Артур Крупенин

Ave Caesar! (Дело о римской монете)

© А. Крупенин, автор, 2010

© Издательская группа «Арбор», 2015

* * *

Посвящается Кузе

Вся наша жизнь – история по сути…

Уильям Шекспир, «Генрих IV» (II-3-1)

1. Каменоломня

В Подмосковье совсем нет естественных пещер. А вот каменоломен навалом. По берегам одной только Рожайки их как минимум три. Кстати, Рожайку Глеб выбрал не случайно: в этих местах в августе 1572 года произошла последняя великая битва Руси со Степью, окончившаяся полным разгромом стадвадцатитысячного войска крымского хана. Об этом тоже можно будет поговорить по ходу дела.

Изучив карту, из трех обозначенных на ней каменоломен он выбрал ту, что поменьше. Согласно географическому справочнику «Все Подмосковье», ее подземная полость тянется всего на восемнадцать метров. Остальные же представляют собой куда более запутанные лабиринты, передвигаться по которым без специального снаряжения и необходимых навыков очень непросто. Глеб предпочел самый безопасный для студентов вариант. Он притормозил у обочины и еще раз сверился с картой. Да, точно, вот она.

Заперев машину, Глеб внимательно осмотрел вход. Шурф, ведущий в каменоломню, оказался длинным и тесным. Ребята, конечно, могут по этому поводу слегка струхнуть, но, с другой стороны, выброс адреналина только подстегнет их рефлексы и заставит быть более собранными.

Он пропихнул в лаз рюкзак, зажег фонарик, затем полез сам. И сразу же почувствовал движение воздуха. Раз есть тяга, значит, пещера не слепая и соединена с какой-то другой подземной полостью. Странно. Об этом в справочнике не было ни слова. Поежившись, Глеб двинулся дальше.

Собственно, ничего оригинального в этой задумке не было. Когда Глеб сам учился на истфаке, его преподаватель точно так же натаскивал учеников, выводя группу в «поле». Почему бы не последовать его примеру? Но сначала надо все разведать самому. Единственная загвоздка была в том, что каменоломня не представляла ровно никакого исторического интереса. Этот недостаток сегодня и предстояло исправить.

Был самый конец августа, но в Москве до сих пор держалась летняя жара. В подземелье, однако, стояла приятная прохлада. Как и следовало ожидать, внутри было довольно грязно. Аккуратно сложив в пластиковый пакет разбросанные по полу пустые бутылки и банки из-под пива, Глеб удовлетворенно огляделся по сторонам. Наконец-то можно заняться подготовкой к будущему практикуму.

Присев на корточки, он принялся доставать из рюкзака заранее заготовленные артефакты: медную монету конца XVIII века, старинную пуговицу, пару допотопных гвоздей и вполне себе антикварное зубило. Одно за другим Глеб спрятал все это в щелях за камнями. А теперь надо бы научить студентов смотреть не только себе под ноги. Известно, что, прежде чем были открыты наскальные рисунки в Каповой пещере на Южном Урале, туда много раз спускались специалисты, причем не какие-нибудь там чайники, а опытнейшие профессионалы. И никому не пришло в голову повнимательнее осмотреть своды.

Глеб направил фонарик наверх. Потолок оказался неожиданно высоким – метров восемь, не меньше. Он посветил по сторонам. В одном месте стена ровными ступенями поднималась вверх. Ну и славно – не придется карабкаться.

Взяв баночку с желтой гуашью, – сойдет за охру, которой пользовались первобытные люди, – он зажал фонарик в зубах и полез наверх, придерживаясь одной рукой за влажные камни. Добравшись до потолка, Глеб принялся рисовать, имитируя пещерную живопись. Получилось не очень, но изображение было вполне читаемым: вооруженный луком охотник целится в клыкастого кабана. Самым слабым местом композиции оказался вепрь, больше похожий на растолстевшего и страдающего неправильным прикусом Пятачка. Но, в конце концов, не все же художники палеолита были способны создавать шедевры вроде тех, что можно найти во французском гроте Фон-де-Гом. Отдельные работы некогда творившего там пещерного Леонардо могли бы запросто затмить иную экспозицию современного искусства на московской бьеннале. Эта мысль почти примирила Глеба с результатами его труда.

Оставался последний штрих – подрисовать кабану огромный выразительный глаз, грозно смотрящий на охотника. Но тут прямо из-под руки, опиравшейся на выступ стены, словно дурно воспитанное привидение, выпорхнула абсолютно белая летучая мышь. Непонятно откуда взявшийся альбинос ударил крыльями в сантиметре от лица человека и растворился в уходящей в темную даль воронке, судя по сквозняку, ведущей в соседнее подземелье. Глеб инстинктивно отшатнулся и, потеряв равновесие, выбросил вперед руки, судорожно пытаясь найти опору. Совсем чуть-чуть не дотянувшись до стены, он стал медленно проваливаться в пустоту.

«Только не головой!» – пронеслось в мозгу у Глеба за мгновение до того, как его затылочная кость хрустнула от удара.

2. Побочные эффекты

Резь в глазах была просто невыносимой. Свет в первую же секунду причинил такую боль, что лицо пришлось прикрыть ладонями. Лишь когда подбежавшая медсестра плотно зашторила окно, Глеб снова отважился осмотреться. Он попробовал сесть, но, почувствовав подступающую тошноту, упал на подушку.

Хм, похоже на больницу. Что это с ним? Несчастный случай? Ах да, чертова каменоломня! Надо бы проверить руки и ноги. Беглый осмотр подтвердил, что все конечности были на месте – уже неплохо. Тогда что же с ним не так? Глеб осторожно ощупал голову. Она была туго обвязана бинтами по самую макушку, но по-прежнему соединена с шеей, что, конечно, хорошая новость. Немного успокоившись, Глеб снова погрузился то ли в сон, то ли в беспамятство.

* * *

Только утром он наконец смог поговорить с врачом.

– Ольга Борисовна, – представилась миловидная женщина в безукоризненно белом халате, глядя на Глеба поверх очков. – Как самочувствие?

– Ниже среднего.

– Так и должно быть.

– Это почему же?

– Вы неделю лежали без сознания.

– Целую неделю? А что со мной?

– У вас серьезная травма головы. Бригада хирургов чуть ли не по кусочкам склеила вашу черепную коробку.

Глеб похолодел.

– Ну и как у них получилось?

– По-моему, весьма успешно. – Голос врача был полон деланого энтузиазма. – Долечитесь пару-тройку недель – и домой.

– Что, и совсем без последствий?

– Не то чтобы совсем…

– А можно поконкретнее?

– В подобных случаях никогда не знаешь, что и когда вылезет. Но регулярные мигрени на всю оставшуюся жизнь я уже сейчас могу вам гарантировать. Это как минимум. А там как повезет.

Врач смотрела с явным сочувствием. Глеб же, напротив, приободрился. В конце концов, ничего по-настоящему пугающего ему пока не сообщили – значит, поводов сильно расстраиваться нет. А мигрени, к слову, и до этого нередко гостили в его голове, так что это известие особого впечатления не произвело.

Ольга Борисовна направилась к выходу. В дверях она обернулась.

– А кроме того, – голос врача на секунду утратил дежурный энтузиазм, – такого рода повреждения могут привести к самым неожиданным осложнениям. Поживем – увидим.

И ведь как накаркала.

* * *

Полгода назад Глебу Стольцеву исполнилось тридцать семь, и он остро почувствовал первые признаки кризиса среднего возраста. Нет, Глеб по-прежнему обожал свой предмет и был всемерно уважаем коллегами и студентами. Тем не менее он вдруг отчетливо понял, что еще так многого не успел – и в науке, и в жизни. И что в силу своего характера не способен долго высидеть на одном месте, пускай это и место преподавателя в престижном университете. Кроме того, Глебу категорически не хотелось вечно зависеть от перепадов настроения кафедрального начальства. А отношения с заведующей не сложились с самого первого дня. Оно и неудивительно: несмотря на опыт и несомненные научные достижения, Стольцев был новичком, а значит, чужаком в запутанном лабиринте академических склок и околонаучной грызни. Он лишь недавно сменил пропотевшую ветровку археолога на отутюженный пиджак университетского преподавателя.

Так случилось, что после десяти лет, проведенных Глебом в бесконечных экспедициях, семейное счастье Стольцевых затрещало по швам. По меткому замечанию одного историка, цивилизации рождаются неколебимыми стоиками, а умирают изнеженными эпикурейцами. То же самое Глеб теперь мог сказать и о браках. Их размолвки с Настей все чаще случались из-за мелочей, на которые прежде никто из двоих не обратил бы внимание. Семья из прочного союза превратилась в гладиаторскую арену для вечных стычек. Если раньше он всегда стремился как можно быстрее закончить дела и вернуться к жене и дочери, то в последние годы всеми силами старался оттянуть встречу с собственным домом. Каждый раз после очередного многомесячного отсутствия он будто заново знакомился с собственной женой, тщетно пытаясь встроиться в ее отлаженную столичную жизнь.

Любопытно, что в первые годы подобные разлуки, казалось, шли им на пользу и только поддерживали свежесть чувств. Однако выяснилось, что у разлук, как и у какого-нибудь там плутония или урана, тоже существует понятие критической массы и, однажды ее достигнув, они вызывают необратимую цепную реакцию взаимного отчуждения. Некогда родной человек вдруг становится чужим и невыносимым.

Самое забавное, что через год после того, как Глеб все же уступил ультимативному требованию жены и, не без сожаления оставив кочевую археологию, согласился на оседлую работу преподавателя, Настя все-таки подала на развод. Глебу даже показалось, что она приняла решение заранее, но из принципа захотела добиться от него этого жертвоприношения. А жертва и в самом деле была немаленькая. Оставив руководящую должность на раскопках в Северном Причерноморье, где он увлеченно занимался изучением греческих городов и памятников Боспорского царства, Глеб Стольцев был вынужден снова строить карьеру чуть ли не с нуля. К тому же на кафедре археологии не оказалось вакантной должности, и ему пришлось довольствоваться куда менее подходящим местом преподавателя древней истории. Теперь вместо романтичных греческих развалин перед ним высились горы отчетов и ведомостей.

Поначалу он планировал просто пересидеть здесь некоторое время, пока не освободится профильная позиция, но потом втянулся и бросил думать о переходе. Прекрасно владевший двумя мертвыми и пятью живыми языками, превосходно знавший предмет, бывший прирожденным рассказчиком и помнивший сотни исторических и археологических баек, Глеб быстро превратился в любимца студентов истфака.

А еще Стольцев, побывавший в двух международных экспедициях, всегда умел ладить с иностранцами. В апреле на симпозиуме он познакомился с симпатичной словоохотливой итальянкой, которая захотела лично поздравить его с блестящим докладом. Дама оказалась деканом одного из факультетов университета в Болонье. Посреди милой болтовни за коктейлем она намекнула, что с научным багажом Глеба и его знанием классических языков вкупе с итальянским он запросто мог бы читать в Италии курс лекций по истории греческих и римских колоний. В самом деле, где еще заниматься античностью, если не на Апеннинском полуострове? Тем более что когда-то Глеб уже работал на раскопках среди бескрайних холмов и живописных кипарисов Тосканы и сохранил об этом времени самые лучшие воспоминания. Так почему бы не повторить? После развода с Настей в Москве его теперь ничто не удерживало. Их дочери исполнилось тринадцать – ей уже было явно не до него. Подхлестываемая первым приливом неукротимых гормонов, Ксения стремительно входила в новый для себя мир взрослых желаний и интересов. Так что разлука пошла бы всем только на пользу.

Глеб тут же предался мечтам. Конечно, Болонья далековата от моря, но в выходные доехать до пляжа на машине – раз плюнуть. А что уж и говорить о тамошних ресторанах? Итальянцы не зря считают Болонью столицей еды.

Пять месяцев, пролетевших после той встречи, прошли в переписке и телефонных переговорах с университетом. Постепенно его будущая работа обрела конкретные очертания и детали. Теперь Глеб не просто жаждал призрачных перемен, а был уверен, что они вот-вот произойдут. Если бы не эта дурацкая каменоломня.

* * *

Он проснулся от головной боли. Нестерпимо хотелось в туалет. И хотя все необходимое для лежачих больных в палате имелось, Глеб принял решение во что бы то ни стало доковылять до унитаза на своих двоих. Он с трудом оторвал чугунную голову от подушки и медленно сел. Опять накатила тошнота. Нет, кажется, придется дождаться помощи.

А вот и медсестра. Еще совсем не старая, но изрядно побитая жизнью, с незакрашенной сединой в волосах и лицом, отвыкшим улыбаться. Глаза скрыты за темными стеклами очков.

Стесняясь собственной слабости, Глеб попросил ее помочь ему преодолеть несчастные пять метров, разделяющие койку и дверь туалета. Сестра с явным неудовольствием подставила локоть.

Подняться удалось с огромным трудом. А может, сдаться и воспользоваться уткой, как все? Нет, мы еще поборемся. Они прошли почти три четверти пути до заветной двери, когда силы вдруг окончательно оставили Глеба. Пытаясь удержаться на ногах, он стиснул локоть сестры, но непослушные пальцы стали предательски сползать. Сестра схватила пациента за руку. Едва их ладони соприкоснулись, все и случилось.

* * *

Очень странное ощущение. Больше всего это было похоже на то, что чувствует человек, едва пробудившийся от глубокого сна. Было непонятно, он все еще спит или уже бодрствует. Все кругом представлялось каким-то смутным. Звуки приглушены, образы размыты. Ощущение усилилось. Больничная палата потихоньку трансформировалась в какую-то совсем другую реальность.

Глеб вдруг увидел, что держит в руке что-то похожее на узкую полоску бумаги. Затем у него на глазах на белой полоске четко проступили две синие поперечные линии. Хм, напоминает тест на беременность, они с Настей в свое время пользовались таким же. Но тогда вид двух полосок вызвал прилив безграничного счастья, а сейчас Глеба охватил страх. А что, если это Ксюха? Но ей же только тринадцать!

Галлюцинация не прекращалась. Тест полетел в унитаз, а зажатая в другой руке стеклянная банка – прямиком в кафельную стену. Мелкие осколки отскочили ему в лицо, а одна стеклянная соринка, кажется, даже попала в глаз. Сами собой хлынули слезы.

– Неужели беременна? – ахнув, прошептал Глеб.

Резкий толчок прервал его видение. Глеб вернулся к действительности, стоя на дрожащих ногах у двери туалета. Медсестра вплотную подошла к нему и подняла очки на лоб. Ее правый глаз слезился и был весь красный. Женщина тряхнула его за плечи и прошипела:

– Откуда ты знаешь? Кто тебе сказал? А ну, отвечай!

Уф! Значит, все-таки не Ксения. Глеб облегченно выдохнул:

– Так это, выходит, вы в положении? Поздравляю!

– Кретин! – промычала медсестра и заплакала.

Она втолкнула Глеба в туалет и со всего маху захлопнула дверь. От потрясения выполнить то, ради чего он с таким трудом сюда добирался, удалось далеко не сразу. Мысли, беспорядочно сменяющие одна другую, мешали сосредоточиться. И в самом деле, как он узнал? Откуда взялась эта бумажная полоска и как она попала к нему в руки?

Как ни странно, встряска пошла на пользу – Глебу стало немного лучше. Добраться до койки удалось без посторонней помощи. Едва коснувшись головой подушки, он провалился в глубокий сон.

* * *

Сразу после пробуждения мысли вновь вихрем закружились в голове. Что это было? Могло ли вчерашнее видение быть вызвано действием какого-то лекарства? Ничего подобного он раньше никогда не испытывал.

В палату вошла медсестра. В отличие от сменщицы сегодняшняя барышня была крайне приветливой и любезной. Она представилась Машей, и это имя ей очень шло. Маша щедро расточала направо и налево свою белозубую улыбку, при которой на щеках появлялись симпатичные ямочки. Она несколько раз предлагала Глебу помощь и всячески старалась его развлечь обсуждением последних телесериалов.

* * *

Ровно в полдень в дверь деликатно постучали. Держа в одной руке сумку с фруктами, а в другой – с книгами, в палату зашел коллега Глеба профессор Борис Буре. Несмотря на почти тридцатилетнюю разницу в возрасте, они здорово сдружились. «Одна душа в двух телах», – цитировал по этому поводу Аристотеля Борис Михайлович.

Выходец из семьи поволжских немцев, он еще в далекие шестидесятые с чемоданчиком, куда с лихвой помещалось все его имущество, приехал посмотреть Москву, да так и остался, посвятив свою жизнь науке. Без каких бы то ни было связей Буре, с блеском окончивший истфак, сразу получил предложение преподавать на кафедре и в итоге превратился в кумира многих поколений студентов.

Старший товарищ и наставник Глеба в науке был рафинированным интеллектуалом и классическим интеллигентом. Как ни странно, несмотря на все эти его достоинства, нынешнее руководство кафедры тихо ненавидело профессора и не питало никакого пиетета к одному из старейших преподавателей и всемирно известному специалисту в области античной истории. Более того, завкафедрой периодически пыталась выпихнуть пожилого историка на пенсию, время от времени прощупывая коллектив вопросом: а не пора ли нашему любимому Борису Михайловичу на покой?

Буре поставил обе сумки на стол и подсел к койке.

– Ну как вы, голубчик? Что говорит медицина?

Он обожал использовать старомодные слова и выражения вроде «голубчик», «батенька», «миленький вы мой» и тому подобные.

– Жить буду. Недели через три выйду на работу.

– Да уж, не затягивайте. Сами знаете, наши рабочие места будто медом намазаны.

– Знаем-знаем. А что на кафедре?

– Обычная рутина. Ничего примечательного. Разве что пара студенток с волнением справлялись о вашем здоровье.

– Ну так уж и с волнением?

Борис Михайлович хитро улыбнулся:

– Что вы, просто места себе не находят.

Надо сказать, после развода Глеб в сугубо терапевтических целях пару раз спал со своими студентками. Он никогда не проявлял в этом вопросе инициативы, но если девушка была настойчива, недурна собой и не пыталась улучшить свою успеваемость половым путем, Глеб не видел ничего зазорного в том, чтобы позволить ситуации прийти к логическому завершению. И хотя он прекрасно понимал, что девчонки влюблялись не столько в него как в мужчину, сколько в блестящего лектора и знатока предмета, грех было время от времени не дать моральную слабину. Разумеется, так, чтобы на кафедре не узнали. Но от зоркого глаза Бориса Михайловича ничто не могло ускользнуть.

– А еще я принес вам почитать. Как вы просили: Полибий и Тацит.

Обе книги были в оригинале. Глеб был единственным, кроме самого Буре, сотрудником кафедры, кто свободно читал и по-латыни, и по-гречески. И хотя большого практического смысла в этом не было – все мало-мальски значимые работы были давно переведены на русский – тем не менее эти способности вызывали уважение и даже зависть отдельных коллег. Мало того что Глеб единственным из молодых историков блестяще владел двумя классическими языками, он еще и знал их куда лучше, чем иные преподаватели-филологи, читавшие соответствующие курсы студентам истфака. Вот уж где была черная зависть и неприкрытая неприязнь. Глеб, впрочем, знаниями особо не кичился, хотя и любил направо и налево сыпать классическими цитатами на своих лекциях. Аудитория понимала не всегда, но это ее не особенно смущало. Однако если студенты с подачи горе-преподавателя иной раз неверно трактовали того или иного античного автора, Глеб педантично правил их ошибки, чем, разумеется, никак не мог заслужить симпатий коллектива кафедры древних языков.

Филологи поначалу пытались поднять выскочку на смех, но не тут-то было. Довольно скоро выяснилось, кто тут настоящий знаток, а у кого просто имеется приличествующий должности диплом или даже диссер. Большинство чистых языковедов целиком посвятили себя изучению узкоспециальных вопросов, ибо только таким образом можно было написать более или менее достойную научную работу и прочно закрепиться в штатном расписании университета. Перед Глебом же такая цель никогда не стояла – он просто-напросто самозабвенно учил языки во всей их живости и широте. Кроме того, ни у кого другого и намека не было на подобный лингвистический дар. К примеру, глаз Глеба был столь цепок, что безошибочно отличал описки полуграмотных античных переписчиков и резчиков по камню от доселе неизвестных науке древних словоформ. Неспроста в студенческой и преподавательской среде за Глебом Стольцевым прочно закрепилось уважительное прозвище Светоний. Хотя с таким же успехом его можно было прозвать и Плутархом – греческий тоже был его коньком.

Сам Глеб относился к этой своей славе с иронией. Ему ли было не знать, что раскопавший Трою Генрих Шлиман владел девятью языками, а расшифровавший египетские иероглифы Жан-Луи Шампольон – вообще четырнадцатью!

С другой стороны, Глеб и сам признавал, что, убив кучу времени на изучение чужих наречий, он потерял момент, когда нужно было двигаться вверх по научной линии, и, будучи страстно увлеченным предметом и преданным своему делу ученым, тем не менее оказался обойденным по служебной лестнице менее эрудированными, но куда более целеустремленными коллегами. Это, впрочем, его не сильно смущало. Стольцев болел собственно историей, а не историей собственного успеха. Но так было, пока ему не стукнуло тридцать семь, и он вдруг стал тяготиться отсутствием осязаемых достижений.

– Ну а как прошел последний «кафедральный собор»?

Так они с Буре в шутку называли собрание коллектива кафедры. В ответ профессор охотно пересказал все свежие университетские сплетни. Поболтав с коллегой еще с полчаса, Глеб утомился и уже было подумывал попросить его извинить, но тут чувствительный Буре и сам стал спешно прощаться, пожелав коллеге скорейшего выздоровления.

* * *

Глеб пытался почитать, но довольно быстро задремал. Он проснулся от того, что сестра Маша, поправляя сбившуюся постель, заботливо сложила его руки поверх одеяла. Сначала одну, потом столь же аккуратно – другую. Внезапно Глеб снова испытал те же ощущения, что и вчера перед дверью туалета. Контуры интерьеров утратили резкость. Окружающая действительность на глазах начала медленно трансформироваться. Словно в кино, когда один план переходит в другой не прямой склейкой, а долгим микшированием.

Стольцев увидел себя в незнакомом помещении. Откуда-то из соседней комнаты послышался слабый женский голос:

– Маша, мне плохо. Купи «Но-шпу». Только не простую, а «форте».

Затем все исчезло.

Закончив манипуляции с одеялом, сестра поправила подушку и ободряюще улыбнулась. Она уже собралась уходить, но, заметив неладное – очень уж странно глядел на нее пациент, – обеспокоенно спросила:

– С вами все в порядке?

– Вы уже купили лекарство? – вместо ответа поинтересовался Глеб.

– Какое лекарство? – все еще улыбаясь, шепотом переспросила Маша.

– «Но-шпу-форте», как вас просили.

Сестра перестала улыбаться и растерянно заморгала.

– Вообще-то у моей мамы вчера случился приступ язвенной болезни. Но откуда вы-то об этом знаете?

Тяжело вздохнув, Глеб заложил руки за голову.

– Вот и я думаю, откуда?

Маша, с большой опаской глядя на Стольцева, боком вышла из палаты и больше не появлялась, а Глеб до самого утра не смог сомкнуть глаз, пытаясь понять, что же, черт возьми, с ним происходит? А может, дело не в нем? А вдруг здесь место такое?

* * *

В последующие дни ничего неординарного не случилось. А через неделю с головы наконец сняли повязку. Вернувшись в палату, Глеб с опаской подошел к зеркалу в туалете.

Нет, вроде не так уж все и плохо. Лишь несколько ссадин и крупный шрам, который можно было нащупать на затылке. Да и тот, скорее всего, со временем скроется под шевелюрой. Кажется, пронесло.

* * *

После очередного обхода Ольга Борисовна пригласила Глеба к себе в кабинет.

– А вы, оказывается, красавчик! – констатировала она, с явным интересом оглядев пациента. – Сестры наверняка будут скучать.

– Я тоже, – соврал Глеб.

После стандартных вопросов о самочувствии врач еще раз внимательно посмотрела на него и задала вопрос, ради которого, судя по всему, и позвала:

– Так вы и в самом деле экстрасенс?

Глеб сделал удивленное лицо.

– До сих пор ничего такого за собой не замечал…

Но Ольга Борисовна была настойчива:

– Сестра Гладкова рассказала мне занятную историю про ваши способности.

– Гладкова?

– Маша.

– А-а, Маша. Было дело…

– Да и сестра Малышева жаловалась и вообще отказалась впредь заходить в вашу палату.

«Немудрено», – подумал Глеб, вспомнив о своем самом первом видении.

– Помните, я говорила, что такого рода повреждения могут привести к неожиданным последствиям? Именно так, похоже, и случилось. Знаете, я слышала немало рассказов о том, что тяжелая травма или сильный стресс могут активизировать скрытые способности организма, но своими глазами вижу подобное в первый раз. Надо же – уметь читать чужие мысли! Вы и про меня что-нибудь знаете?

– Абсолютно ничего. Для этого я должен к вам прикоснуться. Но мне бы не хотелось, поймите меня правильно.

Врач полушутя, полуиспуганно отстранилась.

– И не нужно. – В ее голосе снова зазвучал напускной энтузиазм: – А давайте-ка я вас направлю к психологу. У меня на примете есть отличный специалист. Вот, возьмите.

Глеб был еще слаб и не имел ни сил, ни желания спорить. Он кивнул и из вежливости взял визитку.

– В следующую пятницу я вас выпишу. Но с уговором, что покажетесь мне через месяц, а до этого обязательно, слышите, обязательно позвоните по этому номеру.

3. Пенаты

Родной дом встретил его пылью, затхлостью и кипой нечитаных журналов. В холодильнике сгнили почти все продукты, и его пришлось полдня проветривать, после чего стало наконец возможно загружать туда свежую снедь.

После больничной диеты поход в супермаркет показался наслаждением, сравнимым разве что с шопингом в период новогодних распродаж. В результате Глеб накупил гораздо больше еды, чем был способен съесть. Впрочем, это обстоятельство его только развеселило. Стольцев был завзятым гурманом, обожал не только плотно и вкусно поесть, но собственноручно готовить всякие сложносочиненные блюда.

Порядком утомившись от однообразия больничной диеты, он решил себя побаловать, состряпав средиземноморский ужин. В свое время поработав в Италии, Глеб в изобилии научился готовить тамошние блюда. Сегодня он выбрал спагетти с мидиями. Разумеется, замороженные моллюски – или, как их когда-то трогательно называла пятилетняя Ксюша, «малюськи» – ни в какое сравнение не шли со свежевыловленными. Глеб с ностальгией вспомнил, как вместе со своим итальянским шефом Пьетро Ди Дженнаро и еще парой таких же сумасшедших любителей свежатины каждые выходные отправлялся в ближайший прибрежный городок за добрых сто километров от раскопок. Там в заведении Il Moletto можно было отведать умопомрачительных морских гадов всех мастей. Само слово «молетто» было уменьшительным от «моло», что по-итальянски означает «волнорез». Название говорило само за себя. Столы в этом ресторане с видом на чудную бухту Сан-Стефано накрывались на узком, выдающемся далеко в море волнорезе, покрытом тиковым настилом, живописно изъеденным временем и солью.

Да, Стольцев любил вкусно поесть и очень ценил способствующий этому процессу антураж. Сегодняшний ужин тоже получился весьма недурным. За те несколько месяцев, что были посвящены кулинарному покорению Италии, Глеб понял, что главное в пасте, конечно, соус. И пускай в продаже нынче можно было найти довольно приличные готовые заправки, ему ли не знать, что, обсуждая социально опустившегося человека или его семью, итальянцы, дабы подчеркнуть всю меру нравственного падения несчастного, уничижительно говорят, что у него дома макароны едят с магазинным кетчупом! Из баночки!!! Бр-р-р! Ужас-ужас! Неудивительно, что Стольцев всегда готовил соус сам.

Не без сожаления выковыряв из раковины последнего моллюска и допив остаток розового вина, Глеб засел за письменный стол – разбирать бумаги.

Надо сказать, что одним лишь пристрастием к пасте и морепродуктам любовь Стольцева к Апеннинскому полуострову не ограничивалась. Глеб заслуженно слыл настоящим италофилом. И не только потому, что пользовался туалетной водой от «Балдессарини» и сидел за рулем сильно подержанной, но чертовски элегантной «альфа-ромео» 156‑й серии. После шести месяцев, проведенных в Италии, Глеб окончательно и бесповоротно влюбился в эту страну. И, как верный любовник, он, даже расставшись с предметом обожания, все равно находил для него свободный уголок в своем сердце. А потому жилище Глеба тут и там выдавало итальянскую душу хозяина: на стеллажах в гостиной теснились книги Данте, Гольдони и Д’Аннунцио, коллекция DVD пестрела лентами Антониони и братьев Тавиани, а стены были увешаны акварельными пейзажами Тосканы и Амальфитанского побережья. Наконец, пара симпатичных древнеримских богов домашнего очага – Пенатов, вышедших из-под руки гончарного мастера, по воскресным дням торговавшего на углу самой живописной в мире площади Пьяцца-дель-Кампо, что спряталась в сердце так и не проснувшейся от средневекового сна Сиены, украшали «фартук» его холостяцкой кухни прямо над электроплитой.

Иногда Глеб в шутку даже задавался вопросом: ну отчего судьбе было угодно, чтобы он по ошибке появился на свет так катастрофически далеко от того места, где ему следовало бы родиться и жить, ежедневно радуясь лазурному небу, стакану доброго кьянти и тарелке сырного ризотто.

В целом встреча с домом была очень радостной и волнующей, если бы не одно «но». Все надежды на то, что, вернувшись домой, он чудесным образом исцелится от этих странных видений, пошли прахом. Всякий раз, когда Глеб надолго касался той или иной вещи, он чувствовал какой-то дискомфорт. Ощущения чем-то отдаленно походили на те, что он испытал в больнице, только были намного слабее. Выходит, он способен воспринимать образы, связанные не только с живыми людьми, но и с неодушевленными предметами?

Он дал себе зарок назавтра сразу после пробуждения попытаться досконально во всем разобраться. Приведя свое рабочее место в порядок, Глеб отправился в душ. Через полчаса он блаженно растянулся на своей просторной кровати, по которой успел не на шутку соскучиться. Сон пришел почти мгновенно.

* * *

Утром после традиционного кофе он с некоторым волнением приступил к эксперименту. Сев на кровать, Глеб открыл лежащий на тумбочке бумажник и высыпал на одеяло мелочь. Затем откинулся на подушку и зажмурился. Сосредоточившись, он на ощупь взял одну из монет и крепко зажал в кулаке. Ого! Это уже не просто дискомфорт. Это какая-то бесконечная череда образов. Словно пачка фотографий, лежащих одна на другой. Как бы рассмотреть их поодиночке? Надо попытаться расслабиться. Нет, все равно не получается. Картины слишком скоротечны и расплывчаты. Судя по всему, большинство людей не испытывают ни особых эмоций, ни ощущений, расставаясь с мелочью в супермаркете или киоске. Надо попробовать что-нибудь другое.

Подумав, Глеб вытащил из кладовки картонную коробку. Так, с чего начнем? Пожалуй, с крышки от старой бабкиной супницы – одного из немногочисленных предметов, уцелевших из дореволюционного сервиза, передаваемого в семье Стольцевых по наследству.

Глеб положил руку на прохладный фарфор. Сначала он совсем ничего не почувствовал. А через минуту ему стало плохо. Нет, речь шла не о физическом недомогании, а скорее о крайней форме сильнейшей психической депрессии. Глеб даже выронил крышку и чуть ее не разбил. Он уже пожалел о своей идее и о выборе предмета, но взыгравший в нем ученый как всегда требовал разобраться в вопросе до конца. Преодолевая себя, Глеб снова протянул ладонь. Возникшая картина была скудной и весьма нечеткой – только расплывчатый силуэт стола, заваленного каким-то барахлом, да ощущение горечи и полной безысходности. Да что же это такое? Кто и когда зарядил крышку этим бесконечным горем? Со времени переезда он впервые достал супницу из коробки. Значит, надо вспомнить, что с ней могло случиться до этого. Мало-помалу Глеб вспомнил, хотя и с большим трудом. Память человека устроена настолько мудро, что гуманно вытесняет наиболее неприятные моменты. Такие, как эти.

Сразу после развода они с Настей разменяли квартиру на две поменьше. Вещи паковали одновременно, разойдясь по разным комнатам. Только Ксюха, совершенно не понимая, что происходит, бегала туда-сюда и задавала вопросы, разрывающие сердца обоих родителей. В этот момент он, видимо, и принялся паковать старую супницу.

Стольцев попытался подытожить результат эксперимента. Переезд на новую квартиру после развода случился позапрошлым летом. Это означает, что он способен видеть и чувствовать образы, навеянные событиями многомесячной давности. Любопытное открытие. Впрочем, все это очень похоже на бред сумасшедшего. Нет, без помощи психолога здесь не обойтись. Глеб нашел визитку, что дала ему Ольга Борисовна, и набрал номер телефона. В трубке ответил приятный женский голос. Договорившись о встрече вечером следующего дня, Глеб решил пройтись.

4. Клеопатра

Психолог принимала у себя дома. Для начала она, громко извинившись откуда-то из глубины квартиры, попросила Стольцева пять минут подождать в кабинете. Глеб скрасил ожидание, разглядывая книги. Библиотека была просто великолепной. На полках обнаружились латинско-русский и русско-латинский словари, а также потрясающей сохранности книга Даля «Пословицы русского народа», изданная аж в тысяча восемьсот шестьдесят втором году.

Наконец дверь открылась, и появилась сама хозяйка. Она оказалась эффектной брюнеткой в элегантных узких очках, из-под которых смотрели выразительные карие глаза с легким зеленоватым отливом. На безупречном греческом носу виднелись с полдюжины едва приметных веснушек, рассыпанных в художественном беспорядке. Нижняя губа была куда полнее и подвижнее верхней, с глубокой ложбинкой посредине. Под мышкой психологиня держала компьютер. Ну прямо Клеопатра с ноутбуком.

– Марина Бестужева. Можно просто Марина.

– Глеб Стольцев. Можно просто Глеб. А знаете, про фамилии вроде вашей раньше говорили: «Из бывших».

– Да уж. Моя семья натерпелась. И при царе, и потом. Но, как видите, господь упас…

В Стольцеве проснулся историк.

– Так, выходит, вы не однофамилица?.. – начал было он, но Клеопатра отмахнулась:

– У Бестужевых практически нет однофамильцев.

В категоричном ответе не было напыщенности, простая констатация.

– Ух ты! – сказал Глеб вслух, а про себя тут же припомнил как минимум с полдюжины Бестужевых, оставивших след в отечественной истории. Да, вот уж про кого точно можно сказать: «Девушка из хорошей семьи».

– Я вас слушаю, – перешла к делу хозяйка.

Глеб замялся.

– Понимаете, у меня раньше никогда не было причин обращаться за помощью к психологу.

– А теперь?

– А теперь повод, похоже, есть.

– Ну что ж, рассказывайте.

Хозяйка указала ему на удобное глубокое кресло, а сама села за стол напротив. Стол, под стать прочей обстановке, был невероятно изящным и жутко антикварным – настоящее произведение столярного искусства. Да и госпожа Бестужева, признал про себя Глеб, интерьеров тоже не портила. Он откинулся на спинку кресла и начал рассказывать:

– Это случилось сразу после того, как я пришел в себя. Трудно поверить, но после произошедшего со мной несчастного случая, прикоснувшись к человеку, я вижу то, что видел он в последние дни или часы. Вижу почти так же отчетливо и подробно, как сейчас вижу вас и ваш кабинет.

Глеб испытующе взглянул на собеседницу. Та, изредка вскидывая глаза, бесстрастно делала какие-то пометки в ноутбуке. Это обнадеживало. Больше всего Глеб опасался, что его поднимут на смех. Ободренный, он продолжил:

– Мало того, притрагиваясь к любому предмету, я не только вижу глазами тех людей, которые до меня брали его в руки, но и чувствую их мысли и даже слышу голоса. Причем в случае с неодушевленными предметами картины, которые я вижу, не ограничиваются несколькими днями или часами. Я вижу события, случившиеся многие месяцы, а возможно, даже годы тому назад.

Бестужева оторвалась от ноутбука.

– Очень даже интересно.

– Интересно? Боюсь, вы не совсем меня понимаете. Вчера вечером я отправился побродить по городу. Ушел довольно далеко от дома, решил вернуться на метро. Захожу, встаю на эскалатор и по привычке кладу руку на поручень. А теперь прикиньте, сколько людей за день успевают на него опереться. В итоге я, сам того не желая, становлюсь свидетелем целой череды картин, увиденных чьими-то чужими глазами: пригоревшие завтраки, обидные отказы по-быстрому исполнить супружеский долг перед выходом на работу, утренние ссоры, ночные примирения… И все это за какие-то полминуты, пока я не убрал ладонь. В общем, у меня столько впечатлений, причем, заметьте, чужих впечатлений, что я всерьез опасаюсь свихнуться.

Психолог сняла очки и принялась протирать стекла. Без оптики ее глаза казались еще прекрасней.

– Скажите, а какие медикаменты вы принимали в последнее время?

Глеб растерянно улыбнулся. А чего он, собственно, ожидал?

– Вы меня, верно, психом считаете. А я ведь специально пришел не к психиатру, а к психологу. Мне не диагноз нужен, а помощь. То, о чем я вам рассказываю, – не галлюцинации, а какая-то не поддающаяся пониманию реальность. Вы мне не верите?

Вместо ответа Бестужева пристально посмотрела ему в глаза, видимо, тщательно взвешивая этически выдержанный ответ. Тогда Глеб резко поднялся и решительно схватил со стола пепельницу. Затем снова сел и сосредоточенно закрыл глаза. Женщина, не говоря ни слова, внимательно наблюдала за происходящим.

Поначалу все усилия Глеба, казалось, были тщетными. Как выяснилось, волнение изрядно притупляет его чувствительность. Надо расслабиться. Он откинулся на спинку. Через минуту хозяйка кабинета уже беспокойно заерзала в своем кресле, как вдруг Глеб резко выпрямился и вполголоса произнес:

– Эту пепельницу совсем недавно держал в руках мужчина. Они с женой потеряли ребенка. Своего единственного ребенка…

Краешком глаза Глеб заметил, как Бестужева застыла в напряженной позе за столом. Тонкие пальцы, до этого столь проворно выстукивавшие какие-то комментарии по ходу его рассказа, неподвижно зависли над клавиатурой. Ну, может, хоть теперь поверит. Что она так долго молчит? Глеб в нетерпении встал и принялся разглядывать многочисленные старинные картины, сплошь покрытые ажурной сеткой кракелюр.

– Какие замечательные работы. Это оригиналы?

Ответа не последовало. Глеб не выдержал и, повернувшись, посмотрел психологу в глаза. Нет, кажется, впечатление он все-таки произвел. На породистом лице Бестужевой было написано неподдельное изумление. Так-то лучше. Ну, ладно. Тогда можно и оттянуть момент триумфа. Глеб снова уткнулся в картину и как ни в чем не бывало вежливо переспросил:

– Ради бога извините, так это подлинники?

– Конечно. Бестужевы через одного были художниками. – Голос Марины звучал немного сдавленно. – Это совершенно невероятно. Вчера на этом самом месте сидел и не переставая курил пациент, у которого совсем недавно погибла дочь, его единственный ребенок.

– Значит, психом вы меня больше не считаете?

Бестужева неуверенно помотала головой. Глеб кивнул в знак благодарности за такое признание. Психолог какое-то время продолжала пристально изучать собеседника. Глебу показалось, что прошло несколько долгих минут, прежде чем их разговор возобновился.

– Любопытно, любопытно. Скажите, а какого результата вы бы сами хотели от наших с вами встреч?

Глеб на секунду задумался.

– Уж если я не могу избавиться от этого нежданного дара, наверное, стоит попытаться взять его под контроль. Например, постараться избегать ненужных видений. Научиться как можно быстрее отстраняться, отгораживаться от подсмотренных мною чужих переживаний. Не принимать их близко к сердцу. А еще было бы интересно понять, каковы пределы моих возможностей.

Психолог одобрительно кивнула:

– Да, это весьма разумный подход.

– Так вы согласны копаться в потемках моей души?

– Фи. – Бестужева скроила рожицу, которая ее, впрочем, совсем не испортила. – Ну зачем же сразу копаться. Поверьте, психолог – не мужик с лопатой, разгребающий закоулки вашего подсознания. Нет. Его задача – зажечь слабую свечу, с тем чтобы вы смогли оглядеться и найти верный путь к выходу в своих же потемках… – Тут она очаровательно наморщила лоб и потянулась к ноутбуку. – Ой, здорово сказала. Надо записать.

– Говорите, осветить потемки? – вздохнув, переспросил Глеб. – Ну что ж, зажигайте вашу свечу.

* * *

Вторая встреча с психологом носила куда более практический характер.

– Сколько времени обычно проходит между моментом прикосновения и видением? – с ходу спросила Бестужева.

– Сразу после операции это происходило почти мгновенно. Затем время реакции несколько увеличилось.

– Выходит, ваши способности ослабевают?

– Не исключено. Пока не пойму.

– Пожалуйста, опишите ваши ощущения как можно подробнее.

Глеб прикрыл глаза, пытаясь поточнее восстановить в памяти очередность событий.

– Все начинается с какого-то внутреннего дискомфорта. Не могу описать словами. Потом появляется что-то похожее на смутное предчувствие. Ты понимаешь, что что-то должно произойти, но не знаешь, что именно. Это странное чувство постепенно усиливается, и примерно через полминуты, а иногда и быстрее, я уже способен увидеть образы во всех подробностях.

– Значит, у нас есть примерно двадцать – тридцать секунд, чтобы успеть отгородиться от ненужного видения, верно?

– Получается, что так.

Марина оторвалась от клавиатуры и задумалась.

– А что, если нам попробовать свести к минимуму физический контакт?

Стольцев всплеснул руками:

– Не перчатки же мне круглый год носить?

– Это совсем не обязательно. Для начала давайте поучимся избегать рукопожатий, особенно длительных. Вам ведь приходится сталкиваться с людьми, которые обожают стиснуть вам руку и трясти ее чуть ли не до посинения все то время, что происходит обмен новостями, не так ли? Вот мы и придумаем варианты противодействия.

– Ладно. В конце концов, англичане ведь тоже традиционно почти никогда не здороваются за руку, – грустно улыбнувшись, поддержал идею Глеб.

А Марина Бестужева тем временем отметила, что если мужчине так идет грустная ухмылка, насколько же хорош он будет, если радостно улыбнется во всю ширину этого слегка упрямого рта. Одернув себя и отогнав неподобающие психологу мысли, Бестужева обсудила с Глебом несколько приемлемых способов дипломатично избежать лишних прикосновений при встрече и расставании. Они даже проделали несколько забавных упражнений. Затем Марина взяла в руки пепельницу, по которой недавно «читал» Глеб, и задумчиво повертела ее в руках.

– У вас действительно поразительные способности. И сдается мне, что очень скоро они заинтересуют окружающих.

Игнорируя немой вопрос во взгляде Глеба и, кажется, не желая вдаваться в объяснения, Марина вновь бодро застучала по клавишам. Наконец она объявила:

– А знаете, чем мы займемся в оставшееся время? Вы расскажете мне о себе. Подробно и с самого начала.

– Прямо-таки ab ovo? – поинтересовался Глеб и снова улыбнулся, на этот раз куда веселее.

– Да, именно, с самого первого дня, – улыбнувшись в ответ, сказала хозяйка кабинета, тоже некогда изучавшая основы латыни на психфаке. – А я пока поставлю чаю. Вам какого?

– А у вас есть с бергамотом?

После того как Марина утвердительно кивнула, Глеб решил, что ему, пожалуй, стоит поставить сеансы психотерапии на регулярную основу. Рассказав о своей жизни практически с самого рождения, Глеб и в самом деле почувствовал некоторое облегчение. Он с радостью договорился о следующей встрече.

5. Капитан

Сидя на больничном еще целую неделю, Глеб делил досуг между долгими прогулками по осенним бульварам, оздоровительными визитами к психологу и упоительным перечитыванием «Анналов» Тацита, которого ценил превыше любых других летописцев. Этот полный мелких радостей мини-отпуск в один прекрасный день был прерван необычно ранним звонком в дверь, разбудившим Глеба в восемь утра. До выхода на работу оставалось еще целых двое суток, и Глеб рассчитывал набраться сил и отоспаться впрок, но не тут-то было. Звонили настойчиво. Даже, пожалуй, сверх меры. Глеб, чертыхаясь, пошел открывать.

– Кто там?

– Следователь.

«Наверное, по поводу несчастного случая», – подумал Глеб, щелкая задвижкой.

На пороге стоял коренастый, крепко сбитый мужчина в мешковатых джинсах и потертой кожаной куртке. В руке он держал развернутое удостоверение.

– Капитан Лучко.

Глеб тоже представился. Затем он на всякий случай заглянул в «корочки» и снова поднял взгляд на гостя, отметив внимательные черные глаза, густые усы и глубокий шрам, прорезавший левую щеку. Капитан перехватил направление взгляда и, почесав пальцами бледно-розовый рубец, без тени улыбки дежурно пошутил позаимствованной у барда строчкой:

– Шрам на роже, шрам на роже – для мужчин всего дороже…

Стольцев жестом пригласил его в комнату. Капитан цепким взглядом обвел жилище, как бы разговаривая при этом сам с собой:

– Глеб Григорьевич Стольцев, коренной москвич, судимостей не имеет. Кандидат исторических наук, преподаватель кафедры истории Древнего мира Московского государственного университета…

– Спасибо, я в курсе, – отозвался Глеб, все еще позевывая. – Скажите, а чем, собственно, обязан? Это, видимо, как-то связано с тем инцидентом в каменоломне?

Лучко посмотрел на него с загадочным видом.

– В какой-то мере да. – Он выждал паузу, как бы собираясь с мыслями. – Гражданин Стольцев, до нас дошла информация о том, что вы обладаете некими… э-э… сверхъестественными способностями.

В голосе капитана Глебу послышалась едва уловимая ирония.

– Извините, а откуда пришел сигнал?

– От медиков. Это их обязанность.

– Что, до сих пор?

– Послушайте, гражданин Стольцев, – теперь в голосе Лучко зазвенели стальные нотки, – я и сам не люблю стукачей, но в данном случае имела место обычная в таких случаях докладная записка. Этическую тему на этом можно считать исчерпанной. Лично я вообще не верю ни в бога, ни в черта, ни тем более в экстрасенсов и психотерапевтов.

Последнее слово Лучко нарочито произнес с этаким уничижительным акцентом, так что оно у него прозвучало как «психотэрапэутоу».

– Может, присядем? – Глеб жестом пригласил гостя к столу. Тот сел и перешел к сути:

– Я здесь не по своей инициативе, а по приказу. Случилась беда. Погиб подросток. Обычные следственные мероприятия пока ничего не дали. А тут как раз всплыло ваше имя. Вот и решили обратиться за помощью.

Стольцев слушал, ничего не понимая. Более того, у него сложилось ощущение, что капитан явно чего-то недоговаривает. Чего-то важного.

– Но кому и чем я могу быть полезен?

– Ну, поскольку у вас, как мне сказали, есть дар – притронуться и увидеть не знаю что, надеюсь, вы сможете оказать помощь следствию в поимке преступника.

Глеб опешил.

– Но я лишь совсем недавно обнаружил в себе эту способность и еще не знаю своих реальных возможностей. А чем вы, собственно, располагаете? У вас, видимо, есть нечто такое, к чему прикасался злоумышленник?

Тут капитан как-то странно замялся:

– В общем-то да.

Помешкав несколько секунд, Глеб кивнул.

– Ну хорошо, я попробую помочь. А улика у вас с собой?

– Не совсем. – В голосе Лучко опять послышалась легкая неуверенность.

– Ну ладно, привозите, когда сможете. Я сегодня весь день дома.

Следователь снова замялся и виновато улыбнулся.

– Видите ли, Глеб Григорьевич, у нас есть только… тело.

Не поверив своим ушам, Стольцев переспросил испуганным шепотом:

– Тело?

– Ну да, тело погибшего, – буднично пояснил капитан. – Убийца, понятное дело, его касался. Еще как, скажу вам, касался…

– Вы издеваетесь?

– Вовсе нет.

Голос Глеба наконец обрел утраченную твердость.

– Боюсь, я ничем не смогу вам помочь.

– Уверены?

– Абсолютно.

Пришел черед не на шутку обидеться капитану.

– Послушайте, а может, забудете на минуту о своем чистоплюйстве? Подумаешь, потрогать покойника! Что тут такого? А вдруг и в самом деле поможете следствию?

Стольцев едва сдержался, чтобы в голос не расхохотаться от абсурдности всей этой ситуации.

– Что? Трупы щупать? Нет уж, увольте.

Уязвленный капитан резко встал из-за стола и направился к выходу.

– Как знаете.

Уже в дверях он повернулся и, обращаясь даже не к Глебу, а к стенам прихожей, бросил в сердцах:

– Вы сейчас не мне лично отказали в помощи и даже не следствию, а жертвам будущих преступлений. А они обязательно случатся, даже не сомневайтесь. Счастливых сновидений, Глеб Григорьевич.

С этими словами капитан вышел, не прикрыв дверь. Были слышны его удаляющиеся шаги. После секундного колебания Глеб не выдержал и бросился вдогонку.

– Постойте! Дайте мне хотя бы побриться и выпить кофе…

* * *

Через двадцать минут, сидя на заднем сиденье служебного «форда», Глеб, украдкой глядя на щеку капитана, думал о том, что шрамы на лице бывают двух типов: обезображивающие и придающие мужественности. Шрам Лучко, определенно, относился ко второй группе.

Пытаясь отвлечь себя от неприятных мыслей о том, чем ему предстоит заняться в морге, Глеб поинтересовался у своего спутника:

– А как мне к вам обращаться?

– Можно просто Виктор.

– Скажите, Виктор, любопытства ради, а вам часто доводится прибегать к помощи людей со всякими необычными способностями?

– Лично мне просить «психотэрапэута» о помощи в расследовании приходится впервые.

– Так чему же тогда я обязан такой честью?

Капитан ответил не сразу:

– Уж коли вы согласились помочь, думаю, вам будет полезно узнать. Есть основания предполагать, что мы имеем дело с серийным убийцей. Моя обязанность – проверить эту версию, используя любые доступные средства.

– Включая меня? – растерянно уточнил Глеб.

Лучко в ответ бодро кивнул.

* * *

Морг оказался еще более мрачным и зловещим, чем его рисовало воображение Глеба. Для того чтобы через служебный вход попасть внутрь, надо было сначала пройти каким-то жутким длинным коридором, в одном из закоулков которого небольшая собачонка неведомой породы, погавкав для порядка, с аппетитом захрустела косточкой.

«Надеюсь, эта кость куплена в магазине, а не?..» – подумал Глеб. Лучко наклонился и ласково потрепал псину за уши. Пару раз из вежливости вильнув хвостом, собака продолжила трапезу.

Бесконечный коридор уперся в обитую дерматином дверь. В обшарпанном помещении горели тусклые лампы и стоял стойкий запах дезинфицирующих средств.

Из-за занавески вынырнул седой как лунь дядька в халате и перчатках. Особое впечатление производил халат. Он, судя по всему, чего только не повидал. За такой прикид художник по костюмам из фильма «Техасская резня бензопилой» мог бы легко претендовать на «Оскара», тоскливо подумал Глеб и ощутил легкий приступ тошноты.

– Судмедэксперт Семенов, – представил дядьку капитан. – Более известный как Семеныч.

Глеб тоже представился. Семеныч только слегка осклабился в ответ и, слава богу, руку протягивать не стал.

Отодвинув занавеску, судмедэксперт первым прошмыгнул внутрь обложенной кафелем комнаты. Лучко и Глеб последовали за ним.

– Семеныч у нас что-то вроде министра внутренних дел, – хмыкнув, пояснил капитан.

– В каком смысле? – не понял Глеб.

– А в том смысле, что посвятил себя изучению… внутренностей. – И капитан по-свойски хлопнул «министра» по плечу. – Ты, главное, ничему не удивляйся. Гражданин Стольцев – экстрасенс. У меня приказ Деда вместе с ним еще раз осмотреть тело.

– Но я сам еще не закончил, только-только разобрался с шейным отделом. – Судмедэксперт был явно недоволен вторжением в его планы.

– И что скажешь?

– Почерк идентичен, это факт. Повреждения скелета аналогичны предыдущим. В остальном дождись окончательных результатов. А пока, будь другом, не отвлекай.

– Семеныч, у меня времени в обрез. Я же говорю, это – экстрасенс. Мы не собираемся отбирать у тебя хлеб и копаться в кишках. Нам всего-то и нужно слегка пощупать тело.

– Пощупать?

– Ага.

Судмедэксперт посмотрел на Глеба со смесью любопытства и легкой брезгливости, подошел к одному из огромных шкафов, открыл дверцу и выкатил тележку. Сбросив клеенку, он широким жестом обвел то, что лежало под ней.

– Наслаждайтесь!

Хмыкнув, Семеныч удалился, едва слышно процедив сквозь зубы:

– Мля, маньяк на маньяке…

«И за что мне все это? – с грустью подумал Глеб. – Ладно. Раз уж согласился, надо сделать то, зачем приехали».

Лучко подошел к тележке и сухо затараторил:

– Вадим Грачев, пятнадцати лет, проживал по адресу…

– Господи, еще совсем ребенок, – ужаснулся Глеб.

– Я вам больше того скажу, Глеб Григорьевич, убийца, похоже, «работает» исключительно с молодежью, – деловито подтвердил капитан.

– А можно попросить перчатки?

Сама мысль о том, что придется прикасаться к мертвецу, все еще вызывала легкую оторопь.

– Не вопрос, – кивнув, ответил Лучко.

Капитан вышел. Пока его не было, Глеб с содроганием осматривал лежащий на тележке труп. Юноша при жизни был великолепно физически развитым, спортивным парнем: прекрасные мышцы брюшного пресса, мощные бедра, тренированные плечи и руки. Просто мертвый Давид! Какой же силой должен обладать преступник, чтобы расправиться с таким крепышом?

