры и пришла.

В конце представления к ним проскользнула Регина и прошептала:

– Девчонки, пошли!

Она привела их в соседний зал, где как живые стояли манекены: парами, группами, в вечерних туалетах; в костюмах и пальто.

– Пока никого нет, подберите себе что-нибудь. А то потом сквозь толпу не продерешься. Любая вещь со скидкой в пятьдесят процентов. Почти даром!

– Спасибо! – обрадовалась Лидка.

– На здоровье. Как вам модели?

– Шикарные! – закатила глаза Лидка. – Просто шикарные! Нет слов!

– То-то! Мы сейчас готовим осенний показ, то ли еще будет! Мы…

Звонок мобильного телефона не дал ей закончить. Она выхватила серебряный аппаратик из сумочки, поднесла к уху.

– Привет! Нормально. Что? – вскрикнула. – Кто? Какой ужас! Когда? Конечно, прекрасно знаю! Не может быть! Я слышала в новостях, но понятия не имела… Это точно? Какой кошмар!

Она опустила руку с телефоном и бессмысленно уставилась на девушек.

– Приятельница звонила, говорит, вчера вечером убили работника мэрии… Я его прекрасно знаю! Станислав Витальевич Гетманчук! Прекрасный человек, солидный, интересный… Приводил к нам жену, она купила несколько вещей… Какой ужас! Днем было в новостях, но я и понятия не имела, никаких имен не называли… Уму непостижимо, что делается!

Лидка взглянула на побледневшую Ирину…

Глава 10

Вот и все…

Ты сидишь молчаливо и смотришь с тоской,

Как печально камин догорает,

Как в нем яркое пламя то вспыхнет порой,

То бессильно опять угасает…

С. Гарина. У камина. Романс

На исходе длинного теплого дня наступил не менее теплый вечер. После почти недели дождей наконец прояснилось, и появилась надежда, что погода «войдет в русло». Длинный двор в кольце старых, еще сталинской застройки, домов напоминал лабиринт – в нем было много потайных и укромных местечек, где находили приют вездесущие подростки или выпивохи. Он был хорош еще и тем, что здесь практически не гонял патруль – не то что в парке напротив. И сейчас в беседке – в самой темной его части сидела компания молодых людей…

Человек вошел в арку, пересек темный двор. Приблизился к подъезду, и тотчас раздался негромкий, как хлопок, выстрел. И сразу же второй. После первого человек качнулся, попытался удержаться на ногах, выбросив вперед руки и упершись в дверь подъезда. Раздался еще один выстрел, и он тяжело осел на землю.

Убийца побежал через двор к арке на улицу. Молодежь высыпала из беседки и подтянулась к подъезду; в это же время жилец дома вывел на прогулку собаку – золотистого ретривера Лорда. Жилец с трудом открыл входную дверь – убитый придавил ее своим телом. Первой в щель протиснулась собака. Обнюхав лежащего человека, она попятилась, подняла морду и завыла…

Убитым оказался сотрудник мэрии Станислав Витальевич Гетманчук, проживавший в двенадцатой квартире.

Был он убит из того же пистолета, что и таксист Овручев, две гильзы остались лежать на земле у подъезда – убийца не потрудился их поднять. А может, не нашел в темноте…

* * *

… – Деньги убийца не тронул, он даже не обыскал жертву, – сказал капитан Астахов. – Сделал два выстрела и исчез. Во дворе были люди, сидели в беседке; они услышали выстрелы и подбежали. Вышел сосед с собакой… Как свидетели – полный ноль.

Они снова сидели в «Тутси»…

– Два? – переспросил Федор Алексеев.

– Два. И самое интересное, Гетманчук был застрелен в своем дворе из того же пистолета, что и таксист Овручев два дня назад. Двумя выстрелами, как я уже сказал. Стреляли сзади. Одна пуля прошла навылет через правое плечо и застряла в двери дома, другая задела аорту – она-то и была смертельной. Марка оружия неизвестна, гильзы производства Швейцарии, в картотеке, как вы уже знаете, ствол не значится. Это произошло примерно в десять тридцать. Нашел его сосед, который вывел собаку Лорда, золотистого ретривера. Какое-то время он не мог выйти из подъезда, так как телом привалило входную дверь. И снова никаких свидетелей, никто ничего не слышал. Соседка из первой квартиры, чьи окна выходят во двор, показала, что слышала негромкий хлопок, как будто разорвалась петарда, подумала, что хулиганы балуются. Один хлопок или два – она не помнит. Скорее, один. Было десять тридцать пять – она машинально взглянула на часы. То есть, похоже, два выстрела прозвучали почти сразу, без временного разрыва. Когда мы приехали, полдома уже высыпало во двор, так что, если и были следы, то их уничтожили. Но гильзы мы подобрали, обе.

– Какой ужас! – воскликнул эмоциональный Савелий Зотов. – Два убийства за три дня… Во дворе, где были люди, почти на глазах… Что это?

– Пока не знаем, – ответил капитан.

– Кто такой Гетманчук? – спросил Федор.

– Чиновник мэрии, отвечал за социальные службы, на работе характеризуется нормально. Вернулся три года назад в родной город, устроился на работу. До этого проживал в Австрии, крутил бизнес, что-то связанное с электроникой. Прогорел и вернулся. А до этого был правой рукой тестя, министра по строительству и инфраструктуре, после скандала с застройками в исторической части столицы уехал с семьей в Австрию. Похоже, просто сбежал.

– Пост серьезный? Деньги? Бюджет?

– Какие деньги, Федор? Откуда в городском бюджете деньги на социальные нужды? Работал, как я понимаю, вхолостую, от него мало что зависело. Так что на мотив не тянет. Отстоял скверик от незаконной застройки, организовал сбор подписей; встречался с просителями, обещал, утешал, кому-то помог с пенсией, кому-то с детским садиком. Мелочовка, одним словом.

– А раньше?

– Будем копать. Хотя… Если след тянется из прошлого и он остался кому-то должен, то так дела не делаются. Сначала разговаривают, а потом стреляют. А тут сразу выстрелили…

– Откуда ты знаешь? Может, разговаривали, – сказал Савелий.

– Если бы начали с разговоров, то не дошло бы до смертоубийства, Савелий. Гетманчук – мужик с сильным характером, хозяин, у которого все схвачено. В строительной мафии иначе не выжить. Да и в любой другой. Он умел крутиться. Можешь мне поверить, Гетманчук не позволил бы себя застрелить. Такие, как он, знают цену здоровому компромиссу, как говорит наш философ Федька, и откупаются. Все имеет цену, Савелий. Человек он небедный, как я понимаю.

– Связь с таксистом? – спросил Федор.

– Пока не выявлена. Работаем.

– Почему он возвращался так поздно? Откуда?

– Его жена сказала, что, несмотря на субботу, Гетманчук вышел на работу. Позвонил ей около семи и сказал, что немного задержится. Мы проверили – он действительно работал до семи, а потом ушел. Как оказалось, не домой, потому что до своего подъезда он добрался только в десять тридцать. Она мнется, но, чует мое сердце, не обошлось без прекрасного пола.

– Что она еще сказала?

– Ничего толком, плакала. Это его вторая жена, как я понимаю, лет на двадцать моложе, а то и больше. Совсем девчонка, тощая малолетка, не работает, сидит дома.

– Она была одна?

– У нее в гостях была подружка. Я записал ее телефон, подружки много чего могут рассказать.

– А сколько там пуль? – спросил вдруг Савелий.

– Где?

– В пистолете.

– Ты хочешь спросить, сколько он еще народу угробит? – уточнил капитан.

Савелий страдальчески поморщился.

– Если полная обойма, то много, – ответил Федор. – Но не факт, что полная. Может, он уже использовал оружие раньше… Так что, сам понимаешь, ответа у нас нет. Но все равно достаточно.

– Завтра я займусь барменшей, в свете новых событий, – сказал капитан. – Хочешь со мной, философ?

– Хочу!

– Захвачу тебя в восемь утра – возьмем ее тепленькой.

– Вы думаете, эти два убийства связаны? – спросил Савелий.

– Оружие одно, оба убийства совершены вечером, убийца особенно не прятался – на улице могли быть прохожие, во дворе сидели подростки, а он подошел и выстрелил, – ответил Федор. – Единственное отличие: в первый раз он выстрелил один раз, причем в голову, во второй – два раза, причем в спину. Интересно, почему…

– Может, маньяк? – спросил Савелий.

– Вряд ли, маньяку нужна публика, переполох, страх – иначе зачем убивать? Или удовольствие. А тут действовали деловито, спокойно, без суеты. Народ если и присутствовал, то на заднем плане.

– Что у них общего, у таксиста и чиновника? – спросил Савелий. – Может, он был его клиентом?

– Гетманчук не был его клиентом, я проверил, – сказал капитан. – Кроме того, он в городе недавно, знакомых немного; в записной книжке – закордонные телефоны, в основном австрийские. Я проверил всех постоянных клиентов Овручева – оказывается, были те, кому он нравился. Восемь человек. Никто из них не тянет на убийцу. Четверым за шестьдесят; три женщины; восьмой – декан кафедры иностранных языков нашего педа – на вид вполне способен на крайние меры, но… не думаю, что это он. Не знаю, что тут общего, кроме ствола. Но узнаю.

– Может, месть?

– Может. Всем чиновникам мэрии и таксистам. Не знаю, Савелий. Будем работать.

– Там было темно, – вдруг сказал Савелий. – Откуда он знал, что это Гетманчук?

Капитан и Федор переглянулись.

– Может, они были знакомы. Или… Что ты хочешь сказать, Савелий? – спросил Федор.

– Ну… я подумал, может, он не ожидал его там, во дворе, а шел за ним… Или… нет! Он ожидал его на улице, где светло, узнал и пошел следом… Это объясняет, почему он стрелял в спину. И еще… Он выстрелил не сразу, они прошли через весь двор, и только у подъезда… Почему? Ведь мог кто-то выходить и увидеть, а?

– И что? – недоуменно спросил капитан.

– Савелий имеет в виду, что убийца медлил, колебался, не решался… так? Долго шел через двор, да, Савелий?

– Ну… да.

– И потому выстрелил дважды. Ты имеешь в виду, что он нервничал?

– Да… наверное.

– Интересная мысль, – заметил Федор. – Как штрих к портрету убийцы имеет право на существование.

– Много бабских книжек читаешь, Савелий, – заметил капитан Астахов, впрочем, довольно мирно.

* * *

Лида привела Ирину домой, уложила на диван, накрыла пледом. Достала из серванта бутылку водки, налила в фужеры, сунула один в руки Ирине.

– Не чокаемся, – выпила залпом, крякнула и утерлась рукой. – Давай, мать, это вроде наркоза, ну! Пошла!

Ирина выпила залпом, не отрываясь. Водка немедленно ударила в голову, и комната закачалась. Она жестко всхлипнула, судорогой свело горло.

– Поплачь, поплачь! – сказала Лидка, усаживаясь на пол у дивана и разливая по-новой. – Кому он стал поперек дороги? – спросила в пространство. – Надо же! Хозяин жизни… Раз – и нету! Господи! Да радоваться надо, что дышишь! Кто угодно, только не Гетман! Таких, как Славка, не… – Она осеклась, взглянув на Ирину, и тоже заплакала.

Так они обе оплакивали свою школьную любовь. Пили водку, вспоминали и оплакивали. Вспоминала, впрочем, одна Лидка, Ирина словно застыла… Как восковая свеча на холоду. Лежала, глядя в потолок, не всхлипывая; слезы текли по вискам, пропадая в волосах.

– Самый красивый мальчик в классе и школе… Как вспомню, аж мороз по коже! Улыбка, глаза… прищуренные… – вздыхая, бубнила Лидка. – Как я за ним бегала, как сходила с ума… Как завидовала тебе… Злорадствовала, когда бросил… Прости мне, господи!

– Он был у меня вчера… – сказал с тоской Ирина. – Вечером… Только вчера! Если бы я знала… Если бы я только знала! Я бы его не отпустила!

– Вчера?! – ахнула Лидка. – И после этого его… – Она прищелкнула языком.

Ирина не ответила. Только вчера… Двадцать часов! Каких-то двадцать часов назад! Вся жизнь, надежда, любовь – все ушло, просыпалось, как песок сквозь пальцы, превратилось в прах и тлен…

Ей казалось, она стоит посреди пустого пространства, ослепшая и заплаканная от ураганного ветра, который срывает с нее одежду, больно треплет волосы и выбивает из рук все то, что она так любовно собирала всю свою жизнь; у ног ее теперь лежали лишь пустые и бессмысленные черепки…

Глава 11

Страх

– Интересно, как поживает прокурор? – задумчиво спросил Федор Алексеев, когда они с капитаном Астаховым въезжали в пригородный поселок Посадовку, где жила барменша Светлана Овручева, жена убитого таксиста. Здесь же проживал и хорошо известный обоим Глеб Северинович Гапочка, в далеком прошлом – областной прокурор, ныне на пенсии, с которым их когда-то свела судьба[4].

– Нормально. Что ему сделается? На свежем воздухе, никто не дергает, пенсия идет, сад, огород.

– Надо бы навестить.

– Можем. После беседы с барменшей. Заодно поспрошаем, что говорят в Посадовке об убийстве. И вообще.

Светлана была дома. Она, не спросив кто, открыла им и отпрянула, в глазах промелькнул страх.

– Что? – выговорила она хрипло.

– Доброе утро, Светлана Андреевна. Поговорить нужно. Пустите? – вежливо спросил капитан Астахов. – Это мой коллега…

– Капитан Алексеев, – представился Федор и добавил негромко: – В прошлом…

Женщина посторонилась, и они вошли. Видимо, она занималась уборкой. Посреди комнаты стояли большие черные мешки для мусора, наполовину наполненные каким-то тряпьем. На полу – куча одежды, мужской. Светлана убирала из шкафов одежду мужа…

– Садитесь, – сказала она устало. – О чем говорить-то? Я ничего не знаю.

– Вчера был убит сотрудник мэрии Гетманчук Станислав Витальевич… – сказал капитан.

Она, побледнев и сцепив пальцы, молча смотрела на них.

– Вы с ним знакомы?

– Нет! Первый раз слышу! При чем тут… этот?

– Он был убит из того же пистолета, что и ваш муж.

– Господи, да не мучайте вы меня! – простонала она. – Никакого Гетманчука я не знаю! При чем тут я?

– Возможно, ваш муж упоминал это имя?

– Не упоминал… Не помню.

– Возможно, вы обращались в мэрию…

– Никуда мы не обращались! Чего вы еще хотите от меня? Я же сказала, что не знаю!

– Да вы не волнуйтесь, Светлана Андреевна, идет следствие, мы просто обязаны задать вам вопросы… – попытался успокоить ее Федор. – Вы же знаете, мы делаем все возможное…

– Да я понимаю… – Она уже остыла. – Просто… Знаете, я боюсь ложиться в кровать, мне все время кажется, что меня тоже придут и убьют, понимаете? Как стемнеет, сто раз проверю замки, окна… Даже хотела переехать к подружке, да стыдно! Лежу и прислушиваюсь, мокрая как мышь, и засыпаю только, когда уже светло… Тяжко мне…

Федор подумал, что она открыла им, не спрашивая, и это как-то не вяжется с ее страхом. Она, словно услышав, сказала:

– У меня подруга ночует… Спасибо ей.

– Понятно. Скажите, Светлана Андреевна, у вашего мужа было какое-нибудь оружие? – спросил капитан. – Пистолет, ружье?

– Ружье есть, мелкашка, Гера ворон стрелял… – Она наконец заплакала. Лицо некрасиво сморщилось и покраснело.

– Скажите, у вашего мужа были враги? По работе, может, соседи? Возможно, вам звонили, угрожали? Подбрасывали что-нибудь?

– Подбрасывали? – Она смотрела на них испуганно и недоуменно.

– Записку, мусор, пакеты с чем-нибудь… Словом, все необычное и неприятное за последнее время, – объяснил Федор.

– Да нет, мы с соседями мирно живем… Подбросили мертвую собаку… Три года назад, мальчишки… Гера их гонял, чтобы не крали из сада.

– Скажите, вы с мужем часто ссорились?

Она взглянула затравленно.

– Ну, бывало… Как все. Мне сегодня Геру забирать, разрешили наконец, завтра похороны…

– На каком кладбище?

– Тут рядом, на нашем. В двенадцать…

…Бывший прокурор Гапочка сидел под яблоней, одетый в камуфляжные штаны и такую же майку. На голове его красовалась зеленая бейсбольная шапочка, а на коленях лежало ружье.

Завидев непрошеных гостей, он приказал:

– Стоять! – и передернул затвор.

Капитан Астахов и Федор подняли руки вверх и остановились.

– Кто такие?

– Глеб Северинович, это мы, капитан Астахов и Федор Алексеев, мы были у вас, когда убили Антиквара, помните? – сказал Федор.

– Помню. Стоять! Чего надо?

– Поговорить надо.

– Геркой Овручевым интересуетесь? Вспомнили про старика, да? Стоять! – приказал он, видя, что Федор собирается опуститься на скамейку.

– Пожалуйста, Глеб Северинович, очень нужно поговорить!

Бывший прокурор пожевал губами, раздумывая. Наконец сказал:

– Проходите. По одному. Что у вас уже есть? Можно сесть. Сюда! – Он показал на скамейку напротив.

– Позавчера вечером был убит сотрудник мэрии Гетманчук Станислав Витальевич, из того же оружия, что и Овручев.

– Во как! И что?

– Пока ничего. Выявляем связи обоих, где пересекались, что общего. Гетманчук в городе недавно, около трех лет всего. До этого пять лет жил за границей, до заграницы был в строительном бизнесе совместно с покойным тестем-министром. Овручев крутил баранку, среди его клиентов Гетманчука не было. Жена Овручева никогда о нем не слышала.

– Разный социальный калибр, – заметил Гапочка. – Случайность?

– Мы не знаем. Оба убийства произошли вечером, на улице и во дворе, выходящем на центральную улицу; выстрел слышали, а в первом случае, предположительно, видели убийцу. Причем в первый раз убийца выстрелил один раз, попал в голову, во второй – два, целил в спину. Если бы убийства носили случайный характер… То есть если бы кто-то собирался пощекотать себе нервы и проверить на вшивость, то стрелял бы откуда-нибудь с чердака, ему была бы интересна реакция окружающих. А тут… Обыденно, деловито убиты двое, на первый взгляд не связанных между собой людей.

– То есть он убил того, кого и собирался, так? – спросил Гапочка. – Случай вы исключаете?

– Похоже, что так.

– Поэтому из мэрии… многие недовольны, сами понимаете. Может, стоит там пошарить?

– Шарим. Везде шарим. У нас пара вопросов по Овручеву. Что он за человек… был?

Бывший прокурор хмыкнул:

– Куркуль, самодур, хулиган. Из тех, у кого зимой снегу не выпросишь. Светку свою гонял и лупил, как сидорову козу. Стрелял по воронам из мелкашки, создавая опасную обстановку для жителей поселка. Я лично несколько раз призывал его к порядку.

Капитан и Федор переглянулись, вспомнив, как сам Гапочка охотился на кота, сожравшего цыпленка. Интересно, чем закончилась охота…

– Почему они не развелись? – спросил капитан.

– Да она и хотела, а он не пускал. У него не могло быть детей, так он на ней отыгрывался, как я понимаю. Дура, конечно, могла найти, как стряхнуть… – Он замолчал. Капитан и Федор снова переглянулись. – А с другой стороны, я много знал таких: он бьет – она терпит, и так срастаются, что не растащишь. Друг за друга в огонь и в воду. Человек – та еще скотина. Последний раз он избил ее около месяца назад, она не могла подняться два дня, даже на работу не ходила. Соседи вызвали «Скорую» и участкового. Тот провел с Овручевым беседу, тем дело и кончилось, даже протокола не составил – зачем ему головная боль? Я пытался убедить Светлану подать в суд, обещал пойти в свидетели, но она отказалась, дуреха. – Он помолчал. – В первый раз один выстрел, говоришь, а во второй – два? В первом случае стреляли в голову, а во втором в спину? Почему?

– Трудно сказать, – ответил капитан. – Первое убийство произошло на улице, там было светло от фонарей. Второе – в темном дворе, убийца находился за спиной жертвы…

Гапочка покивал, соглашаясь.

– Герка пил и, ходили слухи, баловася наркотой. И приторговывал водкой – всегда попадется клиент, у которого душа горит, особенно ночью. Может, чем и покрепче.

– Мы проверили, вроде все чисто. Доказать нельзя, если даже и было, кто ж признается? Если и было, то по-мелкому.

– На мотив не тянет, понимаю. Может, должок был за ним?

– Не знаем. Вроде не нуждался, больших покупок не было в последнее время, в карты не играл.

– Ревность?

– Побил клиента из бара, где работает жена, два года назад. Мы его нашли – он и не помнит уже, но уверен, что это он врезал «тому козлу по хлебалу», а не наоборот. Так что…

– Чаю хотите? – спросил Гапочка.

– Спасибо, работы по горло, – сказал капитан.

– Мы еще заедем, – пообещал Федор, и они откланялись.

Бывший прокурор проводил их до калитки и сказал на прощанье:

– Жду с докладом!

– Есть! – ответил Федор.

– Ну, ископаемое! – заметил капитан Астахов уже в машине. – Сколько ему натикало, интересно?

– Под восемьдесят, я думаю. А то и больше. Но голова соображает, от террористов отобьется в случае чего, интерес к жизни налицо. Снимаю шляпу!

Капитан хмыкнул, вспомнив знаменитую шляпу Федора.

– Я бы посмотрел у нее в доме, – сказал вдруг Федор.

– С какого перепугу? Я могу поверить, что она разобралась со своим Герой, но в упор не вижу, каким боком тут чиновник из мэрии. Да и не позволит никто. А с чего это?

– Уж очень она испугалась… – пробормотал Федор.

– А ты бы не испугался? – спросил капитан. – Если бы к тебе с утречка пораньше завалили два амбала?

– Наверное, испугался бы. Ты говорил, жена Гетманчука умолчала о чем-то? Может, о любовнице?

– Может. И ты думаешь, это она, Овручева? И замочила сразу обоих – и мужа, и любовника? – Капитан хмыкнул. – Я правильно понял?

– Правильно… Ладно, проехали. Считай, что я ничего не говорил.

Глава 12

Вдова

– Не спешишь? – спросил капитан Астахов. – Можем навестить вдову Гетманчука, явимся без звонка, по-домашнему.

Федор кивнул.

Елена Гетманчук была дома не одна. Открыла им моложавая женщина, маленькая и полная; с детскими голубыми глазами, губками бантиком и кудряшками, похожая на ангелочка с рождественской открытки с поправкой на возраст – мама Елены Кристина Юрьевна. Было видно, что она нервничает – замок никак не закрывался, и Федор пришел ей на помощь.

Елена, длинная, тонкая, высокая – встретила их на пороге гостиной, пригласила сесть.

– Вы нашли его? – пошла в наступление Кристина Юрьевна. – У меня у подруги муж судья, так она сказала, Кристиночка, в любое время!

– Мама! – одернула ее дочь.

– Что мама! Что ты сразу мама! У нас такое горе, уже третий день, а никто ничего не знает! Станислав Витальевич, такой человек! Я до сих пор не верю! Уму непостижимо, что творится!

– Мама, пожалуйста… Хотите чаю? Или кофе? – обратилась она к непрошеным гостям. Федор кивнул. – Мамочка, сделай чай… или кофе.

– Мне кофе, – сказал капитан. – Покрепче.

Все трое наблюдали, как Кристина Юрьевна побежала из комнаты.

– Вы извините маму, она очень переживает, – сказала Елена. – О чем вы хотите спросить? Что-нибудь новое… есть?

Федор рассматривал жену Гетманчука: белесая, бесцветная, в джинсах и синей тишотке – совсем девчонка – она, по его представлениям, не тянула на роль жены хозяина жизни, рядом с ней логично смотрелся бы такой же тощий студентик. Она не плакала, голос не дрожал; он невольно вспомнил барменшу Светлану…

– Скажите, Елена Анатольевна, вам знакомо имя Овручев Егор Кириллович?

– Никогда не слышала, – ответила она сразу. – Кто он?

– Подумайте, Елена Анатольевна.

– Не помню. Нет.

– Этого человека убили несколько дней назад из того же оружия, что и вашего мужа.

Федор видел, как она сглотнула.

– Кто он? Тоже из мэрии?

– Нет, он работал водителем в такси-сервисе «Орион».

– Мы никогда не заказывали такси, у мужа была машина…

Федор отметил, что она не назвала мужа по имени, и сказала, что машина была не у них, а «у мужа». Это говорило о… Это могло ни о чем не говорить! Федор всегда обращал внимание на жесты, мимику, интонацию, отдельные вырвавшиеся словечки, считая, что все это значит гораздо больше, чем заготовленные заранее фразы, так как непроизвольно и не контролируется сознанием. Капитан Астахов называл это философским занудством и копанием.

– Вы уж извините, Елена Анатольевна, но нам иногда приходится задавать неприятные вопросы, – сказал капитан с не свойственной ему деликатностью, что тотчас отметил Федор. Елена смотрела настороженно. – Вы показали во время нашей прошлой беседы, что ваш муж задержался на работе… Как часто он задерживался?

– Иногда… Почти каждый день, у него было очень много работы, он рассказывал… – Она покраснела. – В ту неделю почти каждый день.

– Понятно. В субботу он был в мэрии, но, как оказалось, ушел около семи вечера. То есть он сказал вам неправду. Как по-вашему, куда он мог пойти?

Елена опустила глаза, ее пальцы теребили край тишотки; вспыхнули малиной скулы. Федору показалось, что она лихорадочно раздумывает над ответом.

– Елена Анатольевна, вы же понимаете, что сейчас важна каждая мелочь… – произнес он.

Молодая женщина подняла на него глаза – такие же голубые, как глаза матери, – и сказала:

– Я понимаю. Я не знаю, где он был…

И снова Федор отметил, что она не назвала мужа по имени. Не все спокойно в датском королевстве, подумал он.

– Елена Анатольевна, в ваших интересах сказать правду, – заметил капитан Астахов.

– Я думаю, он мог пойти к своей… – она замялась на миг, – знакомой… однокласснице…

– Однокласснице?

– Да, она была у нас в прошлое воскресенье, они учились вместе.

– Как ее зовут?

– Ирина… Климова, кажется. Она работает в областном архиве.

– Почему вы думаете, что ваш муж мог пойти к ней?

Елена сидела с опущенными глазами, сцепив руки.

– Они когда-то встречались, муж рассказывал. Потом он уехал, и они расстались. И встретились недавно, случайно, он рассказывал. Она очень красивая, самоуверенная, знающая себе цену… Взрослая…

То, как она произнесла последние слова, многое сказало Федору. Она завидовала и ревновала, считая себя гадким утенком. Возможно, боялась за свой брак. Боялась потерять – он обвел взглядом гостиную – все это. Здесь все говорило – нет, кричало! – о деньгах и достатке.

В гостиную стремительно влетела Кристина Юрьевна, толкая перед собой тележку с чашками.

– Кофе! Чай! – Она затормозила тележку у дивана и выкрикнула патетически: – Леночка, скажи им все! Про эту одноклассницу, которая лезла в вашу жизнь! Станислав Витальевич, как всякий мужчина… Вы меня понимаете!

– Мама!

Но Кристину Юрьевну понесло. Она рассказывала, как счастливо жила дочка, как Станислав Витальевич ее любил, как он приходил к ней знакомиться и сказал: «Кристина Юрьевна, я обещаю вам, что ни Леночка, ни вы никогда ни в чем не будете нуждаться!»

– Это было такое счастье, вы меня понимаете, сейчас выйти замуж просто невозможно! Леночка – домашняя девочка, сейчас девчонки такие, что не передать! Оторвы! С первым встречным готовы! Станислав Витальевич полюбил ее с первого взгляда, у них в институте была проверка из мэрии, вот он ее и заприметил, потом позвонил. Леночка училась на третьем курсе, поступила без блата, откудова у нас деньги – я всю жизнь в телеателье, мужа нет, копейки считали, ни одежи приличной, ни куска лишнего…

– Мама!

– Дай сказать! – отмахнулась от нее Кристина Юрьевна. – Ты же у нас рта никогда не раскроешь, тихоня! Ну, заприметил он ее и позвонил. И Леночка его полюбила, любо-дорого смотреть было, все завидовали, бегали, выспрашвали. Станислав Витальевич хотел ребенка, говорил, хочу девочку с розовыми бантиками. А тут эта… одноклассница свалилась как снег на голову! И что теперь делать, ума не приложу! Мы одни… Такое горе! Я Леночке всегда повторяла, такое счастье привалило, каждый день надо Богу молиться да помнить! И нечего тебе… Спасибо скажи! Да за таким мужем… Не знаю! Каждый день молиться – и то мало.

Она замолчала и заплакала. Капитан и Федор перевели дух. Елена подавленно молчала.

– Скажите, Елена Анатольевна, возможно, муж рассказывал, делился… Может, ему угрожали? Звонки по телефону, письма, возможно, по электронной почте, чужие, которые крутились около дома?

Елена пожала плечами.

– Я видела! – вскрикнула Кристина Юрьевна. – Около мусорных баков, двое! Когда же… В субботу утром!

– Мама!

– Я сразу подумала – неспроста! Копались, а сами зыркали по сторонам, а подъезд-то открытый. Идут и не закрывают, шаромыжники, прямо зла на них не хватает! Приличные вроде люди… Я захлопнула и еще постояла в подъезде, смотрела через стекло, куда они пойдут.

Это заявление осталось без ответа.

– Не было ничего такого… – сказала Елена. – Муж не рассказывал. Насчет электронной почты – не знаю, я даже не знаю пароля, у меня свой ноутбук. Вы забрали его компьютер в прошлый раз.

– Скажите, у вас в доме нет оружия? В сейфе, письменном столе мужа?

– Оружия? Я не видела. Сейф есть, но я никогда не открывала… Не знаю. Может, код в записной книжке, она в столе…

– Ну и как тебе вдова? – спросил капитан Астахов уже в машине.

– Молодая… Тихоня, как сказала мамаша.

– Да, мамаша… Незаметно, что очень убивается. Не плачет, никаких истерик, уж скорее, мамаша переживает… Да и то, не столько о зяте, сколько о том, как они теперь без него. И считает, что во всем виновата любовница.

– Это ни о чем не говорит, такой психотип: все в себе, заторможенная.

– Может, принимает что-нибудь?

– Вряд ли.

– Что он в ней нашел? Я видел фотографии: здоровый лось, козырный, хозяин жизни. А тут ни рыба ни мясо… Не понимаю.

– Есть тип мужчин, которым нравятся девочки.

– Старый козел! – бросил в сердцах капитан.

– Да нет, я бы сказал, тут другое… – задумчиво сказал Федор.

– Интересно послушать.

– Понимаешь, старым козлам нравятся Лолиты, они чувствуют порок, даже скрытый… А Елена, как ты сам сказал, ни рыба ни мясо, она еще спит, понимаешь? В коконе, как гусеница. Мамаша слишком активная, так и представляю, как тюкала дочку по любому поводу. Потом она вышла замуж за мужика в два раза старше… Она живет в своем мире, отрешенная, растерянная…

– С какого перепугу растерянная? Деньги, положение, шмотки… Жила как у Христа за пазухой. Чего-то ты, Федька, не сечешь.

– Помнишь, как мамаша рассказывала, что такое им счастье привалило, что каждый день надо Богу молиться? Помнишь?

– Ну и что?

– А потом вдруг осеклась. Помнишь, после каких слов?

Капитан задумался.

– Каких?

– Она сказала: «Каждый день Богу молиться, и нечего тебе…» – и замолчала.

– И что?

– А то, что дочка, видимо, недостаточно ценила привалившее счастье. На что мамаша ей без устали пеняла. И в сейф она не заглядывала, и в письменный стол. Она в собственном доме – как в гостях.

– Ты думаешь? Ты сказал, тут не секс, а другое… И что? – вспомнил капитан.

– Что-то другое. Полное подчинение, покорность, вторичность… Пассивность. Есть мужчины-собственники, которым это нравится.

– Очень тонко, Федор, – покачал головой капитан.

– Опять мутная философия?

– Черт его знает! Так ты думаешь, она могла его… Что ты думаешь?

– Гипотетически? – спросил Федор. – Гипотетически все могут, технически – трудно, как ты сам любишь повторять. Я не ясновидящий. История криминалистики знает таких невинных на вид… Лиззи Борден[5], например. Убила топором родителей, спокойно вымылась, сменила одежду и занялась какой-то работой по дому. На допросах не запнулась, не покраснела, не обнаружила раскаяния. Как показали те, кто ее знал, была молчаливая, воспитанная, приятная девушка, учительница воскресной школы, между прочим. Такие незаметные и молчаливые – никогда не знаешь, что выкинут, что у них внутри. У одних все на поверхности, у других – как омут.

Они помолчали.

– Надо бы поговорить с одноклассницей Гетманчука, – заметил Федор.

– Поговорим, не сомневайся, – пообещал капитан.

– Я бы хотел присутствовать.

– Я сообщу, – ответил капитан. – Где тебя высадить? – Он свернул к бордюру. – Кстати, я подумал… Я загляну завтра на похороны, на всякий случай. Потолкаюсь среди друзей и соседей. Может, возьмешь одноклассницу на себя?

– Возьму, – согласился Федор и распрощался с капитаном. Астахов уехал, а Федор пошел пешком…

Глава 13

Ирина

Федор Алексеев взглянул на часы: уже без четверти час. Ему пришло в голову, что через пятнадцать минут в госучреждениях начнется перерыв, и он сможет поговорить с одноклассницей и подругой Гетманчука. Он свернул в сторону парка, где находился областной архив. После беспросветных дождей погода, наконец, пришла в себя. Было жарко, но не безжалостно по-июльски, а по-августовски – сухо, мягко, приятно. На кленах появились первые желтые листья – визитные карточки Деда Мороза, как красиво сказал один автор. Они едва слышно шелестели, этот шелест вызывал легкую печаль, а также мысли о быстротечности времени…

Федор добрался до архива – старинного здания с колоннами – по широкой тенистой аллее, вошел в холодный мрачный вестибюль. Навстречу ему из-за стойки поднялась пожилая дежурная, взглянула вопросительно.

Федор поздоровался и спросил, как ему найти госпожу Климову.

– Ирочку Климову? – переспросила дежурная, не привыкшая, видимо, к обращению «госпожа».

– Да, Ирочку Климову, – ответил Федор. – Как, кстати, ее имя-отчество?

– Васильевна. Ирина Васильевна. А вы по какому делу? – Дежурная, не стесняясь, рассматривала его, и Федор понял, что коллектив в архиве спетый, дружный и тайн друг от друга у сотрудников нет.

– Мне посоветовали обратиться к Ирине Васильевне как к специалисту по истории города…

Не успел он закончить, как дежурная закричала:

– Ириночка! Тут к тебе пришли!

Федор обернулся и увидел женщину, которая спускалась по лестнице. Невысокая, с каштановыми волосами до плеч, в черном платье. Траур?

Он шагнул ей навстречу:

– Ирина Васильевна?

Она приостановилась, взглянула настороженно. Ему показалось, она испугалась.

– Мы не могли бы поговорить?

Она молча кивнула. Дежурная смотрела во все глаза, и Федор понял, что Ирина не хочет при ней ни о чем спрашивать.

– Можно в парк, – сказала она. – В будний день там никого нет.

Они вышли из мрачного вестибюля в яркий, солнечный день. Ирина спросила, повернувшись к нему:

– Вы из-за Славика… Станислава Витальевича? Вы следователь?

Федор неопределенно кивнул, рассматривая женщину Гетманчука. Невысокая, с темно-каштановыми волосами, с заплаканными глазами – карими, теплого рыжеватого оттенка, не накрашена. В черном платье, с черным же шелковым шитьем на груди. То, что женщина не накрашена, говорит о многом. То, что она приняла его за следователя, – тоже. Первое – о том, что она в трауре и свет ей не мил. Второе – о профессиональной привычке работать с документами: сортировать, индексировать, расставлять; она для себя решила, что раз было убийство, то открыто следствие – ищут убийцу, разговаривают с теми, кто был в орбите Гетманчука, устанавливают алиби. Она была в его орбите, поэтому с ней тоже должны говорить. И вот пришел следователь. Она не попросила Федора показать удостоверение – профессиональная привычка на сей раз пробуксовала, ей было не до того, она была выбита из колеи. Так он думал, но соответствовало ли это истине – кто знает? Мы ведь страшно субъективны в оценках и суждениях…

– Я видела его в тот вечер… В субботу… – Она с усилием сглотнула. – Он был у меня.

Федор кивнул.

– Он был моим любовником! – сказала она с вызовом.

И снова Федор промолчал, зная по опыту, что есть свидетели, которых не нужно понукать…

– Мы учились в одном классе, с первого по десятый. Встречались… Потом расстались. Встретились месяц назад, случайно… И вот…

– У вас сейчас перерыв на обед? – спросил Федор поспешно – ему показалось, она сейчас заплачет. Он не выносил и боялся плачущих женщин, при виде плачущей женщины на него находил ступор. – Я не представился. Меня зовут Федор Андреевич, можно Федор. Федор Алексеев. Тут есть кафе… Если вы не против.

– Да, кафе… – кивнула Ирина, и они свернули в сторону веранды под столетними вязами.

Уселись на белые пластиковые креслица, к ним тут же подошла девушка-официантка. Федор взглянул вопросительно.

– Мне кофе, черный, – сказала Ирина.

– Мне тоже и… какие-нибудь бутерброды, два, на ваш вкус, кофе и бутылку воды, любой.

В парке как-то по-особенному ощущались полуденный покой и безмятежность позднего лета; зеленое пространство под вязами было пронизано яркими солнечными пиками. Наверху возились, попискивая, птицы. На стол опустилось невесомое серое перышко.

– Вы уже знаете, что произошло? – спросила Ирина.

– Пока нет.

– Когда это… – Она не закончила фразу.

– Примерно в десять тридцать пять вечера в субботу, были свидетели, которые слышали выстрелы.

– Выстрелы? – слабо удивилась она.

– Да. Убийца два раза выстрелил в него из пистолета во дворе дома, где он жил. Прямо у подъезда.

– Он умер… сразу?

– Да. От кого вы узнали об убийстве?

– От Регины Чумаровой… Это хозяйка Дома моделей, мы с подругой были на показе в воскресенье.

– Регина Чумарова? – Федор не смог удержаться от улыбки. – Как она?

– Вы ее знаете?

– Имел удовольствие. Регину Чумарову знают все. А она как узнала?

– Ей позвонили по мобильному… Было около пяти или шести вечера. И рассказали… А она уже нам. Она сказала, что хорошо знала Славу, он приводил к ней жену.

– Понятно. Скажите, Ирина… – Он запнулся, вспоминая ее отчество.

– Можно Ирина.

– Скажите, Ирина, возможно, он говорил вам о своих проблемах, возможно, были угрозы, телефонные звонки, какие-нибудь конфликты – словом, то, что могло бы оказаться важным… теперь.

Она невесело задумалась.

– Нет, кажется. Не помню.

– А как часто вы виделись? Извините, Ирина, мои вопросы могут показаться вам нескромными…

– Я понимаю, ничего… Как часто мы виделись? Не знаю… Наверное, часто. В ту неделю… последнюю Слава приходил в четверг и… – Она запнулась, и Федору снова показалось, что она сейчас заплачет. Но она не заплакала, только вздохнула.

– А имя Овручев Егор Кириллович вам что-нибудь говорит?

– Нет… Кто это? Это он… Славу?

– Нет, Ирина. Овручева убили из того же оружия за два дня до… субботы. В четверг.

– Как это? – Она смотрела на него широко раскрытыми глазами, полными слез. – Вы хотите сказать… убиты двое? Он тоже из мэрии?

– Нет, Овручев – водитель такси.

– Но почему?

– Мы пока не знаем. По-видимому, они даже не были знакомы. Во всяком случае, выявить связь между ними пока не удалось.

– А всякие… отпечатки пальцев, очевидцы?..

– В обоих случаях убийца выстрелил и тут же убежал, не пытаясь ограбить жертву. Он ни к чему не прикасался, даже не подобрал гильзы. И не обронил ни трамвайного билета, ни кредитной карточки, – прибавил, не удержался. – У нас есть его описание… То есть мы думаем, что есть – свидетельница видела бегущего через двор человека, но, сами понимаете, было темно, свидетельница – очень немолодая дама…

– Вы думаете, это случайность? Что Славу…

– Не похоже. Вернее, мы не знаем.

– Почему не похоже? Мало ли маньяков…

– Маньяк – артист, ему нужна публика, если не сразу, то потом. Он позвонил бы в полицию, покуражился… Да и не убивают так маньяки. Убийца действовал деловито и целенаправленно. Он даже особенно не прятался.

– Месть?

– Трудно пока сказать, но мы не исключаем такой вероятности.

Они помолчали, и Федор сказал:

– Расскажите о нем, Ирина.

– Я знала его… всю жизнь! – Она прижала к груди кулачки. – В школе, потом мы учились – я в педе, он на юрфаке, потом он уехал, и мы не виделись больше двадцати лет, и встретились только сейчас, когда он вернулся… Он вернулся три года назад. Как будто не было всех этих лет… Мой муж разбился на машине… шесть лет уже. Мы дружили со Славой, он был… – Она перестала сдерживаться и, наконец, заплакала. Вытирала слезы салфеткой, старалась не всхлипывать. Ей было стыдно плакать при чужом человеке, но она ничего не могла с собой поделать. – Он был замечательный! Сильный, уверенный в себе… Всегда знал, чего хочет. Он вкалывал на стройке летом, на каникулах, хорошо зарабатывал… Был самым взрослым среди нас, снисходительным, добродушным, у него всегда было хорошее настроение… Знаете, для него не было ничего невозможного!

Федор хотел спросить, почему они расстались, но промолчал. Ему также было интересно, почему Гетманчук не попытался встретиться с ней раньше, как только вернулся.

– Потом он уехал из города, насовсем… Пришел попрощаться. И вдруг месяц назад мы столкнулись в магазине. Славик рассказывал, что работал юристом в министерстве, потом долго жил в Австрии, у него там был бизнес. Теперь вернулся… Женился, я была у них в гостях неделю назад…

– Что за человек его жена?

– Она намного моложе, совсем девочка на вид, была студенткой, когда они поженились. Не знаю, что за человек… – В ее тоне проскользнула горечь. – Она все время молчала. В тот вечер, в субботу, он был у меня, ушел около десяти…

Федор видел, как ей больно и… недоумевал. Бывший друг, напрочь забывший свою школьную подругу, женившийся вторично на молоденькой девочке, случайно встретил ее… А если бы не встретил? Стал бы искать встреч? Не стал бы, скорее всего. И она не может этого не понимать… Тогда что это? Любовь? Одиночество? Мазохизм? Иррациональный пол. Федор в своем эгоизме, с сердцем, не задетым роковой любовью, судил Ирину со своей колокольни, забывая, что весовые категории у них разные…

Ирина говорила, запинаясь, вспоминала, утирала слезы… Федор молча внимал.

Оба вздрогнули, когда над головой у них раздалось громогласное:

– Вот вы где! Я так и знала! Забежала в архив, а Кащейка твой говорит, нету, ушла на перерыв.

Лида Кулик – а это была она – упала в свободное кресло, схватила салфетку, вытерла влажный лоб.

– Уфё жарюка! Вы Сергей Иванович? – Она уставилась на Федора нахальными черными глазами. – Я сразу догадалась!

– Кофе? – любезно предложил Федор.

– Это следователь Федор Андреевич, – представила его Ирина. – Моя подруга Лидия Кулик.