Лучко вернулся с двумя парами резиновых перчаток. Глеб взял одну и натянул чуть ли не по самый локоть. Потом закрыл глаза и медленно опустил порядком трясущуюся руку на грудь покойного. Попытался сосредоточиться. Ничего. Ноль ощущений!

Он беспомощно покачал головой.

– Наверное, с мертвым телом у меня ничего не выйдет. Ведь я вижу либо образы, запечатленные на неодушевленном предмете, либо то, что видел и чувствовал живой человек, с которым я вошел в контакт…

– Да вы не волнуйтесь так, постарайтесь расслабиться. И попробуйте еще раз. Поймите, это очень важно, – настаивал капитан.

Стольцев без особого энтузиазма повторил попытку. Снова безрезультатно.

– А вы, Глеб Григорьевич, попробуйте голыми руками, – посоветовал Лучко.

Этого-то Глеб и боялся. Он нехотя стянул перчатки, потоптался у тележки, потом сделал над собой усилие и коснулся убитого – на этот раз головы. Снова ничего. Прошло еще немало времени, прежде чем ему удалось полностью успокоиться и сосредоточиться. Поморщившись, Глеб перешел к шее. И тут же почувствовал, как внутри нарастает страх.

Глеба будто передернуло от электрического разряда. Затем он провалился в какую-то полутьму. И в этой полутьме некто очень сильный мертвой хваткой сдавил ему шею. Глеб отчаянно пытался разжать душившие его руки. Одна из них массивным предплечьем больно давила на кадык, а другая упиралась в затылок. Неимоверным усилием ему на секунду удалось оторвать руку душителя от своей шеи. В отчаянной попытке освободиться Глеб, изловчившись, постарался укусить противника за руку, но зубы наткнулись на что-то твердое и с лязганьем соскользнули. Еще с полминуты он продолжал бороться изо всех сил. Затем Глеба точно кувалдой чем-то огрели по виску, и он на миг ослабил сопротивление. Руки снова сомкнулись на его шее. Опять стало нечем дышать. Глеб почувствовал, что теряет сознание…

* * *

Он пришел в себя, кашляя и дико озираясь. Над ним с ваткой, пропитанной нашатырем, колдовал Семеныч.

– Посмотрите, какой впечатлительный!

Звуки доходили до Глеба с трудом, будто уши были чем-то заткнуты. Лучко тряхнул его за плечо:

– С вами все в порядке?

– Вроде да.

– Отлично. Можете встать?

– Попытаюсь.

Ноги немного дрожали, но в остальном все, кажется, было в норме.

– Ну, и что же вы видели?

Глеб посмотрел в глаза капитану и честно доложил:

– Свою смерть.

– В каком смысле? – слегка опешив, спросил Лучко.

Глеб все еще слегка хрипел от удушья.

– В прямом. Меня задушили.

– Прямо Стивен Кинг какой-то.

Было неясно, шутит Лучко или находится под впечатлением от услышанного.

– То есть задушили, конечно, не меня, а этого парня, – пояснил Глеб. – Но я, верите или нет, прочувствовал все на собственной шее.

– А чем душили-то?

– Вроде руками.

– Голыми руками?

– Я бы даже сказал, ручищами, – уточнил Глеб, вспомнив размер предплечья, давившего ему на кадык. Затем он сбивчиво изложил всплывающие в памяти подробности. – А еще меня ударили чем-то увесистым в висок. Похоже, каким-то металлическим предметом.

Капитан схватил ручку и блокнот.

– Тяжелым предметом? А чем конкретно?

– Этого я, к сожалению, сказать не могу.

– А приметы? Удалось разглядеть убийцу?

Глеб виновато отвел взгляд.

– Только руку.

Лучко не мог скрыть разочарования.

– А лицо?

– Убийца душил меня сзади. Как я мог его увидеть?

Глебу было неловко оправдываться, но он и правда чувствовал себя виноватым.

– Ну хорошо. А где все происходило? Дома, на улице?

Стольцев сосредоточился.

– В автомашине, – неуверенно сказал он. – Да, точно, в автомашине.

– Что за машина-то?

– Марку я, конечно, не разглядел.

– Ну а хоть что-то разглядел? – Капитан незаметно перешел на «ты».

– Только то, что я, в смысле убитый, сидел на пассажирском сиденье спереди.

– Это уже кое-что. На заднем сиденье обычно милуются по согласию. А на переднем сподручнее внезапно напасть и снасильничать. Другими словами, убийца и его жертва, – тут Лучко заглянул в протокол, – …э-э… Грачев Вадим Николаевич, могли быть вообще незнакомы друг с другом. Ладно, говоришь, руку видел. Что за рука?

– Говорю же, здоровенная такая. – Глеб рыбацким жестом развел ладони далеко в стороны, затем, поймав скептический взгляд капитана, слегка свел их вместе.

– Какие-нибудь шрамы, наколки? – с надеждой спросил Лучко.

– Вроде не заметил. Да, еще на большом пальце был пластырь. Узенький такой, бежевый.

– О, это по-настоящему существенный момент.

В голосе Лучко слышалась неприкрытая издевка. Глеб посмотрел капитану в глаза и понял, что тот не верит ни единому его слову.

– Вы просили меня помочь, и я честно попытался.

– Ну что ж, спасибо за попытку.

Попрощавшись с Семенычем, они вышли на улицу. В машине капитан назвал водителю адрес Стольцева и, насупившись, отодвинулся в противоположный угол заднего сиденья. Глеб и сам был донельзя расстроен таким фиаско. Всю обратную дорогу оба не проронили ни слова.

* * *

До самого вечера Стольцев старался не вспоминать о том, что с ним сегодня произошло, и просидел за книгами, готовясь к первой после несчастного случая встрече со студентами. А надо сказать, Глеб никогда не читал одну и ту же лекцию дважды. Даже если приходилось повторять прошлогодний учебный курс, он всегда перекраивал лекционный материал. Из принципа. Во-первых, это стимулировало отдельных студентов прослушать тему еще раз, но уже в новом ключе. А во-вторых, это позволяло не застаиваться ему самому. Глеб был единственным преподавателем кафедры, а может, и всего университета, кто каждый раз в сентябре чуть ли не на коленях упрашивал руководство дать ему возможность прочитать новый для него курс. Обычно коллеги поступали строго наоборот: один раз составив приличный конспект, они старались до самой пенсии год за годом читать одно и то же. Глеб же давным-давно дал себе зарок: как только поймет, что дважды без изменений повторил одну и ту же лекцию, надо будет срочно менять работу или уходить на покой.

Время за книгами пролетело незаметно. Уже перед сном, чистя зубы, Глеб заметил какое-то пятно на виске. Странно – пятно появилось в том самом месте, куда он получил удар во время видения в морге. Ну-ка, ну-ка… Глеб развернул светильник и слегка растянул кожу пальцами. То, что он увидел в зеркале, заставило его бросить зубную щетку и бегом кинуться к телефону.

* * *

Виктор Лучко тоже не спал. Дождавшись, пока домашние улеглись, капитан сел перед телевизором, выключив звук. Шум его отвлекал, а вот мелькающие картинки стимулировали ход мысли, помогая восстановить события последних суток.

Вчера утром капитана неожиданно вызвал к себе в кабинет начальник городского следственного управления генерал Дедов, или попросту Дед. По приказу генерала капитан Лучко и еще двое переданных ему в подчинение оперативников должны были срочно оказать помощь следователям Северного административного округа. Причиной усиления окружной следственной бригады был доклад о том, что, по предварительному мнению экспертов, картина преступления очень напоминает два схожих и до сих пор нераскрытых убийства, произошедших в округе за последний год. Таким образом, Лучко, не поднимая особого шума, предстояло на месте разобраться в том, как эти три дела связаны между собой.

Надо сказать, порученная капитану миссия была весьма деликатной. С одной стороны, следователи имели все основания предполагать, что подростки стали жертвой одного и того же преступника. С другой стороны – закон, как известно, подозрений не приемлет. Нужны веские доказательства. А раздобыть их будет очень непросто, особенно если учитывать малочисленность переданных в его распоряжение сотрудников. Оно и понятно – Дедов не хотел привлекать внимание к расследованию, всеми силами пытаясь избежать ненужной огласки. Генерал лучше кого бы то ни было знал, что любая информация о серийном убийце – лакомый кусок для журналистов и повод для лишнего ажиотажа, который только помешает работе. Впрочем, Лучко считал, что тут Дед сам себе противоречил. Помимо возможной утечки информации в СМИ через кого-то из своих, дополнительным фактором риска стало весьма неожиданное решение генерала привлечь к сотрудничеству экстрасенса. Впрочем Деда можно понять. От него сверху жестко требовали повышения раскрываемости и прочих показателей, так что генералу сейчас только маньяка недоставало. Вот он и хватается за любую возможность. Да и, положа руку на сердце, стоило признать, что если Дедов и в самом деле жаждал быстрого результата в этом расследовании, то без помощи чуда было просто не обойтись.

Посвятив весь вчерашний день изучению материалов и общению с экспертами, Лучко пришел к неутешительному выводу о том, что на выполнение поставленной перед ним задачи уйдут многие месяцы, а результат при этом может оказаться нулевым. До сих пор предполагаемый убийца не оставлял после себя никаких улик: ни отпечатков, ни волос, ни крови. Настоящий аккуратист. Причем с развитым чувством прекрасного – каждый раз выбирает симпатичных, спортивных молодых ребят, с хорошей фигурой и крепким телом. Этакий изверг-эстет.

Капитан столовой ложкой зачерпнул изрядную порцию вишневого варенья из литровой банки и, смакуя, отправил в рот. Коллеги регулярно подтрунивали над его неожиданной для матерого следака слабостью к сладкому и даже называли за глаза Винни-Пухом. В их профессиональной среде излюбленным релаксантом всегда был алкоголь. Однако бывший боец ОМОНа Виктор Лучко прекрасно знал, что стресс превосходно снимается еще и сахаром. Он пристрастился к сладкому на войне, когда любая выпивка могла ослабить реакцию и нарушить координацию движений. И хотя те лихие годы остались далеко позади и нынче он, по собственному определению, из бывшего бойца превратился в бумажную крысу, привычки капитана не изменились.

Лучко снова сосредоточился на обстоятельствах дела. Первым тревогу поднял судмедэксперт Семенов. Он обратил внимание на явное сходство между двумя преступлениями, совершенными за последние месяцы. У обеих жертв, погибших от удушения, полностью отсутствовала странгуляционная борозда, то есть след от удавки, веревки или иного орудия убийства. При этом в обоих случаях были обнаружены переломы подъязычной кости и щитовидного хряща – такое случается, когда шею сдавливают руками.

Что касается мест преступления, то оба тела были обнаружены возле автомагистралей. Следовательно, сами убийства могли произойти где угодно, а трупы просто были выброшены из автомашины. Зацепиться в таких условиях было абсолютно не за что. В общем, пока эксперты со следователями гадали, что да как, случилось третье убийство. И снова как под копирку.

Следователь вздохнул и отправил в рот очередную ложку варенья. Да, после такого денька, как сегодня, совершенно необходимо расслабиться. Что же у него есть на данный момент? Бугай-педофил, способный быстро и без шума голыми руками придушить крепкого парня. Трупы всякий раз появляются в новом месте, но всегда недалеко от Ленинградского шоссе. Это уже кое-что. Известно, что серийные убийцы чаще всего нападают на своих жертв неподалеку от собственного дома, однако тщательно соблюдая при этом границы так называемой буферной зоны. Преступники руководствуются правилом «не гадь там, где живешь» и избегают выходить на дело совсем близко от места жительства, боясь, что их заметит кто-нибудь из знакомых. Капитан даже где-то читал, что пчелы, например, тоже избегают собирать нектар поблизости от улья, дабы не указать хищникам на его местоположение. Любопытно. Выходит, наблюдая за пчелами, можно сделать выводы о моделях поведения убийцы?

Мысли капитана вернулись к материалам расследования. Лучко за последние сутки несколько раз внимательно перечитал дело и выучил его почти наизусть. С самого начала было совершенно очевидно: Ленинградское шоссе такое длинное, что выйти на след маньяка по территориальному принципу, увы, не получится. Надо искать другие варианты.

Все погибшие проживали в разных районах. Единственное, что их на первый взгляд объединяло, – место обнаружения тела и любовь к спорту. Все до единого регулярно посещали спортивные секции. Но вся штука в том, что спортом в городе занимаются десятки тысяч подростков. Так отчего же погибли именно эти трое?

Первым в списке жертв значился тринадцатилетний Александр Шустов. Погибший проживал на востоке Москвы – в Сокольниках. Учился там же. Занимался сразу несколькими видами спорта, особенно активно – теннисом. Был записан в клуб недалеко от дома. Пропал сразу после очередной тренировки. Последний раз Шустова видели, когда он выходил из дверей спорткомплекса. Наутро его труп нашли в Ховрине, то есть там, где Ленинградка почти упирается в кольцевую.

Второе тело обнаружили возле автобусной остановки, аж за Химками, в четырнадцати километрах от Москвы все по тому же Ленинградскому шоссе. Впрочем, благодаря административным причудам эта удаленная территория также была подведомственна Северному округу столицы. Погибшим оказался пятнадцатилетний Дмитрий Поляков. Юноша жил и учился на западе Москвы, в Крылатском. Увлекался скалолазанием, регулярно посещал скалодром в соседнем Кунцеве. По воспоминаниям близких и знакомых, для своего возраста был очень вынослив, силен и обладал по-настоящему бойцовским характером. В день своего исчезновения Поляков участвовал в состязаниях и даже победил, несмотря на то что повредил локоть в одной из попыток. До дома, однако, этот первый завоеванный в жизни кубок ему довезти так и не удалось. Как вышло, что этот волевой тренированный парень не сумел постоять за себя? Непонятно.

Наконец, последняя жертва – Вадим Грачев. Проживал и учился в Хамовниках – это в центре. Как и остальные, был заядлым спортсменом, увлекался футболом. Ездил тренироваться на стадион «Наука» неподалеку от метро «Войковская». Это северная часть города. Ранним утром вышел из дома. Сразу после школы поехал на игру. После матча видели, как он входит в метро. Куда он направлялся? Домой? Куда-то еще? Тело нашли неподалеку от Речного вокзала. Опять в двух шагах от злосчастной трассы Москва – Питер. Никаких следов борьбы на траве не обнаружено. Значит, тело, скорее всего, снова выбросили из машины.

Капитан взял карандаш и для наглядности набросал список округов, где проживали погибшие: Восточный, Западный, Центральный. При этом все три тела были найдены в северной части города. Лучко наморщил лоб и невидящим взглядом уставился в телевизор.

Так где и как убийца высматривает своих будущих жертв? Посещает юниорские соревнования? Околачивается возле детских спортивных школ? Допустим. Хотя и совсем не обязательно. Возможно, преступник подмечает фигуристых ребят просто на улице, в кафе, да где угодно. Затем дожидается, пока юноша останется один, – и готово. А если верить тому, что сегодня в морге наболтал этот ненормальный Стольцев, то убийца вообще может заниматься частным извозом и заманивать молодых парней к себе в машину. Да, Дед прав, им срочно нужна хоть какая-то примета. Ну хоть шрам, хоть родинка. Но до сих пор ничего. А ведь он в глубине души, пусть и оставался скептиком, но все же рассчитывал на этого чертового «психотэрапэута». Как оказалось, зря.

Лучко уже погасил свет и отправился в спальню, когда услышал, как зазвенел оставленный в прихожей мобильный. Капитан взглянул на определившийся номер. Звонил тот самый экстрасенс-неудачник. Ну что у него там еще?

– Виктор, здравствуйте! Это Стольцев. Извините за столь поздний звонок, но у меня неотложное дело.

Голос в трубке задыхался от волнения.

– Да, Глеб, я слушаю.

– Скажите, вы уже читали результаты вскрытия и осмотра тела?

– Пока нет. А что?

– Помните, я рассказывал, что во время видения почувствовал сильный удар в голову?

– Припоминаю.

– Ну так вот. Вы не поверите: у меня на виске отпечатался след от рельефного предмета, причем довольно четко. Похоже на небольшой круг. Внутри смутно различимы какие-то знаки. Я подумал, если уж на коже живого человека след виден так хорошо, то на коже покойника наверняка можно разглядеть еще больше деталей.

– Хм, – это было все, что смог выдавить из себя Лучко. Первой его реакцией было предложить собеседнику впредь не читать на сон грядущий детективных романов, однако капитан проявил несвойственную ему сдержанность. – Хорошо, утром я позвоню в морг и уточню. Хотя не думаю, чтобы опытный Семенов мог не заметить такой след.

– Так в том-то все и дело, что у меня это место на виду, а у того парня, у Грачева, оно под волосами.

– Ладно, проверим. Спасибо за информацию, Глеб Григорьевич.

Лучко выключил телефон. Нет, у этого парня точно не все дома. След он у себя увидел, это ж надо! Капитан снова отправился в спальню, где еще часа полтора не мог уснуть. Он смутно припомнил давний разговор с экспертом, утверждавшим, что повреждения на коже покойника, например, та же странгуляционная борозда, зачастую проявляются далеко не сразу, а лишь на вторые-третьи сутки.

Мысли, как тараканы, то разбегались в разные стороны, то снова сплетались в тесный клубок. Ему просто позарез нужна зацепка. Любая ниточка. Завтра первым делом надо будет позвонить Семенычу. Мало ли что.

Лучко еще не знал, что взволнованный судмедэксперт сам разбудит его ранним звонком.

* * *

После всех переживаний этого бесконечно долгого дня Глеб уснул почти сразу, как только коснулся головой подушки. Однако желанного забвения ночь не принесла. Вскоре он проснулся в холодном поту. Взглянул на часы. Только половина второго. Ну и ну! В ночном кошмаре Глеб еще раз во всех деталях пережил все то, что привиделось ему в морге. Сердце просто вырывалось из груди, вся подушка и простыни промокли от пота.

Надо успокоиться. Это всего лишь сон. С ним все в порядке. Но почему его так тошнит? И что это за отдаленно знакомый запах заполнил спальню? Где-то он его уже слышал и совсем недавно. Уж не в морге ли? В той машине, где его задушили? Нет, конечно, не его, а этого паренька – Вадима Грачева. Да, точно. Именно тогда он и почувствовал похожий запах. Надо попробовать его описать. Букет довольно необычный. Будто ешь мед и запиваешь зеленым чаем. Не выдержав, Глеб вскочил и растворил окно спальни настежь. Да уж, иначе как удушающим такой аромат и не назовешь.

Сна не было ни в одном глазу. Очень не хотелось пережить все это еще раз. Глеб отправился на кухню. Про коллекцию зеленого чая было противно даже подумать и, чтобы избежать омерзительных ассоциаций, он налил себе чашку каркаде.

Начинало светать. Глеб раздвинул занавески и посмотрел на едва пробуждающийся город. Из радиоприемника тихо звучала старенькая песенка Энии под названием Book Of Days – «Книга Дней». Эх, если бы и впрямь можно было взять и вырвать из жизни вчерашнюю страницу.

6. День рождения Цеце

Античную историю по программе изучали на первом же курсе. Глебу очень нравилось работать с новоиспеченными студентами. Во-первых, они слушали раскрыв рот. А во-вторых, понятное дело, от их академического рвения уже к началу – ну или, самое позднее, к середине второго курса – не оставалось и следа.

Carpe annum – «Лови год!» – переиначивая Горация, говорил по этому поводу падкий до афоризмов Буре, тоже питавший нежные чувства к жадным до науки первокурсникам. Между собой они в шутку называли их тем же словом tirones, каким в римской армии некогда звали салаг-новобранцев. Прозвище было скорее ласкательным, поскольку преподавателям, конечно, льстили и повышенное внимание слушателей, и битком набитые классы. Однако сегодня, вопреки ожиданиям, места в аудитории были заполнены едва ли наполовину.

«Надо же, разболтались, едва начав учиться», – недовольно подумал Глеб, закрывая за собой дверь одновременно со звонком.

Студенты с любопытством принялись разглядывать нового лектора. Отношение к преподавательскому гардеробу на кафедре было более чем либеральным – одевались кто во что горазд. Глеб предпочитал крепкие походные ботинки, мягкие удобные слаксы, клетчатые сорочки и мешковатые вельветовые пиджаки ярких расцветок. В свое время он беззастенчиво слямзил манеру одеваться у своего итальянского шефа Пьетро Ди Дженнаро. Одежда дона Пьетро, как шутливо-уважительно звали этого уроженца Сицилии коллеги, всегда напоминала гибрид между облачением аргентинского гаучо и сценическим костюмом артиста эстрады. В академической среде за Ди Дженнаро прочно закрепилось прозвище Инди – за портретное и идеологическое сходство с Индианой Джонсом. Да, Глебу тоже немало бы польстило, нареки его так студенты. Хотя и Светоний тоже весьма почетно.

Глеб представился и объявил тему лекции. Тут же остро ощутил, насколько успел соскучиться по любимому делу. Стольцев одинаково обожал как саму историю, так и работу преподавателя и про себя часто сравнивал трибуну лектора с театральной сценой. Без некоторого дара лицедейства вы, конечно, можете стать ученым, но педагогом – никогда. Чтобы зажечь, нужно гореть самому и источать жар, даже когда не очень-то и хочется. А жаждой сцены и актерским даром кандидат исторических наук Глеб Стольцев уж точно не был обделен.

Сегодня по плану ему выпало рассказывать о политическом устройстве Древних Афин. Большинство студентов прилежно слушали и делали пометки в тетрадях, тогда как небольшая группа сидящих на «камчатке» девушек постоянно перешептывалась и отвлекалась. Потеряв в какой-то момент терпение, Глеб решил привлечь их внимание:

– Коллеги, – это обращение он использовал, даже общаясь с первокурсниками, – я прошу относиться к предмету с подобающим уважением. Это ваш будущий хлеб.

Речь должного действия не возымела, и Глебу пришлось поменять тактику.

– К тому же глубокое знание истории не только позволит без лишнего напряжения справиться с зачетно-экзаменационной сессией, но и, представьте, может сильно пригодиться даже в личной жизни!

Последний аргумент, кажется, всерьез заинтересовал собравшихся. Аудитория затихла. Одна студентка, сидевшая дальше всех, весьма энергичная особа, подняв для порядка руку, вступила в дискуссию:

– Насчет того, кто и как заработает будущий хлеб, нам с вами, Глеб Григорьевич, неведомо. А вот насчет пользы от знания истории в личной жизни, с этого места, – тут она обвела глазами аудиторию, – просим поподробней. – Девушка явно была кем-то вроде предводительницы. Она властно посмотрела на соседку. – Просим?

– О-очень просим! – отреагировала та с утрированным энтузиазмом.

Надо сказать, студенты нередко по разным поводам бросают вызов преподавателям. Стольцев в таких случаях никогда не уходил в сторону. Не дрогнул он и сейчас. Глеб приосанился и почувствовал себя актером МХАТа.

– Друзья мои, история – это наше с вами всё! Как писал Сервантес: «История – мать истины, соперница времени, сокровищница деяний, свидетельница прошлого, пример настоящему и предостережение будущему!»

Оглядев зал после этой фундаментальной тирады, Глеб убедился в том, что наконец-то в полной мере завладел вниманием присутствующих, и продолжил:

– В это трудно поверить, однако всё или почти всё, что происходит с нами, уже много-много раз случалось с кем-то другим. И именно доскональное знание исторических прецедентов помогает избежать как глобальных социально-политических просчетов, так и наших личных ошибок. И пускай некогда с блеском преподававший в этих стенах многоуважаемый Василий Осипович Ключевский завещал нам, что «история не учит, а только наказывает за незнание уроков», мы позволим себе не согласиться с этим утверждением.

Бойкая студентка не сдавалась:

– Глеб Григорьевич, ну каким образом знание античной истории – предмета, которым, как нам рассказали старшекурсники, вы великолепно владеете, помогут мне, живущей в двадцать первом веке, сделать правильный выбор? Например, решить, идти ли сегодня вечером на приватную вечеринку с малознакомым человеком?

Вопрос вызвал оживление и даже отдельные смешки. Глеб бесстрашно поднял брошенную ему перчатку:

– О, не скажите. Вы недооцениваете историческую науку.

Стало совсем тихо. Теперь все без исключения студенты внимательно следили за возникшей полемикой. Вот и прекрасно! Глеб подпустил в голос еще чуть-чуть воодушевления:

– Приведу яркий пример похожей ситуации. Вам, конечно, знакомо имя Марка Лициния Красса, разбившего Спартака и приказавшего затем распять вдоль Аппиевой дороги шесть тысяч пленных рабов, участвовавших в восстании? А теперь припомним, как кончил свои дни сам Красс. В пятьдесят третьем году до нашей эры его армия потерпела поражение в сражении с парфянами при Каррах. Одержав победу, коварные парфяне предложили полководцу приехать к ним в лагерь якобы для переговоров. Доверчивый Красс согласился и был вероломно убит. Что скажете? Разве не чувствуется прямая аналогия?

– Но при чем здесь вечеринка? – робко поинтересовался мужской голос из первых рядов.

Глебу пришлось перейти к круговой обороне.

– Ну как же. Каррская битва, как известно, закончилась после заката. Стыдно не помнить…

Девушка с «камчатки» снова попыталась перехватить инициативу:

– Глеб Григорьевич, но это как-то все очень отдалено от нас и по времени, и по расстоянию. Неужели у историка вашего уровня не найдется примера получше?

Тут Глеб и сам почувствовал себя Крассом, безнадежно проигрывающим битву злым парфянам. Он предпринял обходной маневр:

– Ладно, как скажете. Не будем ходить за примером так далеко – заглянем в анналы истории нашего собственного отечества.

– Давайте! – поддакнула дерзкая девчонка.

Впрочем, Глеб Стольцев уже обрел утраченное было на мгновение самообладание и чувство юмора.

– Вспомним печальный тысяча двести двадцать третий год и битву на реке Калке. Басурмане обложили русский стан. Три дня храбро бились наши витязи, после чего начались переговоры. По преданию, татары пообещали русским князьям, что не прольют ни капли их крови, если те сложат оружие, и даже пригласили князей на совместную трапезу. Чем не вечеринка?

Услышав одобрительный гул и выдержав выверенную паузу, которой позавидовал бы сам Качалов, он продолжил:

– Однако что же случилось, когда русские, сложив оружие, явились, как и было условлено? Татары схватили наших витязей, связали, положили на землю, покрыли настилом и уселись сверху пировать. И веселились несколько дней кряду, пока все пленники не задохнулись! Причем формально татары даже сдержали обещание: они действительно не пролили ни капли княжьей крови.

Аудитория отозвалась скорбным вздохом. Но студентка не сдавалась:

– И какой же я должна сделать вывод из этого… э-э… исторического прецедента?

Стольцев снова выдержал назидательную паузу.

– На чужую территорию – только с оружием или надежной защитой!

В ответ девушка украдкой продемонстрировала подружке раскрытую сумочку, на дне которой обнаружился презерватив, судя по состоянию упаковки, проболтавшийся там невостребованным не один месяц и служивший скорее символом самоутверждения, нежели реальной необходимостью. Подружка расхохоталась, вызвав цепную реакцию аудитории. Глеб не знал истинной причины веселья и снова был вынужден проявить чудеса хладнокровия.

– Отсюда мораль: никаких вечеринок с незнакомцами! Исторический опыт говорит нам, что принимающая сторона может коварно нарушить взятые на себя обязательства.

– И что же нам остается?

Его юная оппонентка упорно продолжала контролировать ситуацию. Глеб с тоской вспомнил, что в Древней Спарте учителя в качестве наказания больно кусали нерадивых учеников за большой палец, и про себя посетовал на отсутствие столь действенного воспитательного приема в арсенале современных преподавателей. Он краем глаза взглянул на часы. До звонка меньше минуты. Нет, последнее слово должно остаться за ним.

– Коллеги, есть смысл остановить выбор на театре, кино или концерте. Там вас никто не удержит против воли, как это сделали вероломные татаро-монголы с русскими князьями. И уж точно в этом случае никто не… э-э… не усядется на вас пировать! Так что, зная историю, всегда гораздо легче сделать правильный выбор, – торжественно закончил свою мысль Глеб.

Неугомонная студентка и ее соседка с чувством переглянулись и вынесли решение хором:

– Вечеринка, однозначно!

Под общий хохот прозвенел звонок. А Глеб подумал, что подобные дуэли педагоги выигрывают далеко не всегда, но даже проиграть нужно уметь достойно. Черт возьми, все же у него прекрасная работа!

Позже, из любопытства расспросив коллег, Стольцев выяснил личность своей оппонентки. Девушку звали Зинаида Беляк. Интересно узнать, что же на самом деле скрывается за этой показной дерзостью и бравадой.

* * *

Весь следующий день прошел в томительном ожидании вестей от Лучко, но тот так и не объявился. На вечер была назначена очередная встреча с Бестужевой. За последние дни Глеб то и дело без всякого повода вспоминал Марину. Эта женщина, безусловно, обладала природным магнетизмом.

Ровно в шесть Глеб, надушенный своим лучшим одеколоном, вышел из лифта. Услышав звонок, Марина широко распахнула дверь и пригласила Глеба войти. От обычного сугубо делового вида не осталось и следа. Сегодня Бестужева была одета в облегающее темно-серое платье. Боже мой, а тут есть что облегать! Глеб чуть было даже не присвистнул. Марина была просто восхитительна. Роскошный вечерний туалет дополняли старинного вида серьги и ожерелье, в которых прихотливо сочетались мелкие прозрачные камни двух цветов – белые и зеленые. Самое время сделать комплимент.

– Мне очень нравится ваша… рабочая одежда. Это, видимо, униформа выходного дня?

– Нет, это по случаю дня рождения лучшей подруги, – улыбнулась хозяйка, явно довольная произведенным впечатлением.

Глеб и в самом деле был потрясен. Он даже вспомнил о том, что в Греции некогда проводились так называемые Каллипигийские игры. Участницы этих, наверное, самых захватывающих соревнований в истории состязались между собой в сугубо женских разрядах: идеальный бюст, лучшие ноги, самое красивое лицо и так далее. Собственно, само название этот древнейший конкурс красоты унаследовал от греческого слова καλλίπυγη – «каллипиги», являвшегося по сути комплиментом самой подвижной из женских прелестей, расположенных ниже талии. Стольцев еще раз украдкой посмотрел на мало что оставлявшее воображению коктейльное платье.

«Да, родись Марина двумя с половиной тысячами лет раньше и двумя тысячами километров юго-западнее, имела бы все шансы на победу как минимум в двух номинациях. Нет, пожалуй, даже в трех…», – рассудил Глеб, провожая взглядом хозяйку, отправившуюся на кухню за чаем.

Бестужева вернулась с подносом, уставленным посудой, и прошла в кабинет первой. Глеб проследовал за ней. Он устроился в том же уютном кресле, к которому уже успел привыкнуть за время предыдущих сеансов. Рабочий стол был завален книгами чуть ли не до потолка, поэтому Марина выдвинула стул и села напротив. Она положила ногу на ногу, одернула платье и в довершение для верности прикрылась ноутбуком. Глеб не мог оторвать глаз. Бывает же в мире полная гармония!

Марина украдкой бросила взгляд на часы и приступила к делу, как обычно, сперва поинтересовавшись новостями.

– Ну, что скажете? Вам удается избегать чужих видений?

– Пока лучше всего удается избегать рукопожатий.

– Да уж, не здороваться – дело нехитрое, – с беззлобной иронией сказала Марина.

Затем Бестужева попросила Стольцева описать эмоции, которые он испытывает во время видений. Было слышно, как быстро застучали ее тонкие пальцы по клавишам. При этом Марина не отрывала глаз от пациента. Глеб не без зависти прислушался к этим пулеметным очередям: печатать вслепую, да еще с такой скоростью он так и не научился, хотя и сам был homo scriptor – «человеком пишущим» – и имел за плечами кандидатскую, а также кучу других научных работ, набитых собственноручно, уж не говоря о сотнях страниц пока незаконченной книги.

Глеб попытался описать изменения, происходящие в его ощущениях:

– В самом начале это был страх. Животный страх. А теперь это скорее больше похоже на любопытство.

– Но это же превосходно! Можно считать, что мы добились первых результатов.

Ему отчаянно не хотелось, чтобы их общение строилось исключительно по принципу «врач – пациент». Как бы сделать так, чтобы эта красотка видела в нем не только больного? Женщинам вроде бы нравится, когда мужчина обнажает свои слабости и страхи, а женщинам-психологам, наверное, и подавно. Ну что ж, попробуем не на шутку обнажиться. И он заговорил самым сокрушенным и убитым из всех своих возможных тембров.

– Марина, скажите мне честно, я смогу научиться с этим жить? У меня есть шанс не потерять рассудок?

«Главное тут – не пережать», – сам себя предостерег Глеб.

Бестужева отложила ноутбук и ободряюще улыбнулась.

– Ну-ну, Глеб, поменьше трагизма. Я сделаю все, что смогу. Хотя легкой жизни обещать не стану. Буду с вами откровенной. С точки зрения психологии подобные способности – это палка о двух концах. Как говорится, есть две новости: хорошая и плохая. С какой начать?

– Как водится, с плохой.

– Извольте. Нужно с самого начала понимать, что за свою необычность вам придется регулярно расплачиваться.

– Каким образом?

– Только представьте, сколько всего нелицеприятного вам предстоит узнать о других людях и об их отношении к вам. Об их истинном отношении. И представьте, как неуютно будет окружающим от того, что любые их самые потаенные, самые сокровенные помыслы могут быть для вас совершенно прозрачны. Ну а женщины, Глеб? Подумайте о них.

«А я-то сейчас чем занимаюсь?» – мелькнуло в голове у Глеба. Однако вслух он произнес совсем другие слова. Слегка растерянным и в меру удивленным тоном он переспросил:

– О женщинах? А что я должен о них думать?

– Ну, хотя бы та, что осмелится быть с вами рядом? Каково ей будет знать, что вы как рентгеном сканируете ее мысли и чувства? – Марина перешла на шутливый тон. – А пресловутые женские секреты? От вас же теперь ничего не утаишь! Даже и не знаю, где вы найдете себе такую женщину-камикадзе…

А ведь она права. Об этой стороне своего дара Глеб совсем не подумал. Да, пока все как-то грустно.

– Ну а хорошая новость?

– Подумайте сами: судьба наградила вас редчайшим талантом, и он может сослужить хорошую службу и вам лично, и окружающим. Надо только придумать, как им правильно распорядиться.

– Вот именно. Как? Как же я это сделаю… один?

Марина слегка прищурилась, улыбнулась не самой естественной улыбкой и снова взяла ноутбук.

– Именно этому мы и будем учиться, – деловито ответила она.

Черт, все-таки пережал! И тут Глеб метнул козырную карту:

– А знаете, вы были абсолютно правы. Моими способностями уже заинтересовались.

– Серьезно? Так быстро? И кто же?

– Представьте, милиция.

– Надеюсь, вам ничего не грозит? – В голосе Бестужевой звучало искреннее беспокойство.

– Нет, что вы. Заинтересовались в другом смысле. Меня попросили помочь раскрыть весьма мрачную цепь преступлений.

Марина не могла скрыть удивления и снова отложила ноутбук.

– Правда? Расскажите.

Ее интонация была почти умоляющей, а прекрасные глаза распахнулись настолько, что у Глеба на мгновение перехватило дыхание.

– О, я вижу, вы поклонница детективов?

– Не то слово.

«Этим надо воспользоваться», – подумал Глеб и в красках, хотя и с небольшими купюрами изложил последние события. Марина с огромным вниманием слушала и смотрела на него во все глаза, изредка перебивая уточняющими вопросами.

– Я мог бы держать вас в курсе событий, если хотите, – как бы невзначай пообещал Глеб.

– Еще бы!

Повисла пауза. Возвращаться к сеансу психотерапии, похоже, никому уже не хотелось. Марина на минуту задумалась, потом спросила:

– А знаете что? Вы свободны сегодня вечером?

Он не сразу поверил своему счастью.

– Допустим, а что?

– Может, составите мне компанию? Вместе сходим на день рождения к моей подруге. Надеюсь, это немного поднимет настроение вам, а меня избавит от определенной неловкости. Там, видите ли, все будут парами…

– Вы и без?..

Глеб осекся. Он был поражен: «абсолютная гармония» еще и свободна! Клеопатра – и без Антония?!

– С недавних пор, – коротко ответила Марина, не желая вдаваться в подробности.

– Марина, с вами не то что к подруге – на край света…

Почувствовав, что снова пережал, Глеб мысленно поклялся перестать «давать Качалова» и просто быть самим собой, дабы не загубить на корню остаток столь перспективного вечера. Марина вышла в соседнюю комнату, позвонила подруге, предупредила, что будет не одна, и вернулась уже полностью собранной.

* * *

Погода стояла отвратительная, и желающих провести время за городом было совсем немного. Желтые листья, сбитые дождем и ветром, живописно декорировали ветровое стекло и боковые зеркала темно-зеленой «альфа-ромео», гармонично повторяя цвет обивки салона. Доехать до Жаворонков, где жила подруга, удалось сравнительно быстро. Всю дорогу они оживленно болтали.

– А как зовут именинницу?

– С недавнего времени близкие друзья зовут ее Цеце.

– Она такая колкая и язвительная?

– Да что вы, Ленка просто ангел.

– Тогда почему Цеце?

– Все просто: Ленка по первому мужу была Царевой, а этой весной вышла замуж за адвоката Целиковского…

Стольцев вспомнил именитого юриста, постоянно мелькающего в криминальной и светской хронике.

– А это, случаем, не тот самый Целиковский?

– Именно. Ленка говорит, он большая умница.

«Кто бы сомневался», – с легкой завистью констатировал про себя Глеб, припомнив парочку известных на всю страну клиентов Целиковского.

– С Леной мы дружим аж с первого курса института. Вместе прошли огонь и воду.

– Так она тоже психолог?

– Еще какой! А вот и их дом. Только давай сразу перейдем на «ты», а то Ленка меня не поймет.

– Давай, – охотно согласился Глеб.

* * *

Они въехали на охраняемую территорию и оказались у ворот особняка, хозяин которого явно не обладал утонченным вкусом, зато деньгами, похоже, ворочал изрядными. В дверях их уже ждала хозяйка дома. Лена Цеце оказалась роскошной блондинкой, похожей на слегка вульгаризированную и радикально осветленную копию молодой Элизабет Тейлор. Именинница была уже порядком подшофе.

– Ну наконец-то с мужиком, – грубовато приветствовала она подругу. Марина в ответ слегка покраснела. Женщины кинулись целоваться.

Глядя на обнимающихся красоток, Глебу вдруг безумно захотелось узнать, что конкретно имела в виду Бестужева под фразой «вместе прошли огонь и воду». А впрочем, это, конечно, не его дело.

Высвободив из своих объятий подругу, Лена по-мужски протянула Глебу руку для приветствия. Он с сомнением оглянулся на Марину. Та беспомощно пожала плечами. Лена неожиданно крепко стиснула его ладонь в своей и даже, как ему показалось, нарочито затянула рукопожатие, насмешливо глядя Глебу в глаза. Но, как ни странно, ничего не произошло. Никаких необычных ощущений, никаких картин. Хозяйка загадочно улыбнулась и пригласила Марину и Глеба пройти в огромную гостиную.

– Пойдемте к столу. У нас тут дым коромыслом…

Лена усадила их на два свободных стула и представила остальным гостям. Собравшихся было человек пятнадцать. Из них, насколько можно было судить по лицам, к социальной прослойке под названием интеллигенция можно было отнести только самого хозяина, его супругу и еще от силы пару человек. Любопытно, а кто же остальные? Нужные люди? Так оно и оказалось. Когда сидящий напротив толстяк с лицом, цветом и фактурой напоминавшим бланшированный помидор, взял слово, соседка слева толкнула своего спутника в бок и шепотом спросила:

– Кто это?

«Боже, да они еще и незнакомы друг с другом!» – удивился Глеб. Кавалер тем временем зашептал даме на ухо. Впрочем, в театре с приличной акустикой такой шепот можно было бы без особого труда расслышать ряда этак с двадцатого. Если верить шептуну, произносящий здравицу гость оказался одним из руководителей Главного управления исполнения наказаний. Ну, тогда все понятно. Иметь гарантированный доступ к заключенному для адвоката – большое подспорье.

Все выпили. Тостующий захотел лично чокнуться с именинницей. Целиковский тоже вскочил и услужливо протянул свой бокал. Адвокат оказался почти двухметровым детиной с невероятно зычным голосом, видимо, выработанным годами выступлений в суде.

Какой-то юноша азиатской наружности принес огромное блюдо с приготовленной на гриле бараниной.

– А теперь тост опоздавших, – на правах именинницы потребовала хозяйка.

– Дай хоть немного расслабиться, – взмолилась Марина.

– А я вовсе не к тебе обращаюсь. Пусть твой мужчина скажет.

Все испытующе посмотрели на «ее мужчину». Марина залилась краской. Глеб отложил салфетку, взял бокал и без тени смущения поднялся на ноги. Красноречие никогда не было его слабым местом. Слава богу, доводилось завоевывать аудитории куда поболее. Женщина слева снова ткнула соседа в бок. Тот пробасил своим фирменным шепотом:

– Это экстрасенс!

Вот так-так. Глеб посмотрел на Бестужеву. Ее щеки колером стремительно приблизились к лицу руководителя ГУИНа. Марина, казалось, была готова провалиться сквозь землю.

Несмотря на заминку, Глеб быстро взял себя в руки и сказал витиеватый тост, сравнив именинницу с Прекрасной Еленой. К зависти самого Целиковского и восторгу присутствующих он даже ввернул пару цитат из воспевшего эту самую Елену Еврипида. По понятным причинам Глеб умолчал о том, что всезнающие мойры предсказали Елене ни много ни мало пятерых мужей, как, кстати, и вышло на деле. Затем, отдавая дань гостеприимному хозяину, Глеб деликатно сравнил его с самым первым супругом царевны – статным воином Менелаем, тем более что на Париса тот при всем уважении никак не тянул.

Целиковский, явно неплохо разбиравшийся в мифологии и осознавший компетентность оратора в данном предмете, такую деликатность, кажется, оценил. Во всяком случае, он сразу же предложил Глебу выпить на брудершафт и был немало расстроен вежливым отказом – мол, за рулем. После чего и высокопоставленный чин ГУИНа, которого Глеб в память о Гюго про себя окрестил «ГУИНпленом», взял его под локоть и отвел в сторону. Глеб сделал все возможное, чтобы избежать физического контакта, и ему это вполне удалось – очень уж не хотелось случайно окунуться в воспоминания этого чего только не повидавшего человека. Порядком подвыпивший ГУИНплен с важным видом вполголоса сообщил любопытную новость о том, что силовые структуры нынче чуть ли не на регулярной основе прибегают к помощи людей, обладающих разного рода экстрасенсорными способностями.

Следующим, кто тоже страстно желал пообщаться с Глебом, был невысокий пожилой человек с очень грустными глазами, смуглым лицом и пугающе молодой супругой. Даже если забыть про чудовищную разницу в возрасте – по прикидкам Глеба, минимум лет тридцать пять – сорок, – все равно было ясно, что это чистой воды мезальянс. Молодая женщина явно не испытывала особых симпатий к своему престарелому мужу, и это было очевидно всем, кроме него самого. Незнакомец представился:

– Семен Липкин, ювелир.

Так вот чем объяснялся ужас на лице господина Липкина, сопровождавший каждую тюремную шуточку ГУИНплена! Теперь понятно. Ювелиры традиционно состоят в непростых отношениях с законом. В ходе застолья они неожиданно мило поговорили с Семеном Ефимовичем на спиритические темы, хотя в итоге, к огорчению Липкина, Глеб наотрез отказался связаться с духом его покойной бабушки Раи, дабы выяснить судьбу утраченных семейных реликвий.

Чуть позже и сама Цеце предложила ему выкурить с ней сигару, и они тоже замечательно потрепались совсем уже ни о чем. Было видно, что Глеб произвел на хозяйку самое благоприятное впечатление. В общем, «экстрасенс» был настолько нарасхват, что спокойно поговорить с Мариной ему удалось только после отъезда в Москву.

* * *

В машине Марина сразу начала с извинений:

– Прости, я предупредила Ленку, что буду не одна. Я только хотела ее слегка заинтриговать. Кто же знал, что она всем растреплет…

Глеб делано насупился:

– Я переживу.

Он украдкой окинул взглядом сидящую рядом женщину. Чертовски хороша! Не стоит заставлять ее чувствовать себя виноватой. Глеб решил сменить тему:

– А знаешь, когда я чуть ли не целую минуту пожимал руку Елене, ничего не произошло. Я вообще ничего не почувствовал.

– Неудивительно. Я же говорю, Ленка – отличный психолог. Она заранее о тебе знала, поставила блок, вот он и сработал.

Стольцев почему-то почувствовал себя уязвленным. Так его дар действует не на всех?

– А ты тоже смогла бы меня блокировать?

– Очень надеюсь.

Даже обидно. Если ему и хотелось бы кого-то просканировать, так это госпожу Бестужеву.

* * *

Они расстались у подъезда ее дома. На прощание Марина чмокнула Глеба в щеку. Так быстро, что он, к своему огорчению, совсем ничего не успел почувствовать. Поцеловала, будто украдкой. Сантиметрах в трех, не более, от того места, где начинаются губы. «Последний дюйм», – подумал Глеб и сразу стал отсчитывать часы до следующей встречи.

7. Денарий

Без пятнадцати восемь утра заурчал мобильный. В трубке послышался хриплый голос Лучко:

– Глеб, здорово!

– Здорово!

– Хотел извиниться.

«Удивительное дело, – подумал Глеб, – я едва знаю капитана, а кажется, мы знакомы целую вечность. Нет, ради одного только „извини“ он бы никогда не позвонил. Видимо, есть новости. Любопытно какие?»

– Извиниться за что?

– За то, что не поверил тебе.

– А теперь, значит, веришь?

– Теперь верю. Прочитал отчет Семеныча. Кстати, тебе от него привет.

При упоминании о «министре внутренних дел» Глеб тут же почувствовал легкое недомогание в области желудка. Капитан перешел к делу:

– В отчете детально описан след на виске жертвы. Все, как ты и говорил. Семеныч сделал подробные фотоснимки. У тебя факс есть?

– Разумеется. – Глеб круглосуточно обменивался сообщениями всех мыслимых разновидностей с целой кучей корреспондентов по всему миру. – Запиши номер.

– Тогда я прямо сейчас пришлю тебе одно фото, сам все поймешь. Как получишь, перезвони. Пока-пока.

Лучко повесил трубку, но успел так заинтриговать Глеба, что тот даже не вышел на кухню за чашкой кофе – уж очень любопытно было поскорее взглянуть на снимок. Когда его безумно медлительный факсимильный аппарат наконец выплюнул страницу, Глеб нетерпеливо оторвал ее от бумажного барабана и перевернул изображением вверх. Он обвел картинку внимательным взглядом и обомлел…

* * *

Будильник на тумбочке зазвенел, как обычно, ровно в восемь. Издаваемый им писк был самым гадким звуком в мире. Ни скрип зубов, ни даже скрежет металла по стеклу ни в какое сравнение тут не шли. Звонок был не просто мерзким – он был мерзиссимо, как сказал бы обильно пересыпающий свою речь итальянскими и псевдоитальянскими словечками ее новый пациент Глеб Стольцев. Ну-ка, ну-ка! Марине впервые за годы регулярных утренних мучений пришла в голову мысль осмотреть будильник «Панасоник» с тыльной стороны. Точно! MADE IN CHINA! Как же это я раньше не догадалась? Теперь все понятно. Китайцы – известные специалисты в области изощренных истязаний, от пытки водой, капающей на выбритое темечко, до специально подобранных звонков будильника. Причем наверняка делают это совершенно сознательно: испорти человеку утро – и весь день насмарку. Вот так они и подрывают западную цивилизацию изнутри.

«Хотя какая мы, на фиг, западная цивилизация»? – продолжала недовольно размышлять Марина, для которой утро вообще и подъем с кровати в частности всегда были тяжелым испытанием. Особенно после разрыва с Гошей. Он единственный из всех мужчин, когда-либо деливших с ней ложе, смог это прочувствовать и научился виртуозно подслащивать ежеутреннюю горечь пробуждения. Гоша почти всегда успевал проснуться первым и выключить будильник только затем, чтобы растормошить любимую ласками и прочими приятными глупостями. Надо же, после их расставания прошло уже полгода, а она так и не привыкла просыпаться одна.

Марина наконец оторвала голову от подушки, приняла душ, выжала в стакан два апельсина и включила кофеварку. После пары глотков крепкого кофе утро, как правило, уже не казалось таким отвратительным. Затем она раскрыла ноутбук, который никогда не выключала, а только переводила в спящий режим. В отличие от нее самой компьютер проснулся почти мгновенно и бодро зашелестел жестким диском. Первым делом Марина, как обычно, проверила почтовый ящик. Кроме привычного спама она нашла два письма от коллег, одно от подруги и еще одно от совершенно нового адресата. Марина открыла это сообщение первым. Оно оказалось от Глеба Стольцева и заключалось всего в четырех строчках:

Каких мне стоило трудов!

Каких мне стоило усердий!

Не нашептать банальных слов,

Признавшись: VENI, VIDI, PERDI…

В памяти всплыло позаимствованное из латыни французское слово perdre, означавшее «проигрывать, терять, терпеть поражение». Получалось: «Пришел, увидел, проиграл». А может, так: «Пришел, увидел и пропал»? Да, так выходило куда поэтичнее. Марина сразу вспомнила их вчерашнее расставание. Она ведь знала, к чему может привести физический контакт со Стольцевым, но все равно зачем-то чмокнула его на прощание. Интересно, что он почувствовал? Она, конечно, постаралась сосредоточиться и поставить блок. Но вот сработал ли он?

Впрочем, поцелуй – лишь один из допущенных ею вчера просчетов. Ведь согласно азбучным истинам профессиональной этики, психолог вообще не должен вступать в какие бы то ни было личные отношения с пациентом. Даже с бывшим. Ладно, она совершила ошибку, она ее и исправит.

Закусив уголок нижней губы, Марина задумчиво посмотрела на экран. А стихи Глеба, кстати, милы, ничего не скажешь. Стоп, а вдруг эти строчки не его? Может, цитата? Марина тут же ввела четверостишие в поисковую строку «Яндекса». «Яндекс» авторитетно сообщил, что искомая комбинация слов нигде не встречается. Значит, сам написал. Тут она обратила внимание на электронный адрес отправителя: gleb@stoltsev.ru. Любопытно. У Стольцева есть персональный интернет-сайт? Марина с внутренним трепетом набрала адрес www.stoltsev.ru. Она очень боялась увидеть один из многочисленных памятников человеческому тщеславию, которыми просто кишит Всемирная паутина, но вместо этого попала в виртуальный храм науки.

У сайта было аж четыре версии: русская, английская, итальянская и даже латинская! Он оказался целиком посвящен истории и научным работам Глеба, которых, к Марининому удивлению, оказалось больше тридцати, причем львиная их доля вышла в солидных зарубежных изданиях. Марина даже почувствовала легкий укол профессиональной зависти: все ее собственное научное наследие исчерпывалось двумя давнишними статьями в «Вестнике практической психологии».

Разбираемая любопытством, она ввела в поисковик фамилию Глеба сначала кириллицей, а потом и латиницей. Так и есть. Целая куча ссылок на самые разнообразные ресурсы, посвященные археологии и античной истории. А один линк даже привел ее на страницу весьма уважаемого британского журнала, где приводилась вызвавшая научную полемику цитата из работы российского антиковеда по имени Gleb G. Stoltsev.

«Да он просто Геродот какой-то!» – подумала Бестужева и задумчиво уставилась на оставшуюся на дне чашки кофейную гущу. Мозги всегда были ее самой чувствительной эрогенной зоной.

* * *

Просмотрев полученный факс, Глеб дрожащими пальцами набрал мобильный номер Лучко.

– Алле, Виктор, это то, что я думаю?

– Ну, что творится в твоей ученой голове, мне неведомо, зато у меня на столе лежит официальное заключение. Тебе зачитать?

– Ты еще спрашиваешь?

– Тогда слушай. Эксперты утверждают, что пятно на виске Грачева очень смахивает на… Одну секундочку… – Было слышно, как капитан, чертыхаясь, то ли копается в груде папок с делами, то ли шарит в ящике какого-то безразмерного стола. Затем Лучко продолжил, явно читая по бумажке: – «…След на височной области очертаниями и формой напоминает аверс античной монеты. Судя по надписи и изображению, а также исходя из размеров, типа и высоты шрифта, которым сделана надпись, можно предположить, что это, – тут капитан сделал эффектную паузу, – древнеримский денарий». Античность – это же по твоей части, не так ли?

Потерявший дар речи Глеб так и не успел ничего ответить, а Лучко как ни в чем не бывало продолжил:

– «…Последовательность хорошо различимых символов, очевидно, является фрагментом надписи, вычеканенной на латинском языке».

У Глеба захватило дух. Невероятно, но его предположение подтвердилось: оттиск на коже юноши получился гораздо четче, чем на его собственной. Оно и неудивительно: живая кожа почти моментально разглаживается, в отличие от… Тут перед глазами снова всплыли события в морге, но Глеб сразу же постарался отогнать эти воспоминания.

– Античная монета? – переспросил он. – Очень любопытно. Но с какой стати бить человека в висок антикварным предметом, да еще совсем не предназначенным для драки?

– Без понятия. Я хотел у тебя спросить. Кто из нас историк-античник?

Неожиданные познания следователя в академическом жаргоне приятно удивили Глеба.

– Ну спасибо за доверие. Готов завтра же изучить фото и изложить свои соображения.

– А может, ты еще и прокатишься со мной в гости к нашим экспертам на Петровку?

– Да куда я теперь от тебя денусь? – со вздохом ответил Глеб.

Они договорились, что Лучко заедет завтра в половине девятого утра.

После разговора с капитаном Глеб принялся фантазировать насчет перспектив своего участия в расследовании и вдруг понял, что кроме жажды справедливости им овладел азарт ученого, мало в чем уступающий охотничьему. Найти любой ценой – вот лозунг истинного исследователя. Конечно, Глеб и дальше станет помогать капитану. Тем более что всякий историк в душе немного детектив.