– Ой! – Лидка сделала вид, что смутилась. – Я приняла вас за другого человека. Вы уже знаете, кто убил Славика?

– Пока нет. Работаем. Когда вы виделись с ним в последний раз?

– Я? Я вообще его не видела! Со второго курса юридического он свалил из города, удачно женился, крутил бизнес, дома и за границей. Я понятия не имела, что он вернулся, меня Ирина просветила. Снова женат, работает в мэрии начальником. Он всегда был хозяин жизни. Ума не приложу, кто его… Я еще поняла бы, когда он был в мафии… То есть занимался строительством, там сумасшедшие бабки крутятся, а сейчас с чего вдруг?

– Мне пора, – вдруг сказала Ирина и поднялась.

– Это моя визитка, – произнес Федор, протягивая ей белый прямоугольник. – Там номера телефонов… На всякий случай.

Ирина, не глядя, сунула карточку в сумочку. Они распрощались у каменного крыльца областного архива. Лида сказала, что позвонит вечером, и Ирина ушла.

– Мне на площадь, – сказала женщина, с улыбкой заглядывая ему в глаза.

– Я вас провожу, если позволите, – галантно предложил Федор.

– Позволяю! – Она довольно рассмеялась.

– Кто такой Сергей Иванович? – спросил он, когда они неторопливо шли по тенистой аллее к выходу из парка.

Лида замялась.

– Это знакомый Ирины, журналист, работал у них в архиве, писал пьесу…

– Журналист?

– Да, из «Нашей газеты». Сергей Иванович, фамилии не знаю. Я подумала, что вы – это он.

– Ирина встречалась с ним до Гетманчука?

– Нет, она с ним вообще не встречалась… – снова замялась Лида, что было для нее неестественно. – Вернее, один раз встретилась и рассказала ему про свою негасимую любовь к Гетману.

– Зачем? – удивился Федор.

– Потому что… Не знаю, почему. Потому что она ни о чем другом больше не может, кроме как о супермене Славике. Мы все учились в одном классе, она тогда еще с ума по нему сходила. Понимаете, как заклинило! – Она в досаде махнула рукой.

– Что он был за человек? – Федор задал тот же вопрос вторично, уверенный, что услышит о Гетманчуке нечто совершенно другое.

– Славка? Козырный, сильный, шел по жизни как бульдозер… Он ее бросил, она была в положении… Только это между нами, она думает, никто не знает. А потом уже детей не было. Он всю жизнь ей переколошматил, она и с мужем не могла после Славика… Не могла забыть его. А теперь он вернулся, уже три года, и даже не почесался найти ее. Они случайно столкнулись в магазине, и он стал снова морочить ей голову. А сам женат, молодая жена, все такое. Он всегда был себе на уме, все греб под себя, он ее просто отшвырнул тогда, а она очень любила его. И теперь снова повелась. А я предупреждала! – Она опять махнула рукой. – И снова сопли, слезы, ревность… Она была у него в гостях, сама не своя стала, говорит, шикарная квартира, антиквариат, девчонка-жена… Он всегда умел жить. О мертвых ничего, кроме хорошего, но если уж так случилось, может, она хоть теперь возьмется за ум и начнет новую жизнь… без Гетмана. Очнется, наконец.

– А Сергей Иванович? – напомнил Федор.

– А что Сергей Иванович? Имел на нее виды, раскатал губы, сходили вместе на премьеру его нетленки к Виталику Вербицкому в Молодежный, а наутро она ему возьми и выложи про Гетмана, представляете?

Федор кивнул, хотя представлял не вполне.

Около площади они расстались и разошлись в разные стороны.

– Федор Андреевич, подождите! – услышал вдруг Федор и оглянулся.

– Телефончик ваш на всякий случай…

Она, ухмыляясь, смотрела ему в глаза, и такой призыв был в ее взгляде, такие прыгали там черти, что Федор невольно смутился. Достал из папки визитную карточку, протянул.

– Федор А. Алексеев, – прочитала она. – Доцент, Кафедра философии и истории… Философии? – Она взглянула изумленно. – Так вы не следователь? Вы профессор философии?

– Ну… да. Видите ли, дело в том…

– Федя-Философ! – воскликнула Лидка, хлопнув себя ладошкой по лбу. – Конечно! У вас мой Севка учится, он рассказывал, что вы частный сыщик! И без вас менты – как слепые котята. Это же… просто офигеть! Они же все от вас без ума! И шарфики дурацкие, и трубку прикупил… Ой, извините! Он же… – она замешкалась на миг, подбирая словцо поприличнее, – опупеет, когда узнает, что я с вами кофеи гоняла!

Она вошла в раж и не могла остановиться, хохотала, вскрикивала, схватила Федора за руку, заглядывала в глаза. На них оборачивались. Ему пришлось извиниться и сослаться на неотложные следственные дела, и только тогда они, наконец, распрощались.

Слава, однако.

Он шел по улице и невольно улыбался – не женщина, а вулкан! Спросил себя, хотел бы он такую подругу, подумал и решил, что нет, пожалуй. Такого накала ему не выдержать – занятия философией и аналитикой предполагают тишину и покой…

Глава 14

Похороны

Кладбище было простое, деревенское. Скромные памятники, кресты, скромные бумажные венки. Был задумчивый и мягкий день, чуть пасмурный; едва слышно шелестели бумажные розы и подсохшая трава, пахло потревоженной землей.

Собралось человек двадцать: коллеги Егора Овручева по таксопарку, коллеги Светланы Овручевой из бара «Манхэттен», соседи. Светлана, казалось, мало что понимала, ее поддерживала подруга, та самая официантка, которая осталась у нее ночевать – Диана, и капитан Астахов подумал, что вдова с утра накачалась транквилизаторами и теперь может запросто свалиться в обморок. Или уснуть прямо здесь, на холмике резко пахнущей сырой земли. Это было ему непонятно. Как человек, часто сталкивающийся с насильственной смертью, он насмотрелся всякого. И тихого горя, и деловитости в отправлении ритуала, и суеты, и громких рыданий. Барменша казалась ему крепкой женщиной с головой… Тут необходимо заметить, что всех женщин капитан Астахов делил на тех, кто с головой, и тех, кто без головы. Его гражданская жена Ирочка была женщиной без головы, Елена Гетманчук – тоже, пожалуй, безголовая, а барменша, судя по тому, как характеризовали ее товарищи по работе, – спокойная, неторопливая, сильная, – была женщиной с головой. А потому должна была принять смерть мужа без истерики и соплей, и ее невменяемое состояние было ему странно. «Федька накрутил бы тут своей мутной философии», – подумал с досадой капитан.

Рядом с ним стоял бывший прокурор Глеб Северинович Гапочка, без ружья, на сей раз, в черном костюме и белой рубашке, при галстуке; оба внимательно разглядывали гостей и обменивались замечаниями. Прокурор не удержался и ехидно пробормотал что-то о законах жанра, в силу которых всякий уважающий себя сыщик не преминет появиться на скорбной церемонии, как будто убийца такой идиот, что даст себя расшифровать. И капитан пожалел, что с ним нет Федора, который бы вставил философского фитиля зарвавшемуся бывшему прокурору. Но тем не менее вежливо задавал вопросы, и бывший прокурор отвечал в меру информированности; и наоборот. Они уже обсудили соседей, которых Гапочка прекрасно знал, и работников бара «Манхэттен», которых немного знал капитан. Представители такси-сервиса «Орион» держались вместе: шестеро крепких хмуроватых мужчин в кожаных куртках и одна девушка-диспетчер. Четверых из водителей и девушку капитан Астахов также уже знал.

Потом народ потянулся в местное кафе «Космос», снятое для поминок, и капитан распрощался с бывшим прокурором…

* * *

На следующий день, во вторник, ближе к вечеру, собрались на посиделки в «Тутси». Капитан Астахов – с отчетом о похоронах; Федор Алексеев – с отчетом о встрече с одноклассницей Гетманчука, и Савелий Зотов в качестве недоумевающей публики или греческого хора, подпевающего героям. Капитану и Федору приходилось повторять ему снова и снова различные мысли, возможные версии и мотивацию преступника – до тех пор, пока смысл не искажался до абсурда и, как изображение на проявляемой фотографии, не проступало нечто скрытое ранее…

– Одноклассница Гетманчука – красивая женщина, – сказал Федор. – Она действительно его любила, причем всю жизнь… Знаете, мне всегда казалось, что любовь на всю жизнь встречается только в романах, и автор изрядно преувеличивает, но сегодня я убедился, что такая любовь существует. Правда, должен вам заметить, господа, что вечная любовь осложняет жизнь обоим партнерам, так как они часто не совпадают по накалу.

– Ты, Федя, не прав, – заметил Савелий. – Просто ты еще не встретил…

Капитан Астахов бессовестно заржал.

– И это говоришь ты, Савелий? Я встретил девушку, достойную любви, но ее у меня увели из-под носа, причем мой лучший друг[6].

Савелий покраснел.

– Федя, но ты же… я не думал!

– Я тебя давно простил, Савелий. Иди и больше не греши. Я познакомился также с подругой Ирины, все они учились в одном классе. Очень живая особа, зовут Лидия Кулик. Мы выпили кофе в парке и поговорили. В субботу вечером Гетманчук был у Ирины, ушел около десяти, а в половине одиннадцатого его застрелили. Ирина узнала об убийстве на другой день, в воскресенье, от Регины Чумаровой, нашей с капитаном доброй знакомой, а ей, в свою очередь, позвонила приятельница. Ирина была в черном, печальна, до сих пор ревнует Гетманчука к жене… или женам, кроме того, унижена, так как прекрасно понимает, что их отношения были бесперспективными. Она была всего-навсего подругой, а они – женами.

– Это она тебе сама сказала? – спросил капитан, и в его тоне прозвучал здоровый скепсис.

– Это я сам увидел.

– Это лирика, а по делу?

– По делу немного. Никто ему не угрожал, проблем тоже не было, наоборот, все у него было схвачено, он шел по жизни с высоко поднятой головой. Намекал, что, возможно, уедет, здесь ему мало места. На первый взгляд кажется, будто это убийство – трагическая случайность, но нет, господа, то была не случайность. Я бы на месте капитана заглянул в его сейф, мало ли что там может обнаружиться?

– Заглянем, не переживай. Уже заглянули.

– А что у тебя? – спросил Федор. – Как прошли похороны?

– Вдова была совсем плохая, – ответил капитан. – Не понимаю я женщин: после драк и оскорблений – так убиваться… Не понимаю.

– Любила, значит, – заметил Савелий. – И не развелись…

– Гапочка сказал… Помнишь Гапочку, Савелий?

– Помню! Прокурор! – обрадовался Савелий. – Как он?

– Жив, курилка, – ответил Федор. – По-прежнему с ружьем, в камуфляже, готов отразить атаку. Гапочка сказал, что она пыталась развестись, но Овручев не позволил, грозился убить. Она хотела детей, он не мог – что-то со здоровьем, потому и срывался на ней.

– Бедная женщина! – воскликнул сентиментальный Савелий. – Но теперь она может… Ну, ребеночка родить.

– Может. Теперь свободна. Хоть десять! – сказал капитан.

– Она уже пыталась завести ребенка, но кончилось это трагически, – заявил Федор.

Капитан и Савелий воззрились на него с изумлением, и Астахов спросил:

– Что значит трагически? В каком смысле?

– В прямом. Месяц назад она потеряла ребенка в результате побоев мужа. Допускаю, что он узнал о беременности…

– Откуда ты… правда? – просил изумленный Савелий. – Ты обошел все больницы?

– Нет, Савелий, я вообще никуда не ходил. Дело в том, что мать одного из моих учней заведует второй городской поликлиникой, я позвонил ей и попросил о любезности. Как правило, мне идут навстречу. Гражданка Овручева была доставлена в районную больницу, ту, что рядом с Посадовкой, двадцать четвертого июля сего года с внутренним кровотечением, и они положили ее в гинекологию. Вы же знаете, я зануда и привык все подвергать сомнению. Никогда не знаешь, где вылезут ослиные уши.

– Какой ужас! – воскликнул Савелий. – Бедная женщина!

– Используешь служебное положение, – заметил капитан. – Ну и жук ты, Федька!

– Исключительно в интересах дела.

– И ты думаешь…

Федор пожал плечами.

– И тогда ее непритворное горе не столько горе, сколько… нечто другое.

– Что? – спросил Савелий.

– Допустим, чувство вины, Савелий. Возможно, она что-то знает или догадывается. Чисто гипотетически. Хотя, может, и любовь. Хотя лично я такую любовь не понимаю и не приемлю. Впрочем, я не понимаю также и любви Ирины. Странные женщины с их странной любовью… Отказываюсь понимать! С моей точки зрения, любовь – это радость, а тут… – Он махнул рукой.

– Так вот оно в чем дело! – воскликнул капитан. – То-то она такая перепуганная! Ну, погоди, завтра же ты у меня… Это животное, по сути, убило ее ребенка. По-моему, тянет на мотив.

– А почему она не ушла к отцу ребенка? – спросил Савелий.

– Всякие бывают ситуации, Савелий, – философски заметил Федор.

– Насчет отца тоже узнаем, не беспокойся, Савелий, – пообещал капитан. – Я утром говорил с первой женой Гетманчука. Если интересно, можно прослушать. – Он достал из кармана маленький плоский магнитофон.

– Давай! – кивнул Федор. – С удовольствием послушаем.

– Она здесь? – спросил Савелий. – Приехала?

– Она в Австрии и приезжать не собирается. Довольно откровенно отзывается о бывшем супруге…

…Он собирался поговорить с женой убитого Гетманчука… Первой женой, которая навсегда останется бывшей женой в отличие от второй жены, которая теперь вдова. Подивившись играм смысла между словами и реальной действительностью, капитан после похорон отправился к себе в райотдел. Номер телефона первой жены Гетманчука он нашел в его записной книжке. Ее звали Людмила Вадимовна Гетманчук.

Ему ответили сразу, по-немецки, низкий женский голос. Капитан Астахов включил записывающее устройство и произнес раздельно:

– Людмила Вадимовна Гетманчук!

– Я вас слушаю, – сказал тот же голос по-русски.

– Людмила Вадимовна, вас беспокоит капитан Астахов…

– Вы звоните из-за Славы? – перебила женщина. – Я уже в курсе.

– Вам известно, что произошло? – удивился капитан. – Откуда, могу я спросить?

– Можете! Я звонила Славе несколько раз, мобильный телефон не отвечал, и я позвонила домой. Ответила мне… Домработница, наверное, шумная особа с неправильной речью, и все рассказала. Я говорила Славе, что не нужно было уезжать из Вены, как почитаешь в Интернете, что там у вас творится… – Она замолчала; капитану показалось, что всхлипнула.

– Вы часто ему звонили?

– У нас сын, учится в Париже, хороший мальчик. Поверьте, нам было о чем поговорить. Несмотря на развод, мы оставались в прекрасных отношениях.

– А почему вы развелись?

– Я бы могла сказать вам, капитан, что это не ваше дело, но отвечу. Мы с самого начала были чужими людьми. Славик – достойнейший человек, но не мой герой, так сказать. Это был выбор папы. А я… Что я? Я была глупая девчонка. Слава был красавец, под два метра росту, прекрасный характер! Когда мы шли, на него оглядывались. А потом родился сын… Позже отца арестовали, и мы уехали в Австрию, бежали, можно сказать. Тут у нас был небольшой завод по сборке мобильных телефонов, но… Как вам сказать… Если бы папа был с нами, бизнес пошел бы, ну а Слава… Он скорее человек команды. В итоге бизнес перешел к его партнеру, и Слава стал заговаривать о возвращении. Тем более что дело против папы закрыли и его оправдали. Славе казалось, он сможет там подняться, а я знала… Я знала, что ничего у него не получится, время ушло, подросло новое поколение… акул. Была еще жива мать Славы, женщина с мужским характером, имевшая на него сильное влияние, она все время звала нас домой. Наш сын к тому времени уехал во Францию, и я предложила Славе расстаться. Это было шесть лет назад. То, что с ним случилось… Я ума не приложу, кому он мешал! То дело давно закрыто, никаких претензий ни у кого, тем более Слава был только винтиком… – Она замолчала.

– Скажите, у вашего мужа было оружие?

– Оружие? – Она задумалась. – В смысле, пистолет или ружье? Здесь – точно не было, здесь с этим строго. Понятия не имею. – Она помолчала и вдруг воскликнула: – Постойте! Было! Когда-то мой папа подарил Славе пистолет, маленький, как игрушка. Слава очень радовался, держал его на письменном столе, пока я не возмутилась… Это же все-таки оружие, а у нас мальчик растет. И он спрятал его в ящик стола.

– Как по-вашему, где он может быть?

– Господи, да я его вечность не видела! Не знаю, может, остался у его матери.

– А ваш отец…

– Папа умер четыре года назад. Сердце.

– Понятно. Скажите, Людмила Вадимовна, а кто наследник вашего мужа?

– Понятия не имею. Могу вас заверить, что не я. Слава был… как бы это сказать… суеверным, что ли, не выносил разговоров о смерти, болезнях… Как вообще многие мужчины. Как-то я предложила нам обоим застраховаться в пользу сына, так он наотрез отказался – сказал, что тогда Вадик будет ждать его смерти. Так что, вполне вероятно, никакого завещания нет. Не знаю, меня это не интересует. Мы уже давно друг другу чужие. Когда разводились, все было по-честному, без обид.

– Спасибо, Людмила Вадимовна. Последний вопрос: вы собираетесь приехать на похороны?

Она задумалась. Потом сказала:

– Думаю, что нет. Хотелось бы, конечно… По-человечески. Но я почти не выхожу из дома… Знаете, Слава все время собирался показать мне свой родной город, где прошло его детство, но все как-то не получалось, всегда что-то мешало. Я бы охотно приехала, даже по такому печальному поводу… Хотелось бы увидеть город – он так много о нем рассказывал, побродить, повспоминать… Но нет, скорее всего. – Она замолчала и вздохнула. – Боюсь, что не смогу. И сын вряд ли сможет, он заканчивает магистратуру, каждый час на счету. Может, потом как-нибудь… – Людмила Вадимовна снова вздохнула. – Знаете, я рада, что вы позвонили, хоть душу отвела. Меня мучает совесть, что я не приеду… Может быть, все-таки приеду, я подумаю. Спасибо, капитан, и хорошего вам дня. Пообещайте, что найдете убийцу. И держите меня в курсе.

Тишина, легкий шорох эфира и металлический щелчок. Все. Они переглянулись.

– Как-то не очень она о бывшем супруге, – заметил Федор.

– Если он ее бросил… – начал Савелий.

– Скорее, это она его бросила, – сказал Федор. – Характер чувствуется.

– Не факт! Сказать можно что угодно. Кто ж тебе признается, что его бросили? – возразил капитан. – Можешь не сомневаться, философ, все брошенные заливают, что бросили они, а не их. Жизненный факт. И правильно делают! Нечего сопли распускать.

– Удивительно, насколько по-разному воспринимали Гетманчука его женщины, – задумчиво сказал Федор. – Ирина погрузилась в свою любовь как в стоячую воду, застыла, замерла, и не жила с тех пор, как он ее… «бортанул», как выразилась ее подруга Лидия Кулик. Бывшая жена оценивает его критически – «игрок команды», «винтик», не лидер… Похоже, презирает. Молодая жена… Если вы мне скажете, что она его любила, то я ничего не понимаю в прекрасном поле.

– А кого, по-твоему, любят? И что такое любовь? – спросил Савелий.

– Приехали! – бросил капитан в сердцах. – Еще диспута о любви и дружбе нам тут не хватало.

– Любовь, Савелий, это когда пришла пора любить плюс воображение, идеализм, романтика и лирика.

– Это ты нам как философ? – спросил капитан. – Идеализм, лирика… Ты забыл про луну и прогулки под дождем. А ты сам, Савелий, когда-нибудь гулял под дождем с любимой женщиной?

– Не припомню… – задумался Савелий. – Нет, кажется.

– Это я вам как практик, – ответил Федор. – И логик. Лично я люблю гулять под дождем: никого нет, пахнет трава, шуршит в листьях…

– Шуршит! – фыркнул капитан. – По-твоему, в любви есть логика?

– Прекрасный философский вопрос! – обрадовался Федор. – Молодец, капитан. Предложу как тему для семинара своим учням. А тебе отвечу: да, в любви есть логика. Тут скорее вопрос в другом: какая?

– Федька, ты не на семинаре, отзынь!

– Ты сказал, Федя, что она не любила мужа, – напомнил Савелий. – Почему ты так решил?

– Сказал. И могу повторить. Они обе его не любили – обе жены. Ни первая, ни вторая. Эта девочка… Представьте себе девочку, господа. Социально неразвитую, не знающую жизни, выросшую без отца, затюканную активной мамой, которая все время учит ее жить. И тут вдруг богатый мужик с положением, которое им и не снилось, влюбляется и делает ей предложение! Это как выигрыш в лотерее, в сто миллионов! Как по-вашему, что ей сказала мама? И что чувствовала сама девочка? Страх и неуверенность, господа. Не забывайте, что она росла без отца и что такое взрослый мужчина, не имела ни малейшего понятия. Знаешь, Савелий, она в своем доме чужая. Она все время говорила: «машина мужа», «квартира мужа», кода от сейфа у нее нет, что лежит в письменном столе мужа, она не знает, деньги на расходы он ей выдавал – не удивлюсь, если окажется, что требовал отчета, – работать не пускал… Она поражает невзрослостью и незрелостью, она как вещь перешла из одних рук в другие. Знаете, что будет дальше? – Он обвел друзей взглядом. – Мама переселится к ней и будет руководить, в силу собственного разумения, а девочка будет покорно внимать. И никогда ничего в своей жизни она не изменит.

– Почему?

– Планида такая. Не бунтарь. Сплошной пассив. Работать не пойдет, будет жить на деньги мужа, сидеть дома, читать и смотреть телевизор. Сериалы. Еще ходить по лавкам, покупать дешевые пацанские одежки с блестками и кушать чипсы. И никогда не повзрослеет. Вот так. Дикси[7]. – Он уронил голову на грудь и замер.

– Господа присяжные заседатели, только что вы прослушали речь защитника и философа, который ни хрена не понимает в бабах! – ухмыльнулся капитан и издевательски зааплодировал.

– А ты понимаешь? – спросил Федор.

– И я не понимаю! Но я хоть не делаю вид, что понимаю. Никто не понимает. Они все разные. Так что кончай фигней заниматься. И девочки сейчас такие, что не дай бог встретиться с ними в темном переулке. И не надо мне заливать, что выдали бедняжку насильно, пассивная, недоразвитая… Развел тут бодягу, понимаешь. Тьфу! Прекрасно она знала, на что идет! Сериалы смотрит – значит, знает. Это еще та школа жизни, хоть и дурацкая. Деньги, господа, деньги! А ты, Федька, как с Марса упал, честное слово! Тебе кликуху Пришелец еще не припаяли? И вообще, я давно заметил, что ты у нас…

Звонок мобильника прервал обличительную речь капитана; он достал трубку из кармана. Бросил нетерпеливо: «Да!» – и вдруг сказал страшным голосом: «Что?!! Когда? Вчера вечером? Кто обнаружил? Гапочка? Высылайте машину, я в «Тутси», это по Проспекту…»

– Светлану Овручеву обнаружили мертвой, огнестрел, похоже, около суток назад, – сообщил он, пряча телефон в карман. – Обнаружил ее Гапочка, час назад.

Савелий ахнул.

– Позвони, что там… – попросил Федор. – Кстати, дай запись разговора с первой супругой Гетманчука, прослушаю еще раз на досуге.

– Держи! – Капитан уже на ходу бросил Федору крошечный магнитофон, который тот ловко поймал. – Не потеряй! Всем привет, я позвоню!

Он поспешно выскочил из бара. А Савелий с Федором остались.

– Господи… – простонал Савелий. – Что это, Федя? Зачем?

– Не знаю, Савелий. – Федор потер лоб. – Знаешь, было у меня предчувствие, что это не конец, было… Понимаешь, что-то носится в воздухе, недосказанность какая-то… Или, наоборот, что-то было сказано, а я… не внял. Не увидел логики, не понял, не обратил внимания… А ведь она есть, логика. Не может не быть. Есть!

– А эта девочка, жена Гетманчука, нужно ей рассказать! Ей же угрожает опасность. Ты говоришь, Федя, что нет логики… Как же нет? Есть! Сначала убивают таксиста, потом чиновника, потом жену таксиста…

Он ошалело смотрел на Федора, взволнованный, с красными пятнами на скулах, такой некрасивый, с пегими прядками жидких волос и торчащими ушами, трогательный в своем испуге.

– Это не логика, Савелий. Это схема. Логика – это когда есть смысл. А смысла мы пока не видим. Не переживай, кто предупрежден, тот вооружен, Савелий. Я поговорю с Еленой, попрошу пока не выходить из дома. С ней сейчас мама. Коля что-нибудь придумает. Все будет хорошо, – Федор положил руку на плечо Савелия, сжал…

Глава 15

Пустота

Ирина вставала по звонку будильника, принимала душ, варила кофе, одевалась и выходила из дома. Шла на работу, делая крюк, чтобы пройти мимо дома Гетмана, – такова была потребность ее души, разрушительная, нерациональная, ненужная, но вот поди ж ты! Когда она смотрела на его окна, испытывая боль и тоску, ей казалось, что он все еще там, а она по-прежнему молоденькая глупая счастливая девчонка, студентка, что еще вчера, нет, позавчера, в ту субботу, они были вместе – сидели, обнявшись, на диване. Дни шли, отсчитывая минуты и часы, и та суббота неторопливо и неотвратимо погружалась в водоворот прошлого…

– Посмотри на себя! – кричала неугомонная Лидка Кулик. – Ничего уже не исправишь! Он же не любил тебя! Где твоя гордость? Когда ты начнешь, наконец, жить?

«Зачем мне жизнь без него?» – думала Ирина, понимая в то же время, что Лида права – нужно встряхнуться и идти дальше. Но сил идти дальше не было. Однажды она поняла, что ждала Гетмана всю жизнь. Ждала и надеялась, несмотря ни на что – и когда выходила замуж за Игоря, и потом… Их встреча была как точка в конце предложения. Итог. Завершение цикла. Они снова были вместе, и все возвратилось на круги своя. А чем была его смерть? Тоже итогом? Завершением цикла? Да! Только тот, первый цикл принадлежал им обоим, а этот – только ему. Он снова ушел, и ничего уже не будет. Ни надежды, ни встречи. И зачем ей жить?

– Звонила Регина Чумарова! Зазывает! – соблазняла Лидка. – Пойдем? Пока они с Киркой не сговорились насчет цены. Пожалеешь! Ты меня слышишь, мать?

– Слышу, – отвечала Ирина. – Не хочется, сходи сама. Потом расскажешь.

– Ага, щас! – злилась Лидка. – Пойдешь как миленькая. Вставай немедленно! Ну!

Ирина не отвечала. Она лежала на диване, вся погруженная в воспоминания… На столе, в высокой вазе, торчали засохшие бурые розы, бывшие палевые. Окно было распахнуто, покачивалась на легком сквознячке прозрачная гардина, с улицы долетал невнятный шум – бесконечный шорох шагов бесконечно текущей куда-то толпы, голоса, далекий вой автомобильной сирены…

– Если ты сию минуту не встанешь, я уйду навсегда! – кричала Лидка. – Надоело! Твоя постная рожа надоела! Он что, сглазил тебя? Это же не любовь! Это черт знает что! Это смерть… Наваждение! Это фигня, наконец! Он же тебя бросил! Очнись!

Она бежала в спальню, с треском распахивала шкаф, выхватывала первое попавшееся платье, неслась обратно и швыряла платьем в Ирину. Ирина оставалась безучастной. Платье соскальзывало на пол.

– Зла не хватает с тобой! – Лидка поднимала с пола платье. – Идем, пожрешь хоть раз в неделю! Я сделала бутерброды и кофе!

Вчера она позвонила знакомому психиатру, доктору Лембергу, которому муж Кирка в прошлом году делал ремонт, и доктор Лемберг остался очень доволен и сказал, что в случае психического расстройства кого-нибудь из членов семьи он с удовольствием готов проконсультировать безгонорарно, да!

Доктор Лемберг мгновенно ухватил ситуацию с «сестрой» уважаемой Лидии Аркадьевны и сказал, что это реактивный психоз в результате потрясения. В итоге – отсутствие мотивации и интереса к жизни и апатия. Можно подсадить пациента на антидепрессанты, но лично он не советует. Подобные состояния естественны, и выходить из них пациент должен своими силами. И он глубоко не одобряет сегодняшнее повальное увлечение психотропными препаратами. Отнюдь. Да.

«Если только пациент останется жив, – угрюмо подумала Лидка и вспомнила доктора… как его? Из «Приключений Буратино», который говорил: «Пациент скорее жив, чем мертв, и наоборот».

– Холодный душ, прогулки на свежем воздухе, долгие беседы с друзьями, положительные эмоции, – благодушно продолжал доктор Лемберг. – Музыка. Исключить алкоголь и кофе. По возможности исключить.

«Это как – по возможности? Не больше литра в сутки, как в том дурацком анекдоте?» – подумала Лидка. И еще подумала, что психиатры всегда благодушны, довольны жизнью и еще рассеянны… почему-то. Неужели неврастеники и психи благотворно влияют на нервы? Тогда почему ее так бесит Ирина? Со своей коровьей преданностью Гетману?

Она поблагодарила благодушного доктора Лемберга и, вздохнув, поняла, что ничем, кроме ядовитых пилюль, наука ей не поможет. Может, травы? Она обзвонила всех приятельниц и, наконец, вышла на ведьму-целительницу, снимающую сглаз и порчу.

«Порча! – осенило Лидку. – Это же самая настоящая порча! Сглаз, пусть даже невольный, который Гетман учинил Ирине… И ушел! И теперь она с этим сглазом – как девушка с ребенком – застряла, и ни туда ни сюда».

Она позвонила ведьме и назначила сеанс ведьмотерапии. Не помогают ангелы – обратимся к чертям. А потом покаемся и поставим свечку, успокоила она себя. Она приготовилась к долгим уговорам, но, к ее удивлению, Ирина согласилась.

Ведьма оказалась громоздкой женщиной с усами и утробным голосом, а ведьмино логово – маленькой комнатой без окон, со снопами сухих цветов, запыленными бронзовыми шандалами, магическими кристаллами на нитке и чучелом совы с желтыми стеклянными глазами. Помещение, видимо, не проветривалось, воздух был спертым, пахло тлением и сухой травой – так пахнет обычно в кладовке со старым ненужным хламом.

Потом Лидка сидела в пустом предбаннике, а магическое действо происходило за закрытой дверью. Минут через пятнадцать появилась Ирина и, не глядя на Лидку, не сказав ни слова, открыла дверь и ушла.

Ведьма выплыла следом и произнесла басом:

– Очень сложный случай! Похоже, порча от соперницы. Одним-двумя сеансами не обойтись, вы меня понимаете. Можем назначить прямо сейчас!

Лидка пробормотала, что позвонит, и поспешила за Ириной. Догнала она ее только на улице и подумала испуганно: «В ступоре она, что ли? Под колдовскими чарами?»

Она взяла подругу за руку. Ирина рассмеялась:

– Я в порядке. Спасибо, Лидусь.

– Помогло?

– Помогло, еще как!

– Правда? – обрадовалась Лидка. – Она сказала, одним-двумя сеансами не обойдешься, записать тебя?

Ирина снова рассмеялась и махнула рукой. Лидка почуяла неладное.

– Иришка, ты как?

– Хорошо! Пошли, посидим где-нибудь…

– «Неужели помогло? – подумала оторопевшая Лидка. – Невероятно!»

Они побродили по парку, посидели в кафе с видом на реку… Луга и далекий лес за рекой были еще зелены, но это была не буйная зелень лета, а спокойная блеклая и утомленная зелень близкой уже осени, и было в ней что-то мудрое и умиротворяющее… Зелень словно говорила, как тот древний философ: все проходит… и это пройдет.

– Так и в жизни, – печально сказала Ирина, – все проходит. Сик транзит глория мунди…[8]

– Чего?

– Так проходит слава земная, – перевела Ирина.

– Одна проходит, другая приходит! – беспечно возразила Лидка. – Пока мы живы, всегда приходит другая, поняла? Главное – подольше удержаться здесь!

Ирина рассмеялась, чем окончательно перепугала впечатлительную подругу – Лидка подумала, что у нее произошел непоправимый сдвиг по фазе, и крыша если и не поехала, то здорово покачнулась.

Глава 16

Убийство барменши

– Будь здоров, капитан, – поприветствовал капитана Астахова бывший прокурор Гапочка. Он сидел на крыльце дома убитой барменши Светланы в привычном камуфляже, но на сей раз добавилась куртка – по случаю прохладного вечера; правда, без ружья. – Видишь, как оно получается… И Свету тоже…

– Когда вы ее нашли, Глеб Северинович?

– Час-полтора… Решил зайти проверить, как она. На похоронах была совсем плохая. Вчера с ней возилась подруга, я думал, останется на ночь, не хотел беспокоить. А сегодня – дай, думаю, загляну… Прихожу, а дверь открыта. Знаешь, капитан, я как чувствовал что-то, весь день давление прыгало, прихожу, а дверь открыта. Я стучу – не отвечает. Я зашел, думал, может, плохо стало… Шагнул в сенцы – темно, нашарил свет… И в комнату, и там включил люстру. А Света на полу, холодная уже. И шторы задернуты.

Перед капитаном Астаховым сидел сломленный, очень старый человек, так непохожий на бравого рейнджера с ружьем; от былого прокурора остался лишь пятнистый камуфляж.

– Может, вам лучше прилечь, Глеб Северинович? Или валерьянки?

– Не нужно. Я пойду, пожалуй, капитан. Вряд ли я чем смогу… Все на виду, увидишь сам. Заходи, приводи друга… Не забывайте старика.

– Вас отвезти?

Прокурор махнул рукой, с трудом поднялся и побрел шаркающей старческой походкой по кирпичной дорожке…

Капитан Астахов постоял на крыльце, глядя старику вслед, испытывая жалость, ему не свойственную, и не зная хорошенько, что сказать. Ночь вокруг стояла какая-то невнятная, светлая, с красноватым, подсвеченным городскими огнями, небом. Он вздохнул и вошел в дом, в котором уже занималась своей работой следственная группа. Навстречу капитану поднялся судмедэксперт Лисица, маленький, седенький, неизменно в приятном расположении духа.

– Привет, Коля! Оперативненько ты… Меня доставили прямо из гостей, жена осталась, а я – сюда! Огнестрел, один выстрел, прямо в сердце. Она умерла сразу. Примерно сутки назад, то есть вчера в… – он отвернул рукав, взглянул на часы на запястье, – между десятью вечера и двумя ночи. Точнее, сам понимаешь, после вскрытия. Замок цел, кстати, она открыла убийце сама. Вместе пили кофе, чашки еще на столе…

Капитан Астахов кивнул и шагнул в глубь комнаты. Барменша Светлана лежала на полу около дивана, в неловкой позе, подогнув под себя правую руку, и капитан подумал, что во время выстрела она сидела или лежала на диване, а потом соскользнула на пол. Рядом с ней на полу лежали две пестрые диванные подушки. На кофейном столике возле дивана стояли две чашки с остывшей еще вчера бурой жидкостью – обе нетронутые; чайные ложечки, сахарница. Видимо, желания пить кофе не было ни у гостя, ни у хозяйки.

На женщине был синий с белым распахнутый халат, под ним – розовая ночная сорочка, на которой раплылось бурое пятно. На голове – несколько розовых трубочек бигуди. Похоже, она никого не ожидала, но в дверь позвонили – гость, видимо, пришел без предварительного телефонного звонка, – и она открыла, пригласила войти, предложила кофе. Гость согласился, они сели на диван… А почему она не пошла переодеться? Почему женщина, открывшая позднему гостю в халате, не извинилась и не побежала накинуть что-нибудь поприличнее? Не то состояние души? Или это был добрый знакомый, которого можно принять по-домашнему? Или… женщина? То, что она осталась в халате и в бигуди, говорит о неожиданности визита – она, скорее всего, была уже в постели. Гость не позвонил, а просто пришел. Она открыла, он вошел. Она приготовила кофе. Они разговаривали, но никто из них к кофе не притронулся. О чем они говорили? Выясняли отношения? Потому никто и не стал пить кофе? А потом он выстрелил… Значит, принес пистолет с собой. Она не ожидала выстрела, не боялась, спокойно открыла знакомому человеку, и они сидели на диване…

Коля прошелся по комнате, разглядывая мебель, вышитые крестиком картины на стене, цветы в горшках. Заглянул в спальню – у него возникла мысль, что она была в постели не одна. Но ошибся – она была там одна. И подушка была одна – с ее стороны, мужнину она убрала. Он вспомнил, как она укладывала в черные мешки одежду мужа, когда пришли они с Федором. Сводила счеты? С глаз долой – из сердца вон? Значит, убивалась не по мужу, а совсем по другой причине? И прав Федор, когда сказал, что было это, возможно, чувство вины…

Горел ночник; на тумбочке лежала упаковка какого-то лекарства и книга. Он нагнулся, рассмотрел название: «Любовь как роза красная…» На обложке – красотка с нахальным личиком, в купальнике.

Капитан открыл один за другим ящики комода, осторожно приподнимая белье, шарфы, какие-то цветные дамские штучки. Наткнулся на паспорт Светланы Овручевой, косметичку с золотыми украшениями, новый мобильный телефон. Подивился, что телефон в таком месте…

Между сложенных простыней, жестких как фольга, он заметил вмятину, оставленную небольшим тяжелым предметом, и желтое пятно, похожее на жировое.

Такое же пятно было обнаружено на халате Светланы, на правом кармане. Судя по слабому запаху смазки, это было ружейное масло. Барменша прятала оружие – пистолет – в комоде, в постельном белье. Напрашивался вывод, что она сунула пистолет в карман, когда пошла открывать позднему гостю. Зачем? Боялась? А что было дальше? Может, она попыталась воспользоваться пистолем, а пришедший попытался вырвать его и пистолет выстрелил? Или она намеревалась убить его, а он… А перед этим она сварила кофе и они, мирно беседуя, сидели на диване?..

Убийца не подобрал гильзу, она лежала на виду, поблескивая в свете люстры. Это была уже знакомая капитану Астахову гильза швейцарского производства. Почему убийца не подобрал ее? Это что – почерк? Глупость? Если те, другие, он мог просто не заметить в темноте, то эту не заметить было невозможно. И тем не менее он ее оставил.

Из одного и того же оружия застрелены трое. Супруги Овручевы и чиновник мэрии, никак с ними не связанный, человек из совершенно другой социальной среды, человек, скорее всего, даже не подозревавший об их существовании. Первое убийство было совершено в четверг двадцатого августа, второе – в субботу двадцать второго, третье – двадцать четвертого, в понедельник. Три убийства за пять дней – преступник спешил! Как будто бессмысленный робот-убийца бродит по городу, перемалывая случайных людей, неосторожно попавшихся ему на пути…

Но ведь должен же быть смысл в этих смертях! Если он и есть, то на данный момент капитану Астахову он недоступен.

И самое главное – пистолет по-прежнему находится в руках убийцы…

Глава 17

Наследница

Федор Алексеев позвонил Елене Гетманчук и напросился в гости. Сказал, что хотел бы поговорить наедине. Он понимал, что такое предложение выглядит двусмысленно, но ему действительно хотелось застать Елену одну. Эта молодая женщина интересовала его все больше. Он покопался в себе, пытаясь определить истоки подобного интереса, и ему удалось убедить себя, что интерес этот носит конструктивно-дедуктивный, а также служебный характер, как возможность подобрать ключ к событиям последних дней. Кроме того, ему хотелось еще раз поговорить о ее отношениях с мужем без дышащего в спину капитана Астахова, один вид которого парализует допрашиваемого, и шумной суетливой мамы, которая рвется отвечать на вопросы, заданные дочке. К тому же Федор Алексеев считал себя неплохим психоаналитиком.

Наконец, было еще убийство Светланы Овручевой…

Елена не удивилась звонку, ему даже показалось, что она обрадовалась, и он подумал, что она одинока, эта девочка…

В двенадцать дня Федор Алексеев нажал на кнопку звонка квартиры Гетманчуков. Елена, не спрашивая, открыла ему, посторонилась, давая пройти. Федор некоторое время раздумывал, не купить ли цветы, но потом решил, что его могут неправильно понять, и явился с пустыми руками, испытывая тем не менее неловкость и дискомфорт.

Елена показалось ему другой – не угнетенной и растерянной, как в первый раз, а спокойной и уверенной в себе… Не девочкой, а взрослой молодой женщиной.

– Хотите кофе? Или чаю? Может, вина? – Она с улыбкой посмотрела на Федора, и он невольно улыбнулся в ответ.

– Вина!

– Есть «Шардоне», «Рислинг», какое-то австрийское красное. – Она взглянула вопросительно.

– Белое, любое.

– У меня есть мясо и сыр, хотите? Вы обедали?

– Не хотелось бы вас затруднять.

– Ну что вы! Я еще не завтракала, не хотелось одной.

– А мама?

– Мама дома.

– Я думал, она побудет с вами.

– Она побыла. Теперь все нормально.

– У вас славная мама, – заметил он, хотя так не думал.

– Да, мама хорошая… Но немного беспокойная. Она думает, что я еще маленькая, ребенок. Я вас оставлю на минутку.

– Помочь?

– Ну, если хотите, пожалуйста. Уберите со стола скатерть и вазу.

– Может, мы на кухне? – спросил Федор, рассматривая большую хрустальную вазу с ветками рябины. И с грустью отметил, что ягоды уже красные, а это значит, что на пороге осень…

– Нет, – ответила Елена коротко. – Мы будем обедать здесь.

И снова Федор подивился произошедшей с ней перемене: не было больше не уверенной в себе незрелой девочки, перед ним стояла самоуверенная красивая женщина. И в том, как она сказала «Мы будем обедать здесь!» – чувствовалась хозяйка… И еще что-то… Еще что-то… Он вспомнил, как говорил Савелию и капитану, что Елена в собственном доме – как в гостях. Сейчас он уже не сказал бы так.

Федор осторожно перенес вазу на журнальный столик, старательно сложил парчовую скатерть и определил на спинку дивана.

Елена принесла с кухни пестрые плетеные маты под тарелки. Открыла дверцу буфета, обернулась к Федору: «Помогите, пожалуйста!» Достала большие квадратные тарелки в серо-розовые цветы, протянула ему…

…Они сидели друг против друга за массивным обеденным столом. Она – спиной к окну, отчего вокруг ее головы сиял яркий световой ободок. Она была все та же, в белых брючках и голубой, расшитой блестящими камешками, тунике, с длинными белыми волосами и нежной кожей без следов косметики, и вместе с тем это была другая женщина – с уверенным взглядом, который она не отводила, смотря ему прямо в глаза, с уверенными движениями… Даже то, что она достала парадную посуду, сказало ему, что она у себя дома.

– Вина?

– Да, пожалуйста! – Она подставила свой фужер. – Благодарю.

Обстановка была нарочитой, она напомнила Федору сцену из какого-то фильма из жизни буржуазии: медленно роняемые… цедимые! слова, неторопливая беседа ни о чем, мягкое сияние серебра, драгоценный хрусталь и фарфор, блики солнца в бокалах, красиво одетые люди… И так далее. И он вдруг понял, что Елена осталась все той же незрелой девочкой, просто теперь она играет роль взрослой женщины, хозяйки дома, принимающей гостя… Первого в ее самостоятельной взрослой жизни. В этот новый образ не вписывалась беспокойная мама, и Елена отправила ее домой. По идее, подружку должна была постичь та же участь. В свое время ей нужно было сочувствие, теперь она ни в чьем сочувствии не нуждалась. Она вышла из-под сени матери и мужа… Бабочка выползла из кокона, замерла, расправляя крылышки и готовясь взлететь – вот только куда?