Буре нередко говорил, что их работа часто напоминает сыск-ное дело, с той лишь разницей, что у сыщика имеется целый ряд преимуществ. Во-первых, он находится на месте преступления, а во-вторых, живет в одно время с преступником и примерно представляет себе его психологический портрет. Историку же, в отличие от сыщика, приходится распутывать клубок событий, от которых его отделяют века или даже тысячелетия. За это время образ мышления человека претерпел не меньшую эволюцию, чем развитие средств передвижения или связи. Сравните римскую колесницу с нынешним авиалайнером – и вы получите приблизительное представление о том, как с тех пор изменились и сами люди.

Буре – так тот вообще любил говорить об истории как о череде событий, случившихся в каком-то другом измерении и которые невозможно адекватно оценить сегодняшними мерками. Он даже придумал специальный термин: «параллельно-дисинхронный мир». Профессор любил повторять, что приоткрыть завесу тайны, окутывающую давно забытое событие, – все равно что сложить головоломку в полной темноте. Достаточно припомнить противоречивость версий относительно гибели Атлантиды или обстоятельства загадочной смерти Александра Великого, чтобы понять, что вся мировая история – сплошной детектив.

В итоге этих размышлений Стольцев пришел к выводу о том, что абсолютно согласен со старшим другом и наставником по всем пунктам, кроме последнего. Он искренне считал, что великого завоевателя сгубило не коварство таинственных недругов, а банальный «скифский порок» – так греки метко называли нездоровую страсть к неразбавленному водой вину, еще тысячелетия назад справедливо заклеймив наших далеких предков алкашами. Если верить летописям, македонский царь накануне своей загадочной смерти всего за один день посетил аж два застолья. Изрядно выпив на первом сабантуе, Александр, согласно хроникам Диодора Сицилийского, во время второй вечеринки «обильно наливал себе неразбавленного вина», а под конец поднял и до дна выпил «большой Гераклов кубок» – а это, между прочим, по разным оценкам составляет от четырех до пяти литров! Так стоит ли удивляться тому, что прямо посреди пира царь взял и «внезапно» занемог?

* * *

Сразу после лекций Глеб отправился в кафе, где его уже поджидал Буре. Они часто перекусывали вместе, обсуждая последние события. Профессор как всегда выглядел комильфо: безупречный синий блейзер, светло-бежевые брюки из тонкой шерсти, белая сорочка и галстук-аскот, в повязывании которого Буре не было равных. Нынче аскот чаще именуют шейным платком, но не вздумайте так выразиться в обществе Буре. Он был бы глубоко оскорблен, ибо носил этот элегантный аксессуар исключительно как галстук, мягко затянутый прихотливым авторским узлом. «Тотальный денди», как звал его Глеб, был донельзя утончен, деликатен, воспитан и при этом прямодушен, бесстрашен и непримирим к грубости и любой несправедливости. Профессор кидался отстаивать свои принципы с горячностью молодого человека, хотя в этом году справил шестидесятипятилетний юбилей.

Буре заказал плотный обед из трех блюд. Глеб ограничился лишь крепким кофе. Артистично расправившись с первым, вторым и третьим, профессор отложил приборы и внимательно взглянул Глебу в глаза.

– Вы выглядите встревоженным, друг мой.

– Что верно, то верно. Дидаскале, я даже не знаю, с чего начать.

Борис Михайлович в свое время был научным руководителем Стольцева, и с тех пор Глеб нередко обращался к нему на древнегреческий манер: «дидаскале» – звательный падеж от слова «учитель». Так обращались к Христу его ученики в текстах Евангелия, что, конечно, весьма льстило профессору.

– Рекомендую начать с самой сути, – предложил Буре.

– Ну, если по сути, то после травмы я стал видеть и чувствовать чужие мысли.

Глеб испытующе посмотрел на коллегу. Ноль эмоций – Борис Михайлович всегда был блестящим игроком в покер. Хорошо. Теперь можно в подробностях.

– Даже нет, скорее не мысли, а некие, если можно так выразиться, мультимедийные образы. Я могу, представьте, видеть картины, чувствовать запахи, слышать звуки и испытывать самые разнообразные ощущения, уже когда-то кем-то пережитые.

Глеб снова всмотрелся в собеседника. В глазах профессора можно было прочитать все что угодно, кроме недоверия.

– И как же это происходит?

– Это случается при физическом контакте с человеком или предметом. Надо только научиться сосредоточиваться, чем я сейчас и занимаюсь. Хотя все это, признаюсь, порядком изматывает.

Профессор понимающе кивнул.

– А может, для начала стоит поучиться искусственно снижать остроту этого нового для вас органа чувств? В вашей ситуации это было бы очень полезно.

– Да, вы абсолютно правы. Мой психолог тоже об этом все время говорит.

– Психолог? – В голосе Буре впервые с начала разговора почувствовался легкий намек на удивление. Борис Михайлович прекрасно знал: Стольцев не из тех, кто любит поплакаться в жилетку, и уж если он позволил себе прибегнуть к посторонней помощи, значит, ему действительно приходится туго. – Голубчик, не стоит так переживать. Ведь у вас появилась новая способность. Причем уникальная.

– Да я сплю и вижу, как бы мне избавиться от этой уникальности.

– Друг мой, советую тщательно все обдумать. Не стоит резать курицу, несущую золотые яйца.

– Что вы имеете в виду?

– Мне представляется, что этот необычный дар может принести самые неожиданные плоды.

– Каким образом?

Буре задумчиво потеребил свою бородку.

– Уверен, время подскажет. Но, прежде чем думать о том, как избавиться от такого дара, для начала стоит хотя бы разобраться, в чем, собственно, он заключается. Я имею в виду чисто научный аспект.

А это и впрямь толковая мысль. Глеб приободрился.

– Да, было бы здорово, но как это сделать?

– Мы же с вами, батенька, не в кочегарке работаем, а в крупнейшем научном центре. Давайте попробуем привлечь коллег с соседних факультетов. Начнем с физфака или биофака. Хотя, пожалуй, нет. По университету пойдут ненужные слухи. Люди боятся всего, чего не понимают. – Тут Буре ударил в ладоши. – Эврика! Давайте съездим в ФИАН, он же здесь рядом, на Ленинском. У меня там, можно сказать, связи.

Конечно, Глеб был в курсе, где находится знаменитый Физический институт Академии наук, из стен которого вышли как минимум с десяток нобелевских лауреатов. Да, идея и впрямь неплохая. Опять же шанс утечки информации куда ниже. Глеб очень стеснялся слова «экстрасенс» и не хотел, чтобы в него тыкали пальцем – тем более студенты.

– А к кому мы там пойдем?

– К одному очень серьезному ученому.

– Да серьезные ученые меня просто на смех поднимут.

– Серьезные ученые вообще редко смеются, в особенности когда речь идет о неизученных явлениях науки. Нет, я уверен, такой разговор будет и вам полезен, и любопытен академику.

– Академику?

– Сюрприз, сюрприз.

– Вы думаете, он станет тратить время?

– Как миленький. – Буре хитро подмигнул. – Академик – мой сосед по даче. Недавно затеял перестройку и завалил мой забор. Так что за ним должок.

* * *

Оставив утреннюю почту без ответа, Бестужева весь день ломала голову над тем, что написать Стольцеву. Поздно вечером она подсела к ноутбуку, понимая, что дальше тянуть нельзя. После мучительных раздумий Марина решила отшутиться. Медленно, несколько раз переправляя написанное, она напечатала:

Латынь – отнюдь не мой конек,

Я в свой французский больше верю.

Прости, мне было невдомек,

Что вечер для тебя потерян…

С минуту рассеянно поглядев на результат, Марина нажала на иконку «Доставить». Однако уже через секунду ей показалось, что послание вышло чересчур холодным и даже жеманным и что письмо Стольцева заслуживает совсем другого, куда более теплого ответа. Марина поспешно открыла папку «Исходящие» в надежде остановить отправку, но на ее глазах злосчастное сообщение самым подлым образом стремительно упорхнуло в бездонное чрево Всемирной сети.

* * *

Стоя у зеркала, Стольцев отрабатывал всевозможные способы уклонения от физических контактов во время передвижения по университету. Во-первых, он приучал себя все время что-нибудь носить в обеих руках. Например, портфель и пару книг. Для большинства людей этого оказывалось достаточно. Но не для всех. К тем идиотам, которые, даже видя, что обе руки заняты, все равно лезли с рукопожатиями, приходилось применять другие приемы. На этот случай Глеб специально купил в аптеке броский ярко-синий неопреновый бандаж, покрывавший запястье, часть ладони и весь большой палец. Всякий раз, когда кто-то проявлял излишнюю настойчивость, Глеб с виноватым выражением лица поддергивал рукав пиджака, демонстрируя бандаж. Если и это не помогало, в ход шла заранее отработанная гримаса боли, наглядно иллюстрирующая всю глубину мучений «потерпевшего». Ее-то Глеб сейчас и репетировал. Он донельзя наморщил лоб и страдальчески сощурил глаза. Да, вот так неплохо.

Он допоздна не выключал компьютер, надеясь получить ответ от Бестужевой. Письмо пришло только в одиннадцатом часу вечера. Глеб не без волнения открыл его. Какое разочарование! Нет, понять она, конечно, поняла, но почему-то решила свести все к шутке. Может, он был слишком напорист? Ладно, притормозим. Не зная, как ответить на полученную отписку, Стольцев выключил ноутбук и уселся доедать поздний ужин. Вино, буквально пару минут назад восторгавшее его тончайшим букетом, в одно мгновение утратило всю свою прелесть.

8. Божественный Юлий

В управлении, куда Лучко спозаранку привез Глеба, они не без труда разыскали неприметный кабинет без таблички. Там, среди стеллажей, забитых сотнями запыленных справочников, стояли несколько заваленных бумагами столов. За одним из них сидел невероятно худой человек в примечательных очках. От очков просто нельзя было оторвать глаз. Их стекла по толщине могли бы запросто потягаться с линзой антикварного советского телевизора «КВН‑49».

– Здравствуйте, меня зовут Григорий Прохорович Расторгуев, старший эксперт.

Глеб представился в ответ, а про себя подумал, что если бы родители знали, что их сын будет таким картавым, то ни за что не назвали бы его Григорием. В общей сложности шесть «р» в имени, отчестве и фамилии плюс еще два в названии должности человека с таким дефектом дикции были явным перебором даже для проказ известной своим ироничным нравом судьбы.

«Стагший экспегт» предложил гостям сесть, затем выложил на стол пачку фотографий и текст заключения. Глеб жадно впился глазами в снимки. Как и на полученном им факсе, оттиск был виден лишь частично, примерно на две трети от предполагаемого полного размера. Яснее всего читались низ и середина, а верхняя часть оказалась смазанной. В целом отпечаток имел форму почти правильного круга диаметром около двух сантиметров. По краю круга шла надпись, из которой можно было различить десяток букв, хотя и с очевидными пробелами. Впрочем, даже этого было достаточно, чтобы сердце любого исследователя старины забилось с удвоенной скоростью. Глеб еще и еще раз перечитал про себя надпись, не в силах поверить глазам:

CAESAR MUND EV.

Буквы опоясывали расположенное в центре изображение: богатырь, голыми руками сражающийся со львом. Лучко и Глеб с минуту перебирали фотоснимки, затем Расторгуев приступил к объяснениям:

– Как видно из заключения, мы полагаем, что это может быть следом, оставленным римской монетой, а именно денарием времен Юлия Цезаря.

– А что за денарий такой? – перебил его Лучко.

– Это такая римская монета, – пояснил Расторгуев.

– Из какого металла? – Капитан хотел знать только самое необходимое.

– По-моему, из серебра, – не очень уверенно прокартавил «экспегт».

Ему на помощь пришел Глеб:

– Поначалу денарий действительно чеканили из серебра. Он получил широкое распространение и во времена Римской Республики превратился в одну из самых ходовых монет во всем Средиземноморье. Но позже, при Нероне, из-за финансовых трудностей серебряный денарий сначала существенно потерял в весе, потом, при императоре Галлиене, в него стали добавлять медь, а затем, при Аврелиане, и вовсе отливали из бронзы. Монету ввели в обращение на всей территории империи за три века до нашей эры и чеканили в течение примерно шестисот лет. Вес – четыре – четыре с половиной грамма. Во времена Цезаря денарий приравнивался к двум серебряным квинариям, четырем серебряным сестерциям или шестнадцати медным ассам…

Капитан, сообразив, что Глеб собирается подробно изложить всю монетную систему древности, замахал руками:

– Ну хорошо, хорошо, монету признали денарием. А по каким конкретно признакам?

– Во-первых, размер и форма, – пояснил эксперт. – Они соответствуют сохранившимся монетам того периода. Во-вторых, надпись CAESAR. Так, в том числе и на деньгах, обозначали правителей Римской империи, начиная с Юлия Цезаря. В-третьих…

– Но почему вы так уверены, что речь идет именно о Божественном Юлии, а не о любом другом кесаре? – перебил Расторгуева Глеб. В нем проснулся преподаватель истории. – Кстати, а вы знаете, что русское слово «царь» произошло от слова «цезарь»? – поинтересовался он у Лучко.

– О как! – без особого интереса откликнулся капитан.

– И потом, – Глеб снова переключился на Расторгуева, – на монетах Юлия Цезаря обычно чеканили изображение Венеры, она считалась прародительницей его рода. А здесь-то у нас явно Геркулес, разве не так?

– Я же говорю, есть еще и «в-третьих».

С этими словами эксперт выложил на стол раскрытую папку с цветной иллюстрацией, на которой можно было увидеть изображение древней монеты. Ее лицевая сторона в точности повторяла изображение с фотографии: силач, борющийся со львом, и надпись CAESAR внизу. Однако в верхней части ничего похожего на MUND EV написано не было. На обратной стороне были изображены два человека – мужчина и женщина, сидящие спиной друг к другу в странной, неудобной позе.

Расторгуев взял папку в руки и зачитал:

– Аверс монеты украшает фигура Геркулеса, бьющегося с Немейским львом. На реверсе мужская и женская фигуры изображают двух связанных между собой пленных рабов. Именно такая монета выпускалась в сорок пятом – сорок шестом годах до нашей эры и была посвящена победе Цезаря над галлами.

Эксперт весь светился и был явно польщен: ему удалось сообщить нечто такое, о чем не знал или забыл этот более чем эрудированный гость.

– Мои ученые друзья, позвольте прервать ваш исторический диспут, – вклинился Лучко. – Глеб, ты-то что думаешь?

Стольцев еще раз сравнил снимки из морга с фотографией монеты, найденной Расторгуевым.

– Изображения Геркулеса идентичны. Чего не скажешь о надписи. Тем не менее вполне возможно, что перед нами действительно оттиск неизвестного денария, выпущенного при Юлии Цезаре.

– То есть теоретически след на коже убитого Грачева может быть оттиском подлинной античной монеты? – подытожил капитан.

– Выходит, что да.

– Но почему ее тогда нет в каталогах? – усомнился эксперт.

– Ну, во-первых, это еще надо проверить, а во-вторых, речь может идти о небольшом тираже, все отчеканенные монеты просто-напросто были утрачены.

– А про надпись что скажешь? Она может иметь какой-то важный для нас смысл?

– Возможно. Надо бы для начала попробовать ее расшифровать.

Взяв лежавшую на столе лупу, Глеб еще раз осмотрел фото.

– Мне нужно время. Тут придется поломать голову. Но навскидку могу сказать, что, например, эти две буквы, – он показал на «е» и «v», – могут означать сокращение от выражения ex voto, то есть «по обету». Так во времена Цезаря называли дары богам.

Эксперт снова с уважением посмотрел на Глеба и сделал пометку в тетради.

– Ну и что же нам дают эти знания? – Лучко потеребил Глеба за рукав. – Почему убийца использовал именно эту монету в качестве своего фирменного знака? Что в ней такого необычного?

– Пока не знаю, – развел руками Глеб.

– А не может ли наш маньяк оказаться твоим коллегой?

– Историком или археологом? Не думаю. Уж тогда скорее нумизматом или антикваром. Но я, убей меня, не пойму, как монету можно превратить в оружие и тем более в орудие убийства.

– Да уж, задачка. – Лучко почесал в голове. – Ну а это слово? Что это, извините за выражение, за «мунд» такой? – Капитан тоже взял лупу и, прищурившись, всматривался в монету, пытаясь обнаружить ускользнувшие от невооруженного глаза детали.

Еще раз пристально осмотрев снимок, Глеб принялся размышлять вслух:

– Учитывая предыдущий и последующий пробелы, каждый минимум на три-четыре знака, следует предположить, что перед нами лишь фрагмент более длинного слова. Возможно, mund – это часть слова mundus, что означает «мир». Нет, тут надо подумать и, конечно, поискать соответствия среди монет того же периода.

– Вот и подумай на досуге, очень тебя прошу. Обещаешь?

– Обещаю. Тебе вообще трудно отказать.

Лучко повернулся к эксперту.

– А другие версии есть?

– Работаем, – бодро доложил Расторгуев. – Ищем везде, где можем. Запросили помощь у коллекционеров. Проверяем по всем базам данных. Но дело в том, что наши справочники безнадежно устарели. Нам бы новые получить. По монетам, знакам и гербам. – Эксперт вопросительно посмотрел на капитана.

Лучко пообещал помочь через Дедова.

– Держите меня в курсе, – попросил он на прощание.

Стольцев же под занавес выпросил у Расторгуева пару снимков с увеличенным изображением таинственного оттиска и копию иллюстрации из справочника по античным монетам. Затем капитан подбросил Глеба до самого входа в университет.

* * *

Отчитав лекции, вернувшись домой и закончив все дела, Глеб уютно расположился на любимом кожаном диване. Для начала он подытожил все, что знал о денариях. Эта монета была в свое время распространена так широко, что ее влияние на современную денежную систему ощущается до сих пор. Например, такие слова как итальянское denaro, испанское dinero и португальское dinheiro, означающие «деньги», происходят от латинского денария. Да и денежные единицы многих арабских государств Ближнего Востока и Северной Африки, а также республик, входивших прежде в состав Югославии, тоже неспроста называются динаром.

А что у нас с историческим контекстом? Если верить экспертам, речь идет о сорок пятом годе до нашей эры, когда в Риме разразилась ожесточенная гражданская война. Цезарь с верными ему легионами отправляется навстречу своим врагам, окопавшимся в Испании. Как обычно, он берет с собой походный монетный двор – нужно ведь чем-то платить солдатам. Тем более что в римской армии служат только свободные граждане и только за звонкую монету. До сорок пятого года жалованье пехотинца составляло, дай бог памяти, сто двадцать денариев в год, а с началом междоусобной войны плату пришлось существенно повысить, иначе брат не пошел бы на брата. В итоге Цезарь почти в два раза поднял воинские оклады и назначил ежегодное довольствие легионеру в размере двухсот двадцати пяти денариев. Ну-ка, прикинем: в испанской армии Цезаря насчитывалось восемь легионов, примерно по четыре тысячи человек в каждом. Итого, тридцать две тысячи солдат. Помножим на двести двадцать пять и получим семь миллионов двести тысяч денариев в год. А еще восемь тысяч всадников, которым платили и того больше. Таким образом, походному монетному двору приходилось чеканить не менее сорока тысяч монет ежедневно. Кстати, во всех расчетах деньги тогда отмерялись по весу, поэтому жалованье воина называлось «стипендиа» от латинского слова pendo, «взвешиваю». Надо будет при случае не забыть рассказать об этом студентам.

С целью освежить в памяти события сорок пятого года, Глеб полистал пару биографических исследований, посвященных Цезарю. И здесь его ожидал первый сюрприз. Оказывается, во время испанской кампании Божественный Юлий развлекался сочинением стихов – до наших дней они, к сожалению, не дошли, однако известны их названия. И одно из утраченных произведений называлось… «Похвала Геркулесу».

Глеб вскочил и прошелся туда-сюда по комнате. Конечно, с одной стороны, такое совпадение мало что значит, но с другой – если история не сохранила вирши Цезаря, она с таким же успехом могла затерять и учрежденную им монету, не так ли? Неужели это действительно неизвестный науке цезарианский денарий? Допустим. Но какая связь между монетой двухтысячелетней давности и преступлением, совершенным в наши дни? Что общего у современного серийного убийцы и Юлия Цезаря? Может, маньяк является фанатичным поклонником Цезаря? Вполне вероятно. Недаром же до того, как взошла звезда Наполеона, больные, страдающие манией величия, пачками объявляли себя Цезарями.

К слову сказать, Глеб никогда не понимал причин столь массового преклонения перед человеком, еще при жизни так нескромно одобрившим переименование в собственную честь седьмого по счету месяца года, который сами римляне, кстати, считали пятым. Когда сенат предложил императору Тиберию аналогичным образом назвать один из месяцев в его честь, тот благородно отверг лестное предложение, обернув отказ шуткой: «А что вы станете делать, если Цезарей окажется тринадцать?»

Впрочем, следует признать, что Цезарь и впрямь был личностью неординарной. Чего стоит только один его донжуанский список. Есть сильное подозрение, что объемом он вполне мог бы посостязаться с «Британской энциклопедией». Юлий и дня не мог прожить без женщины или, на худой конец, без мужчины. Omnium mulierum vir et omnium virorum mulier – «всех женщин муж и всех мужей жена» – так характеризовали покорителя галлов близко знавшие его люди.

Неловко говорить, но Цезарь страдал сатириазисом – он был патологически неспособен контролировать свою похоть. Надо сказать, к женскому аналогу этого заболевания – нимфомании Глеб всегда относился с пониманием, если не сказать большего. Тем не менее он искренне считал, что государственному мужу такой диагноз не совсем к лицу. Что же касается отечественной истории, то в смысле невоздержности с Цезарем вполне мог бы потягаться Лаврентий Палыч Берия, в жизни не пропустивший ни одной юбки и на коленях умолявший конвоиров привести к нему бабу прямо накануне расстрела.

Стольцев вообще придерживался мнения, что именно промискуитет Цезаря добил загнивающую республику. Гней Помпей – главный соперник Юлия в гражданской войне – накануне смуты развелся с женой Муцией Терцией из-за ее измены – с кем бы вы думали? Точно, с Цезарем. И хотя оба будущих триумвира впоследствии примирились и одно время выступали единым фронтом, но чем черт не шутит: что, если противостояние двух враждующих партий – оптиматов и популяров – по сути зиждилось вовсе не на извечном антагонизме патрициев и плебеев, а на некогда уязвленном самолюбии высокопоставленного рогоносца? К сожалению, ответ на этот интригующий вопрос так и канул во тьме «скончавшихся времен», как говаривал Уильям Шекспир.

И, кстати, об уже упомянутом триумвирате. Соблазнив жену Помпея, Цезарь, как известно, уложил в постель и Тертуллу, супругу Красса – третьего своего товарища по троевластию. А теперь давайте попытаемся провести современные параллели. Представьте, что вы один из трех совладельцев крупной компании. На кону большие деньги, в мечтах большие планы. Все трое ревниво меряются заслугами, должностями и полномочиями. И при этом один из них регулярно, ну или раз от разу спит с женами двух других соучредителей. Представили? А теперь внимание, вопрос: как долго проживет ваше ООО? И кто после этого посмеет утверждать, что Цезарь был выдающимся политиком?

Распалившись от внутреннего диспута, Глеб решил погасить закипевшие страсти красным вином. Это сработало, но ненадолго – мысли описали круг и вернулись к Цезарю. Нет, конечно, Стольцев отдавал Гаю Юлию должное. Да, это был великий завоеватель и покоритель мира. Война была его родной стихией. Но мирное время требовало совсем других талантов. Будучи гениальным стратегом, Цезарь оказался довольно близоруким руководителем, неспособным наперед просчитать ходы идеологических противников. Меньше чем за сутки до того, как он будет заколот ближайшими соратниками и даже, как поговаривали, собственным сыном, успев насладиться лишь пятью месяцами абсолютной власти, которой добивался десятилетиями изнурительных походов и кровавых битв, на вопрос о том, какой бы он хотел видеть свою смерть, счастливый обладатель вожделенного звания «пожизненный диктатор», подняв кубок с вином, игриво ответил: «Внезапной».

И это в то время, когда мнимый отцеубийца Брут со товарищи уже заточили свои короткие мечи и упражнялись в том, чтобы научиться половчее скрывать их под складками тоги.

Глеб снова плеснул себе вина. Поднеся бокал к носу, он тут же вспомнил, что согласно летописям Светония Цезарь единственный из всех приступал к организации государственного переворота на трезвую голову, что в немалой степени способствовало его политическим и ратным успехам. Глеб даже на какую-то секунду заколебался, пить или не пить, но затем ему на ум, как обычно в случае подобных сомнений, снова пришел пьяница-Македонский, покоривший еще больше стран и народов, чем Божественный Юлий. Уступая весомости аргумента, Глеб с наслаждением отхлебнул из бокала и продолжил свой исторический экскурс.

Ну не странно ли, что одним из самых популярных персонажей в мировой истории стал узурпатор, положивший конец римской демократии и ввергнувший процветающую страну в пучину гражданских междоусобиц? А как быть с тем, что во времена консульства Цезаря неоднократно ловили на хищении государственных средств, причем в особо крупных размерах? Кроме того, вслед за Плутархом Глеб никак не мог простить автору Commentarii de bello gallico[1] того, что именно по его приказу были подожжены корабли в Александрийской бухте, в результате чего в огне, перекинувшемся на крупнейшую в Древнем мире библиотеку, были безвозвратно утрачены гениальные произведения античной культуры. Отремонтированная библиотека в будущем еще не раз пострадает от бесчинств других римских полководцев и в конце концов будет почти полностью уничтожена ворвавшейся в город солдатней Аврелиана, но в огне этих грядущих пожарищ погибнут уже совсем другие шедевры. Ну отчего кумиром миллионов многие века остается полный, извините за выражение, «сатириаст», болезненно самолюбивый деспот и закоренелый казнокрад?

Никакого объяснения этому феномену Глеб не находил. В поисках разгадки он, следуя бессмертному завету Плиния Старшего, еще двадцать веков назад точно указавшего, где именно следует искать истину, снова потянулся за бокалом.

9. Академик

Буре постучал в дверь с надписью «Приемная заместителя директора института». Секретарь тут же доложила о приходе гостей и через минуту пригласила Буре и Стольцева в кабинет шефа. Они уселись в кресла напротив безразмерного рабочего стола. Академик Пантелеев вполне соответствовал хрестоматийному образу «сумасшедшего профессора»: перепачканный мелом пиджак, взгляд, будто смотрящий сквозь собеседника, всклокоченные волосы. Впрочем, по единодушному мнению коллег, под кошмарной прической скрывались одни из самых выдающихся мозгов современности. Пантелеев к девятнадцати годам экстерном окончил университет, в тридцать три стал доктором физико-математических наук, в сорок два – членом-корреспондентом Академии наук, а в сорок семь – академиком.

– Ну-с…

Светило науки наконец сфокусировало взгляд на Глебе, и тот вкратце изложил события двух последних недель. Реакция ученого оказалась неожиданной.

– А вас не затруднит продемонстрировать свои возможности?

– Прямо сейчас?

Глеб почувствовал себя коверным на арене.

– Ну да, прямо сейчас. Почему бы и нет?

Академика разбирало любопытство. Поколебавшись, Глеб подошел к столу и взял телефонную трубку. Ни сосредотачиваться, ни особо напрягаться ему не пришлось. Образ был так свеж, а потому так отчетлив и эмоционален, что Глеб едва сдержался, чтобы не выругаться точно так же, как это только что сделал человек в его видении. Этим человеком был сам академик. Глеб вернул трубку на место и как можно спокойнее резюмировал, существенно смягчая выражения:

– Этот… э-э… такой-растакой обормот собирается закрыть лабораторию в Томске, причем даже не из-за нехватки бюджета, а потому что считает все направление в целом бесперспективным! Да что этот так-его-растак кретин о себе возомнил?

Ни один мускул не дрогнул на лице академика.

– И вы знаете, о ком это было сказано?

– Да. Речь идет о…

– Не стоит! – Властный жест оборвал Глеба на полуслове. – Впечатляюще, ничего не скажешь.

И академик неожиданно расхохотался. Затем, успокоившись, он встал из-за стола и в задумчивости остановился у окна с видом на бесконечную автомобильную пробку. Стольцев и Буре в ожидании застыли в своих креслах. Один из самых известных в мире физиков-теоретиков решил изложить свою точку зрения в облегченно-популярной форме.

– Знаете, – наконец сказал Пантелеев, – я в свое время рецензировал одну работу и вполглаза просмотрел современные теории торсионного поля. Доказательная часть там, конечно, не выдерживает никакой критики. Авторы занимаются, как я это называю, «научным передергиванием» и слишком торопятся с выводами. Оттого и сама тема нынче попала в академическую опалу. Многие мои коллеги считают ее вообще чуть ли не лженаучной. А жаль! Совершенно очевидно, что торсионные поля, которые в науке чаще называют полями кручения, существуют. Долгое время их еще называли биополями. И на заре первых исследований регистрировать такое биополе могли только люди с экстрасенсорными способностями вроде вашей. По всей видимости, биополе есть не только у человека, но и у любого предмета. К примеру, вы сейчас сидите в кресле, а значит, ваши с креслом поля взаимодействуют между собой. Ваше поле оставит отпечаток на кресле, а поле кресла отпечатается на вас. Вы как бы обменяетесь своими, так сказать, цифровыми копиями. Но поскольку логично предположить, что поле живого человека мощнее, чем у неживой материи, скорее всего, поле, наведенное креслом, вскоре окажется либо стерто, либо глубоко погребено под бесчисленными наслоениями других следов от чужих полей. Зато ваш отпечаток на кресле может пребывать там сколь угодно долго, при условии, что его не затрут более сильные и свежие биополя. Кроме того, рискну предположить, что сила наведенного вами поля, по идее, должна быть пропорциональна силе ваших эмоций. Но самое любопытное даже не это.

– А что же? – вступил в разговор заинтригованный Буре.

– А то, что и до вас кто-то уже сидел в этом кресле. И отпечаток поля этого человека или, как вы говорите, его образ, теперь автоматически перешел к вам.

Глеб, кажется, догадался, куда клонит Пантелеев.

– Поэтому я могу считывать как поля самих предметов, так и поля других людей, оставшиеся на них.

– Именно, – подхватил академик. – И это никоим образом не противоречит современной науке. Мало того, допускаю, что такое поле теоретически может существовать даже отдельно от живой материи или отдельно от предмета.

– Это как же? – совсем запутался Глеб.

– Как призрак? – В голосе Буре прозвучало классическое благоговение филолога-гуманитария перед точными науками.

Пантелеев улыбнулся и, немного подумав, ответил:

– Ну, я бы сказал иначе: как фантомный сгусток энергии в вакууме. Хотя сходство с призраком у такой субстанции определенно есть. Вообще каждое слово, каждый звук, произносимый нами, искажают физический вакуум вокруг нас и, скорее всего, создают торсионные поля, которые сегодня мы все еще не способны ни увидеть, ни толком измерить. Я даже дерзну предположить, что сама мысль, возникшая в голове человека, тоже представляет собой энергополевую субстанцию, способную взаимодействовать с другими полями.

Академик снова застыл у окна, потом вернулся к столу и раскрыл объемистую папку, давая понять, что аудиенция закончена.

На прощание, когда Глеб и Буре уже стояли в дверях, Пантелеев прибавил:

– Вот вы оба уйдете, а в этом кабинете останутся ваши «биотени» или, говоря по-научному, торсионные фантомы. Но увидеть их я, в отличие от вас, увы, не смогу.

– А почему «увы»?

– Ну как же? Для физика это было бы роскошным подарком судьбы – своими глазами увидеть энергию! Да и вы наверняка сможете найти применение столь уникальному дару в том числе и в научных изысканиях. Вы ведь историк? Представьте, что к вам в руки попадет древний артефакт с ненарушенным отпечатком поля великой исторической личности. Да вы же так сможете узреть лик самого Ганнибала!

С этими словами физик снова уткнулся носом в испещренную формулами страницу. Буре тихо прикрыл за собой дверь, и они зашагали по коридору. Стольцев был под впечатлением от разговора. Особенно его поразила последняя фраза академика. Хотя узри Глеб даже самого Иисуса, кто же ему потом поверит?

* * *

Бестужева приняла Глеба в обычное время. Но на этом вся обычность и закончилась. Марина была нарочито холодна и официальна. Поначалу она даже попыталась обратиться к нему на «вы», но, оценив степень отчаяния в глазах Глеба, пошла на попятную.

Да что это с ней? Это была их первая встреча после дня рождения Цеце. Значит, причина внезапной перемены каким-то образом связана с той поездкой. Что Глеб сделал не так? Ему-то показалось, что они расстались в обоюдном ожидании продолжения едва начавшихся отношений. Так что же произошло? Поведение Марины больше всего было похоже на тактику боксера, только что пропустившего удар, затем слегка отдышавшегося в клинче и теперь судорожно пытающегося набрать безопасную дистанцию.

К середине сеанса Глеб наконец смог заставить себя сосредоточиться на занятиях. Вкратце пересказав Марине разговор с академиком, он попросил ее помочь ему научиться не просто испытывать видения, а перелистывать их одно за другим, чтобы попытаться заглянуть как можно глубже во времени.

Увлеченная задачей, Бестужева сразу забыла о своей высокой стойке и снова стала собой. Добившись полной релаксации пациента и почти погрузив Глеба в транс, она попросила его представить себе череду запечатленных в предметах образов в виде книги. Затем он должен был попытаться мысленно перевернуть первую страницу. Потом еще одну. Потом еще.

Затем Марина сунула ему в руку хорошо знакомую хрустальную пепельницу. Будучи полностью расслабленным, Глеб за считаные секунды настроился на нужную волну. Перед глазами возникла пухлая женская рука с родинкой на среднем пальце – она проворно передвинула пепельницу из одного угла стола в другой. Любопытно, что этот образ был почти лишен какого-либо эмоционального заряда. Разве что ему почудилась легкая опаска – как бы ненароком не разбить дорогую антикварную вещь. Вызвав в памяти образ книги, Глеб к собственному удивлению сумел неожиданно легко «перелистнуть» первое видение и почти тотчас увидел следующее. Он сразу же узнал отчаяние и скорбь безутешного отца по погибшему ребенку, испытанные им во время самого первого визита к Бестужевой. Усилием воли Глебу удалось перевернуть и эту страницу. Следующий образ тоже был полон горечи и печали. Нервно стряхивавшие пепел тонкие пальцы дрожали так, что при их соприкосновении с пепельницей можно было явственно расслышать что-то похожее на барабанную дробь. Надо срочно листать дальше. Затем, как ни странно, опять возникла рука с родинкой. Что это еще за дежавю? И в ту же секунду Глеб вернулся к действительности.

Его рассказ порядком впечатлил Бестужеву. Она с изумлением подтвердила точность и реальность увиденных Глебом образов. Что же касается руки с родинкой, то она принадлежала уборщице, регулярно протирающей пыль на рабочем столе Марины. Значит, все получилось.

Под конец сеанса Бестужева снова превратилась в Снежную королеву. Ее взгляд и голос опять стали ледяными. Ладно, решил про себя Глеб. Если таковы правила игры, он готов их принять. Женщина-маятник? Ну что ж, в таком случае движение в обратную сторону неизбежно. На прощание Глеба так и подмывало сказать: «До новых колебаний!»

* * *

Дома он дал себе слово сегодня больше не думать о Марине и принялся размышлять над тем, что рассказал Пантелеев. Так значит, нет ничего фантастического в том, что предметы, не говоря уже о живой материи, несут информацию о прошедших событиях? Глеб припомнил жутковатые рассказы бывалых антикваров о старинных вещах, способных принести невиданную удачу или ужасное несчастье новым владельцам. Вспомнил он и похожие байки, которые так любят пересказывать музейщики и реставраторы. А что, если виной тому стали именно те образы, которые он теперь способен видеть так же четко, как если бы был очевидцем событий? Что, если некоторые люди, сами того не зная, обладают похожим даром? Но в отличие от Глеба они не видят картину во всех подробностях и обречены мучиться, блуждая среди смутных ощущений и мимолетных грез. Так вот откуда, должно быть, берутся все эти леденящие душу легенды о привидениях и злых духах. Глеб поежился, представив себе страх человека, столкнувшегося с таким призраком и не понимающего, как объяснить увиденное. Так и рассудком двинуться можно.

По обыкновению мысли Глеба устремились в глубь веков. История знала немало реальных и мифологических экстрасенсов. В «Энеиде» Вергилия Дидона предсказала вражду Карфагена с Римом. Воспетая Эсхилом, Еврипидом и Гомером вещая Кассандра безошибочно предрекла падение Трои, что, впрочем, не особенно удивительно, ведь сам Аполлон научил ее «слышать будущее». А взять древнегреческих оракулов? Еще во времена Солона правители по традиции прибегали к помощи тщательно отредактированных пророчеств в поисках одобрения на введение нового закона или развязывание очередной войны. Глеб бросил взгляд на телеэкран – шли новости, и он сделал звук погромче. В эфире обсуждали рост инфляции и перспективы девальвации национальной валюты. Как и тысячи лет назад, власти прибегли к старому, испытанному средству. Новоиспеченный оракул, занимающий пост министра финансов, подобно Пифии важно предрекал: никакого падения не будет, рубль только укрепит свои позиции, смело храните сбережения в Сбербанке и прочая бла-бла-бла. Самое смешное – а также самое печальное, – что народ по-прежнему верит таким оракулам, как верил еще при Перикле. Как мы, в сущности, мало изменились с античных времен.

Глеб вздохнул и выключил телевизор. Затем подсел к компьютеру. Надо бы поискать в Сети, есть ли данные о людях со схожими способностями. Странное дело, но аналогов он не обнаружил, однако наткнулся на любопытный сайт, представлявший фонд некоего Джеймса Рэнди и обещавший премию в миллион долларов любому, кто сможет доказать наличие сверхъестественных способностей в лабораторных условиях. Перспектива заработать миллион выглядела крайне заманчивой. Несколько минут Глеб предавался сладостным мечтам о том, чтобы подать заявку и разбогатеть. Но каким же образом он сможет объективно доказать наличие у него такого дара? Подробно описать свои «вещие» видения на словах? Да его просто засмеют. В конце концов, он ведь никакой не оракул или, если можно так выразиться, оракул наоборот, поскольку видит не будущее, а картины прошлого. А самое главное, какими глазами посмотрит на него после всего этого научное сообщество? Н-да, миллион и сразу ему, похоже, не светит. Впрочем, все равно стоит подумать, как использовать эти его паранормальные способности не только на ниве науки, но и в целях повышения собственного благосостояния. Кстати, стоит также поразмышлять, как по-научному обозвать его дар. Надо посоветоваться с Буре, умеющим мастерски давать точные дефиниции любому предмету и явлению.

* * *

Расположившись на кухне, Марина одновременно делала три дела: пила кофе, натирала серебряную ложку специальным чистящим средством и читала статью в сетевом «Журнале практической психологии и психоанализа». Статья была написана маститым американским психологом и представляла собой главу из его новой книги. Собственно, Марина и читала, чтобы определиться – покупать или не покупать книгу. По крайней мере, так она объяснила себе необходимость продраться сквозь десять страниц мелкого текста. Это объяснение было чистой воды самообманом. На самом деле Бестужеву заинтересовало название работы, больше подходившее дамскому роману, нежели серьезному научному труду, – «Двое: встреча и расставание».

Автор исследовал способы справиться с внутренними страхами, возникающими до, во время и по окончании отношений с другим человеком, которого для удобства в статье так и именовали – «Другой». Собственно, все возможные варианты развития ситуации сводились к трем: подчиниться самому, подчинить «Другого» или сбежать. Бестужева с профессиональным интересом отметила, что в разные моменты жизни она сама прибегала ко всем трем способам решения проблемы. А еще автор утверждал, что идеальным средством спасения от страха может стать любовь. И что противоположность любви – вовсе не ненависть, как считают многие, а страх. Чтобы полюбить «Другого», допуская при этом, что он может причинить боль, необходимо обладать сильной и широкой душой. Эти качества, по мнению автора, и имел в виду Аристотель, говоря о «великодушии» человека.

Аристотель? Это по части Стольцева. Марина тут же вспомнила, какие у Глеба стали глаза, когда она во время последней встречи снова попыталась ему «выкать». И это после дня рождения Цеце! О чем она только думала? Стольцев, в конце концов, ни в чем не виноват. Ни в том, что она, поддавшись импульсу, потащила его с собой в гости, ни в том, что потом решила как ни в чем не бывало вернуть отношения на исходные позиции. И уж тем более нет никакой вины Глеба в том, что она вот уже полгода просыпается только затем, чтобы еще раз сказать себе, что была бы рада сегодня не проснуться вовсе.

Пытаясь выбросить Стольцева из головы, Марина вернулась к статье, но оказалось, что отвлечься не удастся – там, похоже, каждая строчка так или иначе напоминала о Глебе. Взять, к примеру, следующую цитату: «Страх сближения приводит к отстраненности». Ну разве не в точку? Не она ли сама, выставив руки, вновь отодвинула нечаянно сократившуюся границу «территориальных вод» их общения?

Дальше речь зашла о том, что страх перед изменениями вызывает навязчивую одержимость. В качестве классических примеров такой одержимости американец в духе Фрейда приводил излишне пристальное слежение за формой и весом своего тела, а также чрезмерное рвение в поддержании чистоты. Прочитав эти строчки, Марина тут же испуганно бросила протирать фамильную ложку, давно начищенную до зеркального блеска. Затем ее взгляд переместился на стоящие здесь же в кухне напольные весы и велотренажер, виднеющийся из гостиной. У-у, как все запущено-то!

Статья заканчивалась избитыми словами о том, что счастье – не состояние, а мимолетное ощущение. Впрочем, Марине подумалось, что мы, кажется, и рождены только затем, чтобы в конце усыпанного терниями жизненного пути понять, что известные с детства прописные истины на самом деле и являются высшей мудростью.

* * *

Покончив с подготовкой к лекциям, Глеб решил вплотную заняться загадочной монетой. Ну почему преступник выбрал именно ее? Включив настольную лампу, Глеб в очередной раз принялся рассматривать взятые у эксперта Расторгуева фотоснимки. Потом взял чистый лист бумаги и крупно написал загадочные буквы:

MUND.

Хорошо, предположим, что это и в самом деле отпечаток настоящей древнеримской монеты. Как она оказалась на орудии убийства? Да бог его знает. Люди спокон веку украшали холодное оружие чеканкой да каменьями. Пускай о таких вещах думает следователь.

Ладно, прикинем, как могла выглядеть вся фраза целиком. И рука Глеба вывела:

DOMINUS MUNDI – властелин мира.

А почему нет? Так вполне могли сказать о великом императоре. Ну-ка, а еще? Глеб задумчиво водил карандашом по бумаге. Ах да, конечно! Есть устойчивое словосочетание:

CONTRA MUNDUM – против всего мира.

Ну нет, мудрый правитель империи, построенной по принципу «разделяй и властвуй», никогда бы не стал так противопоставлять себя соседям и тем более не увековечил бы это на монете. Глеб решительно вычеркнул неудачный вариант. Снова задумался, затем написал:

AXIS MUNDI – земная ось.

Не очень понятно, в каком контексте это выражение употребили бы на монете. Нет, похоже, тоже не то. В голову пришла еще одна мысль:

EXIT MUNDI.

Ему был известен интернет-сайт с таким названием – там описываются всевозможные варианты конца света, от столкновения Земли с метеоритом и техногенной катастрофы до масштабного террористического акта. Может, какая-нибудь секта? А может, просто для красного словца? Глеб ведь и сам в юности был не на шутку увлечен коллекционированием эсхатологических сценариев. Глупость, конечно, но, пожалуй, все же стоит сказать об этой версии Лучко.

* * *

Поздно вечером, сидя в насквозь прокуренном кабинете, Виктор Лучко тоже ломал голову над загадочной надписью. Правда, его изыскания носили куда менее филологический характер. Капитан безуспешно искал след. Виктор Лучко был не из тех, кто мог выйти на преступника на основе одних только умозаключений. Зато капитан, как хорошо обученная такса, умел долго и глубоко рыть там, где ему укажут. Однако в этот раз и указать-то было некому. До сих пор ни одной стоящей версии. Только оттиск, похожий на римский денарий, если не считать надпись. След, как утверждают эксперты, мог быть оставлен неизвестной монетой времен Цезаря или ее копией. Какая-то чертовщина. При чем тут Цезарь? Чей-то фирменный знак? Кличка? Вполне возможно. Были же среди «авторитетов» люди с историческими прозвищами: Чингисхан, Ленин, Пушкин, Гитлер. Почему не Цезарь? Воровская фантазия в этом смысле весьма изобретательна. Поиски осложнялись еще и тем, что у отдельных представителей криминалитета было по три-четыре клички. Ну как тут разберешься? Но все равно придется искать. Капитан знал: серийные маньяки нередко оставляют на месте преступления свои фирменные знаки, что-то вроде росписи, так что версия с кличкой Цезарь с самого начала показалась ему правдоподобной.

С другой стороны, предмет, оставивший след на виске Грачева, просто мог быть инкрустирован древней монетой, и личность преступника тут особо ни при чем. К примеру, убийце под руку подвернулся портсигар или что-то в этом духе. Значит, все-таки рано сбрасывать со счетов разных там любителей старины. Кроме того, как сказано в подготовленной психологами ориентировке, поиск в первую очередь нужно вести среди «агрессивных педофилов». Ну конечно, что может быть проще? Быстренько трясешь всех московских антикваров и коллекционеров, выявляешь рьяных педофилов, выстраиваешь в шеренгу и спрашиваешь: «Ну и кто тут из вас самый агрессивный?»

Капитан тихонько выругался. Однако, несмотря ни на что, разрабатывать все эти версии все равно придется. Стало быть, с утра он пошлет своих ребят с фотографиями по антикварным лавкам, а сам отправится на Таганку, где находится самая известная толкучка нумизматов и геральдистов. Там при желании можно разыскать почти любую монету, значок или даже орден. А вдруг кто-то из торговцев видел что-то похожее? И, конечно, нужно обязательно заехать в школу, где учился Грачев, и отправить кого-нибудь в его спортивный клуб.

10. Коллекционеры

На углу Гончарной улицы и Гончарного же проезда, рядом с магазином «Нумизмат» кипела обычная для толкучки жизнь. Рынок лишь на первый взгляд представлялся хаотичным скоплением народа. На самом же деле толкучка больше походила на прекрасно организованный пчелиный улей, где каждый член «семьи» выполняет заложенные в него природой функции: рабочие пчелы, не покладая лапок, вкалывают в поле, трутни, вопреки пословицам, тоже вносят свою лепту в общее благо, не покладая, правда, совсем других частей своего хитинового тельца, а пчелиные матки ничего и знать не желают кроме любви.

У каждого или почти у каждого на толкучке тоже были свои задачи. Первыми посетителей рынка встречали красномордые мужички с цепким взглядом – так называемые «светофоры», вероятно, получившие свое имя благодаря специфическому цвету лица, вполне сравнимому с традиционным окрасом сутками торчащих на свежем воздухе гаишников. «Светофоры» первыми выискивали в толпе потенциальных продавцов. Наподобие биржевых маклеров они оптом скупали сто́ящий товар и чуть погодя с выгодой толкали его вновь прибывающим нумизматам, делая деньги как на разнице в цене, так и на быстроте оборачивания капитала.

Еще лучше шли дела у «торговцев». Как правило, это были немолодые люди, страстные собиратели, сочетавшие приятное с полезным. Пополняя свои коллекции, они пытались сделать это с максимальной выгодой.

Коллекционеров-любителей, приезжавших просто для удовольствия или с целью обмена одной-двух монет, называли «пенсионерами». А многочисленная торгующая молодежь и вовсе считалась на рынке шелупонью и потому не подлежала какой-либо профессионально-цеховой классификации.

В принципе на толкучке можно было купить практически что угодно, однако в случае облавы любой коллекционер категорически отрицал факт продажи, выдавая его за обмен, поскольку российское законодательство запрещает торговлю драгоценными металлами без лицензии. А тот факт, что продажа орденов и медалей вообще является уголовно наказуемым деянием, только задирал цену на рынке.

* * *

Натренированный глаз «светофоров», похоже, мгновенно вычислял представителя власти даже в гражданской одежде, и хотя всех, кто шел справа и слева от Лучко, опросили на предмет наличия товара, к нему самому так никто и не обратился. Тогда он наобум подошел к паре «торговцев». Те поначалу оказались чуть общительнее, но затем тоже насторожились и не стали поддерживать разговор. Потолкавшись с полчаса в безуспешных попытках раздобыть информацию, Лучко каждый раз наталкивался на глухую стену страха и неприязни.

«Нет, здесь я только людей распугаю», – в итоге рассудил капитан. Кроме того, пошел дождь, и Лучко счел за благо отправиться под крышу магазина. Для проформы осмотрев витрины, он предъявил удостоверение и попросил позвать хозяина или иное ответственное лицо. Вышел заместитель директора, пригласил капитана в кабинет и весьма любезно согласился ответить на вопросы. На его визитке, в частности, было сказано, что ее обладатель – Неедов Валерий Васильевич – является еще и вице-президентом Московской ассоциации нумизматов. В ответ Лучко показал господину Неедову крупный снимок отпечатка монеты.

– Нет, именно такой никогда не видел, – сказал Неедов, изучив снимок. – Хотя похожий рисунок встречал.

Тогда капитан выложил следующий снимок помельче, дающий понять, где именно отпечатался след.

– Так это человек? – Неедов аж подскочил над столом.

– Мертвый человек, – невозмутимо уточнил капитан. – Как видите, это не просто монета.

Впечатлительный заместитель директора нервно забарабанил пальцами по столу.

– За что же его так?

– Вот мы и пытаемся разобраться. Кому и зачем, по-вашему, понадобилось клеймить человека древней монетой?

– Ну не знаю. Может, это барыга с нашей толкучки? Пытался кинуть клиента, за что и поплатился. Сами видели, народу на рынке полно. Все жаждут легких денег.

Следователь закивал.

– Да-да, спасибо за хорошую мысль, мы это обязательно проверим. – Капитан ткнул пальцем в первый снимок, дающий детальное представление об оттиске. – Скажите, Валерий Васильевич, а вам не приходилось видеть какого-нибудь оружия, украшенного подобной монетой?

Неедов развел руками.

– Извините, мы тут не по этой части. – Заместитель директора на минуту задумался. – Хотя я, кажется, знаю, кто мог бы вам помочь. Вот адрес. Это магазин-салон «Гренадер». Они-то как раз и торгуют холодным оружием.

Лучко аккуратно сложил бумажку и попрощался. Неедов проводил его до двери. У выхода капитан указал на окно, в котором как на ладони была видна толкучка.

– А на улице у кого-то из ваших конкурентов имеет смысл поспрашивать?

– Не думаю. Только время потеряете. Народ там пугливый.

– Я так и понял, – усмехнувшись, сказал капитан.

– Справедливости ради скажу, что на толкучке есть пара серьезных специалистов. Говорят, сделали целые состояния, дома на Рублевке отстроили… – В голосе Неедова послышалась легкая зависть.

– Что вы говорите? Это на значках да монетках-то?

– Ну, во-первых, не только на монетках. Во-вторых, иной значок тянет на десять, а то и пятнадцать тысяч долларов. А если у вас есть бронзовый памятник Ленину или иному вождю, желательно в полный рост, то это вообще другие деньги. Слышал, что сегодня торговцы кому-то, к примеру, бюст Щорса продали почти за миллион рублей. Поди плохо?

Возвращаясь в управление, Лучко, посмеиваясь, размышлял, как было бы здорово раздобыть бесхозный ростовой памятник какому-нибудь герою революции.

* * *

Буре с удовольствием подключился к поиску научного или, как минимум, наукообразного термина, который бы точно описал дар Глеба. Поскольку видения были связаны с биополями, профессор, недолго думая, взял за основу древнегреческое слово «агрос», что и означает «поле». Поначалу Буре собирался наречь Глеба «агронавтом», но тут возникала путаница с аргонавтами. Тогда Борис Михайлович вспомнил цитату из трагедии Еврипида «Циклоп». Там у Еврипида встречался любопытный неологизм – хотя, конечно, применительно к автору, жившему две с половиной тысячи лет назад, слово «неологизм» звучало весьма парадоксально. Так или иначе, с легкой руки Буре и с подачи великого трагика обладателя способностей вроде тех, что появились у Глеба, следовало называть поэтичным именем ἀγpοβἁτης – «агроватис», то есть «бродящий в полях». Глебу новый термин сразу понравился. Итак, отныне он «агроватис», блуждающий среди несметного числа кем-то когда-то рожденных мыслей, пережитых эмоций и испытанных ощущений. Словно древний пастух, потерявший в густых лугах овцу, он будет тщательно изучать хитросплетения неведомо кем оставленных и только ему одному видимых следов.

* * *

В магазине-салоне «Гренадер», спрятавшемся в одном из тихих переулков на Пресне, Лучко уже ждали. Памятуя о своем не совсем удачном опыте общения с таганскими нумизматами, капитан решил предварить визит официальным телефонным звонком. Очень похожий на постаревшего д’Артаньяна директор с говорящей для работника оружейного салона фамилией Булатов рассмотрел фотографии, прочитал выдержку из заключения экспертов, снял очки и рассеянно засунул одну из дужек в рот.

– Сразу скажу, холодного оружия времен античности вы у нас не найдете. Да и не только у нас. Оно не настолько хорошо сохранилось, по назначению не используешь. Разве что как музейный экспонат. Другое дело – современная копия, но это уже не к нам.

Затем Булатов прочитал капитану небольшую лекцию о репликах и откровенных подделках. Лучко внимательно выслушал и тяжело вздохнул.

– Ну и где же мне теперь искать концы? Мне рекомендовали вас как авторитетных специалистов.

Директор выплюнул дужку изо рта и обвел руками увешанные экспонатами стены.