Елена опьянела, раскраснелась. И вдруг спросила:

– Вы пришли поговорить про Славу? Вы уже нашли, кто его?..

– Елена, я не следователь, я работаю в вузе – вашем, кстати, преподаю философию. Известный вам капитан Астахов – мой друг и бывший коллега. Когда-то я действительно с ним работал…

– Так вы не из полиции? – удивилась она. – У нас в университете? Я вас раньше не видела.

– Я работаю на кафедре философии. Мы в другом здании.

Она кивнула.

– И вы пришли… Просто пришли?

– Я пришел узнать, как вы справляетесь… В прошлый раз мне показалось, что вам нужна помощь. Знаете, Елена, я привык разговаривать с людьми и умею слушать. Философия располагает к размышлениям, я думаю, что при случае могу дать дельный совет.

– Спасибо. Я еще удивилась, что вы из полиции, вы на них не похожи…

– Всякие есть. Капитан Астахов, которого вы уже знаете, мой друг, мы работали вместе до того, как я переменил род деятельности. Честный и порядочный человек.

– Вы извините, что я так сказала. А почему философия?

– Люблю думать, наверное. Теперь вы скажете, что я не похож на философа, да?

Елена рассмеялась, запрокинув голову, и Федор невольно ею залюбовался…

– Не похожи! У нас читал философию Павел Потапович, старый, толстый, он еще все время терял вставную челюсть… То есть не совсем терял, успевал закрыть рот.

– По кличке Топтыгин?

Елена всплеснула руками:

– Вы его знаете?

– Знаю. Коллега все-таки. Лет через двадцать и я буду таким топтыгиным…

– Вы?! – Она снова расхохоталась. – Никогда! Он совсем сбрендил – женился на студентке, старый… – Она осеклась и покраснела – вспыхнуло лицо, шея, даже уши.

– Еще вина? – спросил Федор.

– Вы думаете, что я бездушная? Что все это – главное в моей жизни? – вдруг сказала Елена. – И квартира, и обстановка, и деньги? Что я строю из себя… Нет! Слава был хорошим человеком, он много значил для меня, многое мне дал. Он научил меня… самооценке, понимаете? Доказал, что я личность! Он повторял: ты солидная замужняя женщина, ты богатая, ты должна быть уверена в себе, выше голову… Мы всегда жили бедно, мама – приемщица в телеателье, я училась, брала учеников, а Слава – как принц из сказки, понимаете? Все стало другим. Квартира, машина, он мне дарил украшения… А я не умела их носить, у меня была только цепочка с моим знаком – Водолеем, мама подарила на день рождения, и я была так счастлива, не снимала ее ни днем ни ночью. А Слава купил мне серьги с бриллиантами, колье, норковую шубу, заставлял покупать одежду, возил в магазины, помогал выбирать, примерять… Сердился на мои вечные джинсы и футболки. Он был с размахом, ничего не боялся… Смеялся надо мной, моими страхами…

– Чего же вы боитесь, Елена? – спросил Федор.

– Я? – Она сбилась с мысли. – Ну… вообще! Понимаете, во всем должна быть мера, заслуга, а я… Мне казалось, я не заслужила, это не мое, что завтра что-нибудь случится… Особенно когда он привел эту… свою одноклассницу.

– А сейчас?

– Сейчас? – Она задумалась. – Наверное, ничего. Самое плохое уже случилось. Все позади.

Она сказала это с такой уверенностью, что Федор поежился. Он все ждал удобного момента, чтобы рассказать ей про новое убийство. Ему не хотелось пугать ее, но разве был выход?

– А что вы собираетесь делать? – спросил он.

– В каком смысле? – Она смотрела на него своими широко расставленными голубыми глазами, чуть пьяными, слабо улыбалась.

– Какие планы? Работать? Учиться дальше?

– Я бы хотела поехать в Англию, подучить язык, осмотреться… Я нигде еще не была. Поехать в Италию, в Грецию, в Японию! Я теперь могу поехать куда угодно! У Славы много денег, мне хватит. Еще хочу продать квартиру, купить дом в деревне, чтобы были цветы и река… Много цветов всяких! И еще… Только не смейтесь…

– Не буду, – пообещал Федор, с улыбкой глядя на нее.

– Я хочу завести кроликов и козленка.

– Козленка? – рассмеялся Федор.

– Да! Вы обещали, что не будете смеяться! Ангорских кроликов, белых и серых, и маленького козленка. Налейте мне вина! – потребовала она.

Они выпили. Елена вдруг рассмеялась.

– Вы не представляете себе, Федор, я же все теперь могу!

А Федор подумал, что завтра похороны ее мужа – помнит ли она об этом? Она казалась ему похожей на животное – маленького несмелого зверька, который вырвался из клетки и теперь стоит столбиком: кончик носа дергается, вбирая воздух свободы, ушки шевелятся, улавливая новые звуки и шорохи. Она даже не думала притворяться, что горюет, эта девочка, она говорила, что думает. Вино развязало ей язык и слегка подтолкнуло, но искренность была изначальна. И, странное дело, она не была ему неприятна. В этой искренности, которая определяла ее как существо эгоистичное и холодное, была тем не менее своеобразная притягательность. Она не притворялась! Она попала в волшебную комнату, полную игрушек и шоколада, и могла протянуть руку и взять любую игрушку или шоколадку, и не скрывала своей радости. И он спросил себя: только ли деньги? Или свобода? От чужого, постылого, взрослого, непонятного человека, который заставлял, внушал, требовал… А ведь была еще и спальня! У Федора было богатое воображение, и он представил себе ее и Гетманчука… В спальне, в супружеской постели… Его – уверенного в себе мужика, хозяина жизни, опытного любовника, и ее… Он взглянул на Елену – она ответила ему взглядом в упор…

– Мы были в Испании, в Барселоне… – вдруг сказала она. – Там море, песок, чайки! У меня целый альбом фотографий… Хотите? Сейчас принесу, он в моей комнате.

Не дожидаясь ответа, она сорвалась с места и побежала в глубь квартиры. Федор, помедлив, пошел следом.

Ее комната была маленькой, с окнами во двор, закрытыми ветками деревьев, отчего здесь стоял зеленый сумрак. Неширокая кровать под голубым атласным покрывалом, серебристо-синий ковер на полу, секретер – маленький, изящный, на гнутых ножках, похоже, антиквариат; на нем казался странным раскрытый ноутбук. Несколько фотографий в серебряных рамочках; на стене – картина: холодный зимний пейзаж. Белые стены – как в больнице или келье. Безлико, холодно, ни одной безделушки – ни куклы, ни плюшевого медвежонка, ни фигурок зверей – ничего, что говорило бы о личности хозяйки! Все осталось в ее прежней жизни, в новую она не взяла с собой ничего. Не захотела? Или ей не позволили?

Книги… Книг было много – в основном, на английском, и Федору невольно подумалось, что английский язык был ее потайной комнатой, убежищем, куда не было ходу никому. Он подошел к полке. Диккенс, Теккерей, Мередит, Уайльд; много детективов из серии «The Best British Crime»[9]: Агата Кристи, Конан Дойл, «Лунный камень» Коллинза, несколько книжек Элизабет Джордж «Приключения инспектора Линли», Кэтлин О’Брайен… Ее героя, Майкла Винчестера, модификации бессмертного Агента Ноль-ноль-семь, Федор прекрасно знал. Тоже школа жизни, а также острота и динамика, которых ей часто недостает…

На фотографиях были Елена и Гетманчук. Он – в белых брюках и синей футболке, белых брюках и желтой футболке, зеленой футболке, красной… Федор рассмотрел логотип Ральфа Лорена – человечек на коне с клюшкой, – была у него пара таких же. Большой красивый мужчина и Елена, похожая на подростка, рядом…

…Они сидели на диване, Елена листала альбом, живо рассказывала про Барселону, музей восковых фигур, странный дом Гауди, смеялась, поворачивалась к Федору… Он слушал вполуха. Она касалась плечом его плеча, он чувствовал ее запах – волос, кожи, – теплый и нежный… Не сразу он понял, что она замолчала и смотрит на него… Ее полураскрытые губы, синяя жилка на шее, неровное дыхание…

– Лена, я должен вам что-то сказать, – поспешно произнес Федор. – Боюсь, я…

– Что? – выдохнула она. Он видел, что она испугана – переход был мгновенным. – Что случилось?

– Лена, позавчера была убита жена таксиста. Из того же оружия.

– Но… Как? Почему? – Елена побледнела. Альбом захлопнулся и упал на пол. Она, казалось, ничего не заметила, продолжала, раскрыв рот, смотреть на Федора. На шее билась синяя жилка…

– Мы не знаем, почему. Я не хочу вас пугать, но…

– Вы думаете, он и меня тоже… Но почему? Господи… – Столько отчаяния было в ее голосе, что Федор не удержался, обнял ее, притянул к себе.

Они сидели, обнявшись. Было очень тихо, и Федор услышал мерный плоский негромкий звук, как будто некий механизм отсчитывал секунды и минуты до… чего-то – капала вода из крана. Он невольно подумал, что дом, оставшийся без хозяина, начинает рассыпаться. Аналогия была притянута за уши – подумаешь, кран! Может, он протекал всю жизнь. Может. Но только сейчас мертвый механический звук приобрел неприятное, даже зловещее звучание – как предвестник падения и конца…

Отругав себя за истерику и настроение в стиле дамских романов Савелия Зотова, Федор бодро сказал:

– Как насчет кофе? Страшно хочется кофе.

Она кивнула, поднялась и пошла на кухню. Федор поднял с пола альбом, положил на журнальный столик…

Они пили кофе. Федор хвалил печенье, Лена вымученно улыбалась.

– Я думаю, вашей маме нужно вернуться, – сказал он.

– Я позвоню, – отозвалась Елена.

– И не выходите из дома без крайней необходимости, особенно по вечерам.

– Вы думаете… – Она не закончила фразу, смотрела на него, требуя ответа, нахмурившись, сосредоточенно.

– Я так не думаю, – ответил он, стараясь, чтобы голос звучал уверенно. – Мы же не знаем, что побудило…

– Мотив? – перебила она.

– Мотив, – согласился Федор. – Нам неизвестен мотив, поэтому, как говорится, береженого Бог бережет. Давайте не искушать… Капитан Астахов – опытный оперативник, я уверен, что еще день-два…

– Может, мне уехать? – перебила она.

– Неплохая мысль. Куда?

– У нас в деревне родственники…

Они прощались, и прощание их было печально. Федор чувствовал себя виноватым – ему казалось, что он бросает ее на произвол судьбы. Елена подошла совсем близко. Федор видел, как она сглотнула, ее взгляд в упор…

Потом он не мог вспомнить, как это произошло! Он почувствовал ее губы на своих и невольно ответил на поцелуй! Она обняла его за шею, прижалась, дыхание ее было влажным и теплым… Но Федор опомнился. Осторожно снял ее руки со своей шеи, нашарил замок, открыл дверь и выскочил на лестничную площадку. Дверь сочно захлопнулась, отсекая его от Елены. Он скатился с лестницы и торопливо пошел по тенистому двору, выравнивая дыхание. Около арки оглянулся – Елена стояла у окна, глядя ему вслед. Неясно белеющая фигура… Как рыбка неон в золотом аквариуме…

Глава 18

Подруга

Ее звали Наташа Бушко, и была она тонкой, вертлявой, длинноносой девушкой, похожей на Буратино. Подруга Елены Гетманчук, которой несказанно повезло в жизни…

Он позвонил ей, и она охотно согласилась встретиться. Разумеется, она помнит капитана Астахова. Капитан Астахов приходил в тот вечер, когда убили Станислава Витальевича – она была в гостях у Елены. А Федора она знает по универу – он читает философию, хоть и на другом факультете, но она слышала, ребята рассказывали. А у них тюфяк Топтыгин – она пренебрежительно махнула рукой…

Они сидели в кафе, и она возбужденно выкладывала Федору все про подружку Ленку, которой обломилось по лотерее. Было видно, что она любит поговорить; сейчас болтливость ее была подогрета завистью и обидой, чего она и не скрывала. Все то, что она говорила, могло уместиться в одну короткую фразу, старую как мир: «Пригрела змею!» При этом она не забывала стрелять глазами, надувать губы, облизываться – кокетничала. Федор поощрительно и неопределенно улыбался в ответ. Чувствовалось, что тема «сказочной везухи» подружки была обсосана в девчоночьем коллективе, все стороны высказались, осудили и вердикт был вынесен: «И что он только в ней нашел!» В их восприятии это была история Золушки, которая нашла своего принца, причем незаслуженно…

Она так и сказала Федору, эта не очень умная, завистливая и некрасивая девочка: «Ленке так поперло, что вау! Мы все прямо офигели, когда она сказала, что выходит замуж! И за кого! Он месяц назад зашел к нам в аудиторию, представился, говорит: Станислав Витальевич Гетманчук, работник мэрии. Какие, говорит, девчонки, у вас проблемы? Как учеба, говорит, стипендия? На жизнь хватает? Не хватает! Сам знаю, был в шкуре студента… – И засмеялся – ямочка на правой щеке! Присел на стол, прищурился, смотрит на нас… Глаза ласковые. И прикид шикарный! Ну, мы вопросики ему! И насчет спортивной площадки, и мест в общежитии, и цен в столовке… У нас самые красивые девчонки, ну, встаем, представляемся по имени, он внимательно слушает, переспрашивает, улыбается!

Только и разговоров потом было всю неделю – узнали, что разведенный, шикарная квартира в центре, из семьи – одна мама, сорок три года, жил за границей, сын во Франции. В мэрии тетки на него пачками вешаются!

А потом Ленка вдруг говорит, что выходит замуж. Мы с ней еще со школы дружим, и жили недалеко. Она ничего, но… вялая, все время спит, и давление низкое. Я, бывало, тяну ее куда-нибудь, в кино там, на дискотеку, а она отказывается. А когда пойдем, все время домой хочет. Не заводная. Но хитрая – так умела с преподавателями, что они ей сплошные автоматы! То на дополнительные останется, то в лингафонном кабинете подежурит… И всегда такая из себя… Глазки опустит, голосок тихий… Ломака! И вдруг – как гром с ясного неба: замуж выходит! Платье – зашибись! Свистела, что прислали из Парижа, из «Вога». И брюлики! Настоящие! Я была свидетельницей. Гуляли в «Английском клубе». Вся мэрия, все его друзья с женами – одно старье. А из нашей группы – одна я!

Вот повезло так повезло! Ума не приложу, чем она его… Мы с девчонками думаем, что они приворожили его, там такая мамаша… Крикливая, сама как ведьма. Они за границу ездили, по кабакам – говорит, коктейли по тридцать баксов! Шмотки привозила… У ней же ничего никогда не было! Я ей свои вещи отдавала, почти новые. А теперь – шуба норковая, еще перс, топики со стразами. Была никакая, а теперь такое гламурное кисо́ – зашибись! Но такая же рева кислая… Не впрок богатство, видать. А квартира! Пять комнат! Станислав Витальевич купил соседнюю, сделал ремонт… Все так шикарно!

Я раньше часто у нее бывала, она одно время ревмя ревела. Я спрашиваю: что с тобой, из-за мужа? Жадный? Пьет? Нет! Так в чем, спрашиваю, проблема? Не понимаешь ты, говорю… У нас вообще не за кого замуж идти, все приличное давно свалило из города, а тут такая везуха!

А потом вдруг это убийство! И главное, в тот самый вечер, когда я заскочила к ней на минутку – шла мимо, позвонила, она говорит, мужа нет, конечно, заходи! А в пол-одиннадцатого вдруг шум под окнами, народ собрался, галдят… И полиция приехала! Ленка как застыла… И молчит, только глазками хлопает! Такой ужас – не передать! То всю жизнь ревела, а то застыла, ни слезинки! Уже неделя, и никто ничего не знает. Завтра похороны… Весь город ломанется. Такой человек… А Ленка теперь – молодая богатая вдова, там такие бабки немереные – не передать! Я ей говорю: может, смотаемся куда-нибудь? Хоть в Турцию? Не сейчас, конечно, а потом… А она говорит, что у нее другие планы. Я так и села! Как ревела в жилетку, так нормально, а как я попросила, впервые за все время, так у нее другие планы! Она всегда была двуличная. Я ей никогда не прощу! Мне нужны были деньги, я попросила, раньше еще, так она не дала! Говорит, не будет просить у мужа… Ей для подруги трудно попросить! Как деньги меняют человека – не передать! Мы с девчонками все ей высказали… Так она перевелась на заочный! Конечно, правда глаза колет. Ей муж диплом сделал, все знают. Теперь поедет в Англию… А я в школе! Но знаете, между нами…»

Федор видел, что она колеблется. Прищурилась, смотрит испытующе… Он знал, что она собирается сказать… Или ему казалось, что знал. Она была прозрачна как стекло, эта девочка. Зависть и обида – гремучая смесь…

«Знаете… Ленка его не любила. Она говорила, что он хочет ребенка, а она не хочет, потому что тогда на всю жизнь, понимаете? Ну, если ребенок, то на всю жизнь! А так можно развестись и отсудить… А теперь и разводиться не надо!»

Она смотрела на него широко распахнутыми глазами маленькой девочки, делая вид, что не понимает смысла сказанного минуту назад… А что здесь такого?

Ведь правда… Одна правда и ничего, кроме правды!

Глава 19

Кайрос

Еще со времени учебы Федор Алексеев любил работать по ночам. Вокруг ночь, мир спит, тишина; на письменном столе – ноутбук, толстая керамическая кружка с кофе, листки бумаги и несколько разноцветных шариковых ручек.

Привычка работать ночью сохранилась до сих пор, и если Федору предстояло решить логическую задачу или набросать план чего угодно, будь то статья или семинар, то целый день он чувствовал себя счастливым, предвкушая ночные бдения – долгие безмятежные часы, когда никто не тревожит, не звонит, не требует, не пристает с дурацкими просьбами и вопросами. Потому что те, кто все это с Федором проделывает – коллеги, учни, друзья и просто знакомые, – спят и видят сны.

Федор чувствовал, что настало время привести в порядок мысли, накопившуюся информацию, а также плоды раздумий – записать, рассортировать и посмотреть, что получится. У него было ощущение, что он видит некую схему того, что произошло, некий порядок и логику. Вернее, не видит, а угадывает на одном из уровней подсознания – на том, что отвечает за интуицию.

Он размашисто написал на листке: «Кайрос», подчеркнул, обвел овалом, поставил восклицательный знак.

Ему нравился Кайрос – этот быстрый и ловкий бог счастливого мгновения, в которого верили древние греки. С лукавыми глазами, молодыми резвыми ногами и вечной ухмылкой на лице. Он мчится так быстро, что ухватить его за волосы… Что там ухватить! Увидеть – и то практически невозможно. Но если повезет столкнуться лицом к лицу, то можно поймать свой шанс! Единственный и неповторимый, на стыке случайных событий… Случайных – на первый взгляд! А на самом деле – единственно возможный в данной точке времени. Но тут не только везение, тут еще и аналитика! Вычислить точку и схватить Кайроса. Вычислить! Вот цель ночных бдений, когда думается плодотворно и творчески.

Тот, кто совершил убийства, ухватил свой шанс… Зачем-то это было ему нужно, вот только выиграл он или нет, и получилось ли у него создать новую реальность – покажет время. Равно как и то, сумеет ли схватить шустрого Кайроса за чуб он, Федор, и в результате создать новую реальность, прозрачную как стекло…

Кайрос в переводе – «счастливый миг», «подходящий момент для действия» и «справедливая мера вещей»…

Преступник выбрал три подходящих момента для убийства: двадцатого, двадцать второго и двадцать четвертого августа. Это первое. Было ли это счастливым мигом? Тут можно было бы поспорить по поводу терминологии, а именно – о слове «счастливый»: кому счастливый, а кому нет. А вот «подходящий» – годится. Подходящий момент для убийства. Что касается справедливой меры… Федор задумался. Убийца со своей субъективной колокольни считает меру справедливой… Для достижения его тайной цели оправдана любая мера. Так какая же у него цель, спрашивается?

Убийца не оставил следов, не тронул деньги – у таксиста Овручева выручку за несколько часов работы, у Гетманчука – приличную сумму в бумажнике и кредитные карточки. Он ни к чему не прикоснулся – выстрелил и сразу убежал. Ergo: целью убийства было убийство, а не грабеж.

В первом случае его, кажется, видели… Под вопросом. Федор сделал пометку, что нужно поговорить со свидетельницей еще раз.

Второе. Он использовал одно и то же оружие; он не подобрал гильзы – похоже, они его, как доказательство того, что во всех трех случаях был задействован один и тот же пистолет, не волновали. Следовательно, ему было все равно. Если в первых двух случаях можно с натяжкой допустить, что было темно, неподалеку находились люди и нужно было спешить, то в третьем случае спешить ему было некуда и в комнате горел свет. И тем не менее он оставил гильзу на полу рядом с жертвой. Почему? Непонятно. Или понятно, но еще нужно доказать.

И еще: количество выстрелов! Один-два-один. Что бы это значило?

Третье. Капитан Коля Астахов сказал, что в доме Светланы Овручевой, в комоде, в стопке постельного белья, были обнаружены следы ружейного масла. Можем ли мы предположить, что там хранился пистолет, из которого были убиты ее муж и Гетманчук?

Гипотетически можем. Точнее покажет экспертиза. Гетманчук был убит в субботу двадцать второго августа; Светлана Овручева – вечером в понедельник двадцать четвертого, возможно – ночью двадцать пятого. Она уже легла, но поднялась открыть гостю, который пришел без звонка – иначе она не ложилась бы, а ждала. Или звонок был не на тот мобильный телефон, который она носила в сумочке, а на тот, новый, что был спрятан в комоде; нужно уточнить у Коли. В кармане ее халата обнаружены следы ружейного масла; из чего заключаем, что, идя открывать, она взяла пистолет из комода и положила в карман халата. Зачем? Боялась гостя? Опасалась за свою жизнь?

Возникает вопрос: где находился пистолет после убийства Гетманчука, если спустя менее двух суток он оказался у Овручевой? Откуда он у нее? В воскресенье у нее была подруга Диана, которая осталась ночевать; в понедельник «с утречка пораньше» заявились они с капитаном. Кто передал ей пистолет и когда? Скорее всего, в течение дня в понедельник, когда подруга ушла на работу, и Овручева осталась одна.

Это так, если чисто гипотетически не предположить, что пистолет все время находился у нее, что, в свою очередь, приводит нас к мысли, что она могла быть убийцей Гетманчука. Приехали. С какого перепугу, как любит говорить капитан. С какого перепугу Овручева стала бы убивать чиновника из мэрии? Может, они встречались, и он был отцом ребенка? Муж избил ее, и она потеряла ребенка… С натяжкой принимается. А что ей сделал Гетманчук? Отказался признать ребенка? Жениться? И она отомстила обоим? Черт его знает… Дичь получается.

На листке появилась новая запись: «Проверить алиби Светланы на момент убийства Гетманчука (!)»

А откуда у нее пистолет? Откуда вообще взялся пистолет? Откуда он мог взяться?

Четвертое. А кто ее?.. Тот, кто дал ей пистолет? Одолжил на время, а в понедельник вечером пришел и забрал? И тогда она сунула пистолет в карман не потому, что опасалась гостя, а для того, чтобы вернуть хозяину. Версия! Принимается за неимением лучшей. Имеет право на существование. И тогда получается, что убийц двое.

Пятое. Зачем он убил ее? Федор вспомнил, как она испугалась, когда они пришли к ней в понедельник утром, как убивалась, по словам Коли, на похоронах, и о собственном предположении, что она мучается от чувства вины, а не от горя по мужу, который над ней издевался. И если это так, опять-таки чисто гипотетически, то убийца попросту устранил свидетеля. Или ненадежного сообщника. Сообщника… в чем? Федор сделал новую пометку: поговорить еще раз с подругой Овручевой Дианой, спросить ее о… Спросить, да! Есть пара вопросиков.

Шестое. Подруги много знают, слишком много… А если ими движут обида и зависть, то готовы утопить в ложке воды. И нужно уметь отделять зерна от плевел. Но, с другой стороны, нет дыма без огня, как говорит народная мудрость.

И что? Пока ничего. Или она сказала правду, эта девушка, похожая на Буратино, или все – навет по злобе и зависти… Поговорить с преподавателями. Пусть скажут, как коллеги коллеге… А что? Свои люди… Поговорить немедленно!

Он потянулся, взглянул на часы – половина третьего ночи. Кружка была пуста, и Федор отправился на кухню сварить очередную порцию кофе. На календаре, прилепленном скотчем к холодильнику, был отмечен ряд чисел августа: двадцатое, двадцать второе, двадцать четвертое… Сегодня было уже двадцать седьмое, и он с грустью подумал, что кончается лето… Впереди новый учебный год, осень, дожди, беспросветность… Зато потом радость – снег! Мир станет белым и пушистым. И потянутся радостные цепочки следов – больших, маленьких, птичьих… Новый год, Рождество… Он вдруг ощутил полузабытое детское предчувствие праздника… И тут же одернул себя: стареем, философ! До Нового года – как до неба. Учебный год передвинули на две, а то и на три недели по случаю ремонта в их корпусе, и конца-краю, похоже, пока не предвидится. Везуха, как сказала подружка Наташа Бушко, просто вау! Время бежит… Мчится, как насмешливый Кайрос. А там – снег, мороз и солнце… Хорошо бы! Может, удастся вспомнить молодость, достать с антресолей лыжи, организовать учней и смотаться в Еловицу! Федор с удовольствием потянулся…

Он вернулся к письменному столу с пол-литровой кружкой крепкого кофе, от одного запаха которого голова шла кругом. Уселся, пододвинул к себе исчерканный листок и задумчиво пробормотал: «Возвращаясь к нашим баранам, чисто гипотетически имею заявить, что… Гм!» – и отхлебнул кофе.

Седьмое. Вечером в субботу, двадцать второго, Гетманчук был у любовницы… Кстати, он был у нее и в четверг – ушел около десяти, и примерно в десять тридцать его убили у собственного подъезда. Савелий выдал что-то умное по этому поводу… Даже глупое в зачет, с Савелием никогда не знаешь – он как пифия, нужно уметь толковать. Что же это было? Федор задумался. Он сказал, что убийца ждал Гетманчука около дома на улице, где было светло, и пошел за ним. Во дворе было темно, лампочка у подъезда не горела, и он боялся обознаться. А это значит, что он находился где-то рядом с домом. А откуда он знал, что Гетманчука нет дома? Возможно, позвонил и спросил. Узнать у Елены – возможно, был звонок, спрашивали Гетмана, и она ответила, что его нет. Или убийца ожидал у мэрии… А откуда он знал, что Гетманчук работает в субботу? Об этом мог знать только один человек…

Спросить, что на мобильнике Светланы Овручевой (!), который был в комоде.

А где был Гетманчук в остальные дни недели, по дням, по часам? На четверг у него алиби: во время убийства таксиста он находился у одноклассницы Ирины. Жена Гетманчука Елена сказала, что он часто задерживался… В ту, последнюю неделю – почти каждый день…

Восьмое. Что-то мелькнуло в беседе с Ириной… И еще было что-то связанное с альбомом, который ему показывала Елена. Ирина узнала об убийстве Гетманчука от Регины Чумаровой… Федор вспомнил, как почему-то связал то, что сказала Ирина, и альбом Елены. И какие-то слова Елены… Какие? Он потер лоб, отхлебнул кофе. Ускользает! Ничего, дадим себе задание – подсознание будет работать не решение. Даже во сне.

Девятое. Запись беседы с первой женой Гетманчука… Как ее? Гетманчук Людмила Вадимовна. Как ключ к характеру бывшего мужа. Недаром говорят, посеешь привычку – пожнешь судьбу. Или как говорили древние: следствие равно причине. Федор достал из папки магнитофон и стал внимательно слушать. Раз, другой…

В половине шестого утра он допил четвертую чашку кофе, сложил аккуратной стопочкой листки с оперативными записями, расположил отдельно листок с перечнем вопросов – на самом верху красным цветом, большими буквами было выведено: «Кайрос!» – и выключил настольную лампу. За окном было уже светло. Федор задернул штору и упал на диван. Последней была мысль о том, что нужно позвонить Елене, обязательно, узнать, как она… Утром! Завтра… Сегодня уже…

Глава 20

Свидетельница

Разбудил Федора Алексеева телефонный звонок. В комнате царил полумрак. Часы показывали десять. Это была Елена Гетманчук. Федор отругал себя – собирался же позвонить! Проспал. Прощальная церемония сегодня в двенадцать – в большом зале мэрии.

– Леночка, как вы? – вырвалось у него. Он с трудом удержал на кончике языка «доброе утро».

– Хорошо, – сказала она неуверенно. – Мы уже собираемся. За нами пришлют машину.

– Мама с вами?

– Да… Федор, вы придете?

Он замялся. Знал, что капитан Астахов непременно почтит своим присутствием, так сказать. Елена уловила его нерешительность.

– Федор, пожалуйста! Я вас прошу! Я там никого не знаю… Будут его сослуживцы, их жены…

Она снова была маленькой девочкой под прицелом чужих взглядов – завистливых, злорадных, любопытных… Чиновники, их жены, досужий люд… Как на витрине. Он вспомнил, как она стояла в окне, смотрела ему вслед, одинокая, растерянная, и сказал поспешно:

– Конечно, Леночка, я приду, обязательно.

– В двенадцать.

– Я знаю.

– Спасибо, Федор. Вы… Спасибо!

Ему показалось, что она сейчас заплачет…

Недолго думая, он позвонил Савелию Зотову. Тот откликнулся сразу:

– Федя? Что случилось? – Савелий даже забыл поздороваться, и Федор подумал, что он теперь как гонец, приносящий дурные вести.

– Савелий, ты можешь на пару часов оставить пост?

– Зачем? Что случилось? – переполошился Савелий.

– Пока ничего. Сегодня похороны Гетманчука, в двенадцать в мэрии прощальная церемония. Позвонила Елена Гетманчук, попросила быть. Хочешь со мной?

«Хочешь» подходило ситуации как корове седло – кто же захочет добровольно принимать участие в скорбном ритуале? Савелий замялся.

– Савелий, мне нужен твой опытный глаз! Сам знаешь, во всех детективных романах сыщик присутствует на похоронах жертвы и схватывает жесты, взгляды, выражения лиц присутствующих – все, одним словом, на тот случай, если там вдруг окажется убийца. Я один просто не сумею отследить всех, запомнить и расшифровать. И мне необходим ты, Савелий. Я тут подумал… Пришло в голову сегодня ночью: наш капитан Коля Астахов, как лицо официальное, ведет свое следствие, а мы с тобой, как любители, будем вести свое. И посмотрим, кто кого. Капитан скован всякими мелочами, вроде улик, экспертиз, следственных экспериментов и других моментов, нам недоступных… Нет, это, конечно, важно, но ведь не только это! Он складывает мозаику из кусочков, а мы с тобой наоборот!

Что значит «наоборот» было не совсем понятно даже самому Федору – его слегка занесло в припадке красноречия, но Савелий не стал уточнять. Он просто сказал:

– Если ты так считаешь, Федя, я приду.

– Тогда у мэрии без десяти двенадцать. Сверим часы!

Проводить в последний путь Станислава Витальевича Гетманчука прибыло полгорода. Федор и Савелий стали в стороне; отсюда были видны мэр, Елена Гетманчук, красивый полированный гроб красного дерева с бронзовыми ручками, венки, цветы – белые каллы и лилии, – их удушливый сладкий запах тяжело висел в воздухе, гармонируя с едва слышными надрывными звуками похоронного марша.

Охватить опытным взглядом жесты, взгляды, выражение лиц всех или почти всех присутствующих, увы, не представлялось возможным. Толпа гудела, шепотом переговариваясь, волновалась, дышала в унисон, полная любопытства. Они увидели капитана Астахова, тот кивнул. Федор встретился взглядом с Еленой, она слабо улыбнулась ему, что не ускользнуло от глаз капитана, и тот сардонически ухмыльнулся. Елена была бледна, с синяками под глазами; рядом, поддерживая ее под локоть, стояла мама Кристина Юрьевна, обе в черном, в черных кружевных шарфах на головах – как близнецы. Только Лена – высокая и тонкая, а мама Кристина Юрьевна – маленькая и полная. Вдова в свои двадцать два… двадцать три?

Федор увидел стайку девушек, и среди них подружку Елены Наташу Бушко, которая вчера рассказала ему, какая Ленка подлая, неблагодарная и ломака; не любила мужа; хотела развестись; пила коктейли по тридцать баксов! Они оживленно перешептывались.

Он поискал взглядом Ирину Климову, одноклассницу Гетманчука, женщину, любившую его до самого конца… Его конца. Вот уж – любовь до гроба! В черном, заплаканная, осунувшаяся… Рядом с ней стояла Лида Кулик – встретившись с Федором взглядом, она подмигнула ему. Федор поспешно отвел глаза, с трудом удержав улыбку.

Мэр значительно откашлялся, взял микрофон. Федор улавливал лишь отдельные слова – звук периодически пропадал или забивался механическим эхом: ушел из жизни… замечательный человек… хороший друг, прекрасный товарищ, муж… опытный работник… несправедливо и незаслуженно рано… «А кто уходит заслуженно рано?» – подумал Федор.

– Память о тебе, Станислав, будет всегда жить в наших сердцах, – закончил мэр и передал микрофон следующему по списку.

…Они выбрались из мэрии, вдохнули полной грудью городской воздух, состоящий из выхлопов и миазмов разогретого на солнце асфальта. Но этот воздух тем не менее показался сладким и свежим. Массивная дверь тяжело и неторопливо закрылась за ними, отсекая печальный перформанс. Федор подумал, что Елене еще предстоит церемония на кладбище, потом поминки… Бедная девочка! Нужно будет позвонить вечером.

– Савелий, ты не против пройтись в одно местечко тут неподалеку? – спросил он подавленно молчащего Савелия.

– Не знаю, Федя… Куда?

– Понимаешь, Савелий, сегодня ночью у меня возникла идея, даже целый ряд идей, над которыми нужно поработать. Будем вести следствие параллельно с капитаном Астаховым. Как ты?

– Я не против, но знаешь, Федя, Коля всегда говорит, что мы с тобой путаемся под ногами у следствия…

– Это он так шутит, Савелий. А потом, необязательно ему докладывать о наших оперативных шагах. То есть мы признаемся, конечно, но пост-фактум, так сказать. Я хотел бы встретиться с той женщиной, которая вечером двадцатого августа видела бегущего через двор человека, предположительно того, кто мог убить таксиста. Мы с ней поговорим, а потом вдвоем все обсудим. Согласен?

– На Стрелецкой? – вспомнил Савелий; он все еще колебался.

– Решайся, Савелий!

И тот решился, махнув рукой на рабочий день, который был в самом разгаре. В результате они отправились на Стрелецкую сорок шесть беседовать со свидетельницей.

Женщина оказалась дома. Это была дама лет семидесяти с хорошим гаком, в прошлом актриса – прокуренная, с низким, хриплым, прекрасно поставленным голосом; ее атласный красный халат на груди был усыпан пеплом, и пахло от нее спиртным. Она обрадовалась им как родным.

– Мальчики! Прошу! – Она улыбнулась и повела рукой – широкий рукав халата соскользнул до плеча, открылась дряблая старческая кожа в веснушках. – Моя Манька с утра без продыху умывается, как чувствует, засранка!

Она даже не спросила, кто они такие, эта странная женщина, и Федор не без удовлетворения подумал, что их внешность, должно быть, внушает доверие.

Они уселись на широкой тахте. Трехцветная кошка прекратила умываться и, застыв, уставилась на них круглыми желтыми глазами – дождалась гостей. Хвост ее, чуть подергиваясь, торчал над головой – как раз между ушей.

Хозяйка уже хлопотала на кухне, откуда громко бухала басом про то, какая «абсолютно идиотская жара, скорей бы осень!», гремела посудой и хлопала дверцей холодильника. Федор и Савелий переглянулись.

Она прилетела с кухни – полы и рукава развевались, как крылья экзотической птицы, – и со стуком поставила на журнальный столик тарелки с какими-то копченостями и хлебом; достала из карманов стаканы; из-под мышки – запотевшую бутылку водки.

– Открой! – протянула бутылку Федору.

– Ну что вы, не нужно… – запоздало выдавил из себя Савелий, ловя взгляд Федора. – Мы на работе…

– А мы по маленькой, за знакомство! – Дама смотрела на них сумасшедшими радостными глазами, улыбалась; грим смазался и потек от жары – она была похожа на старого тряпичного клоуна…

Савелий снова взглянул на Федора, тот пожал плечами и разлил водку по стаканам.

– За нас! – сказала она. – Кстати, меня зовут Элла Николаевна. Актриса драматического театра, а также в прошлом оперетты. В очень далеком прошлом.

Федор привстал:

– Федор Алексеев.

– Савелий Зотов. – Савелий тоже привстал.

– Очень приятно. Поехали! – Она, не дожидаясь их, опрокинула стакан, сморщилась, выдохнула. Взяла хлеб, с наслаждением понюхала. – У меня друг на днях преставился, – сообщила. – Подлец был человечишко, а жалко, всю жизнь на глазах друг у дружки. Уходят один за другим, а я остаюсь… Сколько мне, по-вашему, натикало?

– Шестьдесят пять, – сказал Федор, снова привстав.

Она басом захохотала, закашлялась.

– А семьдесят шесть не хочешь?

– Не может быть! – вырвалось у Савелия. – Неужели?

– Ты скажи еще, что я неплохо сохранилась. А вы льстец, однако, молодой человек! Дамский угодник. – Она снова засмеялась и погрозила Савелию подагрическим пальцем. – Знаю я таких! Федор, наливай!

Она подняла полный стакан, встала, покачнувшись, – Федор протянул руку, она оперлась на нее, благодарно кивнув. И стала читать, громко и медленно:

Умирают друзья, умирают,

Из разжатых ладоней твоих

Как последний кусок забирают,

Что вчера еще был – на двоих.

Все пустей впереди, все свободней,

Все слышнее, как мины там рвут!

То, что люди то волей господней,

То запущенным раком зовут…[10]

Она плюхнулась на тахту. Помолчала. И подытожила:

– Вот так, ребятишки! Поехали!

И они снова выпили: Савелий – страшно морщась; Федор – смирившись, внутренне забавляясь.

– Семьдесят шесть, как из пушки! И не заметила… Всегда толпа, поклонники, блеск, а теперь только Манька. Тоже старье, правда, постарше меня будет – двадцать один год! Говорят, один кошкин год – десять человеческих, вот и считай! Сколько? Двести лет! – Она расхохоталась. – А вы, ребята, кто?

– Я читаю философию в университете, – сказал Федор.

– Философ? – удивилась она радостно. – Офигеть! А ты? – Она повернулась к Савелию.

– Я редактор в издательстве «Ар нуво»…

– Тоже философия?

– Нет, художественная литература.

– Какая сейчас художественная литература! – Она пренебрежительно махнула рукой. – Однодневки! – И тут же вскрикнула: – Не слушайте меня, старую перечницу! Первый признак старости – зудеть и критиковать. Народ перестал читать, зато есть комп, сижу в мордобуке, оттягиваюсь…

– Где? – вырвалось у Федора.

– В фейсе, фейсбуке, в смысле. Фейс – морда по-аглицки. Согласись, философ, мордобук – где-то выразительнее, не находишь? Дай адресок, пришлю приглашение. Будем общаться на философские темы. Никому и в голову не приходит, что я почтенная матрона, тем и славно! На рандеву зовут, между прочим, отбоя от желающих нет. Прилепила фотку американской старлетки с зубами, бюстом, ногами… Эх, жизнь моя, иль ты приснилась мне! – Она шумно вздохнула. – Так не забудь прислать адресок, философ!

– Непременно. Элла Николаевна, а мы ведь к вам по делу, – сказал Федор. – Помните, неделю назад у вашего дома убили таксиста?

– Помню. А вы тут каким боком, позвольте поинтересоваться?

– Я оперативник в прошлом, капитан, как и мой друг, капитан Астахов, который говорил с вами…

– Мент-философ? – воскликнула она. – Однако! Помню, в одной английской пьесе был сыщик-лорд, а ты, значит, сыщик-философ? И тоже капитан? Как Коля Астахов? Так что же тебя интересует, мой капитан? О капитан! Мой капитан! Встань и прими парад! – продекламировала она. – Тебе салютом вьется флаг и трубачи… что-то там трубят! Не, не трубят, а… черт, забыла! Ну да ладно… Я вас внимательно слушаю, капитан!

– Элла Николаевна, вы сказали, что видели мужчину, который бежал через двор… Вы курили на балконе, помните? В половине одиннадцатого примерно…

– Конечно, помню! Что я, по-твоему, совсем из ума выжила? Помню. Только почему мужчину? Это была женщина, капитан. Можешь мне поверить – уж я-то отличу женщину от мужчины!

Глава 21

Дуумвират

– Ты ей веришь? – спросил Савелий, когда они, покинув гостеприимный дом старой актрисы, не торопясь шли к центру. – Насчет женщины?

– Верю.

– Но ведь было темно, она плохо видит… в ее-то возрасте! И, кроме того, она… э‑э‑э… могла быть под этим самым… – Трепетный Савелий не смог, говоря о даме, произнести «под кайфом» или что-нибудь в этом духе. И до сих с содроганием вспоминал две рюмки выпитой у старой актрисы водки.

– Знаешь, Савелий, не обязательно видеть детали, чтобы отличить женщину от мужчины, достаточно воспринимать общую картину, так сказать. И не столько зрительно, сколько на подсознательном уровне. Поэтому я ей верю.

– Ты думаешь, это была барменша?

– Я думаю, это могла быть барменша. У нее был мотив. Но мы не знаем, Савелий, у кого еще был мотив. У нас нет информации. А у барменши – алиби: двадцатого августа она работала во вторую смену – с восьми вечера до трех утра.

– Она могла отлучиться. Коля говорил, что она звонила мужу, значит, могла знать, куда он едет, рассчитать время…

– В принципе могла. Гипотетически. Но! – Федор поднял вверх указательный палец. – Расстояние от бара «Манхэттен» до Стрелецкой немалое, даже если сразу поймать машину, то доехать туда можно примерно за двадцать пять минут; еще минут десять-пятнадцать нужно было дожидаться Овручева, если не больше; потом побег через двор и снова попытка поймать машину… Минимум час – час пятнадцать.

– Может, у нее был соучастник с машиной!

– Может, Савелий. Или… не может.

– А спустя два дня из того же пистолета был застрелен чиновник, а потом и сама барменша.

– Верно. А ты не допускаешь, что женщина, бегущая через двор, не имеет ничего общего с убийством? Что это было случайная женщина? И убийца – мужчина? Как тебе такой раскладец, Савелий?

– Который убил таксиста, потом чиновника, а потом барменшу? – уточнил Савелий. – Допускаю.

– Осталось ответить на вопрос: зачем? Что ему Гекуба, что он Гекубе, как говорил один принц. Какая связь? И еще непонятно, почему пистолет был у Овручевой…

Они, неторопливо рассуждая, брели по городу.

– Смотри, Савелий, существует некая цепь из событий и людей, и в определенной точке они пересекаются… То есть существует Икс, у которого есть пистолет. Он убивает таксиста… И возникает вопрос, кому это выгодно? Исходя из того, что мы знаем – его жене, которая не хотела больше терпеть побои и не могла простить гибель ребенка. Она связана с убийцей, Савелий!

– Почему ты так думаешь?

– Потому что пистолет был у нее. Во всяком случае, в понедельник, в момент прихода гостя. Об этом говорят пятна ружейной смазки в комоде и на ее халате. Я сидел почти до утра и пришел к выводу, что убийца – наш Икс – пришел за пистолетом, Савелий. Он не собирался ее убивать… Скорее всего.

– А зачем тогда убил?

– Побоялся, что она сломается – она была испугана, мучилась… Могла выкинуть, что угодно. Прийти с повинной, например. Она была опасна, и он испугался.

– А Гетманчука… кто? Тоже он? Икс?

– Не знаю пока. Она тоже могла. А потом унесла пистолет с собой. Не забывай, Савелий, что пистолет в понедельник был у нее, и тут возникает вопрос, как он к ней попал. И самый простой ответ: Гетманчука убила Светлана Овручева. Но, как ты сам понимаешь, самый простой ответ не всегда самый правильный…

– То есть он дал ей пистолет и попросил убить Гетманчука? А потом пришел за пистолетом? А почему именно ей?

– Не знаю. Может, у Коли есть что-нибудь новенькое. А мы с тобой сегодня вечером займемся сыском…

– Знаю! – ахнул вдруг Савелий. – Икс дал ей пистолет, чтобы она убила мужа, и поставил условие убить также Гетманчука! Она убила обоих – и мужа, и Гетманчука!

– Интересная версия… Но не кажется ли тебе, Савелий, что убийство незнакомого человека – слишком высокая плата за прокат пистолета? Это же не боевик, где все убивают друг друга направо и налево, а потом живут долго и счастливо. В конце концов, необязательно устранять мужа с помощью одолженного пистолета, правда?

– Ну… Да, пожалуй, – не мог не признать Савелий. – Ты сказал – сыском? Каким сыском?

– Мы попытаемся установить, где прятался убийца в ожидании Гетманчука. Ты сам сказал, что он мог ожидать жертву на улице, где было светло, так как боялся ошибиться, а потом пошел следом. Может, он не знал его лично – видел только на фотографии… Он или она.

– Может, это киллер? Получил адрес, фотографию по почте и…

– Нет, это был не киллер, Савелий.

– Почему?

– Ты помнишь, сколько раз он выстрелил в Гетманчука?

– Помню. Два раза.

– Верно. Сразу: бам-бам! В плечо и под лопатку. Почти одновременно, как с перепугу. Первая рана пустяковая, вторая смертельная. Не похоже на киллера.

– Там же было темно!

– Не настолько темно, Савелий. Он мог не рассмотреть лица, но человека в целом он видел прекрасно. Похоже, что убийца чувствовал себя неуверенно, такое у меня внутреннее чувство. И когда я вспоминаю, в каком состоянии была барменша, когда мы с Колей навестили ее в понедельник, то невольно начинаю думать, что она причастна к убийству. Или к убийствам. Но, как ты понимаешь, Савелий, это все чисто гипотетически. Если нам сегодня вечером повезет, то мы найдем свидетелей, которые могли видеть человека, слонявшегося по улице, и запомнили его… Если повезет, то найдутся те, кто видел, как из арки выскочил человек… Сомнительно, конечно, но мы попытаемся. Согласен?

– Мне нужно на работу… – вспомнил Савелий. – Я и так…

– Ты же босс, Савелий! Один раз можно. А сейчас мы с тобой зайдем к Елене Гетманчук и узнаем, как она. Хочешь увидеть молодую вдову в домашнем интерьере?

– Ты думаешь, это удобно?

– Она приглашала заходить без церемоний.

– В каких вы отношениях? – вдруг спросил Савелий.

– Что значит – в каких? – не сразу отозвался Федор. – Ты о чем, Савелий?

– Я видел, как она на тебя смотрела.

– Да? Не заметил, – соврал Федор. – В нормальных отношениях, я был у нее вчера. Странные у тебя фантазии, Савелий.

– Вчера? Ты был у нее вчера? И… что?

– В каком смысле – «и что»? Зашел сказать, что убита барменша, и попросил ее не выходить из дома… На всякий случай. Ты же сам опасался за ее жизнь, забыл? По-твоему, не нужно было?

– Нужно, наверное. Бедная девочка, – вздохнул Савелий, – такая молоденькая…

– Да, печально. А завтра, если хочешь, мы пойдем навестить одноклассницу Гетманчука Ирину. Я бы не отказался встретиться и с его первой женой, так сказать, с познавательной точки зрения, но, увы, на данный момент это невозможно.

– Но я же на работе!

– Мы пойдем к ней в обеденный перерыв, прямо в архив. Мне интересно, что ты о ней скажешь, Савелий. Ты читаешь всякие книжки, знаешь женщин, ты наблюдателен, твои замечания всегда такие… тонкие!

– Да ладно тебе… – смутился Савелий. – Пойдем, конечно… Если ты думаешь, что я могу… Конечно!

* * *

Открыла им мама Кристина Юрьевна, заплаканная, но деловитая. Пригласила в палаты, предложила кофе, сообщила, что Леночка у себя, прилегла. Дочь ушла с поминок пораньше, а она, Кристина Юрьевна, оставалась, пока люди не разошлись, устала как собака и сейчас едва держится на ногах. Савелий воспринял это как намек и готов был откланяться, но Федор придержал его за локоть. Кристина Юрьевна была как сын степей калмык, едущий на ишаке: что видит, о том и поет, без всякой задней мысли. Насколько Федор понял ее натуру, задних мыслей у мамы Елены не возникало вообще – они просто не успевали оформиться. Кристина Юрьевна была вся тут, как на духу! Замечание, что она едва держится на ногах, было не намеком, а лишь констатацией факта.

Она скрылась в комнате дочери, оттуда послышались голоса. Затем появилась снова и сказала, что Леночка сейчас выйдет.

Она металась по комнате, поправляла подушки на диване, двигала безделушки на консольных столиках, выравнивала стулья вокруг стола и при этом говорила, не умолкая. О том, что все прошло просто замечательно, сам мэр сказал, если что, чтобы не стеснялись и звонили, не забывали, дал машину, и другие люди подходили, выражали соболезнования, жалели… Все так достойно, солидно… Бедная Леночка так устала, такое напряжение, целый день на ногах, на ней лица не было! Попросила пожить с ней пока, не оставаться же одной, страшно! Такой человек! Люди всякое болтают, просто в голову не влазит: и мафия, и закрыл кому-то бизнес, и направлено против мэрии, и старые счеты, и много что еще…

Она понизила голос до шепота и оглянулась на дверь дочкиной комнаты:

– И еще – что была у него женщина, замужняя, и якобы ее муж… Я ей сразу сказала: что ты мелешь? Это подруга моя, Зоя, слышала… – Мать осеклась, увидев Елену.

– Федор… Федор Андреевич. – Елена улыбнулась. Была она бледной и сонной – видимо, задремала.

– Это мой друг Савелий Зотов, – представил Федор.

Савелий привстал с дивана.

– Елена… Анатольевна.

Савелий снова привстал.

– А это Кристина Юрьевна, – спохватился Федор, вспомнив, что еще не представил маму Елены. – А мы были рядом и решили зайти проведать, узнать, как вы. Ничего, что мы без приглашения?

– Спасибо, – слабо улыбнулась Лена. – Ну что вы… Я видела вас в мэрии, спасибо, что пришли. Хотите кофе?

– Хотим, – сказал Федор.

Елена позвала:

– Мама!

…Они пили кофе в гостиной, за парадным столом. Елена подавленно молчала, к своей чашке не притронулась, и Федор вдруг вспомнил, что на журнальном столике в доме барменши Светланы Овручевой остался нетронутый кофе. Ассоциация была просто глупой, и Федор одернул себя…

Савелий незаметно рассматривал гостиную, дивясь про себя роскоши, которая не вязалась ни с Еленой, ни с Кристиной Юрьевной. Он чувствовал себя не в своей тарелке – у людей горе, им не до визитов, а они свалились как снег на голову, и развлекай их тут! Кристина Юрьевна продолжала без умолку говорить. Если бы Савелия попросили вспомнить, о чем, он бы затруднился с ответом – Кристина Юрьевна перескакивала с темы на тему, расспрашивала его о семье и детях, не слушала ответов, вскакивала и выбегала на кухню снова включить кофейник. В конце концов, она утомила Савелия, у него стало рябить в глазах, и он невольно пожалел Елену. Он видел, как она взглядывала на Федора и тут же отводила глаза. Он представлял ее другой – более взрослой, более значительной… А оказалось, она совсем девчонка – бледная, тонкая, с густыми тенями под глазами и маленьким узким ртом. В ее позе было что-то изломанное и болезненное – она сутулилась, казалось, что зябнет; и все время отводила с лица прядку светлых волос…

Федор молчал. Савелий кожей ощущал растущее в гостиной напряжение и недоумевал – зачем они пришли? Но вдруг понял, что эти двое – как на острове. Их взгляды были вспышками молний; ему показалось, он понял, зачем Федор убедил его пойти с ним – он не хотел оставаться с ней наедине! И то, как она смотрела на него… Савелий был оторван от реальности, он был идеалистом и романтиком, и жизненный опыт черпал из книжек – дамских романов, в основном.

Ситуации, подобные этой, в романах чреваты взрывом, и Савелию казалось, он чует запах пороха…

Он вяло отвечал Кристине Юрьевне, которая не замечала, что все молчат, и думал, что у нее счастливый характер: ни одна мысль не задерживается в ее голове дольше чем на пять минут… Даже на две – подобный мысленный круговорот не позволяет человеку задуматься о несовершенстве бытия и впасть в депрессию.

Был уже вечер, когда они покинули гостеприимный дом. Елена пригласила заходить, Кристина Юрьевна сунула Савелию пакетик с домашним печеньем для ребенка, хотя он несколько раз сообщил ей, что жена с Настенькой на море.

Савелию казалось, что Федор подавлен, и он терялся в догадках и спрашивал себя, что происходит. Наконец, надеясь выбить друга из состояния каменной задумчивости, он спросил:

– Куда теперь? Проводить следственный эксперимент?

– Можно заглянуть в «Тутси», Савелий. Позвоним капитану, узнаем, что новенького.

– Но ты же сказал, что мы попытаемся найти свидетелей, тут пешеходная улица, везде уличные кафе, полно людей… – удивился Савелий.

– Сказал. Но даже если мы их найдем, я знаю, что они мне скажут, Савелий.

– Что? – Савелий даже остановился от неожиданности.

– Что? – Федор помолчал. – А то… Они скажут, Савелий, что действительно видели женщину в черном, которая несколько раз прошлась по улице, словно кого-то ожидала. Или стояла под деревом в парке напротив дома Гетманчука, будто, опять-таки, кого-то ожидала. А потом вдруг выбежала из-под арки… А выстрела они не слышали – музыка, голоса, смех… Или слышали, но решили, что выстрелили из ракетницы, взорвалась петарда, обвалилась стена дома…

– Стена дома? – в недоумении повторил Савелий. – Какого дома?

– Любого. Хозяин перестроил квартиру, снес стены, и дом взял да и рухнул. Это была гиблая затея с самого начала… Выше себя не прыгнешь. Мои умозаключения не имеют ничего общего с реальностью, и в этом мы с тобой похожи, Савелий. И в этом наше отличие от капитана Астахова, о чем он не устает нам повторять… И поймать Кайроса мне не дано. Реальность – дама жестокая и неотвратимая. Или, как любят писать авторы криминальных романов, факты – вещь упрямая… – Он немного помолчал и сказал: – Я бы выпил, Савелий. Твои женщины на море, рабочий день уже закончился, тебя никто нигде не ждет. Пошли, мой друг, ночь еще молода, и много интересного впереди…

– Поймать… кого? Кайроса? Что значит поймать Кайроса? – спросил Савелий, присматриваясь к Федору. – И что такое Кайрос? Или кто такой?

Озадаченный, недоумевающий и печальный, он покорно шел рядом с Федором в «Тутси». Он устал, был голоден, хотел домой… Но не оставлять же друга в подобном состоянии! Савелия испугали странные речи Федора. Неужели это из-за Елены, этой блеклой и анемичной, как росток без солнца, девочки? Гетманчука потянуло к ней, теперь Федора… Он вспомнил Иродиаду[11], танцующую с головой Иоанна. Тонкую и гибкую, как ядовитый плющ… Вспомнил взгляды Елены на Федора – и поежился.

Глава 22

Погружение в стоячую воду

Ирина понемногу приходила в себя. Она больше не плакала, но все время молчала, погруженная в воспоминания. Лицо Гетмана, улыбка, ямочка-морщинка, прищуренные зелено-карие глаза… Вспышки, искры, стоп-кадры… Она уходила все глубже в прошлое. Бродила с мечтательными глазами, рассеянная, со слабой улыбкой. Засохшие розы, бывшие палевые, по-прежнему стояли в вазе – черные, страшные, мертвенно шелестящие на сквознячке. Лидка попыталась потихоньку убрать их, но Ирина, улыбаясь своей слабой потусторонней улыбочкой, которая так пугала подругу, молча вернула букет на место. И Лидка промолчала и не завопила по привычке, что Ирина идиотка с поехавшей крышей.

Они навестили Гетмана на кладбище. Ирина – с тремя букетами: белыми лилиями для мужа Игоря, синими ирисами для его подруги Клары и палевыми розами для Гетмана. Могила Гетмана еще дышала: привядшие букеты, живые венки с гвоздиками, черные атласные ленты, которые ветер перекрутил до полной нечитаемости.

Лидка оставила Ирину – пошла вдоль аллеи куда глаза глядят. День был солнечный, тихий, какой-то сонный. Первые желтые листья сверкали, как ранняя седина на молодой еще голове. Кладбищенская тишина и чинность действовали ей на нервы и настраивали на мысли о бренности бытия. От нечего делать она рассматривала памятники незнакомым людям; иногда попадались знакомые имена, и тогда она ежилась – еще недавно она видела этих людей живыми. Нет, сказала она себе, дальше – без меня, понимая, что Ирина станет прибегать сюда каждую свободную минуту. Раньше она хранила верность живому Гетману, теперь – мертвому, и выхода из этого порочного круга, похоже, не было…

Идя вечером домой, Ирина делала крюк, чтобы пройти мимо его дома, как раньше, как вечность назад… Это было как возвращение, этого требовали ее душа и память. Дома она ложилась на тахту в гостиной, где они с Гетманом так часто сидели, обнявшись, разговаривали и целовались. Время стучало, отсчитывая секунды, минуты и часы, – мир не опрокинулся, не загремел гром, не пролился слезами небосвод, просто стало одной любовью меньше…

Она перебирала по крупинке их свидания, его слова… Как он сказал: «Ирка, что ты со мной делаешь?» – и глаза его сузились и потемнели… Как бросил на пол часы… Резкий металлический звук… Как в незапамятные времена, когда они были молоды и все было впереди… Прикосновение и вкус его губ… До сих пор – как ожог.

«Какая ты красивая… Еще красивее, чем раньше… Я часто думал о тебе…» – теплый, ласковый, родной голос…

Прибегала Лидка, начинала тормошить ее, рассказывала, что говорят в городе. Она смотрела на подругу, как смотрят на расшалившегося ребенка – снисходительно и спокойно. Не отвечала на ее ядовитые замечания, не сердилась, не обижалась, иногда пожимала плечами.

– Говорят, тут замешана женщина, – сообщала Лидка.

Ирина молчала.

– Еще говорят, что не обошлось без жены – у нее был любовник, Гетман узнал… И вот!

Ирина по-прежнему безмолвствовала.

– Нет дыма без огня, – говорила Лидка, гремя чашками. – Сама знаешь, какие теперь малолетки. Да скажи ты хоть что-нибудь, горе мое!

А Ирина уходила в прошлое, погружаясь все глубже. Там было уютно и спокойно, оттуда не хотелось возвращаться…

В один прекрасный день она поняла, что беременна. Открытие ошеломило ее, и она долго рассматривала себя в зеркале – так долго, что ей, в конце концов, померещились перемены: появились рыжие веснушки на переносице, подпухли губы, а глаза засияли мягким теплым светом. Она подошла к окну, взглянула на небо и прошептала: «Спасибо!» Снова улеглась на тахту, лежала, улыбаясь, положив руки на живот. Славик сказал: девочка с розовыми бантиками! Она поняла, что их отношения не закончились, они продолжаются, и он никуда не ушел, он теперь навсегда с ней…

Она впервые согласилась съесть приготовленный Лидой суп, и та подумала, что, слава богу, Ирина, кажется, оклемалась. Лида проводила у подруги все свободное время, причем с радостью, так как появилось оправдание для постоянных исчезновений из дома, где ее мужчины всячески портили ей жизнь и пили кровь. Совесть ее не мучила – картошка есть, яичницу умеют, хлеб, чай, кофе и сахар в наличии, так что вперед и с песней, а жена и мама – на душеспасительных работах. Благотворительная акция называется «Наша мама Тереза», как обозвал ее Кирка, который не имел ничего против – без крикливой жены ему было спокойнее. Тем более Лида временно пребывала без работы.

На радостях она вытащила Ирину в Мегацентр с сотней бутичков. Ирина не протестовала, покорно шла следом. В стекляшке Мегацентра она подошла к бутичку с детской одеждой, сняла с вешалки крошечное розовое платьице с оборочками, и лицо у нее стало такое… Лида, ошеломленная, мысленно ахнула. Неужели? Присмотрелась, скользнула взглядом по фигуре. Ничего пока не видно, но… неспроста!

Потом Лида пила кофе, а Ирина сок, что окончательно укрепило Лиду в правильности догадки. После они побродили по парку, постояли у детской площадки, где возились малыши и столбом стоял радостный щенячий визг.

Лида украдкой поглядывала на подругу и думала, что, похоже, чудеса еще случаются, и, наверное, это награда Ирине за ее сумасшедшую любовь к Гетману. Какая странная взаимосвязь и закономерность, думала она… Их первому ребенку не суждено было… По Славкиной вине – он бросил Ирину, и вот теперь – второй шанс, а он снова бросил ее, ушел… Судьба, и ничего тут не попишешь. Зато теперь смысл в жизни появился, а также интерес. Причем настолько, что Ирина согласилась посетить Дом моделей Регины Чумаровой – Лида даже растерялась, до того не ожидала, что она согласится.

Регина Чумарова по-купечески повела рукой: выбирайте, девчонки! Эти, подороже, новые, те – со скидкой, с прошлого сезона. И еще минус пятьдесят, как обещала.

Пока возбужденная Лидка дрожащими руками копалась в этом богатстве – платьях, костюмах, блузках и шарфах, – с наслаждением вдыхая крахмальный теплый запах ткани, Ирина присмотрела себе широкий, наивного голубого колера сарафанчик в синюю крапинку и к нему – белый топик с короткими рукавчиками. Она стояла перед зеркалом, похожая на девочку-подростка, и рассматривала себя сияющими глазами.

Бесцеремонная Регина пихнула Лидку локтем:

– Она что, бэбика ждет? Второго? Третьего?

– Первого, – ответила Лидка.

– Первого?! – вытаращила глаза Регина. – А сколько же ей натикало?

– Много, – вздохнула Лидка. – Раньше не получалось.

– Отчаянная, – покивала Регина. – А я, дура, так не решилась, и поезд ушел. А кто муж?

– Нету мужа.

– Одна? – ахнула Регина. – Отчаянная баба! Скажи, отдам за так! Подарок от фирмы за храбрость. Уважаю. Мы тут задумали линию детской одежды, если малой… или малая получится в масть, сделаем лицом Дома.

– Спасибо! – обрадовалась Лидка. – А постарше экспонаты вам не нужны?

– Постарше уже есть. Ну а ты себе выбрала?

– Выбрала! Вот это и это!

– Добро. Отдаю почти даром! Передавай привет мужу, интересный он мужик, с головой, и руки хорошие… Большая редкость по теперешним временам.

Лидка с трудом удержалась, чтобы не хмыкнуть.

…Ирина не шла, а летела по улице, прижимая к себе сумку с витыми золотыми шнурами-ручками и фирменной надписью: «Икеара-Регия» – в традиционных черно-золотых тонах. Довольная Лидка шагала рядом с такой же сумкой…

Дома Ирина надела сарафан, а Лидка синее платье – короткое, открытое, присобранное на талии и плечах, в котором она сбросила лет десять. Обе посмотрели друг на друга. Ирина рассмеялась – впервые за последнее время, и Лидка решилась:

– Ты, мать, никак, в положении?

Ирина кивнула, улыбаясь.

– Девочка с розовыми бантиками?

Ирина снова кивнула.

– Прощальный подарок Гетмана, – заметила Лидка, а про себя добавила: «С паршивой овцы – хоть шерсти клок!» И произнесла вслух: – Поздравляю!

Она хотела добавить: «Непорочное зачатие», но сообразила, что это вроде как не прокатывает, и сказала:

– Чудо, никак.

Лида с интересом разглядывала Ирину, которая все-таки получила от Гетмана… Она затруднилась определить, что именно Ирина получила от Гетмана – наследство ли, подарок, премию за верность и испоганенную жизнь? Ладно, подумала Лидка, мы тебя прощаем, земля тебе пухом, покойся с миром. Будет тебе девочка с розовыми бантиками! Красотка с зелеными глазами и ямочкой…

Они так и уселись за стол – Ирина в новом широком голубом сарафане, Лидка – в новом синем платье, в котором с ходу скинула лет десять… Бывают же такие удачные платья!

Она расспрашивала, не тошнит ли Ирину, и вспоминала, загибая пальцы, разные красивые женские имена: Кристина, Лаура, Марта, Викуся… И вздыхала, что у нее получились только парни – девочка все-таки поближе к матери… Потом вспомнила свою мать, у которой был сильный характер и зычный фельдфебельский голос, и признала: не факт, однако. Ладно, нам, девушкам, все равно. Был бы здоров… или здорова, а остальное приложится. Имей в виду, я крестная! Давно хотела девчонку!

Ирина сидела, погруженная в свои мысли, сияла глазами, рассеянно слушала Лидкину болтовню, невпопад улыбалась и не отвечала. Когда они уже пили чай, раздался звонок в дверь. Подруги переглянулись, и Ирина пожала плечами.

– Открыть? – спросила Лидка. И снова Ирина пожала плечами. Ей было все равно.

Лидка на цыпочках улетела в прихожую, приникла к глазку. За дверью стоял здоровенный амбал с белой косой, кожаным шнурком на лбу и серебряными цепями на шее, похожий на викинга. Суровое, почти мрачное лицо его показалось Лидке смутно знакомым…

Глава 23

Дамские разговоры

С целым ворохом воспоминаний подходил Федор Алексеев к корпусу, где помещалась Кафедра романо-германской филологии и где он когда-то сдавал английский для поступления в аспирантуру. Он ступил в полутемный, холодный, пустой вестибюль. Гулкое эхо подхватило его шаги и радостно сопроводило на второй этаж, до аудитории номер четырнадцать, где его с нетерпением и любопытством ожидала преподаватель кафедры Рита Марковна Атаманенко. Она натаскивала его когда-то по политической лексике и неправильным глаголам, и с тех пор у них сохранились самые дружеские отношения. Причем Рита Марковна была не одна, а в компании с коллегой, Инной Васильевной Зарецкой, которую он знал лишь визуально, но много о ней слышал. Зарецкая была в белой кружевной шляпе с широкими полями, отчего ее выразительное лицо казалось таинственным и томным. Дамы сгорали от нетерпения. Это было видно невооруженным глазом, но характер их нетерпения Федор не вполне понимал. Вернее, не понимал вовсе. Он видел их горящие энтузиазмом лица и дивился про себя: они были скорее соперницами, чем подругами, о чем знала вся кафедра, и не упускали возможности куснуть друг дружку: Рита Марковна с наивной и приторной улыбочкой, Инна Васильевна – ехидно, с изрядной порцией яда.

– Федечка, заходи, родной! Мы уже заждались! – пропела Рита Марковна, и Федор испуганно вздернул к глазам руку с часами. Он не опоздал, до назначенной встречи оставалось еще три минуты. У него, как у всякого нормального человека, были бзики, и одним из них была боязнь опоздать, развившаяся, скорее всего, от необходимости жить по школьному звонку.

– Здравствуйте, Федор, – поприветствовала его Инна Васильевна. – Прошу! – Она кивнула на стул напротив, и Федор уселся, озадаченный, – похоже, Инна Васильевна не собиралась уходить, и его намерение поговорить с Ритой Марковной наедине оказалось под угрозой.

– Что стряслось? – спросила Рита Марковна.

– Я по делу, – ответил Федор, выразительно взглянув на Инну Васильевну. Она ответила ему невинным взглядом, сделав вид, что не поняла. Федор стал судорожно соображать, как бы поделикатнее дать понять, что ему нужно поговорить с глазу на глаз. И некстати вспомнил, что у Зарецкой была кличка Шапокляк – не то из-за шляп, которые она практически не снимала, не то из-за норова, – и с трудом сдержал ухмылку. Ее языка боялась вся кафедра.

– Простите, это частная драка или я тоже могу принять участие? – прямо спросила она, видя его замешательство.

– Ну… – протянул Федор неопределенно.

– Федя, ты меня пугаешь! – вскрикнула Рита Марковна, хватаясь за сердце. – Что случилось?

И Федор решился, рассудив, что сохранить в тайне их беседу все равно не удастся: что знает Рита Марковна, знает все заведение. И будет она здесь одна или на пару с Инной Васильевной, ему, Федору, безразлично – на конечный результат этот факт никак не повлияет. Хотя, с другой стороны, может повлиять в позитивном смысле, так как Инне Васильевне, несомненно, есть что сказать.

– Я хотел поговорить о вашей бывшей студентке… – начал он.

Рита Марковна тут же перебила:

– О Леночке Мироновой!

– В супружестве Гетманчук! – добавила Инна Васильевна. – Ага! А что я говорила? Риточка, сумочку в студию!

– Федя, Инна Васильевна у нас прямо Шерлок Холмс, она сразу сказала, что ты хочешь поговорить о Леночке Гетманчук!

– Надеюсь, это не секрет? – заметила Инна Васильевна. – Все знают, что вы великий детектив и великий аналитик, что у вас свои индуктивно-дедуктивные методы, что вы обставляете оперов на счет «три!»

– Слухи о моей смерти… гм… несколько преувеличены, – смутился Федор.

– Мы поспорили на мою новую сумочку. Я думала, тебе нужно подтянуть английский, – объяснила Рита Марковна. – А Инночка сразу сказала, что ты спросишь про Лену Гетманчук.

– Мне очень жаль, – пробормотал Федор, имея в виду сумочку.

– Почему вдруг Леночка? – спросила Рита Марковна. – Ты думаешь, она в чем-то замешана?

– В городе болтают, что у Гетманчука была дама сердца, и ее муж с ним разобрался, – сказала Инна Васильевна. – Такой видный мужик, неудивительно… А что думает следствие? Неужели замешана эта бледная немочь?

– Леночка хорошая девочка! – вступилась за свою студентку Рита Марковна. – Спокойная, незаметная…

– Ага! В тихом омуте! Я как чувствовала, я всегда говорила… Эти опущенные глазки, опущенная головка, смирение – сплошной театр! И оказалась права – охмурить такого мужика, как Гетманчук!

– Не он первый, не он последний! Кризис среднего возраста, их всех тянет на девочек.

– Педофилы!

Дамы загомонили наперебой. Федор не успевал реагировать и смирился – не пытался встрять, просто сидел и слушал.

– Красавец, козырный, глаз горит! А как одет!

– Вялая, ни рыба ни мясо, спала на парах! Они вместе совершенно не смотрелись. Она из бедной семьи, для меня загадка, как ей удалось поступить к нам, у нас страшный конкурс и блатных полно.

– Она неплохо занималась.

– Нашла спонсора, не иначе!

– Инночка, ты не права, Леночка хорошая девочка! По сравнению с остальными! Ты же сама знаешь, молодежь теперь ничего не интересует, кроме денег и секса. Мы в наше время…

– И я о том же! – перебила Инна Васильевна. – Она выскочила замуж за деньги!

– Она полюбила его! Неопытная девочка…

– Это ты неопытная, Риточка! Эти, сегодняшние, прекрасно знают, что почем. Не верю я, что полюбила.

– Кроме того, в городе появился маньяк! При чем здесь она?

– Дыма без огня не бывает. Кому выгодно? Отсюда и плясать надо.

– Федя, не слушай нас! – вдруг сказала Рита Марковна. – Это так, заметки на полях. Инна Васильевна вовсе так не думает. А то прямо какая-то школа злословия…

– Да ладно! – махнула рукой Инна Васильевна. – Федя свой. Мы же не со зла. Согласна, она была старательной студенткой, не пропускала занятий, не дерзила…

– И успеваемость неплохая. А когда вышла замуж, девчонки в группе устроили ей обструкцию.

– А она за это порезала ножницами дорогое пальто другой студентки!

– Это не доказано!

– В коллективе всегда все знают! Ей пришлось перевестись на заочный. А что, она действительно замешана в убийстве? – решительно спросила Инна Васильевна.

Обе с любопытством уставились на Федора. Он подумал и сказал:

– Какое животное она вам напоминает?

– Кролика! – тут же ответила Рита Марковна.

– Овцу! – выпалила Инна Васильевна. – С опущенными глазками и с колокольчиком. И еще жует траву. А что?

– Да ничего… Штрихи к портрету. Вы сказали – театр… Вы имеете в виду, что она лжива, лицемерна, актриса?

– Ничего подобного! – возразила Рита Марковна. – Нормальная девочка. Если ты думаешь, что она замешана… ну, ты меня понимаешь. Нет, нет и нет!

– А я даже за себя не поручилась бы! – сказала Инна Васильевна, вскинув голову, отчего затряслись поля ее кружевной шляпы. Федор вспомнил вузовские слухи о ее неудачной супружеской жизни и громком разводе. – Когда приспичит, все мы… Может, он ее достал!

– Кстати, Федя, ты еще не женился?

– Еще нет.

– Философ должен быть один, да?

– Ты не права, Инночка! А семья?

– Ага! И семейные ценности. Свобода дороже, запомните, Федор! Брак – это узаконенное рабство. Не вздумайте! Гуляйте пока. Здоров, руки-ноги на месте, голова варит – на фиг вам в ярмо?

– Я с тобой не согласна!

– Согласна, не согласна, а толк один! Кстати, у нашей тихони был поклонник.

Федор сделал стойку, но задать наводящий вопрос не успел.

– Кто? Тот мальчик с физмата? – спросила Рита Марковна.

– Он! Альтернативно одаренный злой гений.

– Не думаю, что это было серьезно.

– Почему альтернативно одаренный? – заинтересовался Федор.

– В математике – гений, в обществе – неприятный невоспитанный тип. То есть однобокое развитие. Как у краба!

– У краба? – удивилась Рита Марковна. – При чем здесь краб?

– При том, что бегает боком, и одна клешня больше другой. Так и этот гений. Кстати, я их видела вместе месяц назад. В парке, днем, он держал ее за руку, а она плакала.

– Ну и что?

– Этот злой гений – кто он? Студент? – спросил Федор. Ему на память пришли слова капитана Астахова о гениях-психах.

– Бывший! Его отчислили.

– Почему?

– Я же говорю: очень умный. Прикладывал наше совковое наследие так, что перья летели. В свое время они были, конечно, спецы, а сейчас, в век информатики, морально устарели. А он – гений! Значит, заслужил костра.

– Инночка, ты, право… Зачем же так?.. – пробормотала Рита Марковна. – Я слышала, он сам ушел.

– И правильно сделал! Чего зря время терять?

– Где он сейчас? – спросил Федор.

– В политехническом, на заочном, и еще работает в какой-то импортной фирме, вроде финской, – сказала Рита Марковна.

– Он без работы не останется, у него мозги – как у робота. Миронова ему очень подходила: молчит, никуда не лезет, сонная. А тут вдруг подвернулся Гетманчук. Но, знаете, говорят, старая дружба не ржавеет…

– Как его зовут?

– Владимир Коваленко. У него брат, между прочим, сидит! – сообщила Инна Васильевна.

– За что?

– За пьяную драку. Мне Наташа Бушко рассказывала…

Федор вспомнил подружку Елены Наташу, похожую на Буратино. Ему она о Владимире Коваленко не говорила. И тем более о сидящем брате.

– А где находится эта финская фирма? – Он чуть не сказал «баня».

– В Мегацентре, с обратной стороны – можно спросить у охраны, они должны знать. – Инна Васильевна задумалась на минутку, а потом вдруг сменила тон: – Знаете, Федор, вы уж нас извините! Мы по-бабски вывалили на вас все эти сплетни… Вы не думайте, мы хорошие. Это штрихи к портрету, как вы сами сказали, как коллеги коллеге, не для прессы. Офф зе рекорд[12]. И если вы думаете, что Лена Миронова в чем-то замешана… Глупости! Ни за что не поверю! Нет в ней злодейства, понимаете? Ну, может, театр, поигрывает слегка… А скажите, кто не театр? Вы, что ли, не играете? Хвост не распускаете? Или мы? Все мы на сцене, под пристальными взглядами и софитами. А Миронова… Она из тех, что будут терпеть и плакать, вечная жертва. И самое интересное, Федор, что свора… Пардон, родной коллектив просекает таких безошибочно и чует запах крови. Своей беззащитностью они провоцируют агрессию… Я, конечно, не психолог, но кое-что читала. Мне она не нравится, ваша Елена, а почему – черт его знает! И смирная, и старательная, и услужливая, а вот поди ж ты! Была у них в группе Римма Удовиченко – стерва, грубиянка, гулена, а мне нравилась. Почему, спрашивается? Не знаете? Скажу. Потому что личность и вся на виду, камень за пазухой не держит, говорит, что думает – я эту породу знаю как облупленную. А Елена… Терра инкогнита, закрытая комната, а ключика-то и нет. Знаете, говорят, в тихом омуте… Но это так, опять же по мелочам, этакое бытовое коварство: пальто порезать, вырвать страницы из учебника… Да и то не доказано, за руку никто не поймал. Уж скорее ее подружка Наташа Бушко… Как бы там ни было, все это на уровне трепа. Знаете, как бывает: мы ее не любим, значит, она виновата.

– Ну уж, Инночка, ты загнула! – укоризненно заметила Рита Марковна. – Сравнила Римму и Леночку! Римма хищница…

– Я как на духу! Исключительно антр ну[13], господа. Федор, вы меня понимаете?

Федор кивнул.

– И я не поверю! Ни за что! – сказала Рита Марковна, прижимая руки к груди. – Хорошая девочка, скромная, старательная. Ни за что не поверю!

Федор не стал уточнять, во что они не поверят – разве и так не ясно?

– Но вот что не укладывается в голове… – Инна Васильевна постучала себя по лбу костяшками пальцев. – С какого перепугу вы, мужики, клюете на таких? Это что, чувственность, педофилия, мачо-комплекс? Придавить к земле и поставить сверху лапу? Вот скажите, Федор, вам нравятся недоразвитые, незрелые, покорные – или личность? А?

В досаде она сорвала с себя шляпу и бросила на свободный стул. Раскраснелась, засверкала взглядом – было видно, что предмет разговора задевает ее лично. Ей было что сказать по теме – после развода она осталась одна, и яду ей было не занимать. Федор подумал, что с возрастом не только вино имеет способность превращаться в уксус. Хотя не факт, что со временем, пришло ему в голову… Возможно, уксус присутствовал изначально.

– Вот вы, Федор, почему не женаты?

Скачки мысли, однако! На помощь пришла Рита Марковна.

– Инночка! – укоризненно воскликнула она. – На вкус и на цвет… Сама знаешь.

– Знаю! Вечный вопрос – постель или поговорить о высоком! – Она махнула рукой.

– Вам, философам и историкам, везет, – вдруг сказала Рита Марковна, перескакивая с опасной темы на безобидную. – У вас ремонт, даст бог, дотянут до конца сентября…

– Обещали к середине.

– Ой, я вас умоляю! Они всегда обещают! Им верить – себе дороже.

Дальше разговор перешел на строителей, погоду, воспитание детей и внуков и интереса для Федора уже не представлял. Он сердечно распрощался с дамами; выскочил из темного холодного вестибюля и с облегчением перевел дух.

Его задела информация о друге Елены Гетманчук, хотя, казалось бы, что здесь такого? Почему он решил, что у нее не может быть знакомых молодых людей? И что она ни с кем до Гетманчука не встречалась? Все верно, но тем не менее настроение испортилось, и он не мог объяснить себе почему.

Федор подвел итог услышанному. Елена Гетманчук, в девичестве Миронова, напоминает кролика или овцу с колокольчиком, беззащитна, но тем не менее коварна, себе на уме, театр, порезала пальто девочки из своей группы и вырвала страницы из учебника. Эти два факта, правда, не доказаны. Девочки не простили ей удачного замужества, и она должна была перевестись на заочный. Из бедной семьи; всегда плохо одета; поступила без блата – не иначе, был спонсор; неплохо успевала, но звезд с неба не хватала. Охмурила Гетманчука, козырного хозяина жизни. Оставила ради него своего мальчика, математического гения с гадким характером, у которого брат сидит в тюрьме. Впрочем, может, не оставила, может, до сих пор… Месяц назад их видели – она плакала, а он утешал.

И попробуй, разгреби эту кучу и найди жемчужное зерно!

Порезала пальто? Это поступок! Вот только правда ли?

Если попытаться определить в режиме «тепло-холодно» то, что он уже знал о Елене, получалось примерно поровну. И в итоге – ни жарко ни холодно. Никакая. Лицемерная. Иродиада с головой Иоанна. Способная на все. Способна соврать. Поиграть. Охмурить. Смутиться, опустить глаза, бить на жалость; вечная девочка, вечная жертва…

Федор вспомнил, как она смотрела на него, как он снял ее руки со своей шеи… Как она смутилась и покраснела… Как вспыхнули ее лицо, грудь, уши – безудержно, бурно, до слез…

И как это, спрашивается, расценить? Его богатый житейский опыт буксовал, было непонятно, как это расценить. С точки зрения философии, с точки зрения вечности, с точки зрения мачизма и альфа-догизма… И так далее, до бесконечности.

Он поспешно достал мобильный телефон. Попытался убедить себя, что это исключительно для пользы дела… пользы дела… пользы… К черту!

Она ответила сразу, обрадовалась…

– Конечно, приходите, Федор, я жду!

И он помчался на ее голос, напоминая себе глупую бабочку, летящую на огонь…

Глава 24

Странный гость

Он стоял за дверью, уставясь Лиде прямо в глаза – даже глазок не спасал от мощной энергетики его взгляда. Сложив руки на груди. На лбу – кожаный шнурок, белая коса до пояса перекинута на грудь. С цепями на мощной шее. Энергичное лицо, крупный нос, выразительный рот. Выражение лица – решительное. Хорош!

Ее рука сама потянулась к замку, рассудок придушенно пискнул, но было уже поздно. Щелчок – и дверь распахнулась! Неизвестный шагнул через порог. Остановился, уставившись на Лиду в упор.

– Вы Ирина? – спросил звучным басом.

– Я Лидия!

– Сестра?

– Подруга.

– Могу я увидеть госпожу Ирину Климову?

– Прошу! – заторопилась Лидка и побежала вперед.

Ирина полулежала на диване, в подушках, погруженная в свой мирок. Вырванная оттуда, она испуганно взглянула на молодого человека и привстала.

– Виталий Вербицкий! – отрекомендовался гость.

Лидка издала полузадушенный возглас.

– Вы Ирина?

Ирина растерянно кивнула.

– Садитесь, пожалуйста! – опомнилась Лидка. – Может, кофе?

– Благодарю. Черный, крепкий, без сахара. Мы можем поговорить? – спросил он торжественно, сверля Ирину взглядом в упор.

Она неуверенно кивнула и взглянула на Лидку.

– Мне остаться? – спросила та, сгорая от любопытства.

– Я хотел бы переговорить с госпожой Климовой с глазу на глаз. Дело сугубо конфиденциальное, и присутствие свидетелей крайне нежелательно.

Оробевшая, Лидка попятилсь из комнаты. Она знала о существовании Виталия Вербицкого – все знали, весь город, но так близко видела его впервые. Вербицкий был режиссером местного Молодежного театра, и вкупе – местной культовой фигурой, бретером и скандалистом, городским сумасшедшим и шутом – как вам больше понравится. И никто не взялся бы определить, был ли он действительно талантливым артистом и художником не от мира сего или обычным блажливым бузотером с манией величия. Как бы то ни было, интерес к нему зашкаливал, от спектаклей плевались – или превозносили их до небес, и билеты шли с рук по баснословной цене. Одним словом, если бы Виталия Вербицкого не существовало в природе, то его следовало бы выдумать – он добавлял соли и перца в скучную жизнь городских филистеров и обывателей. Да и сам по себе был культурным событием, украшением города, ярким, как новогодняя елка на площади, и возбудителем умов – по его собственному выражению. Каждый его спектакль вызывал оживление и споры – порно это, тьфу! или все-таки допустимая эротика, и равнодушных не оставалось. Для Виталия в искусстве не существовало ни канонов, ни священных коров, и ему ничего не стоило переписать, дописать и расставить новые акценты в любом драматическом наследии. Город им заслуженно гордился, а те, кто удостоился личного знакомства, переходили в разряд небожителей.

И вот теперь это чудо сидело в кресле в гостиной дома Ирины, а Лида побежала на кухню варить кофе. Черный, крепкий, без сахара.

Они рассматривали друг друга – растерянная Ирина в своем трогательном голубом сарафанчике в мелкую синюю крапинку и мрачный Виталий Вербицкий. Пауза затягивалась. Кроме кожаного шнурка на лбу и серебряных цепей на груди, на Виталии была вышитая белым холщовая блуза до колен и такие же штаны, только без вышивки, а на ногах – сыромятные сандалии с медными заклепками в большом количестве.

– Я надеюсь, наша беседа останется между нами, – мрачно сказал он наконец. – Боюсь, я вынужден настаивать.

Высокопарная речь сочеталась с его обликом как седло с коровой, ему бы подошло что-нибудь в фольклорно-пейзанском стиле. Но это был Виталий Вербицкий, великий низвергатель и потрошитель канонов; если бы на нем был фрак, он заговорил бы языком былинных героев, в духе: «Ой-ты-гой-еси-добрый-молодец-красна-девица!»

Ирина кивнула.

– Вы, я думаю, догадываетесь, зачем я здесь?

– Боюсь, что я… нет… – пролепетала она, как завороженная, не сводя с него взгляда – так птичка смотрит на змею. Хотя, справедливости ради, необходимо добавить, что Виталий на змею похож не был. Совсем наоборот!

– Ваш знакомый Серж Брагин…

– Серж? Сергей Иванович! – Ирина вспыхнула. – Как… он?

– К сожалению, ничем не могу вас порадовать.

– С ним… что-нибудь случилось? – испугалась Ирина.

– Он в реанимации, и боюсь… увы… – Голос режиссера упал и прервался, но ему удалось справиться с собой. – Боюсь, дни этого замечательного человека сочтены.

– Что случилось?! – вскрикнула Ирина, хватаясь за сердце.

– Возможно, Серж вам не рассказывал, не хотел подвергать опасности… Он написал ряд статей… В ходе журналистского расследования вышел на… Одним словом, на опасных людей. Он безрассуден, я по-дружески предупреждал его. В него стреляли, он был ранен, его машина оказалась в кювете…

Ирина слабо ахнула.

– И он попросил меня… То есть он, конечно, ни о чем не просил, но я подумал, что вы должны знать. Он рассказывал мне о вас, я помню вас на премьере, к сожалению, вы не смогли остаться на приеме. Это такой человек! Я горжусь дружбой с Сержем Брагиным. И я подумал, вы имеете право знать. Он много говорил о вас, а я смеялся! Серж – записной холостяк, мы оба с ним записные холостяки, но когда я увидел вас на премьере, я его понял…

– Его можно навестить? – спросила Ирина.