– Вообще-то мы специализируемся на Средневековье и оружии Наполеоновских войн. Если кто и сможет вас проконсультировать на античную тематику, так это Миша Гурин. Он держит антикварный магазин на Мясницкой. В самом начале улицы, найти легко. У Гурина одна из крупнейших в Европе, если не во всем мире, частных коллекций холодного оружия, в том числе и древнего. Только, ради бога, на меня не ссылайтесь. Скажите, что в Интернете нашли.

Следователь вскинул на Булатова вопросительный взгляд. Тот пояснил:

– Ну, понимаете, одно дело по дружбе подкатить богатого клиента и совсем другое – навести на коллегу сотрудника правоохранительных органов. Этика нашего бизнеса не поощряет подобных жестов. А репутация у каждого из нас одна. Если подмочишь, уже не просохнет.

Лучко вышел на улицу и подставил лицо моросящему дождю. Служебный автомобиль, как назло, еще неделю назад застрял в ремонтной мастерской, так что на другой конец Москвы на встречу с близкими и друзьями Грачева, а затем в школу, где тот учился, капитану предстояло отправиться на метро, основательно прочувствовав на себе все прелести столичного часа пик.

* * *

Он возвращался домой в уже почти пустом вагоне. Ноги гудели, но по привычке, выработанной многолетним ношением формы, Лучко так и не присел. Люди с неодобрением посматривают на сидящего человека в мундире, если только это не увешанный медалями престарелый ветеран. Хотя с чего бы? Устать может каждый. Тем не менее, пусть нынче капитан почти все время ходил в штатском, а форму надевал только по особым случаям, в метро он все равно никогда не садился.

Лучко в мыслях подводил итоги дня. Как сказал директор салона «Гренадер», оружие, оставившее след на виске Грачева, никак не может быть античным, разве что оно украшено римской монетой или ее репликой. Но тогда почему оригинал монеты не фигурирует ни в одном каталоге? Объяснить этого не мог даже Стольцев. Кстати, надо взять его с собой в гости к этому крутому коллекционеру Гурину. Историческое образование Глеба может оказаться в разговоре полезным.

Ладно, с этим ясно. А что на сегодня удалось узнать о Грачеве? Обычный парень с обычными увлечениями: футбол, пиво, девушки. В школе удалось выяснить совсем немного: в учебе не преуспел, зато был прекрасным нападающим, без конца участвовал в юношеских городских турнирах. Тренировался на стадионе «Наука» в клубе «Олимпиец». Выяснилось, что нумизматикой юноша не увлекался и в страсти к какому-либо коллекционированию замечен не был. Значит, предположение Неедова насчет незадачливого барыги можно отбросить. Но тогда почему именно Грачев? По улицам Москвы разгуливает куча парней. По какому принципу убийца сделал свой выбор? Поймешь логику преступника – считай, его самого поймал. На платформе рука капитана потянулась к телефону – узнать, что нового есть у экспертов, – однако, взглянув на часы, он отложил звонок на завтра.

11. Прокруст и другие

Бестужева встретилась с Леной Цеце в милейшем заведении на Малой Бронной, одном из немногих по-настоящему похожих на европейские кафе, какие встретишь где-нибудь в Италии или Франции. Ну за исключением цен, естественно, – в этом смысле за Москвой ни Парижу, ни Милану ни в жизнь не угнаться. Это было одно из тех мест, куда можно прийти без всякой цели и отлично провести два-три часа, сидя с бокалом вина и подглядывая за уличной суетой в большое окно, за которым мелькали люди и автомашины. Марине очень нравилось смотреть в это окно, точно в экран телевизора, транслирующего какое-то бесконечное реалити-шоу.

Цеце заказала блинчики с семгой, а Марина – свой любимый штрудель под ванильным соусом.

Слегка пригубив холодного грюнер-велтлинера, Лена дежурно поинтересовалась, что слышно про «подлеца Гошу». После разрыва, в котором, по версии Цеце, был виноват он один, Лена его иначе как подлецом не называла. Марина, по обыкновению во всем винившая себя, не разделяла подобной категоричности и поспешила сменить тему:

– Как тебе в супружестве?

Вместо ответа Цеце вскинула руку и показала Марине средний палец. Что бы ни подумали люди за соседним столиком, в этом жесте не было ничего обидного. Лена всего лишь демонстрировала подруге внушительных размеров кольцо, усыпанное мелкими и не такими уж мелкими бриллиантами. Марина вцепилась в палец, чтобы рассмотреть кольцо поближе.

– Ух ты! И это просто так, без повода?

– Ну почему же без повода? Это мне что-то вроде медали «За полгода идеального брака». Целиковский умен и понимает скоротечность всего по-настоящему прекрасного. – Цеце звала мужа исключительно по фамилии.

– А кто делал? Снова этот ваш семейный ювелир?

Лена рассмеялась.

– Да, снова Липкин. Даже не подозреваешь, насколько ты права насчет семейного ювелира. У них с Целиковским, что называется, «высокие отношения». Липкин когда-то выдал за него свою дочь. – Увидев удивленные глаза подруги, Лена пояснила: – Да-да, представь, Липкин приходится моему мужу бывшим тестем! Мало того, он делал обручальные кольца для всех последующих жен Целиковского.

– И сколько же их было?

– Не пугайся, я всего лишь третья. Просто есть люди, которые женятся всякий раз, когда влюбляются. Если бы ты и я поступали так же, у нас на двоих теперь было бы двенадцать – пятнадцать законных браков, не меньше.

Марина на секунду сосредоточилась на цифрах. Хотя абсолютно большая часть отношений из этого впечатляющего списка была на счету самой Цеце, общая сумма была подсчитана довольно верно.

– За это надо выпить!

Два бокала с вином восхитительного желтого цвета издали мелодичный звон – верный сигнал к тому, что пришло время заказать еще.

– Знаешь, я ведь его действительно по-своему люблю. – Одной фразой Цеце умудрилась и признаться в чувствах, и дать понять о наличии расчета в отношениях с мужем. – Целиковский всегда точно знает, чего хочет, и добивается своего. Меня эта черта в мужиках просто восхищает.

Бестужева с готовностью подписалась бы под каждым словом: ее-то саму всю жизнь раздирали несовместимые друг с другом желания и мечты.

– Ну а как там поживает твой ученый-экстрасенс?

– Надеюсь, хорошо.

Пригубив вина, Марина снова поглядела в окно-телевизор. Эта тема неизбежно должна была всплыть, но Марина вдруг поняла, что рассказать ей толком нечего. Упоминать об электронной переписке и поэтичном признании Глеба не хотелось – мало ли, вдруг Ленка опять как-нибудь потом сболтнет лишнего. Еще меньше хотелось вспоминать последнюю встречу с Глебом, состоявшую из сплошных неловкостей. Поэтому Марина ограничилась подробным описанием интернет-сайта stoltsev.ru и перечислением ученых заслуг его владельца, что, впрочем, тоже вызвало у Цеце интерес.

– Ух ты! Тридцать публикаций? Ну чисто Геродот!

– Вот и я ровно то же самое подумала.

– А как его видения? Прекратились?

– Да нет. Но мы сейчас как раз пытаемся взять их под контроль.

Цеце безошибочно уловила в голосе Марины нежелание обсуждать ход терапии. Одно дело перемывать косточки ухажеру и совсем другое – обсуждать пациента. Цеце не без сожаления свернула тему:

– Ладно, больше ни слова о работе.

– Ни слова, – с готовностью кивнула Бестужева.

– Разве что маленький дружеский совет…

Марина шутливо закатила глаза.

– Ну что еще?

Лена накрыла ее руку ладонью.

– Скажи, не ты ли сама, пытаясь забыться после разрыва, устроила себе сумасшедшую шестидесятичасовую рабочую неделю? Не ты ли свела все свои контакты с внешним миром к до обидного редким встречам с единственной подругой и общению с пациентами? И теперь ты еще удивляешься тому, что вляпалась в личные отношения с одним из них? Да наплюй ты на эту чертову этику. Он тебе нравится?

Вместо ответа Марина опустила глаза.

– Все даже хуже, чем я думала, – хмыкнула Цеце. – Не забывай, что меньше года назад я сама была в аналогичной ситуации и чуть не упустила своего счастья по той же самой причине, по которой собираешься упустить его ты. Говорю тебе, наплюй. – Она понизила голос. – Между, прочим, одна моя знакомая, врач-венеролог, недавно тоже вышла замуж за бывшего пациента. Живут душа в душу…

– За их здоровье! – предложила Марина.

Подружки чокнулись и расхохотались.

Официантка принесла еще два бокала. Когда уровень янтарной жидкости в них упал вдвое, глаза Цеце загорелись.

– Слушай, а не пойти ли нам спасать листья? Здесь же, на Патриках. А то еще неделя-другая и спасать-то уже будет нечего…

Обе заулыбались, вспомнив любимое институтское развлечение, которое заключалось в том, чтобы осенью встать под каким-нибудь особенно развесистым кленом и, дождавшись порыва ветра, броситься в погоню за падающими листьями, не давая им долететь до земли. Упавший лист считался умершим, а тот, что был пойман на лету, – спасенным. У обеих в сумках-портфелях тех лет даже были специальные отделения, где подолгу хранились «спасенные» листья. Девушки были почти уверены, что пока кленовые души покоятся в сумке, они могут жить там вечно. Как в раю. Вся эта забавная беготня под осенними кленами называлась «спасти рядового Листьева». В последний раз операция по спасению проводилась как минимум лет семь-восемь назад, но сейчас грюнер-велтлинер уже давал о себе знать – нестерпимо хотелось приключений. Подруги быстро оделись и чуть ли не вприпрыжку направились к Патриаршим прудам в поисках красно-желтых душ, достойных спасения.

* * *

В перерыве между лекциями Глеб снова перебирал слова, которые могли быть написаны на монете. И хотя к поимке убийцы эта загадка, возможно, никакого отношения не имела, он из принципа хотел довести дело до конца. От римского денария и как-то связанного с ним преступника, живущего в двадцать первом веке, мысли Глеба перепрыгнули на душегубов Древнего мира. Собственно, более или менее достоверно известно только о Прокрусте. Глеб даже представил себе, как могло бы начинаться его уголовное дело в античные времена: «Прокруст, он же Дамаст, он же Полипемон, он же Прокопт, что означает „усекатель“. Год рождения неизвестен. Родственников не имел. Ориентировочно проживал вблизи дороги, ведущей из Мегары в Афины. Отличался звериной жестокостью. Обманным путем заманивал одиноких прохожих к себе в жилище, предлагая остаться на ночлег. Затем силой укладывал доверчивых граждан на одно из двух имевшихся спальных мест. На то, что было размером побольше, укладывал жертвы небольшого роста и бил их молотом, чтобы растянуть и привести в соответствие с габаритами кровати. А на спальное место меньшего размера помещал пленников высокого роста и с особым цинизмом „усекал“ любые непоместившиеся части тела. Совершил десятки жестоких убийств. Погиб во время облавы, проведенной Тесеем. Впоследствии обе кровати, проходившие по этому делу, получили название „прокрустово ложе“…»

Любопытная деталь: историки считают, что Прокруст был реальным историческим лицом и реальным убийцей, однако нет никаких данных о том, что его преступления носили сексуальный характер. Кроме того, Глебу ли не знать, что растление юношей в Греции было обычным, абсолютно законным и, можно сказать, любимым делом.

* * *

Вечером, несмотря на обескураживающие воспоминания о последнем сеансе, Глеб все-таки решил позвонить Марине. Точнее, его пальцы сами набрали заветный номер.

– Привет!

– Привет!

Бестужева откликнулась так быстро, словно тоже сидела с трубкой в руке. Глеб даже на секунду растерялся.

– Что-нибудь случилось? – забеспокоилась Марина.

– Всегда что-то случается, – невпопад пробормотал Глеб.

Какая-то чепуха. Надо же, так много хотелось сказать, а говорим ни о чем. Ну, значит, еще не время. В итоге Глеб ограничился уточнением даты их следующей встречи и уже собирался закругляться, как вдруг ему в голову пришла спасительная мысль. Вспомнив, как завзятый театрал Буре на днях с энтузиазмом рассказывал ему о том, что известная итальянская труппа покажет в Москве «Илиаду», Глеб без особой надежды предложил Марине вместе сходить в театр. Бестужева согласилась неожиданно легко.

Повесив трубку, Глеб снова занялся денарием, но вскоре понял, что совершенно не способен сосредоточиться. Пожалуй, стоит немного отдохнуть и слегка пофантазировать о перспективах на выходные. Тем более что субботний вечер сулил приятное приключение. Маятник качнулся в другую сторону?

* * *

Лариса Васильевна Валеева была худенькой блондинкой с подбородком, который гораздо больше подходил боксеру-тяжеловесу, нежели хрупкой женщине. В придачу к могучей челюсти прилагались вытянутые в ниточку несоразмерно тонкие губы.

В свое время Валеева заняла должность заведующей кафедрой вовсе не потому, что очаровала начальство своими женскими прелестями и уж точно не потому, что проявила себя как большой ученый или выдающийся педагог. Нет, подобными талантами она не обладала. Хотя, строго говоря, способностями господь Валееву не обделил – особенно умением договориться с кем угодно и о чем угодно. Например, она умела добиться от ректора увеличения бюджета в кризисную годину или могла с легкостью перетащить на свою сторону ученый совет, чтобы тот принял решение, выгодное кафедре – а также лично заведующей. Но вот что Лариса Васильевна любила и умела делать по-настоящему хорошо, так это «работать с людьми», что, собственно, и вознесло ее на академические вершины. Валеева была способна часами напролет вести длинные разговоры будто бы ни о чем, на самом же деле, как заправский шахматист, ведя собеседника к нужной теме или ненароком подталкивая его к правильным выводам. В общем, искусство тонкой интриги, столь распространенное в научной среде, Лариса Васильевна возвела в культ и отточила до невиданных высот, совершенно справедливо рассчитав, что умников в университете пруд пруди, а хитрых и изворотливых дипломатов – раз-два и обчелся.

Надо отдать заведующей должное – она постоянно самосовершенствовалась. С юности испытывая отвращение к спиртному, Валеева железным усилием воли заставила себя преодолеть эту неприязнь. Мало того что Лариса Васильевна научилась выпивать наравне с мужчинами, она еще и освоила все тонкости искусства сомелье. Последнее, впрочем, было не особенно удивительно: история знает, что лучшими знатоками Священного Писания во все времена были атеисты, тщательно изучавшие его как научный текст, а не догму. Вот так и бывшая трезвенница Валеева досконально разобралась в иерархии винтажных вин, эксклюзивных сортах коньяка, виски и рома. А еще она завела себе специальный шкафчик для хранения сигар только для того, чтобы понять, за что мужчины так любят эту гадость. И это при том, что ее мутило при одном только запахе «хабанос».

В общем, Лариса Васильевна научилась становиться своей в любой мужской компании. Она давно смекнула, что известная поговорка «В Риме поступай как римлянин» может быть успешно модифицирована следующим образом: «В мужском мире поступай как мужчина». А мир научных, как, впрочем, и любых других руководителей был исключительно мужским. И Лариса Валеева, словно разведчик в чужой стране, каждое утро отправлялась на работу, как Штирлиц на задание. Она всегда была внутренне готова к любым подвохам и неожиданностям.

По-настоящему слабым местом Валеевой была только ее память – точнее, почти полная неспособность что-либо надолго запоминать, что, безусловно, было бы смертью для ученого-историка, но оказалось простительным для руководителя. Валеева вечно путалась в датах и именах, но приноровилась бороться и с этим недостатком, тщательно записывая все дела в ежедневник и разведя целую кипу стикеров на рабочем столе. А еще она слыла непревзойденной мастерицей очковтирательства, что тоже давало ей приличный гандикап в извечном состязании между кафедрами.

Таким образом, заведующая, как Ахиллес, была защищена от любой напасти. Ну, или почти от любой, ибо у нее тоже была своя фатальная слабость. Граф Соллогуб в своих водевилях некогда изящно именовал этот недуг «бедой от нежного сердца». Да, Валеева была на редкость любвеобильна. Несмотря на тщательную конспирацию, коллеги периодически прознавали об интрижках заведующей с молоденькими аспирантами, преподавателями, лаборантами и, как поговаривали, даже со студентами. И пусть особыми женскими статями Лариса Васильевна никогда не отличалась, мало кто осмеливался ей отказать, прекрасно понимая, что начальственный гнев может запросто лишить любых перспектив служебного роста и, наоборот, милость заведующей способна придать карьере или учебе правильное ускорение. Собственно, за это Валеева и получила прозвище Мессалина – так звали распутную жену римского императора Клавдия, силой власти или хитростью склонявшую к близости любого понравившегося ей мужчину. Мессалина была не просто распутницей. Она была потаскухой с выдумкой и огоньком. Кто не слыхал про известную автогонку «Ле-Манс», в ходе которой гонщики двадцать четыре часа кряду накручивают круги по стадиону, выясняя, кто больше успеет проехать. А между тем, идея подобных соревнований принадлежит именно Мессалине. Это она предложила путем публичных состязаний выяснить, у кого в течение суток случится больше мужчин. Она самолично сразилась с самой известной куртизанкой Рима в финальном поединке, одержав убедительную победу, причем с приличным отрывом.

Все на кафедре знали, что первым Валееву Мессалиной давным-давно обозвал меткий на слово Буре. Знала об этом и сама заведующая. Стоило ли удивляться, что эти двое, мягко говоря, не испытывали взаимной любви.

12. Греческий досуг

Борис Михайлович Буре принадлежал к тому счастливому поколению ученых, которые не ведали, что такое грант и какой ценой его добывают. Он всю жизнь занимался чистой наукой, не особо задумываясь об окладах, должностях и загранкомандировках. Буре был доктором исторических наук и имел кандидатскую степень по филологии. Он превосходно владел латынью и греческим и был одним из наивысших авторитетов в области античной истории. В свое время профессор вошел в состав авторского коллектива, выпустившего трехтомную «Историю Древнего мира», ставшую культовым учебником, настоящей библией антиковеда.

Борис Михайлович был просто помешан на старинных книгах и любил повторять, что если вы не прочитали всего, что было написано в древности, то нет ровным счетом никаких оснований браться за современную литературу. В своей одержимости античностью Буре доходил до смешного. Подобно Генриху Шлиману, провозгласившему: «Я не могу жить нигде, кроме как на классической земле!» и переехавшему по этому поводу в Грецию, Буре устроил себе кусочек античности на дому. Он отвел по специальному закутку в городской квартире и на даче для устройства чего-то похожего на ларарий – домашнего святилища, где были собраны изображения нескольких сотен греческих и римских богов.

Небожители и герои мифов постоянно крутились у него на языке. Сон он называл «объятиями Морфея», спиртное – «дарами Вакха». Эрекция в его лексиконе была «телеграммой от Приапа», а связанные с циклом женские капризы – «приветом от Луцины». В духе того же Шлимана, который в память о Гомере нарек своих детей Андромахой и Агамемноном, дочерей Бориса Михайловича звали Таис и Ника. Да и свою супругу Александру Петровну профессор иначе как Ге́рой за глаза не называл.

Студенты и коллеги были поголовно влюблены в чудаковатого преподавателя за его невероятную эрудированность и какой-то нездешний, почти дореволюционный шарм. Единственным человеком, невзлюбившим Бориса Михайловича, оказалась заведующая кафедрой. Мало того что Буре значительно превосходил ее числом научных степеней и званий, он еще и состоял почетным членом редакционно-издательского совета известного международного журнала по классической античности. А главное, только Буре отваживался открыто возражать Валеевой на ученых заседаниях. Естественно, она спала и видела, как отправит пожилого преподавателя на заслуженный отдых. Особенно ее раздражала дружба Буре и Стольцева. Ну что может быть у них общего? А меж тем этих двоих непреодолимо тянуло друг к другу. Глеб видел в профессоре старшего товарища и наставника. А Буре, казалось, подзаряжал свои уже изрядно подсевшие батареи от брызжущего энергией молодого коллеги.

Они с Глебом вели оживленную электронную переписку с рабочих компьютеров, как водится, по-древнегречески. Поскольку больше ни у кого этот шрифт не поддерживался, да и читать на языке Софокла кроме них на кафедре толком никто не умел, можно было без опаски судачить, в том числе и насчет руководителей.

В один прекрасный день болезненно подозрительная Валеева договорилась с местным айтишником и с его помощью перехватила несколько посланий из их переписки. Вооружившись словарем, Валеева не без труда прочитала пару коротких писем. К ее разочарованию, они оказались сплошным академическим трепом с парой шуток в адрес коллег и университетского руководства. По счастливой случайности Мессалина в переписке ни разу не упоминалась, так что на компромат результат всей этой не особо законной операции никак не тянул. Тем не менее Валеева затаилась и только ждала удобного момента, чтобы избавиться от профессора. Борис Михайлович все понимал и старался не высовываться. Когда настанет время, он уйдет по собственному желанию. Сам.

* * *

Природа которую неделю подряд брала реванш за необычайно сухое и жаркое лето. Стольцев под зонтом шел по забросанной листьями аллее. Он где-то читал о том, что даяки с острова Борнео о сильном ливне говорят: «О, это настоящий мужчина!» Любопытно, что бы они сказали о таком вот мелком, моросящем дождике? Заклеймили бы распутной женщиной? Жалко, не у кого спросить – ни одного знакомого даяка.

О, как же он любил дождь в юные годы! Сколько часов, промокнув до нитки, бродил по осенним московским улицам. И насколько он стал ненавидеть непогоду теперь. Стареешь, брат, стареешь. На ум пришла гениальная фраза Ильфа и Петрова про то, что Корейко пребывал «в последнем приступе молодости – ему было тридцать восемь лет». А тут Глебу и самому тридцать семь, и «последний приступ» уже не за горами. Хотя, с другой стороны, как сказано у Маркеса: «Мужчина начинает стареть, только когда перестает влюбляться». А с этим как раз все в порядке.

Размышляя и шлепая по лужам, Глеб добрался до нового, недавно отстроенного учебного корпуса. Проворно взбежал по лестницам и как обычно вошел в аудиторию одновременно со звонком.

* * *

Сегодня Стольцеву предстояло рассказывать студентам о влиянии нравов и обычаев Греции на Древний Рим. Глеб прекрасно владел материалом, он в свое время посвятил одну из своих публикаций теме взаимопроникновения античных культур.

Звонко продекламировав и проворно начертав на доске в качестве эпиграфа знаменитую строку Горация: Graecia capta ferum victorem cepit – «Греция, взятая в плен, победителей диких пленила», – Стольцев приступил к изложению темы. Поймав кураж, он принялся заливаться соловьем. Студенты слушали, открыв рот. Даже непоседливая Беляк со своей подругой ни на секунду не отрывались от тетрадок, пытаясь поспеть за стремительной мыслью преподавателя.

«Так-то лучше», – улыбнулся про себя Глеб.

После перерыва он остановился на неоднозначном отношении римлян к перенимаемой ими чужой культуре. Больше всего студентов заинтересовал его рассказ о Катоне Старшем:

– …Этот государственный муж был для Рима того времени кем-то вроде наших славянофилов девятнадцатого века и проповедовал идею чисто «римского пути». Он полностью отметал греческое наследие, утверждая, что «греки – отцы всех пороков». Катон считал, что граждане Рима должны заниматься только важными и нужными с точки зрения государства делами: участвовать в войнах и управлении республикой, тренировать свое тело и закалять дух. Этим благородным занятиям он прямо противопоставлял то, что в те времена было принято называть otium graecum – «греческим досугом». Под этим уничижительным выражением Катон и его сторонники понимали такие разновидности времяпрепровождения, как занятия искусствами, сочинение и чтение стихов, исполнение музыки, песен, танцев, длинные разговоры и прогулки, не говоря уже о любых мероприятиях, которые в сегодняшнем языке описываются малонаучным, но довольно метким собирательным термином «пьянки-гулянки».

Аудитория отреагировала дружным смехом. Глеб взглянул на часы. Времени совсем не оставалось, а Стольцев был убежден, что лекция, как и любой спектакль, должна обязательно иметь эффектную концовку. Он слегка повысил голос:

– С легкой руки Плавта в римский обиход даже вошел специальный глагол pergraecari, что дословно означало «грековать», то есть жить на греческий манер. Разумеется, это слово тоже носило отрицательную окраску. Однако в отличие от излишне строгого Катона ваш лектор убежден, что его студентам по окончании многочасовых занятий иногда просто необходимо хорошенько… «грекануть»!

Всеобщий гул одобрения совпал со звонком. Чувство времени у Стольцева было безупречным.

– Кто еще идет «грековать»? – кинул боевой клич уже знакомый голос.

Да, точно. Та самая Зинаида Беляк. Надо признать, она была способным вожаком. Стольцев с легкой улыбкой пронаблюдал за тем, как послушная толпа будущих Соловьевых и Ключевских с улюлюканьем устремилась вслед за предводительницей к ближайшему заведению с дешевым пивом и бесплатным караоке. Глеб с тоской подумал, что и сам не прочь посвятить часок-другой одной из разновидностей «греческого досуга». Побросав лекционные материалы в портфель, он отправился в гардероб за одеждой и зонтиком. Лавируя в толпе студентов, Глеб как раз пересекал центральную часть огромного вестибюля, когда почувствовал, как все его тело парализовал животный страх…

* * *

Руки и ноги мигом одеревенели. Глеб внезапно застыл на месте в обтекавшей его со всех сторон шумной толпе. Подступила тошнота. Пришлось срочно направиться в туалет, где Стольцев полностью опорожнил желудок. Стайка первокурсников, не узнав Глеба со спины, отпускала издевательские комментарии. Впрочем, ему было не до них. Пару минут подержав голову под струей ледяной воды, Глеб потихоньку начал приходить в себя.

Отдышавшись, он без сил плюхнулся на скамейку у стены в вестибюле. Так, ну и что это было? Откуда взялась эта беспричинная паника? Глеб попытался восстановить произошедшее по секундам. Вот он идет в толпе молодых людей, вот на этом месте его будто пригвоздило к полу. Что же там произошло? Преодолевая отвращение, он снова заставил себя пройти тем же маршрутом. Ничего, ноль ощущений. Опасаясь, что все еще источает запах рвоты, Глеб решил перебить его с помощью кофе.

Зайдя в кафетерий, он опять испытал те же ощущения, что и десятью минутами ранее в фойе. Снова стало трудно дышать. Глеб сделал несколько вдохов широко раскрытым ртом – вроде отпустило. Но едва он задышал носом, все повторилось. Снова спазмы, снова головокружение. Да что такое творится-то?

Наконец, он догадался, в чем дело. Это запах! Тот самый аромат зеленого чая с медом, что с пугающим постоянством мучает его в ночных кошмарах. Запах, который он впервые почувствовал во время видения в морге, когда чьи-то стальные руки намертво стиснули его шею. Запах смерти. Или все это лишь плод воспаленного воображения?

Стольцев огляделся по сторонам. В очереди у стойки толкались человек десять. За столиками сидели еще столько же. Все вполне миролюбивого вида. Чертыхаясь, Глеб отправился в гардероб. Пить кофе уже не хотелось.

* * *

Дома Стольцев решил устроить эксперимент. Он вытащил из буфета все банки с зеленым чаем – их набралось аж четыре штуки. С содроганием сердца Глеб стал открывать и обнюхивать одну банку за другой. Первая никаких ощущений не вызвала. Глеб медленно вскрыл вторую – абсолютно никакого эффекта. Открыл третью – и снова ноль эмоций. Подумав, Глеб решил пойти на хитрость. Он заварил чашку чая под экзотическим названием «Изумрудные Побеги Горы Пэн» и раскрыл банку клеверного меда, который для поддержания оптимальной консистенции хранил в холодильнике. Вот теперь Глеб наконец-то почувствовал легкий холодок в спине. Но такого приступа страха, как в университете, не было и в помине. Это странно. Значит, дело не в чае, а в какой-то иной ассоциации? Или просто у него дома нет того самого сорта? На всякий случай Глеб решил на время исключить зеленый чай из своего рациона.

13. Догадка Буре

Несмотря на обещание не распространяться о ходе следствия, Глеб не удержался и посвятил в детали сначала Марину, а потом и Буре. Сделал он это из двух соображений. Во-первых, Глеб припомнил пассаж у Монтеня, в котором тот утверждал, что поделиться тайной с alter ego совсем не означает нарушения обета молчания, ведь это то же самое, что поделиться с самим собой. Во-вторых, Глеб подумал, что участие в деле Бестужевой и Буре может сослужить следствию хорошую службу. И если у Марины с ходу не возникло никаких оригинальных предположений, касающихся таинственного отпечатка, то первый же разговор с Буре принес неожиданные плоды. Глеб нарочно не стал знакомить коллегу с собственными выводами – хотел получить еще одно авторитетное мнение с чистого листа. Для начала он просто показал профессору расторгуевский снимок.

– Me Hercule![2] – воскликнул профессор, едва взглянув на ксерокопию древней монеты, изображающей самый первый из подвигов мифического силача. – А вас, голубчик, часом не разыгрывают?

В ответ Стольцев подробно изложил скорбные обстоятельства, благодаря которым впервые ознакомился с отпечатком.

– О, это много объясняет.

– Например?

– Например, отчего вы все последние дни ходили с таким лицом.

– Ну и какое же у меня было лицо?

– Примерно такое же, как у Ахилла в восемнадцатой песне…

Нужно было ориентироваться в гомеровском эпосе как минимум не хуже Стольцева, чтобы сразу догадаться, что речь идет о фрагменте, посвященном безутешному горю влюбчивого воина, крайне тяжело переживавшего смерть Патрокла, с которым его связывали далеко не братские отношения.

Буре снова уткнулся в фотографию. После нескольких минут пристального изучения снимка он начал теребить свою бородку – верный признак легкого волнения.

– А знаете, дорогой мой, у меня есть на сей счет одно соображеньице. Давайте представим, что это вовсе не древняя монета, а лишь стилизация под римскую символику.

Глеб кивнул, предлагая профессору поподробнее изложить свою точку зрения. Она, как всегда, оказалась оригинальной. Будучи Wolgadeutsche, то бишь поволжским немцем, Буре прекрасно владел языком исторической родины и досконально знал историю и культуру Германии. Все это позволило ему сделать совершенно неожиданное предположение. Еще раз почесав бороду, профессор пустился в объяснения.

– Вы помните слово mundium?

Глеб снова кивнул. Да, он встречал этот термин, использовавшийся в древнегерманских законах, хотя и смутно помнил его значение. Но поскольку слово, будучи латинским по форме, по сути оставалось немецким, Глеб его в свои рассуждения насчет монеты ни за что не включил бы, даже если бы оно пришло ему в голову.

– Mundium, – продолжал Буре, – это латинизированная форма древнегерманского munt, то есть «рука» или «защита». В древнегерманском праве так обозначали охранительную силу или опеку. Например, по этому закону лицо, попавшее под опеку патрона, утрачивало право распоряжаться своим имуществом. Позднее слово mundium приобрело более широкое значение и стало синонимом королевского покровительства. В конце Средних веков термин вообще исчез из языка, но затем неожиданно всплыл с приходом к власти нацистов.

Глеб на минуту задумался над аргументами профессора. Что правда, то правда. Фашисты считали себя наследниками и правопреемниками Священной Римской империи германской нации или, попросту говоря, Первого рейха, просуществовавшего на территории Центральной Европы без малого тысячу лет. А поскольку функции защиты государственных интересов при нацистах перешли к СС и прочим силовикам, было бы логично предположить, что они же присвоили как само слово mundium, так и связанную с ним символику.

– И как тогда, по-вашему, выглядела надпись?

Буре близоруко взглянул на него поверх очков.

– Как выглядела надпись, сказать не могу, а вот на чем она была сделана, могу предположить.

– И на чем же?

– Думаю, если эксперты проштудируют каталоги холодного оружия времен Третьего рейха, они, скорее всего, найдут то, что ищут.

Борис Михайлович снова почесал бородку, а Глеб подумал, что не зря поделился с другом информацией, вопреки наставлениям капитана. Надо сообщить Лучко.

* * *

Выслушав версию Буре, которую Глебу по понятным причинам пришлось выдать за свою, капитан оживился и тут же предложил вместе съездить к специалисту по холодному оружию. Вот и пригодился коллекционер Гурин.

Вечером после работы Глеб вместе с капитаном отправился на Мясницкую. Гурина на месте не оказалось – он через помощника передал, что появится через четверть часа, а пока вежливый молодой человек проводил Глеба с Лучко в огромную комнату, больше похожую на оружейный зал рыцарского замка. Глеб решил воспользоваться образовавшейся паузой для осмотра коллекции.

Все стены были увешаны холодным оружием. Большинство образцов Глебу оказались знакомы – он без труда распознал молот, булаву, кистень, пернач и шестопер. Но были и такие экспонаты, которые даже для него оказались в новинку. Особенно поражал разнообразием стенд, где в самом центре на бархатной подставке поблескивал невероятной красоты кинжал с рукоятью, усыпанной каменьями.

Глебу, окрыленному словами Пантелеева и собственными успехами на последнем сеансе у Бестужевой, нестерпимо захотелось прикоснуться к этому оружию рукой. И не просто прикоснуться, а увидеть его историю. Он оглянулся на Лучко – тот разговаривал по телефону в другом углу зала. Глеб зажмурился и положил ладонь на рукоять…

* * *

К действительности его вернул приход Гурина. Хозяин экспозиции оказался приземистым крепышом при бороде и усах. Длинные волосы были гладко зачесаны назад а‑ля русич. Коллекционер представился Михаилом Ивановичем и энергично протянул руку. Глебу пришлось ответить на приветствие. Рукопожатие коллекционера было под стать экспонатам – стальным и холодным. И, слава богу, коротким.

Лучко предъявил Гурину фото, подробно рассказал об обстоятельствах дела и изложил версию, связанную с нацистами. Гурин взглянул на фото, хмыкнул и куда-то удалился. Он вернулся с огромной коробкой в руках.

– На стенды со средневековым, а тем более с античным оружием можете даже не смотреть, – посоветовал он Лучко, который продолжал крутить головой. – Это совсем не то, что вы ищете.

– Так что же мы тогда ищем?

Гурин загадочно улыбнулся:

– Не торопитесь. Всему свое время. – Он уютно устроился в смахивающем на королевский трон огромном кресле с высокой спинкой. – В тысяча девятьсот девятнадцатом году в письме губернатору Северной Каролины капитан американского судна «Гэллант» Джек Питерсон рассказал о драке в Марсельском порту, в которой были убиты два его матроса. Капитан был настолько поражен эффективностью оружия французских моряков, что предложил губернатору подобным образом вооружать и сходящие на берег американские экипажи. По словам капитана, коварная французская придумка выглядела как три спаянных вместе латунных кольца с упором для ладони. Капитан назвал ее brass knuckles – «латунные костяшки». Этот термин используется в английском и по сей день. Мы же по-русски называем это кастетом, что происходит от французского casse-tête и буквально означает «головоломка».

Стольцев знал этимологию слова и сейчас про себя улыбнулся, вспомнив, что сами французы, несправедливо возводя историческую напраслину, называют кастет coup de poing américain, что переводится как «американский удар кулаком». Какая несправедливость! Узнай об этом матросы капитана Питерсона, честно бившиеся голыми руками, они бы перевернулись в гробах.

Оружейник развернул коробку к гостям. При ближайшем рассмотрении оказалось, что в ней десятка два выдвижных ящичков, из которых Михаил Иванович стал по очереди извлекать кастеты самых различных конструкций. На двух из них красовалась эмблема СС. Гурин взял в руки самый массивный кастет и приложил к снимку, сделанному в масштабе один к одному.

– Да, такая печатка здесь вполне уместилась бы.

– Вы уверены? – переспросил Лучко.

– Почти на все сто. Единственное, что, на мой взгляд, могло оставить подобный след, – это кастет. Возможно, немецкого производства. А возможно, более поздняя имитация. Но найти ровно такой же, может, и не получится. Эти изделия никогда не ставили на конвейер, а делали в небольших мастерских. И, кстати, на руках у коллекционеров их не так много.

– А как же знаменитые нацистские кастеты? – спросил Глеб.

Гурин покачал головой.

– Не верьте россказням! Ни одна из воюющих сторон никогда не ставила кастеты на вооружение. Так что все эти фирменные кастеты СС, гестапо, НКВД и ЦРУ – всего лишь легенды. Однако факт остается фактом: многие солдаты и офицеры действительно пользовались кастетами, но это было не табельное оружие, а их личная собственность, купленная у частных литейщиков за свои кровные.

– Да, но в запасниках Исторического музея и Музея Вооруженных сил я в свое время сам видел целую кучу кастетов с надписью «СС»…

– Так и есть. Но, повторяю, это были не штатные образцы, а всего лишь «сувенирная продукция» для личного состава специальных служб и подразделений.

– Что ж, значит, теперь будем искать еще и кастет, – без особого энтузиазма подытожил Лучко и стал прощаться.

– А что это за кинжал? – спросил напоследок Глеб, показывая на стенд.

– О, это настоящий раритет. Вы, насколько я понял, историк? Тогда вы поймете всю ценность этого экземпляра. Вам известно о битве на Косовом поле?

– Еще бы! Тысяча триста восемьдесят девятый год. Битва турок с сербами. Неужели вы хотите сказать, что этим самым кинжалом?..

Впрочем, ответ Глебу был уже известен. Он ведь все это успел увидеть.

* * *

Притрагиваясь к украшенной самоцветами рукояти, Глеб поначалу боялся кровавых впечатлений, но, к своему удивлению, увидел только один образ, связанный с использованием кинжала в качестве смертельного оружия. Но зато какой!

Человек, сжимавший под плащом этот клинок, стоял на холме рядом с роскошно убранным шатром, откуда в сопровождении свиты вышел какой-то явно очень важный и очень грузный восточный правитель. Рука лазутчика еще сильнее сжала рукоять. Одним прыжком он добрался до разряженного толстяка и со страшным хрустом вогнал клинок ему в грудь. Два дюжих янычара тут же обрушили на смельчака кривые мечи. Страшная боль в плече и животе – последнее, что он почувствовал…

* * *

Теперь, после того как Гурин подтвердил правдивость его видения, Глеб вспомнил старый школьный учебник по истории Средних веков для шестого класса с картинкой, иллюстрирующей подвиг сербского князя Милоша Обилича, проникшего в турецкий стан под видом перебежчика и заколовшего османского владыку Мурада Первого накануне сражения. Самое обидное, что смерть султана не помогла сербам, и они проиграли битву, а с ней и всю войну, угодив под бесконечно долгое пятивековое иго.

– Но откуда у вас эта вещь? – поинтересовался Глеб.

Гурин замялся:

– Скажем так: благодаря печальным событиям в Сербии. Кое-кому позарез нужны были деньги на оружие. Мне до смерти хотелось заполучить кинжал. Наши интересы совпали. Теперь это самый ценный экспонат моей коллекции.

* * *

На обратном пути домой Глеб пребывал в приподнятом расположении духа. Надо будет обязательно поделиться новостями с Буре и не забыть написать Ди Дженнаро. Пожалуй, лишь эти двое способны по достоинству оценить случившееся. Невероятно, но ему только что удалось стать свидетелем и очевидцем события, определившего историю Балкан и всей христианской Европы! Мало того, по ходу дела он еще и совершил небольшое историческое открытие. Дело в том, что существует несколько версий кончины Обилича. Есть мнение, будто отважный князь погиб не сразу, а был захвачен в плен и подвергнут долгим и мучительным пыткам. Однако теперь Глеб единственный из всех точно знал, что это не так. Сербский герой погиб мгновенно, так и не узнав о том, что его жертва оказалась напрасной.

В эту ночь ему почти не спалось. Неудивительно, ведь Глеб ощущал себя почти Колумбом. Только вместо океанских просторов он скользил по волнам минувших времен. И это было абсолютно упоительно.

14. Наследие Гомера

Наступила долгожданная суббота. Глеб встретился с Мариной перед входом в театр имени Моссовета, где давали «Илиаду». Несмотря на ажиотаж вокруг постановки, он смог достать билеты на неплохие места. Наконец погас свет, и поднялся занавес.

Любопытнее всего было узнать, как итальянцы умудрились сократить действие насыщенной событиями пятисотстраничной эпопеи до двух актов. Режиссерское решение поразило своей простотой: актеры вообще не говорили. Они лишь пластично двигались под эпическую музыку. Тем не менее, происходящее на сцене захватило зрителей. Судя по всему, последние полгода труппа репетировала исключительно в спортивном зале. Скульптурные тела актеров двигались с неземной грацией и действительно напоминали мифологических героев. Особенно поразила сцена боя армии Гектора с войском Агамемнона у стен Трои. Собственно, вся картина строилась на том, что две группы полуобнаженных бойцов под оглушительный бой барабанов выходили из противоположных кулис и будто в замедленной съемке сходились в смертоносной схватке посредине сцены. При этом сердце Глеба колотилось так, будто он сам летел навстречу врагу в боевой колеснице. Он украдкой посмотрел на свою спутницу. Марина, кажется, тоже была под впечатлением.

В антракте они по замечательной моссоветовской традиции отправились проветриться в сад. Вся земля была усыпана опавшей листвой, которая, слегка окоченев от первых заморозков, поскрипывала под ногами. Несмотря на романтичную обстановку, Глеб решил начать с нейтральной, театральной темы:

– А ты знаешь, что хронологически стихи появились гораздо раньше прозы?

– Никогда бы не подумала.

– Да-да. «Илиада» – самый древний из сохранившихся памятников греческой литературы. Все остальное появилось потом.

– А когда она была написана?

– Ориентировочно в седьмом веке до нашей эры. Авторство обычно приписывают Гомеру, но среди моих коллег по этому поводу особого согласия нет. Если внимательно прочитать книгу в оригинале, бросается в глаза обилие сюжетных повторов и стилистических несоответствий. Конечно, их можно списать на почтенный возраст автора, но лично мне кажется, что причина нестыковок – вовсе не старческий маразм. Например, как объяснить тот факт, что между песнями поэмы существуют диалектические отличия? Даже если дедушка был полный «ку-ку», он вряд ли стал бы тратить столько времени и сил на подобную стилизацию, искусственно создавая ощущение коллективного труда. Если хочешь знать мое мнение, и «Одиссея», и «Илиада» больше похожи на небрежно отредактированные сборники стихов различных авторов. Но при этом, замечу, никто таланта этих самых авторов не умаляет.

– Думаешь, Гомера не было?

– Думаю, был. Но какую часть из приписываемого ему наследия написал именно он – большой вопрос.

– Так, значит, ты читал Гомера в оригинале?

Глебу весьма польстило скрытое в вопросе уважение, и он с достоинством кивнул.

– А кого еще?

– Знаешь, легче перечислить тех, кого я не читал. – Последняя фраза прозвучала несколько хвастливо, и Глеб поспешил исправить положение: – Послушай, это же моя работа. Ну не стану же я восхищаться тем, что ты прочла всего Фрейда?

– И напрасно. – Бестужева обиженно выпятила свою восхитительную нижнюю губу с влажной ложбинкой посредине. – Во-первых, я тоже прочитала его книги в оригинале. Во-вторых, я, можно сказать, убила на это свои лучшие годы. – Интонация Марины стала кокетливо-дурашливой. – Я, понимаете, ради психологии пожертвовала молодостью и красотой, а мной после этого никто не собирается восхищаться?

Глеб расхохотался.

– Респект и уважуха. Нет, ты правда читала Фрейда в подлиннике?

Стольцев искренне уважал людей, способных продраться сквозь чужой язык, поскольку считал, что книга, прочитанная в оригинале, и книга, прочитанная в переводе, – это два разных произведения даже, если речь идет о прозе, не говоря уже о стихах.

– Ja, absolut[3], – подтвердила Марина, гордо вскинув подбородок. И опять вернулась к «Илиаде»: – А насколько реален сам сюжет?

– Скорее всего, это порядком искаженная, но достоверная история. Тем более что в не так давно найденных документах упоминаются люди, до этого нигде не фигурировавшие, кроме как в «Илиаде».

– Любопытно, двадцать семь веков прошло, а людьми движут те же мотивы, что и тогда: власть, слава, богатство, ненависть и любовь.

– Но разве не тому же самому учат на психфаке?

Марина усмехнулась и, зябко поежившись, потерла ладошкой о ладошку.

– Зима уже совсем скоро.

Набравшись смелости, Глеб уже стал подумывать, не взять ли ее руки в свои и нежно отогреть, но тут совершенно некстати прозвенел звонок.

* * *

После представления Глеб с Мариной встретились в фойе с четой Буре под предлогом обмена впечатлениями. На самом деле Глебу не терпелось представить Марину Борису Михайловичу.

Буре галантно припал к Марининой ручке и так долго держал ее в своей, источая витиеватые комплименты, что Александра Петровна с всепрощающей улыбкой в какой-то момент незаметно одернула его за рукав. Компания устроилась в кафе напротив театра и за чашкой чая полчаса оживленно обсуждала спектакль.

Борис Михайлович направо и налево сыпал цитатами из Гомера, а когда супруга попыталась его остановить, он ласково, но твердо пригвоздил ее очередным перлом, некогда прославившим автора «Илиады»:

– Женщину украшает молчание!

Подошло время разъезжаться по домам.

– Ecce femina! – шепнул профессор на ухо Глебу на прощание, изящно трансформировав пилатовское Ecco homo – «Се Человек» – в популярно-эстрадное «Ах, какая женщина!».

* * *

Сидя с Мариной в машине на обратном пути после театра, Глеб о чем-то оживленно ей рассказывал, а сам всю дорогу напряженно думал, как ему стоит закончить сегодняшний вечер. Поцелуем? Хороший вопрос. А куда? В губы, как ему уже давно безумно хотелось? Или ограничиться невинным чмоком в щечку, чтобы не поторопить события, не спугнуть и не испортить столь приятный вечер? Но ведь в щечку у них уже было. А где же развитие отношений? Где динамика и поступательное движение? В итоге верх одержало малодушие, и выбор все же пал на невинный чмок, что, похоже, на данный момент устраивало обоих.

* * *

Воскресный день прошел в домашних хлопотах и воспоминаниях о спектакле. Ближе к одиннадцати вечера ленивая тишина выходного дня была неожиданно нарушена телефонным звонком.

– Здорово, ясновидец!

Стольцев сразу узнал голос Лучко.

– Добрый вечер, мой капитан.

Следователь как обычно рассусоливать не стал:

– Не хочешь заехать к Расторгуеву? У него появилась еще какая-то версия. Заодно и твои соображения обсудим. Идет?

Глеб заглянул в ежедневник. Назавтра он начинал с третьей пары – это в двенадцать-десять пополудни. Так что времени для визита к эксперту было полно.

– Тебе удобно в девять утра?

– Вполне.

– Тогда заезжай.

15. Испанский след

На сей раз они быстро нашли нужный кабинет, где их уже поджидал Расторгуев. Эксперт предложил чаю. Все трое уселись за стол.

– Ну, что вы тут накопали? – Капитан в предвкушении даже потер ладони.

– Дайте слово, что не будете смеяться, – попросил эксперт, а его лицо заранее приняло обиженное выражение. Лучко и Глеб, переглянувшись, кивнули. Помявшись, Расторгуев почти слово в слово повторил то, что Глеб уже слышал от Буре: – Я подумал, что, кроме версии о неизвестной науке монете, было бы правильно рассмотреть и другие варианты. Теоретически мы могли столкнуться с художественной стилизацией античного изображения. – Поймав непонимающий взгляд Лучко, эксперт пояснил: – Вполне вероятно, что кому-то просто понравилась красивая картинка: Геркулес, то-се. Изображение могли скопировать, не так ли? Поэтому я стал просматривать все подряд справочники по символике, и вы не поверите, что я тут раскопал. Очень похожее соответствие. Вы будете удивлены, насколько похожее. Убедитесь сами.

По счастливой случайности в произнесенной Расторгуевым тираде после слова «раскопал» на протяжении целой дюжины слов не попалось ни одной буквы «р», от чего его голос прозвучал звонко и почти мужественно.

Эксперт подошел к пыльному стеллажу, снял огромный фолиант и эффектным жестом бросил на стол. Вдохнув поднявшееся облачко книжной пыли, Лучко и Глеб почти одновременно чихнули. Под суперлинзами хозяина кабинета, давно выработавшего противопыльный иммунитет, глаза засверкали явным превосходством. Расторгуев раскрыл справочник на заранее заложенной странице.

– Смотрите. Это официальный герб Испанской ассоциации холостильщиков. Ну скажите же, похож как две капли воды.

– Испанской ассоциации кого-кого? – переспросил обалдевший Лучко.

– Хо-ло-стиль-щи-ков, – по слогам произнес эксперт. Для наглядности он еще сопроводил это жестом жнеца, срезающего острым серпом спелые колосья.

До капитана наконец дошло:

– Да вы ж меня просто как этим самым серпом по…

– Вы же обещали, – насупившись, пробурчал эксперт. Теперь он казался по-настоящему обиженным.

Капитан заговорил примирительным тоном:

– Ну ладно-ладно, допустим. Но тогда, скажите на милость, при чем тут Геркулес? Он же льву пасть раздирает. А холостильщики, насколько я знаю, целят совсем в другое место.

Однако эксперт, видимо, ждал подобного вопроса и был к нему готов.

– А помните старую шутку на эту тему? – спросил он у капитана.

– Не-а.

Расторгуев с готовностью пересказал бородатый анекдот. Вкупе с его картавым «р» вышло очень натурально:

– «Здесь парикмахерская?» – «Нет, здесь делают обрезание». – «А почему на вывеске ножницы?» – «А что, по-вашему, я должен был там изобразить?»

Следователь кивнул, отдавая должное аргументу.

– Так что фигура Геркулеса, усмиряющего льва, выглядит весьма логично, – подытожил эксперт.

Капитан сокрушенно вздохнул.

– Вам тут хорошо теории разводить, а как мне обо всем этом доложить Деду? Просто не представляю. Засмеет.

– Хм, – тихонько вырвалось у Глеба.

– Что значит «хм»? – спросил Лучко.

Глеб ткнул пальцем в фотоснимок.

– Я про эти две буквы: «ev». В латыни есть слово evirare, как раз и означающее то самое.

– То самое что?

– Ну то и означает: «холостить» или «кастрировать». Так что эту гипотезу я бы не отбрасывал.

– Ладно, отличник, садись, «пять»! – Капитан похлопал Глеба по плечу, а Расторгуев одарил его благодарным взглядом. – Ну а ты сам-то что-нибудь нашел? – Следователю явно было мало услышанного.

В ответ Глеб ознакомил Лучко и Расторгуева с результатами своих лингвистических изысканий. Оба принялись было записывать, но Глеб упростил им задачу и выдал распечатки с кратким изложением различных версий происхождения надписи на загадочной монете.

– Вот это я понимаю, штабная культура! – цокнув языком, сказал капитан. – Теперь не стыдно и к Деду на доклад.

Они попрощались с экспертом, и, по уже сложившейся традиции, Лучко завез Стольцева в университет.

* * *

Капитан и еще пятеро сотрудников его отдела сидели на совещании у Деда. Генерал был почти двухметровым гигантом с квадратными плечами и шеей, которая размерами и мощью не уступала холке гордости испанского скотоводства – боевого быка породы вистаэрмоса, с той лишь разницей, что «холка» Дедова располагалась почти на полметра выше.

Собственно, кроме фамилии, ничем дедовским в генерале и не пахло. Это был пышущий здоровьем пятидесятилетний богатырь, на висках которого только-только начала пробиваться первая, едва заметная седина. Капитан в свое время где-то читал, что во всем мире у высоких людей больше возможностей для карьерного роста, чем у их малорослых коллег, чему Дедов служил ярким доказательством. Никаких иных достоинств, кроме габаритов, у шефа не было – разве что прилагающаяся к таким размерам и массе соответствующая сила. Говорили, что однажды во время задержания, еще лейтенантом, Дедов голыми руками взял знаменитого бандита Федора Сытина, более известного как Федя-Амбал. И хотя на совести последнего к тому времени уже имелось как минимум двенадцать доказанных трупов и, как следовало из прозвища, слабаком Федя отнюдь не был, Дед просто сломал его, как щепку. Любопытно, что эту историю хорошо знали и любили пересказывать как в милиции, так и в воровском мире, превратив ее в некое подобие криминального эпоса.

Что же касается Дедова-руководителя, то начальником он был никудышным. Показатели по ведомству постоянно ползли вниз, генерал нервничал и изводил подчиненных, не зная, что еще предпринять. У Деда был один талант – устраивать взбучку личному составу. Тут он был не просто хорош – тут ему не было равных. Кому-кому, а Лучко это было прекрасно известно.

Генерал взял ход следствия под свой личный контроль, что было большим плюсом и огромным минусом одновременно. Хорошо было то, что через генерала можно было в интересах дела надавить на любые силовые и гражданские структуры, если припрет, и тем самым ускорить процесс. Но с другой стороны, личное руководство на практике, как правило, оборачивалось постоянными вызовами на ковер, выговорами и нагоняями. Не стало исключением и сегодняшнее совещание.

После того как Дед оторал свое, он снова дал слово капитану. Лучко доложил о предположениях Глеба относительно надписи на монете. Дед приказал с этого места докладывать подробнее. Его заинтересовала версия, связанная с интернет-сайтом Exit Mundi – как выяснилось, сайт базировался в Голландии, но имел тысячи поклонников по всему миру. На основе материалов сайта, предвещающих скорую гибель планеты, даже вышла книга, и сообщество фанатов с нетерпением ожидало ее перевода с голландского на другие европейские языки.

– Может, есть какая-нибудь нелегальная организация имени конца света? Выясните, есть ли аналогичный сайт на русском языке и кому он принадлежит, – распорядился генерал.

Затем Лучко доложил о версии с кастетом и предположениях насчет нацистского происхождения надписи на монете. Генерал в ответ приказал проверить, нет ли тут связи со скинхедами или любыми другими группировками, замеченными в симпатиях к идеологии Третьего рейха.

Когда дело дошло до Ассоциации испанских холостильщиков, пара молодых сотрудников не сдержали смешков. Лучко метнул в их сторону злобный взгляд. Смех так и застрял у начинающих оперов в горле.