– Нет. К нему не пускают. Я дам вам знать, в случае чего… – Он судорожно сглотнул. – Но… будем надеяться на лучшее! Все в руках… Его! – Он возвел глаза горе.

Ирина вспомнила, как Сергей Иванович сидел на краю ее стола в архиве, как он смотрел на нее – насмешливо, ласково… В своем пиджаке с замшевыми локтями, как они пили шампанское, и ей казалось… Что еще чуть-чуть, и она вырвется на волю! Как он сказал тогда, утром: разберемся, выкладывайте, и она сдуру взяла и выложила… А теперь его убили! И он ни разу с тех пор ей не позвонил, а потом в него стреляли… А она неудачница: сначала Гетман, теперь Сергей Иванович… Она заплакала.

Вербицкий скорбно молчал. Появилась Лидка с красными пятнами на скулах – подслушивала, не иначе, – принесла поднос с кофе и бутылку коньяка.

Ирина выпить отказалась, и Вербицкий с Лидкой дернули вдвоем – за здоровье отсутствующих друзей. Потом они пили кофе, и Виталий рассказывал о замечательном человеке Серже Брагине, который, увы… Но не будем о плохом!

Дальше Лида расспрашивала режиссера о творческих планах. Тот, не чинясь, делился… Планы были грандиозные: осовременить, втолкнуть в двадцать первый век морально выпавшее из колоды старье, а также сделать поправки на технологический прогресс. Он чувствовал, что это ему по плечу. Был уверен, что обязан вдохнуть новую жизнь в канонические ветхозаветные памятники. Именно он, потому что все остальные – тру́сы и ретрограды, которые боятся собственной тени. «И пусть история нас рассудит!»

– Самое интересное, – вещал Виталий, – что герои остались, поменялся только антураж. Тартюфы, короли лиры, мавры, клеопатры, бруты… Понимаете? Я вижу их повсюду – как взгляну, так и вижу, в современном платье, на шикарных машинах, в шикарных интерьерах! Ничего не меняется, понимаете? Человек остается прежним, только научился чистить зубы два раза в день – да и то далеко не все, – а потому я не верю в нравственную эволюцию. И моя задача – вызвать горький смех не над персонажами двухсотлетней давности, а над моим современником!

Размахивая левой рукой – в правой была чашка с кофе, – звякая серебряными цепями, Виталий говорил своим звучным голосом, а оторопевшая Лидка, раскрыв рот, внимала. Ей было не все понятно и, если честно, некоторые вещи казались странными и даже идиотскими, но это было не суть важно. А суть важным было то, что знаменитый Виталий Вербицкий запросто сидел с ней за столом и пил коньяк и кофе, и расскажи она кому – ни за что не поверят!

Она вдруг вспомнила, зачем он пришел, и спросила:

– А ваш друг… журналист Сергей Иванович… Вы думаете, он поправится?

– Редкой души человек, – печально сказал режиссер. – Талантливый журналист, писатель… Я, кажется, упоминал уже, что поставил его пьесу из истории города – это шедевр, поверьте! Трагическая судьба… Одинок, жена умерла много лет назад, с тех пор один… Однолюб. Он мне сказал как-то, что ему легко уйти… понимаете – насовсем, потому что он один… Он готов, ему не за что цепляться, и он не ценит жизнь! Оттого резкие, опасные репортажи. И вдруг – ваша подруга! Как радуга на темном небосводе. И он влюбился, как мальчишка, но она, кажется, любит другого… Он пришел ко мне – вы не поверите, он был страшен! Он спрашивал со слезами: «Почему, Виталий? Почему?» И я молчал, я не знал, что сказать, я не посмел утешить… Да и что тут скажешь? И после этого он полез в самое пекло… И теперь одному Богу известно, что дальше. Вот так.

Режиссер пригорюнился. Лидка тоже подавленно молчала, думая, что у Ирины вечно какие-то бестолковые и тупиковые любови – то Гетман, то Серж… Как лавина, как взрыв или падение метеорита… Опасно, красиво и без толку. Бедный Сергей Иванович, то-то он курил в кухонном окне… А у Ирки планида такая, видать, – все доводить до абсурда и вечно наступать на одни и те же грабли.

Режиссер между тем снова налил, и они выпили.

А Ирина ушла в спальню, извинившись перед гостем, улеглась на постель и стала смотреть в потолок, представляя себе Сергея Ивановича в реанимации – опутанного трубками, с закрытыми глазами, бездыханного, а рядом на сложных аппаратах бегают туда-сюда зеленые огоньки…

Глава 25

Повторение пройденного…

Елена открыла ему сразу, и Федор понял, что она стояла в прихожей, ждала. Она плакала – покрасневшие глаза, красные пятна на скулах; волосы собраны в пучок; джинсы и голубая футболка, тонкие руки и острые локти. Ему казалось, что он видит ее впервые: изломанная, тонкая, сутулая, заплаканная… Наше восприятие зависит от информации, мы внушаемы. Скажи нам, что человек – дрянь, и мы сразу поймем, что давно это подозревали. Порезала пальто другой девочки, вырвала страницы из тетради? учебника? Дружила с гением… как его? Коваленко Владимир… Это была новая Елена, и им предстояло заново знакомиться.

Они смотрели друг на дружку, и Федор чувствовал странное желание схватить ее и хорошенько потрясти, чтобы понять, что там внутри, заставить сказать… Сделать больно, заставить плакать. Притворство, актерство, лицемерие, покорность – на выбор! Любая! На все вкусы. Федора тянуло к ней, это пугало его и было ему непонятно. Женщины, которые ему нравились, были другие, с ними можно было поговорить… Он ценил в них иронию, чувство юмора, тонкое лукавство, необычность суждений… Все то, чего в Елене не было и в помине.

– Вы одна? – спросил он.

Она кивнула. Они прошли в гостиную. Там был полумрак, шторы были задернуты, и он подумал, что она прячется – забилась в норку как… кролик. До его прихода она лежала на диване – он увидел гнездо из пледа и подушек.

– Я хочу с вами поговорить, – сказал он. Они стояли посреди комнаты.

– Да, конечно… – Елена не смотрела ему в глаза. Боится?

Она поспешно убрала с дивана плед. Федор сел. Елена взглянула вопросительно.

– Я хочу спросить, мне нужно… Елена, расскажите все! Вы жили с человеком… Ведь вы знаете о нем больше, чем другие. Он приходил домой после работы, он делился с вами, он разговаривал по телефону, вы могли слышать хоть что-то… Мне нужно все, малозначимые мелочи, любое вырвавшееся слово, досада, недовольство кем-то или чем-то, ваши отношения…

– Я не знаю, я все рассказала… – Она, наконец, заставила себя взглянуть ему в глаза. – Слава смотрел телевизор, читал в Интернете про политику… Когда он приходил с работы, мы ужинали. Утром он готовил кофе, звал меня, я просто сидела за столом, я никогда не завтракаю… Он рассказывал, как учился в школе, про ребят из класса, про сына, какой он умный… Еще мы ходили на концерты, Слава заставлял меня покупать одежду… – Она говорила неуверенными и незавершенными фразами, в конце каждой стояло многоточие.

– Вы знали, что у него любовница?

Она вспыхнула.

– Да.

– Откуда?

– Я поняла. Он… не знаю. Просто поняла.

– Вы опасались за свой брак?

– Ну что вы! Слава не бросил бы меня, он хотел детей. Она, эта Ирина, очень красивая, но она уже старая, она ему не нужна… была. Он просто вспомнил, как был молодым…

Федор подивился ее проницательности.

– Я знала, что он бывает у нее… Он говорил, что задерживается на работе, а сам шел к ней… Мне было стыдно… Я думаю, он знал, что я знаю…

– Почему вы так думаете?

– Он дарил мне цветы, подарил кольцо, все время говорил о нашей дочке… Он чувствовал себя виноватым и вместе с тем… гордым, что ли. Она его любила все эти годы, двадцать лет или даже больше… Он не любил ее, он сам говорил, это была детская привязанность, детские отношения. Мне было их жалко… И себя тоже.

– Почему себя?

– Почему? – Елена задумалась. – Наверное, потому что у меня ничего такого не было… Училась, потом встретила Славу.

– Вы любили мужа? Извините, – спохватился он. – Если не хотите, можете не отвечать.

– Не знаю… Я восхищалась им, понимаете?.. – Она задумалась. – Я приняла его правила: он дает мне это, это и то, я ему… тоже. Он был старший, главный, и мама все время говорила, как нам повезло.

Федор отметил ее «нам»…

– Когда он позвонил мне, а потом пришел к нам, я глаз не смела поднять, не знала, о чем говорить, боялась, что он увидит, какая я на самом деле, и передумает. Я надела свое лучшее платье…

Федор поражался ее откровенности – казалось, она забыла о его присутствии и расставляла по полочкам события и чувства исключительно для себя одной. Она даже смотрела не на него, а куда-то в пространство. Теребила край футболки. Он видел ее тонкие пальцы с короткими ногтями без маникюра. Она не стеснялась выставлять себя маленькой, не уверенной в себе девочкой, покорной и несмелой… Притворство? Игра? Расчет на сочувствие? Федор не знал, он был сейчас как двуликий Янус: один лик был «за», другой «против»… Один, простодушный, верил, другой, циничный, нет. Сейчас таких женщин не бывает, время диктует характер и жесткие правила выживания. Он подумал, что Елена – как ископаемое… Диковинная птица с четырьмя крыльями и пестрым хохолком… Если это правда.

Он еще надеялся…

– Кто звонил вашему мужу? – спросил он.

– С работы, потом жена из Австрии.

Она сказала «жена», не бывшая жена, а жена. Какую же роль она отводила себе?

– Часто?

– Не очень.

– О чем они говорили?

Он видел, что она колеблется.

– Не знаю, Слава запирался в кабинете.

– Кто бывал у вас в доме?

– Люди с его работы… Две семейные пары. Мы к ним тоже ходили…

– Вы с ними поддерживаете отношения сейчас?

– Нет!

– Почему?

– Я даже не знаю, о чем с ними говорить, я всегда молчала… У них взрослые дети… Я их боялась!

– Накануне, возможно, ваш муж был удручен, расстроен, недоволен?

– Нет, кажется. Слава был очень сильным человеком, он никогда не показывал своих чувств. Всегда шутил, ему все легко давалось, все было элементарно, как он говорил.

– В последнюю неделю он задерживался?

– Почти каждый вечер.

– Лена, что хранится в сейфе?

– Я не знаю… Я же говорила! Наверное, какие-то бумаги. Я даже не знаю кода.

– Возможно, вы заметили что-то… Что-то необычное, например, чужие люди около дома?

– Я ничего и никого не видела.

– Почему вы расстались с подругой? Наташей, кажется?

– Откуда вы знаете?

– Она мне сказала.

– Вы спрашивали обо мне?

– Да.

– Зачем?

– Я пытаюсь понять… Три человека убиты из одного пистолета в течение пяти дней. Хоть что-то должно было происходить накануне!

– Вы думаете, это я? – вдруг спросила Елена, глядя на него в упор.

– Я так не думаю… – Федор запнулся. – Но я думаю, вы можете что-то знать…

– Я уже сказала, ничего такого не было, все было как обычно.

Как обычно… Гетманчук отправился к Ирине, и Елена об этом знала… Его поздние приходы стали обычными…

– В тот вечер, в субботу, у вас была Наташа… Вы ее пригласили или она пришла сама?

– Она пришла сама, я ее не приглашала. Раньше она часто бывала у нас в доме, а потом рассказывала девочкам всякие сплетни. Она считала меня глупой… – Глаза ее сузились, голос стал жестким, и Федор подумал, что она никогда ничего не простит бывшей подруге… – Она заигрывала со Славой, хихикала, она ему нравилась, он шутил с ней. Она звонила ему… Я увидела ее номер в Славином мобильнике, он оставил его дома, забыл… И я сказала ей, чтобы она больше не приходила.

Ревность? Ревновала мужа к подруге? Отказать подруге от дома – поступок, который не вяжется с ролью жертвы, тихой и покорной. Да и проверить мужнин мобильник – тоже, в общем, поступок!

– У вас есть друзья?

– Нет. Я дружила с девочками из группы, а потом перевелась на заочный, и мы перестали видеться.

– Ваш муж был против?

– Нет… Просто нам не о чем было говорить.

Конечно, о чем было говорить? Богатая замужняя женщина и завидующие девчонки…

– Кто такой Владимир Коваленко? – выстрелил Федор.

– Знакомый, – ответила она не сразу; он заметил, как она сглотнула и вспыхнули красные пятна на скулах.

– Вы… встречались?

Ему было стыдно, но он ничего не мог с собой поделать, он не узнавал себя. Если бы она вдруг послала его к черту, ему стало бы легче. Почему она отвечает на его вопросы? Кто он ей? Духовник? Друг? Любовник? Какое право он имеет выворачивать ее наизнанку? Неужели она не понимает, что такого права у него нет? Почему его так задел этот мальчик, злой гений, которому она поверяла свои секреты и жаловалась, а он ее утешал? Не подружке Наташе, а мальчику… Любовнику? Почему она плакала? Жаловалась? На кого? На мужа? Просила о помощи? Ему казалось, она чего-то недоговаривает. И еще показалось, что она не умеет прощать…

Елена пожала плечами и промолчала.

Федор вдруг притянул ее к себе и поцеловал. Она не ответила, но не попыталась вырваться, и он опомнился…

…Он оглянулся – когда был уже во дворе. Елена стояла у окна в своей комнате и смотрела ему вслед – голубая блестящая рыбка неон в золотом аквариуме…

Глава 26

Пусть рухнет мир, но свершится правосудие…

Савелий Зотов пришел первым, сидел в ожидании, барабанил пальцами по столу. Завидев Федора, обрадованно вскочил.

– Федя, я уже думал, ты не придешь!

– Мы же договорились, Савелий. Через неделю начинаются занятия, я просматривал планы, темы и совершенно выпустил из виду время, извини! Опять к нашим баранам: закончилось лето, – сказал он с грустью. – Ты еще на свободе?

– Зося и Настенька приезжают послезавтра.

– Соскучился?

Савелий кивнул и улыбнулся.

– А я думаю махнуть на Магистерское на пару дней, пока стоит погода. Перед началом учебного года. Хочешь со мной? Я договорился с Аликом Дрючиным, он дает ключ. Хотя, говорит, там всегда открыто.

– Я пас! Мне нужно подготовиться, продукты купить, убрать… Я не смогу, Федя.

– Понятно.

– Жениться тебе надо, Федя, – сел на любимого конька Савелий.

– Ты советуешь?

– Знаешь, семья – это смысл! Моя Настенька скоро пойдет в школу, мы будем вместе делать уроки… Она с каждым днем меняется, задает всякие вопросы. Федя, ты не поверишь! Это счастье!

– Твоя Зося – уникальная женщина, Савелий. Ты счастливчик. А я… Статью, и то закончить не могу. И привык к одиночеству, ты же знаешь, мне лучше всего работается ночью. Кроме того, у меня привычки холостяка, я литрами пью кофе, не выношу разбросанных тряпок, зимой у меня открыто окно… Что еще? Я люблю тишину. Могу собраться в пять минут и укатить на Магистерское озеро, и никаких отчетов. Никому. Если меня начнут допрашивать, где был, что делал, я… не знаю! Я люблю сидеть у костра… Умозрительно в основном, так как инерция и лень, но я должен знать, что всегда могу уехать из города и развести костер… Где-нибудь! Я никогда не поеду ни в Турцию, ни в Испанию – никуда, понимаешь? Не выношу праздной толпы и дурацких разговоров, чужих людей за столом, не выношу пляжей и не пью! И еще не выношу панибратства и скорых знакомств. У меня есть ты и капитан Астахов. Понимаешь, Савелий, я анахорет, типичный холостяк, и характер у меня сомнительный. В старости я стану мизантропом и напишу книгу о неизбежности глобальной катастрофы как катарсиса, в результате которой уцелеет треть планеты, восстановится экология, и начнется новая эра, но уже без нас. А насчет женитьбы… Я еще не встретил своей Феано!

– Кто такая Феано? – спросил Савелий, с печалью и недоумением внимавший речам Федора.

– Жена Пифагора, его ученица. Он женился в шестьдесят, так что у меня еще есть время.

– Федя, у тебя все в порядке?

– А что? Не знаю. А у тебя?

– Нормально… Что-нибудь случилось?

– Понимаешь, Савелий, эта история действует мне на нервы… С тремя убийствами. Какое-то домино.

– В каком смысле – домино?

– Принцип домино. Цепь связанных событий, цепная реакция. Сначала Овручев, потом Гетманчук, потом барменша… Один пистолет, короткий промежуток времени, отсутствие единого мотива, то есть для каждого убийства он предположительно свой. Существует ряд жертв и один ствол, Савелий. Жертвы не были знакомы друг с другом, но тем не менее есть между ними что-то общее, раз они убиты из одного оружия.

– Наемный убийца?

– Мы это уже обсуждали. Нет.

Они помолчали. Потом Савелий спросил:

– А эта Елена Гетманчук… Ты думаешь, ей что-нибудь угрожает?

– Нет, Савелий, я так не думаю.

– Почему?

– Такое у меня чувство.

– Ты… Она тебе нравится?

– А тебе?

– Мне? – удивился Савелий. – Мне она показалась… даже не знаю, что сказать. Неинтересной, какой-то безликой. Невзрослой.

– Ты прав. Но всегда существуют две реальности: одна истинная, другая кажущаяся. Одна – то, что есть, другая – наше воображение.

– Что ты имеешь в виду, Федя? Что ты хочешь сказать? – Савелий недоумевал все больше.

– Не знаю, что я хочу сказать! Завтра с утречка я лечу на озеро, Савелий. Мне надоел город, надоели дожди и солнце, надоели автомобили, городской шум и соседи. Представляешь, холодная вода, прозрачная, как слеза… Хотя кто придумал, что слеза прозрачная? Слеза мутная и соленая. Дно видно с растениями… Знаешь, есть такая трава – водяная крапива, кустик с листьями, помню, жалила меня в детстве. Камыш, луг… Всякие сурки и хомяки, а ночью звезды и, если повезет, луна. А если повезет еще больше, то и рыба, какой-нибудь глупый сонный карп, которого я поймаю и съем. А утром – роса и холод, и жаворонок высоко в синеве… Ты когда-нибудь слышал жаворонка, Савелий?

– Ну… да, наверное. Федя, что с тобой? – снова спросил Савелий, не на шутку встревоженный странным состоянием друга.

– Все в порядке, не нагнетай, Савелий. А где это наш капитан Астахов? Наша Шехерезада с криминальными сказками?

Савелий больше не колебался и налил в рюмки коньяку.

– Федя, за твой пикник на озере! Давай!

Они выпили.

– Пикник на обочине озера… – пробормотал Федор. – Кстати, а ты знаешь, Савелий, что в озере живет нечто или некто реликтовое, его неоднократно видели, а несколько человек вообще пропали? Хотя я не верю в свидетельские показания.

– Не слышал. Ты там поосторожнее, Федя!

Федор рассмеялся.

– Не бойся, Савелий, я в норме. Просто настроение… Накатило, у философов это бывает. У всех бывает. Кроме тебя. Пройдет. Все проходит, пройдет и это. Подкинь мне парочку дамских романов, буду читать на природе. Или что-нибудь новенькое из Кэтлин О’Брайен, про агента Интерпола, блистательного Майкла Винчестера…

– Подкину. А почему ты не захотел поговорить с людьми в кафе, вечером? Помнишь, ты собирался, а потом передумал?

– Помню, Савелий. Это уже не имело смысла. Я знаю, кого они могли видеть в тот вечер… В субботу.

– Знаешь?

– Знаю.

– Ты знаешь, кто убил Гетманчука? – поразился Савелий.

– Знаю, Савелий.

– Кто? – изумленно выдохнул Савелий.

Не успел Федор ответить, как над их головами раздался громкий голос капитана Астахова:

– Киряем? А подождать друга слабо? – Он плюхнулся на свободный стул. – О чем грустим, философы?

– Федя завтра уезжает на Магистерское озеро! – сообщил Савелий.

– Давно пора, – заметил капитан, ухмыляясь. – Полезно для здоровья.

– Ты что-нибудь узнал, Коля? – спросил Савелий.

– Узнал. Когда ты едешь на озеро, говоришь? – обратился он к Федору.

– Завтра.

– Один? Или в компании?

Федор не ответил.

– Ты, Федор, был прав, когда сказал, что нужен обыск. Если вы помните, мы сразу изъяли ноутбук Гетманчука, бумаги из сейфа, наскоро просмотрели, ничего серьезного. Но на бумагах присутствуют микроскопические частицы ружейного масла, идентичного тому, что обнаружили в доме Светланы Овручевой. То есть пистолет, из которого застрелили всех троих, какое-то время находился в сейфе Гетманчука, а затем в комоде барменши.

– Не факт, – возразил Федор. – Ружейное масло – не доказательство, это доступный материал.

– Может, и не доказательство, но настораживает. Внутри сейфа найдены отпечатки пальцев Гетманчука и Елены, которая утверждала, что не знает кода сейфа и никогда его не открывала.

– Снова ничего не доказывает, – заметил Федор. – Женщины, как правило, любят совать нос в дела мужа. А кто же признается добровольно?

– Верно, любят совать нос. Но! – Капитан поднял указательный палец. – Но все вместе! Ствол был в сейфе. Кстати, бывшая жена Гетманчука упоминала, что ее отец подарил зятю пистолет, который тот хранил в письменном столе. А потом они уехали, и пистолет, видимо, остался у матери Гетманчука, в их квартире. Если Елена заглядывала в сейф, а она туда, как оказалось, заглядывала, то видела его. И ее вранье тут… Кто сказал: маленькая ложь рождает большое недоверие? Так что в свете этих данных к Елене Гетманчук есть вопросы.

– У нее алиби на момент убийства Гетманчука, – сказал Савелий.

– Да, к ней очень удачно пришла подруга, которую она не любит. Но она могла передать пистолет кому-нибудь другому… Представь себе, Савелий… – Капитан Астахов подчеркнуто обращался только к Савелию, словно призывая его в арбитры. – Представь себе, что встретились двое, скажем, Икс и Игрек, как в твоих романах. У обоих проблемы, не решаемые мирным путем. Они обсудили ситуацию и сговорились помочь друг другу. До сих пор понятно?

Савелий кивнул, бросив взгляд на хранящего молчание Федора.

– Двигаемся дальше, – с удовольствием продолжил Коля. – Как помочь? Очень просто. Икс устраняет проблему Игрека и наоборот. В итоге у обоих алиби, убийцы не знали своих жертв, никакой связи между ними не прослеживается. Красивая комбинация, не правда ли? Сначала один из них, скажем, Икс, устраняет проблему Игрека и передает ему ствол, после чего Игрек устраняет проблему Икса.

– Нужно доказать, – напомнил Федор.

– Ты, Федя, у нас пятая колонна! И убей меня, не поверю, что ты не понял, в чем дело. Ты хоть и философ, но голова у тебя варит – будь здоров! Все ты прекрасно понял! Савелий, как всегда, в потемках, но ты-то! И не нужно делать вид, что не понимаешь. Ты ходишь к вдовушке, ведешь душеспасительные беседы, ты занят сыском, втянул Савелия, не делишься информацией, а держишь за пазухой. Ты прав, нужно доказать. Докажем! Есть еще кое-что. Почему мы снова вернулись к сейфу? Позавчера у двух подростков дома восемнадцать по проспекту Мира изъяли пистолет, швейцарский «Зауер» девятого калибра – ребятишки устроили в подвале тир, и перепуганные соседи позвонили в полицию. Мальчишки нашли пистолет рядом с мусорными баками, двор там общий, объединяет несколько домов, в том числе и дом Гетманчуков. Он бы завернут в черный пластиковый пакет и забросан картонными коробками. Кстати, Савелий, ты спрашивал, сколько там было патронов… Если полная обойма, то тринадцать. Сейчас осталось шесть, пацаны выстрелили три раза, плюс наши четыре выстрела… То есть всего – тринадцать. Уже легче, никаких неожиданностей и новых находок не предвидится. И ружейное масло то же, кстати, что в сейфе и в комоде.

– Ты хочешь сказать, Коля, что… – Савелий запнулся. – А почему убили барменшу?

– Барменша была свидетелем, Савелий. Я думаю, она сломалась, и ее устранили. Кстати, я рассказывал, что у нее в комоде нашли новый мобильный телефон, который она не уничтожила, пожалела. По этому телефону они держали связь. Я уверен, что ее партнер от своего телефона избавился. Так вот, на нем всего три звонка с неизвестного номера: в девять пятнадцать вечера двадцатого августа, когда был убит таксист; в восемь вечера двадцать второго, в субботу, когда был убит Гетманчук; и последний – в одиннадцать вечера в понедельник, двадцать четвертого, когда была убита сама барменша. Удивительное совпадение! Кстати, она, если помните, была в халате и бигуди, возможно, уже легла. Но в дверь позвонили, и она поднялась. Я не представляю себе женщину, которая встречает гостя запросто, в халате и бигуди, если только это не… Кто, Савелий? Напряги полушария, как говорит наш философ. Ну?

– Женщина? – неуверенно произнес Савелий.

– Молоток, Савелий! Ей позвонили двадцатого августа, после ее звонка мужу, и она сообщила Иксу, где будет ее супруг примерно через час; та же история повторилась в субботу – ей позвонили и сообщили, что Гетманчук задерживается, вернется домой примерно в десять…

– Я не понимаю… Коля, ты хочешь сказать, что Светлана Овручева… Что барменша убила Гетманчука? Или… как это понимать?

– А как это еще можно понять? Однозначно, как говорит наш философ!

– А отпечатки на пистолете? – спросил Федор.

– Отпечатков нет, убийца был бы идиотом, если бы не стер их. Народ сейчас подкованный.

– Зачем она выбросила пистолет в мусорный ящик в своем дворе? – спросил Федор.

– И на старуху бывает проруха. Растерялась, хотела поскорее избавиться. Могли ведь и не найти. То, что нашли, – чистая случайность.

– Подожди, Коля, – сказал Савелий. – Она – это кто?

– Спроси у Федора. Он же охватывает картину в целом, с философской точки зрения, не то, что мы, которые ковыряются в мелочовке. Он тебе доложит.

– В каком смысле, Федя?.. – упавшим голосом произнес Савелий. – Это… Неужели Елена Гетманчук?

Федор пожал плечами.

– Не знаю, Савелий. Капитан уже все решил…

– То, что она выбросила пистолет в мусорку в своем дворе, говорит в ее пользу, – сказал Коля.

– Почему?

– Если она совершила подобную глупость, Савелий, то комбинацию задумала, скорее всего, не она, у нее не хватило бы интеллекта, как опять-таки говорит Федор. Тем более и училась она так себе… – Капитан взглянул на молчащего Федора. – А тебя я не понимаю, философ! Лезешь в самую…

– А ты не допускаешь, что пистолет Светлане Овручевой мог дать Гетманчук? Что он и был тем самым Иксом? – спросил Федор.

– Даже не смешно! Хотя, допускаю, если бы не убийство Светланы Овручевой, комбинация могла выстроиться по-другому. Но Гетманчук не мог ее убить, его уже не было. Значит, Савелий, он не Икс и не Игрек. Он здесь жертва, такая же, как Овручев. Оба – жертвы заговора Икса и Игрека. – Коля по-прежнему обращался только к Савелию. – У Светланы Овручевой был мотив убить мужа, а у Елены… Спроси у Федьки. Он с ней подружился, навещает, утешает, вытирает сопли. Тебя затащил к ней, ты у нас знаток бабских романов, ты якобы все про них знаешь. Спрашивал небось, как она тебе… И что ты ему ответил, Савелий? Что в тихом омуте черти водятся? Что она никакая? Сонная и незрелая? Как эта… Как ее? О которой рассказывал наш философ – учительница воскресной школы из Америки. Теперешние девчонки созревают быстро. И тут в масть показания ненормальной актрисы, которая видела бегущую через двор женщину. Женщину! А подруга барменши, Диана, официантка, вспомнила, что видела Светлану с женщиной на скамейке в парке, в полдень, когда проезжала мимо. В понедельник, семнадцатого августа, за три дня до первого убийства. По описанию Дианы, женщина похожа на Елену Гетманчук – такая же тонкая и с белыми волосами, и одежда – голубая блузка и белые брюки. Это доказывает, что они были знакомы. Пистолет находился в сейфе в квартире Гетманчука, и у обеих был мотив. Это если коротко. И еще одно! Таксиста убили одним выстрелом, Гетманчука – двумя, барменшу – снова одним. Убийц было двое, и у одного из них рука оказалась тверже.

– Это косвенные улики, – заметил Федор.

– А если бы не нашли пистолет… – неуверенно произнес Савелий.

– Если бы не нашли пистолет, то и того, что нашли, было бы достаточно: следы смазки в комоде и сейфе, пальчики вдовы там же, затем – показания Дианы и актрисы…

– У нее есть алиби на момент убийства таксиста? – спросил Федор.

– По ее словам, она была дома одна. А вечером в понедельник, когда убили жену таксиста, у нее была мама. И почему-то мне кажется, что при ближайшем рассмотрении это алиби окажется пшиком по той простой причине, что мамаша, допустим, задержалась у подруги…

– А ты не допускаешь, что был еще кто-то, кто пока в тени? – спросил Федор. – Именно он вступил в сговор с Овручевой?

– Икс у нас есть, Игрек – тоже, теперь еще и Зет? – иронически спросил капитан. – Разберемся, не бойся.

– И что теперь? – печально спросил Савелий.

– Елена Гетманчук сегодня утром была задержана. Посмотрим, Савелий.

Потрясенный Савелий ахнул. Наступила тишина. Федор подавленно молчал.

– А чего это мы сидим, как на похоронах? – сказал вдруг капитан. – Савелий, наливай!

Федор Алексеев поднялся.

– Мне пора.

– Не свисти, философ! – В голосе капитана была насмешка, но за ее нарочитостью угадывалось смущение. – Никуда тебе не пора. Ты что, не знал, чем дело кончится? Ты же не мог не знать! Ни за что не поверю, что ты не догадывался! Или ты думал, что она свалит в Англию, следствие зависнет, и все забудут? Ты же был в шкуре ищейки! Было убийство… Убийства! А ты – как пацан, честное слово! Не понимаю, что ты в ней… Убей, не понимаю! Не ожидал. Давай, дуй на озеро, дыши свежим воздухом, считай звезды. У тебя учебный год на носу, займись делом. Убийца должен понести заслуженное наказание. Невиновна – отпустят. Но я бы не очень на это рассчитывал. Она пока молчит, но это пока.

Федор кивнул Савелию, взял папку и ушел, печатая шаг.

Капитан Астахов сквозь зубы выругался… Савелий сидел с перевернутым лицом.

– Но ты-то хоть понимаешь, что происходит? – воззвал к нему капитан.

Савелий кивнул.

– А может… неправда? Такая девочка…

Капитан Астахов только рукой махнул.

Глава 27

Раздумья на берегу озера…

Федор Алексеев бросил в спортивную сумку свитер, фонарик, блокнот, спальник; сварил кофе, залил в термос; заехал по дороге в гастроном, купил воды, хлеба, ветчины и бутылку водки и поехал на проспект Мира, к дому Елены Гетманчук. Окна не светились, в квартире никого не было. Федор отправился по старому адресу Елены. Дома находилась одна заплаканная мама, Кристина Юрьевна. Она бросилась к Федору как к родному.

– Федор Андреевич, Леночку арестовали!

– Я знаю, – сказал Федор. – Задержали.

– Господи, какая разница! Я не понимаю, за что? Они думают, что она убила Славу! Леночка и мухи не обидит! Моя девочка… Никогда! Был обыск, забрали бумаги, квартиру опечатали… Я ничего не понимаю! Взяли отпечатки пальцев, как у преступника, увезли… Хорошо хоть наручники не надели. Соседи смотрели, какой позор! Ума не приложу… Господи, да что же это такое! – Она захлебнулась от рыданий.

– Кристина Юрьевна, пока ничего не известно. Лену не арестовали, а задержали, это не одно и то же.

– Да какая разница?! – закричала в отчаянии Кристина Юрьевна. – Она в тюрьме, со всякими… Бедная девочка! За что?

– Кристина Юрьевна, успокойтесь, давайте поговорим. Можно кофе?

– Да, да, я сейчас!

Она побежала на кухню, а Федор сел на диван и огляделся. Обычная двушка, скромная обстановка. Стандартный набор недорогой мебели: сервант с хрустальными бокалам и вазочками, стол под гобеленовой скатертью, шесть стульев, журнальный столик. Палас на полу – зеленый с белым. Вышитые крестиком подушки на диване. Федор невольно вспомнил роскошь дома Гетманчука. То был совершенно другой мир, то была жизнь в первом классе, только вот закончилось все плохо…

Кристина Юрьевна вернулась, сняла со стола скатерть, аккуратно сложила, переместила на журнальный столик.

– Помочь? – спросил Федор, поднимаясь.

– Ну что вы! Я сама. Сейчас принесу. Можно пододвинуть стол к дивану, если хотите.

Федор вспомнил, как накрывал на стол вдвоем с Еленой… Убирал богатую скатерть, принимал тарелки… Елена сидела на корточках, доставала их из тумбы антикварного буфета, сложившись, как кузнечик – только острые коленки торчали, – смотрела на него снизу вверх… Дорогой фарфор, необычная квадратная форма, серо-розовые цветы… Он вспомнил, как они сидели за столом и пили вино… Как она опьянела и смотрела на него в упор, улыбаясь своей непонятной улыбкой… Как в прихожей они поцеловались, и он… испугался! Испугался и сбежал! Чего? Того ли, что она совсем девчонка, как его учни? Или ему была неприятна мысль о немолодом мужике, с которым она жила? Брезгливость? Или ревность? Или испугался того, что она могла быть замешана в убийстве? Он вздохнул и подумал, что в человеке намешано много всего, всякой всячины, и попробуй, разберись. Он жалел, что не сумел найти слова, которые убедили бы ее, что он друг, пенял себе за то, что не сумел вызвать ее на откровенность. А еще считает себя психологом, логиком, аналитиком! Грош вам цена, Федор Алексеев, знаток человеков, а также женщин! Савелий – и тот понимает в них больше, читая бабские книжки, написанные про них же… Ведь были же у него сомнения! Ему казалось, он вычислил схему, план, замысел преступления, ему нужно было нажать… Она бы рассказала! Может, даже призналась. А он сбежал! Снял ее руки со своих плеч – и сбежал. И сегодня он снова сбежал, на сей раз от капитана Астахова. Потому что сказать ему нечего. Он ничем ей не помог, а она не попросила о помощи… Не посмела, не решилась, не поверила… Да и как тут поможешь?

Ему было препогано сейчас, он упрекал себя… И сам не смог бы сказать, за что. Верил ли он, что Елена убийца? Все в нем противилось и кричало: нет! Но… Но!

Вернулась Кристина Юрьевна с подносом, и Федор поднялся с дивана помочь. Вдвоем они расставили чашки и вазочки с печеньем и конфетами. Она умылась и пригладила волосы.

– Пожалуйста!

Сели, она взглянула вопросительно.

– Кристина Юрьевна, вы знаете, что я преподаватель философии, а не следователь. Не бойтесь меня.

– Я знаю, Леночка говорила.

– Я хочу спросить… Было ли хоть что-то, что насторожило вас? Может быть, Лена говорила, жаловалась на что-то?..

– Ничего вроде… Все было нормально. Леночка ни на что не жаловалась. Что вы! Наоборот! Станислав Витальевич был такой человек, вы себе не представляете! Щедрый, добрый, он дарил Леночке такие подарки! Бриллианты! – Последнее слово она произнесла с придыханием. – Обещал, что подарит машину… Он любил ее!

– А его школьная подруга?

Кристина Юрьевна вздохнула.

– Ну, вы же знаете, как это бывает… Встретились, вспомнили старое, он и вспыхнул. А она бессовестная! Знала же, что он женат, знала! А теперь такое горе, теперь квартиру заберут и деньги… Леночку арестовали. Да не могла она, понимаете? Она бы никогда… Они хорошо жили!

– Кристина Юрьевна, Лена любила мужа?

– Да как вы можете! Она… Вы не понимаете! – Она с возмущением смотрела на Федора. – Леночка молодая и глупая, Станислав Витальевич был ей как отец родной!

Федор молча смотрел на нее.

– Ну, сначала она плакала, конечно, но я уговорила. Я понимаю, рано, она домашняя была, не то что другие девчонки, взять хотя бы ее подружку Наташку! Леночка жизни не знала, ей бы еще годик-другой погулять… Но Станислав Витальевич влюбился… Он очень ее любил! А потом она сама была мне благодарна. Вы видели их квартиру? То-то. Мы всегда копейки считали, муж умер, когда Леночке было четыре годика, и с тех пор все сами. Меня звали замуж, а я боялась: как же Леночка? Я же хотела как лучше… Вы… Вы думаете, я виновата? – Она снова заплакала.

Федор смотрел на плачущую Кристину Юрьевну. О чем было спрашивать? Ему было все ясно. Разве что…

– Кристина Юрьевна, вы показали, что двадцать четвертого августа вы и Лена были дома весь вечер, так?

Она перестала плакать, настороженно уставилась на Федора.

– Правду, Кристина Юрьевна!

– Ну… Я выходила вечером… – Она замялась. – Позвонила подруга, поссорилась с мужем… Попросила прийти, на часок буквально.

– Во сколько?

– Леночка уже легла, часов десять-одиннадцать, кажется. Я не хотела говорить… Ну и что, что выходила? Когда я пришла, Леночка уже спала! Я заглянула к ней. Она спала!

Федор подумал, что капитан Астахов был прав, в интуиции и хватке ему не откажешь… Он вспомнил кличку капитана: Коля-Буль…

– Вы думаете, это я виновата? – Она испуганно на него уставилась.

– Кристина Юрьевна, Лене нужен хороший адвокат. Я дам вам номер телефона…

Он собирался дать ей телефон мэтра Рыдаева – Пашки Рыдаева, с которым сталкивался когда-то, в бытность оперативником, и которого не уважал, но тем не менее считал одним из лучших адвокатов в городе за умение поставить все с ног на голову и отмазать матерого уголовника.

– Мы продадим дачу… – пробормотала Кристина Юрьевна.

– Вот! – Федор нацарапал номер адвоката на вырванном из записной книжки листке. – Его зовут Павел Константинович Рыдаев, скажете, от Федора Алексеева. Кстати, кто такой Владимир Коваленко?

– Володя Коваленко? – переспросила она. – Это знакомый Леночки, помогал с математикой.

– На инязе? – удивился Федор.

– Нет, еще в школе! Учительница попросила, он был постарше, в седьмом, а Леночка в пятом.

– Они встречались?

– Ну как встречались? Дружили, детская дружба… У них семья хорошая, большая, еще брат и две сестры. Леночка говорила, его из института выгнали.

– Какие у них отношения сейчас?

– Сейчас? – переспросила она, и Федору показалось, что она пытается выиграть время. – Никаких, может, случайно встречаются в городе иногда. Я его несколько лет не видела, а что?

– У вас есть его телефон? Или адрес?

– Где-то есть… А что? – повторила она, бессмысленно глядя на него.

– Поищите, пожалуйста.

Допив кофе, он распрощался с Кристиной Юрьевной и взял курс на Магистерское озеро. Ночь выдалась темная, он заплутал, попрыгал по выбоинам проселочной дороги, два раза останавливался, выбирался из машины и осматривался, пытаясь понять, где находится. Гладкая блестящая поверхность воды открылась внезапно, когда он уже отчаялся нащупать нужную дорогу. К тому времени уже перевалило за два часа ночи…

И дальше все сложилось так, как он себе и представлял: костер, звезды и тишина. Было удивительно тихо и прохладно, от озера поднимался легкий туман. Иногда пронзительно вскрикивала птица – то ли ночная, бодрствующая, то ли во сне. Пахло травой и немного болотцем, светила кривоватая ущербная луна, почему-то розовая, и было вполне светло. Заливались цикады. Через озеро бежала блестящая дорожка. Костерок горел чисто и ярко. Федор сидел на бревне, накрывшись спальным мешком, смотрел на огонь и думал…

Он пытался представить себе варианты событий, выстроить конструкцию, правильно расположить фигурки действующих лиц, а потом поменять местами, расставить иначе, выявить воображаемых, скрытых, не засвеченных действующих лиц, могущих присутствовать – где-то на заднем плане, в темноте, чисто гипотетически… Он пытался поймать Кайроса…

И старался вспомнить нечто, какие-то слова или собственное чувство, возникшее при неких словах… Это было как тонкая бестелесная ниточка, которая едва заметно поблескивала, подобно паутинке бабьего лета, и беспокоила его – так и хотелось протянуть руку и поймать ее, но она все ускользала…

Думай, говорил он себе. Ведь что-то было… Может, ненужное и неважное, проходная пешка, но почему-то тревожащее… Что?

Ему не хватало Савелия Зотова и его дурацких замечаний, игравших зачастую роль рокового пальца, нажавшего на спусковой крючок.

В результате раздумий у Федора возник ряд вопросов, на которые пока не было ответов. И Кайрос скалил зубы где-то вдали, прыгая мячиком…

Вопрос номер один. Почему после убийства Гетманчука убийца или убийцы не избавились от пистолета? Почему не выбросили его, скажем, в реку? Собирались снова пустить в ход? Ствол засвеченный, надо было сбросить. И почему его выбросили во дворе дома, где живет Елена? Кто бы это ни был, почему рядом с домом? А не где-нибудь за городом, там, где жила барменша?

У Федора было лишь одно логическое объяснение этому, но кто сказал, что мы в наших поступках руководствуемся логикой? Тем не менее объяснение это он взял на заметку.

Вопрос номер два. Почему он или они не подобрали гильзы? В этом чувствуется какая-то нарочитость, какая-то демонстративность… Или растерялись? Не придали значения? Глупость, все знают из сериалов, что гильзы нужно уносить с собой. Если бы не нашли гильзы, то, скорее всего, не связали бы эти убийства…

Вопрос номер три. Кто придумал схему? Елена, у которой было плохо с математикой и которая спала на занятиях? Это если согласиться, что она причастна. Мотив? Федор вздохнул… Был, кажется, мотив. Какой? Несвобода, тоска, жизнь с нелюбимым? Наличие любовницы и страх за будущее, страх потерять все? Или, как сказала подружка, она не хотела ребенка от нелюбимого, потому что ребенок – это на всю жизнь? Тянет ли это все на мотив? С его точки зрения – не тянет. А с точки зрения незрелой странноватой девочки… Черт его знает! Никогда не поймешь, что у них в голове, какие колесики механизма сцепятся и на какой результат сработает система. Схема красивая. Но как это сочетается с общей незрелостью подозреваемой?

Да, схема красивая. Но отдельные ее моменты… не пляшут. Если только… Если только это не попытка… Думать!

И вопрос четвертый. Что-то было сказано подругой Гетманчука Ириной… Перебрать весь разговор с ней по косточкам… И альбом с фотографиями Елены… И какие-то ее слова…

А еще нужно присмотреться к гениальному математику Владимиру Коваленко.