Не забыл капитан и о просьбе Расторгуева о приобретении свежих справочников по символам и гербам. Генерал тут же отдал необходимое распоряжение, а затем резюмировал:

– Значит так, Лучко, продолжай разрабатывать «нацистов», этих твоих нумизматов и «кастратов». Утром в понедельник доложишь.

– В смысле «кастраторов»?

– Иди уже, а то сейчас и тебя, и всех твоих архаровцев собственноручно отхолощу! – рявкнул Дед. – Свободны!

Лучко и остальные приняли эти последние слова на веру и, не испытывая судьбу, проворно выскользнули из кабинета.

* * *

Сидя за рабочим столом, Глеб проверял работы своих студентов. Одним из его любимых домашних заданий была подготовка статей на исторические темы для интернет-энциклопедии «Википедия». А с появлением «Виципедии» – латинской версии энциклопедии – возможностей стало еще больше. Отныне словарные статьи на латыни рассказывали не только о событиях древней истории, но и описывали реалии современной жизни – прекрасная тренировка как для начинающих историков, так и для будущих филологов-латинистов.

Итак, к сегодняшнему дню студенты-первокурсники должны были разбиться на группы и приготовить ряд статей по уже пройденной теме – крито-микенской цивилизации. Именно с нее в свое время и началась античная история Европы.

Первая статья была посвящена Кносскому дворцу. Н-да. Больше «троечки» за это коллективное творчество не поставишь. А между тем тут есть о чем писать и чем восхищаться. Глеб не раз бывал на Крите и благоговейно обозревал впечатляющую колоннаду Кносса, открытого миру Артуром Эвансом – иконой в мире археологии. А главное, история этого открытия была сама по себе настоящим детективным романом.

На живописный холм вблизи Ираклиона в свое время первым обратил внимание еще Генрих Шлиман – он подозревал, что под толщей отложений скрыта древняя столица Миноса. Шлиман уже было подписал купчую с хозяином земли, но затем случилась какая-то темная история и сделку расторгли – считается, что по вине нечестного грека. Шлиман в расстроенных чувствах покинул остров. Вскоре после этого в руки Эванса, скромного с виду, но на деле болезненно амбициозного хранителя Оксфордского музея, попала привезенная из Греции каменная печать, испещренная странными иероглифами. Отправившись в Афины, Эванс приобрел еще несколько похожих печатей. Оказалось, что все они когда-то были найдены в одном и том же месте. Этим местом был остров Крит.

Эванс на собственные деньги приобрел облюбованный Шлиманом холм и приступил к раскопкам. Вскоре миру открылось самое величественное сооружение древней Европы. Дворец, состоящий из более чем тысячи комнат, был построен около тридцати пяти веков тому назад! Кроме прочего, Эванс нашел множество табличек с загадочными письменами трех разновидностей.

Тщетно пытаясь расшифровать письмена и не желая ни с кем делиться лаврами первооткрывателя, Эванс долгое время скрывал находку. Совершив величайшее открытие, самолюбивый англичанин в какой-то момент эгоистично притормозил развитие науки.

В общем, ни одна другая древность не вызывала у Глеба подобного пиетета – и не только у него. Даже бомбардировщики люфтваффе, в мае сорок первого сбросившие на священные берега Крита сотни тонн смертоносного груза, и те по приказу фашистского командования облетали дворец стороной. Поговаривали даже, что приказ был отдан лично Гитлером. К сожалению, ни о чем таком в статье тоже не упоминалось. Глеб пренебрежительно захлопнул папку. Все ясно.

Так, ладно, что у нас там дальше? Следующая работа рассказывала о Фесте, другом критском городе-государстве, вечно соперничавшем с Кноссом. В свое время Глеб просто влюбился в эти обласканные солнцем камни. Он никогда не забудет потрясающий вид на окружающую долину, прекрасно сохранившуюся мраморную лестницу и божественной красоты руины, которые три с половиной тысячи лет назад были великолепным городом и, конечно, не могли не вызывать черную зависть кносского соседа. Здесь же был найден таинственный Фестский диск с надписями, которые до сих пор никому так и не удалось расшифровать. Самое странное, что часть знаков была начертана на глине вручную, а часть нанесена с помощью механических штампов, что наводило на не поддающиеся объяснению параллели с Месопотамией, где тоже использовалась подобная технология, но совсем в другое время. Все это и было весьма точно изложено и более чем изящно проиллюстрировано в энциклопедической статье.

Глеб еще раз перечитал текст и вспомнил об одном очень верном определении красоты, когда-то данном итальянским импрессионистом Элио Карлетти. Тот считал красоту такой суммой взаимодействующих элементов, при которой уже не надо ничего добавлять, отнимать или менять. Статья – именно такой случай. Просто блестящая работа. Глеб проглядел текст еще раз. По обыкновению за подобный практикум он ставил групповую оценку, не зная конкретных фамилий. Однако эта работа была совершенно не похожа на безликий коллективный труд. Надо бы все-таки выяснить имя автора.

Не без сожаления покинув сайт «Википедии», Глеб раскрыл журнал успеваемости. Он редко ставил высший балл с таким наслаждением.

* * *

После некоторого ожидания на официальный запрос, направленный в Министерство внутренних дел Испании, был получен официальный ответ. Лучко взял пакет и нетерпеливо вскрыл. Пролистал первые страницы – они были написаны по-испански – и сразу перешел к переводу:

«По Вашему запросу Министерство внутренних дел Испании с удовольствием предоставляет следующую информацию. Профессия холостильщика, некогда являвшаяся одним из традиционных испанских ремесел, на сегодня считается практически исчезнувшей. Начиная с конца 1980‑х – начала 1990‑х годов все функции холостильщиков и производимые ими операции осуществляют ветеринарные службы.

Что же касается Ассоциации холостильщиков, то она является общественной организацией, призванной спасти от забвения исчезающее ремесло со славным историческим прошлым…»

«Славным историческим прошлым»? О чем это они? Чего там такого «исторического» и «славного» умудрились оттяпать испанцы и у кого? Воображение капитана живо нарисовало музей наподобие кунсткамеры, где в формалине плавали снабженные пояснительными подписями увековеченные доказательства особо славных дел. Брезгливо поморщившись, Лучко снова вернулся к чтению.

«…и обеспечить социальную и правовую защиту для пенсионеров – ветеранов профессии. Количество членов ассоциации: 312 человек. Штаб-квартира располагается в г. Валенсии.

По имеющимся у Министерства внутренних дел данным, никто из членов Ассоциации холостильщиков не имел судимостей, связанных с растлением малолетних.

Также считаем своим долгом сообщить, что трое из числа членов Ассоциации в разное время задерживались местной полицией по причинам, так или иначе связанным с зоофилией. Однако в связи с отсутствием в испанском законодательстве статей, запрещающих скотоложство, эти лица официально не привлекались к судебной ответственности, однако были оштрафованы в административном порядке за жестокое обращение с животными.

Хотим подчеркнуть, что самому молодому члену организации 76 лет, а самому пожилому – 93. Никто из них, по нашим данным, в течение более чем полутора лет не выезжал в Россию.

Кроме того, доводим до Вашего сведения, что каждому ветерану при вступлении в Ассоциацию был выдан номерной перстень с девизом и гербом. Как нам сообщили из Валенсии, в качестве герба Ассоциации используется изображение Геркулеса, сражающегося с Немейским львом, скопированное с античной монеты. В ближайшее время мы перешлем Вам фотоснимок членского перстня с изображением и девизом.

В заключение рискнем предположить, что некий злоумышленник, не имеющий отношения к Ассоциации, мог обманным или вполне легальным путем завладеть таким перстнем и отправиться с ним в Россию, тем более что, к нашему сожалению, на территории Испании постоянно проживают несколько сотен человек, связанных с рядом российских организованных преступных группировок.

С уважением,

капитан Хосе Фернандес Гомес».

Лучко отложил письмо и в течение минуты фантазировал, как бы мог выглядеть капитан Хосе Фернандес Гомес. Капитан представил себе бравого молодца, сидящего за бесконечно длинным столом на фоне парадного портрета его величества Хуана Карлоса де Бурбона. У молодца были усы а‑ля Сальвадор Дали и такие же огромные вытаращенные глаза.

Не без труда выбросив из головы Фернандеса Гомеса, Лучко попытался осмыслить его письмо. Ну, положим, без информации о скотоложстве можно было и обойтись, а вот снимок перстня стоило бы прислать сразу. Капитан помассировал затекшую шею и подошел к окну.

Значит, все-таки не кастет, а перстень? Отсюда и след на коже? Он вполне мог остаться на виске после удара кулаком. Ну что, снова не там ищем? С другой стороны, этот Хосе, конечно, прав. Маловероятно, что по Москве разгуливает восьмидесятилетний педофил-испанец, и уж совсем невозможно представить, чтобы старик запросто расправился с молодым крепышом, вроде этого паренька, что лежит сейчас в морге. А вот наши бандосы и не на такое способны. Да и на всякие блестящие цацки они тоже всегда были падки. Крупный, броский перстень в их среде – обычная вещь. А приобрести его можно и на законных основаниях. Тогда ниточка ведет к членам российских ОПГ, осевшим в Средиземноморье. Но как до них доберешься? Наивные испанцы надавали всем шенгенских паспортов, приютили матерых убийц и насильников, а теперь расхлебывают. И, кстати, такого рода преступления вполне вписываются в психологический портрет вора-рецидивиста. Скорее всего, отсидел и не раз, так что с «петухами» знаком не понаслышке – видимо, втянулся. А в воровском мире в открытую спать с мужиками за пределами тюрьмы нельзя – братаны не поймут. Вот и приходится таиться и заметать следы, убивая свидетелей позора. А может, это орудует как раз один из «петухов»? Настрадавшись в тюрьме от сексуального насилия, он теперь вымещает злобу на первом встречном? Но как такой силач мог позволить сокамерникам над собой издеваться? Он же сам кого угодно голыми руками удавит. Да, сомнительный вариант, но беда в том, что другого на сегодня нет. Ни расспросы скинхедов, ни версия относительно поклонников теории конца света результатов не принесли. Лучко тяжело вздохнул и принялся писать докладную Деду.

* * *

Уже четвертую неделю подряд Стольцев приезжал к Марине. Сеансы психотерапии незаметно превратились в благовидный предлог для регулярных посещений уютной квартиры и по совместительству приемной Бестужевой совсем рядышком с «Новослободской».

Глебу очень хотелось верить, что участие Марины в его делах недолго останется сугубо профессиональным. Несмотря на то что Бестужева за последнее время успела порядком отстраниться, Глеб все не мог забыть день рождения Цеце. И хотя Марина постепенно набрала почти ту же дистанцию, что разделяла их в день первой встречи, она все же сочла возможным сходить с ним в театр. А это – знак. И пусть разговаривают они исключительно о его видениях и ходе расследования дела душителя – это не важно. Глеб и впредь будет выискивать любые возможности растопить этот лед.

Стольцев нутром чувствовал, что недавнее прошлое пока не отпускает Бестужеву от себя. Марина явно никак не могла восстановиться после какого-то очень болезненного разрыва. Что ж, мужчины иногда бросают даже абсолютно божественных женщин, причем зачастую из-за каких-то удивительно малодостойных особ. Да разве Глеб и сам не совершал подобных глупостей? Набравшись терпения, он решил просто быть рядом. Ну или, по крайней мере, бывать рядом.

* * *

Сегодня он приехал на встречу даже раньше времени и с четверть часа топтался у подъезда, размышляя о том, в каком амплуа Марина выступит на сей раз: психологом или женщиной, испытавающей здоровое влечение к явно симпатичному ей мужчине?

Бестужева встретила Глеба улыбкой, мгновенно спровоцировавшей у него нешуточный приступ тахикардии. Нет, все-таки он вызывает у Марины какой-то еще интерес помимо чисто профессионального.

Ободренный этой мыслью, Глеб занял привычное место в кресле. Сегодняшний сеанс было решено снова посвятить изучению техник, которые позволили бы защищаться от чужих видений и научили бы в нужный момент прикрывать «третий глаз».

– Для начала ты должен еще раз усвоить, что, если человек умеет зажмуриваться, чтобы спастись от яркого солнца, если он может заставить себя заснуть в реактивном самолете, перестав обращать внимание на рев двигателей, значит, в принципе его можно научить «зашторивать» любой из органов чувств.

– Усвоил.

– Молодец. Тогда давай попробуем сегодня освоить технику отвлечения. В тот момент, когда происходит контакт с объектом, ты отвлекаешь себя какой-то мыслью, ярким образом или эмоцией.

– Знакомый способ, – не вдаваясь в детали, сказал Глеб.

Собственно, прием был ему действительно хорошо знаком. В дни бурной молодости Глеб неоднократно пользовался этой хитростью для увеличения продолжительности любовных утех. В нужные моменты он представлял себе что-то особо неприятное – например, разъяренную маменьку своей пассии, внезапно входящую в опочивальню, или иную гадость. Трюк почти всегда срабатывал. А пару раз Глеб, помнится, даже переборщил – отвлекающие фантазии вызвали такое омерзение, что он так и не смог завершить столь приятно начатое предприятие.

– Ну, ты готов?

Глеб охотно кивнул, хотя и не очень представлял, что такого он должен себе нафантазировать. Но тут в голову пришла спасительная идея. И когда Марина вложила в его руку до боли знакомую пепельницу, Глеб и в самом деле абсолютно ничего не почувствовал. Что было совсем неудивительно, ведь в ту секунду, когда несущий в себе следы сотен чужих прикосновений хрусталь коснулся его кожи, Стольцев во всех деталях представлял себе, каким бы мог быть их с Бестужевой самый первый полноценный поцелуй…

* * *

Лучко и его команда только что вернулись после очередного разгона, устроенного Дедом. Капитан снова и снова перебирал версии. Раздался стук в дверь, и дежурный передал ему очередное письмо из Испании. Должно быть, наконец прислали фотоснимок перстня. Лучко нетерпеливо разорвал конверт, вынул фотографию и осветил ее настольной лампой. Изображение действительно очень напоминало рисунок на виске убитого, вот только надпись была совсем другая:

Sin sangre ni tortura.

Внизу был дан перевод помпезного девиза: «Без крови и мучений». Стало ясно: версию с испанским следом придется отбросить. Но это значит, что у него опять вообще ничего нет! Ни одной ниточки. Да уж, теперь Дед его точно отхолостит. Капитан включил электрочайник и потянулся за банкой меда, тщательно спрятанной от коллег в потайных лабиринтах стола.

16. Химический анализ

Несмотря на то что никаких особых прорывов в деле душителя не произошло, Лучко с самого утра пребывал в приподнятом расположении духа. От вчерашнего уныния не осталось и следа. Как бы там ни было, а руки складывать не стоит. Надо планомерно сужать кольцо вокруг убийцы. И тогда рано или поздно тот совершит ошибку. Обязательно совершит. У капитана впервые появилась слабая и пока ничем не подкрепленная надежда на то, что маньяка они все-таки возьмут. Из благостного расположения духа его вывел звонок Семеныча.

– Виктор, тут такое дело. Пришли последние результаты химического анализа. Представляешь, проба, взятая на виске Грачева, показала наличие следов золота!

Сообщение судмедэксперта настолько поразило капитана, что он какое-то время молча сопел в трубку, силясь переварить новость.

– Золота?

– Представь себе.

– Не понял. То есть парня огрели по башке золотым слитком?

– Не исключено.

Лучко все еще не верил своим ушам. Наконец собравшись с мыслями, он по обыкновению попытался ухватиться хоть за какую-нибудь ниточку.

– Семеныч, а ты мне, поди, и пробу сказать можешь?

– Не могу. След слишком слабый. У меня все. Бывай.

* * *

Утром, придя на кафедру, Глеб, к своему удивлению, узнал, что статья о Фесте для «Википедии» была написана самой малочисленной учебной группой. Более того, путем опроса ему довольно быстро удалось установить, что всю подготовительную работу и сбор материала проделал один человек. Он же и написал текст. Точнее, она. Автора звали Зинаида Беляк.

* * *

Повесив трубку, капитан какое время задумчиво почесывал голову. Золото? Значит, все-таки антиквар? Коллекционер? Ювелир? Но постой-ка, помнится, и Стольцев, и Расторгуев в один голос утверждали, что римские денарии чеканились из серебра, а не из золота. Это дело надо уточнить. Лучко изнутри запер дверь кабинета на ключ и, полностью отгородившись от внешнего мира, снова погрузился в размышления о том, куда их может завести этот неожиданный поворот в расследовании.

* * *

В образовавшееся между второй и третьей парой окно Стольцев снова засел за проверку практических заданий. Перебирая бумаги в портфеле, он среди карточек с тезисами прочитанной накануне лекции неожиданно обнаружил карандашный рисунок. На нем был изображен человек в ковбойской шляпе, с толстенным латинско-русским словарем в одной руке и огромных размеров кнутом в другой. А лицом герой этой весьма лихо исполненной карикатуры походил одновременно и на Стольцева, и на молодого Харрисона Форда в незабвенной роли археолога-авантюриста. На памяти Глеба подобного сравнения удостаивался разве что сам Ди Дженнаро. Лестно, ничего не скажешь.

Рисунок был снабжен подписью «Хлеба и зрелищ!». Причем в слове «Хлеба» первая буква была художественно переправлена на «Г», что в итоге выливалось в незамысловатый комплимент преподавателю – «Глеба и зрелищ!».

Откуда взялся этот листок? Наверное, кто-то из студентов подложил в перерыве. Стольцев улыбнулся и бережно спрятал рисунок поглубже в портфель.

* * *

Вдосталь выспавшись и взбодрившись кофе, Марина Бестужева первым делом подсела к компьютеру. В электронной почте обнаружилось письмо от Цеце:

Маринка!

Я начинаю серьезно беспокоиться. Ты без особых на то оснований дважды за последние две недели манкировала мои приглашения приехать в гости. А между тем, у нас собирались весьма достойные люди. Неженатые, замечу, люди. Если будешь и впредь вести себя как последняя социопатка, насильно сделаю тебя моим анализандом! Смотри у меня!

Чмок-чмок.

Твоя Цеце.

P.S.

А может, встретимся и поболтаем?

Марина была очень тронута такой заботой. Что же касается «анализанда», то вообще-то этим словом называют тех, кто посещает психоаналитика, с тем чтобы избежать психиатрического термина «пациент». И хотя сам метод психоанализа ни Бестужева, ни Цеце в своей практике не использовали, тем не менее позаимствованное у заокеанских коллег слово и впрямь было очень удобным в своей не имеющей русского аналога политкорректности.

Прежде чем написать ответ, Марина снова пробежала глазами последнюю строчку. Да, встретиться и поболтать было бы здорово. Тем более что ей и в самом деле срочно требовалась поддержка. Как дружеская, так и, похоже, психологическая.

* * *

Лучко набрал мобильный номер Стольцева.

– Здорово, Глеб!

– Здорово! Есть новости?

– Угу. Экспертиза показала, что монета, оставившая след на виске Грачева, была золотой. Что ты на это скажешь?

– Золотой? – Глеб был поражен новостью не меньше Лучко.

Капитан в ответ снова угукнул.

– Значит, это точно не денарий, – сделал вывод Глеб.

– Тогда что?

– Возможно, это ауреус.

– А можно по слогам?

– А-У-РЕ-УС. Римская золотая монета, которую тоже чеканили при Юлии Цезаре. По времени все совпадает. Но опять же непонятно, зачем использовать столь ценную вещь в качестве оружия. Цена некоторых ауреусов на аукционах достигает многих тысяч долларов. Не дороговато ли для кастета?

– Пожалуй. Ладно, спасибо за лекцию. Будут еще новости – позвоню.

* * *

Закончив разговор, Глеб некоторое время размышлял о загадочной монете. Вот так поворот. Римский ауреус? Но если денариев на руках у коллекционеров пруд пруди, то ауреус – редкая и очень ценная птица. Какому, интересно, психу могло прийти в голову украсить оружие подобным раритетом?

* * *

Марина сидела на огромном диване в гостиной и снова с тоской вспоминала то безмятежное время, когда рядом был Гоша, всегда готовый исполнить любое ее желание. Что же с ними произошло? Почему отношения, приносившие столько нежданных радостей в ее размеренную и не особо богатую событиями жизнь, со временем стали такими пресными, а затем и вовсе сошли на нет? Чья в том вина? И кто выиграл от этого расставания, а кто проиграл? Марина была уверена, что ничьей в подобных играх с судьбой не бывает. И что потерпевшей поражение, причем с крупным счетом, была именно она. И что винить себя в совершенных ошибках придется еще очень и очень долго. Черт возьми, смешно сказать, она ежедневно лечит чужие души, не умея разобраться со своей. Врачу, исцелися сам.

Medice, cura te ipsum – в памяти Марины всплыл давно забытый латинский эквивалент цитаты, а вместе с ним по ассоциации и образ Стольцева. Впрочем, дело, конечно, было не только в латыни. В последнее время Марина все чаще ловила себя на том, что всякий раз, когда она вспоминала Гошу, ее мысли тут же сами собой перескакивали на Глеба. Было ли это совпадением? Вряд ли. Замещением? Очень на то похоже. Будто один мужчина старался всеми силами вытеснить из ее памяти другого.

Перед глазами встало улыбающееся лицо Стольцева. Стоит ли дать этому, безусловно, привлекательному и умному человеку шанс заполнить собой бесконечную пустоту ее жизни? Хватит ли его на то, чтобы разогнать полное затмение чувств, наведенное предыдущим разрывом? Ведь у любого сердца, как у луны, всегда есть темная сторона. Она никогда не видна глазу, но мы точно знаем, что она существует. И что ее поверхность, никогда не освещаемая солнцем, доступна лишь нескромному взгляду украдкой подсматривающих звезд. И если лицом к нам повернуты так метко названные астрономами Море Спокойствия, Озеро Нежности и Залив Любви, то на обратной стороне могут скрываться еще никем не открытые Реки Капризов, Болота Депрессии и Океаны Эгоизма. И хватит ли у очередного «исследователя» мудрости не соваться, куда не надо? К слову сказать, у Гоши это получалось просто великолепно. Он умел быть таким бесконечно близким, в то же время никогда не переступая невидимой черты, оставляя Марине бездну воздуха и свободного пространства в их столь гармоничном, как когда-то казалось, союзе.

Любил ли он ее? Безусловно. Любила ли его она? Да, конечно. Так отчего не смогла удержать? Пытаясь найти ответы, Марина во время регулярных приступов душевного садомазохизма снова и снова перебирала в памяти события и детали их красивого романа. И каждый раз ее воображение подкидывало все новые и новые объяснения произошедшего. Сегодня ей показалось, что все пошло не так с тех пор, как она перестала пользоваться противозачаточными таблетками. Долгий прием гормональных препаратов вызвал у Марины пару не особо серьезных, но вызывающих раздражение симптомов, и врачи предложили ей либо родить, либо перейти на менее обременительные для организма контрацептивы, например, свечи. Она без задней мысли рассказала об этом Гоше и сразу же почувствовала возникшее напряжение.

– И что же ты решила? – спросил он тогда, пристально глядя ей в глаза.

– Перейду на свечи.

– Хорошо.

Вот, собственно, и весь разговор. Но в результате что-то изменилось. Например, их занятия любовью стали случаться чуть реже. С одной стороны, они уже давно знакомы, и накал их страсти рано или поздно должен был снизиться, а с другой – ей показалось, что это произошло как-то слишком внезапно.

Она спросила у любимого, что его беспокоит. Гоша ответил, что ровным счетом ничего. Однако не зря же Марина в свое время пять долгих лет училась на психфаке – она по привычке стала выстраивать собственные версии событий. Например, предположила, что Гошу испугала перспектива рождения ребенка, но он по малодушию не нашел в себе сил сказать об этом вслух и теперь по возможности увиливает во избежание риска беременности. Тем более что Марина сама некстати поделилась с ним статистической информацией о сравнительной эффективности того или иного способа предохранения.

Напряжение возрастало, и в итоге Марина сорвалась, устроив сцену. Тут-то в ходе перепалки и выяснилось, что все было совсем наоборот. Оказывается, Гошу обидело, что она решила предохраняться, не спросив его. Он-то хотел детей! А на вопрос, отчего стал реже «приставать с глупостями», Гоша ответил, что виной тому – полное отсутствие спонтанности, поскольку отныне всякий раз, когда у него возникало желание, приходилось дожидаться, пока растворятся эти проклятые суппозитории.

Ах, если бы она тогда тут же все бросила и родила, то, скорее всего, они до сих пор были бы вместе, в счастье и согласии воспитывая своего малыша. Но ведь не бросила же. Ведь не родила…

* * *

В интересах отработки «золотого следа» капитан надел лучшее, что было в его гардеробе, и решил нанести визит в компанию, которая занималась золочением сувениров и предметов интерьера. Он не без труда нашел неприметную массивную дверь без вывески и позвонил в домофон.

– Вы к кому? – вежливо спросил голос.

– Мне в «Аурум-ГТ».

– Одну минуту.

Вышел охранник и проводил Лучко внутрь.

«Ишь как шифруются! – подумал капитан. – Ну да – торгуют-то не чем-нибудь, а золотишком».

Охранник усадил его в кожаное кресло и попросил подождать. Вскоре к Лучко вышла миловидная девушка-менеджер с кипой брошюр под мышкой и поинтересовалась:

– Вы с конкретным заказом или из агентства?

– Скорее из агентства, – почти честно ответил капитан.

– В таком случае я ознакомлю вас с нашими каталогами. – И девушка защебетала, в красках расписывая достоинства оказываемых услуг: – Мы можем покрыть слоем чистейшего золота в двадцать четыре карата практически любой сувенирный предмет…

– А можно поподробней о каратах?

– Да, конечно, – улыбнулась красотка. Она была сама любезность. – Двадцать четыре карата или так называемые 24K соответствуют более привычной для россиян девятьсот девяносто девятой пробе. – Девушка сделала паузу и снова широко улыбнулась, как бы спрашивая, можно ли продолжать. Лучко ободряюще кивнул. – Как я уже сказала, мы можем покрыть золотом все, что вашей душе угодно…

– Ну например?

Перед капитаном торжественно раскрылся огромный каталог-раскладушка.

– Абсолютно все! Медаль, кубок, авторучку, нож для бумаги, портсигар, зажигалку. В последнее время часто приносят флешки…

– Но накопители быстро устаревают, – попытался поддержать разговор Лучко.

– Да, но это же прекрасно! Клиенты тут же заказывают у нас новые, более мощные.

– С флешками ясно. А еще что?

– Столовые приборы, посуда, рамы картин. Фантазия наших заказчиков не имеет границ… – Девушка продолжала листать бесконечный каталог.

– Надо же. – Лучко и в самом деле был искренне поражен готовностью людей с легкостью сорить деньгами. Он и не представлял, что на подобные услуги есть спрос. – А что такого необычного вы еще можете позолотить?

– Да любую дорогую для вас вещь. У нас недавно клиент покрыл золотом акваланг. Полностью! Состоятельный рыбак позолотил полдюжины катушек для спиннинга. А клюшки для гольфа вообще к нам стали приносить регулярно. Повторяю, мы можем позолотить что угодно: водопроводные краны, внутреннюю и внешнюю отделку автомобилей. Кстати, последняя пользуется большим спросом. Особенно литые диски для дорогих машин.

Ничего себе! Лучко не раз видел на улицах столицы колеса с золотистыми дисками, но ему и в голову не приходило, что они могут быть покрыты золотом, да еще высшей пробы!

– А какие у вас расценки?

– Довольно скромные. За монету мы берем всего пятьсот – семьсот рублей. За травматический пистолет, конечно, побольше, например, три – пять тысяч.

Судя по заученной интонации, с которой она выговорила «травматический», Лучко сразу предположил, что в этой мастерской за определенную наценку без проблем позолотят и боевой ствол.

– Пистолет, говорите? Так значит, с оружием вы тоже работаете?

– Разумеется: пистолеты, ружья, ножи, наручники, кастеты…

– Кастеты?

Вот тебе и раз. Капитан полагал, что если подобный заказ когда-нибудь и случался, то в единичном виде, поэтому клиента можно будет легко отследить. А тут чуть ли не конвейер. Какая незадача! Лучко пошел ва-банк и выложил фотоснимок.

– А кастет с такой эмблемой вы случайно не золотили?

Голос и выражение лица девушки сразу же утратили былую любезность.

– Мы таких справок не даем, – процедила она.

– А это не справка, а ваша обязанность. Вы же не станете укрывать преступника? – И Лучко предъявил удостоверение.

– Вам лучше поговорить с моим начальником.

Красотка грациозно встала и, цокая каблуками, удалилась за стеклянную дверь. Через минуту появился одетый в дорогой костюм мужчина и представился директором.

– Извините, но я такого изделия не помню, – сказал он, изучив снимок. – А кастеты, кстати, приносят довольно редко. За восемь лет работы на рынке мы покрыли золотом всего штук сорок или пятьдесят. А одних только смесителей для биде – не менее двух тысяч!

Капитан покидал офис ООО «Аурум-ГТ» в расстроенных чувствах. Оказывается, в городе есть минимум сорок – пятьдесят позолоченных кастетов, вышедших только из одной этой мастерской. А в Москве таких шарашек не меньше двух десятков. Операм придется объехать их все – а вдруг кто из персонала видел изображение Геркулеса?

17. Ювелир

Специализация и распределение по кафедрам на истфаке начинались лишь с третьего курса. До того будущие историки, археологи и этнологи занимались вместе. Стольцев был убежден в том, что, независимо от выбранного в последующем направления, студентам крайне полезно на практике познакомиться с основами всех вышеперечисленных профессий. А уж овладеть азами археологии любому историку сам бог велел.

Поэтому Стольцев уже давно носился с идеей обучения студентов работе с общедоступными компьютерными приложениями, способными существенно облегчить специалисту поиск древних памятников. Валеева считала, что подобные занятия слишком далеко выходят за рамки программы. Тем не менее после жаркого спора с заведующей Глебу все же удалось вставить в учебный план несколько практикумов на эту тему. И сегодня он дал студентам весьма оригинальное задание.

Незадолго до того археологическое сообщество было взбудоражено любопытной новостью, связанной с нетрадиционным использованием интернет-сервисов Google Maps и Google Earth. Подробные топографические карты и фотоснимки планеты использовали все кому не лень, от отпускников, прокладывающих маршруты грядущих турпоездок, до риелторов, которые отныне могли показать клиенту точное местоположение его будущей недвижимости в любой точке мира.

В один прекрасный день некий итальянский программист, устав от офисных забот, в свободную минутку разглядывал спутниковые изображения окрестностей городка Сорболо, расположенного в нескольких километрах от Пармы. Внимание молодого человека привлек странный объект неподалеку от бывшего русла реки. Заинтригованный итальянец тщательно изучил изображение и пришел к выводу, что перед ним развалины древнего строения, очертаниями больше всего напоминающего внутренний дворик античной усадьбы. Он описал находку в своем блоге и связался с экспертами из Национального археологического музея Пармы.

Первоначально археологи предположили, что развалины были остатками деревушки бронзового века. Однако в ходе последующих раскопок были найдены осколки гончарных изделий, которые позволили классифицировать строение как римскую виллу. Это открытие, сделанное человеком, не имеющим никакого отношения к археологии, заставило Глеба и некоторых его коллег по-новому взглянуть на возможности Google.

В принципе аэрофотосъемка используется в археологии уже давно. Именно таким способом была выявлена античная система земельного размежевания, оставшаяся нам в наследство от Греции и Рима, открыт этрусский город Спина в заболоченной дельте реки По, найдены средневековые оросительные каналы в низовьях Амударьи и масса других объектов. Но то была сделанная по заказу съемка конкретных участков, а в случае с «Гуглом» речь шла о бесплатном общедоступном ресурсе. Так что сегодня студентам предстояло «полетать» над Северным Причерноморьем в поисках древних антропогенных структур, как принято именовать рукотворные памятники старины.

Пример везучего итальянца оказался заразительным, и ребята с рвением принялись за дело. Даже вечно перешептывающаяся с соседями Зинаида Беляк и та была на удивление молчалива и полностью сосредоточена на задании. Поскольку за время, отведенное на пару, никому из студентов так и не удалось напасть на что-нибудь стоящее, Глеб предложил группе продолжить поиски дома или в интернет-кафе и сдать работу на следующем занятии. Отдельные особо увлеченные исследователи были просто не в силах оторвать глаза от экранов и даже пожертвовали переменой.

О, как знакомо Глебу было это смешанное чувство томительного ожидания долгожданной удачи и страха перед возможным фиаско. Будто стоишь на пороге чего-то великого, но это великое заперто за дверью, а неверно подобранный ключ раз за разом проворачивается в замке.

* * *

Вопреки всем усилиям сотрудников отдела, повсеместный опрос работников компаний, занимающихся золочением, никаких результатов не принес. Отчаявшийся Лучко в который раз за эти дни набрал номер Стольцева.

– Это опять я.

– Уже соскучился?

– Типа того. Видишь ли, мне не дают покоя следы золота и эта монета. Отработали все версии – и ничего. Может, у тебя появились еще какие-то мысли?

– Ты про ауреус? Ну, во-первых, это была лишь версия. А во-вторых, я тут подумал: если уж то, что ты ищешь, сделано из золота, стоит обратиться к серьезному специалисту по драгметаллам.

– К ювелиру?

– Именно. У меня на примете уже есть идеальный кандидат.

– Хорошо, договорись о встрече, а я подстроюсь. – Капитан с радостью цеплялся за любую возможность хоть на шаг продвинуться в этом деле вперед.

* * *

Семен Липкин мечтал стать ювелиром с детства. С того самого дня, когда вместе со всем классом отправился на экскурсию в археологический музей. Музей находился буквально в двух кварталах от его дома на пересечении Греческой и Екатерининской. Впрочем, в то время улицы носили имена Карла Маркса и Карла Либкнехта, а перекресток иначе как «Два Карла» никто не называл. Посетив родной город лет десять тому назад, Липкин обнаружил, что возвращение старых названий местами походило на чью-то гениальную шутку. Например, зловещее здание КГБ-СБУ в новые незалежные времена оказалось не где-нибудь, а на Еврейской улице. Раздосадованные чекисты воспользовались было тем фактом, что здание выходило углом в переулок Грибоедова, и сменили официальный адрес, но переулок тут же переименовали в честь Романа Шухевича, бывшего офицера СС. Этот адрес менять уже не стали. Видимо, СС чекистам был как-то ближе – а в народе сразу определили, что штаб-квартира силовиков теперь располагалась на углу Еврейской и Эсэсовской.

Но все это было потом, а тогда, в детстве, надо было всего-то пересечь вечно шумную Дерибасовскую, потом на Ланжероновской свернуть направо и пройти каких-то два шага до археологического музея. Там в «Золотой кладовой» была выставлена небольшая экспозиция изящных ювелирных украшений из скифского могильника. Но маленького Сему больше всего взволновал не столько вид золота, сколько рассказ экскурсовода. Оказалось, что секреты мастерства древних скифских ювелиров не раскрыты до сих пор.

Взять, например, технику зерни. Напаять друг на друга такое же количество золотых зернышек, какое бывает в скифских ювелирных украшениях, не мог ни один современный мастер. Даже у великого Фаберже и то ничего не вышло! Как он ни старался, всякий раз, когда цепочка спаянных между собой зерен превышала две дюжины, звенья обрывались под собственным весом.

Эта, возможно, несколько приукрашенная история настолько потрясла юного Липкина, что он тотчас определился с будущей профессией и никогда ей не изменял. С годами Семен Ефимович превратился в одного из самых уважаемых специалистов этой некогда полуподпольной индустрии, хотя путь к вершине оказался густо усеян потерями и лишениями. Липкин стоически переносил все превратности судьбы, от тюремного срока по статье «О незаконном хранении и совершении сделок с драгоценными металлами» до увечий, полученных в результате наезда рэкетиров.

После того как были сожжены все мосты, что связывали бывшего зэка с родной Одессой, Липкин перебрался в Москву и заново выстроил свою жизнь, имя, репутацию и состояние. Его поначалу семейный, а впоследствии и деловой альянс с Целиковским упрочил положение некогда опального ювелира. Невзирая на былые невзгоды, Семен Ефимович считал себя счастливым человеком. Заключенный три года назад брак с пышной молодой красавицей, вывезенной им в Москву из заштатного Николаева, все еще позволял надеяться на рождение наследника.

Но главной в жизни Липкина была работа, а лучшими часами – те, что он проводил в мастерской. А торчал он там целыми сутками, несмотря на преклонный возраст и многочисленные болячки. Такая преданность делу не могла не приносить плодов. Вещи, сделанные этими морщинистыми, но все еще крепкими руками, самым изысканным образом украшали уши, шеи, пальцы, запястья, пупки и еще более интимные части тела бывших и нынешних первых леди, звезд шоу-бизнеса и прочих баловней судьбы, могущих позволить себе цацку, в десятки раз превосходящую по стоимости годовой доход среднестатистической российской семьи.

– Ша! Не дождетесь! – любил повторять урожденный одессит в ответ на диагнозы озабоченных врачей, в один голос рекомендовавших ему подумать о пошатнувшемся здоровье и сменить изнурительный четырнадцатичасовой рабочий день на заслуженный покой и отдых.

* * *

Поскольку Глеб попросил студентов представить ему результаты работы в электронном виде, то и проверял он их на ноутбуке. Так как снимки компьютерного экрана были привязаны к местности, Глеб мог сразу же войти в программу и тщательно осмотреть объекты, показавшиеся ребятам особо перспективными в археологическом плане.

Первые восемь работ порадовали энтузиазмом, но разочаровали результатом. То, что большинство принимало за древние руины, оказывалось руинами весьма современными. Нет, тут нужно искать по-другому. Тут важно уловить едва заметный намек на аномалию, скрывавшую под собой необычную форму поверхности или упорядоченную структуру объекта. Например, при известной сноровке можно различать сооружения, стертые временем с лица земли, по цвету растительности. Если древние землекопы брали землю для валов изо рва вокруг строящегося объекта, то скопление перегноя в таком рву на долгие века обеспечит идеальные условия для трав и кустарников. Растительность здесь всегда будет гуще и выше, чем по соседству. Поэтому, даже если архаичные сооружения были полностью снивелированы временем или катаклизмом, они все равно могут быть обнаружены на высотном снимке.

Разумеется, тут крайне важно брать в расчет сезонный фактор. В свое время Глеб видел снимки руин римской виллы в Оксфордшире, сделанные летом и весной. По июньскому фото с зеленеющими полями отчетливо читался план сооружений: светло-зеленые стены и темно-зеленые рвы. Детали различались так ясно, что последующие раскопки практически не дали ничего нового для понимания конфигурации обнаруженных зданий. А фотография того же участка, сделанная в марте, не показала ничего, кроме вспаханной земли. Кроме того, большую роль играет время суток, когда был сделан снимок. Косое освещение утренних и предзакатных часов идеально выявляло любые неровности поверхности. Но вся проблема в том, что карты «Гугла» наподобие лоскутного одеяла были сшиты из снимков, сделанных не только в разное время дня, но и в разное время года. Так что кроме наметанного глаза исследователю была необходима удача.

Стольцев, позевывая, рассматривал отмеченные галочками заброшенные колхозные поля, развалившиеся мазанки и засыпанные колодцы. Типичное не то. Он раскрыл очередной файл. Поначалу ему показалось, что кроме следов трактора на этом поле ничего нет. Глеб задал новые параметры, но местность по-прежнему выглядела ничем не примечательной. Тогда он еще раз изменил масштаб, почти троекратно увеличив виртуальную высоту, с которой всевидящий глаз «Гугла» осматривал поверхность земли. Стоп! Какая-то еле уловимая деталь приковала его внимание.

Что это? Обман зрения? Да нет. Так и есть. Цвет травы определенно менялся. Но главным был даже не цвет, а форма этого пятна. Она была строго прямоугольной. И этот прямоугольник располагался почти на самом берегу моря. Кто-то завел себе гигантский огород на отшибе, оставил его под паром, а потом напрочь про него забыл? Вряд ли. Земля в прибрежной зоне дорогая, и уж если ее не используют под курортную застройку, то по крайней мере стараются извлечь из каждой сотки все, что можно. Но тогда что это? Заброшенное футбольное поле? Нет, здесь другое соотношение сторон. Следы древнего землепользования? Непохоже. Остатки оборонительных валов?

Еще увеличив масштаб, Глеб поискал ближайший населенный пункт. Да это же Тамань! Совсем рядом развалины античных городов Фанагории и Гермонассы. Сколько раз он сам бывал на тамошних раскопках.

Глеб снова напряженно всмотрелся в снимок. Проще всего предположить, что цветовая разница обусловлена растительностью различных видов. Но поле-то явно заброшенное. Значит, кусты и трава, скорее всего, растут сами по себе. Так в чем причина этой аномалии? В различной глубине почвы? Любопытно. Но как проверить, что же на самом деле находится на берегу залива? Эх, оказаться бы сейчас там самому!

Глеб, прищурившись, посмотрел на карту. А что, если связаться с кем-то из коллег? В районе Тамани всегда работают несколько групп. Кстати, а чья это работа? Глеб совсем не удивился, снова увидев имя Зинаиды Беляк.

* * *

Липкин принял их в своем загородном доме, размерами не уступающем средней гостинице. Время было обеденное, и хозяин радушно пригласил посетителей за стол. Молодая супруга к ним так и не вышла, гостей обслуживала разбитная домработница.

На обед в доме Липкиных в тот день подавали не что-нибудь, а утку в апельсинах. Дичь сопровождало изысканное вино, от которого не смог отказаться даже Лучко, бывший при исполнении. Выпив и закусив, ювелир принялся рассматривать разложенные на столе фотоснимки, а капитан тем временем вкратце рассказал об отрабатываемых версиях.

– Значит, вам хотелось бы понять, что за предмет мог оставить такой след?

Лучко и Глеб разом кивнули. Старый ювелир вынул из стола коробку с сигарами и предложил гостям. Те вежливо отказались. А зря. Ведь им были предложены Cohiba Lanceros – любимое курево Фиделя Кастро, всегда слывшего большим знатоком по части табака. Хозяин с удовольствием затянулся и, откинувшись в кресле, пару минут наслаждался ароматом. Липкин курил сигару так часто, что острая на слово Цеце в духе бессмертной книжки Джанни Родари прозвала его «Синьор-Хьюмидор». Сам же «синьор», посмеиваясь над своей вредной привычкой, любил вторить Марку Твену: «Сначала Бог создал мужчину, потом он создал женщину. Затем ему стало жалко мужчину, и он дал ему табак…»

Вдоволь прополоскав дымом рот, Семен Ефимович приступил к рассказу:

– Насколько мне известно, позолоченное оружие среди братвы не редкость. Я и сам, чего греха таить, неоднократно выполнял подобные заказы.

Брови Лучко поползли вверх, а руки потянулись за блокнотом. Липкин не спеша продолжил:

– Помню, однажды в качестве образца мне с Кавказа привезли несколько весьма любопытных старинных колец. Оказалось, они уже долгие века в ходу у хевсуров. Меня попросили изготовить сувенирные копии из золота. Если мне не изменяет память…

– Простите, а хевсуры это кто? – перебил Лучко.

– Хевсуры – народность, живущая в горах Большого Кавказа, – пояснил Глеб. – Существует гипотеза, согласно которой хевсуры – потомки крестоносцев.

– Крестоносцев?

– Предположительно, небольшой отряд франков-крестоносцев, попав в Грузию, осел в горах и смешался с местным населением. Культура хевсуров действительно сильно напоминает средневековую западноевропейскую. Например, мужчины-хевсуры даже в двадцатом веке все еще носили кольчуги и прямые мечи, а их одежда и флаги были украшены крестами.

– Неужели? Вот не думал, – удивился Липкин. – Но позвольте же мне закончить мысль. Так вот, если мне не изменяет память, те кольца имели какое-то свое название, кажется, сатитени, но я не уверен. И их без натяжек можно было назвать боевыми. Выкованные из стали, они имели усиленное кольцо для большого пальца и острые шипы, которыми при известной сноровке можно выбить глаз, порвать щеку или пробить кадык.

– Боевые кольца? Я думал, это все выдумки, легенды.

Липкин, казалось, не расслышал замечания Лучко.

– Такие кольца до сих пор весьма широко применяются хевсурами в поединках между мужчинами.

– А могло, по-вашему, хевсурское кольцо оставить подобный след на коже? – спросил Лучко, тыча пальцем в фото-снимки.

– Сомневаюсь. Судя по размерам отпечатка, это маловероятно.

– А кастет?

– Что касается кастетов, то их я тоже и золотил, и даже отливал из чистого золота. Еще и бриллиантами украшал. Представьте, сам кастет в четырнадцать каратов, а это граммов четыреста, да еще брюлики. Красота! Разумеется, такие игрушки заказывали не для того, чтобы грохнуть какого-то лоха в подворотне, а в качестве сувенирного именного оружия или, как сейчас принято говорить, корпоративного вип-подарка ворам в законе. Но ничего похожего на ваш снимок я не видел.

– Жаль, конечно, но, может, вы нам все же что-нибудь посоветуете? – попросил Глеб.

Липкин снова взял небольшую паузу, дабы посмаковать сладкий дым кубинского отечества.

– Такой след совсем не обязательно мог остаться именно от кастета или иного предмета, специально предназначенного для драки.

– Это как же? – спросил капитан.

– Есть у меня один клиент. Был криминальным авторитетом, нынче известный предприниматель, депутат и все такое. Мужик весьма вспыльчивый и задиристый. А габаритов, кстати, некрупных. Короче, есть у него любимые часы марки Rolex. Чтобы вы знали, стоят они столько же, сколько престижная иномарка вроде «мерседеса». И что любопытно: примерно раз в полгода клиент присылает ко мне водителя с этими часами, чтобы я отполировал и починил корпус или даже заменил стекло. Я сначала недоумевал, ведь Rolex – надежная марка, и сносить такие часы за полгода – задача непростая. А потом мне рассказали, что этот забияка во время драки расстегивает застежку, сбрасывает браслет с запястья на кулак и бьет как кастетом. Смекаете?

– Что именно? – переспросил Лучко.

– А то, что, возможно, вы ищете совсем не то и совсем не там.

Покончив с сигарой, Липкин подал домработнице сигнал к десерту. Сладкое тоже оказалось выше всех похвал.

В машине на обратном пути в Москву Стольцев, поглаживая себя по растянувшемуся животу, рассудил, что визит к Липкину в целом нельзя назвать непродуктивным. Одна только великолепная утка и хрустящие корзиночки с франжипаном уже стоили того, чтобы сюда приехать. Лучко, которого от приятной тяжести в желудке стало клонить в сон, охотно разделил это мнение. Он с блаженным видом прикрыл глаза и тут же задремал.

Прислушайся капитан к последним словам Липкина, ход расследования мог бы сложиться по-иному.

18. Еще одно тело

Судмедэксперт Владислав Семенович Семенов сидел в своей крохотной каморке и составлял очередной акт о вскрытии. Самой большой его мечтой было обзавестись секретарем, чтобы наконец выбраться из этого бездонного болота постоянной писанины. Было время, когда молодой, перспективный хирург Владислав Семенов, в ту пору работавший в Боткинской, мечтал о большем. Ему прочили блестящую карьеру, и он бы наверняка оправдал ожидания, если бы не тяга к спиртному. Собственно, рассказом о хирурге, любящем заложить за воротник, у нас никого не удивишь, но одно дело закладывать после дежурства и совсем другое – нализаться еще до начала. Выпив свои сто пятьдесят граммов, Семенов потерял пациента на операционном столе. Неизвестно, что стало причиной врачебной ошибки – усталость, алкоголь или несчастное стечение обстоятельств, – но, как бы там ни было, родственники умершего настояли на самых жестких мерах в отношении хирурга, оперировавшего в состоянии опьянения.

С тех пор Семенов протрезвел полностью и окончательно. И поскольку врачебной практики его навсегда лишили, он переквалифицировался в судебно-медицинского эксперта. Отныне смерть стала частью его повседневной жизни. И если раньше, будучи хирургом, Семенов порой видел себя этаким Хароном, подвозящим пациента то к одному, то к другому берегу Леты, то теперь, работая в морге, он ощущал себя почти что Аидом – повелителем подземного царства мертвых. Как известно, хотя Аид и не разрешал никому покидать свои владения, нашлись те, кто смог его обмануть, ускользнув из замогильных чертогов. Видимо, под впечатлением от этой мифологии, Семеныч панически боялся по ошибке приступить к вскрытию еще живого человека. Поэтому перед началом процедуры он на всякий случай трижды (!) глубоко вводил в мягкие ткани умершего тупую иглу устрашающих размеров.

Со временем ставший чрезвычайно набожным, Семеныч на дух не переносил кощунства и святотатства по отношению к мертвым. Для охраны их покоя он даже завел довольно брехливую дворнягу по прозвищу Сися. Свою кличку она получила из-за необычайно крупных сосцов, торчащих в разные стороны. В отличие от Цербера, которому полагалось никого не выпускать, Сисе ставилась строго противоположная задача, за выполнение которой ее ожидало заслуженное лакомство. Впрочем, собачонка оказалась довольно беззлобной и, к неудовольствию Семеныча, слегка потявкав, легко давалась чужакам в руки, услужливо переворачиваясь на спину и позволяя не только чесать пузо, но и бесцеремонно трепать себя за уши, за что завсегдатаи морга ласково звали Сисю «гладильной» собакой и «трогательной» сучкой, поскольку ее можно было без опаски гладить и трогать где угодно.

Надо сказать, Семеныч очень не любил, когда его называли «министром внутренних дел» или «доктором Мертваго», считая это оскорблением усопших. Несмотря на почти двадцать пять лет, проведенных в морге, Семенов по старой привычке считал пациентами всех тех, чьи тела ему приходилось вскрывать. Он уже заканчивал свой отчет, когда в соседнюю комнату с грохотом вкатили очередную тележку.

* * *

Стольцев всегда отключал звонок в мобильном и ставил его в режим вибрации на время лекции. Минут через пять после начала первой пары внутренний карман пиджака заходил ходуном. Потом еще и еще раз. Чуть позже карман снова тихонько тряхнуло – видимо, пришло сообщение. Какая настойчивость! Кто бы это мог быть? Глеб не стал отвлекаться и вспомнил о телефоне только в перерыве. Все пропущенные звонки были от Лучко. Он же послал сообщение. Прежде чем отзвониться, Глеб открыл эсэмэску и тут же выругался к восторгу проходивших мимо студентов.

Нашли еще одно тело.

Приезжай, как сможешь.

Лучко.

Глеб несколько раз перечитал текст. Черт, опять! Он ужаснулся кошмарной перспективе очередной поездки в морг, в деталях припомнив свои ощущения после первого визита. Впрочем, выхода не было, и после третьей пары Глеб с содроганием отправился на встречу с капитаном. Обедать он, разумеется, не стал. Его мутило от одной только мысли о предстоящем.

* * *

Завидев бледного Глеба у дверей морга, Лучко устало улыбнулся и потрепал его по плечу.

– Бедолага, да на тебе лица нет.

– А ты помнишь, чем закончился мой прошлый приезд в это милое место?

– Да уж, как тут позабудешь. И поэтому я для начала решил тебя сегодня слегка пощадить.

В ответ на недоуменный взгляд Стольцева капитан жестом пригласил его внутрь. Глеб нехотя подчинился. Они двинулись по мрачному коридору.

– Ты, помнится, говорил, что четче считываешь образы с предметов, чем с человека, верно?

– Абсолютно.

– Тогда давай начнем с вещей убитого.

Стольцев испытал неописуемое облегчение. Значит, ему не только не придется прикасаться к мертвецу, но даже смотреть на него?

Капитан, будто прочитав его мысли, покачал головой.

– Особо не радуйся. Осмотреть тело нам все равно придется.

– Но зачем?

– Не канючь, – отрезал следователь.

* * *

Простыня как-то подозрительно топорщилась посередине. Лучко осторожно приподнял край, заглянул и тут же испуганно отпрянул.

– А это еще что?

– Вообще-то это называется эрекцией.

– Твою мать, Семеныч, я знаю, как это называется. Но почему у мертвого?!

Понимая, что в двух словах всего не объяснишь, судмедэксперт медленно затянулся сигаретой.

– Вообще-то эрекцию у трупов неоднократно отмечали еще древние врачи, осматривавшие тела повешенных.

– Но этого-то парня не повесили, а задушили, не так ли?

Судмедэксперт кивнул. Лучко почесал в затылке.

– А ты что-нибудь подобное встречал?

– Нынче, сам знаешь, через повешение уже давненько никого не казнят. Так что опыта в этом смысле у нас немного. Но лично мне уже приходилось сталкиваться с подобным. И даже не один раз. Другое дело, что… э-э… эффект был не столь выражен. – Сделав небольшую паузу, Семеныч снова затянулся. – В общем, это далеко не единичный случай. Иногда при удушении происходит самопроизвольное возбуждение и даже семяизвержение. Именно поэтому некоторые особо пылкие любовники в погоне за острыми ощущениями по договоренности начинают душить друг друга в преддверии оргазма. Слыхал про такое?

Следователь не очень уверенно кивнул.

– Ну, допустим.

Семеныч хмыкнул, выпустив при этом клуб дыма через ноздри.

– Возможно, твой маньяк как раз и душит в том числе с этой целью, кто знает.

– Так причина эрекции, стало быть, удушение?

– Не только. Например, если труп лежал лицом вниз или долго находился в вертикальном положении, это тоже может вызвать приток крови к гениталиям и спровоцировать эрекцию.

– А ты вообще уверен, что это наш клиент? – осторожно уточнил Лучко.

Судмедэксперт выложил рентгенограмму шейного отдела погибшего.

– Смотри сам. Переломы подъязычной кости и щитовидного хряща. В точности как у других жертв. Правда, есть отличие…

– Какое же?

– Повреждены еще и шейные позвонки с3 – с4.

– Это же какую силищу нужно иметь? – вслух подумал Лучко.

– Силой убийца, безусловно, обладает, причем немалой, но тут гораздо важнее умение. К примеру, по науке, если сжатие сонной артерии выполняется правильно, требуемое усилие не превышает пяти килограммов. А человек уже может потерять сознание. – Семеныч для наглядности попытался в нужном месте сдавить могучую шею капитана, но тот ловко отстранился и достал из кармана блокнот. Семеныч продолжил: – Для удушения этого усилия, правда, будет маловато. Тут придется перекрыть еще и дыхательные пути, для чего необходимо приложить силу уже примерно в шесть раз большую – около тридцати килограммов, что тоже не так уж и много. Согласен?

Лучко снова сделал запись и, поразмыслив, возразил:

– Ты сейчас говоришь об идеальных условиях, когда жертва не оказывает сопротивления, верно?

– Разумеется.

– Но посмотри сам на этого Меригина. Парень явно мог за себя постоять.

– Твоя правда. В случае сопротивления усилие, необходимое для удушения, должно существенно возрастать.

– Насколько?

– Таких сведений у меня, к сожалению, нет. Думаю, все зависит от обстоятельств.

– Так ты полагаешь, наш злодей не только силен как бык, но и хорошо обучен?

– Похоже на то. В уличных драках такого не нахватаешься.

Капитан снова сделал пометку в блокноте, деловито приговаривая себе под нос:

– Работал специалист…

– Давай вернемся к поврежденным позвонкам, – предложил Семеныч. – Известны случаи, когда именно перелом позвоночника вызывал приапизм.

– Приапизм?

– Приап – древнегреческий бог плодородия. Всегда изображается с чрезмерно развитыми половыми органами в состоянии возбуждения, – машинально выдал историческую справку Глеб, впервые вступив в общий разговор.

Следователь кивнул и снова повернулся к судмедэксперту.

– То есть ты считаешь, что эрекция у мертвеца – это нормально?

Семеныч неуверенно пожал плечами.

– Есть одна закавыка…

– И в чем же она?

– Знаешь, сколько времени прошло с момента смерти?

– Сколько?

– Не меньше двенадцати – пятнадцати часов.

Капитан еще раз недоверчиво посмотрел на приподнятую простыню.

– Чтоб я так жил!

Семеныч, порядком раздраженный этой бестактностью, неодобрительно поморщился. В глубине души он считал морг чуть ли не древнеегипетским храмом, а себя – жрецом, готовящим фараона к последнему путешествию, и никакого неуважения к своей миссии не терпел.

– Действительно, срок долгий. Даже слишком, – сухо подытожил судмедэксперт и прикурил новую сигарету от предыдущей.

– Что ты хочешь этим сказать?

– Чисто теоретически не исключено, что столь устойчивая остаточная ригидность может быть результатом воздействия медицинских препаратов.

– А вот с этого места попрошу поподробнее и желательно по-русски.

– Судя по продолжительности наблюдаемых нами остаточных явлений, убийца предположительно мог прибегнуть к помощи фармакологии.

Похоже, Лучко наконец услышал то, что хотел.

– Фармакологии, говоришь? То есть ты допускаешь, что это не «восстание святой плоти», а результат действия некой волшебной таблетки?

Судмедэксперт снова поморщился.

– Ну, тогда уж скорее инъекции. Современная медицина на многое способна.

– А проверить можешь?

– Если настаиваешь…

– Ты еще спрашиваешь? Черт побери, если есть на свете такой препарат, я тоже хочу знать его название! Будет чем обрадовать жену.

– Сделаю анализы – узнаешь. Только понять бы еще, что искать-то, – хмуро пробурчал Семеныч и, отвернувшись, уткнулся в неоконченный отчет.

– А предположения есть? – почти заискивающе спросил капитан.

– Ничего конкретного. Пока лишь допускаю, что убийца может оказаться из числа пациентов, испытывающих проблемы с потенцией. «Виагра», знаешь ли, помогает далеко не всем, и в особо запущенных случаях врачи прописывают кое-что посильнее.

– Например?

– Боюсь, мне надо будет проконсультироваться. Сам понимаешь, эректильная дисфункция – не мой конек. В морг с таким диагнозом обычно не попадают.

– Семеныч, а какими способами такой препарат можно ввести в тело жертвы?

– Во-первых, мы еще не знаем, что это за препарат и, самое главное, был ли он использован вообще. Во-вторых, все зависит от поставленной цели и состава вещества. Для начала мне нужно еще раз тщательно осмотреть тело на предмет следов от инъекции.

Следователь на минуту задумался.

– Я вот только не пойму, – сказал он после паузы, – почему убийца не принял лекарство сам? Ты же говоришь, это у него могут быть проблемы с эрекцией, а не у молодого парня.

– Трудно сказать. Возможно, душитель сначала ввел препарат себе, а парню уже за компанию, кто знает.

– А что, если погибший тоже страдал, как ты говоришь, эректильной дисфункцией?

– Ты в это веришь? – скептически сощурился Семеныч, кивнув на холмик под простыней.

– М-да, непохоже. Но как можно насильно сделать человеку укол? Шприц – вещь хрупкая, легко ломается.

– Совсем не обязательно шприцем. Можно использовать автоматический инжектор. Быстро и не больно.

Семеныч задумчиво пустил дым колечком. Головоломка в голове капитана никак не желала складываться.

– Допустим, все так, как ты говоришь. Но я другого не пойму. Ну хорошо, наш маньяк добился от своей жертвы эрекции, устроил парню, так сказать, стояк post mortem, но дальше-то что? Ни одно вскрытие, ни один анализ не подтвердили, что жертвы подвергались сексуальному насилию, ни анально, ни орально. Ну разве не странно?

Лучко для выразительности даже развел руками. Прежде чем ответить, Семеныч снова глубоко затянулся.

– Знаешь, всяко бывает. Считается, что некрофил, а ты, возможно, имеешь дело именно с ним, к примеру, может испытывать чуть ли не оргазм от одной лишь близости мертвого или агонизирующего тела.

– Скажи, а как скоро будут результаты анализов? Это может стать прорывом в деле, ты понимаешь?

– Да отправлю я сегодня образцы на экспертизу, отправлю, – раздраженно пробурчал Семеныч. – Дня два-три потерпишь? Тогда, может, что-то и поймем. В конце концов, пока это все только предположения.

– Жду. – Лучко похлопал судмедэксперта по плечу, и тот деликатно оставил их с Глебом наедине с покойным.

* * *

Бестужева совсем не преувеличивала, когда расхваливала Глебу профессиональные достоинства своей ближайшей подруги. Цеце была психологом от бога. В том смысле, что в отличие от девяносто девяти и девяти десятых процента коллег, выбравших психологию исключительно из-за серьезных проблем с собственной головой и острой необходимостью их решения, Елена мало того что сама обладала полным душевным здоровьем и равновесием, так еще и невероятно точно находила или же каким-то особым чутьем угадывала больные места у других. Собственно, так она и познакомилась с будущим мужем.

Адвокат Целиковский, работавший сутки напролет без сна и отдыха и с утра до поздней ночи видевший вокруг себя одни лишь людские пороки, злые умыслы, кровь, грязь и сплошную ложь, в один прекрасный день, проснувшись, вдруг понял, что никакая сила не заставит его сегодня вновь отправиться в Матросскую Тишину на встречу с подзащитным. Не смог совладать с собой он и на следующий день. И на третий день тоже. Нервное истощение и депрессия не позволяли Целиковскому работать, и в итоге ему пришлось обратиться за консультацией к психологам. Его по знакомству принял профессор Рубин и с ходу предложил поговорить со своей одаренной коллегой. Ею оказалась Елена Царева.

Быстро залечив его душевные болячки и околдовав женскими чарами, Царева занозой засела в сердце адвоката, до того почти не замечавшего женщин. Дважды уже пытавшийся в прошлом создать семью Целиковский не спешил дать коллегам шанс в третий раз подзаработать на его бракоразводных процессах. Но Царева была совсем непохожа на всех, кого ему доводилось встречать. Привыкший всегда контролировать ситуацию, Целиковский вдруг понял, что впервые в жизни хочет целиком довериться другому человеку. Адвокат во все тяжкие принялся ухаживать за Еленой. Та, к его огорчению, на сближение идти категорически не хотела. Однако настойчивость, а самое главное, искренность воздыхателя потихоньку растопили лед, и Царева, пусть и не без колебаний, все же уступила пылкости Целиковского.

Они стали жить вместе, и Цеце неожиданно для себя забеременела. Будущий отец вне себя от счастья тут же сделал ей предложение руки и сердца и еще пуще завалил подарками, от ювелирных украшений до новенького с иголочки «мерседеса», одна цена парковочного места которого, разумеется, тоже оплаченного Целиковским, почти равнялась всей Елениной зарплате. Впрочем, Цеце относилась к этим подношениям довольно спокойно. Во-первых, Бог дал, Бог взял. А во-вторых, ей еще в детстве запал в память один из выпусков передачи «В мире животных», где Николай Николаевич Дроздов с умилением и скрытым смыслом рассказывал телезрителям о том, что даже аист перед началом брачных танцев всегда приносит самке свежепойманную рыбку.

В матримониальном смысле Цеце уже не была новичком. Ее первый брак с однокурсником Сашей Царевым в равных долях принес ей немало радостей и разочарований. А также иного опыта. Опыта, о котором не знала даже ее самая близкая подруга Марина. А последующая череда далеко не всегда удачных гражданских замужеств с лихвой добавила как многая мудрость, так и многая печали.

Когда дело уже шло к свадебной церемонии, у Елены случился выкидыш. Целиковский не знал, что этот выкидыш был уже четвертым по счету. Как бы там ни было, они поженились, и Цеце об этом до сих пор ни разу не пожалела. Мало того, к ее собственному изумлению, муж, в котором она прежде видела лишь каменную стену, способную защитить ее от любых напастей, да пресловутое плечо, в которое можно поплакаться, с каждым днем притягивал ее все больше и больше. Сделавшийся прожженным циником по вине своей без преувеличения адской работы, рядом с Еленой Целиковский становился именно тем мужчиной, какого бы она и хотела видеть, – добрым, ласковым и на сто процентов надежным.

В общем, Цеце нынче искренне считала себя знатным мужиковедом и была уверена, что, поскольку ее собственная жизнь складывается более чем удачно, пришло время заняться устройством личных дел лучшей подруги.

* * *

Лучко снова откинул простыню, но на этот раз сделал это весьма целомудренно, обнажив лишь торс. Убитый юноша, как и его предшественник Грачев, при жизни был заправским спортсменом – что, видимо, и вызвало нездоровый интерес душителя. Лучко, по обыкновению, принялся монотонно и деловито излагать информацию:

– Сергей Меригин, четырнадцати полных лет. Занимался в баскетбольной секции на стадионе «Динамо». Тело было найдено сегодня утром на окраине Химкинского лесопарка, при том что проживал он в Конькове. И какая нелегкая занесла парня в такую даль, непонятно. Возможно, его друзья или знакомые что-то подскажут. Заметь, следы борьбы выражены слабее, чем на теле Грачева, но почерк очевидно один и тот же. Почти нет отметин, кроме кровоподтеков на шее и подбородке.

– Снова монета с Геркулесом?

– Пока неясно. – Капитан, прищурившись, склонился над телом. – Ссадина оставлена предметом неизвестной формы, по размеру приблизительно соответствующему следу, в свое время найденному на виске Грачева.

– Значит, все-таки то же самое оружие?

– Говорю же, пока непонятно. Экспертиза покажет.

Нагнувшись, Глеб тоже вгляделся в очертания ссадины. Действительно, след на этот раз был едва виден. Глеб поднял глаза на капитана, давая понять, что закончил осмотр. Лучко удовлетворенно кивнул и направился к столу, где была свалена в кучу одежда Меригина. Там же, но чуть в стороне лежали мобильный телефон, ключи и тоненькая цепочка с нательным крестом.

Капитан привалился к выложенной кафелем стене, выжидательно скрестив руки на груди. Глеб сел на стул, после некоторых колебаний взял в руки цепочку и зажмурил глаза. Поначалу он ничего не почувствовал, и ему даже показалось, что, как и в прошлый раз, первая попытка окажется неудачной. Однако постепенно темнота отступила, обнажив все детали жуткой картины.

Стольцев увидел, что сидит на водительском сиденье припаркованной у обочины автомашины. Причем он не просто сидел, а что есть силы душил своего пассажира! Тот ожесточенно сопротивлялся, поэтому приходилось периодически усмирять его зуботычинами. В отчаянной попытке спастись бегством противник Глеба сумел открыть дверь и даже свесил одну ногу, но опрометчиво повернулся к нападавшему спиной. Глебу представилась идеальная возможность сомкнуть руки на шее жертвы в мертвый замок. Послышался хруст позвонков, и сопротивление прекратилось. Тяжело дыша, он повернул задушенного лицом к себе. Затем, обхватив ладонями безвольно упавшую голову, медленно приблизил лицо юноши к своему. А потом так же медленно поцеловал его в губы! В этот момент Глеба настиг приступ тошноты, и это вернуло его к действительности.

* * *

Дав ему возможность отдышаться, Лучко нетерпеливо попросил рассказать все в подробностях. Глеб в деталях описал свои ощущения. Ну и ну, кажется, на этот раз он увидел события глазами убийцы!

– Значит, убийца поцеловал мертвого парня в губы? Вот урод-то! Выходит, мы имеем дело с педофилом-импотентом-некрофилом-гомосексуалистом в одном флаконе? – Лучко покачал головой. – Ну а что еще? Машину запомнил?

– Нет, машину опять не запомнил. Не до того было.

– А руки свои видел? Ну, в смысле не свои, конечно, а убийцы.

– Да нет, тоже не особенно. И я опять почувствовал этот запах. Тот же, что и в прошлый раз. Что-то вроде зеленого чая с медом…

– Н-да, этим следствию вряд ли поможешь, – проворчал Лучко. – Может, они там в машине за разговором просто чай из термоса пили?

– Может быть, – согласился Глеб.

Они молча вышли подышать на крыльцо. Осенний ветер нагло швырнул обоим в лица горсть влажных пожухлых листьев. Это был тот случай, когда даже на природе было совершенно невозможно найти спасение от царящего в морге увядания. Полуголая и неживая, природа будто сама лежала на секционном столе под ножом неведомого прозектора.

В унисон обстановке приунывший капитан принялся насвистывать песню «ДДТ» «Последняя осень». Когда-то невероятно популярный мотив реквиемом растворялся в прохладном дыхании всеобщего тлена.

* * *

Соблазнившись названием, Лена с Мариной решили отправиться в только что открывшийся стейк-хаус «Телячьи нежности». Вразрез с модными тенденциями нашего анорексического века, навеянными изможденными красотками с журнальных обложек, обе молодые женщины любили плотно поесть и не особенно этого стеснялись. Меню вполне соответствовало названию и вызывало слюноотделение уже одним только перечислением блюд. Подруги выбрали бараньи ребрышки и медальоны из филе молочного теленка. Затем Цеце, не мешкая, заказала бутылку дорогущего вина. Увидев цену, Марина украдкой заглянула в кошелек и запротестовала, но Цеце царственным жестом извлекла из бумажного конверта еще ни разу не использованную кредитку.

– Надо обновить!

Разговор начался с рассказа Марины об очередном семинаре по когнитивно-поведенческой психотерапии и довольно долго лежал в плоскости прикладной психологии, что просто не могло не закончиться обсуждением Стольцева.

– Ну, так он уже у твоих ног? – без обиняков поинтересовалась Цеце.

– Кажется, уже нет.

– Что значит «уже»? Так ты его сама отогнала? Снова за старое? И о чем с тобой после этого говорить?

Марина примирительно подняла бокал. Вино, вкус которого полностью оправдывал его цену, и молодое, сочное мясо, казалось, были просто созданы друг для друга.

Выпив, Цеце принялась учить подругу уму-разуму:

– Представь, что ты стоишь на вокзале. И не на маленьком типа Рижского, а на большом. Например, на Курском. Представила?

– Не очень. Я сто лет не ездила поездом.

– Ну самолетом-то ты летаешь? Вот и представь Домодедово в начале августа.

– Какой ужас!

– Вот теперь вижу, представила. И что ты видишь в окне?

– Самолеты, что же еще.

Цеце многозначительно задрала бровь.

– А теперь пойми, что абсолютное большинство этих авиалайнеров летят совсем не туда, куда тебе нужно.

Марина рассеянно провела указательным пальцем по кромке бокала.

– Эх, если бы я сама точно знала, куда лечу…

После небольшого раздумья Цеце тихонько стукнула вилкой по стеклу, как бы объявляя о том, что решила облечь ответную мысль в форму тоста:

– Знаешь, если уж сравнивать мужиков с аэропланами, то, мне кажется, я слишком долго была уверена, что, пока вдоволь не… э-э… налетаешься, то и зацикливаться на одном и том же, так сказать, маршруте не стоит. Иначе мало что увидишь и мало что испробуешь. С другой стороны, пока не полетишь, ни за что не поймешь, твой это рейс или не твой, разве не так?

Цеце в этом месте даже подмигнула для доходчивости, однако ее лицо очень быстро снова стало серьезным. Сосредоточившись, Лена несколько секунд разглядывала содержимое своего бокала, затем снова подняла глаза на Марину.

– Ну так вот. Несмотря на всю вышесказанную чепуху, последние полгода моей жизни самым удивительным образом доказывают, что лететь нужно исключительно туда, где тебя ждут. Чего я тебе, подруга, от всей души и пожелаю.

Они торжественно выпили и увлеченно уткнулись в тарелки.

* * *

В поисках дополнительной информации Семенов позвонил Леньке Шеховцу – старому знакомому, сразу после окончания мединститута целиком посвятившему себя андрологии и дословному воплощению в жизнь известного лозунга «Берегите мужчин!». Со временем Ленька превратился в одного из ведущих специалистов в этой области, став доктором наук и заведующим отделением в одной из самых престижных клиник. После традиционного обмена новостями и сообщениями о случайных встречах с бывшими однокурсниками Семенов сразу перешел к делу:

– У трупа можно вызвать эрекцию?

– Э-э… вообще-то никогда не пробовал. А что, поставлена такая задача?

– Не издевайся!

– Чисто теоретически это, наверное, возможно, если попробовать использовать современный препарат.

– Какой именно? Что мне искать?

– Я полагаю, речь может идти о простагландинах.

– А какой препарат на сегодня самый популярный?

– Пожалуй, простагландин E1 или коротко PGE1. Обладает мощным сосудорасширяющим действием. Вызывает расширение мышечных клеток кавернозных тел полового члена, что приводит к расширению кровеносных сосудов. Приток крови усиливается, возникает эрекция.

– Даже без сексуального возбуждения?

– Ага. На ровном месте.

– И даже у трупа?

– Чудак ты, Слава. За тридцать лет моей практики ты первый, кто обращается с подобным вопросом. Про труп можем только догадываться. Наверное, если ввести человеку PGE1, а потом сразу умертвить, эрекция какое-то время продержится.

– Как долго?

– А вот это уже скорее по твоей части.

– А если все же вколоть PGE1 мертвецу?

– Лично мне представляется, что это никакого действия не возымеет. Хотя кто знает. Впрочем, ты же всегда можешь провести, как это у вас называется, следственный эксперимент.

Несмотря на некоторый сарказм, прозвучавший в последней ремарке, бывшие однокашники тепло попрощались.

Теперь Семеныч знал, что именно надо искать в крови Меригина. Он позвонил Лучко, пересказал ему разговор с Шеховцом и вновь принялся за работу.

Судмедэксперту еще предстояло провести два вскрытия и составить три подробных отчета прежде, чем он уже ближе к полуночи наконец смог снова заняться Меригиным, начав с детального осмотра кожных покровов под ультрафиолетовой лампой.

* * *

Капитан поднялся по лестнице и позвонил. Послышались шаги, лязгнул замок, дверь отворилась. На пороге стояла весьма привлекательная женщина лет тридцати пяти. Только ее лицо портили синие круги под печальными глазами. Лучко предъявил удостоверение.

– Что же вы, Ольга Петровна, не спрашиваете: «Кто там?» Время нынче, сами знаете, какое, – пожурил хозяйку капитан.

– Да поздно уже беречься, – сдерживая слезы, ответила Меригина и пригласила его войти.

Вся гостиная была увешана иконами, заставлена свечами и фотографиями погибшего сына. На одном снимке Сергей в высоком прыжке отправлял мяч в корзину чуть ли не с центра площадки.

– Я понимаю, как вам тяжело сейчас, и знаю, что вы уже ответили на сотни вопросов. Но поверьте, если мы не раздобудем необходимой информации, то не сможем найти и покарать преступника.

– Хорошо.

– Нам нужны любые подробности о том, как Сергей провел последние недели, дни и даже часы перед случившимся. Куда ходил, с кем встречался? Делился ли впечатлениями о школе? Что рассказывал о друзьях и знакомых? Иногда даже мелкие и незначительные на первый взгляд детали могут оказаться очень важными…

Ольга Петровна подняла руку, как бы останавливая капитана.

– Да, я поняла. Спрашивайте.

Лучко раскрыл блокнот и щелкнул авторучкой.

– Для начала, что вы можете сказать о друзьях и знакомых Сергея?

– Только то, что они все играли в команде вместе с ним. Сережа все время пропадал на стадионе.

– А чем он занимался вечерами, с кем встречался?

– Сергей был фанатично предан баскетболу. Он мечтал стать профессионалом, попасть в хороший клуб и когда-нибудь уехать играть за океан. Кроме игры для него ничего не существовало. Возвращался ни жив ни мертв от усталости, ужинал, садился поболтать со мной и уже в половине одиннадцатого заваливался спать.

– И так изо дня в день?

– Я же говорю, он строил самые серьезные планы на будущую спортивную карьеру. Все свое время Сергей проводил в обществе тренера и одноклубников.

Говоря с Лучко, женщина отрешенно смотрела в одну точку где-то далеко за окном.

– Как мне связаться с клубом?

– Тренера зовут Владимир Васев. Вот его визитка.

Капитан спрятал карточку в карман и снова щелкнул авторучкой.

– Я так понял, что ваш сын тренировался в «Динамо»?

– Да, все правильно.

– А как он туда добирался?

– Каждый божий день ездил на стадион через весь город до станции метро «Динамо».

– Один или с друзьями?

– Один. Если я правильно помню, в нашем районе никто из его товарищей по команде не живет.

– А с кем Сергей мог состоять в близких отношениях?

Ольга Петровна тяжело вздохнула.

– В смысле, были ли у него романы? Насколько я знаю, мой мальчик так и не успел…

Меригина снова уставилась в какую-то точку на горизонте. Они проговорили еще минут пятнадцать, но ничего полезного капитану выяснить так и не удалось.

Следователь стал прощаться. Напоследок Ольга Петровна, все так же рассеянно глядя в окно, вдруг тихо спросила:

– Вы его поймаете?

Капитан, обычно никогда и никому не дававший напрасных обещаний, к собственному удивлению, твердо ответил:

– Да.

* * *

Со скоростью черепахи перемещаясь из одной автомобильной пробки в другую, Глеб вспоминал о том, что увидел сегодня в морге. В отличие от Лучко, он, конечно, слышал о феномене, который французы сдержанно называют érection terminale, а англичане витиевато именуют не иначе как angel lust – «влечение к ангелам». Собственно, эти знания носили отнюдь не медицинский, а скорее литературно-исторический характер. Во-первых, Глеб не раз видел в театре пьесу Беккета «В ожидании Годо», в первом акте которой герои фантазируют, не повеситься ли им и таким образом вызвать эрекцию. Во-вторых, он, естественно, читал известный труд английского историка Эдварда Гиббона «История упадка и разрушения Великой Римской империи», в котором тот цитирует дошедшее до нас в латинской интерпретации высказывание, якобы принадлежащее халифу Али ибн Абу Талибу, кузену и зятю пророка Магомета. Узрев пророка на смертном одре, халиф в изумлении воскликнул: «O propheta, certe penis tuus caelum versus erectus est – О пророк, твое естество направлено к небу!» А пророк, между прочим, умер вовсе не от удушения, а своей смертью на руках у любимой жены!

От обладавшего невиданной мужской силой Магомета размышления Глеба перекинулись на испытанное им в морге видение. Чувствовал он себя после всего препротивно. А самое обидное, что, как и в прошлый раз, он опять не увидел ровным счетом ничего такого, что помогло бы напасть на след убийцы.

Глеб яростно надавил на клаксон, бросая вызов вдвое превосходящему его машину размерами шестилитровому «лексусу», дерзко попытавшемуся подрезать старушку «альфа-ромео».

* * *

Виктор Лучко с аппетитом поглощал содержимое коробки шоколадных конфет. Отправляя сладости в рот, он перебирал в уме все известные ему на данный момент факты. Итак, что у нас на сегодня?

Пока неясно, является ли ссадина на теле убитого Меригина следом от древней монеты – это мы выясним, когда придут результаты подробного спектрального исследования. Тогда же можно будет понять причины возникновения этой вызывающей оторопь эрекции. Что это: шутка природы или чей-то злой умысел? Пока остается лишь гадать о том, что умирающему сделали какую-то инъекцию. Специалисты предполагают, что преступник теоретически мог использовать вещество под названием PGE1. Сегодня, забегая вперед, Лучко доложил об этом Дедову, еще не получив никакого документального подтверждения от экспертов. Не погорячился ли? Но, с другой стороны, капитану было позарез необходимо время от времени подкидывать постоянно рычащему на него генералу хоть какую-то кость в виде новых версий и предположений.

Надо сказать, информация порядком заинтересовала Деда. Почесав могучий подбородок, начальник с изумлением констатировал, что благодаря достижениям науки, преступники скоро будут способны вступать со своими жертвами даже не в противоестественную, а в сверхъестественную связь!

Прикрыв от удовольствия глаза, Лучко снова отправил в рот порцию шоколада. Так, ну и какие же у нас перспективы? Даже если анализы подтвердят использование препарата, это мало чем поможет. Оказалось, что PGE1 есть в свободной продаже, и контролировать его приобретение невозможно. Кроме того, психологи посоветовали детально разработать версию убийцы-импотента. Не случайно ведь тела жертв не несут на себе никаких следов сексуального насилия. Легко им советовать: разработайте то, разработайте это. Лучше бы объяснили, как это сделать. Пробивать все базы данных андрологических клиник? Бесполезно. Пациенты подобных заведений по понятным причинам неохотно оставляют в регистратуре адреса проживания и уж точно не особо распространяются о своих сексуальных наклонностях. Разве что номер мобильного оставят. Это, впрочем, уже неплохо. Но что мы скажем врачам, если у нас до сих пор нет ни одной приметы, лишь предположение о том, что разыскиваемый должен быть крупным мужчиной массивного телосложения?

А теперь мы еще и подозреваем, что убийца не просто силен, но и натренирован. То, что рассказывал о своих видениях Стольцев, вполне вписывается в эту картину. Душитель, судя по всему, орудует весьма профессионально.

Так кто же он? Какой-нибудь бывший спецназовец? А чему тут особенно удивляться? У этих парней через одного мозги набекрень. Никогда не знаешь, как аукнутся в мирной жизни ужасы, пережитые на войне.

Капитан положил очередную конфету на язык и, млея, дождался, пока она растает.

Вон как все повернулось. Может статься, что убийца окажется не коллегой Стольцева, как представлялось вначале, а кем-то из своих, например, бывшим, а то и, не дай бог, нынешним бойцом какого-нибудь спецподразделения. Ну и как прикажете его искать?

Нет, похоже, единственная ниточка – это свежий эпизод, Меригин и его окружение. А вдруг выбор жертв все-таки не случаен?

Лучко с сожалением проглотил последнюю конфету, обнаруженную на дне коробки. К чаю он так и не прикоснулся.

19. Неотправленные письма

Стольцев долго листал истертую телефонную книжку, пока наконец не отыскал нужный номер. Трубку взяли только после девятого звонка.

– Привет! Это Стольцев.

– Здравствуй, Глеб! – Далекий голос был едва слышен.

– Как дела, Володя?

– Копаем помаленьку.

– Нарыли что-нибудь?

– Да так, мелочовка.

Тут Владимир Костин явно поскромничал. Глеб знал, что группа Костина недавно сделала удивительную находку – маленький золотой жетон с выгравированным изображением мужского божества. Его телу была придана правильная крестообразная форма, а в верхней части точками отображались лучи исходящего от головы сияния. Захоронение датировалось самым началом первого века нашей эры, то есть временем жизни Иисуса Христа. Целая куча историков теперь ломала головы над тем, что за божественный персонаж стоит за изображением, найденным в далекой России, и кто же похоронен в построенной греками Фанагории. Может, один из апостолов?

Глеб от души поздравил товарища с уникальной находкой и перешел к делу.

– Я послал тебе письмо по электронке. Там координаты одного весьма перспективного места для раскопок. Не отправишь туда пару ребят? Пусть посмотрят, поковыряются. Нутром чую, там что-то есть.

– Не вопрос. Прочитаю и все организую. Отпишусь, как только будут новости. – После небольшой паузы пришла очередь Костина задавать вопросы. – Ну а как тебе в университете? Еще не умер от скуки? – В его голосе звучало извечное превосходство полевого исследователя над книжным червем.

– Дохожу… – с удовольствием подыграл Глеб.

– Станет невмоготу – прилетай. Место найдем.

Повесив трубку, Глеб предался воспоминаниям о былых экспедициях, немного помечтал о возвращении в теплые черноморские края, но в итоге решил, что, как и в реку, в один и тот же раскоп нельзя войти дважды.

* * *

Несмотря на то что Лучко на этой неделе чуть ли не ежедневно заезжал в морг, перманентно беременная Сися снова приняла его за чужака и начала истошно облаивать, гневно тряся налившимися сосцами. Только грозный окрик Семеныча заставил ее угомониться. Лучко и судмедэксперт устроились в кабинете, где на столе их уже поджидала пухлая пачка бумажек, испещренных цифрами и химическими формулами, – это были только что пришедшие результаты анализов крови и тканей Меригина. Судмедэксперт между делом с аппетитом приступил к бутерброду с сыром и колбасой, запивая его жутко крепким чаем из эмалированной кружки.

– Сегодня тело забирают родственники. Так что ты как раз вовремя. Начнем с того, что никаких следов препаратов, вызывающих эрекцию, мы в организме Меригина не нашли.

– Так не нашли или их там нет? – сокрушенно переспросил капитан, словно за соломинку цепляясь за возможное несовершенство методов исследования, использованных биохимиками.

– Считай, что нет. Ни грамма. Анализ был крайне подробным, вряд ли мы что-то упустили.

– Но тогда откуда, скажи на милость, взялся этот сверхъестественный… э-э?..

Не найдя нейтрального термина, удовлетворяющего требуемой Семенычем святости в общении с мертвыми, Лучко попытался руками показать, что, собственно, имел в виду.

– Чистая физиология, – сухо констатировал Семеныч, сердитым взглядом оборвав не особо приличную пантомиму капитана. Убедившись в том, что покою усопших более ничто не угрожает, судмедэксперт прибавил: – Говорю же, такое случается.

– Вот бляха-муха! – Лучко вспомнил об опрометчивом докладе Деду.

Сверкнув глазами, судмедэксперт снова дал капитану понять, что своей непочтительностью тот в очередной раз потревожил чьи-то души.

– Но все это ты мог сказать и по телефону, – спохватился Лучко. – Видимо, есть что-то еще?

– Ага.

Семеныч выкатил тележку из холодильной камеры, поманил Лучко и откинул простыню.

– Я кое-что нашел. Вот, на плече.

– Да, вижу. Вроде прыщик.

– Да нет, Витя, это не прыщик. Я с лампой и лупой осмотрел каждый сантиметр кожи. Это след от инъекции.

– Ты хочешь сказать, что именно сюда, возможно, ввели этот твой простагландин, но анализ не показал его присутствия в крови?

– Да в том-то и дело, что нет. Препарат вводят непосредственно в пещеристые тела, а они в нашем с тобой организме находятся совсем в другом месте. Нет, сюда кололи что-то другое.

– Думаешь, снотворное? Может, убийца захотел усыпить или обездвижить жертву? Меригин ведь был не по годам крепким парнем.

– Вполне возможно.

– Подожди, но Стольцев говорит, что парня задушили на переднем сиденье. И если бы кому-то понадобилось насильно сделать ему укол, укололи бы в левое плечо, верно? А след-то на правом!

– Точно, на правом.

– А что, если нападение произошло еще до посадки в автомашину? Жертву могли сначала обездвижить, а уже потом затолкать в салон.

Судмедэксперт снова кивнул.

– Значит, укол? Ты хочешь сказать, что убийца мог проходить медицинскую подготовку?

Может, вот она – долгожданная ниточка? Однако ответ Семеныча снова разочаровал капитана.

– Вовсе нет. Убийца может запросто оказаться и обычным больным, например, диабетиком, самостоятельно делающим себе регулярные инъекции. Или наркоманом.

Семеныч снова склонился над телом и некоторое время изучал след сквозь огромное увеличительное стекло.

– Довольно глубокая инъекция. Любопытно, однако, что след совсем свежий. Могу поспорить, что укол сделан в день смерти.

– А ты уверен, что это как-то связано с убийством?

– Совсем не обязательно. Парень просто мог чем-нибудь болеть.

Следователь сокрушенно вздохнул.

– А что ж твои анализы-то? Может, это какой-то редкий транквилизатор, и его происхождение легко отследить? Ну порадуй меня хоть чем-нибудь!

– Пока нечем. Парень чист как стеклышко. Ну или почти как стеклышко.

– Что значит «почти»? – В голосе капитана снова затеплилась надежда.

– Выявлены следы приема препарата из группы кортикостероидов.

– Каких-каких стероидов? Парень что, пытался увеличить мышечную массу?

Семеныч задумчиво отпил чаю.

– Да нет, что ты. Для этого используются совсем другие стероиды. А тут препараты, которые применяются при воспалительных заболеваниях связок, сухожилий и суставов. Кстати, в тканях обнаружены и характерные для приема этой группы медикаментов скопления солей натрия, плюс некоторое повышение щелочного уровня крови.

– И на что же это может нас навести?

– Выводы – твоя работа. Я же могу только констатировать, что, судя по всему, покойный Меригин лечился с помощью каких-то стероидных средств. Вот и все.

Лучко провел своей крупной ладонью по лицу, будто стирая невидимый пот.

– Да уж, расстроил так расстроил.

– Ну извини.

Судмедэксперт принялся дожевывать отложенный было бутерброд. Капитан кивнул на прощание и вышел на улицу. Как обычно после встречи с Семенычем, ему был совершенно необходим глоток свежего воздуха.

* * *

Марина решила первой возобновить обмен электронной почтой со Стольцевым. Во-первых, она прекрасно помнила о том, что именно ее неуклюжая отписка в свое время самым обидным образом положила конец их едва начавшемуся виртуальному общению. Во-вторых, у нее из головы не выходили слова Цеце и образ аэродрома как аллегории выбора. В самом деле, если не давать шанс ни одному мужчине, жизнь, понятное дело, станет спокойнее, но вот станет ли она счастливее? Вряд ли.

Лучше всего, пожалуй, было бы стартовать там же, где они с Глебом и закончили. Например, в духе Стольцева написать стишок. О чем? Тут она снова вспомнила рассказ Глеба о загадочной монете времен Цезаря.

* * *

Возвращаясь в управление, Лучко пытался систематизировать новую информацию по делу. Он был здорово расстроен новостями, но дал себе слово не унывать и попытаться досконально разобраться в ситуации.

Есть ли какая-то связь между следом от инъекции и убийством Меригина? Может ли так статься, что эксперты-биохимики проворонили какое-то специфическое вещество? Допустим. Предположим, парня хотели чем-то одурманить. Но как быть с картиной, нарисованной Стольцевым? До сих пор рассказы Глеба о видениях были пугающе точны, а если верить его словам, Меригин в момент удушения был в сознании и ожесточенно сопротивлялся. Может, успел очухаться? Завтра же надо снова переговорить с его матерью и разузнать, откуда у парня на плече след от инъекции. Пацан, в конце концов, мог лечиться от банального бронхита, и тогда этот след, как и все предыдущие, снова никуда не приведет. Потом обязательно нужно еще раз посетить школу, где парень учился. И не забыть зайти в школьный медпункт – вдруг там что-нибудь знают.

* * *

За полчаса мучительных раздумий Марина не придумала ничего лучшего, чем откровенно признаться Глебу в собственных фобиях. После пары мелких правок ее послание стало выглядеть следующим образом:

Смотрю с сомнением в экран,

Как Цезарь в воды Рубикона.

А вдруг и он во время оно,

Как я, боялся новых ран?

М-да. Не Цветаева, конечно, но смысл вроде донесла. Хотя что она, собственно, хотела сказать? Что страшится самой мысли о новом сближении с мужчиной? Что не знает, как строить дальше отношения со своим пациентом? Что пока вообще не готова строить что-либо с кем-либо? Еще раз перечитав четверостишие, Марина выделила текст и без колебаний нажала клавишу Delete.

* * *

После лекций по дороге домой Глеб решил заглянуть в кофейню. Не то чтобы ему приспичило перекусить или выпить кофе. Просто захотелось поразмыслить в одиночестве, а толпа для этого – идеальный фон.

В ожидании заказа Глеб присел у окна, но сосредоточиться никак не удавалось. Что-то мешало, и он не мог понять, что именно. Официантка принесла кофе. Глеб жадно сделал первый глоток – и тут его снова накрыл ужасающий запах зеленого чая с медом. Однако на этот раз усилием воли Глебу удалось довольно быстро взять себя в руки. Так, надо попытаться определить источник. Он приподнялся на стуле, покрутил головой и поводил носом. Нет, непонятно. Пришлось встать и обойти один за другим все столики.

Ага! Запах явно исходил от компании молодых людей, громко обсуждавших недавнюю вечеринку. Может быть, кому-то из них только что принесли чай? Заглядывать ребятам в чашки было как-то уж совсем неудобно. Хотя Глебу показалось, что, судя по размерам, все чашки у них на столе были кофейными.

Постой, а что, если это какая-то парфюмерия? Одеколон? Лосьон после бритья? Букет, конечно, мягко говоря, оригинальный, но разве полки парфюмерных магазинов не ломятся нынче от изобилия упаковок с самыми немыслимыми ароматами? Может, на досуге стоит заглянуть в парфюмерный салон и проверить это предположение?

Пока Глеб раздумывал, компания успела покинуть кофейню вместе с загадочным ароматом. Наконец-то можно расслабиться и покончить с кофе. Глеб вовсе не был уверен, что стоит забивать капитану голову всей этой историей с запахом, тем более что у Лучко и своих дел невпроворот. Он заказал еще кофе и снова уставился в окно, погрузившись в размышления об истории ароматов.

Любопытно, что в древности их использование имело сугубо сексуальную подоплеку. Например, в Египте времен фараонов благовониями было принято натираться перед занятиями любовью. Судя по всему, это было неким актом гуманизма по отношению к партнеру: аромат мирры был призван хоть немного приглушить вонь от месяцами немытого тела.

В свое время Глебу приходилось бывать в степях Монголии, и он прекрасно помнил, как пахли местные чабаны, привыкшие вместо водных процедур натираться жиром. Боже, если египтяне пахли точно так же, то без благовоний шансов на взаимность у них практически не было. Ну да черт с ними, с египтянами, тем более что выражение per fumum пришло, естественно, из латыни и означает «сквозь дым» – по той простой причине, что ароматы в древности были в первую очередь связаны с воскурением благовоний.

Затем перед глазами Глеба встал выжженный солнцем Кипр и спрятавшиеся в оливах руины древней парфюмерной фабрики, размером не уступающей современному заводу. И этот завод чьи-то умелые руки построили еще тридцать веков назад. Среди руин были найдены остатки сосудов, некогда наполненных готовой продукцией. Но жестокое время ничего не пощадило, испарив все до последней капли. Так что не было никакой возможности узнать, как именно пахли древние любовники, пытавшиеся подогреть взаимное вожделение возбуждающим ароматом…

Размышления Глеба были прерваны официанткой, навязчиво желавшей узнать, будет ли клиент заказывать что-нибудь еще. Ощущение уюта вмиг исчезло. Пора было уходить.

* * *

Перед сном Стольцев, прежде чем выключить компьютер, в последний раз залез в свой почтовый ящик. Ему почему-то ни с того ни с сего подумалось, что именно сегодня может прийти какое-то очень важное письмо. Не обнаружив ничего кроме спама, Глеб, поколебавшись, выключать ноутбук не стал. Кликнув на иконке «Создать сообщение», он ввел адрес Бестужевой. Нет, Глеб, конечно, помнил, что в прошлый раз его весьма недвусмысленно отшили. Но в конце концов, разве женщины не любят упорных? Набросав несколько рифм на листке бумаги и удовлетворившись результатом, он перенес строчки на экран:

Извечно пьяный Купидон,

В который раз, попутав дом,

Опять не в то сердечко стрелы навтыкает.

Пускай, придурок – бог Любви,

Ты все равно его зови –

Он и вслепую очень метко попадает…

Вышло доходчиво. Если препятствия, не позволявшие Марине ответить на чувства Глеба, не являются обстоятельствами непреодолимой силы, как выражаются зануды-юристы, то Марина поймет, что следующий ход за ней. Однако, подумав еще, Стольцев пришел к выводу о том, что во всем подлунном мире нет ничего грустнее и глупее насильно навязываемых чувств. Кроме того, легко предположить, что планка относительно мужчин у такой женщины, как Марина, невероятно высока.

Закрыв глаза, Глеб попробовал визуализовать препятствие, которое ему так хотелось бы взять. Он представил себя с шестом на изготовку в прыжковом секторе огромного, заполненного людьми стадиона. Воображаемая толпа ритмично похлопывала, поддерживая его попытку. На табло зажглись цифры: 6:00. Ё‑моё, да тут надо быть как минимум Бубкой!

Чертыхнувшись от досады, Глеб в ответ на великодушное предложение почтовой программы – «Отправить сообщение?» – состроил экрану довольно злобную рожу и выбрал кнопку «Нет».

20. Битва при Мунде

Накануне вечером неожиданно позвонил Пьетро Ди Дженнаро и сказал, что выслал Глебу экспресс-почтой приглашение для участия в историко-лингвистическом симпозиуме, который должен был состояться в Риме уже через неделю. Звонок итальянца приятно удивил Стольцева, они с Ди Дженнаро крайне редко общались по телефону – в основном переписывались, да и то почти всегда по инициативе Глеба. Мало того, «профессоре» оказался в курсе его последней работы, которая еще толком даже не напечатана – она лишь в виде короткой справочной статьи была доступна на сайте stoltsev.ru. Как бы там ни было, Глеб согласился приехать, хотя и понимал, что приглашение, судя по крайне сжатым срокам, явно готовилось впопыхах. Будет любопытно узнать, что скрывается за этой поспешностью: забывчивость Ди Дженнаро или нечто иное? Теперь самое сложное – договориться с Мессалиной о трехдневном отсутствии посреди учебного года. То-то будет битва.

* * *

Глеб записался на прием к Валеевой с самого утра, однако аудиенцию ему назначили только на вечер. В дверях кабинета Глеб столкнулся со слащаво улыбавшимся аспирантом – по слухам, новым фаворитом заведующей. Тот смерил Стольцева ревнивым взглядом. Усмехнувшись, Глеб без стука потянул дверь на себя.

– Что у вас, Стольцев? – раздраженно осведомилась Лариса Васильевна, поправляя макияж.

– Вот зовут на симпозиум. – Глеб выложил на стол приглашение.

– Я вижу, вы с итальянцами нашли общий язык, – проворчала Валеева, мельком взглянув на бланк.

– Лариса Васильевна, очень надо. Решается, можно сказать, моя научная судьба. Очень прошу отпустить.

Он даже сложил ладони в шутливом молитвенном жесте.

– Судьба решается? Уж не собираетесь ли вы от нас сбежать?

Стольцев так и не понял, чего было в этом вопросе больше: негодования в связи с перспективой потери ценного кадра или радости по поводу возможного ухода далеко не самого любимого сотрудника. На всякий случай Глеб на голубом глазу поклялся в вечной верности родной кафедре, а под занавес пустил в ход самый весомый аргумент:

– О замене я договорился.

– Не преждевременно ли?

В голосе Валеевой послышалась угроза. Глеб уже начал жалеть, что позволил себе лебезить. В итоге, несмотря на то что симпозиум начинался в среду, Глеба отпустили только с четверга.

Видя его расстроенное лицо, довольная Лариса Васильевна напоследок съязвила:

– Будьте стоиком. Разве не этому учит наш предмет?

– В гробу я видал этих стоиков, – пробормотал Глеб себе под нос, вспомнив, что когда Сенеку отправили из Рима в ссылку, тот, хотя и числился приверженцем стоицизма, сразу же принялся забрасывать друзей и покровителей письмами, жалуясь на тяготы и лишения ссыльного быта. И это при том что мотал срок на острове-курорте Корсике! Можно только представить, как этот «стоик» запел бы на Колыме.

Выйдя из кабинета заведующей, Глеб долго не мог отделаться от ощущения, что во время разговора он смутно учуял едва уловимый, а потому не особенно пугающий аромат зеленого чая с медом. Или ему показалось?

* * *

Ответного сеанса связи с Таманью пришлось ждать несколько дней. Звонок застал Глеба за рулем. Он переключился на громкую связь. Костин начал с исторического отступления:

– В самом начале девятнадцатого века в двух с половиной километрах к востоку от Гермонассы была найдена стела с надписью, в которой сообщалось о возобновлении постройки дворца херсонесским стратилатом Евпаторием – военачальником при византийском императоре Маврикии…

– То есть конец шестого – начало седьмого века, – машинально уточнил Глеб.

– Именно, – подтвердил Костин. – И хотя стелу нашли давно, обнаружить сам дворец никому не удавалось. А тут, кажется, повезло. Указанный тобой объект полностью соответствует и местоположению, и ориентировочным размерам. Копать пока не начали и до датирования тоже еще далеко, но и на глаз видно – древняя штучка.

У Стольцева защемило сердце. Вот бы сейчас самому хоть на минутку оказаться на прибрежном лугу, под которым, возможно, уже минимум четырнадцать веков скрывается византийский дворец.

– Но скажи, пожалуйста, – полюбопытствовал Костин, – ты-то как про это прознал? Откуда у тебя точные координаты?

Глеб на секунду задумался, не зная, как ответить. Потом все же решил рассказать правду об истории находки.

– Надо же, – удивился Костин, – тут у меня одних только докторов и кандидатов наук за последний год перебывало человек пятнадцать. И никто не догадался посмотреть на снимки в «Гугле». Будет возможность – присылай чудо-ученицу к нам. Пусть увидит раскоп своими глазами.

* * *

Следующая неделя пролетела как один день. Вечером накануне отлета Глеб решил отправиться в букинистический магазин. Дело в том, что у него прямо из рабочего стола пару месяцев назад украли его любимый «Древнегреческо-русский словарь» под редакцией Соболевского. Этот раритетный двухтомник, выпущенный еще в конце пятидесятых, давно стал культовым изданием, а сам профессор Соболевский считался одной из крупнейших фигур классической филологии. Его перу принадлежали лучшие в своем роде, а потому зачитанные до дыр многими поколениями студентов учебники латинского и древнегреческого.

Буре любил рассказывать, как ему в юности довелось послушать несколько лекций этого в ту пору уже почти столетнего университетского патриарха, и обожал цитировать следующий анекдот. Вернувшегося из Крыма Соболевского спрашивают: «Так вы, Сергей Иванович, на юг ездили?» – «Ездил, ездил». – «И на пляже лежали?» – «Лежал, лежал». – «Наверное, роман читали?» – «Нет, греческий словарь. Знаете, куда увлекательней – гораздо больше неожиданностей».

В общем, потеря двухтомника была тяжелой утратой, и Глеб спешно оставил заказы на эту книгу у всех известных ему букинистов. И надо же, сегодня под вечер ему позвонили из книжного магазина «Москва» и сообщили радостную новость – словарь поступил в комиссионный отдел. Несмотря на поздний час, Глеб помчался за книгой.

Стольцев обожал это место еще с советских времен. Ему с детства казалось, что стоящий по соседству памятник основателю города своей могучей десницей указывает вовсе не на здание Моссовета или пришедшую ему на смену мэрию, как многие могли бы подумать, а именно на этот уютный магазин, насквозь пропитанный любовью к книгам и их читателям.

Оценив состояние словаря как вполне приемлемое, Глеб заплатил и уже собирался домой, но тут его взгляд упал на огромный атлас по истории военного искусства, изобилующий красочными картами крупнейших сражений древности. С разрешения продавца Глеб принялся листать эту великолепно изданную книгу. Уже на семнадцатой странице он натолкнулся на описание решающего сражения гражданской войны в Древнем Риме. В той битве помпеянцы потерпели сокрушительное поражение от войск Юлия Цезаря. Воюющие стороны сошлись в бою на территории нынешней Испании семнадцатого марта сорок пятого года до нашей эры. Это произошло возле небольшого городка под названием Мунда.

Munda! Как же он сразу не сообразил? Вот откуда могли взяться загадочные буквы MUND на оттиске монеты. Ну конечно, и даты совпадают. Монета с Геркулесом из справочника Расторгуева была выпущена именно в это время: сорок шестом – сорок пятом годах. И пускай то был серебряный денарий, но ведь такому событию запросто мог быть посвящен и золотой ауреус.

Он в волнении отложил атлас. Так. Значит, монету с такой надписью вполне могли выпустить при Цезаре в ознаменование окончания гражданской войны. Но почему ее тем не менее нет ни в одной известной коллекции? И чем так уж дорога серийному маньяку эта древняя братоубийственная битва при Мунде? А вдруг самое первое предположение Лучко было верным? Может, всех этих мальчиков в свободное от лекционной и семинарской деятельности и впрямь убивает его коллега-историк? Ну или еще какой любитель старины? Нет, чушь какая-то. Хотя все возможно. Был же такой исторический прецедент, когда один испанский коллекционер антиквариата по имени Хуан Висенте с тысяча восемьсот тридцатого по тысяча восемьсот тридцать пятый год убил девять человек только ради того, чтобы завладеть принадлежавшими этим людям книгами. Причем каждый раз лишал человека жизни из-за одной-единственной книги! Ничего не скажешь, настоящий библиофил!

Глеб украдкой бросил взгляд на пожилого продавца, читающего какой-то толстенный фолиант, и силой воображения переселил его в один из милых городков, что выстроились вдоль пляжей Коста-Бравы. Дедушка в этот идиллический пейзаж вписался подозрительно хорошо. Глеб с опаской оглянулся по сторонам. В опустевшем отделе кроме них двоих никого не осталось. Слышно было только, как тикают часы, показывавшие без четверти десять. Будучи натурой впечатлительной, Стольцев поплотнее прижал к себе «Соболевского» и от греха подальше поспешил к выходу. Довольный приобретением и совершенным открытием, он переулками пошел туда, где часом раньше с таким трудом припарковался в рычащей толчее дорогих автомобилей.

Собрав дома чемодан и откупорив на дорожку бутылку вина, Глеб поздравил себя со столь удачным завершением дня. Ну что, есть повод отпраздновать? А что, если ему сегодня, пускай даже и абсолютно случайно, удалось разгадать тайну надписи, отпечатавшейся на виске Грачева?

21. Ди Дженнаро

В четверг рано утром Глеб наконец-то улетел в Рим. Аэропорт Фьюмичино встретил его ветром и моросящим дождем.

Таксист, чертыхавшийся всю дорогу и проклинавший очередной кабинет министров, был одним из тех редких нытиков, что готовы возложить на власти ответственность за любые свои неудачи, обвиняя политиканов во всех мыслимых и немыслимых грехах. Выходя из дому в дождливый ноябрьский день как сегодня, такой брюзга по привычке хрестоматийно жалуется, глядя на тучи: «Piove, governo ladro! – Опять дождь – в правительстве одни воры!» Впрочем, ни погода, ни безостановочное брюзжание таксиста не смогли испортить Глебу радость от очередной встречи с Вечным городом.

* * *

Взяв любезно предоставленный портье зонт, Глеб, как обычно, первым делом отправился поклониться Форуму. В который раз обойдя величественные античные святыни, он решил пройтись по узенькой неприметной улочке Сан-Теодоро, где в отличие от соседних кварталов царили тишина и спокойствие. А между тем, двадцать столетий назад именно здесь пролегала центральная артерия древнего города, носившая название Vicus Tuscus – улица Этрусков.

Надо сказать, Стольцев забрел сюда не случайно – этруски имели непосредственное отношение к его нынешнему визиту в Рим, но об этом он позже расскажет на симпозиуме. А пока Глеб шел, с интересом разглядывая относительно современные фасады, силясь представить, как во времена Цезаря выглядел этот римский Бродвей, по обеим сторонам которого когда-то располагались самые дорогие в древнем городе магазины. Как легко догадаться, всей торговлей здесь исконно заправляли давшие название улице этруски, заслуженно слывшие непревзойденными мастерами ремесел и прожженными торгашами, ломившими немалые деньги за любую мелочь. Марциал, гений античной эпиграммы, некогда жаловался, что был готов купить своей возлюбленной все что угодно, даже целую горсть изумрудов, но только не модную шмотку в заоблачно дорогих лавках на улице Этрусков.

Забавно, но с тех пор ценовая политика относительно одежды модных итальянских марок, в сущности, не изменилась. В свой прошлый приезд Глеб прошелся по Виа-Кондотти, давно превратившейся в современный аналог Vicus Tuscus и пестревшей вывесками «Армани», «Прада», «Труссарди» и прочими. К своему глубокому сожалению, рассмотрев ценники, Глеб обнаружил, что может себе позволить разве что брючный ремень, да и то с двукратной уценкой. Впрочем, в отличие от абсолютного большинства соотечественников он стремился в Италию вовсе не за модной одеждой. Ведь если у россиянина еще и был шанс прикоснуться к греческой истории у себя дома в Северном Причерноморье, то, для того чтобы припасть к истокам Рима, нужно было ехать сюда и только сюда. Что Глеб и делал при любой возможности.

На обратном пути, уже в двух шагах от скромного отеля, стоящего далеко за пределами старинной крепостной стены, Глеб наткнулся на посудную лавку, где приобрел очаровательный набор из миниатюрного подноса и двух крохотных керамических чашек, идеально подходящих для ристретто. Он уже давно искал нечто подобное, поскольку, будучи настоящим эстетом, не переносил вида этого «самого итальянского» кофе на дне демитассе, исконно предназначенной для стандартного эспрессо.