Федор не был уверен, что поступил правильно, оставив Кристине Юрьевне координаты Паши Рыдаева – это было равносильно признанию вины, это было капитуляцией, так как мэтр Рыдаев славился как самый верткий и беспардонный адвокат, к чьим услугам прибегали суперсерьезные персонажи. Ему было все равно, в чем замешан или не замешан клиент – он брал деньги и делал свою работу, а если дело было уж совсем безнадежное, то «работал» со смягчающими обстоятельствами, как то: трудное детство, сильное чувство, потрясение, помутнение рассудка, страх, опьянение, нервный срыв, психопатия и так далее. Невиновные к нему не обращались – Паша Рыдаев был вроде тяжелой артиллерии…

Федор налил себе кофе и достал из сумки бутерброд. Сна не было ни в одном глазу. Он поднялся с бревна, на котором сидел, и, на ходу жуя хлеб с мясом и запивая кофе, пошел вокруг озера по заросшей травой, едва заметной тропинке. Шагал, откусывал, запивал… Ему пришло в голову, что он бродит ночью на природе, в одиночку, впервые в жизни. Стояла удивительная тишина. Цикады отошли на покой, птицы уснули, ущербная розовая луна освещала пустой двухмерный мир и отражалась в безмятежных оловянных водах озера. Он был один на один со своими мыслями и памятью…

Глава 28

Бомба

Ирина сидела на раскладном стульчике у могилы любимого человека и рассказывала ему о девочке с розовыми бантиками. День был неяркий – серенький, задумчивый, душноватый; в воздухе пахло дождем.

Она надела свой новый сарафанчик, голубой в синюю крапинку, заколола волосы на макушке; принесла с собой термос с зеленым чаем, который так любил Гетман. Это стало ритуалом: она неторопливо откручивала крышку термоса, наливала чай в голубую пластмассовую чашку, ставила термос на землю, принималась неторопливо пить и разговаривать с Гетманом.

– Я всегда знала, что мы будем вместе, – говорила Ирина, отпивая из чашки, которую держала обеими руками. – На всю жизнь. Ты же не смог уйти и забыть? Не смог. Ты вернулся. Мы оба вернулись. Ты жил далеко от дома, за границей, и вдруг тебя потянуло домой, ты чувствовал, что я жду. Лида считает, что я сошла с ума, ей не понять. Может, действительно сошла. Вообще, говорят, нормальных людей нет. Ну и что? Если мне так легче… А что, лучше рвать по живому, топтать память ногами, сводить счеты – кто кому остался должен? Теперь есть только память. И благодарность – за девочку с розовыми бантиками, нашу дочку. Как мы ее назовем? Лида предлагает… Все не то! Как твою маму – хочешь? Евгения. Женька. Женечка. Я буду рассказывать ей о тебе… Жаль, у меня только наши школьные фотографии… Она пойдет в школу, нашу, вторую городскую… Спасибо! Я так тебя люблю!

Небо вдруг потемнело, и у Ирины над головой пронесся шквал, заставив ее вскрикнуть и пригнуться. Шипящий раскаленный жгут молнии прошил пространство и вонзился в кусты неподалеку. Ирина уронила чашку – ветер подхватил ее и понес вдоль аллеи. Тут же в природе загрохотало утробным басом и рявкнуло так, что содрогнулась земля. Ирина снова вскрикнула. Голос грома напомнил ей бас Гетмана. На лицо ей упала увесистая капля, другие, с шумом заплюхали на асфальт, вздувая пузыри. Ирина вскочила и побежала к дереву за аллеей, к старому раскидистому клену, прижалась к шершавому стволу и замерла.

Ливень стоял стеной, хлестали молнии, и грохотало страшно – казалось, камни падали с неба. Вакханалия продолжалась минуты три или четыре – и вдруг, как по мановению волшебной палочки, все прекратилось. Пронеслись и исчезли вдали черные тучи, небо мгновенно очистилось, стало радостно-голубым, и погромыхивало уже вполне добродушно где-то вдалеке. Выкатилось солнце, мокрый мир вспыхнул ему навстречу алмазами, защебетали птицы.

Ошеломленная, Ирина стояла под зонтом клена, в густой его тени, не решаясь выйти. Она смотрела на жизнерадостно сверкающую зелень, на блестящие мраморные надгробия, на примятые ливнем разгибающиеся травы и цветы, и что-то рождалось в душе, какое-то невнятное чувство и невнятное разумение…

– Что это было? – спросила она кого-то.

Ей никто не ответил, только клен стряхнул с листьев несколько капель прямо ей на лицо и шею, и она поежилась.

– Это был знак? – спросила она снова, слизнув с губ холодную каплю.

И снова ей не ответили. Сверкающий мир был безмятежен, от земли поднимался белый пар…

– Не понимаю… Не может быть! – Она вдруг ахнула и закрыла лицо руками. – Нет!

Ирина вынырнула из-под сени клена, подняла с земли чашку и термос, спрятала в сумку, собрала складной парусиновый стульчик и пошла к выходу.

Она добралась домой, сняла влажный сарафан, включила электрочайник, передумала и щелкнула кнопкой кофеварки.

Она сидела за столом, глубоко задумавшись, и в полной растерянности пила кофе…

Звонок в дверь вырвал из состояния каменной задумчивости. Это была Лида, которая три дня назад ушла навсегда, поклявшись, что – все, с нее хватит этого маразма, преданности и дурацкой любви к Гетману, которая застит белый свет и мешает нормально функционировать!

– Подумай сама! – кричала Лидка. – Что ты, такая, сможешь дать ребенку? И не факт, что девочка с розовыми бантиками, – может, парень! А ты в соплях и слезах, аж тошно! Вернись, пока не поздно! Ты ему не нужна! Ни тогда была не нужна, ни сейчас, дура!

Логики в последней фразе не было вовсе, но зато были настроение и страсть. Ирина только улыбалась в ответ своей «слабоумной» улыбочкой, которая приводила Лидку в бешенство.

– На меня не рассчитывай! Все! Хватит! – Подруга вылетела, громко хлопнув дверью.

И теперь, по истечении трех дней, она снова была здесь – так летела, что запыхалась.

– Привет! Ты еще ничего не знаешь? – выпалила она с ходу.

Ирина сжалась от дурного предчувствия. Неужели догадалась? Она молча смотрела на Лидку.

– Малолетку Гетманчука арестовали!

Ирина не отреагировала.

– Слышишь, мать? Славкину малолетку арестовали за убийство! Я так и знала!

– Не может быть, – выдавила из себя Ирина. – Не верю…

– Веришь, не веришь, а ведь арестовали-то недаром! Весь город на ушах. Ты хоть газету местную читаешь? Пашка Рыдаев, говорят, уже предложил свои услуги. Ужас! Ты-то, мать, как? Жива? Не голодная? Кофий? – изумилась Лидка. – А ребенок?

Ирина пожала плечами.

– Не поняла! Ложная тревога? Да скажи ты хоть что-нибудь! Не пугай меня! – Лидка схватилась за сердце.

– Я была на кладбище, – сказала Ирина печально.

– Не новость. И… что?

– Была гроза.

– Гроза? – удивилась Лидка. – В городе вроде не было. И что дальше?

– Понимаешь, я… – Ирина запнулась.

– Ну! – подбодрила ее Лидка. – Гроза… И что?

– Молния и гром, черные тучи, потом вдруг ливень полил как из ведра. И сразу же солнце!

Лидка уставилась на Ирину, с грохотом поставила кофейник.

– Не пугай меня! В чем дело? Промокла?

– Нет, я стояла под деревом.

– Да говори же! В чем дело? Ну же!

Ирина вздохнула.

– Не знаю. Я говорила Славику про дочку… И вдруг гром и молния! Загремело так, что я чуть не оглохла.

Лидка положила руку на лоб Ирины, пробормотала:

– Жар, никак?

– Понимаешь, он… Он как будто рассердился! – Ирина вдруг заплакала, закрыв лицо руками. – Это было как знак! Он от меня отказался! Понимаешь, я ему про девочку с розовыми бантиками, а он загремел! Он не хочет нас!

Лидка открыла рот, пораженная внезапной догадкой, и, недолго думая, ляпнула:

– Вот гад! Опять кинул! Не реви, тебе вредно. Подумай о ребенке!

Некоторое время они молча пили кофе. Ирина вытирала слезы, Лидка сидела в глубокой задумчивости.

– Слушай, – сказала она вдруг, – а мы-то считали его везунчиком! Хозяином жизни! А на самом деле – одни обломы, все боком, все наперекосяк! Первый брак по расчету, столица, дочка министра – и облом! Так и надо! Прогорел с бизнесом – пришлось рвать когти, спасибо, что не сел. Снова обчистили, вернулся домой и сразу по-дурацки влип – женился на девчонке. И что в итоге? Даже сказать страшно. И всю дорогу, с самого начала, одни дурные решения! Ни одного нормального, ни одного в строчку! Даже с девочкой с розовым бантиками и то пролетел, лузер! Это же надо так умудриться! Ему бы дома сидеть, в родном городе, при мамочке – адвокаты везде нехило зарабатывают, – и любимая женщина под боком, в глаза заглядывает, слюни пускает, так нет же! Как черт под руку толкал… – Лидка замолкла на миг, задумалась и вдруг ахнула.

Ирина взглянула встревоженно.

– Знаю! – закричала Лидка. – Это твой ангел-хранитель!

– Что ты? Почему ангел? – испугалась Ирина. – При чем тут мой ангел?

– Твой Гетман – неудачник! И твой ангел-хранитель с самого начала отодвинул его от тебя, понимаешь? Не судьба, в смысле. Не было бы тебе с ним счастья, поняла?

– А без него было? – печально спросила Ирина и снова заплакала.

– Подожди, не реви! – На лице Лидки было написано вдохновение. – Это вторая попытка!

– Вторая попытка? Какая еще вторая попытка?

– Да ребенок же! Если ребенок не от Гетмана, то это вторая попытка, понимаешь? Он просто отрывает тебя от Гетмана, твой ангел, ну, не твой он человек, дураку ясно! А ты вцепилась мертвой хваткой, как… не знаю кто! Как акула! Себе жизнь испоганила… – Лидка хотела вспомнить мужа Ирины Игоря, но вовремя прикусила язык. – Отпусти его! Не верю я в такую любовь… Я бы так не смогла. Он тебя топчет, а ты слюни распускаешь: ах, Гетман, ах, вернулся, ах, мы снова вместе! Вернулся, да не к тебе! А ты – как дура… – Она махнула рукой. – Что теперь делать-то будешь, а, мать?

– Не знаю…

– Может, он живой, твой журналист? Хочешь, я позвоню Вербицкому и спрошу?

– Нет.

– Ну и дура! Ребенку нужен отец, тем более парню.

– Откуда ты знаешь, что это мальчик? – Ирина перестала плакать.

– Спорим? Будет мужик. Так что о розовых бантиках забудь… Слушай, а пожевать нечего? У меня от стресса всегда жор!

Глава 29

Злой гений

Федор сразу узнал его. Высокий парень в очках, Владимир Коваленко, злой математический гений, изгнанный из университета за дерзость. С длинными волосами, забранными за уши, ныряющей походкой, руками в карманах и большой кожаной торбой через плечо.

– Владимир Коваленко, я не ошибся? – Федор преградил ему путь.

Парень смерил его взглядом, подумал и ответил:

– Не ошиблись. Чем могу?

– Нам нужно поговорить. Меня зовут Федор Алексеев…

– Я вас знаю, вы читаете философию в бурсе. О чем поговорить?

– О Елене Мироновой.

– О Ленке?

– Она задержана по подозрению в убийстве.

– Ленка? В убийстве? Что за дичь! – Он изумленно уставился на Федора.

– Вы не спросили, кого убили.

– Мужа, наверное. Женщины, как правило, мужей убивают. Закон жанра.

– Может, посидим где-нибудь? – предложил Федор. – Поговорим.

– Здесь есть кафе… – Коваленко неопределенно махнул рукой.

– Увлекаетесь детективами? – спросил Федор, когда они расположились за столиком в углу маленького полупустого ресторанчика под трогательным названием «Лавровый лист», известный в народе как «Лаврушка».

– Я? Нет. Это же очевидно. Убивают те, кто не может решить вопрос иначе. Или в приступе ярости. Как его убили? Ударили вазой во время ссоры?

– Его застрелили.

– Застрелили? – удивился Коваленко. – Можно подробности? Мне сок! – сказал он подошедшей официантке.

– Пока без подробностей. Просто примите на веру то, что я скажу. У мужа Елены Гетманчука в сейфе хранился пистолет. Это доказано. Из этого пистолета на протяжении пяти дней застрелены трое, и связи между ними не выявлено… Пока. Первая жертва – таксист, вторая – Гетманчук, третья – жена таксиста. Гильзы убийца оставил.

– А Ленка при чем?

– В сейфе обнаружены отпечатки ее пальцев.

– Что дало возможность предположить, что она знала о пистолете. Понятно. Дальше.

– А также, что она могла передать его жене таксиста. Больше некому, вряд ли это сделал сам Гетманчук. Пистолет после убийства Гетманчука какое-то время находился в ее доме.

– Что опять-таки дает возможность предположить, что она убила Гетманчука. Они были знакомы?

– Нет. Во всяком случае, связей между ними не выявлено.

– Как я понимаю, то, что пистолет был найден в ее доме после убийства Гетманчука, является самым сильным фактическим аргументом следствия. У нее было алиби на момент убийства мужа?

– Было. Пистолет в ее доме не нашли, там нашли следы присутствия пистолета.

– Это все равно. А алиби на момент убийства Гетманчука?

– Мы этого не знаем. С ней пару дней находилась подруга, но в субботу, когда его убили, у нее была вечерняя смена, и она заночевала у себя дома. Эта женщина, жена таксиста, была дома одна.

– А мотив?

– Был. Муж избил ее, и она потеряла ребенка – она была беременна.

– У Ленки тоже мог быть, не такой весомый, правда. Как я понимаю, супружеская жизнь часто дает повод…

– Вы были женаты?

– Нет. Исхожу из наблюдений и анализа. Брат был женат дважды, сестра в разводе, кроме того, перед глазами пример родителей.

– Брат, который в тюрьме?

– В тюрьме? – удивился Коваленко. – Позавчера еще был на свободе.

– Мне сказали, он сидит за драку.

– Он действительно подрался, но без последствий. Он часто дерется, характер взрывной.

– Кто он? Чем занимается?

– Врач, хирург, работает в районной больнице, в травматологии. Я сказал, дерется, а не стреляет, – уточнил он, заметив усмешку Федора.

– То есть вы считаете, что у Елены был мотив?

– Она кинулась в этот брак как в омут, потому что мама сказала. Но могла ли она убить? Не думаю. Да и мотив… Слишком сильное слово. Претензии, скорее – как всегда, когда люди делят одну жилплощадь, да еще такие разные… Во всех отношениях. Претензии, но не мотив. Мотив – вряд ли. Что еще известно?

– Пистолет нашли позавчера, в проходном дворе рядом с домом Гетманчуков. – Федор сдержал улыбку: они поменялись ролями – вопросы задавал Коваленко, а он отвечал.

– Странно. Подождите, дайте сообразить. Значит, предполагается, что они – Ленка и жена таксиста – помогли друг дружке избавиться от мужей, так? Из чего следует, что Ленка застрелила таксиста, а жена таксиста – Гетманчука. По идее, у каждого преступника есть почерк, манера, допустим, расстояние до жертвы, когда он стреляет… Что отличает эти три убийства?

– Таксиста убили одним выстрелом – ему выстрелили в голову через окно машины. В Гетманчука стреляли дважды, оба раза в спину. Светлану Гетманчук убили выстрелом в сердце.

– Два актера, похоже. У одного твердая рука, другой не уверен в себе.

– Похоже.

– Значит, получается, таксиста убила Ленка? И передала пистолет жене таксиста, а та убила Гетманчука. Пистолет находился у нее, Ленка пришла за ним и грохнула ее тоже. Зачем?

– Эта женщина была морально сломлена, она представляла угрозу…

– Как бы ни была она морально сломлена, она не могла не понимать, что в тюрьме еще хуже. И не пришла бы с повинной, тем более муж убил ее ребенка. То есть она имела моральное право… Ребенок был ее, как я понимаю, а муж ни при чем, так?

– Так.

– Нет логики. Событие выпадает из логического ряда, оно не имеет смысла. Даже два события – еще гильзы. Как я понимаю, если бы не гильзы, то убийства не связали бы. Даже три! Три события, не имеющие смысла.

– Вы имеете в виду то, что пистолет был выброшен во дворе дома Гетманчуков?

– Да. Его можно было выбросить по дороге… Где жил таксист?

– В Посадовке.

– Его можно было выбросить по дороге из Посадовки. Там есть река. У Ленки есть алиби?

– Нет.

– Правильно. И не должно быть. Алиби чаще всего бывает у преступников. Ни в случае убийства таксиста, ни в случае убийства его жены. Которое, в свою очередь, не имело смысла. Убийца ее не боялся.

– Зачем тогда ее убили? Нервы сдали? – предположил Федор, с любопытством разглядывая Коваленко.

– Вы думаете?

– Нет. Мне интересно, что думаете вы.

– Что я думаю… Я думаю то же, что и вы. Вы ведь понимаете, что убийство этой женщины не имело смысла? То есть явного смысла. Исходя из того, что нам известно.

– Понимаю. Кто, по-вашему, придумал эту схему?

– Ленка не потянула бы, мозги не те. Она путает правое с левым и никогда не знает, в какую сторону откручивать крышку. А уж уложить жертву одним выстрелом – тем более нет! Но это теория, как вы понимаете. На практике была задумана красивая комбинация. Что собой представляла жена таксиста?

– Я видел ее только раз, через день после убийства Гетманчука. Она была в самом жалком состоянии, плакала, говорила, что боится; с ней оставалась подруга, я уже упоминал. Говорят, она была сильной, энергичной женщиной, работала барменшей. Ее звали Светлана Овручева.

Коваленко кивнул.

– В каком бы состоянии она ни была, кто-то же эту схему выдумал. Я ставлю на жену таксиста, тем более мотив у нее весомый. Связь между этой женщиной и Ленкой установлена?

– Подруга барменши показала, что видела Светлану с высокой женщиной с белыми волосами – они сидели на скамейке в парке, а она проезжала мимо на машине. Она потом спросила Светлану, с кем она была, но та ушла от ответа. На фотографии она Елену не опознала. Похожа, но она ли – вопрос.

– Понятно.

– А вы не допускаете, что у Елены был помощник? Если бы она пришла к вам и попросила…

– Ко мне? – он задумался. – Если бы она пришла ко мне, я бы доказал ей, что убийство не имеет смысла, так как всегда есть вероятность, что ты на чем-то проколешься. Решение зачастую правильно лишь на определенный момент, это во-первых. А во-вторых, конструкция или схема в девяноста примерно случаях из ста начинает сыпаться, потому что существуют непредвиденные и не зависящие от нас обстоятельства. Я не стал бы убивать, это крайняя мера, от безвыходности и отчаяния. А в данной ситуации я не вижу ни безвыходности, ни отчаяния. Но если бы я все-таки решил… Я бы проделал это красиво и не прокололся так по-дурацки. Именно эти проколы говорят о том, что автор схемы – женщина.

– Почему в девяноста? – заинтересовался Федор.

– Я сказал – примерно в девяноста. Хотя в одном из законов Мерфи[14] сказано вполне определенно: вероятность на девяносто процентов против вас. Я понимаю, это шутка, но я когда-нибудь докажу, что это верно. Убийц не ловят только потому, что эксперты не дают себе труда проанализировать событие, так как слишком увлекаются очевидными вещами. А что касается прокола или проколов… Еще один из законов Мерфи гласит: внутри любой малой проблемы есть бо́льшая, которая стремится выбраться оттуда, – это те же девяносто процентов. – Он с силой ткнул пальцем в переносицу.

– Возможно, это не прокол? – сказал Федор. – И вовсе не бо́льшая проблема, которой удалось выбраться?

Коваленко на пару секунд задумался и снова ткнул указательным пальцем в переносицу:

– Принимается. Это не прокол, а… перебор.

– Вы с Еленой встречались? – Федор спросил наконец о том, что не давало ему покоя. Почему-то. И это было непонятно…

– Да. А потом она вышла замуж. Думаете, тянет на мотив? – В его тоне прозвучали иронические нотки.

– Вы ее любили?

– Любил, я думаю. Но я был занят тогда, меня как раз вышибли из учебного заведения, дома крик, разборки, ультиматумы. И вдруг я узнал, что она вышла замуж, ее подруга просветила. Ленка меня избегала.

– Вас видели вместе около месяца назад.

– Было. Она позвонила мне, сказала, что нужно увидеться. Как я понял, у нее никого не осталось. И жизнь не удалась. Я его видел однажды, Гетманчука, зашел к ним, а он там. Я думал, это знакомый Кристины Юрьевны. Состоявшийся, уверенный в себе, нахрапистый. Хозяин жизни. Но анахронизм, вчерашний день, говорить с ним было не о чем. Отстал от поезда. Ленка сделала глупость.

– О чем она хотела поговорить?

– О жизни. Спросила, что ей делать.

– И вы?..

– Я предложил убить его, чтобы не канителиться с разводом.

Федор не удержался от улыбки. Этот странный парень нравился ему своей откровенностью, манерой разговаривать, жестко и точно выстраивая фразы, и манерой мыслить, так же жестко и точно выстраивая мысли. Он поминутно тыкал указательным пальцем в переносицу – поправлял очки, – казалось, Коваленко дирижирует собственными нестандартными мыслями. И Федор начинал понимать, почему его вышибли – для таких, как он, не существует авторитетов, и говорят они всегда то, что думают. Такие, как он, неудобны, им трудно зацепиться в жизни, найти свою компанию и принять условия выживания в социуме. Но, с другой стороны, нужно ему до смешного мало – а раз так, то можно считать, что он один из тех счастливчиков, которые находятся в состоянии равновесия со средой обитания и собственным «я»…

– Я сказал, что советов не даю, человек должен соображать сам. Готов найти работу переводчика. Замуж не зову, не готов.

– Что она ответила?

– Ничего. Заплакала. Тоже ответ – избавляет от необходимости думать и решать.

– Вам ее не было жалко?

– Понимаете, это ее жизнь, это ей должно быть жалко. Как правило, мы знаем недостаточно, чтобы жалеть или не жалеть. Тут или свобода – или деньги. Мне, например, свобода, ей… не знаю. Получается, деньги. Все выиграли. Конечно, мне было ее жалко – не ведала, что творила.

– Возможно, она восприняла ваш совет буквально?

– Возможно. Но это не она. Ей нужен адвокат?

– Я был у Кристины Юрьевна, дал координаты знакомого адвоката.

– Я бы защищался сам. Он заставит ее признать вину и построит защиту на обвинении жены таксиста как лидера. Это самый легкий путь. И она пойдет у него на поводу. Она всегда идет на поводу. У меня есть деньги, не успеваю тратить. Я занесу Кристине Юрьевне.

– Елена интересуется детективами, я видел у нее целую библиотеку…

– И до последней страницы не догадывается, кто убийца. Чтобы использовать идеи из детективных романов, нужно соображать.

Федор опять не сумел сдержать улыбку.

– А на какой странице вы догадываетесь, кто убийца?

– На третьей, как правило.

– Чем вы занимаетесь?

– Компьютерщик, работаю в немецкой компании. Нанимаем наших программеров для западных фирм.

– Вы не спешите?

– Нет.

– Тогда продолжим?

– Продолжим. С самого начала и в деталях. Я о вас слышал. Ребята говорили, вы соображаете здорово. О вас ходят легенды и… анекдоты. Народ в большинстве своем не думает. Некогда думать; также забивает количество информации и треп ни о чем. Нет привычки думать. Даниэль Канеман, экономист, нобелевский лауреат, доказал, что люди глупы и в повседневной жизни не руководствуются здравым смыслом. Я считаю, от избытка инфомации развивается умственная леность. Но готов выслушать оппонента.

– Вы с ним согласны?

Коваленко немного подумал, потом сказал:

– Нет. Люди не глупы, они нерациональны, это далеко не одно и то же. Нелепость и глупость – тоже не одно и то же.

– Говорят, нелепости и ошибки украшают жизнь, – заметил Федор, чтобы подразнить парня – было интересно, что он ответит.

Коваленко рассмеялся.

– Согласен. Животное рационально, в отличие от человека. Нелепость… Красивая нелепость красива как математическая формула, но выпадает из логического ряда. Игра разума и, я бы сказал, необходимость разума…

– Поэтому – да здравствуют красивые нелепости!

Коваленко кивнул.

– Кстати, о нелепостях! Что там за история с испорченным пальто? – спросил Федор.

– Наташка доложила? – Коваленко хмыкнул. – Это неправда. Наташка завистлива и глупа.

– Вы говорили с Еленой?

– Мне не нужно говорить с Ленкой, чтобы знать, что это неправда. Она знает цену вещам и деньгам, они жили бедно, каждая копейка на счету. Она бы ни за что не испортила вещь, да еще чужую.

– Я знаю, на иняз всегда большой конкурс, без репетитора поступить невозможно… – Федор не закончил фразы.

– Как ей удалось поступить, если не было денег на репетитора? И тут все чисто! С ней занималась моя сестра, она читает английский в торговом техникуме. Бесплатно. Еще вопросы?

– Что вы думаете о ней? – спросил Федор после паузы. – Что она за человек?

– Ленка? – Коваленко недолго помолчал, потом сказал: – Ленка – как вода.

– Ручей? – вырвалось у Федора.

– Нет, просто вода. Женщина-вода. Как вам известно, вода принимает форму сосуда. Так и Ленка. И без воды нет жизни.

Долгую минуту они смотрели друг на друга…

Глава 30

Визит

Внутренне ухмыляясь, Федор Алекссев переступил порог культового Дома моды «Икеара-Регия» – по имени двух заклятых и неразлучных компаньонов-соперников Регины Чумаровой, его старинной знакомой, и Игорька Нгелу-Икеара, чья мама была местная женщина, а папа – черный парень из Кении, который также был ему знаком.

С тех пор как он был в модном Доме еще в свою бытность оперативником, здесь многое изменилось. Красивый вестибюль – деревья в кадках, пол под серый мрамор, зеркала. Видимо, дела у компаньонов шли хорошо. Скучающий вахтер в красивой, красной с золотом, униформе и фуражке с надписью на околыше «Икеара-Регия» выпрямился, взглянул вопросительно.

Федор назвался, и страж принялся звонить Регине Павловне.

Взмыленная Регина Чумарова примчалась через четыре минуты и бросилась Федору на шею.

– Федя! Ты живой? А мне сказали, что ты… Господи, чего только не наврут! Пошли ко мне!

Была она все такой же, какой он ее запомнил – тяжелой и большой, и пахло от нее крепкими мрачными духами и спиртным. Она неслась на полшага впереди, цепко удерживая его руку в своей горячей ладони и позвякивая украшениями.

В кабинете, подтолкнув Федора к богатому кожаному дивану, она достала из тумбы письменного стола литровую бутылку «Johnnie Walker», два стакана и керамическую вазочку с солеными орешками. Федора тут же посетило некое дежавю – она снова предлагала ему выпить, и снова виски, и он подумал, что есть в жизни вещи, которые не меняются с бегом времени. Тогда, несколько лет назад, он отказался, так как был при исполнении…

Видимо, ей пришло в голову то же самое, она спросила:

– Ты же не работе? Давай за встречу! Или тебе со льдом?

– Нормально, – отозвался Федор и взял стакан.

– До дна! Поехали! Первая колом, вторая соколом!

Они чокнулись и выпили.

– Ты где сейчас? – спросила Регина.

– Преподаю философию в вузе.

– Да ты что! Из оперов в философы? С какого бодуна?

– Стал задумываться о смысле жизни, потянуло в науку…

– Ну и правильно! Чего талант в землю зарывать. Надумал насчет смысла?

– Все еще думаю.

– Долго думаешь. Сказать, в чем смысл?

– Интересно послушать. – Федор вспомнил, как капитан Астахов высказывался насчет смысла жизни. Похоже, это было известно всем, кроме него, философа Федора Алексеева.

– Слушай. Чтоб было интересно и еще свобода! Вкалывать без продыху до седьмого пота, кирять, трахаться, бежать, пока хватит дыхалки… Все взахлеб, понимаешь? Чтобы в самый последний момент ты мог себе сказать: «Все! Кто может, сделайте лучше».

– Не всегда получается, – заметил Федор.

– Надо брать себя за шиворот и давать пинка. Ты знаешь, я каждое утро делаю зарядку… Думаешь, хочется? Беру за шиворот и даю пинка! И так во всем! Чертушка вот тоже кровь пьет… Гордый сын африканского народа. Ты его должен помнить, такого… чудака фиг забудешь! Скандалы каждый день, живем на одном адреналине; зато потом сядешь, достанешь бутыльмент, нальешь граммульку, закусочка, то, се, – примешь, и накатит понимание: день прожит не зря! Понял, философ?

– Понял, – улыбнулся Федор. – Жизнь – борьба, верно?

– Именно! Не жалеешь, что ушел? Тут убийства по городу пошли косяком, руки не чешутся? Не скучаешь?

– Иногда жалею.

– Может, вернешься? – Она расхохоталась.

– Все может быть, – туманно ответил Федор. – А как… лично вы? Кроме Чертушки…

– Слушай, Федя, а давай на «ты»! Ты ж не по службе, а по дружбе, так и не надо мне тут козью морду!

Регина Чумарова, владелица Дома «Икеара-Регия», была, что называется, бой-баба – груба, бесцеремонна, быковата, с разными словечками, от которых вяли уши и покраснел бы биндюжник. Но такова она была, и тут уж ничего нельзя было поделать.

– Лично я? Гуляю пока. Помнишь моего Чумарова? Ни рыба ни мясо был, а не могу забыть, и жизнь с ним издалека кажется медом… – Регина шумно вздохнула, и Федор подумал, что она сейчас предложит выпить за покойного мужа, но она ничего такого не предложила, а спросила, в свою очередь: – А ты как? Не женился? – И подмигнула.

– Свободен пока.

– Вот и я на свободе. Не за кого идти, Федор! Не осталось настоящих мужиков, все так и норовят сесть рабочей бабе на шею. Дешевки и… – Она запустила неприличное словцо. – Давай за настоящих мужчин!

Они выпили. Федор прикидывал, как бы повернуть разговор в нужное русло и спросить, о чем собирался. Регина пришла ему на помощь.

– Я тут тебя недавно вспоминала в связи с этими убийствами… Ужас! Такой достойный человек, Станислав Витальевич Гетманчук, крупный чин из мэрии, прямо у собственного дома… Говорят, арестована жена. И чего, спрашивается, не поделили? Нет чтобы разбежаться мирно! Уму непостижимо, до чего доходит!

– Вы были знакомы?

– Конечно! У меня тут вся элита пасется. Они были у меня вдвоем, она примеряла все подряд, вертелась перед ним, а Гетманчук сидел как в театре, только кивал – берем, мол. Такой мужик! Вроде за границу собирались. Ни за что бы не сказала, что она способна… Кстати, нам нужна мужская модель, как? Не даром же, подкинем на карманные расходы!

– Я подумаю, – пообещал Федор.

– Подумай. У нас тут много перемен, расширяемся. Чертушка вернулся, чуть не на коленях просился назад, обломали в столицах, там фиг пробьешься. Главный дизайнер теперь у меня. Парень с фантазией, хотя и из этих… – Она выразительно вздернула брови. – И скандалист… Ну ничего, я его держу во как! – Она показала Федору внушительных размеров кулак. – Мужская линия – зашибись! Можно взглянуть, если хочешь.

Они обсудили мужскую линию и моду вообще. Потом вернулись к убийству Гетманчука.

Затем Регина снова налила:

– За нас! Третья – мелкой пташечкой!

Они «накатили», и Федор поднялся. Он узнал все, что ему было нужно. Регина увязалась проводить дорогого гостя. Они сердечно обнялись на прощание…

Федор с облегчением выскочил на улицу и тут же был заключен в новые объятия и поцелован в щеку. Он испуганно шарахнулся, но было поздно – он, как всегда, не успел увернуться.

– Федя, ты?! – радостно закричал молодой темнокожий человек в необычной одежде, в котором Федор узнал дизайнера Игоря Нгелу-Икеара – Чертушку. – Ты от нас?

– Привет, Игорек! – Федор попытался высвободиться. – От вас. Очень спешу, извини!

Но не тут-то было. Игорек держал Федора за плечи, не собираясь отпускать. Был он одет в строгий белый костюм из тонкой полупрозрачной ткани: туника до колен, с защипами на груди и доброй сотней мелких перламутровых пуговиц, и узкие брюки с обильным напуском на щиколотках; единственной вольностью, которую позволил себе дизайнер, была шапочка, похожая на тюбетейку, расшитая разноцветным бисером, и такие же сандалии. В ухе его скромно блестела серьга в виде колечка. Глаза молодого человека цвета кофе сияли восторгом, коричневое лицо лоснилось.

Они стояли поперек тротуара; прохожие с любопытством на них глазели и нехотя обтекали.

– Пошли ко мне, посидим!

– Честное слово, не могу! – стал выкручиваться Федор.

– Ну, хоть на пять минут! Пошли, у меня есть фирмовый «Бейлис», тяпнем за встречу!

– Никаких «Бейлисов»! – ужаснулся Федор, представив себе тягучую, как ириска, сладкую жидкость… – Только кофе!

– С «Бейлисом»! – обрадовался Игорек.

Примерно через час Федор наконец покинул пределы гостеприимного Дома моды, узнав всякие подробности про бизнес и партнершу Игорька – «этого монстра» Регину, который дает копоти ему, Игорьку, и которому, то есть которой, чуть не каждый день приходится устраивать выволочки и обламывать рога – так что «покой нам только снится!»

– Но это ничего! – оптимистично заверил Игорек, поднимая рюмку. – Хорошая драка – двигатель прогресса и источник адреналина! За хорошую драку и верного врага!

* * *

Во второй половине дня Федор Алексеев навестил Кристину Юрьевну – узнать новости и предложить деньги. И нашел ее расстроенной: Елена отказалась от услуг адвоката, и он уже побывал у нее, Кристины Юрьевны, выразил неудовольствие и сказал, что больше ничего сделать для них не может.

– Я ничего не понимаю! – приговаривала Кристина Юрьевна. – Ее же теперь посадят в тюрьму! Что нам делать? Что нам делать, Федор Андреевич?

Федор, неприятно пораженный, пообещал поговорить с мэтром Рыдаевым и выяснить, что происходит.

– Это вам от Леночки. – Кристина Юрьевна сунула ему в руку записку.

Федор развернул. Там было всего несколько слов: «Федор Андреевич, простите меня. Спасибо Вам».

– Я поговорю с Рыдаевым, – повторил Федор, пряча записку в карман. – Не переживайте, Кристина Юрьевна, мы что-нибудь придумаем, обещаю.

…Он сел за столик уличного ресторанчика, спросил кофе. Достал записку Елены, перечитал снова и задумался. «Простите» – за что? И «спасибо»? За что она благодарит его? Простите, что не получилось, не выпало, не состоялось все то, что могло получиться, выпасть и состояться – так? Спасибо за призрак, надежду, обещание? За тепло и сочувствие?

Значит ли это, что она виновата? И записка эта – признание вины? Или признание в… любви?

Она назвала его по отчеству… Словно отодвинула, соорудила стену между ними… Попрощалась?

Он достал мобильный телефон…

Глава 31

Западня

Представьте себе небольшую, вполне патриархальную больничку в пригороде: слегка обшарпанный, старинной постройки, двухэтажный дом в саду – низкий, вросший в землю, с кривоватыми окнами; с добродушными не по теперешним временам крикливыми нянечками и очень пожилыми врачами – все местные жители; марево из густого сладкого духа привяленых яблок с легкой добавкой навоза и сухой травы, стоящее над садом и вплывающее через открытые окна в палаты; рыжая кобыла Мурка, принадлежащая больничке, старая и сонная, но исправно тянущая телегу с урожаем – яблоками, которые санитарочки режут на дольки и раскладывают под тентами на длинных клеенках-скатертях – сухофрукты на зимний компот. И гудящий рой пчел, тучей висящий над клеенками…

Двери и окна больнички были раскрыты по случаю прекрасного теплого дня, в коридорах – полно народу: кучкуются будущие медработники – учащиеся медтехникума, – стайки хихикающих девочек и несколько мальчиков, все в белых халатах, с тетрадками, мобильниками и стетоскопами; слоняются выздоравливающие в застиранных халатах и пижамах; деловито проходят нагруженные сумками посетители. Громко переговариваются нянечки, шоркают швабры, позванивают проезжающие столики на колесах, которые толкают сестрички; важно шествуют врачи. У больнички хорошая репутация, сюда приезжают из города, а также рожать – стафилококка здесь нет и в помине уже лет тридцать.

В закутке – отделение реанимации на две палаты. Одна пустая, в другой, на высокой больничной кровати, неподвижно лежит человек, закрытый простыней, в глубоком белом чепце; рядом на стойке – капельница с прозрачными трубками, которые тянутся под одеяло…

В комнате стоит полумрак – выцветшие плотные желтые шторы задернуты, их колышет легкий сквознячок. Дверь палаты закрыта, на стуле справа от нее сидит скучающий охранник в синей форме – молодой здоровый парень. Зевает, пытается читать газету; иногда встает и прохаживается по коридору; поминутно смотрит на часы.

По коридору между группок студентов пробирается высокая женщина – врач в халате и шапочке, озабоченная, серьезная, в очках с затемненными стеклами. Окидывает взглядом охранника, закрытую дверь. Взгляд ее останавливается на двери во вторую палату – той, что пустая, – распахнутой настежь.

Женщина выходит на крыльцо, огибает по дорожке угол дома, прислоняется к стене, закуривает; внимательно рассматривает сад, тенты, под которыми сушатся нарезанные яблоки. Бросает горящую сигарету в сухую траву, оглядывается и поспешно идет обратно, держась ближе к дому. У крыльца она останавливается и снова оглядывается. С удовлетворением замечает, как быстро расползается огонь – в воздухе ощутимо запахло дымом. Она входит в вестибюль, делает вид, что читает стенную газету. Вдруг слышится чей-то истошный крик: «Пожар! Горим!»

Мимо нее с криками несутся смотреть на пожар, в коридоре начинается давка. Огонь уже зацепил сухие ветви старой яблони и доски, сложенные у стены, – они трещат, сгорая; огонь разрастается, достигая окон с деревянными рамами, и бежит в глубь сада, выжигая в сухой траве черную прогалину. Слышны зычные крики: «Цепочку давай! Становись в цепочку!», звяканье ведер и тазов, шум льющейся воды. Студенты, повинуясь организующей силе – старшей сестре, взявшей командование на себя – это пожилая мощная тетка, – растягиваются из коридора на улицу, в сад; девочки взвизгивают; всем немного страшно и весело. Завхоз Хомич, он же конюх, хромая, тащит красный огнетушитель.

Женщина, бросившая сигарету, спешит по коридору к палате номер два, охранника там уже нет. Он побежал тушить пожар. Она проскальзывает внутрь палаты и бесшумно закрывает за собой дверь. Она спешит. Подскакивает к кровати, выхватывает подушку из-под головы лежащего там человека и, навалившись всем телом, накрывает ему лицо…

Человек сбрасывает одеяло, срывает с лица подушку и хватает ее за руки. Опрокидывается капельница, слышен звон и хруст стекла. Женщина отчаянно вскрикивает и пытается вырваться…

Из-за белой ширмы выскакивают капитан Коля Астахов и Андрей Коваленко, хирург больнички. Они оттаскивают женщину от кровати – она замирает на секунду и вдруг, оттолкнув их, бежит к двери, через которую в этот момент входит Федор Алексеев. С кровати слетает, срывая с себя чепец, путаясь в простыне, скользя в луже на полу, Володя Коваленко и бежит вслед за женщиной.

Вдалеке слышен вой пожарной сирены; машина с ревом въезжает во двор, через минуту в коридоре раздается тяжелый топот башмаков и громкие голоса – пожарные проверяют помещения на предмет очагов возгорания внутри; в сад уже бегут люди в неуклюжих брезентовых робах, на ходу растягивая шланги; струи воды с силой ударяют в черное выгоревшее пятно в саду, в догорающую яблоню, в окна с дымящимися рамами.

Через десять минут борьба со стихией закончена. Чумазые ребята в испачканных сажей халатах возбужденной гурьбой идут умываться. Завхоз Хомич бродит вокруг черного выжженного пятна, забрасывая песком струйки дыма, поднимающиеся там и сям. Густой запах гари вытеснил тонкий запах яблок. Главврач больницы Петр Михайлович Неделько объявляет, что занятий сегодня не будет и можно отправляться по домам. Объявление встречается радостными воплями молодняка. Санитарки, громко переговариваясь, уже яростно трут швабрами испоганенный пол в коридоре, больные нехотя расходятся по палатам. Разговоров теперь хватит до вечера и еще на неделю…

– Людмила Вадимовна, если не ошибаюсь? – обращается капитан Астахов к женщине, которую держит за локоть. – Рад познакомиться. – Он не может удержаться и добавляет: – А говорили, не приедете.

Она стоит с опущенной головой; из-под темного парика видны светлые пряди…

Еще через пятнадцать минут капитан с коллегой, изображавшим охранника, уезжает, увозя с собой задержанную; возвращается в свое травматологическое отделение хирург Андрей Коваленко, проводив Федора Алексеева и брата до ворот. Обменявшись рукопожатием с Федором, он заверяет, что всегда готов подсобить доблестным органам, так сказать. А если, не дай бог, в аварию или что другое по глупости, – милости просим! Сложим, починим, поставим на ноги леге артис[15], как говорится.

Федор Алексеев и Володя Коваленко неторопливо возвращаются в город. Пешком – им есть о чем поговорить.

– Кажется, операция «Кайрос» увенчалась успехом, – говорит Володя, ткнув пальцем в переносицу – поправил очки. На правом стекле Федор замечает поперечную трещину.

– Кажется, увенчалась, – отвечает Федор. – Мы все-таки схватили его за волосы…

– А если бы она не появилась? – спрашивает Володя.

– Мы придумали бы другую ловушку, – не задумываясь, отвечает Федор. – Правда, не уверен, что нам удалось бы убедить капитана Астахова ввязаться… Он у нас начисто лишен авантюристической жилки.

– Я бы не сказал, что начисто, – заметил Коваленко. – А вы не пробовали писать детективы?

– Пока нет. Хотите попробовать?

– Я, возможно, уеду – мне предложили контракт в Германии, – отвечает Володя. – Если хотите, можем сочинять на пару и закидывать по электронке – главу вы, главу я… Согласны?

Федор кивает и, не удержавшись, спрашивает:

– А как же Лена?

Володя Коваленко пожимает плечами…

Глава 32

Конец сказки

– Вот и все, – сказала себе Ирина. – Права Лидка. Даже этого он мне не захотел дать, а тем временем жизнь взяла и прошла. И что прикажете теперь делать?

Она разговаривала сама с собой, задавала вопросы и сама же отвечала на них, строила всякие фантастические планы на будущее, вроде того, что неплохо бы уехать, начать новую жизнь там, где ее никто не знает. Попутно вытирала пыль, раскладывала диванные подушки и мыла посуду. Она вынула из вазы засохшие почерневшие розы, вздохнула, застыла в нерешительности. Бывшие палевые, те, что подарил Гетман. Он всегда дарил ей палевые розы. И сунула жесткие колючие стебли в пластиковый мешок для мусора. Финита.

На месте, где всегда стояла статуя Гетмана, образовалась пустота. Глубокая ниша, в которой воцарился вакуум! Пустота в сердце, пустота в памяти, пустота в мыслях… Как ни странно, она сразу поверила, что раскаты грома, напомнившие ей голос Гетмана, были неким знаком и символом. Не бывает таких совпадений, ну не бывает! Она ему про девочку с розовыми бантиками – а он возмутился, затопал ногами, заревел! Не моя девочка! И как это прикажете понимать?

И сниться он ей перестал – с того с самого дня ни разу! Просто взял и опять ушел, как всегда – не захотел их…

Если подумать, удивительно было другое: она приняла свое прозрение без горечи и надрыва – словно переместился центр тяжести с Гетмана на маленькое существо, дремавшее внутри ее организма…

А журналист Сергей Иванович… Неизвестно, жив ли. Она знает о нем так мало, почти ничего. Ни его привычных словечек, ни жестов, ни любимого цвета рубашек… Даже цвета глаз не помнит… Ирина задумалась. Серые, кажется. Ничего. Ничего, кроме того, что она ждет от него ребенка. И Гетман рявкнул и отступил – думать в подобных обстоятельствах о Гетмане было бы просто неприлично. На одной чаше весов оказался ребенок, на другой – Гетман, и вопрос дальнейшей верности ему снялся сам собой. Отодвинулся на задний план, истончился и потихоньку таял, уступая место новому чувству и новой любви. Она положила руку на живот… Тоска по Гетману вытеснилась этим новым… И что же Ирина чувствовала теперь?

Она попыталась определить… Благодарность? Да! Благодарить провидение, судьбу принято, возводя очи горе. Она посмотрела на потолок – там висела люстра, потускневшая не то от пыли, не то от времени. Бабушкина люстра – фарфоровые рожки, расписанные синими наивными фиалками. И нитка паутины. Ирина, недолго думая, полезла на стул с тряпкой.

Что еще? Умиротворение? Да. Она слезла со стула, сунула тряпку в карман халата. Умиротворение, даже как будто бы опьянение! Еще – тепло, радость, ожидание! Любопытство – каким он будет? С серыми глазами или карими, как у нее, Ирины?

Еще – растерянность? Страх? Сожаление? Сожаление… Она вспомнила, как Сергей Иванович сидел на краю стола в ее кабинете и смотрел на нее… Любовался! Серые! У него серые глаза! И в зале они сидели рядом, и его локоть нечаянно касался ее локтя… Пьеса была смешная, какие-то городовые, мещане, барышни-курсистки, крестьяне… Сочный язык, сочный юмор, эксцентрика, глупость, любовь, ревность… В зале смеялись, и Ирине было приятно, что она знакома с автором. И не просто знакома, а… А хорошо знакома, и другой такой знакомой у него нет – иначе он не пригласил бы ее, Ирину, на премьеру. Впервые она подумала, что он одинок, и мысль эта заставила ее покраснеть. Когда упал занавес и актеры, держась за руки, вышли на поклон, на сцену выбежал культовый режиссер Виталий Вербицкий – в смокинге, с бабочкой и привычной косичкой, – и поднял руки, требуя тишины.

– У нас сегодня праздник, как вы знаете – премьера краеведческой пьесы нашего замечательного соотечественника, то есть земляка, журналиста «Нашей газеты», который присутствует в зале! – Он протянул руку в зал и произнес торжественно: – Это мой друг Сережа Брагин! Сережа, встань, покажись народу! Для Молодежного театра большая честь быть первым театром, поставившим Сережину пьесу. Состоялось! На наших глазах родился новый жанр – детективный водевиль. Я предлагаю поприветствовать нашего драматурга бурными аплодисментами! Ура!

Первые ряды обернулись, задние привстали на цыпочки. Аплодисменты, крики «Поздравляем!» и «Браво!». Журналист поднялся, шутливо раскланялся, приложив руки к груди…

А потом он отправился провожать ее домой – она не захотела остаться на прием. Стеснялась взглядов, считала, что не так поймут, что не имеет права…

Когда они подошли к ее дому, она пригласила его к себе. И тут же прикусила язык – возможно, его ждут… Кто-нибудь, где-нибудь.

Его никто нигде не ждал. Они выпили вина, и она, вместо того чтобы опьянеть, словно отрезвела, взглянула на них обоих со стороны и вспыхнула от неловкости – ненужно и недужно! И единственной мыслью, бившейся в ее глупой голове, была мысль о том, приходил ли сегодня вечером Гетман и что сказать ему завтра! Как оправдаться, что не сидела дома и не ждала? Она чувствовала себя предательницей.

А Сергей… Сережа рассказывал всякие смешные случаи из своей практики, о коллегах, героях репортажей, пытался рассмешить ее, а она в это время думала о Гетмане. Права Лидка! Беспросветная дура! Трижды дура! Пролетела с Гетманом, пролетела с журналистом, и неизвестно, что с ним… Может, умер! Отец ее ребенка, маленького Васи, сироты еще до рождения…

А потом он вдруг притянул ее к себе и поцеловал! И она, не забывая о Гетмане, ответила! Скажете, так не бывает? Еще как бывает! У него были сильные руки, пахло от него… Она вспомнила строчку из Шекспира: «А тело пахнет так, как пахнет тело, а не фиалки нежный лепесток…» Тело его пахло телом, и немного шерстяным пиджаком, и еще чуть-чуть чем-то пряным… Табаком?

Ирина вытащила из кармана тряпку, да так и застыла с тряпкой в одной руке, положив другую на живот; и вдруг заплакала. Маятник качнулся в другую сторону, и она, начисто забыв о Гетмане, оплакивала теперь совсем другого человека – журналиста Сергея Ивановича. Не хозяина жизни, не козырного, а обыкновенного, как все, в неновом твидовом пиджаке с замшевыми локтями и синей футболке, которому она нравилась. И который теперь лежит без сознания под капельницами, опутанный трубками… И неизвестно, что с ним будет в следующую минуту.

Она вдруг отбросила тряпку и побежала к шкафу. Достала свитер, брюки, принялась лихорадочно переодеваться. Только бы успеть! Сказать какие-то слова, подержать за руку… На прощание попросить прощения…

Когда она торопливо расчесывала щеткой волосы, готовая выскочить из дому, в дверь позвонили. Ирина вздрогнула и замерла. И мелькнула мысль, обдав жаром: «А вдруг!..»

Это была Лидка…

Но, боже мой, в каком виде! Растрепанная, с сияющими глазами, горячечным румянцем, в кое-как застегнутой блузке и распахнутом пальто. Пробежав мимо Ирины, она плюхнулась на диван, разбросав по спинке руки.

– Ну как ты, мать? – спросила хриплым голосом.

– Я хорошо. А ты? Что случилось?

– В каком смысле? У меня? Ничего! – Лидка улыбалась во весь рот. – А как ты? – повторила она. – В смысле – вообще!

Ирина присмотрелась. Лидка ответила ей несфокусированным взглядом.

– Ты… выпила?

– Я пьян от любви! – пропела Лидка. – Иришка, если бы ты только знала!

– А как же Кирюша? – спросила Ирина.

– А при чем тут Кирюша? – удивилась Лидка, улыбка сползла с ее лица. – Холодильник полный, борщ сварила, рубашки погладила… Какого рожна еще надо? Детей родила, в конце концов! Можно и для себя пожить!

– А если Кирюша узнает?

– Откуда? Я не скажу, ты, надеюсь, тоже! Ты знаешь, когда мы в последний раз спали? Двенадцатого июня, в день его рождения, да и то, это была моя инициатива, вроде как подарок любимому мужу. Хранить верность мужику, который спит с тобой два раза в год? – Лидка захохотала. – Да ему по фигу! Это ты у нас… Пенелопа! Даже не смешно! Тьфу!

– И кто же он? – Ирина не обиделась на Пенелопу, это было вполне невинно, от Лидки она и не такое слышала.

– Догадайся с трех раз! – брякнула Лидка.

– Я его знаю?

– Знаешь! Слушай, давай по кофейку, а? Или чего-нибудь для души, покрепче!

– Можно ликер, – пробормотала озадаченная Ирина. – И кофе.

– Между прочим, я нашла работу! Так что можешь меня поздравить, – похвасталась она уже на кухне, доставая из буфета чашки, сахар, банку с кофе.

Лидка уже полгода была безработной, люмпеном, по ее собственному выражению. В цеплянии ярлыков ей не было равных. Ее контору по изучению покупательского спроса, где она была чем-то вроде бухгалтера, курьера и главного менеджера, прикрыли, и с тех пор она «гуляла».

– Слышишь, говорю, работу нашла! – повторила она, разливая кофе. – Чего молчишь, как сосватанная?

– Где?

– В Молодежном театре, билетером! Теперь все билеты – наши!

– Это Вербицкий? – спросила Ирина, имея в виду не то нового друга Лидки, не то работодателя.

– Ну! Платят, правда, копейки, зато в центре культурной жизни. У нас премьера – «Тартюф» Мольера, в воскресенье. Могу устроить контрамарку!

Ирине хотелось спросить о журналисте, но Лидка в упоении болтала о театральных скандалах и пересказывала театральные сплетни – кто с кем, где, когда, сыпала именами и прозвищами известных актеров, и пробиться через эту словесную завесу не было никакой возможности. Она уже чувствовала себя своей в пестром мире театра. Она везде чувствовала себя как дома. Ирина зашла с другой стороны.

– И как… он? – перебила она Лидку.

Та закатила глаза.

– Ты его любишь? – спросила Ирина.

– Голодной куме одно на уме! – фыркнула Лидка. – При чем тут любовь?

– Ну как же… – растерялась Ирина.

– Ну как же! – передразнила Лидка. – А вот так! Что ты можешь знать о любви, терпеливая моя? Ты хочешь сказать, что у тебя любовь? Это не любовь, это каторга! Любовь – это радость, свет, восторг! Да, я люблю его! Хоть на сезон! А там – что бог даст! – Лидка беспечно махнула рукой. – Между прочим, твой журналист, Серж Брагин, уже дома. Выжил. Теперь на постельном режиме. Я принесла адресочек. Богемская, двадцать, на Четырех углах. Можем сходить, принести пожрать и проявить заботу. Или вымыть пол. Правда, оттуда теперь вся редакция сутками не вылазит…

Лидка давно убежала домой, а Ирина все сидела, задумавшись, с листком, на котором был записан адрес журналиста…

…Она без труда нашла дом двадцать по улице Богемской. Это оказалось старое трехэтажное строение, неказистое, с глубокими маленькими окнами-бойницами, напоминавшее крепость. Ирина присела на скамейку во дворике – маленьком, патриархальном, пустом в это послеполуденное время. На крошечных тяжелых балконах, выходивших на эту сторону, сушилось белье и торчали полузасохшие стебли цветов. Она скользила взглядом по балконам, пытаясь представить себе, который из них журналиста. И вдруг увидела его! На крайнем слева. Он был не один, с ним была женщина. Она курила, он стоял рядом, что-то говорил, смеялся. Даже постороннему человеку было видно, что эти двое – не случайные знакомые…

Ирина поспешно поднялась – не хватало еще, чтобы он ее заметил! – и пошла со двора, сжавшись в комок, чтобы занимать как можно меньше места в пространстве, и от души желая себе провалиться сквозь землю.

Вот и все…

Глава 33

Разбор полетов, и вообще…

– Федя, это правда? Елену Гетманчук отпустили? – спросил взволнованный Савелий Зотов Федора Алексеева – друзья, как всегда, собрались в своем излюбленном баре «Тутси».

– Да, Савелий. Она не убивала мужа.

– Ты знал об этом с самого начала?

Федор задумался.

– Знаешь, с самого начала были какие-то странности, несоответствия… Только я не мог понять, в чем именно нестыковка.

– В чем же?

– Их было несколько, Савелий. Не одна, а несколько, что было уже, как сказал Володя Коваленко, выпадением из логического ряда и перебором. Гильзы, которые убийца не унес с места преступления, убийство Светланы Овручевой, пистолет, найденный во дворе дома Гетманчуков… Понимаешь, Савелий, все это было как-то слишком, лезло в глаза и прямо указывало на Елену Гетманчук. Она знала о пистолете в сейфе, она туда заглядывала, хотя, говорила, что не знает кода.

– Кто такой Володя Коваленко?

– Друг Елены, интересный паренек, программист и математик с нестандартными мозгами. Они когда-то встречались, а потом она скоропостижно вышла замуж – мама велела. После чего спрашивала у него, что ей делать.

– И что он ответил? – заинтересовался Савелий.

– Предложил убить мужа, чтобы не канителиться с разводом.

– Так и сказал? – изумился Савелий.

– Так и сказал.

– Странный парень. А он… не замешан?

– Нет. Согласен, странный. Вернее, необычный. И очень молодой… В социальном смысле. Из тех, кто подходит к жизни как к математическому уравнению и мыслит формулами. Он напомнил мне героя фильма, гениального математика, который не мог объяснить своих логических построений – говорил, в голове все так красиво, а когда пытаюсь объяснить, получается коряво и не хватает слов.

– Ты сказал, гильзы выпали из логического ряда… Почему убийца не унес гильзы?

– Чтобы связать все три убийства и объединить Елену и Светлану Овручеву.

– А почему убили Светлану?

– Мы сначала предполагали, что она как свидетель представляла опасность для убийцы, уж очень переживала, была сама не своя… Хотя я до конца все-таки не понимал, зачем ее понадобилось убивать. Это была дежурная версия, так сказать. А вот если предположить наличие третьего…

– Зет!

– Зет, – кивнул Федор. – Помнишь, мы допускали такую возможность?

– Когда ты ушел…

– Когда я ушел, а вы остались.

– Коля тогда очень расстроился. Сказал, что все стали такие нежные, и против фактов не попрешь, даже если ты философ.

– Про мутную философию не вспоминал?

– Вспоминал. Ты сказал, если предположить…

– Если предположить, что был третий, то все становится на свои места. Этот третий – Зет – познакомился со Светланой Овручевой… Зет, а не Елена Гетманчук, склонил Светлану к убийству мужа. Этот третий убил таксиста Овручева, а Светлана Овручева – Гетманчука. Жертвы не были знакомы между собой, равно как и убийцы. Помогли друг другу – и разбежались. И никто бы не связал эти убийства, если бы не гильзы.

– Тогда почему этот третий не унес их? – спросил Савелий.

– Я же сказал, Савелий: для того чтобы связать их и подставить Елену! И, таким образом, убрать со сцены новую жену Гетманчука. Понятно?

Савелий кивнул, что понятно, и спросил:

– А зачем все-таки было убивать Светлану Овручеву?

Федор некоторое время рассматривал его, потом сказал:

– Ладно, зайдем с другого конца. Пистолет нашли во дворе Гетманчуков, так?

Савелий кивнул.

– Пошли дальше. Было установлено, что этот пистолет находился в сейфе Гетманчука, а затем в доме Овручевой. Как ты понимаешь, дать Овручевой пистолет могла только Елена. Тем более подруга Овручевой показала, что видела Светлану с высокой женщиной с длинными белыми волосами, что косвенно указывало на Елену. То есть предполагается, что они обе убийцы, и их арестовывают. Вернее, арестовали бы, если бы барменша была жива. Именно арест Елены и был целью убийцы номер два. Что произошло бы дальше, Савелий, как по-твоему? Чисто гипотетически! Что произошло бы после того, как арестовали обеих?

– Ну… Елена ни в чем не признается, так как невиновна, а та женщина… Наверное, могла бы признаться в убийстве. Коля говорил, она была совсем плоха…

– Верно. А что произошло бы во время очной ставки?

– Бармеша ее не узнала бы!

– Верно! Она вступила в сговор с другим человеком, нашим третьим – Зет! Поэтому он ее и убил, понимаешь? Он устранил всякую возможность быть раскрытым. Второе убийство повесили бы на Елену – сочли бы, что она устранила свидетеля, который мог ей угрожать. Но нестыковки, про которые я уже упоминал, просто били в глаза! И я стал искать этого третьего. Я допустил, что Гетман мог кому-то перейти дорогу, он был в бизнесе, там сводят счеты, не задумываясь. Но уж очень сложная схема для сведения счетов, какая-то византийская, да и попытка устранения Елены наводила на вопрос, кому это могло быть выгодно. И я видел только одного такого человека… Помнишь, капитан принес запись разговора с бывшей женой Гетманчука? Где она уверяла, что… Ты помнишь, что она там говорила, Савелий?

– Ну, не все… Кажется, что они разошлись без претензий… – с сомнением произнес Савелий.

– И кто наследник, она не знает, помнишь? То есть она как бы уверяла капитана, что не заинтересована в смерти бывшего мужа, что претензий к нему не имеет, что они остались друзьями… С какой стати? Это звучало как попытка оправдания. И еще одно: она утверждала, что никогда не была в нашем городе, хотя и собиралась. И здесь бил в глаза перебор! Как, по-твоему, должна вести себя жена, пусть даже бывшая, которой сообщают, что ее бывший муж и отец ее ребенка убит?

– Ну… ужаснуться, ахнуть… Не знаю…

– Верно! Проявить какие-то эмоции. А что мы услышали? Деловитый рассказ о несостоятельности мужа как бизнесмена, об отсутствии финансовых претензий и о том, что она так и не сумела побывать в родном городе мужа.

– Ну и что? – не понял Савелий. – Она сказала, что жалеет, что не побывала… По-моему, это нормально, по-человечески… А ты говоришь – не было эмоций.

– Понимаешь, Савелий, если вырвать эту фразу из контекста, то нормально, а если все вместе – то опять чувствуется перебор. И тут я вспомнил, что Ирина, бывшая одноклассница и любовь Гетманчука, узнала о его смерти от Регины Чумаровой, которая упомянула, что Гетманчук приводил к ней жену. Вот только не сказала, которую из них и когда это было. Я навестил Регину и узнал, что она имела в виду первую жену Гетманчука – она и понятия не имела, что он женат вторично. Перед отъездом в Австрию, около восьми лет назад, Гетманчук привез жену и сына попрощаться со своей матерью. Мне с самого начала показалось странным, что Елена, которая равнодушна к одежде – даже на фотографиях с дорогих курортов она в привычных джинсах и футболках, то есть в молодежной одежде, – покупает что-то у Регины, которая одевает «взрослых» женщин. Конечно, ты можешь возразить мне, Савелий, что Гетманчук привел ее к Регине и настоял на покупке и так далее. Возможно, так оно и было, но я все-таки решил проверить. И не ошибся: Регина говорила о первой жене Гетманчука. Которая, по ее собственным словам, никогда не бывала в нашем городе. Вот так, Савелий. Кто сказал, что маленькая ложь рождает большое недоверие?

– Ну… – задумался Савелий. – Многие говорили… Разные исторические личности, авторство не установлено. Но почему?

– Почему она убила? Я не знаю всех деталей, но дело, я думаю, в деньгах. Дело, как правило, всегда в деньгах. Но это, как ты понимаешь, Савелий, лишь мои домыслы. Паша Рыдаев будет упирать на чувство обиды за сына, за порушенную семейную жизнь, но все это вряд ли тянет на мотив убийства… Не верю! Тем более через столько лет. Она женщина с характером, жесткая, сильная – такие если убивают, то не из-за чувства обиды. Да и какая обида! Я уверен, что инициатором развода была именно она. Я бы поставил на деньги. Допустим, она узнала от экс-партнера мужа, что у того есть крупные счета в банках на Кипре и на островах… Каких-нибудь Кайманах. Счета, о которых она и не подозревала. То есть она поняла, что Гетманчук обчистил не только ее, но и сына… После всего, что для него сделала ее семья. И она решила, что имеет право на деньги и на убийство. У бывшего партнера могут быть свои резоны – допустим, он рассчитывал на свою долю. Жадность, Савелий, страшное чувство. Но она в этом никогда не признается. Ее мотив – чувство обиды за сына, за обман и так далее. Партнер все отрицает, говорит, перезванивались иногда по старой памяти – в свое время дружили семьями, он понятия не имел, что Мила виделась со Славой, оба достойнейшие люди, какой ужас, может, ошибка?

– Подожди, Федя, ты хочешь сказать, что она приезжала сюда, чтобы убить мужа?

– Трудно сказать, Савелий. Я думаю, она ехала поговорить с ним. Ты помнишь, когда убили таксиста? Двадцатого августа. За четыре дня до убийства она приехала увидеться с мужем и, по ее словам, попросить помочь сыну, который учится во Франции и нуждается. Она сказала, что не собиралась никого убивать. Между прочим, я знал, что в среду, четверг и субботу в неделю убийства он был у своей подруги Ирины, в пятницу действительно задержался на работе с отчетом, а вот где он был вечером понедельника и вторника, выяснить не удалось. Теперь это известно: он виделся с бывшей женой. Они встретились, она попросила денег, и Гетманчук стал уверять, что денег у него нет, очень сожалел, что ничем не может помочь сыну. Он сочувствовал, держал за руку и… уверял, что денег нет. А она знала, что он лжет. И тогда она решила действовать.

– А пистолет? – перебил Савелий.

– Здесь начинается самое удивительное, Савелий! Она знала, что у Гетманчука есть пистолет. Ее отец много лет назад подарил его зятю на день рождения, и она предположила, что пистолет все еще у мужа. То есть она действительно не собиралась никого убивать – она же не могла знать заранее, что заполучит пистолет! Это была попытка, которая неожиданно увенчалась успехом. И я уверен, что именно на этом постарается сыграть Пашка Рыдаев – на непреднамеренности… Относительной непреднамеренности. Этот тип уже переметнулся от Елены к бывшей жене Гетманчука. Она попросила мужа вернуть ей папин подарок. Это был выстрел вхолостую, безнадежная попытка что-то предпринять, нащупать какое-то решение… Но удача оказалась на ее стороне – Гетманчук вдруг согласился, видимо, все-таки испытывал неловкость за отказ помочь сыну. Только и спросил, как она собирается вывезти оружие из страны. Она соврала, что ее знакомый дипломат обещал помочь. И на другой день Гетманчук отдал ей папин подарок. Ему и в голову не приходило, что он подготовил почву для собственного убийства. А ведь скажи он, что пистолета нет, валяется, неизвестно где, бесследно исчез, глядишь, остался бы жив. Страшно подумать, Савелий, от каких случайностей иногда зависит наша жизнь…

Больше они не виделись. Сейчас она говорит, что не собиралась пускать оружие в ход, что все получилось случайно…

– А как она встретилась с Овручевой?

– Еще одна случайность. Гуляла в парке и увидела плачущую женщину. Подошла к ней, расспросила… и сообразила, что судьба дает ей шанс.

– И Овручева согласилась?

– Согласилась. Она была в безвыходной ситуации, муж не отпустил бы ее. Раньше они плохо жили, а после того, как он узнал, что она была беременна от другого, вообще озверел.

– Бедная женщина… – вздохнул Савелий.

– Бедная. Они обсудили детали сделки, купили новые мобильные телефоны для связи и так далее. Остальное ты знаешь, Савелий. Кстати, Людмила Вадимовна в юности занималась спортивной стрельбой, и рука у нее твердая, равно как и характер. Она решила устранить мужа тем способом, который был ей хорошо знаком.

– А почему она приехала снова? Она же говорила, что не сможет, что нездорова…

– Мы ее вызвали, Савелий.

– Что значит вызвали?

– Капитан Астахов позвонил ей и сообщил последние новости – как и обещал. Он рассказал, что жена Гетманчука арестована по обвинению в убийстве мужа и покушении на убийство соучастницы. Соучастница осталась жива и в данный момент пребывает в реанимации. Она до сих пор без сознания, но опасений за ее жизнь нет – состояние стабильно, и они ожидают, что не сегодня завтра она придет в себя и сможет дать показания. Можешь представить себе ее чувства, Савелий! Столько усилий – и в итоге прямая угроза потерять не только деньги, но и свободу…

…Он позвонил капитану Астахову и сказал, что нужно встретиться. Коля обрадовался – они не виделись с тех пор, как Федор в знак протеста против его выкладок удалился из бара, хотя и пробормотал, что страшно занят.

Они встретились, как всегда, в баре «Тутси», с той только разницей, что Савелия на сей раз не позвали, и Федор привел с собой двух молодых людей. Это были программист Володя Коваленко и его брат, хирург Андрей Коваленко. Тот самый, который не дурак подраться, крепыш с ежиком волос над мощным лбом мыслителя – одно с другим, правда, слабо сочеталось, – и решительным лицом лидера. Он согласился им помочь…

Между ними состоялся важный разговор, неоднократно прерываемый криками капитана Астахова о том, что на него пусть не рассчитывают, что это афера, пацанизм и балаган чистейшей воды. Что они сами не дураки и проверили списки пассажиров, прибывших из Австрии за две недели – до и после убийств, и Людмилы Вадимовны Гетманчук среди них не было. На что Федор возразил, что она могла поменять фамилию при получении австрийского паспорта.

Не факт, что у нее австрийской паспорт, хмыкал капитан, скорее всего, вид на жительство; в таком случае она на своей прежней фамилии. И добавил: если понадобится, он пробьет эту бывшую по официальным каналам, доложит начальству, напишет рапорт, донесение, прошение, ее объявят в розыск, выйдут на австрийскую полицию… и так далее. Но под весом аргументов, а также принимая во внимание скорый результат… возможный результат, капитан постепенно сдался. Хотя и заявил, что не верит в положительный исход аферы, и ядовито поинтересовался, почему нет автора замысла – Савелия. Потому как замыслить подобное мог только тот, кто без продыху читает бабские книжки…

– На другой день, как я тебе уже рассказывал, Савелий, – продолжал Федор, – он позвонил бывшей жене Гетманчука и подсунул ей дезу, на которую она клюнула. Он любезно рассказал ей, что соучастница преступления лежит в маленькой районной больничке, расположенной по улице Зеленой пятнадцать, что близ Посадовки, где она живет – так уж получилось. Кроме того, больничка эта является базой городского медучилища, и там с утра до вечера толкутся учащиеся, что крайне неудобно из-за постоянной суеты и толкотни; как только Овручевой станет лучше, ее перевезут в санчасть следственного изолятора…

Гетманчук примчалась на следующий же день, Савелий! Утренним рейсом. Позвонила в справочную службу больницы, представилась родственницей, убедилась, что действительно есть такая и в данный момент находится в реанимации. И сразу же бросилась в больницу. В туалете она переоделась в привезенный с собой халат и двинула в реанимацию, где ее уже с нетерпением ожидали Володя Коваленко, накрытый с головой одеялом и «подсоединенный» к аппаратуре, и капитан – за ширмой в углу. Она устроила отвлекающий маневр – пожар в саду, – после чего попыталась убрать «свидетельницу». Ее взяли с поличным, когда она придавила Володю подушкой… Дальнейшие подробности нам расскажет капитан, когда освободится – у него на руках новое убийство…

– А почему ее не было в списке пассажиров? – спросил Савелий. – У нее другая фамилия?

– После развода она вернулась на свою девичью фамилию, Савелий. Теперь она Мила Вадимовна Крутая. Пашка Рыдаев, как я уже сказал, представляет ее интересы. Этот нигде не потеряется.

– И все-таки, Федя, я не понимаю… – задумчиво начал Савелий.

– Чего ты не понимаешь?

– Откуда эта женщина, бывшая жена Гетманчука, знала, что в сейфе найдут отпечатки пальцев Елены? Как я понимаю, это была главная улика…

– Это не было главной уликой, Савелий. Главное было связать пистолет, из которого убили троих, с тем, который побывал у Гетманчука и барменши и который потом нашли в мусорном ящике. Понимаешь? Передать пистолет убийце мог только один человек – Елена. Бывшая жена Гетманчука во время телефонного разговора рассказала нашему капитану, что у мужа был пистолет. Во время обыска в сейфе были найдены следы ружейного масла, что говорило о пребывании там пистолета, и доказано, что это тот самый – орудие убийства. Кстати, она высокая блондинка, чем-то похожа на Елену. Я думаю, Гетманчуку нравился один тип женщин. Первый его брак был неудачен – у жены оказался жесткий и сильный характер; вторично он женился на девочке вообще без характера, из бедной семьи, для которой он, как ему казалось, был божеством – любимым, снисходительным, всемогущим. И снова промахнулся. Кстати, Елена рассказала, почему в сейфе были ее отпечатки… На дверце изнутри, если быть точным. Гетманчук, как рачительный хозяин, настаивал, чтобы она прятала в сейф бриллиантовые серьги и колье, которые он ей подарил; открывал сейф сам, когда Елена не знала. И каждый раз после похода в театр или в гости он открывал сейф, и она клала туда свои побрякушки. Это все равно как если бы она брала их напрокат…

Впечатлительный Савелий поежился. Подумал и спросил:

– И теперь она наследница всех его денег?

– Не думаю, Савелий. Те деньги, из-за которых его убили, давно на других счетах, и вряд ли убийца о них расскажет. Это деньги сына Гетманчука. Я допускаю, что-то мог получить бывший партнер… За информацию.

– А как Елена?

– Она дома. Мне звонила Кристина Юрьевна, приглашала на семейный ужин… Отпраздновать освобождение. На их старую квартиру, так как Леночка пока поживет с ней. Но…

– Но?..

– Но я не пошел, Савелий. Я был занят. Завтра, наконец, начинаются занятия, нужно подготовиться, настроиться, разобраться с расписанием… Сам понимаешь. Не до визитов. И вообще, Савелий… – Он немного помолчал. – И вообще, скоро зима, снег, Новый год… Знаешь, Савелий, так хочется на лыжи, да в Еловицу… Снег скрипит, мороз, еловые лапы… Сбиваешь снег лыжной палкой, он сыплется… Новый год, новая жизнь…

Он снова замолчал и задумался, уставившись в стол. Савелий тоже сочувственно молчал, прикусив язык, хотя ему страшно хотелось спросить, как у него с Еленой… Ведь было же ясно с самого начала – что-то происходит! А теперь Федор герой-освободитель, на белом коне, как рыцарь без страха и упрека, и она свободна… Правда, этот мальчик-программист, ее старый друг… Может, из-за него?

…В дверь позвонили, когда он сидел перед экраном компьютера, притворяясь, что заканчивает статью, а на самом деле бездумно глядя в окно. Оттуда долетал гомон голосов и шорох шин, день был на удивление теплый и солнечный, и Федор представлял себя в парке, возле реки… Синяя вода, желто-зеленая роща на том берегу, длинная и пустая песчаная полоска пляжа. Статья занимала его в данный момент в последнюю очередь…

Он не шевельнулся, не зная, как поступить. Он знал, кто это…

Звонок повторился, и Федор поднялся. Елена переступила порог, и дверь захлопнулась. Она молча смотрела на него, и он отметил, что она побледнела, осунулась, по-новому заколола волосы – на затылке, что делало ее взрослее. Знакомая голубая туника, расшитая блестящими камешками, и белые джинсы. Тонкая, высокая, с нежной кожей, не тронутой косметикой.

Он был готов фальшиво воскликнуть что-нибудь вроде: «Леночка! Какая приятная неожиданность! Прошу!» Но в горле словно ком застрял.

Они смотрели друг другу в глаза, и она вдруг заплакала. Некрасиво скривилась, зажмурилась, без звука, без всхлипа. Слезы побежали по щекам, оставляя мокрые блестящие дорожки. Он охватил взглядом ее острые ключицы, узкие плечи… Притянул к себе, приговаривая:

– Ну чего ты, глупая… Все позади… Все кончилось… Леночка, хорошая моя, все хорошо… Девочка моя родная…

Она подняла к нему заплаканное лицо, и он, теряя голову, прижался ртом к ее губам…

– Почему ты не пришел? – спросила она, заглядывая ему в глаза.

– Ты же знаешь… Ты же сама все знаешь, – бормотал он, покрывая поцелуями ее мокрое от слез лицо.

– Если бы не ты, я пропала бы, я тебе так благодарна! Ты… Я таких не встречала! Ты замечательный, ты самый лучший, ты единственный! Я люблю тебя!

Она обняла Федора за шею, прижимаясь к нему, отвечая горячо на поцелуи, повторяя, что любит, умрет, не хочет жить без него…

Он осторожно снял ее руки со своей шеи…

…Паузу прервал Савелий, который не удержался и спросил:

– Почему, Федя? Я же видел, она тебе нравится! Почему?

Федор молча смотрел на него.

– Извини, что лезу… – смутился деликатный Савелий.

– Ничего… Понимаешь, Савелий, она в том возрасте, когда нужны герои, а какой из меня герой? Я же не Гетманчук. Ей нужно сначала подрасти, поднакопить хоть какого-то житейского опыта… Подальше от мамы, поездить по разным странам – сейчас она сможет себе это позволить, если захочет. Она мечтает купить дом и завести кролика и козленка… Она совсем еще девчонка, Савелий. Ей в куклы играть, она сама еще не знает, что ей нужно. Я, во всяком случае, ей не нужен… – Он помолчал. – Нет, не так! Я нужен ей от ее неуверенности, слабости, неопытности, ей кажется, что нужен… Она не понимает, что в мире полно интересных людей, тот же Володя Коваленко, который подходит ей куда больше, чем я. И еще – как ни крути, Савелий, а разницу в возрасте со счетов не сбросишь! Я встречал подобные прекрасные пары, где жена поначалу восхищалась мужем, а потом ничего, кроме раздражения и скуки, он в ней не вызывал… Знаешь, Савелий, существует инерция возраста, и разница между поколениями в наше время все глубже… Это уже не разница, а пропасть!

– С развитием технологий, – не удержался Савелий.

– Именно, в том числе. С новыми технологиями меняется и устаревает мораль старшего поколения, и мы превращаемся в старых занудных резонеров и перестаем понимать молодых. И это самая большая пропасть между поколениями, Савелий. Логика – против таких союзов… – Он снова помолчал и сказал уже другим тоном, обрывая себя: – Согласен, мой недостаток – занудство и мутное философствование, как выражается наш капитан, но я – то, что я есть. Кроме того, я привык к свободе и работаю по ночам; я могу в любой момент удрать на природу с палаткой, могу молчать целыми днями и думать… Мои привычки – привычки записного холостяка… И еще я литрами пью кофе!

– Разница в возрасте не такая уж большая, – заметил Савелий.

– Это еще не все, Савелий. Еще… страшно!

– Страшно? – с недоумением повторил Савелий. – Не понимаю…

– Страшно обмануть ожидания, Савелий! Она видит во мне героя, как я уже сказал, а я – самый обыкновенный, скромный, ничем не выдающийся учитель философии, препфил, как говорят мои креативные учни… Который забурел, обленился, перестал бегать по утрам и никак не закончит ерундовой статьи. И работает по ночам… Делает вид, что работает, а сам никак не закончит эту чертову статью. Впрочем, об этом я уже упоминал. И наступит момент, когда она посмотрит на меня трезвым взглядом и поймет, что потеряла самые прекрасные годы жизни с человеком случайным и в общем-то ей не нужным… Не нужным, Савелий. Мы опять пришли к вопросу о нужности. Да и не хотелось бы уподобляться пожилым сатирам, которые женятся на девочках-студентках…

Савелий улыбнулся и покачал головой.

– Ты преувеличиваешь, Федя.

– Знаешь, Савелий, я всегда считал, что несостоявшиеся истории самые прекрасные… На том и закончим. Не будем расставлять точки над «i», согласен?

– Согласен, – вздохнул Савелий, – хотя я тебя все равно не понимаю. Ты опять… сбежал!

– Добавь, как последний трус и дурак!

– Как последний трус! Не жалеешь?

– Конечно, жалею… А что поделаешь? – Федор развел руками. – Мы то, что мы есть…

– Ага, киряем на пару, нет, чтобы дождаться кворума! – раздался у них над головой родной голос капитана Коли Астахова. – А чего это мы такие грустные?..

Глава 34

Сюрприз

…Машина выбралась из города и полетела по шоссе к Посадовке.

– Нужно было позвонить, вдруг его нет дома! – беспокоился деликатный Савелий. – Да и вообще, без звонка как-то неловко, Федя!

– Если позвонить, не получится сюрприза, – возражал Федор. – А нам главное, чтоб свалиться как снег на голову и увидеть его во всей красе – в засаде с карабином. Если повезет, прокурор пальнет и…

– Надеюсь, в воздух? – подала с заднего сиденья голос актриса Элла Николаевна, которая и была тем самым сюрпризом, о котором говорил Федор. – Вы уверены, Федя, что это удобно? Савелий прав, без звонка как-то не комильфо.

– Я тоже надеюсь, что в воздух, но не поручусь. Прокурор – человек со всячинкой. Одно знаю точно: скучно никому не будет. А что без звонка… Подумайте сами: он разволнуется, забегает, застесняется… По-моему, наскоком лучше, тем более всем интересно увидеть прокурора в естественной среде обитания, так сказать, без прикрас.

– Сложный человек, как я понимаю, с характером анахорета, да еще и с ружьем! – продолжала актриса. – По-вашему, это не опасно? А ну как в самом деле возьмет и пульнет?

– А мы поднимем руки вверх и сразу сдадимся в плен. Не нужно быть такими пессимистами, господа! Наслаждайтесь природой и прекрасным теплым днем, возможно, последним перед долгими зимними сумерками.

– Ваш друг, Савелий, напоминает моего первого мужа, тренера по парашютному спорту, такой же отпетый авантюрист!

– Что с ним случилось? Разбился?

– Ничего не случилось, живой. До сих пор жив-здоров и раскатывает на мотоцикле, байке! Отпустил косу до пояса, весь в коже и заклепках. После третьего неудачного приземления мы с ним расстались.

– Нервы не выдержали? – спросил Федор. – У вас?

– Нет, он влюбился в сестричку, которая его перевязывала. Как он мне заявил, он устал от моего взрывного характера и ему захотелось нормального человеческого счастья и покоя.

Савелий с трудом сдержал улыбку и отвернулся, притворившись, что рассматривает бесконечные заборы за окном.

Машина, повиляв по сложным и запутанным дорогам поселка, добралась наконец до жилища бывшего прокурора Гапочки. Федор заглушил мотор, и первозданная тишина обрушилась на них водопадом. Здесь пели птицы и шелестели листья. Савелий выскочил первым и подал руку даме. Элла Николаевна, опираясь на его ладонь, выбралась из машины, осмотрелась и глубоко вдохнула деревенский воздух. Красота!

– Вперед! – скомандовал Федор, и они не торопясь пошли по дорожке к дому, причем старая актриса все так же опиралась на руку Савелия.

Бывший прокурор в неизменном камуфляже и бейсбольной шапочке дремал в кресле на веранде, на коленях у него лежало неизменное ружье.

– Глеб Северинович! – откликнул его Федор. – Не стреляйте! Это мы!

Гапочка встрепенулся, схватился за ружье, всмотрелся прищуренными глазами. Остановил взгляд на Элле Николаевне, вскочил, сдернул бейсбольную шапочку, пригладил седой ежик.

– Это Элла Николаевна, – представил актрису Федор. – Наша добрая знакомая. Это Савелий Зотов, вы должны его помнить. А это наш старинный знакомый Глеб Северинович!

– Прошу! – Прокурор повел рукой. – Милости просим! Почему же вы, молодые люди, не предупредили? Да еще с дамой! А если бы меня не было дома? – попенял он. Щелкнул задниками вьетнамок, поклонился и поцеловал сухую коричневую ручку Эллы Николаевны. Впечатлительный Савелий заморгал…

– Позвольте, позвольте! – Бывший прокурор вгляделся в гостью, не выпуская ее руки. – Я помню вас! Вы актриса нашего театра! Как же, как же… Элиза Дулиттл! «Вольный ветер»! «Сильва», «Марица!»

– Перепела весь классический репертуар – Кальман, Легар, Лоу, Штраус! Вы хотите сказать, что меня еще можно узнать? – кокетливо спросила Элла Николаевна и поправила рюши красной блузки. Звякнули браслеты…

– Вы ни капельки не изменились! – галантно сказал Гапочка.

Актриса рассмеялась и махнула рукой.

…Они долго сидели за столом под старой яблоней, пили яблочное вино, изготовленное прокурором, и ели привезенный пирог, собственноручно испеченный Эллой Николаевной. И разговаривали. Сначала обсудили в деталях страшное тройное убийство, потом перешли на разные события прошлого века, связанные с жизнью города, о которых Федор и Савелий едва помнили или не помнили вовсе, а для этих двоих все было словно вчера…

…Наступил момент, когда Федор и Савелий переглянулись и стали прощаться. Вечерело, на сад опустилась прохлада, и везде выступила роса: на клеенке, которой был покрыт стол, на тарелках и чашках…

Элла Николаевна сказала:

– Вы, мальчики, езжайте, а нам еще со стола убирать… Глеб Северинович без меня не справится, правда? – Актриса взглянула на прокурора и… Федор готов был поклясться, что она ему подмигнула!

Гапочка растерянно кашлянул и проговорил:

– Конечно, куда спешить! Уберем со стола, вымоем посуду, посмотрим телевизор… Время еще детское…

Старики проводили мальчиков до калитки, все постояли, прощаясь, и расстались.

– Надеюсь, он не сбежит, как байкер, – заметил Савелий после продолжительного молчания. – Удивительная женщина…

– Не сбежит, – успокоил его Федор. – Им есть о чем поговорить и что вспомнить. И надо спешить – времени осталось не так уж много… Удивительно, Савелий, мы для них «мальчики»! Тебе не приходило в голову, что остается все меньше людей, которые могут назвать нас мальчиками?

– Все течет… – неопределенно сказал Савелий. – Ты молодец, что сообразил, я бы не решился.

– Знаешь, Савелий, иногда нужно взять человека за шиворот и дать пинка, как советует моя старинная знакомая Регина Чумарова, для его же блага!

– Не всем, – возразил Савелий. – Некоторые не поддаются… Работают по ночам, пьют кофе и не поддаются! Статью хоть закончил?

– Закончил, Савелий.

– Может, дать тебе пинка?

Федор не ответил…

Глава 35

Жизнь продолжается

Закончилась дождливая осень, похолодало, ударил легкий морозец, и точно по расписанию, первого декабря, посыпал снег. Непорочные, сияющие, танцующие в воздухе звездочки настраивали на ожидание чуда и радостей впереди.

Федор, как и обещал, вывел своих учней на лыжную прогулку в Еловицу. Они даже развели костер и испекли картошку, принесенную им в рюкзаке. Для большинства это оказалось экзотикой, куда привычнее были чипсы и бигмак. Можете представить себе горячую картошку, пригоревшую с одного бока, дымящуюся на морозе, посыпанную солью!

Наступили и прошли новогодние праздники, Рождество, Крещение… Снегу навалило по крыши! А там уже и Масленица не за горами. Дни на глазах становились длиннее, таяли и плакали сосульки, днем сияло солнце, а под вечер багровели закаты. И воздух был такой… такой сладкий, с запахом талой земли и просыпающихся деревьев, и проклюнулись уже на клумбах нетерпеливые синие и желтые крокусы…

Весна выдалась ранняя и жаркая, щедрая. Уже в мае температурный столбик достиг рекордных тридцати двух градусов. Распустилось все сразу: и сирень, и черемуха, и жасмин, все взахлеб спешило жить и цвести, в воздухе столбом стояли жужжащие цветочные мухи, пчелы и мошкара, летали пьяные от любви разноцветные бабочки.

В один прекрасный день к городскому роддому подъехали две машины, из них высыпала наружу пестрая компания и, гомоня, двинула внутрь. Это были наши знакомые – директор областного архива Сократ Сигизмундович в пожелтевшем полотняном костюме, белой рубашке, с галстуком-бабочкой, и Зоя Петровна, старейший заслуженный работник архива с громадным букетом красных пионов.

Во второй группе было трое: Лидия Кулик в синем коротком платье, в котором она выглядела на десять лет моложе, культовый режиссер Виталий Вербицкий, одетый с творческим огоньком: синяя рубашка в мелкий белый цветочек, распахнутая до пупа и открывающая знакомые уже читателю серебряные цепи, кресты и кулоны, и широченные, волочащиеся по земле белые слаксы; длинные волосы режиссера были заплетены в живописную косу и перевязаны синей же ленточкой. Третьим был журналист «Нашей газеты» Сергей Иванович Брагин, одетый скромно и неброско. Все с букетами. Лида с сиренью, Виталий с выпендрежными орхидеями, а Сергей Иванович с белыми и синими колокольчиками. На лице у него была написала неуверенность. Виталий придерживал журналиста за локоть, словно опасаясь, что тот может в последнюю минуту сбежать.

В прохладном пустом вестибюле группы объединились, перезнакомились, и Лида побежала в справочную узнать, когда начнут церемонию.

Они стояли как на параде, уставившись на дверь, откуда должны были появиться Ирина с младенцем.