Покончив с покупками, Глеб решил еще немного пройтись в поисках симпатичной траттории, где можно было бы отобедать. Вскоре он набрел на премилую вывеску на дверях очередной забегаловки. Да, сюда точно стоит зайти. Скрупулезно изучив меню, Глеб заказал пол-литра разливного вина и фирменное предложение от шефа – пасту с кабанятиной. Жизнь сразу показалась прекрасной и удивительной.

Alla salute![4] – мысленно чокнулся сам с собой Глеб и очень пожалел, что ему не с кем разделить радость наслаждения моментом.

* * *

Ближе к вечеру, прихватив бутылку «Столичной», он постучался в дверь гостиничного номера, где остановился Ди Дженнаро. Ему открыла улыбающаяся незнакомка с бокалом в руке. Внутри стоял многоязыкий гвалт и запах разлившегося по столу спиртного. Интернациональная вечеринка была в самом разгаре.

Завидев Стольцева, дон Пьетро кинулся к нему и стиснул в железных объятиях. Глеб с удовлетворением отметил про себя, что, несмотря на продолжительность медвежьих ласк итальянца, он в очередной раз смог наглухо зашториться, избежав видений.

Ди Дженнаро был личностью чрезвычайно колоритной. Необыкновенно энергичный и моложавый, он в свои шестьдесят выглядел просто красавцем: короткие, вьющиеся волосы с благородной проседью на висках, нос с небольшой горбинкой, дочерна загорелое лицо с ярко-синими глазами и ослепительно-белые зубы – злые языки поговаривали, что искусственные. Картину довершали модные дизайнерские очки, которых в коллекции дона Пьетро насчитывалось по меньшей мере десятка три.

А главное, итальянец был настоящей звездой археологии, почетным членом бесчисленного множества академий и научных обществ. Впрочем, у Пьетро Ди Дженнаро имелись и свои слабости. В душе он был авантюристом похлеще Шлимана и мог не моргнув глазом подтасовать исторические факты для подтверждения своих научных теорий. А еще дон Пьетро очень не любил делиться славой с коллегами.

Ну а вне археологии итальянец слыл утонченным бонвиваном, отъявленным забиякой и неисправимым донжуаном. В редкие часы досуга во времена совместной экспедиции в Тоскане убежденный холостяк Ди Дженнаро наставлял своего младшего российского коллегу, как следует составлять расписание полевых работ, чтобы и дело сделать, и не одичать.

– Послушай, amico[5], – поучал он на смеси английского с итальянским в ту пору еще не женатого Глеба, – на каждом archaeological site[6] нужно завести не менее двух интрижек. Одну – с кем-то из участниц экспедиции, а другую – где-нибудь на стороне.

Помнится, сам Ди Дженнаро с этой задачей справился просто блестяще, основательно перевыполнив план. Впрочем, в то лето даже застенчивый Глеб и тот сподобился – правда, только в лагере, сведя дружбу со стажеркой из Польши. О том, чтобы завести шуры-муры с итальянкой, да еще из глубинки, он и не мечтал, зная о горячности местных мужчин и вековых традициях вендетты. А вот бесстрашного дона Пьетро это, похоже, совершенно не пугало. Ди Дженнаро, его неприлично юная пассия и Глеб с подружкой почти каждые выходные отправлялись к побережью отведать свежей рыбы и доброго вина, а потом нагишом резвились на пустынном песчаном пляже. Да, то была абсолютно лучшая экспедиция в жизни Глеба.

Он выпил предложенный ему бокал и, сославшись на усталость, отправился к себе в номер. Участвовать в «продолжении банкета» ему сегодня не хотелось. Прощаясь, Ди Дженнаро сказал:

– Compagno, у меня к тебе есть разговор. Не улетай, не переговорив со мной.

Дон Пьетро частенько обращался к Глебу этим интимно-левацким словом «товарищ».

* * *

Его выступление стояло в списке третьим, поэтому можно было не особенно торопиться, тем более что первый доклад был посвящен «исторической эволюции заглавных букв средневековой латыни» и должен был, по идее, погрузить в мертвецкий сон даже самых бодрых и любознательных.

Стольцев отправился в буфет и еще раз проглядел свои тезисы за чашкой эспрессо-романо, ароматизированного свеженатертой лимонной цедрой. Так, как в Италии, кофе вам не приготовят нигде. А уж эспрессо и подавно. Через полчаса Глеб отправился в зал – ждать своей очереди.

Доклад Глеба был посвящен попытке расшифровать одну надпись, не так давно найденную на этрусской вазе. Письменные источники донесли до наших дней более десяти тысяч слов этого непонятно откуда взявшегося языка, из которых к сегодняшнему дню удалось понять лишь чуть больше ста. Само собой, каждое новое разгаданное слово становилось событием – разумеется, при условии, что научное сообщество одобряло версию перевода. И хотя Стольцев не был чистым этрусскологом, он с удовольствием посвящал расшифровке этой письменности почти все свободное время. Свои гипотезы Глеб, как правило, строил на поиске языковых соответствий между латинскими, греческими и этрусскими надписями, обнаруженными на схожих по форме и предназначению предметах.

Когда из динамиков прозвучало его имя, Глеб с легким и даже приятным волнением отправился к трибуне, абсолютно уверенный в правильности своих выводов и результатов расшифровки. Он не мог дождаться момента, когда торжественно объявит о том, что отныне научному сообществу достоверно известно, как этруски когда-то называли небо.

* * *

По окончании симпозиума Ди Дженнаро закатил шумную вечеринку в ресторанчике с родной сицилийской кухней неподалеку от гостиницы. Надо отдать должное вкусу итальянца – место он выбрал наимилейшее. Как обычно, банкет проходил в излюбленном жанре «симпосия» – так древние греки называли организованные попойки, впоследствии давшие название научному форуму. Глеб еще во времена раскопок в Тоскане неоднократно принимал участие в этих почти ритуальных застольях.

Ди Дженнаро, как всегда, самовыдвинулся на должность «симпосиарха» – древнегреческого аналога тамады и распорядителя застолья, в чьи обязанности, среди прочего, входило определять количество выпитых бокалов и поддерживать равную степень опьянения среди «симпосиастов». Уж в чем в чем, а в этом Ди Дженнаро знал толк и мог незаметно опоить практически любого.

Для начала симпосиарх торжественно огласил имена присутствующих и, пересчитав собравшихся, не преминул невзначай процитировать Платона, утверждавшего, что именно девять гостей – оптимальное число сотрапезников для создания правильной атмосферы, ибо оно равняется количеству муз. Надо признать, дон Пьетро слегка слукавил, забыв добавить, что Платон, по тогдашней традиции, имел в виду только мужчин, поскольку гетеры гостями не считались. Глеб окинул взглядом присутствующих дам. Н-да, на гетеру тянула разве что грудастая норвежка, да и то с трудом.

Дон Пьетро напомнил собравшимся, что в обязанности симпосиарха входило определять, в каком соотношении вино будет по греческому обычаю разведено водой, и под общий хохот сообщил, что принял решение сегодня напитки вообще не разбавлять. Всех гостей обнесли отменным шардоне, сделанным из винограда, собранного у подножия Этны. Вулканический туф придал букету едва уловимые тона табака, а окрестные луга – легкий аромат фиалки.

Повинуясь воздействию вина и лирической музыки, мысли Стольцева на какое-то время плавно перешли к оставшейся в Москве Марине.

Уже через полчаса грудастая норвежка, как оказалось, имевшая докторскую степень по палеолингвистике, слегка заплетающимся языком предложила Глебу поподробнее ознакомиться с коллекцией компакт-дисков Стинга в ее гостиничном номере. Глеб несколько секунд пофантазировал на этот счет, но затем вежливо отклонил предложение. Его мысли были слишком заняты другой женщиной.

Норвежка, желая поддержать разговор, похвалила сицилийские разносолы и для порядка поругала кухню Испании, где ей совсем недавно довелось побывать на очередном научном форуме. Стольцеву, который считал себя закаленным «гастротуристом» и, по его собственному выражению, уже успел объесть пол-Европы, стало немного обидно за испанцев. Он с вожделением вспомнил валенсийскую паэлью, андалусские окорока, коронное блюдо кастильских кулинаров – бычий хвост в вине и потрясающие морепродукты, какие можно отведать только на берегах галисийских фьордов. Что уж и говорить о кухне басков, законно считающихся лучшими поварами по обе стороны Пиренеев.

Норвежка без умолку продолжала чихвостить испанские харчи. Господи, кто бы говорил! Скажите на милость, ну что взять с державы, чей вклад в кулинарные анналы ограничивается одним-единственным и, мягко говоря, специфическим блюдом? Вы не пробовали лютефиск? Значит, вам крупно повезло. Само название lutefisk означает «рыба в щелочи». И это вовсе не какая-то там фигура речи – перевод следует понимать буквально. Тут будет нелишним напомнить, что вообще-то щелочь традиционно используют в областях, далеких от кухни, – например, в химической промышленности при производстве удобрений. Любопытная деталь: чем ниже содержание щелочей, тем более безопасным для почвы считается удобрение. Не случайно же с помощью щелочи выжигают сорняки. Напрочь, до корней. В общем, чтобы вынести вкус лютефиска, надо быть либо викингом, либо как минимум его прямым потомком. Так что не было ровным счетом ничего удивительного в том, что совершенно безобидная для сорняков испанская стряпня норвежку как-то не впечатлила.

Постепенно веселье из древнегреческого стало походить на чисто русское. Никогда не пьянеющий Ди Дженнаро наконец улучил минуту поговорить с Глебом на тихой веранде.

Для начала после очередного традиционного «чин-чин» итальянец поздравил Глеба с отличным докладом. Затем разговор плавно перешел к следу, предположительно оставленному невесть как оказавшейся в России неизвестной римской монетой. Глеб еще накануне приезда сообщил коллеге о мучительных поисках расшифровки загадочной надписи, а теперь поделился с ним самой свежей версией насчет битвы при Мунде. Ди Дженнаро нашел это предположение очень любопытным.

– Чисто теоретически, монета, выпущенная в то время, могла бесследно кануть в суматохе гражданской войны. Причиной тому могла быть малочисленность тиража или, например, потеря оригинального чекана, который потом по каким-то причинам так и не смогли восстановить.

– То есть ты полагаешь, что след все же мог быть оставлен неизвестным науке цезарианским ауреусом?

Симпосиарх жадно приложился к бокалу и лишь затем ответил:

– Все возможно. Хотя, конечно, странно, что нет письменных упоминаний о монете. Мы же говорим о Юлии Цезаре, а это очень неплохо изученный период, сам знаешь. Так что ты либо напал на редчайшую находку, либо на дешевую имитацию.

– Так все же имитацию или подделку?

– О подделке, полагаю, речь не идет. Фальшивомонетчики нынче копируют только широко известные образцы, массово востребованные коллекционерами, и делают это, надо отдать им должное, просто великолепно.

Дон Пьетро оглянулся, подозвал официанта, взял у него бутылку и самолично подлил вина Глебу и себе.

– Знаешь, я же хотел поговорить с тобой совсем не об этом… – Тут он поднял указательный палец, как бы заручаясь стопроцентным вниманием собеседника. – Ты отменно владеешь латынью, прекрасно знаешь греческий, включая диалекты. Да еще твои новые способности. Все это вместе дает тебе абсолютно уникальные возможности. Зачем тебе с такими талантами душная Болонья?

Глеб слегка опешил. Да, он в свое время написал Ди Дженнаро о происшествии в каменоломне, его последствиях и даже о невероятных результатах визита к коллекционеру Гурину, это факт. Но откуда дон Пьетро узнал о переговорах Глеба с университетом в Болонье? Вот уж действительно, научный мир тесен.

Ди Дженнаро снова взял бутылку и, в очередной раз освежив Глебу и себе, перешел к существу вопроса:

– В общем, так. Приезжай ко мне следующим летом, я найду достойное применение твоим способностям. Считай, что трехлетний грант у тебя в кармане. А там, если захочешь, и о долгосрочном контракте поговорим.

Они в очередной раз чокнулись. За такое предложение и в самом деле стоило выпить.

– Кстати, о твоем даре. Есть у меня в этой связи к тебе одно дельце, но об этом потом, на трезвую голову… – проронил симпосиарх напоследок, еще больше заинтриговав Глеба.

* * *

Собираясь покинуть кабинет на выходные, Лучко по традиции подводил итоги истекшей недели. Итак, Семеныч нашел след от неизвестной инъекции. Звонок матери Меригина результатов не дал, она про укол ничего не знала. Поэтому капитан решил, что нужно послать кого-то еще раз поговорить с тренером и товарищами Меригина по команде. Может, они в курсе? Однако отправленный в спортклуб сотрудник доложил, что команда в полном составе, включая тренера, улетела на сборы куда-то в Краснодарский край.

«Богато живут молодые спортсмены!» – позавидовал капитан. Придется отложить встречу с тренером до его возвращения в Москву, тем более что разговор был, понятное дело, не телефонным.

Лучко тяжелым взглядом посмотрел на пухлую папку с делом душителя, немым укором возвышающуюся на столе. Какой-то заколдованный висяк!

Капитан сделал над собой усилие и вновь раскрыл дело, чтобы подшить свежие материалы. Как обычно, последним пришел результат спектрального анализа. Ну-ка, посмотрим. Капитан придвинул папку поближе к лампе и углубился в заключение. Из приложенной таблицы и короткого сопроводительного комментария вытекало, что на коже Меригина, как и на коже Грачева, снова обнаружены частицы золота.

* * *

Вечеринка в сицилийской таверне достигла апогея. Ди Дженнаро произнес забавный, хотя и немного дерзкий тост, по обыкновению ловко балансируя на грани приличия. Он вспомнил о вавилонском обычае, описанном в «Истории» Геродота. Там сказано, что каждая вавилонянка однажды в жизни должна была прийти в святилище богини любви Милитты и отдаться чужестранцу. Женщина не имела права покинуть храм, пока не исполнит обет, и чем привлекательнее она была, тем скорее возвращалась домой. В итоге дон Пьетро предложил выпить за то, что если бы сей варварский обычай был по какой-то невероятной причине возрожден в наши дни, то, по его ученому мнению, ни одной из присутствующих дам не пришлось бы долго околачиваться на паперти вавилонского храма.

Судя по бурной ответной реакции, тост женщинам явно польстил. А Глеб тут же припомнил опущенный итальянцем пассаж: Геродот писал, что отдельные вавилонские дурнушки проводили в святилище по нескольку лет, прежде чем на них решался покуситься какой-нибудь не особо разборчивый путник.

Глеб еще раз обвел «симпосиасток» критическим взглядом и пришел к неутешительному выводу: писаные красавицы в науку по-прежнему не идут. Упомянутый Ди Дженнаро священный обет по-быстрому могла бы исполнить только общительная норвежка. Стольцев, всегда умевший каким-то шестым чувством оценить женский потенциал, прикинул, что этой целеустремленной фемине на все про все вряд ли понадобилось бы более получаса, включая молитву, церемонию жертвоприношения и, собственно, соблазнение одного-двух чужестранцев. А вот остальных присутствующих на симпосии дам суровые вавилонские законы обрекли бы на долгие муки. Поэтичная фразочка «стать вечной пленницей храма Любви» выглядит заманчивой только на словах.

* * *

Некоторое время Лучко рассеянно рассматривал медицинский отчет, переваривая сведения, полученные от экспертов. Значит, снова золотой след? На этот раз на шее и подбородке. То есть ровно в том месте, где обнаружены кровоподтеки. Значит, убийца опять использовал то же самое оружие, с помощью которого оглушил Грачева? Но почему на этот раз удар пришелся не в голову, а в шею? Тут надо подумать. Например, Меригин мог попросту увернуться. Реакция у спортсмена наверняка была что надо. Ну а след на подбородке только подтверждает предположение о кастете, так что поиски холодного оружия прекращать не стоит. Лучко захлопнул папку и запер ее в сейф.

* * *

Неугомонная норвежка с азартом переключилась на Ди Дженнаро. Судя по ответным репликам, утопавшим в сицилийских напевах, дон Пьетро с удовольствием согласился прослушать ее любимую балладу Every Breath You Take и осмотреть дизайнерские интерьеры гостиничного сингла с «волшебным видом на Тибр».

Попрощавшись, Глеб отправился в свой номер и, просто умирая от любопытства, засыпая, силился понять, что же имел в виду Ди Дженнаро, когда говорил о деле, имевшем какое-то отношение к его дару. Да, дон Пьетро определенно имел на него какие-то виды.

22. Подарок

Утром с больной головой Глеб отправился по магазинам. Известное дело: легкий шопинг – лучшее средство от тяжелого похмелья.

В одном переулке он набрел на художественную лавку, где обнаружил потрясающие пейзажи: лазурные волны, скалы с терракотовым отливом, исчезающие в дымке холмы, покрытые изумрудными кипарисами. Продавщица рассказала, что полотна сдала на комиссию молодая россиянка, приехавшая в Италию оттачивать мастерство на здешней богатой натуре. Глебу показалось, что, судя по картинам, оттачивать мастерство дальше было просто некуда. Он вообще давно смекнул, что если на оживленной улице Рима, Парижа или Вены вы среди откровенной туристской клюквы и мазни вдруг увидели по-настоящему талантливые работы и толпу глазеющих на них зевак, скорее всего, автором окажется выходец из СНГ. Чему-чему, а рисовать у нас, как теперь становится понятно, учили превосходно.

Поначалу хозяйка магазинчика заломила непосильную цену. Изрядно поторговавшись, Глеб купил небольшое полотно, на котором хрупкая угловатая девочка в раздуваемом ветром платьице сидела на берегу и, положив подбородок на колени, печально смотрела на море.

* * *

Вернувшись в отель и оставив покупки в номере, Глеб поспешил к Ди Дженнаро. Итальянец тут же заказал еду и непременную бутылку вина. Затем он с важным видом достал из портфеля небольшую коробочку и бережно извлек оттуда изящную античную фибулу – заколку, которая, судя по всему, некогда скрепляла одежды какой-то весьма состоятельной персоны. Золотое украшение было выполнено в виде змеиной головы с раздвоенным языком.

– Что ты можешь сказать об этой вещице?

Глеб повертел заколку в руках.

– Какая прелесть! Отменная работа. Скорее всего, римская.

– Я не о том.

Итальянец испытующе посмотрел на Глеба. Ах вот оно что. Ди Дженнаро не терпится протестировать его способности. Ну что ж, попробуем не разочаровать коллегу. Глеб улыбнулся и сосредоточенно закрыл глаза.

Первая картина оказалась самой ужасной из всех, что ему доводилось видеть. Глебу почудилось, что его тело сжигают. Причем не на костре, а в печке! Будто его по самую макушку забросали тлеющими углями. Он закричал что есть силы. Крик прозвучал женским визгом. Боль и страх были так сильны, что перелистнуть эту кошмарную картину стоило немалых усилий.

Следующее видение было уже совсем другого рода. Глеб страстно занимался любовью. С мужчиной. Его любовником был темнокожий атлет, чье могучее тело пестрело многочисленными шрамами. Их было столько, что Глеб невольно задался вопросом, как ухитрился выжить человек после стольких ранений. Особенно впечатляло лицо. Казалось, этого силача всю жизнь регулярно били по голове острыми, тупыми и любыми другими подвернувшимися под руку предметами, не говоря уже обо всех мыслимых видах оружия.

Когда до кульминации страстной сцены оставались считаные секунды, сильный толчок и последовавший за ним отзвук взрыва колоссальной силы отвлекли любовников, заставив их нехотя разжать объятия…

– Fantastico![7] – воскликнул Ди Дженнаро, потрясенный описанием последних мгновений жизни хозяйки прекрасной заколки. Театрально воздев руки к небу, он взволнованно затараторил: – Madonna Santa![8] Дружище, скажи, ты представляешь себе план раскопок в Помпеях?

– В общих чертах.

– А место расположения казармы гладиаторов хотя бы помнишь?

– Смутно.

– Так вот, там, совсем рядом, в свое время были найдены обуглившиеся останки и богатые украшения некой важной матроны. В том числе и эта самая фибула. Представляешь, я столько раз размышлял над этой загадкой: «Ну что могло привести женщину из высшего общества в столь неблагополучный и опасный квартал?» Кажется, теперь я знаю ответ. И это совершенно невероятно! Assolutamente fantastico!

Взволнованный дон Пьетро смочил горло глотком вина, но тут же отставил бокал, поскольку для по-настоящему «красноречивой» жестикуляции ему было категорически мало одной-единственной конечности. Классическим для итальянцев жестом он сложил пальцы обеих рук щепотками и, потрясая получившимися культяпками у самого лица Глеба, продолжал изливать свои чувства:

– Amico, ты хоть понимаешь, что твой новый дар делает тебя единственным историком в мире, кто способен не только прочитать о событиях древности в пыльных манускриптах, но и практически стать их свидетелем! Увидеть историю и ее творцов своими глазами! Я уж не говорю об атрибуции древних памятников. Здесь тебе вообще не будет равных. Ты же теперь можешь чуть ли не заглянуть в глаза самому Фидию или Поликлету, пока остальные вынуждены полагаться исключительно на интуицию, сравнительный анализ и лукавые изотопы.

Дон Пьетро торжественно поднялся на ноги и заключил свою тираду классическим латинизмом:

– Ergo bibamus! – «Так выпьем же!»

Глеб, все еще страдая от похмелья, только сделал вид, что отпивает.

Подошло время отправляться в аэропорт. Ди Дженнаро стиснул Глеба в железных объятиях.

– Приезжай ко мне, как только сможешь. Нас ждут великие дела.

* * *

Поднимаясь по трапу в салон самолета, Глеб думал о том, что рано или поздно снова сюда вернется. Финал сегодняшнего разговора никак не выходил у него из головы. Что конкретно означает «приезжай ко мне»? Куда именно? Может, речь шла о Неаполитанском археологическом музее, где дон Пьетро был членом попечительского совета и, кажется, метил на должность директора? Хм, весьма заманчиво – в этом музее, кроме всего прочего, собраны уникальные экспонаты, обнаруженные во время раскопок у подножия Везувия, где когда-то стояли погибшие во время извержения Помпеи, Геркуланум и Стабии. А может, Ди Дженнаро звал в свой родной университет в Палермо? Не суть важно. Оба города стоят на море, оба слывут не только научными центрами, но и известными курортами. Что, конечно, большой плюс. С одной стороны, Ди Дженнаро склонен бросаться словами, а с другой – всяко может статься.

* * *

Получив багаж, Стольцев отправился на поиски транспорта. Прочно прописавшаяся в Шереметьеве «мафия» со словами «Такси недорого» дружно требовала от трех тысяч рублей за не особо далекую поездку. Кстати, аналогичное заклинание Глеб слыхал и от венецианских гондольеров, столь же бесстыдно накручивающих цену за романтическую прогулку по живописным каналам. «Катаемся на гондолах, катаемся на гондолах. Гондолы недорого!» – выкрикивают упитанные парни в элегантных шляпах на пристани Сан-Марко, а затем в ходе последующего торга обнаруживают полное неведение насчет существования купюр достоинством менее ста евро. В отсутствие конкуренции, однако, желающим прокатиться по каналам приходилось раскошеливаться. Но то заграница, а это все-таки Москва, и уж в родном-то городе Глеб умел найти ходы-выходы.

Пройдя каких-то триста – четыреста метров, он добрался до стоянки, где частные «извозчики», желавшие отвезти его домой за одну тысячу рублей, просто выстроились в очередь. Глеб отдал предпочтение парню, втихаря сбросившему лишнюю сотню с «профсоюзной» цены. Они сели во вместительный серебристый седан и отправились в столицу.

Водитель время от времени развлекал пассажира рассказами о рыбной ловле. Надо сказать, Стольцев невзлюбил рыбалку с детства – с того самого дня, как отец подсунул ему знаменитую книгу Сабанеева «Жизнь и ловля пресноводных рыб» вместе с парой выпусков журнала «Рыболов-спортсмен» в надежде, что отпрыск когда-нибудь разделит его любимое увлечение. Не вышло. Уже на третьей странице маленький Глеб натолкнулся на душераздирающее описание зимней ловли окуня. Чего стоила одна только рекомендация: «Поймайте окунька, вырвите у него глаз и насадите на небольшую светлую блесенку…» Во как! Характерное для подобной литературы обилие уменьшительных суффиксов с тех пор прочно ассоциировалось у Глеба с крайней жестокостью и садизмом. В общем, рыболовом Стольцев так и не стал.

Из вежливости делая вид, что слушает, Глеб рассеянно глазел по сторонам. В какой-то момент его взгляд упал на приборную панель автомобиля. Она была оригинальным образом расположена не со стороны водителя, а ровно посередине, наподобие того, как это принято в авиации. В ту же секунду в голове Глеба будто что-то щелкнуло. Это же та самая машина! Вот здесь на пассажирском сиденье и был задушен Меригин. Да и Грачев, скорее всего, тоже! Глеб вытер испарину и посмотрел на «бомбилу». Тот выглядел весьма дружелюбным и взахлеб описывал потрясающую рыбалку где-то в районе Завидова.

Да что это со мной? Конечно, этот автомобиль не может быть машиной убийцы. Но он совершенно точно является ее стопроцентным близнецом.

– Извините, а как называется ваш автомобиль? – Вопрос Глеба прервал описание фантастического клева.

– «Ниссан-примера», – бодро доложил «бомбила». – Нравится?

Глеб сделал над собой усилие и кивнул.

* * *

Первым делом Глеб позвонил Лучко и рассказал, что по чистой случайности опознал марку автомобиля из видения. Затем поделился своей гипотезой относительно того, что на монете может быть упомянута битва при Мунде. Капитана, однако, это последнее открытие совсем не тронуло.

– Эх, если бы исторические познания помогли нам поскорее найти убийцу – другое дело. А так твои научные изыскания заинтересуют разве что этого ботаника Расторгуева.

– А меня ты тоже за глаза называешь ботаником? – усмехнувшись, спросил Глеб.

– Ну почему же сразу ботаником?

– Но признайся, как-то ведь ты меня прозвал?

– Вообще-то да, – улыбнулся Лучко. – В отделе мы тебя между собой зовем Нестором.

– Нестором?

Глеб расхохотался. Нестор – это что-то новенькое. Так его еще не называли.

– А как расследование?

– Оно все так же пробуксовывает, – честно признался капитан и обстоятельно ввел Стольцева в курс последних событий, первым делом упомянув о результатах спектрального анализа.

* * *

Бумажный пакет, с которым Глеб явился на сеанс, он вопреки всем правилам хорошего тона попросил при нем не разворачивать. Марина вскинула глаза, что не хуже рассыпанных по галактике черных дыр могли поглотить кого угодно, но возражать не стала, хотя и сочла этот жест весьма пижонским. И была совершенно не права. На самом деле эта просьба родилась у Глеба абсолютно спонтанно. Он вдруг еще раз оглядел богатую бестужевскую пинакотеку и подумал, что не перенесет натужной благодарности в случае, если картина Марине не понравится. В Италии, подавшись импульсу, Глеб совсем позабыл, что в роду Бестужевых и своих живописцев навалом. И что воспитанные в такой семье художественные вкусы могут оказаться слишком утонченными для пейзажа, купленного в римской лавке, пусть и за немалые для его кошелька деньги. В общем, после сеанса, едва отъехав от Марининого дома, Глеб начал в голос чертыхаться, раскаиваясь в своей дурацкой затее.

Возвращение домой по московским пробкам заняло почти полтора часа. Срок вполне достаточный для того, чтобы двумя-тремя движениями вскрыть перевязанный бечевкой бумажный пакет, осмотреть картину и из чистой вежливости отзвониться дарителю. Однако звонка так и не последовало.

* * *

Припев битловской песни All You Need Is Love, совсем недавно установленной Глебом в качестве мелодии звонка на мобильном, раздался только через час. В голосе Марины звучали какие-то незнакомые ему интонации.

– Скажи, а где ты ее взял?

– Картину? Купил.

– Где?

– В… э-э… магазине. В Риме.

– В Италии? Ничего себе!

– Ну да.

– Но почему ты решил, что картина мне понравится?

«Началось», – с тоской подумал Глеб. Оправдывались его наихудшие опасения.

– Пейзаж мне так приглянулся, что я подумал… – Глеб вздохнул и решил разом прекратить свои мучения. – Знаешь, извини. Это, наверное, была плохая идея…

Он уже выискивал тактичный способ закончить этот неловкий разговор, но оказалось, что Марина и не думала прощаться.

– Плохая идея? Ты что? Да это, наверное, лучший подарок в моей жизни!

– Серьезно?

– Я ведь ее уже видела.

– Кого? – Глеб решительно не понимал, что происходит.

– Картину.

– Где?

– Это долгая история… – Тут Марина как-то неловко осеклась.

– Ты уверена?

– Абсолютно. Такую подпись ни с какой другой не спутаешь.

Что правда, то правда. Авторская подпись действительно была необычная. Буквы складывались во вполне осмысленное слово «ВаГон» и своим силуэтом слегка напоминали паровозик, несущийся на всех парах.

– Так тебе действительно понравилось? – неуверенно переспросил Глеб.

– Ты даже не подозреваешь, насколько. – В голосе Марины опять зазвучали загадочные нотки.

Повесив трубку, Глеб воспрянул духом. Кажется, угодил. Хотя разговор у них вышел какой-то странный. Глеба не оставляло ощущение, что Марина чего-то недоговаривает.

* * *

Бестужева не стала рассказывать всех деталей этой невероятной истории. Нетерпеливо распаковав подарок Стольцева, едва тот ушел, она потом целый час просидела перед картиной как прикованная, оставаясь на грани истерики, то улыбаясь, то норовя расплакаться. Что это? Очередное проявление сверхъестественных способностей Стольцева? Или посланный судьбой знак?

Она долго собиралась с духом, прежде чем позвонить, но объяснить нахлынувшие на нее чувства так и не смогла. Может, Глебу для того и нужно было улететь далеко-далеко от Москвы, чтобы совершенно случайно найти тот выброшенный ключ, которым она когда-то наглухо заперла свое вдребезги разбитое сердце? И вообще, что такое случайность? Разве это не заранее спланированный какими-то шкодливыми богами сюрприз?

Еще зимой они с Гошей, прогуливаясь по центру, зашли в кафе в Лубянском проезде. Отношения к этому моменту уже были натянуты до предела, и этот ужин, как выяснилось впоследствии, оказался их последним совместным выходом в свет – потому-то память и сохранила столько деталей.

В тот вечер кроме довольно приличной еды в заведении обнаружилась персональная выставка некой Варвары Гончаровой, которая талантом, похоже, совсем не уступала своей знаменитой однофамилице, чьи картины уходят с молотка за миллионы долларов.

Марину, прекрасно умевшую отличить хорошую живопись от плохой, впечатлили как минимум три работы из двадцати, что были выставлены в фойе. Еще запомнилась забавная и очень стильная подпись, составленная из первых букв имени и фамилии. Но больше всего ее поразило небольшое полотно с угловатой девочкой, глядящей на море.

23. Мессалина

Заканчивая вторую пару, Глеб с раздражением услышал за спиной то и дело повторяющиеся смешки. Обернувшись, он заметил, что студенты что-то по очереди рассматривали и передавали друг другу. Интересно, что это?

Прозвенел звонок, и толпа гурьбой кинулась в сторону буфета, чуть не опрокинув преподавателя. Повинуясь инстинкту самосохранения, Глеб прижался к стене и, дождавшись ухода последнего студента, принялся складывать вещи в портфель.

Стольцев уже выходил из аудитории, когда его взгляд упал на валявшийся на полу тетрадный лист с карандашным рисунком. Лицо на портрете показалось ему знакомым. Да и манера автора тоже – Глеб сразу узнал руку, что не так давно изобразила его самого в образе голливудского героя. Он нагнулся, чтобы получше рассмотреть изображение, и расхохотался. Это был мастерски сделанный шарж на Валееву. Собственно, Лариса Васильевна с ее гротескным подбородком и вечно недовольно поджатыми губами-ниточками была ходячей карикатурой на саму себя, и художнику даже не пришлось особо утрировать. Внизу под рисунком было написано известное изречение великого мыслителя, только заканчивалось оно знаком вопроса: «Лицо – зеркало души?»

Глеб еще раз хохотнул и, оставив листок на полу, отправился на перерыв.

* * *

В преподавательской он рассказал про карикатуру Буре. Тот, усмехаясь, рассудил:

– Однако эта цитата из Кикеро превращает безобидный шарж в колкую сатиру. – Профессор всегда называл Цицерона не иначе как Кикеро – на древнеримский манер. – А что вы сделали с этим шедевром?

– Оставил там, где нашел. Хотя, думаю, безопаснее всего было бы разорвать его на мелкие кусочки.

– Уничтожить такую ценную вещь? Ни за что! – возмутился профессор. – Я заберу шарж в личную коллекцию. В какой аудитории это было?

– В сто третьей.

– Прекрасно. У меня там как раз следующая пара. Так что, пока не поздно, я, пожалуй, потороплюсь.

Буре подхватил свой потертый портфель и быстрым шагом отправился в аудиторию, однако никакого рисунка, к своему разочарованию, там так и не обнаружил.

* * *

После того как Глебу удалось опознать автомобиль, Лучко затребовал в ГИБДД статистику по автотранспортным средствам Москвы. И вот сегодня документ наконец попал к нему на стол. Оказалось, что в столице только за семь месяцев текущего года было зарегистрировано аж двенадцать тысяч сто семьдесят новых автомобилей марки «ниссан». Из них седаны и хетчбэки «примера» составили примерно полтысячи – и это не считая тех, что зарегистрированы в ближнем Подмосковье. А если учесть, что эта броская приборная панель, которую опознал Стольцев, появилась в результате рестайлинга, случившегося еще несколько лет тому назад, общее число владельцев модели было просто астрономическим. Проверить всех хозяев абсолютно нереально.

Одно хорошо – автомобиль весьма приметный. Если разыскать свидетелей, возможно, они сумели бы опознать машину. Опять сплошные «если бы». Снова мимо. Лучко выругался. Негромко, но весьма витиевато.

* * *

Лариса Васильевна с окаменевшим лицом сидела в своем рабочем кресле. Двери кабинета были плотно прикрыты. Перед заведующей на столе лежал смятый тетрадный листок с карандашным рисунком.

Ну и кто же это нарисовал подобную мерзость? Еще и надпись сделал, причем от руки. Напрасная неосторожность. Вооружившись лупой, Лариса Васильевна внимательно изучила буквы, потом тетрадную бумагу. Хм, в мелкую клетку. Таких я давненько не видела.

Валеева взглянула на расписание занятий. Выходит, последними в аудитории были первокурсники. Шустрая пошла молодежь. Нет, я обязательно найду эту дрянь и вышибу из университета. «Вышибу!» и «Сгною!» – были фирменными выражениями заведующей, повергавшими в трепет даже видавших виды обладателей ученых степеней. Валеева умела приводить свои угрозы в исполнение. Например, могла провалить защиту блестящей диссертации, перечеркнув перспективы научного роста, или в нужный, заранее точно просчитанный момент заявиться с внезапной проверкой на лекцию, чтобы в пух и прах разнести методику, а заодно и лектора, лишив его либо ожидаемого повышения, либо вожделенной прибавки к зарплате.

Валеева знала десятки способов приструнить самого непокорного, сломать его и силой заставить выполнить начальственную волю. Заведующая никому и никогда не прощала непослушания и уж тем более издевательства над собой. Нет, она просто обязана найти автора этой мерзкой карикатуры и поквитаться. Заставить горько раскаяться, а потом выпихнуть из университета вовсе. Да, именно так. Надо будет, не откладывая в долгий ящик, дать студентам задание написать практическую работу и сличить почерки и фактуру бумаги. Вот тогда и посмотрим.

* * *

Лучко и Стольцев встретились на «Фрунзенской» и зашли в одну из популярных сетевых кофеен. Пока Глеб, тихо костеря повара, поглощал комплексный обед, состоявший из греческого салата и греческой же запеканки под названием мусака, капитан извлек из портфеля объемистую папку с документами и, многозначительно взвесив ее в руке, бросил на стол.

– Держи. Это копии основных материалов дела. Я получил от Деда разрешение во всех подробностях ознакомить тебя с ходом расследования.

– Спасибо за доверие. – Скользнув взглядом по фотоснимкам, Глеб поперхнулся – картинки были явно не для слабонервных.

К счастью, Лучко сам тут же прикрыл папку.

– Только не здесь. Посмотришь дома.

– Как скажешь. – Глеб вздохнул с явным облегчением. – А что я, собственно, должен там увидеть?

– Да я и сам не знаю. Вдруг это как-то поможет? Кто из нас, в конце концов, экстрасенс?

– Ну хорошо. Прочту.

Стольцев с тоской поглядел на папку. Черт, у него и своей работы невпроворот.

Капитан сосредоточенно приступил к черничному сорбету, а Глеб принялся фантазировать о том, какой смерти он желал бы человеку, приготовившему этот обед, – быстрой или мучительной. Он запихнул в рот еще один кусок мусаки. Нет, все-таки мучительной.

* * *

Завкафедрой подошла к исполнению своего плана со свойственной ей энергией и выдумкой. После недолгих размышлений Валеева, которая сама читала лекции и вела семинары, придумала неожиданное задание для групп, находящихся под подозрением. А чтобы никто не воспользовался принтером и не скрыл почерк, работу надлежало писать прямо в классе и сдать по звонку.

Лариса Васильевна не относилась к цвету преподавательского состава университета, однако за долгие годы, проведенные на кафедре, она приобрела огромный лекционный опыт, наработала целый ряд полезных навыков и научилась без запинки строить сложноподчиненные предложения.

Валеева начала со вступительного слова о том, что история не знает сослагательного наклонения и что мы не в силах изменить прошлое, а посему не вправе осуждать или обвинять наших предков. Тем не менее будущим профессионалам исторической науки иногда бывает полезно пофантазировать.

Грамотно заинтриговав аудиторию, заведующая приступила к изложению задания. Задание условно называлось «А что, если бы?». Студенты должны были представить, что некоего исторического события на самом деле не произошло, и вкратце описать вытекающий отсюда альтернативный вариант развития истории, тщательно обосновав причинно-следственные связи.

В принципе основоположником метода альтернативной истории следует считать римского историка Тита Ливия, описавшего возможную борьбу Рима с Македонским царством, не развались оно тремя веками раньше. Лариса Васильевна, не мудрствуя лукаво, решила прибегнуть к бесценному опыту великого предшественника, и теперь первокурсники, громко перешептываясь, писали сочинение о том, что было бы, если бы греки в свое время потерпели поражение в Марафонской битве? Если бы они не разбили вражеский флот при Саламине и не выиграли сражения при Платеях? Каким мог бы стать мир, если бы победителями в греко-персидских войнах оказались персы? Какое наследие они бы оставили нарождающемуся Риму? Как бы отличался от сегодняшнего этот альтернативный мир в политическом, культурном, этническом и религиозном аспектах?

Тихо шелестели тетрадные листы и усердно поскрипывали авторучки. Завкафедрой обвела аудиторию победным взглядом. Первая фаза операции под кодовым названием «Возмездие» проходила успешно.

24. Теория чисел

Глеб полностью разделял долгие века считавшийся сугубо философским и лишь сравнительно недавно признанный скорее гастрономическим основополагающий постулат эпикурейства о том, что вкусная еда есть источник и первооснова всякого блага, и поэтому решил сварганить на ужин что-нибудь по-настоящему аппетитное, дабы заглушить неприятное послевкусие, оставленное обедом, а заодно и реабилитировать греческую кухню, незаслуженно обиженную московским общепитом.

Воспользовавшись позаимствованным у критян рецептом, Глеб на скорую руку приготовил себе бриам – овощное рагу из запеченных в сыре кабачков, баклажанов, помидоров и картофеля. Протерев между пальцами веточку душицы и обсыпав ею получившуюся красоту, он наконец счел кулинарную честь Эллады более или менее восстановленной.

После ужина Глеб раскрыл папку, переданную ему капитаном. Он читал больше из любопытства, полагая, что вряд ли сможет чем-то помочь. Однако, полистав дело, Глеб, как и положено ученому, увлекся. Для начала он решил сравнить эпизоды между собой – обычно так делают с кусками нерасшифрованных текстов. Для этого он выписал в столбик ключевую информацию по каждому убийству.

Итак, все началось весной. Первое тело было найдено в апреле. Второе – в мае. Затем убийца как будто взял тайм-аут на лето. Последние убийства произошли третьего сентября и тридцатого октября. Глеб взглянул на календарь. Третье сентября выпадало на четверг, тридцатое октября – на пятницу. Даты отстояли друг от друга на восемь недель и один день. А предыдущие? Стольцев вооружился карандашом и подсчитал месяцы и дни, отделявшие одно событие от другого. Уже через пару минут он вскочил со стула и принялся мерить комнату шагами.

* * *

Сличив почерки и фактуру бумаги, Валееева выяснила, что автор шаржа – первокурсница Зинаида Беляк. Нельзя сказать, что заведующую это удивило. Девушка с самого начала раздражала ее до крайности – слишком независимая и даже дерзкая. Но подозрение подозрением, а догадку надо еще подтвердить. Саму Беляк расспрашивать бесполезно. Валеева слишком хорошо знает этот тип людей: хоть каленым железом пытай, будет молчать как партизанка. Да еще потом всему курсу в красках распишет разговор с заведующей. Нет, это не вариант, Беляк так просто не расколешь. А вот вечно смотрящую ей в рот подружку Анну Ганину стоит хорошенько поприжать. Эта домашняя девочка, скорее всего, дрогнет. С нее, значит, и начнем. Валеева тыльной стороной карандаша набрала номер секретаря.

* * *

Глеб задумчиво рассматривал таблицу, куда он внес даты преступлений. Из таблицы было ясно, что душитель определенно придерживался какого-то загадочного расписания. Например, между смертью Грачева в сентябре и убийством в мае прошло шестнадцать недель без одного дня. А самое первое нападение, в свою очередь, было совершено ровно за четыре недели до этого. Что-то не похоже на совпадение. Интервалы между убийствами если и колебались, то совсем незначительно и всегда были примерно кратны четырем неделям. Ну и что это значит? Изверг действовал по какому-то заранее продуманному плану? А может, даты убийств как-то связаны с его родом занятий? Чем не зацепка? Интересно, знает ли об этой закономерности Лучко? Терпеть не было никаких сил, и Глеб набрал мобильный номер капитана.

– Алле, Виктор, это Глеб.

– Привет! Если можно, покороче, у меня буквально одна минута.

Голос Лучко звучал приглушенно, как будто ему неудобно говорить. Глеб тем не менее откладывать не стал:

– Я подсчитал временны́е промежутки между убийствами – они происходят по графику. Между ними либо четыре, либо восемь, либо шестнадцать недель. Ты об этом знал?

Капитан был в явном замешательстве.

– Погоди, дай заглянуть в календарь. Ага, вижу. Между сентябрьским и октябрьским происшествиями прошло восемь недель. Даже с хвостиком. Ну и что? Поясни.

– Там почти везде строгая закономерность!

– Хм. Значит, все-таки не везде?

– Ну, с небольшими отклонениями. Но все равно это не может быть случайностью. Проверь сам.

– Хорошо, обязательно.

Лучко хотел было закончить разговор, но Глеб уже не мог остановиться:

– А может, это дежурства?

– Дежурства?

– Ну да. Например, работа убийцы может быть как-то связана с графиком периодических дежурств…

– Глеб, послушай меня, – в голосе капитана послышался холодок – я очень признателен тебе за помощь. Но давай договоримся, что сыщиком буду я, а ты будешь экстрасенсом. Так что предположения и версии, пожалуйста, оставь мне. Больше говорить не могу, извини.

Радость открытия вмиг испарилась. Глеб с досадой швырнул трубку на диван и засел за подготовку к завтрашним лекциям.

* * *

Староста сообщила Зинаиде, что ее вызывают в деканат. Там ей, в свою очередь, рекомендовали срочно явиться к Валеевой. Зина с неохотой отправилась на кафедру. Найдя нужную дверь с безукоризненно начищенной табличкой, она постучалась. Заведующая молча указала Зине на стул, затем нагнулась и откуда-то снизу извлекла серую тетрадь, в которой Зина сразу узнала свою.

– Хотела поговорить о вашей успеваемости…

Девушка с удивлением отметила, что выражение лица заведующей при этом иначе как торжествующим назвать было нельзя. «Тут что-то не так», – почувствовала смутные опасения Зина. Тем временем Лариса Васильевна раскрыла тетрадь и пристально посмотрела студентке в глаза. По спине Зины пробежал холодок. О боже! Вместо закладки в тетради Валеева использовала листок, на котором красовалась Зинина карикатура. Но как, черт возьми, она сюда попала? Знает ли Валеева, кто автор? Наверняка да – не случайно же заведующая развернула тетрадь так, чтобы показать Зине рисунок. В голове промелькнула мысль: «Кто же это меня заложил? Помнится, мы сидели на последнем ряду совсем одни…»

– Плохая работа, – качая головой и все так же пристально глядя Зине в глаза, подытожила Валеева. – Очень плохая.

* * *

Как всегда в перерыве после третьей пары Глеб и Буре коротали время в кафе за разговорами. Глеб поделился с профессором своим открытием и рассказал о хронологической закономерности в убийствах. Это произвело на профессора столь сильное впечатление, что он тут же кинулся развивать тему.

– У меня на сей счет есть собственная теория, – заговорщицки сообщил Буре. – Даже если отбросить кабалистику, все равно придется признать, что числа имеют магическую силу.

– Неужели? – с сомнением переспросил Глеб, прекрасно зная, что Буре нужно сперва как следует раззадорить.

– Ну разумеется. Возьмем хотя бы двух гениев мировой литературы: Шекспира и Сервантеса. Не странно ли, что лучший поэт всех времен и величайший прозаик умерли в один день? Двадцать третьего апреля тысяча шестьсот шестнадцатого года.

– Да, профессор, но Англия в то время жила по юлианскому календарю, а Испания – по грегорианскому. Разница между этими летоисчислениями непостоянна и с каждым новым веком увеличивается примерно на сутки. И поскольку мы говорим о семнадцатом столетии, получается, что на самом деле два гения умерли с разницей в десять дней. Разве не так?

Вопреки этому противоречию, Буре просиял и даже потер ладони одна о другую.

– Голубчик, вы абсолютно правы, и строго хронологически их смерти разделяют десять суток, но дело не в этом.

– Тогда в чем же?

– А в том, что календарь в кабинете умирающего Шекспира и календарь на рабочем столе Сервантеса показывали одно и то же число!

Глеб неуверенно покачал головой.

– И какой из этого следует вывод?

– Нас губят не только годы или болезни. Числа тоже убивают!

Стольцев внимательно посмотрел на Буре – тот был абсолютно серьезен. Уж кто-кто, а профессор никогда не был замечен в симпатиях ко всякой там мистике. Впрочем, кто знает – вдруг за датами и впрямь что-то стоит? Тем не менее Глеб про себя решил, что правоохранительным органам об этой неожиданной теории рассказывать не стоит.

Расставшись с профессором и закончив дела на кафедре, он отправился домой. Всю дорогу в голове Глеба навязчиво вертелось изречение Пифагора: «Числа правят миром».

* * *

Полистав календарь и поломав голову над тем, что рассказал Глеб, Лучко все-таки доложил Дедову о необъяснимой закономерности в хронологии преступлений. Генерал отодвинулся от стола и откинулся в кресле, скрестив руки на необъятной груди.

– И какие у тебя на этот счет есть предположения?

Капитан уже успел об этом подумать и кратко изложил свои мысли:

– Можно предположить, что преступник работает вахтовым методом.

– Думаешь, гастарбайтер?

– Не исключено. Или, например, водитель, перегоняющий в Москву грузы по графику.

– Лучко, ты уже определись, кого ищешь: москвича-антиквара или залетного дальнобойщика, – проворчал Дед.

Капитан на всякий случай вытянулся в струнку.

– Я уже распорядился проверить автохозяйства, а также строительные и ремонтные компании, нанимающие на работу иногородних и иностранцев.

– Если это, не приведи господи, «гастролер», концов, мать твою, вообще не сыщешь.

Дедов сокрушенно махнул рукой и жестом отпустил капитана.

Лучко развернулся и вышел из кабинета. Как ни печально, а Дед прав. Поиск «гастролера» – дело совершенно безнадежное. Если только сам преступник однажды не совершит серьезную оплошность и не даст им шанс выйти на след. Но что-то подсказывало капитану, что они имеют дело далеко не с дураком.

25. Бог из машины

Коренная москвичка Зинаида Беляк до сих пор жила в коммуналке. Донельзя обшарпанную, зато расположенную в престижном центре квартиру можно было десять раз разменять на две отдельные где-нибудь в спальном районе, если бы не соседи, ни в какую не желавшие поступиться близостью к Кремлю.

Отца своего Зина совсем не помнила. Мама последние десять лет заходила только в гости, да и то не чаще одного-двух раз в месяц. А вырастила Зину бабушка, скончавшаяся сразу после поступления внучки в университет – видимо, не вынесла такого счастья. Девушка осталась совсем одна, и вся ее жизнь сосредоточилась на лекциях и семинарах.

Вообще-то Зинаида никогда не была ни отличницей, ни зубрилой, зато слыла бунтарем и вечной заводилой во всех без исключения крупных и мелких проказах с участием окрестной шпаны. С первого класса школы она плелась в отстающих. А потом, уже в восьмом классе, Зинаида вместе с другими одноклассниками случайно зашла на интернет-сайт, где можно было измерить свой коэффициент интеллекта и сравнить его с другими. К искреннему удивлению друзей, вечная троечница Беляк показала третий результат за всю десятилетнюю историю существования сайта. Тот случай впервые заставил Зину задуматься, кем стать в будущем и как распорядиться своими, как выяснилось, недюжинными мозгами. В школе она до тех пор, мягко говоря, не напрягалась, а тут из любопытства решила проверить собственные возможности и засела за учебу.

Пораженные учителя ставили «неблагополучной» девочке «пятерку» за «пятеркой». Однако нашлись и такие, кто, даже видя несомненные способности и рвение, не стали отражать это в отметках, продолжая по инерции оценивать ее на твердую «тройку». Обозленная Зинаида одну за другой выиграла районные олимпиады по физике и математике, но, как ни странно, так и осталась в отстающих. От обиды у нее опустились руки, и, забросив учебники, девушка снова принялась смотреть в окно вместо классной доски.

Мозги будущей студентке вправило знакомство с пареньком из параллельного класса. Придя к нему домой, Зина обнаружила гигантскую библиотеку и потрясающе эрудированного папу ее юного ухажера. Собственно, в этого папу-то она и влюбилась. Игорь Евгеньевич – так звали ее героя – был археологом и мог часами рассказывать о давно исчезнувших городах и цивилизациях. А Зинаида была готова часами слушать.

В конце концов с парнем она порвала и лишилась благовидного предлога для свиданий с его отцом, но от своей страсти так и не излечилась. Она навсегда влюбилась в одну сплошную тайну, имя которой История, и в мечтах видела себя покрытой благородной пылью собственноручно раскопанных курганов и городов. А теперь между Зиной и ее мечтами каменной стеной встал беспечно забытый в классе тетрадный листок.

* * *

Хотя лекция и была посвящена одной из самых захватывающих тем древней истории – античным мифам, она тем не менее носила совершенно прозаическое название «Сводный каталог богов». Как будто каждый студент мог, прослушав материал, сделать осмысленный выбор и приобрести своего собственного бога, словно товар в магазине. Впрочем, несмотря на столь затрапезное заглавие, лекция вызвала немалый ажиотаж.

В аудиторию набились не только учащиеся других групп и даже курсов, но и студенты других факультетов. Глеб с упоением перечислял небожителей, сожалея, что краткость курса не позволяет изучить тему достаточно глубоко. Ведь если верить Варрону, в одном только Риме насчитывалось около тридцати тысяч богов, а Петроний, так тот прямо-таки жаловался, что в некоторых городах божеств больше, чем жителей.

Несмотря на невероятное стечение народа, стояла полная тишина.

«Странно как-то, – подумал Глеб перед самым звонком. – А что же Зинаида Беляк? Может, она сегодня отсутствует?»

Он оглядел дальние ряды. Да нет, вон она сидит. Приглядевшись, Глеб понял, в чем причина. Девушка была не похожа на саму себя. Веки опухли, под глазами чернели круги. Да что это с ней? Сразу после лекции Глеб подошел к Зинаиде.

– Что случилось?

Беляк отвела глаза и прошептала бледными губами:

– Да так, ничего.

– И все-таки?

– Обычная невезуха… – так же тихо и расплывчато ответила Зинаида.

– Ясно, – резюмировал Глеб, изобразив обиду. – Значит, в моей помощи вы, судя по всему, не нуждаетесь.

– А вы думаете, что можете помочь? – привычно ощетинилась она и вскинула на него покрасневшие глаза. Они, кстати, при ближайшем рассмотрении оказались светло-карими, искорками переходящими в серый, и очень красивыми. Вся эта заплаканная прелесть густо обрамлялась невиданной длины ресницами. Впрочем, Стольцев ценил эту девочку совсем даже не за симпатичную мордашку. Или он только внушил себе, что ценит ее не за это?

– Зинаида, вы одна из моих лучших студенток. Я искренне верю, что вас ожидает серьезная научная карьера…

– Вряд ли, – перебила она.

– Это еще почему? Вам разонравилось учиться? Вы недовольны вашим лектором?

Зинаида грустно усмехнулась его откровенному кокетству.

– Да нет, конечно. Учиться я по-прежнему люблю. Да и лектора просто обожаю…

В ту же секунду девушка разрыдалась. Немного успокоившись и утерев слезы платком Глеба, она рассказала о беседе в кабинете заведующей. Валеева пообещала сделать все, чтобы Зину отчислили.

– За неуспеваемость? – удивился Глеб. – Но ведь ни одного экзамена пока не было. Сессия еще даже не началась. И потом, по университетским правилам, кандидат на отчисление сперва должен завалить не менее трех предметов. Так что не волнуйтесь.

– Но Лариса Васильевна объяснила мне, что студента могут отчислить за плагиат.

– Так вы списали? – насторожился Глеб.

– Нет, конечно.

– Тогда какой, к черту, плагиат?