Заиграла музыка – «Пусть всегда будет солнце». Лида и Зоя Петровна дружно зашмыгали носами. Дверь распахнулась, оттуда выплыли дородная сестра, похожая на купчиху, в белом халате, с продолговатым свертком в руках, и Ирина.

– Папаша кто у нас? – басом спросила купчиха. – Попрошу взять ребенка! Фотографируемся!

Молоденькая девчонка, тоже в белом халате, уже стояла с камерой наизготове. Виталий Вербицкий вытолкнул вперед журналиста, и они вместе подошли к остолбеневшей Ирине.

– Папаша кто? Взяли ребенка!

Виталий, видя, что журналист в ступоре и не двигается, деловито принял голубой сверток, и они стали по обе стороны от Ирины. Девчушка защелкала камерой.

– Теперь родственники! – командовала купчиха. – Становись сюда и сюда! Боком, боком! Ближе, а то не влазите! Давай, Викуся!

– Теперь речи! Кто хочет сказать? Мама, скажи!

Ирина, покраснев, пролепетала что-то про замечательный коллектив роддома; Лида уже открывала большущую коробку конфет, а Виталий шампанское. Сестричка из справочной бегом принесла поднос с бокалами. Викуся снова с энтузиазмом защелкала камерой.

Слово взял Виталий, молоденькие сестрички смотрели на него, как завороженные, подталкивая друг дружку локтями. Виталий прочитал красивые стихи, обращаясь к Ирине, и при этом сильно размахивал руками и завывал:

К тебе мой стих. Прошло безумье!

Теперь, покорствуя судьбе,

Спокойно, в тихое раздумье,

Я погружаюсь о тебе,

Непостижимое созданье!

Цвет мира – женщина – слиянье

Лучей и мрака, благ и зол![16]

Закончив, он, метя косой пол, низко поклонился Ирине. Купчиха приоткрыла рот, пытаясь понять, о чем стихи; на лице Сократа Сигизмундовича застыло выражение мучительного раздумья; сестрички оживленно шептались, не сводя взгляда с режиссера; Ирина стояла красная и смущенная, держа на руках ребенка.

Они наконец отбыли. Напоследок купчиха сунула в руки Сергею Ивановичу квитанцию и потребовала заплатить за памятный альбом – по-видимому, определив в нем самого надежного; музыку выключили, и возбужденные сестрички убежали в отделение с рассказом, кто, оказывается, отец ребенка! Один из отцов!

А в доме Ирины их ждал накрытый стол и весь остальной архив, в том числе индиго Иван, который завороженно смотрел на салаты и закуски – чувство голода просыпалось в нем только при виде еды, о которой он, как правило, забывал и мог целыми днями ничего не есть. Его астральное тело пребывало где-то за пределами, в пятом или шестом измерении, а бренное, физическое, находилось тут и иногда требовало подпитки.

Ирину встретили радостными криками и поцелуями, затормошили, заобнимали, и она наконец расплакалась.

– Это она от счастья! – объясняла всем сияющая Лидка.

– Ириночка, а имя уже выбрала? – спросила Зоя Петровна.

– Выбрала, – отвечала смущенная Ирина. – Василий, в честь моего папы…

– Редкое по теперешним временам имя, – сказала Зоя Петровна. – Василек! Счастья тебе, мальчик! Расти большой!

Полетели в потолок пробки от шампанского. Руководил застольем Виталий Вербицкий, и архивные дамы, переглянувшись, совсем уж было решили, что он отец ребенка. Виталий сыпал тостами, читал стихи, даже спел под гитару. Он был в ударе! Получилось даже интереснее, чем в театре. А потом он предложил тост за родителей новорожденного и потребовал, чтобы они встали. Ирина, вспыхнув, поднялась. После небольшой заминки поднялся и журналист…

…Ирина выскользнула из-за стола и поспешила в спальню, где на ее кровати, в самом центре, спал Василий. Присела на край. Личико младенца было серьезно, светлые бровки нахмурены; время от времени он почмокивал губами. Ирина подумала, что ему снится… Что-то, как взрослому человеку… Что-то происходит в его сознании, что-то он вспоминает такое… космическое! Она вспомнила индиго Ивана и рассмеялась.

Дверь тихонько открылась, и в спальню вошел Сергей Иванович.

– Извините, что я без приглашения, – сказал он церемонно.

Ирина вспыхнула и кивнула.

– Я хотел сказать, что я… Одним словом, мы с вами мало знаем друг друга… И я должен…

– Вы ничего мне не должны, – прервала его Ирина. – Честное слово, я ничего не знала! Когда я увидела вас там… Вы теперь подумаете, что это какая-то некрасивая игра! А я… Честное слово! – Она прижала руки к груди, умоляюще глядя на журналиста. Она чувствовала, еще минута, и она расплачется.

– Ну что вы! – воскликнул журналист. – Я ничего не думаю, наоборот! Я не хотел идти только потому, что боялся, а Виталя меня вытащил. Я не верил, что вы хотите меня видеть… И вообще, я хочу сказать, что… – Он запнулся. – Я хочу сказать, если вы не против… Одним словом, давайте знакомиться снова! Меня зовут Сергей Брагин, разведен, работаю в газете и часто бываю в командировках. В быту скромен, хозяйством не обременен, если не считать собаки неизвестной породы по имени Поттер, и всеяден. Как вы, возможно, помните, написал дурацкий водевиль из жизни города… Виталя настоял, а против него не попрешь. Но я ему благодарен – в архиве я встретил вас, Ирина… – Он помолчал и сказал, разведя руками: – Все, наверное.

– Он сказал, что вас чуть не убили из-за ваших расследований, – тихо проговорила Ирина.

Журналист рассмеялся и махнул рукой.

– У Виталия богатое воображение, он все ставит с ног на голову! Мы врезались в дерево, потому что я имел неосторожность пустить его за руль. Знаете, есть люди, неспособные управлять автомобилем, и научить их невозможно. Какого-то центра в мозгу не хватает. В итоге у меня была сломана рука и пара ребер, а ему – хоть бы хны! Ни одной царапины… Наш Виталя – любимчик фортуны!

Ирина смотрела на него во все глаза, словно видела впервые, словно только сейчас рассмотрела в нем что-то пропущенное, не замеченное ранее: нормальный мужик, в джинсах и голубой рубашке, с серыми – все-таки они серые! – глазами, на подбородке ямка, мог бы постричься, седина, почти незаметная. Оказывается, вовсе не герой. Хорошая улыбка, лицо – сейчас растерянное, но она помнит его насмешливым и восхищенным… Сто лет назад, в день его рождения, в августе… Лев! Они пили шампанское, и она наклюкалась и приставала к нему с глупыми вопросами о судьбе и предназначении… И он ответил… Что же он сказал тогда? Он сказал, что судьбы нет, а есть выбор! И, делая выбор, мы выбираем судьбу…

Она перевела взгляд на Василия, который спал, не подозревая о судьбоносных решениях, которые ей предстояло принять. И она бросилась как в омут головой:

– Вы должны меня ненавидеть! Ведь вы даже не можете быть уверены, что… – Она не посмела закончить фразу, но Сергей ее понял.

– Знаете, Ира, я много думал и пришел к выводу, что это… не то чтобы не важно, нет, а не самое главное, скажем так. И потом, кто может поручиться – мой, не мой? А насчет ненависти… Сильно сказано! Какая там ненависть! Ревность, должно быть, взыграла… Убежал как пацан. Человек – ревнивое животное. Я потом много раз хотел позвонить вам, да так и не решился… Виталя считает, что я трус и дурак. – Он замолчал. Подошел, присел рядом, потрогал ручку ребенка, сжатую в кулачок, и сказал: – Знаете, Ира, я всегда хотел сына, и вот у меня вдруг появилась возможность его заполучить. И я… И мы эту возможность фиг упустим, так и знайте!

– Мы? – Ирина взглянула ему в глаза, впервые за все время.

– Я и Поттер, он в курсе.

Ирина рассмеялась и заплакала. Он привлек ее к себе, и они так и остались сидеть – молча, чувствуя сердца и тепло друг друга…

* * *

…В июле, когда продубленный нездешним солнцем и обветренный вольными ветрами дальних дорог Федор вернулся из Непала, на тумбочке в прихожей его ожидало письмо в большом красочном конверте – обратного адреса на конверте не было. Почтой в его отсутствие занималась соседка Мария Семеновна, которая ему симпатизировала. Она же поливала кактус Федора, цветущий раз в десять лет – как было обещано на крошечной этикетке с изображением пятнистого цветка, похожего на жабу, приклеенной к горшку. Кактус был подарен Федору учнями в день его рождения. Он еще заподозрил в этом некий тайный умысел, что-нибудь вроде намека на припаянную ему новую кликуху – «Федя-кактус» или «Философский корень», но, кажется, обошлось, во всяком случае, до его ушей ничего подобного не доходило.

Он сбросил на пол тяжелый рюкзак, прошел в комнату, упал на диван; помедлив, надорвал конверт. Письмо было от Елены Гетманчук. Старательный неровный детский почерк, концы строк съезжают вниз…

«Добрый день, Федор Андреевич… – начиналось письмо. – Пишет Вам Елена Миронова. Мы с Володей заходили к Вам, но Ваша соседка сказала, что Вы уехали в Индию».

Федор усмехнулся. Соседка никак не могла запомнить, куда именно он уехал.

«Мы поженились десятого июля, были только моя мама и семья Володи, а гостей не было. У меня даже не было свадебного платья. Володе предложили контракт в Германии, и в августе мы уезжаем. Мама все время плачет, мы всегда ездили вместе – и к родственникам, и отдыхать, а кроме того, она боится заграницы.

Я хочу сказать Вам большое спасибо! Если бы не Вы, я даже не знаю, чтобы со мной было. Вы самый главный для меня человек, и для мамы. Для всех нас. Я никогда Вас не забуду! Вы очень много для меня значите.

Я и Володя желаем Вам счастья и творчества в жизни, и оставайтесь таким, каким мы Вас знаем. Вы замечательный человек! Володя тоже так считает.

Мы напишем Вам из Германии – может, когда-нибудь Вы приедете к нам в гости. У Володи есть Ваш электронный адрес…

До свидания, Федор Андреевич! Спасибо за все. Будьте счастливы.

С уважением,

Ваши Елена и Володя».

Федор дочитал до конца и задумался. Верный привычке раскладывать все по полочкам и из всего извлекать глубинный смысл, он задался вопросом – что это? «Я никогда Вас не забуду», спасибо за все… не просто «спасибо», а «спасибо за все»… Фигура речи или признание в любви? Сожаления о несостоявшемся? И что она будет помнить, эта девочка – как он вытащил ее из передряги или как они целовались? И как она плакала оттого, что он не принял ее и ничего не позволил? Не дал себе воли… «Самый главный человек… для всех нас», «Федор Андреевич» – что это, дистанция? Прощание?

А что сейчас испытывал он сам? Сожаление, что отпустил и не дал состояться? Федор вздохнул. Перечитал письмо еще раз… «Я и Володя», «мы с Володей», «Володя тоже так считает»… Всюду Володя…

Он вспомнил, как Коваленко сказал, что «Ленка как вода, принимает форму сосуда», и еще о том, что без воды нет жизни… Ему повезло, этому математическому гению, подумал, невольно вздыхая, Федор, испытывая сожаление и непонятную тоску. У него будет верная спокойная жена, которая будет готовить еду, рожать детей, поддерживать огонь в очаге… Надежный тыл. А что еще нужно разумному человеку, занятому делом?

Разумному человеку, а не философу?

Вопрос был из разряда вечных вопросов о смысле жизни, и универсального, одного на всех, вразумительного ответа на него, увы, не существовало. А существовал свой у каждого мыслящего индивидуума. И даже не очень мыслящего. А он, Федор Алексеев, – зануда по жизни с мутной философией по любому поводу, как выражается бравый капитан Коля Астахов. И вообще, надо быть проще.

Федор снова вздохнул, положил письмо на журнальный столик и побрел в ванную, стаскивая по дороге футболку…

Пролог

«С чего все началось?» – спрашивал он себя без конца, осторожно пробираясь узкими улочками во влажных тревожных сумерках.

В Тренте – в семьдесят пятом? С убийства того мальчика, Симона? Или все-таки в девяностые – в Испании, Португалии, на Сицилии?

А возможно, уже позже – в Нюрнберге и Берлине – в десятом?

Откуда, из какой зловонной темной дыры, поднялась на поверхность та ненависть, что теперь, казалось, носилась не видимая никем, кроме него, над этими сверкающими под ласковым солнцем лазоревыми водами? А вдруг он просто старый испуганный дурак, который видит страшные знаки там, где их нет? И замечает тайную угрозу даже в этом волшебном городе, так непохожем на сухую раскаленную твердь его родины? «Родина? – усмехнулся он. – Какая родина?» У таких, как он, ее не было уже тысячу с лишним лет. Думать, что она у тебя есть просто по праву рождения, – горькое и унизительное заблуждение. И вылечат от него быстрым и жестоким способом, выгнав, как вшивую собаку, за ворота дома, который ты считал отчим.

И вот теперь, зайдя за угол покрытого сероватой плесенью палаццо и, как всегда, в восторженном ошеломлении замерев перед прекраснейшей в мире лагуной, он твердил себе: «Не мягчеть душой, не расплываться мыслью, не пытаться слиться с этим великолепием. Помнить – опасность близко».

Но, Господь Всемогущий, как хотелось слиться и – укрыться в этой сияющей красоте! О Серениссима, дивная раковина, вынесенная прозрачной бирюзовой волной на Адриатический берег! Слияние в едином месте творения Божеского и человеческого. Воды – от Бога. И камня – возведенного человеческой рукой.

Он вздохнул и вновь свернул на узкую полоску набережной, тянувшейся вдоль канала, уходящего в глубь города. Ветер стих, и, как всегда в отсутствие движения воздуха с моря, от застоявшейся воды внизу стал подниматься тяжелый запах испарений. Он поскользнулся на гнилых отбросах, едва успел ухватиться за влажную стену дома. И вдруг… Вдруг где-то высоко, над почти смыкающимися над его головой стенами домов, раздался первый удар колокола. Он вздрогнул и на секунду замер, а там, в далеком лиловеющем небе, на этот первый раскат откликнулась вторая, а потом и третья звонница. Колокольный гул плыл над городом, словно опутывая его невидимой сетью, и он внезапно почувствовал, что стал ее заложником. Мелкой мушкой, попавшей в широко расставленную паутину. Зачем, зачем он так задержался в порту? До дома было еще далеко, а темнело здесь осенью мгновенно.

Можно, размышлял он, взять частную лодку на Грандканале, но кто мог бы поручиться, что его, с мешочком голкондских камней, только что с таким трудом выторгованных прямо в порту на вернувшихся на рассвете судах, не выкинут, обобранного, в зловонный канал? Он скривил тонкий рот. Так же, как никто не может дать гарантию, что его не подкараулят на одной из этих тесных улочек и не выбросят, опять же, в ту же черную маслянистую воду. Он решился – и сделал знак рукой. Тотчас от темной стены отделилась темная же тень и беззвучно, как призрак, подплыла к маленькой пристани у горбатого мостика, на котором он стоял.

– Куда нужно синьору? – негромко произнес хриплый голос.

Он назвал адрес, сердце испуганно дрогнуло: что-то скажет? Но лодочник в ответ лишь кивнул и, схватившись длинной жилистой рукой за столбик у пристани, дал ему возможность осторожно шагнуть в качающуюся лодку.

Всю дорогу они молчали: лодочник ровными мерными движениями резал веслом кажущуюся плотной ночную воду, изредка сотрясаясь в приступе кашля, как вспугнутая птица – в крике. А пассажир кутался в плащ, задумчиво вслушиваясь в всплеск отходящей от лодки волны, в которой нервно дрожала выкатившаяся на иссиня-черное небо полная луна. «Надо уезжать, – думал он. – Пора, как бы ни хотелось остаться». Жил бы один, легко отмахнулся бы от тайных токов интуиции – мол, бабьи страхи! Но у него еще была семья. Точнее, то, что от нее осталось. И пусть его интуиция кажется иным колдовской, он-то знал: это не дар предвидения, а настоянный, как хорошее вино, в мехах страха и крови опыт. «Но куда бежать? – спрашивал он себя горько. И отвечал себе же: – Мир большой. Есть Левант, Константинополь и Польша. Выбирай – север или юг. Главное, чтобы можно было заниматься своим делом, которое кормит меня и детей».

– Приехали, – сказал баркайоло, пришвартовавшись к низкому берегу и с явной опаской глядя на то место, которое его пассажир уже пять лет считал своим домом. Мужчина в длинном плаще встал, кинул монету лодочнику и, зная, что руку ему тут не подадут, сам шагнул с качающейся лодки на скользкую, омываемую водой в лунных бликах лестницу, ведущую на набережную.

Здесь было еще тише, чем в оставшемся справа по борту ночном городе. После дневного портового многоголосья эта тишина показалась мертвой, зловещей. И, нарушая ее, он поднял руку и постучался в высокие ворота.

Шел 1548 год.

Маша

– Машенция, подъем! Завтрак готов! – услышала сквозь сон Маша и приоткрыла глаза: на высоком потолке плескались солнечные зайчики – отражение воды канала. Солнце. Сегодня светило редкое в этом городе солнце. Когда Маша была маленькая, Любочка говорила внучке, что это она, Маша, его привезла. И Маша в глубине души до сих пор в это верила: она дарила городу солнце, а он ей – ощущение счастья. Неразмытого, концентрированного воспоминания о детском беззаботном каникулярном времени. Проведенном здесь, в этой нелепой комнате с высоченными потолками, где овальная розетка лепнины почему-то уходила к правой стенке и обрывалась ровно на трети.

– Что ты хочешь? – говорила ей бабка, закуривая. – Нетипичный жилой фонд. Бог весть чьи тут были хоромы. Ясно одно: твоя комната и соседняя составляли единую, видимо, гостиную. А после, как выгнали бывших хозяев, квартиру, как старое пальто, перекраивали то так, то эдак…

Чтобы в результате получился такой нелепый расклад: посередке огромная, по советским понятиям, кухня. Слева – бабкина комната, более-менее пристойных пропорций, а справа – гостевая, она же – Машина. Длинная, как пенал, но освещенная высоким окном во всю узкую стену. Кровать стояла к окну впритык – и освещение, и настроение обитателей этой комнаты зависело от небес за окном. Выходило тройное отражение: неба в комнате, неба и солнца в зеркале воды внизу, в канале, и оттуда уже – отблеском на потолок. Это движение светотени сопровождало Машины пробуждения в Питере многие годы, убаюкивало и становилось фоном для детских бесконечных мечтаний.

Маша спустила ноги с кровати, зевнула и забрала волосы в хвост на затылке. Пора было вставать – вот уже неделя, как она приехала к бабке на Грибоедова, и неделю же не могла проснуться самостоятельно. Каждое утро Любочка будила ее из-за стенки призывом к столу. И это было чертовски приятное пробуждение. Маша принюхалась: запах бекона разлетался по родной питерской квартире – Любочка не признавала «легких» завтраков. Завтрак был ее основным приемом пищи, запивался литром кофе из большого ультрамаринового, закопченного по днищу от старости кофейника и сопровождался, плюс к яичнице, тостами. Из древнего же, советских еще времен, тостера, который бабка упрямо не выбрасывала, а раз за разом относила чинить. Новые времена коснулись лишь сыра – финского, сменившего пошехонский. И заместившего вологодское финского же масла («Чухонские молочные продукты – самые лучшие», – наставительно говорила бабка).

Маша зашла на кухню и зажмурилась от солнца, бившего в широкое трехстворчатое окно. Подле окна стоял большой круглый стол, накрытый скатертью с мережкой. Слева по стенке располагались плита и длинный разделочный стол, справа – массивный буфет с посудой и диванчик, покрытый старым пледом. То, что самая большая комната в квартире была отдана под кухню, удивляло всех гостей, измученных убогим советским метражом, и казалось бессмысленным пространственным расточительством… Но на самом деле таковым не являлось. Кухонная комната была самой радостной, в любое время года, несмотря на погоду, светлой. Там царил уют, и можно было делать кучу разных дел, и все – приятные: готовить и поедать приготовленную еду, пить вино или чай с друзьями, читать книжку на продавленном диванчике, изредка поднимаясь, чтобы достать себе песочного печенья из буфета. В этой квартире, так же как во всем петербургском бытии, наблюдалась некая демонстративная отстраненность от московского приземленного прагматизма. Здесь легче дышалось, и именно сюда, к бабке, Маша всегда приезжала зализывать раны и оглядеться, чтобы решить, что делать со своей жизнью.

Впрочем, на этот раз официальной версией был грядущий Любочкин день рождения – ей перевалило за восемьдесят, и каждый «праздник детства» она встречала в глубокой печали, сетуя на неумолимость времени и мрачно попивая из наперсточных рюмочек «Таллинский бальзам». Обострялись артроз с артритом – все эта питерская сырость! – начинало шалить сердце.

– Не обращай внимания. Твоя бабка как-то мне призналась, что переживает из-за своего возраста лет с тринадцати, – однажды заметила мать. – Сначала она сетовала, что уходит детство, потом юность, зрелость… А теперь вот – боязнь глубокой старости, хотя, поверь, нам бы с тобой такую старость!

И Маша не могла не согласиться. Любочка жила вполне себе светской жизнью. Под боком были залы филармонии, Большой и Малый, и выставочный зал в корпусе Бенуа при Русском музее. Чуть подальше – Мариинка, которую бабка по старой памяти называла Кировским, и Эрмитаж, куда она ходила со служебного входа как к себе домой. Жизнь Любочки была комфортной и простой в использовании, потому что у нее имелись ученики. Точнее – УЧЕНИКИ. Любочка, она же Любовь Алексеевна, преподавала лет сорок подряд языкознание в Герцена, он же – Педагогический университет. Языкознание учили и сдавали инязовцы, которые при выпуске распределялись кроме как в школы в самые разнообразные структуры, ибо иностранный без словаря в то уже далекое, не избалованное специалистами «с языком» время был достаточен для начала недурной карьеры. Бывшие студенты шли в переводчики, экскурсоводы, в служащие отелей, принимающих иностранные делегации, и на предприятия, имеющие отношения с западными партнерами… А поскольку большинству Любочкиных учеников сейчас уже стукнуло пятьдесят, они успели весьма высоко подняться по карьерной лестнице и потому без труда могли доставить удовольствие любимой преподавательнице. Чего бы той ни хотелось: билетов ли на премьеру в Мариинке или круассанов на завтрак из «Европейской», где бывший студент занимал пост управляющего. Именно оттуда через день в квартиру на Грибоедова являлся посыльный в ливрее и с картонной коробкой с вензелями «Грандотеля».

Сдобное великолепие из коробки вкупе с яичницей украшало сейчас стол, залитый мартовским прохладным солнцем. Форточка была приоткрыта, и кремовая штора чуть колыхалась от осторожно впущенного в кухню весеннего ветра. За столом в махровом бордовом халате сидела Любочка и разливала кофий по серьезным, большим кружкам: начиналось время завтрака, прекрасное время, определяющее весь предстоящий день. Завтрак, по мнению Любочки, не мог быть скомканным – утренней обязаловкой, банальным перекусоном перед уходом на работу. Завтрак давал запас прочности перед выходом в этот жестокий мир. После правильного завтрака проще было выдержать любые испытания, посылаемые злодейкой-судьбой.

– Выспалась? – Бабка положила кусочек сыра на тост с расплавленным маслом, запила все это большим глотком кофе и подмигнула Маше веселым, несмотря на возраст, ничуть не выцветшим яркоголубым глазом.

– Еще как! – Маша подмигнула в ответ, соскребая со старой сковородки яичницу-глазунью и стараясь не расплескать желток. – Чем сегодня займемся? У вас есть план, мистер Фикс?

Вопрос был праздный: у Любочки всегда имелся план и даже иногда несколько. И если по официальной версии Маша приехала к бабке с целью ободрить и развлечь ее в канун дня рождения, то истина располагалась, как водится, где-то между Любочкиной напускной тоской и Машиной профессиональной потерянностью. Это Маше нужно было уехать из Москвы «прополоскать мозги балтийским ветерком», как называла это бабка. И именно Любочка развлекала Машу, а вовсе не наоборот.

– Заедем к Сонечке? Помнишь ее? – спросила бабка, щедро выкладывая в прозрачную розетку клубничное варенье.

– Эта та, у которой муж полковник?

Любочка кивнула:

– Покойный. Она еще в Меншиковском гегемонит.

«Гегемонить» на поверку означало быть хранителем дворца-музея Меншикова на Васильевском. Маша усмехнулась: как не помнить? Она вообще наизусть знала всех бабкиных подруг, много лучше, чем материнских. Сонечка, Раечка, Ирочка, Тонечка. С истинно ленинградским интонированием в речи и по-петербуржски прямыми спинками. Большинство из них пережили блокаду, но это никогда не было темой бесед. Беседы велись вокруг временных выставок в Русском: «Привезли фарфор советской эпохи, помнишь, из того, с серпами, которым бы мы и стол накрыть постеснялись!» Смены экспозиции в Эрмитаже: «Зашла по привычке во французскую секцию на третьем, и ты не поверишь, куда они перевесили Матисса!» И гастролей пианистов: «Очень, очень фактуристый мальчик, знаешь, настоящий сибиряк, из Рахманинова выжимает то, чего сам Сергей Васильич, поди, не вкладывал!» Маша, помнится, пару лет назад оказалась с Тонечкой, бывшей профессоршей консерватории, в Мариинском театре. У Тонечки тоже были свои ученики, сидящие в оркестре и организовавшие им билеты – аж в Царскую ложу. Восьмидесятилетняя Тонечка пришла в узком черном платье, с драматически подведенными глазами и сухим ртом в ярко-алой, чуть подтекающей помаде. В потертой театральной сумочке кроме бинокля пожелтевшей слоновой кости лежала плоская фляга с коньяком. Тонечка, ничуть не смущаясь, перед спектаклем протянула ее Маше с бабкой и, получив вежливый отказ, на протяжении всего действа регулярно к ней прикладывалась. На напудренном лице нисколько не отражалось прогрессирующее опьянение. Лишь однажды, во время сольной партии Вишневой в роли Джульетты, она повернулась к подруге и вдруг громко и четко произнесла: «Страна – говно. Но танцуют – гениально!» Маша вряд ли когда-нибудь забудет выражение лиц мелкой и средней чиновничьей публики, соседствующей с ними в Царской ложе.

– Как дела у твоих «девочек»? – поинтересовалась она, разломив круассан и в предвкушении намазывая белую мякоть маслом, а потом вареньем.

– Сонечка подрабатывает консультациями у новых русских. – Любочка хмыкнула. – Рассказывает, бедняжка, чем отличается классицизм от идиотизма.

– С результатом? – искренне посочувствовала Сонечке Маша.

Бабка пожала плечами:

– По крайней мере денежным.

Сама бабка до сих пор подрабатывала частными уроками английского и решительно отказывалась принять материальную помощь от дочери.

– А Антонина?

– Выпивает, не без этого. Но, согласись, в нашем преклонном возрасте алкоголизм уже не так страшен. А вот Раечка… – Глаза бабки загорелись тайным огнем, и Маша улыбнулась: в жизни Раечки явно происходило нечто, достойное сплетни. – Не поверишь! Завела себе любовника!

Маша замерла, а потом расхохоталась: от Раечки, кокетливой, похожей на подвядшую, точнее, подчерствевшую сдобную булочку, можно было ждать всего. Бабкина подружка опробовала на себе все инновации пластической хирургии и подбивала на это же Любочку – пока безрезультатно, но кто знает?

– Почему не поверю? И кто ж тот счастливец?

– Молодой, лет шестидесяти пяти. Своя вроде как обувная лавка.

– То есть мужчина при деле? Отлично! – Маша, как и бабка, откровенно наслаждалась завтраком. – Вдовец?

– Упаси бог! Жена жива и здорова. Ничего не подозревает, бедняжка!

– Напротив. Бедняжкой она станет, когда все узнает.

– Да… – Бабка задумалась. – Но, по крайней мере, он оригинален: не молодуху взял, а… – Бабка тщетно искала подходящий, не обидный для подруги синоним.

– А даже наоборот! – с улыбкой закончила за нее Маша.

– Так что? – Любочка собрала со стола сковородку и грязные тарелки. – Заедем? Погода хорошая, прогуляемся заодно по Петропавловке…

Маша кивнула. Она понимала: кроме естественного желания увидеть приятельницу Любочке хотелось продемонстрировать единственную внучку, по твердому мнению бабки, умницу и красавицу. Маша была не против «смотрин» – в конце концов, мало кто на этом свете ею так неприкрыто гордился.

Маша настояла, чтобы они поймали частника – им оказался суровый мужчина южных кровей на потрепанной «Ниве». Утверждая, что все это – лишнее барство (отлично могли бы добраться и на троллейбусе!), бабка все же упросила мужчину поехать в объезд, через Троицкий мост. Вид в солнечный день на стрелку был, как всегда, прекрасен до перехваченного дыхания. Они прервали разговор на все время проезда по мосту и одновременно повернули головы, не желая упустить ни секунды из открывающейся панорамы.

– Да, – сказала бабка просто, когда они влились в поток машин на противоположной стороне. И в этом «да» было много чего намешано: и восторг перед красотой, от которой нельзя устать и к которой за восемьдесят лет невозможно привыкнуть. И обида на единственных дочку и внучку, которые предпочли Питеру «московские ухабы», как она их называла. Маша знала, что бабка долго не могла простить ее отцу, что тот умыкнул Наталью к себе в столицу. Многие годы Федор Каравай подшучивал над Любочкой и ее городом – болотистым, серым, построенным на костях, где, по его словам, невозможно жить человеку, не склонному к глубочайшей депрессии. Бабка же недобро усмехалась и говорила: «Вот и отлично, сидите сами подальше от нашего болота в своей большой деревне, в купечестве, в позолоте да безвкусице. Одно достойное место на весь город – Кремль, да и того скоро за новостройками будет не видать».

Маша в споры не вступала: было бы о чем спорить! Ей отлично дышалось и дома, и под питерскими небесами. И пусть отцу своему она не признавалась, но бабке этого и говорить было нечего: приезжая, Маша чувствовала, что вписывалась в Питер просто, будто всегда здесь жила. Что-то вроде генетической памяти или внутреннего созвучия: город соответствовал ей своей сдержанностью, отстраненностью, спрятанной от глаз досужего зеваки сокровенной жизнью. Если бы только папа прожил чуть больше, она сумела бы ему объяснить, что…

– Приехали, – прервал ее размышления частник, с визгом шин затормозив у тротуара. Маша вылезла, подала бабке руку, и они хором смерили взглядом желтый с белым фасад Меншиковского дворца.

– Как-то с особенной нежностью отношусь к Питеру восемнадцатого века, – сказала Любочка, направляясь к парадному входу. – Понимаешь почему? – И сама же себе ответила: – Его ведь и осталось-то совсем немного, и он еще не имперский, домашний какой-то, свой. Уютный.

Маша кивнула. Еще более уютным был кабинет Сонечки, Софьи Васильевны, бабкиной подружки со школьных времен. Маленькое помещение, отделанное темными дубовыми панелями, под покатой крышей и с круглым окном, выходящим на Неву. Сонечка, одетая в строгий костюм и белую блузку, встречала их уже накрытым столом: бумаги и папки отодвинуты в сторону, чашки с сине-золотой сеткой стоят в боевой готовности рядом с коробкой конфет. Расцеловавшись с Любочкой и критично оглядев Машу, Софья Васильевна благородно усадила гостей супротив окна (наслаждаться видом), а сама села к Неве спиной, разлила чай, подвинула сладкоежке Любочке конфеты. Старинные подруги слились в едином порыве: обсудили с пристрастием Тонечкину страсть к коньяку, Раечку и ее «обувщика» и мягко перешли к себе, грешным. Любочка между делом вставила, что Марья у нее звезда столичной Петровки и даже фигурировала на фото в какой-то московской газете, статью из которой Наталья ей отослала по старинке письмом, а Любочка так хорошо спрятала (чтобы, не дай бог, не потерять!), что забыла куда. Маша хмыкнула: бабка была в своем репертуаре.

Речь перешла тем временем на Сонечкиных новых клиентов – ни шиша не понимающих в архитектуре приобретенных ими памятников архитектуры, но «очень, очень милых мальчиков». Один из них, поведала Сонечка, попал в страннейшую историю, возможно, Машеньке будет интересно. Маша вежливо улыбнулась.

Итак, «очень милый мальчик» лет сорока решил побаловать себя недвижимостью рядом с царским парком в Царском же Селе. Особнячок небольшой, простенький, но все же – осьмнадцатый век, место жительства светской тусовки екатерининских времен. От времен, понятное дело, ничего уже не осталось, но мальчик решил, что он этого так не оставит – обставит дом как надо, чтоб перед гостями не стыдно. Большим плюсом мальчика можно считать тот факт, что он осознавал собственную ограниченность в вопросах интерьеров эпохи русского барокко. И решил проконсультироваться у специалиста – собственно, Софьи Васильевны. За пару дней до того, как мальчик с шиком докатил старушку на собственном «Лексусе»-кабриолете до императорского пригорода и, растрепав ей и без того негустую прическу, выслушал ее предложения и критику, и случился этот самый казус. А именно – кража. Кражей как таковой сейчас никого не удивишь, но в том-то и дело, что «милый мальчик» в дом пока не въехал и наличности или драгоценностей жены в сейф, врезанный в солидную капитальную стену барочной эпохи, еще не положил.

– Кстати, – добавила Софья Васильевна, подмигнув Любочке, – супруги у молодого человека, похоже, тоже не наблюдается.

Маша многозначительное подмигивание проигнорировала.

– И что же странного в краже? – спросила она.

– Украли только голландские изразцы, которые хозяин заказал для облицовки камина. Изразцы старинные, века шестнадцатого, но на рынке антиквариата стоят не бог весть сколько. Много меньше, к примеру, чем люстра муранского стекла, или инкрустированная мебель а‑ля восемнадцатый век, или шпалеры льежских мануфактур, которые хозяин приобрел для стены в спальне.

– А сколько было изразцов? – Любочка положила в рот конфетку.

– Штук сто. Но украли только двадцать. Хозяин говорит, они были объединены одной темой, но в принципе ничего особенного. И заплатил он за них не больше, чем за остальные.

– Так в чем же проблема? – улыбнулась Маша. – Пусть закажет еще.

– Как же это, Маша? – Сонечка воззрилась на нее поверх очков с искренним недоумением. – А вор? Останется безнаказанным?

Маша усмехнулась:

– В нашем государстве, Софья Васильевна, остается безнаказанным воровство в куда более крупных масштабах. Вряд ли полиция будет сильно их искать. Мальчик ваш – явно не бедный. Легче забыть и купить новые.

Софья Васильевна покачала головой в редких белых кудельках:

– Маша, вы что, не знаете этих людей? Он ночей не спит, все голову ломает: почему? Почему именно эти и именно у него? Месть ли конкурентов каких или вор с придурью? Одним словом, спрашивал меня, не могу ли я его свести с кем-то, кто мог бы провести расследование, так сказать, частным образом. Я сначала отнекивалась: где я, а где частный сыск? А он мне вдруг как скажет эдак разочарованно: «Вы ж коренная, питерская! Неужто за всю жизнь не приобрели знакомых или знакомых знакомых в любой сфере?» И тут во мне взыграло ретивое: и правда, коренная я или…

– Пристяжная? – усмехнулась Любочка.

– Одним словом, я вспомнила, как Люба мне рассказала о твоем приезде и успехах в этих ваших сыщицких делах. Я ему ничего не обещала, конечно, но… – Софья Васильевна открыла ящик стола и перебрала стопку визиток, чтобы наконец вытащить нужную. – Вот.

Она подала Маше кусочек картона. «Ревенков Алексей», – прочла Маша тисненные золотом имя и фамилию. И протянула визитку обратно:

– Нет, Софья Васильевна. Простите, никак не смогу помочь вашему протеже. Удалилась от дел.

– Ну что ж… – Сонечка с улыбкой кивнула. – Ничего страшного. Пусть ищет кого-нибудь через Интернет. А карточку оставь себе: вдруг передумаешь?

Маша сунула визитку в карман – никому она звонить не собиралась, но обижать старушку не хотелось.

Любочка встала, обозначив конец светского визита. Уже выходя, Маша обернулась и спросила:

– Софья Васильевна, а что за тема?

Бабка подняла вопросительно бровь, но хранительница музея Машу поняла:

– Изразцов-то? Дети. Играющие дети.

Андрей

Андрей решил, что звонить Маше не будет. Все свое, не цицероновское отнюдь, красноречие он уже потратил, пытаясь доказать ей, что она не сможет заниматься ничем другим и работать нигде, кроме как сыщиком – на Петровке. Что нельзя закапывать свой талант: к чему было тратить больше половины своей сознательной жизни на то, чтобы стать уникальным специалистом, а затем похоронить эти знания где-нибудь в адвокатской конторе? Пусть в самом что ни на есть престижном тихом центре! И ладно бы дело было в деньгах! Но Андрей достаточно хорошо знал Машу, чтобы понимать: не нужны ей деньги. Не то чтобы вообще не нужны – «вообще» они нужны всем. Но не до такой степени, чтобы зарабатывать их, предавая любимую профессию. А то, что профессия была любимой, он не сомневался: в нелюбимом деле нельзя достичь таких высот, каких Маша Каравай достигла меньше чем за год работы в убойном отделе на Петровке. Другое дело, что любовь бывает разной, и мучительной в том числе. И Андрей сказал себе, что у Маши просто кризис – кризис взаимоотношений с профессией. Пройдет.

Но шли недели после того, как Маша официально «удалилась от дел» и даже «проставила поляну» отделу; Андрей бросал мрачные взгляды на ту часть стола, которую она занимала последний год, – и там по-прежнему было очень пусто.

– Я не хочу больше на это смотреть, – сказала ему Маша после того, как их энгровский маньяк попал за решетку. Андрей было подумал, что речь идет о несправедливости – о Зле, порождающем Добро, и подобных сложных материях. Он со своей стороны уже давно в такие вопросы не вдавался. В конце концов, он занимается своим делом – ловит преступников. Объяснять, почему тому или иному парню надо скостить срок, поскольку он параллельно совершению преступления был честным отцом, мужем, спасал детей или стариков, – дело его адвоката. В этом прелесть работы в системе: не ты принимаешь решения этического толка. Пусть болит голова у прочих ребят, находящихся на госслужбе: судьи, прокурора, присяжных, наконец.

– Почему, почему нельзя просто хорошо делать свою работу, как в любой другой профессии? – приставал он к Маше, когда в очередной раз вывез ее к себе на дачу. Она молча выслушивала его аргументы, пока он вышагивал туда-сюда по веранде, а сама сидела, сгорбившись, на старой табуретке и все гладила, гладила башку Раневской, обалдевшего от столь долгой ласки. Но в какой-то момент Машина рука замерла, и прикрытый от блаженства глаз Раневской приоткрылся – пес почувствовал неладное.

– Дело не в профессионализме, Андрей! – начала Маша тихо, но за этим полушепотом чувствовалась набиравшая силу внутренняя истерика. – Я начала изучать маньяков, потому что хотела найти убийцу своего отца. Я изучала их в школе, читая вместо нормальных книжек только книжки по теме, потом поступила по этой же причине на юридический и писала по ним диплом. Затем, с грандиозным скандалом с матерью, устроилась на Петровку. И я нашла его… Цель была достигнута, но какой ценой?! У меня погибли… – Она на секунду замолчала, отвернулась к окну, вновь нашла ладонью голову Раневской, сглотнула. – Стало ли мне легче от этой правды? Ни капли! Стал ли мир от этого лучше? Тоже нет. Что ж, подумала я, везде есть исключения. И мы взялись за второе дело, и вот… Мы приехали посмотреть, что случилось со стариками. И что мы увидели?

– Их грузили в автобус, – мрачно сказал Андрей.

– Их грузили в автобус, как скот, который везут на убой, – тускло поправила его Маша. – Понятно, что без тех условий, которые им обеспечивал этот дом престарелых, долго они не протянут…

– Это как раз то, о чем я тебе говорю! – попытался вклиниться Андрей.

– Подожди. Представим себе, что это правда – я отлично умею ловить маньяков…

– Ничего себе, «представим»! Да ты лучшая, ты…

– А если я не хочу их ловить? – подняла на него Маша прозрачные глаза. – Мне это было интересно только из-за папы. А теперь я бы рада заняться чем-то другим. Но, видишь ли, – и тут она мрачно усмехнулась, – ничего другого я не знаю и ни в чем ничего не понимаю, кроме этих самых маньяков, от которых меня теперь тошнит! И еще. Я больше не хочу видеть изуродованные трупы. Никогда. А при нашей профессии это неизбежно. Так что, если позволишь, я все-таки сменю род занятий.

Сноски

1

Оскар Уайльд, «Баллада Редингской тюрьмы».

2

Федор Алексеев, Коля Астахов, Савелий Зотов – персонажи ряда романов, в т. ч.: «Убийца манекенов», «Шаги по воде», «Лев с ножом в сердце», «Свой ключ от чужой двери», «Лучшие уходят первыми» и др.

3

История Регины Чумаровой и Игоря Нгелу-Икеара – в романах «Убийца манекенов», «Лучшие уходят первыми» и др.

4

Имеется в виду роман «Лев с ножом в сердце».

5

Лиззи Борден, 1860–1927, стала известна благодаря делу об убийстве отца и мачехи; ее вина не была доказана; это дело до сих пор вызывает споры.

6

Имеются в виду события романа «Убийца манекенов».

7

Dixi (лат.) – я все сказал.

8

Sic transit gloria mundi (лат.) – так проходит слава земная.

9

Лучшие британские криминальные романы (англ.).

10

Стихи Константина Симонова.

11

Иродиада – около 15 г. до н. э., внучка Ирода великого, с ее именем связывают казнь Иоанна Крестителя.

12

Off the record (англ.) – неофициально, между нами.

13

Entre nous (фр.) – между нами.

14

Закон Мерфи – шутливый философский принцип, иностранный аналог нашего «закона подлости» и «закона бутерброда». Эд(вард) Мерфи – реальный человек, которому принадлежит, например, фраза: «Если существуют два способа сделать что-либо, причем один из них ведет к катастрофе, то кто-нибудь изберет именно этот способ» и многие другие.

15

Lege artis (лат.) – согласно законам искусства, т. е. наилучшим образом.

16

Стихи В. Г. Бенедиктова.

Content

Инна Бачинская
Ищи, кому выгодно

Пролог

Глава 1 Встреча

Глава 2 Прошлое и настоящее

Глава 3 Будни

Глава 4 Визит

Глава 5 Безнадега

Глава 6 Убийство

Глава 7 Триумвират

Глава 8 Девочки. Вечер дня последнего…

Глава 9 Взрыв

Глава 10 Вот и все…

Глава 11 Страх

Глава 12 Вдова

Глава 13 Ирина

Глава 14 Похороны

Глава 15 Пустота

Глава 16 Убийство барменши

Глава 17 Наследница

Глава 18 Подруга

Глава 19 Кайрос

Глава 20 Свидетельница

Глава 21 Дуумвират

Глава 22 Погружение в стоячую воду

Глава 23 Дамские разговоры

Глава 24 Странный гость

Глава 25 Повторение пройденного…

Глава 26 Пусть рухнет мир, но свершится правосудие…

Глава 27 Раздумья на берегу озера…

Глава 28 Бомба

Глава 29 Злой гений

Глава 30 Визит

Глава 31 Западня

Глава 32 Конец сказки

Глава 33 Разбор полетов, и вообще…

Глава 34 Сюрприз

Глава 35 Жизнь продолжается

Пролог

Маша

Андрей

Сноски