– Я тоже не пойму. Но Валеева предъявила мне чью-то тетрадь, там слово в слово написано все как у меня! – Зина снова захлюпала носом. – Она грозит на этом основании просто не допустить меня к экзаменам.

«А вот это уже серьезно», – с тоской подумал Глеб. План мести, придуманный заведующей, груб, но эффективен. Вот злопамятная грымза!

Зина снова была готова разрыдаться.

– Ладно, не паникуй, – сказал он, неожиданно для себя перейдя на «ты». – Я что-нибудь придумаю.

* * *

«Кафедральный собор» был посвящен подготовке к зимней зачетно-экзаменационной сессии и начался ровно в восемнадцать ноль-ноль. Заведующая любила пунктуальность и требовала ее от других. После короткого вступления Валеева отметила лучших преподавателей, поставила на вид отстающим и уже переходила к вопросу об успеваемости, когда кто-то, даже не постучавшись, бесцеремонно открыл дверь аудитории.

«Ну кого там черти носят?» – сердито подумала заведующая и обернулась, готовая одним взглядом испепелить наглеца, отважившегося прервать ее выступление. К полной неожиданности вошедшим оказался Владимир Круглов – вновь назначенный ректор университета.

«Ты бы лучше собственное дерьмо разгребал, а не по кафедрам таскался!» – подумала Валеева, но вслух приветливо произнесла:

– Какой приятный сюрприз!

Ректор махнул рукой – мол, пожалуйста, продолжайте. Этот нежданный визит несколько расстроил Ларису Васильевну. Новый руководитель ей как-то сразу не понравился. Во-первых, слишком молод. «Нам тут только детей не хватало», – так Валеева в свое время прокомментировала коллегам итоги этого назначения. Круглов действительно был моложе своего предшественника почти на двадцать лет и вовсе не выглядел на свои пятьдесят, сохранив на удивление чистый взгляд и какое-то ребяческое выражение лица. А во-вторых, новый ректор все время улыбался. Прямо как дитя. И это заведующей тоже совсем не нравилось: «Лыбится кстати и некстати. Мандражирует, наверное. Не по Сеньке шапка-то…»

Валеева плавно перешла к вопросу об отстающих. Она с жаром призвала коллег «перестать миндальничать и избавить университет от лентяев и недоумков». Затем Лариса Васильевна торжественно объявила имя первой жертвы – уличенной в плагиате первокурсницы Зинаиды Беляк. Тут ректор преподнес еще один сюрприз и поднял руку, прося слова. Обескураженная Валеева уступила ему место на трибуне.

Произнеся несколько пышных общих фраз и высокопарно сравнив преподавателя со «свечой, которая, сгорая сама, светит другим», ректор, ко всеобщему изумлению, переключился на упомянутую первокурсницу. Заклеймив для порядка плагиат, он тем не менее посоветовал руководству кафедры не горячиться и не разбрасываться студентами. Все эти ребята еще при поступлении прошли жесткий отбор, и поэтому каждому нужно дать шанс для защиты своих знаний на первой в жизни сессии. Ректор сделал небольшую паузу и продолжил:

– А кроме того, насколько я знаю, данная студентка проявила недюжинные способности в ряде дисциплин и даже вычислила место расположения руин византийского строения, основываясь на одних только спутниковых снимках. Согласитесь, неплохо для первокурсницы.

После этих слов ректора Валеева обвела собравшихся полными бешенства глазами. Откуда Круглову известно столько подробностей об успехах этой негодной девчонки? Ее ненавидящий взгляд оптическим прицелом остановился на Стольцеве.

«Теперь пощады не жди», – подумал Глеб. Сидевший рядом Буре положил руку ему на плечо, как бы поздравляя и соболезнуя одновременно. А Круглов напоследок еще больше огорошил Валееву и остальных:

– В этой связи предлагаю считать решение, касающееся Зинаиды Беляк, скоропалительным и подлежащим пересмотру.

Судя по наступившей тишине, люди в аудитории вообще перестали дышать. Фигуры стоящего на трибуне ректора и как-то сразу съежившейся заведующей образовали единую, полную драматизма композицию, достойную резца какого-нибудь античного ваятеля.

– Deus ex machina, – прокомментировал ситуацию Буре, намекая на принятый у античных трагиков прием, когда бог, с помощью хитроумного подъемного механизма спускавшийся с небес в развязке спектакля, разом решал все проблемы героев.

Что же касается самого «бога из машины», то он, как ни в чем не бывало пожелав всем сотрудникам кафедры дальнейших успехов, тут же покинул порядком шокированное собрание.

Глеб был больше чем уверен, что после ректорского вето, наложенного на исключение Беляк, обозленная Валеева очень скоро нападет исподтишка. Но он и представить не мог, что удар будет настолько коварен.

* * *

Первым, что бросилось Глебу в глаза, была подаренная им картина – она гордо занимала лучшее в плане освещенности место в кабинете, прямо напротив окна.

Прилив радости сменился ревностью: а кто, интересно, ее повесил так высоко и аккуратно? Не сама же Бестужева? Нет, тут не обошлось без мужского участия. Черт возьми, ну какое право он имеет ревновать? У каждого из нас есть свои маленькие или не такие уж маленькие тайны. В конце концов, даже в Британском музее имеется пресловутый шкаф под номером пятьдесят пять с грифом Secretum, а в Неаполитанском музее вообще есть целый зал с табличкой Gabinetto segreto[9], где хранятся откровенно эротические экспонаты, ограниченные к показу. Так почему же такой закрытой кладовой не должно быть места где-нибудь в закоулках Марининой души? Уж лучше пусть все когда-либо бывшие с ней мужчины будут тщательно спрятаны там, а не напоминают о себе предметами, которые могут нести образы, способные больно ранить сердце Глеба. Он с ужасом представил себе, что будет, если он возьмется рукой за спинку кровати, на которой спит Марина. О, нет!

С усилием выкинув все это из головы, Глеб уселся в кресло. Марина села напротив и просияла подозрительно лучезарной улыбкой. Сама атмосфера сегодня была какой-то наэлектризованной. Того и гляди ударит молния. Ну ничего, успокоил себя Глеб, – они с Бестужевой, судя по многим признакам, заряды явно разноименные, а значит, по идее, просто обязаны притягиваться друг к другу.

Поговорив о делах Глеба и проделав пару-тройку упражнений, они неожиданно перешли к обсуждению расследования. Глеб рассказал Марине о странной закономерности в интервалах между убийствами.

– Мм, – задумчиво сказала она. – Интервалы кратны четырем неделям? То есть двадцати восьми дням?

– Ну да.

– Очень любопытно. Всегда двадцать восемь?

– В том-то и дело, что нет. Есть отклонения туда-сюда, но буквально на сутки, не больше.

Бестужева снова задумалась.

– Ты ведь знаешь, что такое ПМС, правда?

– Чай не в пещере живем. У нас на кафедре есть целая группа барышень, включая заведующую, для которых ПМС вообще перманентное состояние.

– Типично мужской шовинизм, – ткнув в Глеба пальцем, сказала Марина. – В общем, слушай. Целая куча моих коллег-психологов уже много лет изучают природу и последствия предменструального синдрома. У него есть несколько классических проявлений: раздражительность, перемены в настроении, плаксивость и… агрессивность.

– Ты это к чему?

– К тому, что, если бы я не слышала, какие преступник чинит зверства и какая у него невероятная сила, я бы сказала, что это женщина.

– Кто, душитель?

– Именно.

– Ну я же рассказывал, что все жертвы – крепыши как на подбор. Могли бы даже иному здоровому мужику накостылять.

– Помню, помню. Да, тут явно не бьет. Но все равно я бы со счетов эту теорию не сбрасывала.

– Да ты только представь, как я расскажу об этом капитану?

– Не хочешь – не рассказывай. – Кажется, Марина слегка обиделась, но продолжала размышлять: – А еще эти летние перерывы. Ну не странно ли?

– Как раз тут нет ничего странного. Лучко считает, это связано с весенне-осенними обострениями, какие бывают у всех ненормальных.

– Поверь, в ненормальных я знаю толк как минимум не меньше твоего Лучко. И скажу, что острота сезонных колебаний сильно преувеличена. Нет, здесь, возможно, другое. Это больше смахивает на каникулы.

– Что ты хочешь сказать?

– Именно это. Ка-ни-ку-лы.

– Убийца, по-твоему, учится в школе? – опешил Глеб.

– Да нет же. Но он может там работать.

– Да, наверное, может. Но в том-то и дело, что все погибшие проживали в разных районах и ходили в разные школы.

– Да, снова не бьет. Надо подумать.

Она явно не желала сдаваться, и это очень нравилось Глебу. Он ободряюще улыбнулся, как бы приглашая Марину к очередному предположению, но, увы, цепочка захватывающих умозаключений безвременно оборвалась: оба детектива ужасно проголодались и потому срочно отправились на кухню – пить крепкий кофе с хрустящими круассанами, которые Глеб предусмотрительно купил по дороге, в дорогущем и всегда набитом посетителями заведении на углу Малой Бронной и Большой Садовой. Волшебный запах, исходивший из дверей этой популярной кондитерской и распространявшийся чуть ли не до самой Маяковки, временами превосходил вкус продаваемой там выпечки, но противиться такому аромату было решительно невозможно.

26. Поле брани

Борис Михайлович любил приходить на лекцию загодя, минут за пять до начала. Об этом, видимо, совсем позабыл долговязый прыщавый студент, аршинными буквами выводящий на доске древнеримскую непристойность. Выражение было до крайности скабрезным и дошло до наших дней благодаря тому, что какой-то античный матерщинник увековечил его, старательно выбив на камне. В самом целомудренном из возможных переводов фраза означала: тот, над кем надругались в извращенной форме. Буре машинально отметил, что студент сделал орфографическую ошибку. Когда шутник наконец заметил лектора, тот уже стоял у него за спиной. В аудитории послышались смешки. Студент покраснел – только многочисленные прыщи так и остались белыми.

Разглядев нарушителя дисциплины получше, Буре усмехнулся.

– Клюев! Ну кто же еще.

Студент потянулся к тряпке. Буре жестом остановил его и в назидание попросил вслух и на сей раз без ошибок проспрягать этот самый обсценный из латинских глаголов, столетия спустя породивший десятки родственных слов в различных языках Европы. Под громкий хохот аудитории студент, краснея, приступил к заданию. За всеобщим оживлением Буре не заметил, как открылась дверь и появилась заведующая. Он оглянулся, лишь когда смех неожиданно оборвался, будто по команде. Валеева прочла надпись, обвела присутствующих строгим взглядом, затем повернулась к Клюеву.

– Ну что же вы? Продолжайте, продолжайте.

Клюев засуетился, стирая с доски свои каракули. Валеева бросила на профессора негодующий взгляд и, чтобы никто больше не услышал, тихо процедила:

– Что это за мерзость?

И прежде чем Борис Михайлович успел ответить, заведующая развернулась и направилась к выходу. Когда Лариса Васильевна покидала аудиторию, Буре на секунду показалось, что на ее лице играла улыбка.

* * *

Вечером никакого продолжения сцены у доски не последовало – Валеева любила и умела выдержать паузу. Она вызвала Буре только на третий день.

– Борис Михайлович, объяснитесь, – начала заведующая безо всяких предисловий, как обычно, не давая оппоненту опомниться и сосредоточиться. – С какой целью вы принудили Клюева материться по-латыни?

Само слово «принудить» звучало как цитата из милицейского протокола и предвещало дурные вести. Неужели она собирается раздуть скандал из-за такой мелочи? Впрочем, профессору скоро стало ясно, что «мелочь» была не столь уж безобидной, как казалось на первый взгляд.

Валеева эффектным жестом бросила на стол ксерокопию нескольких рукописных страниц.

– Вот жалобы студента Клюева и еще двух его однокурсников.

– Жалобы?

Буре, недоумевая, взял один листок. Действительно, этот невежда Клюев еще и жалобу на него накатал. И не он один. Хотя по своей ли воле? Это еще большой вопрос.

– Так что это было?

Валеева откинулась в своем кресле в ожидании ответа.

– Это был педагогический прием, – пояснил Буре.

– А мне показалось, что это был старческий маразм, – отрезала она. – В следующий раз вы, верно, их всех заставите сквернословить хором! Вздумали растлевать нашу молодежь?

– Это я-то растлеваю? – растерянно переспросил профессор.

– Нет, я! – огрызнулась заведующая.

Она была настроена более чем решительно. Профессор, обычно терявшийся при столкновении с откровенным хамством, в ответ только рассеянно улыбнулся и как будто совсем не к месту спросил:

– Лариса Васильевна, вы помните, как была устроена верхняя одежда римлян?

– Вы это к чему?

Буре невозмутимо продолжал:

– Шерстяной отрез примерно шесть на два метра, который не только нельзя было правильно надеть без посторонней помощи, но и носить-то было очень непросто.

– Ну и в чем же мораль? – раздраженно спросила Валеева.

– Когда римляне хотели подчеркнуть смехотворность ситуации, они говорили, что это «так же смешно, как танцевать в тоге». А то, что я сейчас услышал от вас, еще смешнее.

Профессор развернулся и твердой походкой направился к двери.

* * *

Судмедэксперт Семенов, сидя в своем кабинете, который сотрудники морга между собой называли склепом, перебирал пачку документов. Среди старых отчетов ему под руку попалась папка с результатами исследования по делу Грачева. Семеныч раскрыл папку и пробежал глазами не раз читанную страницу.

Ничего необычного. Он уже готов был захлопнуть досье, но тут взгляд остановился на показателях кислотно-щелочного баланса. Цифры показались смутно знакомыми. Где-то он уже видел нечто очень похожее, причем совсем недавно. Стоп, ну конечно. Семенов открыл папку с надписью «Меригин». Да, так и есть. И там и тут щелочной уровень выше нормы. Хм…

Семенов заварил донельзя крепкий чай и в ожидании, пока тот настоится, затянулся очередной сигаретой.

А что, если подвергнуть образцы, взятые у Грачева, тому же исследованию, что было проведено у Меригина? Особых показаний к этому нет, но все-таки…

Эксперт задумчиво выпустил дым в потолок.

Что, если уровень pH – не единственное совпадение? Надо проверить. В конце концов, разве не для этого образцы хранятся в заморозке еще несколько лет после закрытия дела?

Отхлебнув чаю, цветом больше напоминавшего густой раствор йода, Семенов принялся заполнять заявку на повторное исследование проб крови и тканей Грачева.

* * *

Валеева набрала номер Круглова и попросила о срочной встрече. Тот предложил ей перезвонить секретарю в приемную и записаться в порядке общей очереди.

«В демократию играем? Ну-ну», – разозлилась про себя Лариса Васильевна, но секретарю все же позвонила. Свободное окно выпадало только на послезавтра. Ладно, подождем. Заведующая была полна решимости, несмотря ни на что, отстоять свои позиции и не допустить Беляк к сессии. На кафедре все должны увидеть, что она по-прежнему сильна, ее авторитет непререкаем, и даже ректор обязан с ней считаться.

Успокоив себя этой мыслью, Валеева сосредоточилась на подготовке к грядущей встрече. Раз за разом она проигрывала в уме предстоящий разговор, как опытный шахматист прикидывает варианты игры и оттачивает победоносный эндшпиль.

* * *

Как и опасался профессор, одним вызовом на ковер эта история не закончилась. Валеева снова пригласила Буре к себе. На сей раз заведующая отбросила всякую дипломатию и в самых нелицеприятных выражениях изложила профессору заранее подготовленный ультиматум: либо тихий добровольный уход, либо унизительный скандал с оглаской. Как и рассчитывала Валеева, ей удалось застать профессора врасплох. Такого поворота событий он никак не ожидал.

* * *

Отчет об исследовании образцов Грачева был готов уже к исходу следующего дня. Семенов сунул в рот сигарету, нацепил на нос очки и принялся сопоставлять результаты.

Кроме кислотно-щелочного баланса, подозрительно совпадали показатели некоторых солей. Согласно обоим отчетам, натрий был повышен, а калий, наоборот, существенно понижен. Вряд ли это могло быть случайностью. Семенов снова вгляделся в таблицы.

* * *

На совещании, посвященном планированию лекционного расписания на второе полугодие, Валеева с плохо скрытым удовольствием объявила, что в следующем семестре кафедра не досчитается одного из своих старейших и самых уважаемых преподавателей. Взгляды недоумевающих коллег скрестились на съежившейся фигуре Буре. У Глеба впервые в жизни закололо под сердцем. Как бы отвечая на его немой вопрос, Буре печально кивнул.

После собрания профессор пригласил Глеба пройтись.

– Голубчик, извините, что сразу не рассказал.

Затем Борис Михайлович изложил историю в деталях. Глеб узнал, что Валеева, размахивая тремя доносами, явно написанными под диктовку, угрожала Буре вселенским скандалом – мол, Клюев и остальные хоть под присягой подтвердят, что профессор чуть ли не силой заставил студента произносить нецензурные слова в присутствии однокурсников. Коллективная жалоба – не новый, но весьма действенный ход. Похоже, теперь и впрямь единственный выход для профессора – тихо написать заявление и уйти по-хорошему.

Для поднятия настроения Глеб предложил профессору заглянуть в какое-нибудь питейное заведение, как они не раз делали в прошлом, но Буре предпочел поскорее отправиться домой. Они расстались на выходе из ворот. Стольцев долго смотрел своему наставнику вслед.

Вся история с этой дурацкой надписью показалась ему откровенно постановочной. А не ему ли, Глебу, в конечном счете старалась досадить заведующая? Судя по всему, прекрасно понимая, что прямая атака на Стольцева может вызвать вопросы у ректора, Лариса Васильевна прибегла к обходному маневру. Она безошибочно вычислила самое слабое место Глеба – его дружбу с Буре – и ударила что есть силы. Расчет оказался верным. Стольцеву было больно, как никогда.

* * *

Лучко добрался до Семеныча только поздно вечером. Расследование застопорилось, и капитан очень рассчитывал на какое-нибудь чудо.

– Ну? – спросил он.

– Я тут еще раз сравнил пробы, взятые у Грачева и Меригина. В принципе ничего особенного, но кое-что меня насторожило.

– Продолжай.

– Помнишь, я говорил о следах приема кортикостероидов в крови и тканях Меригина?

– Да, припоминаю. Какое-то средство от воспалений.

– Точно. Теперь выясняется, что пробы, в свое время взятые у Грачева, дали почти идентичные результаты. Вещь на первый взгляд безобидная, но уж больно похожи показатели.

– Ты хочешь сказать, что оба убитых лечились от одной и той же болезни?

– Либо по одной и той же методике. Скажу честно, полной уверенности у меня пока нет. Но есть подозрение, что эти совпадения не случайны.

– А мы можем сделать из этого вывод, что и Грачев, и Меригин принимали один и тот же препарат?

– Так далеко я бы, пожалуй, заходить не стал, но, скорее всего, оба принимали лекарственные средства, как минимум принадлежащие к одной и той же группе.

– А это не может оказаться простым совпадением?

– Вообще-то может. – Голос Семенова утратил былую уверенность.

– Тем более что Грачев и Меригин проживали в разных районах, а значит, были приписаны к совершенно разным поликлиникам.

Семеныч в ответ изобразил нечто отдаленно похожее на неуклюжий реверанс.

– Все, чем могу…

* * *

По трезвому размышлению Глеб уже нисколько не сомневался, что Валеева нарочно устроила весь этот кавардак и что Клюев – всего лишь пешка в задуманной ею партии. Что же делать? Он еще и еще раз прокручивал варианты ответных шагов, но ничего по-настоящему толкового в голову не приходило – осторожная Валеева наверняка заранее перекрыла любые очевидные пути противодействия. Остается только ректор, но эту возможность Глеб уже использовал.

Обвинять Буре в злоупотреблении ненормативной латынью было просто смехотворно. Из уст профессора, к слову, прекрасно осведомленного как обо всех дошедших до нас древнеримских ругательствах, так и об их более поздних западноевропейских родственниках, ничего сильнее, чем cacator, услыхать было решительно невозможно. Этим латинским словом, означающим «засранец», Буре называл окопавшихся в научной среде бездарей, а также мельтешащих на телеэкране проныр-политиков. Ни к коллегам, ни тем более к студентам безупречно воспитанный Буре никогда не применял подобных эпитетов. А ведь его любимая латынь всегда славилась бранным лексиконом. Достаточно почитать стихи Катулла, современника Юлия Цезаря, обращенные к консулу Аврелию и коллеге по цеху по имени Фурий, где величайший из римских поэтов, не стесняясь в выражениях, обещает при встрече вступить в интимную связь с задницей первого и устами второго. Хотя видно, что сквернословит Катулл с явной оглядкой на вечность собственного наследия и сдержанно называет консула «патиком», то есть существенно облегченной версией злосчастного выражения, накарябанного Клюевым на доске.

Глеб, усмехнувшись, задумался о том, что превосходство русских ругательств над заграничными – не более чем расхожий миф. Верить в такое в наше время могут только малограмотные люди, совсем не знающие языков. Даже относительно приличная латынь и та выглядела предпочтительней с точки зрения богатства и вариативности выражений, не говоря уже о современном испанском и прочих дальних родственниках родной речи Катулла. К примеру, то, что по-русски пишется тремя буквами на каждом заборе, у темпераментных испанцев имеет тридцать – сорок синонимов. Вот на какую высоту матросы Великой Армады вознесли унаследованный их предками язык Плавта и Горация!

Хотя, конечно, русский мат – тоже далеко не последний на этом вселенском поле брани. Глеб даже прикинул про себя что-то вроде небольшого эссе. Стольцев никогда не был завзятым сквернословом, но любил расставлять по полочкам даже не особо нужные знания.

Это ничего, что самое древнее письменно зафиксированное славянское матерное выражение датируется лишь тысяча четыреста тридцать вторым годом, а ругательство, так не к месту процитированное Клюевым, римские подростки выцарапывали на стенах Вечного города еще двадцать веков тому назад. России, если верить летописям, тоже есть чем гордиться. Разве в анналы истории не вошли большой и малый «загибы» Петра Великого?

На ум Глебу пришел еще один любопытный, хотя и непроверенный факт: в тысяча шестьсот восемьдесят шестом году царица Софья Алексеевна помиловала человека, которому вменяли в вину два тягчайших по тому времени греха: сквернословие и игру в шахматы. Грехи в ту пору считались равноценными. И пойди история по иному, альтернативному пути, сейчас на заборах, вполне возможно, писали бы не слово из трех букв, а похабное «е2–е4».

Как бы там ни было, а русские ругательства пусть и уступают иным зарубежным соперникам в витиеватости, но по-своему уникальны.

Свой мысленный панегирик отечественной нецензурщине Глеб закончил словами Буре, считавшего, что мат в русском языке играет роль метронома – он задает речи нужный ритм и темп. Исходя из этого постулата, щедро сыплющий меткими определениями Борис Михайлович в свое время вывел лапидарную формулу: «русский язык – это матерные частушки, написанные белым стихом» – смелый и не столь уж далекий от исторической правды афоризм. В конце концов, разве неконтролируемая тяга к выкрикиванию нецензурных слов, во всем цивилизованном мире признаваемая болезнью и проявлением так называемого синдрома Туретта, не является у нас на родине поведенческой и речевой нормой?

Весьма удовлетворенный изяществом этих умозаключений, Стольцев снова с тоской вспомнил, что так и не придумал, как же вызволить Буре из капкана, так ловко расставленного Валеевой. Он и не подозревал, что помощь придет с совершенно неожиданной стороны.

* * *

На перемене между первой и второй парой Глеб столкнулся в коридоре с Зинаидой Беляк.

– Меня допустили к сессии! – почти взвизгнула она.

– Я в курсе, – широко улыбаясь, сообщил Глеб.

– А еще мне нужно с вами посекретничать, – заговорщицки прошептала Зина и показала на широченный подоконник – излюбленное место сбора прогуливающих лекцию студентов.

Уютно устроившись на подоконнике-диване, Зина поведала Стольцеву историю, рассказанную ее извечной соседкой по лекциям Аней Ганиной. В порыве раскаяния Аня призналась, что предала ее, назвав Валеевой имя автора карикатуры. Но любопытнее всего было то, что, по словам Ани, заведующая заставила ее написать жалобу на профессора Буре.

– Ничего себе! – Глеб аж присвистнул. – А Ганина сможет в случае чего это подтвердить?

– Я просто уверена, – не раздумывая, ответила Зина. – Аня – отличная подруга. Она дала слабину, но теперь сгорает от стыда и хочет реабилитироваться.

– Вот и славно. Передай Анне, что она может спасти от незаслуженных унижений очень достойного человека.

– Конечно. Весь наш курс просто без ума от Бориса Михайловича!

– Не сомневаюсь, – кивая, сказал Глеб. Что правда, то правда, против бронебойного обаяния Буре было совершенно невозможно устоять – иммунитетом обладала одна заведующая. – И, пожалуйста, попробуй выяснить, кто еще написал жалобу.

На секунду Стольцеву показалось, что Зина посмотрела на него с непониманием и даже привычным для ее прекрасных глаз вызовом. Затем этот огонек погас, и девушка продолжила как ни в чем не бывало:

– Я слышала, вторую жалобу написал Клюев. Но он не из тех, кто способен раскаяться.

– Есть еще одна жалоба. Очень тебя прошу, постарайся узнать, чья.

Лицо Зины внезапно посерьезнело, и она тихо спросила:

– А скажите, Глеб Григорьевич, вся эта история случаем не связана с моим чудесным спасением?

Стольцев молча кивнул. Беляк опустила глаза и поджала губы. Глеб осторожно тронул ее за плечо. Девушка подняла голову. Ее взгляд был влажен, но тверд.

– Я справлюсь, – на прощание пообещала Зина. Глеб проводил ее глазами. Ну кто бы мог предположить, что за этой показной дерзостью скрывается столь хрупкая душа?

За такие вот открытия Стольцев и питал к неблагодарному преподавательскому ремеслу самые нежные чувства.

27. Зацепка

В выходные Лучко повез жену и дочь в гипермаркет за покупками. На повестке дня стояло приобретение нового дивана и разной полезной мелочовки. Пока супруга с дочерью азартно осматривали мебель, призванную улучшить неброское внутреннее убранство их скромной двушки в Митине, Лучко направился в буфет, где взял порцию фрикаделек и бутылку весьма недурного импортного пива.

Устроившись у окна, выходившего на бескрайнюю автостоянку, капитан с удовольствием принялся за обед. Мысли о деле душителя, впрочем, несколько отравляли трапезу.

Итак, Семеныч в свое время нашел на теле Меригина следы от инъекций, хотя и не там, где нужно. Возникло предположение, что Меригин, несмотря на свое недюжинное здоровье, регулярно посещал поликлинику, однако подтверждения этому тогда найти не удалось. Ни мать, ни школьная медсестра информацией не располагали. На этом дело встало. В связи с кажущейся бесперспективностью и отъездом тренера след до сих пор так и не был разработан. Очень жаль. Сколько времени упущено! А теперь выясняется, что, возможно, и Грачев, и Меригин перед смертью проходили схожий курс лечения. Препарат, следы которого нашли у обоих в крови, предназначен для снятия воспалительных процессов. С одной стороны, это может оказаться случайным совпадением. Но что, если обе жертвы болели одним и тем же? Это стало бы серьезной подвижкой в деле. Вот где нужно копать.

Пискнул мобильный и выплюнул эсэмэску с текстом: «Мы ждем тебя в отделе „Аккуратный дом“».

Смакуя каждую каплю, капитан допил остатки пива с непроизносимым названием, наскоро всухомятку проглотил миндальное пирожное и начал собирать тарелки на поднос.

* * *

Москва будто в одеяло укуталась в низкие кучевые облака. Стольцев, упершись лбом в холодное стекло, смотрел на город сквозь уже который день не просыхающее от дождевых капель окно и снова думал о Бестужевой. Сейчас их отношения напоминали затянувшуюся окопную войну, когда две противоборствующие стороны никак не могут решить, как быть дальше: дать сигнал к отступлению, выбросить белый флаг и обменяться парламентерами или кинуться брататься? Глеб прекрасно понимал, что ему не удастся взять Марину приступом или измором, как какой-нибудь там Карфаген или Константинополь. Нет, такие крепости либо так и остаются незавоеванными, либо сами открывают ворота победителям.

* * *

Узнав о том, что баскетбольная команда наконец-то вернулась со сборов, Лучко, с трудом выкроив свободный час и для быстроты воспользовавшись метрополитеном, приехал на «Динамо», где некогда тренировался Меригин.

Капитан долго блуждал по коридорам спортивного комплекса, прежде чем разыскал Владимира Васева. Один из оперов уже встречался с тренером ранее, однако никакой существенной информации по делу тот разговор не дал. Сегодня капитан решил поговорить с Васевым лично. Они присели в свободной раздевалке.

Едва услышав фамилию Меригина, тренер помрачнел, повертел головой и, не увидев никого из подопечных, неспортивно потянулся за сигаретой.

– Меригин был невероятно талантлив. Поздно начал, но в итоге стал лучшим в команде.

– Да, его мать говорила, что парень мечтал о профессиональной карьере.

– Видит бог, с таким упорством и талантом Сережа рано или поздно пробился бы.

Тренер вздохнул, покосился на дверь и только после этого поспешно затянулся. Лучко с ходу спросил о загадочной инъекции. Оказалось, Васев был в курсе.

– У Меригина еще по весне случилась травма, стало беспокоить плечо. Боль никак не проходила. Сергей, видимо из-за боязни пропустить матчи, не сказал мне ни слова и продолжал играть. Поначалу он тайком пробовал «закачать» больную руку – дополнительно занимался ОФП до и после тренировки. Не помогло. Стало заметно, что четко выполнять свои фирменные броски Меригин уже не способен. Пришлось чуть ли не силой послать его в поликлинику. Врачи нашли запущенное воспаление сустава, назначили лечение. Состояние ухудшилось, играть Сережа почти не мог, все время посвящал восстановлению, но каждый день приходил побыть с командой. Что ему прописали? Физиотерапию и уколы. Что кололи? Какие-то кортикостероиды…

Лучко сделал пометку в блокноте, а про себя подумал, что вопрос о происхождении таинственной отметины на плече Меригина можно считать закрытым. Очередной след в который раз вел в тупик.

– А где кололи-то? Здесь при клубе или в районной? – для порядка поинтересовался капитан.

Ответ тренера заставил Лучко оторваться от записей и еще раз переспросить:

– Как это на «Соколе»? Вы уверены?

– Абсолютно. Здесь на «Динамо» у нас только медпункт на случай оказания первой помощи. А лечили ребят в спортивной клинике рядом с метро «Сокол».

– Но почему там?

– Там прекрасно оборудованная клиника, специализируется на спортивной медицине.

– Так значит, Меригин лечился в платной?

– Да, мы можем себе это позволить. У команды щедрый, солидный спонсор. Арендует нам стадион, спортбазу на юге и оплачивает страховку. В спорте, знаете ли, всякое случается.

– И как долго длился курс лечения?

– Я думаю, несколько недель.

– А в какое время дня Меригин посещал клинику?

– Вечером, сразу после тренировки.

Лучко тщательно записал название клиники, адрес и телефоны. Напоследок он спросил, могли ли у Меригина быть враги.

– Какие враги, вы что? Знаете, какое у парня было прозвище в команде? «Чип-н-Дейл». В жизни никому ни в чем не отказал.

Попрощавшись с Васевым, Лучко направился к метро. Настроение было приподнятое, да и на хмуром небе показалось какое-то подобие солнца.

Весело насвистывая, капитан зашлепал по лужам. Шедшая навстречу девушка весело улыбнулась, с первых же нот распознав гениальный шлягер Тото Кутуньо «Бабье лето», так проникновенно спетый Джо Дассеном: «Па-ба-ба, па-па-да-па-да-па-да-ба…»

* * *

Вернувшись в рабочий кабинет, Лучко попытался мысленно дополнить бесконечную головоломку этого запутанного дела новыми фрагментами. Выходит, Меригин лечился не по месту жительства. Очень интересно. А что, если и Грачев тоже? Тем более что от поликлиники на «Соколе» до «Войковской», где тренировался юноша, рукой подать – всего одна остановка на метро. Что-то в этом есть. Похоже, колечко начинает сжиматься. Надо сегодня же направить кого-то из оперов с расспросами к тренеру футбольной команды, в которой играл Грачев.

Поразмыслив и объективно оценив шаткость наклевывающейся версии, капитан принял мудрое решение до поры до времени к Деду с этим не соваться.

* * *

Ректор галантно привстал в кресле и пригласил Валееву подсесть ближе. На его столе стояла бутылка, напоминающая изрядно подращенный флакон женских духов.

Кажется, подмастило. Валеева мгновенно узнала фирменную этикетку – просто идеальная тема для начала разговора. Лариса Васильевна взяла бутылку и принялась демонстрировать свои недюжинные познания.

– А вы, я вижу, истинный ценитель продукта! Это же шотландская «Дива». Мм-м, настоящий шедевр! – Она даже поднесла пальцы ко рту, дабы нагляднее продемонстрировать эту самую шедевральность.

Круглов молча наблюдал, а Валеева между тем бойко перечисляла когда-то заученные наизусть ТТХ эксклюзивного напитка:

– Фильтруется через уголь северной березы. Затем пропускается через бриллиантовую крошку. В зависимости от исполнения бутылка украшается полудрагоценными или даже драгоценными камнями.

– Что вы говорите? И сколько же, по-вашему, стоит эта красота? – полюбопытствовал ректор.

– До тысячи американских долларов.

– Надо же. Дорогой, стало быть, подарок. Иной раз прямо жаль, что я совсем не пью. Туманит, знаете ли, мозги. А в науке без мозгов просто никуда, не так ли?

Валеева неуверенно кивнула, чертыхаясь про себя. Как же это она вовремя не навела справки о привычках нового шефа? Непростительный просчет.

Круглов дежурно улыбнулся.

– Я внимательно слушаю.

Заведующая сделала первый ход:

– Владимир Петрович, я бы хотела вернуться к персональному делу студентки первого курса Зинаиды Беляк, – твердо сказала она.

Ректор нахмурился.

– А вам не кажется, что это дело начинает выглядеть каким-то уж чересчур персональным? Я полагал, что вопрос закрыт.

– И вы даже не желаете услышать мое мнение?

Удивление в голосе Валеевой было артистично смешано с праведным возмущением. Заведующая умела надавить на собеседника. В ответ на это косвенное обвинение в авторитаризме ректор только пожал плечами. Ободренная тактическим успехом, Лариса Васильевна еще раз изложила историю с плагиатом.

– Тем не менее я не вижу особых поводов для излишне крутых административных мер, – подтвердил свою непреклонность Круглов.

Тогда заведующая решила метнуть последний козырь:

– Ну а как вам вот это? – И она бросила на стол карикатуру. – Разве это не оскорбление?

Владимир Петрович не спеша нацепил очки, поднес рисунок к глазам и тут же расхохотался. Валеева залилась краской.

– Простите, ради бога, – извинился Круглов, с трудом пряча улыбку. – Но мне кажется, вы сильно преувеличиваете. Давайте взглянем на эту историю с другой стороны. Ваши первокурсники демонстрируют отменное знание цитат из древнеримских авторов и прекрасное владение карандашом. И то и другое в их профессии очень даже пригодится. Так что вам, Лариса Васильевна, не расстраиваться, а радоваться нужно.

– Радоваться? – взвизгнула Валеева, разом потеряв привычное хладнокровие. – Неужели вы, ректор, способны безучастно смотреть на открытое неуважение к учителю и наставнику? – Не дождавшись ответа и истолковав это как признак слабости, Валеева пошла в решительное наступление: – Определяйтесь, Владимир Петрович, что для вас важнее: защитить честь и достоинство ваших преподавателей, поддержать их авторитет или выгородить хамское и ярко выраженное асоциальное поведение отдельных студентов?

Ректор снова ничего не ответил. Валеева с уязвленным видом поднялась и, глядя на Круглова сверху вниз, обозначила свою окончательную позицию:

– Я этого так не оставлю!

В ответ Круглов окинул ее неожиданно тяжелым для такого ребяческого лица взглядом и властным жестом снова отправил в кресло. Валеева села, предвкушая триумф. Ну не станет же он связываться с заведующей передовой по всем показателям кафедрой из-за какой-то девчонки?

– Знаете, я не собирался обсуждать эту тему так скоро, но вы сами меня вынудили.

Было видно, что весь этот разговор ректору крайне неприятен.

– О чем это вы? – насторожившись, спросила Валеева.

– Видите ли, при всех достоинствах вы, как я понял, обладаете двумя фатальными, на мой взгляд, недостатками. Во-первых, вы не питаете уважения к студентам. А между тем, академическая проза жизни такова: не они для нас, а мы для них. Да-да. Так и только так, – повторил Круглов свою мысль в ответ на выражение полного несогласия во взгляде Валеевой. – А во-вторых, уважаемая Лариса Васильевна, мне стало известно о некоторых ваших… э-э… наклонностях.

– Что вы имеете в виду? – снова едва не взвизгнула заведующая.

– Забавно. – Ректор сдвинул очки на самый кончик носа и улыбнулся, но на этот раз как-то совсем не по-детски. – Обычно труженики науки понимают намеки с полуслова. Разве нет?

– А я вот не понимаю, – еще пронзительнее ответила Валеева.

– Ладно, объясню.

Владимир Петрович достал из кармана ключ и открыл один из ящиков стола. Оттуда он извлек папку с какими-то бумагами и бросил на стол.

– Я имею в виду жалобы подчиненных по поводу домогательств с вашей стороны. Жалобы, которым мой предшественник по ему одному известным причинам не дал хода. У меня, как вы понимаете, таких причин нет.

Ректор снова улыбнулся одной стороной рта. Валеева вспыхнула. Черт! Старый ректор, на которого у нее имелся свой компромат, божился, что самолично уничтожил все эти кляузы. Каков негодяй!

Между тем Круглов поднял руку, показывая, что еще не закончил.

– В общем, так. Если за ближайшие три месяца вы не докажете, что совершенно необходимы кафедре и университету и что способны полностью контролировать ваши наклонности, я буду вынужден предложить вам поискать другое место приложения ваших педагогических талантов.

С этими словами ректор убрал досье и снова запер на ключ.

– А если я не захочу уйти? – спросила заведующая, с вызовом вскинув квадратный подбородок.

Тут ректор перестал улыбаться, и его серо-голубые глаза превратились в темно-асфальтовые. Многозначительно указав пальцем на только что запертый ящик стола, он пугающе спокойным тоном предупредил:

– Тогда я вас похороню.

Меньше всего на свете Валеева ожидала услышать подобную фразу в собственный адрес. Ее глаза округлились, а губы побелели. Стало ясно, что разговор закончен. Заведующая попыталась подняться, но ватные ноги не слушались.

– Да, чуть не забыл, – холодно бросил напоследок Круглов. – Добром прошу, не трогайте Буре. Знаете, когда ваш покорный слуга тридцать лет назад постигал в этих самых стенах азы наук, Борис Михайлович читал мне лекции. И знаете, что любопытно?

– И что же? – через силу выдавила Лариса Васильевна.

– Эти лекции – единственное, что я из всех пяти лет обучения запомнил на всю оставшуюся жизнь.

* * *

Даже самый дешевый из всех существующих в природе сортов чая, который именно по этой причине массово закупался для нужд управления, сегодня казался просто восхитительным. Лучко не мог поверить в свою удачу. Он с самого утра гнал от себя преждевременные надежды, боясь сглазить. И вот пять минут назад пришло известие, на которое он втайне так рассчитывал. Сотрудник, посланный на стадион «Наука», сообщил, что клуб Грачева по страховке приписан к той же спортивной клинике, где лечился Меригин. Мало того, выяснилось, что в последние недели перед смертью Грачев залечивал больное колено.

Лучко сразу же распорядился навести справки о том, чем болели жертвы предыдущих нападений маньяка и куда они обращались за врачебной помощью. Спасибо Семенычу. Если бы не его дотошность, они бы никогда не вышли на этот след. Капитан в красках представил себе сегодняшний доклад Деду.

* * *

Возвращаясь от ректора, Валеева в лифтовом холле столкнулась с Буре и Стольцевым, направлявшимися в кафе. Профессор, удивленно глянув на совершенно подавленную заведующую, прошептал Глебу на ухо:

– Неужели она кончит так же, как ее исторический прототип?

– В смысле?

– Помните, как разъярился император Клавдий, когда узнал, что в его отсутствие законная супруга не только втихаря снова вышла замуж, но и перетащила все самые ценные вещи из дворца в дом нового избранника? Клавдий в гневе повелел привести к нему Мессалину для дознания и вырезать всех ее любовников. Если бы это распоряжение было и в самом деле исполнено, демографическая убыль в Риме оказалась бы просто катастрофической. Слава богу, меч центуриона заставил Мессалину замолчать…

– Думаете, над головой Валеевой уже навис?.. – Глеб пытался подыскать подходящую трактовку иносказательности профессора.

– Думаю, не только навис, но и рубанул, – прошептал Буре, кивком указав на сломленную фигуру некогда «железной леди».

– Кто бы мог подумать, что доживем.

– Я-то уж точно и не мечтал, – едва слышно проронил Буре, рассеянно глядя туда, где только что за дверями лифта скрылось бледное как полотно лицо заведующей.

28. Эксперт Расторгуев

Гриша всегда картавил и плохо видел. Дефекты дикции его не особенно заботили, а вот слабое зрение было просто наказанием господним. Начитавшись Конан Дойла, Вайнеров и Жапризо, он с детства мечтал о карьере следователя или, бери выше, секретного агента. И, может, именно так все в жизни бы и сложилось, если бы не эти чертовы глаза. Левый минус девять, правый – вообще минус одиннадцать. Расторгуев с удовольствием лег бы под нож хирурга и согласился бы на любую операцию, но какая-то природная патология оперировать не позволяла, так что оставались только эти ужасные очки. Они не только перечеркивали его мечты, но и порядком смешили окружающих.

О, сколько долгих ночей напролет проплакал маленький Гриша, уткнувшись лицом в мокрую подушку. Но оказалось, что какими бы обильными ни были выделения слезных желез, на остроте зрения это, увы, никак не сказывалось, да и никакого иного проку от плача тоже не было. Помнится, однажды Гриша увидел на мамином туалетном столике глазные капли с надписью «Слеза натуральная». В инструкции черным по белому было написано, что «данный препарат оказывает действие, восполняющее дефицит слезной жидкости, увлажняя роговицу». А еще Гришу поразила цена лекарства. Это же надо! Если бы он раньше знал, что слезами можно торговать, да еще так выгодно, они бы с мамой давно стали миллионерами! Однако в соседней аптеке предприимчивого третьеклассника только подняли на смех. Впрочем, как всегда.

При всех физических дефектах психологическая устойчивость у Гриши оказалась на высоте. Несмотря на издевательства одноклассников и местной шпаны, Расторгуев не стал замыкаться на безопасном пятачке их с мамой малогабаритной квартиры. Презрев обидные прозвища, Гриша мужественно «шел в народ»: играл в дворовый футбол и «ножички», научился ловко лазать по деревьям и заборам и даже пару раз участвовал в кулачных поединках с ребятней из соседнего двора, что, понятное дело, стоило ему новых очков.

Мало-помалу Гриша наконец обрел какое-то подобие уверенности в обществе сверстников. А вот со сверстницами было куда сложнее. Картавый очкарик вряд ли мог претендовать на звание секс-символа средней школы № 148 Фрунзенского района Москвы. И успевающая исключительно на «отлично» красавица Танечка Фофанова, естественно, предпочитала спортивного симпатягу Димона Заболоцкого. Самое обидное, что, даже когда Расторгуев вырос и возмужал, на каждую Танечку по-прежнему всегда находился свой Димон.

Расторгуев давно превратился в уважаемого коллегами профессионала. И пускай ему не суждено заняться оперативной работой, зато на своем месте он был абсолютно незаменим. Особенно прославился Григорий Прохорович после того, как, основываясь на одном лишь словесном описании, определил место и время происхождения одной татуировки – в результате удалось задержать опасного рецидивиста. За это, кстати, он был торжественно повышен до старшего эксперта.

Расторгуев любил свою работу. Хотя бы потому, что кроме нее у него в жизни ничего не было. Ну если не считать постоянно хворающей мамы да двух сиамских кошек.

* * *

Лучко не без внутреннего трепета докладывал Дедову:

– Любопытно, что как минимум две последние жертвы, занимаясь различными видами спорта и тренируясь в разных клубах, лечились при этом в одном и том же месте. Оказывается, на «Соколе» при районной поликлинике существует коммерческая структура под названием «СПОРТ-МЕД». Активно рекламируется в прессе и Интернете как… – капитан сверился с досье, – …«современный травматологический и реабилитационный центр». Имеет договоры на медицинское обслуживание с несколькими спортивными организациями. В том числе с клубами, где тренировались погибшие Грачев и Меригин. Мало того, по только что полученным данным, именно «СПОРТ-МЕД» в свое время обслуживал соревнования скалолазов в Кунцеве в тот день, когда пропал Поляков. Горячо, товарищ генерал?

Дедов задумчиво почесал огромный подбородок.

– Горячо-то горячо, да как бы не спугнуть. Мы ведь даже не знаем примет. Как его взять-то?

– А может, Стольцев опознает?

– Каким это образом?

– Ну он же все-таки экстрасенс.

Дед с сомнением покачал головой.

– Продолжай копать, только осторожно. Если понадобится, действуй по обстановке. Если спугнешь, мало тебе не покажется! Да и мне тоже, – прибавил генерал, когда Лучко уже вышел из кабинета.

* * *

Придя на службу, Расторгуев увидел объемистый пакет, пришедший накануне вечером. В пакете лежали три тяжеленных справочника, обещанных ему Лучко: по гербам, логотипам и спортивной символике. Наскоро пролистав с десяток страниц, Расторгуев решил, что заберет книги домой и изучит в спокойной обстановке.

Вечером, дождавшись, пока наконец угомонятся объевшиеся минтая «сиамские близнецы», Расторгуев засел за книги. Эксперт любил брать работу на дом – можно трудиться, ни на что не отвлекаясь. После некоторых колебаний он выбрал самый толстый справочник, посвященный символике спортивных организаций. Начав с буквы «а», Расторгуев примерно за час добрался до «g», где в разделе Germany фигурировали эмблемы и гербы немецких клубов и федераций. Глаза эксперта слипались, и он уже решил на сегодня завязать с работой, когда его взгляд упал на очередной логотип. Сон как рукой сняло.

* * *

Телефон застрекотал одновременно с будильником, так что капитан какое-то время не мог понять, за что хвататься, и взял трубку только с девятого звонка.

– Здравствуйте, это Расторгуев. Я нашел! – Эксперт от возбуждения почти кричал.

– Что нашел? – Лучко, потягиваясь, сел.

– Эмблему! Это не монета времен Цезаря. Это логотип!

– Логотип? Чей?

– Дортмундского борцовского клуба. Все надписи совпадают. Такие дела. Извиняюсь, если разбудил.

* * *

Стоя под ледяным душем, Лучко пытался сообразить, что дает эта информация, кроме длительной бюрократической переписки с Министерством внутренних дел Германии. Может, направить запрос прямо в клуб? Вдруг они смогут помочь? Да, так он и поступит. А еще через полчаса завтрак капитана был прерван звонком сотрудника, доложившего, что и Грачев, и Меригин в день смерти были записаны на процедуры в «СПОРТ-МЕД». Лучко отправился на службу почти бегом, оставив и чай, и протертую с сахаром смородину совсем нетронутыми. Удача! Только бы не спугнуть!

29. Ужин

Бестужева торжественно объявила, что Глеб более не нуждается в услугах психолога. Известие застало его врасплох. Ему только-только показалось, что в их отношениях наметилось потепление. Не зная, что еще предпринять, Глеб решил сыграть ва-банк и позвал Марину к себе домой на прощальный ужин. Он совсем не хотел, чтобы это выглядело как попытка соблазнения, и специально выбрал вечер, когда Марина при всем желании не могла бы остаться: в полночь на Белорусский вокзал прибывал поезд, с которым ей передавала посылку старинная подруга. Глеб о посылке знал заранее и предложил именно этот день из соображений приличия. Выслушав приглашение, Марина вскинула глаза и переспросила:

– Тебе точно подходит дата?

На мгновение Глебу показалось, что это намек – надо перенести свидание и, никуда не торопясь, продлить время их встречи. Но потом он, как всегда, утонул в сомнениях и в очередной раз, боясь оттолкнуть предмет своих желаний чрезмерной поспешностью, скоропалительно подтвердил:

– Да-да, абсолютно. Я вызову тебе такси к одиннадцати.

Ну что за чертовщина? Он ведь никогда не был таким скромником! Оба взрослые люди и прекрасно все понимают. К чему эти игры? Впрочем, не он их начал и, видимо, не ему и заканчивать. К тому же вечер наедине с Мариной был пределом его мечтаний и без логического продолжения в постели.

Отбросив эту бесконечную рефлексию, Стольцев сосредоточился на меню, почти целиком состоявшем из ныне утраченных рецептов античной кухни. Из всех коллег только Буре разделял эту страсть Глеба к экспериментам с древними блюдами. Они даже придумали название для этого развлечения – «палеокулинария» и, насколько могли, возвели его в ранг науки.

Любопытное дело, до нас дошли сотни старинных и абсолютно ненужных книг, где педантично перечисляются все долги некоего Хаима безвестному Аврааму, где точно указывается количество рабочих, занятых на строительстве египетских пирамид, где даются подробные описи имущества древнегреческих дворцов и прочая уже никому не интересная дребедень. И среди всего этого древнего хлама история сохранила только одну толковую книгу по кулинарии. Всего один сборник рецептов, да и то не полный. И это при том, что древние люди были такие же не дураки поесть, как и их потомки. Античные хозяйки, как и нынешние, тщательно переписывали друг у друга удачные рецепты, но, к сожалению, ни одна их этих записей не уцелела.

Единственным дошедшим до нас сборником рецептов был трактат под названием De re coquinaria – «О поварском деле», приписываемый некоему Марку Апицию. Глеб в свое время приобрел на интернет-аукционе E-Bay полное издание этой уникальной книги, вышедшее в Лондоне в тысяча девятьсот пятьдесят восьмом году, и тщательно проштудировал от корки до корки. Но поскольку автором числился древнеримский патриций и богатей, очень любивший поесть, но, скорее всего, не умевший готовить, стопроцентного доверия к этим рецептам у Глеба не было. Существовало мнение, что на самом деле трактат написал древнеримский повар по имени Целий, но был ли он приличным шефом, тоже никто не знал. Тем не менее Глеб все же кое-что позаимствовал из этой книги и периодически ставил историко-гастрономические эксперименты на себе и знакомых.

Сегодня, обдумывая меню, которое должно впечатлить Марину, он снова принялся перелистывать уже порядком подслипшиеся страницы этой библии гурмана. Любопытно, что по большей части трактат описывал рецепты для бедных плебеев, и лишь небольшой раздел был посвящен витиеватым блюдам патрицианского рациона. Глеб остановился именно на нем.

Сразу отбросив рагу из язычков фламинго как трудноосуществимое в плане закупки ингредиентов, он вчитался в прелюбопытный рецепт, носивший название porcus trojanus или «Троянская свинья»: поросенок, нафаршированный мясом птицы или устрицами. Самым сложным вариантом рецепта оказалась свинья, нафаршированная гусями, которые, в свою очередь, были нафаршированы рябчиками. Нет, это, пожалуй, даже чересчур.

Следовало отдать Апицию должное – поесть этот парень любил. Если верить Сенеке, Марк Габий Апиций, потакая своему чревоугодию, растратил безумную даже по нынешним временам сумму в 100 миллионов сестерциев. Когда его состояние уменьшилось до 10 миллионов сестерциев, что в принципе позволяло прожить в сытости и достатке долгие десятилетия, Апиций, поняв, что больше не сможет вести прежний образ жизни, покончил с собой.

Оставив несчастного Апиция, Глеб снова вернулся к книге. Его внимание привлекло одно из любимых блюд Цицерона – филе морской рыбы, смешанное с мозгами и печенью домашней птицы. Хм, может выйти совсем недурно. Глеб вспомнил современное блюдо, великолепно сочетавшее в себе мясо и дары моря, – свинину по-алентежски. Рецепт этого португальского деликатеса состоял в том, что молодую свинину следовало тушить вместе со свежими морепродуктами – в результате нежное мясо впитывало в себя морские ароматы и по вкусу становилось практически неотличимым от моллюсков. Да, рыба «по-Цицеронски», однозначно. Глеб оделся и отправился на ближайший рынок.

* * *

Бестужева позвонила в дверь его квартиры с какой-то совсем не женской пунктуальностью. Глеб открыл в фартуке, стилизованном под смокинг: лацканы, бабочка и все остальное в том же духе. На пороге он неловко чмокнул Марину в щеку и, извинившись, исчез в кухне.

Сняв плащ, Марина стала осматриваться. В прихожей висели миниатюрные акварельки, изображавшие неподвластные времени мраморные колонны на берегу бухты редкой красоты. Из кухни вернулся Глеб.

– Где это? – поинтересовалась Марина, показывая на акварели.

– Развалины древнегреческого храма на берегу Коса. Я иногда мечтаю на старости лет перебраться на этот остров и целыми днями вместо телевизора смотреть на море и античные руины.

– Но чем же ты станешь заниматься в такой глуши?

– Я же говорю: буду смотреть из окна, – совершенно серьезно ответил Глеб.

Марина сделал шаг назад, сложила ладони в подобие рамки и пристально вгляделась в акварели сквозь получившееся «окошко».

– Да, я бы, пожалуй, тоже так хотела…

Они сели за стол.

– Ах, какие запахи!

Глеб с удовольствием прочитал небольшую лекцию о кулинарном наследии Апиция, а затем торжественно предложил перейти к дегустации. За изысканной рыбой «по-Цицеронски» последовал не менее изощренный античный десерт под названием Gustum de praecoquis. Вообще-то в переводе с латинского это блюдо называлось «абрикосовой закуской», но Глеб, однажды приготовив его, дерзко причислил полученный продукт к категории сладостей: этакое соте из свежих абрикосов с листьями мяты в заправке из вываренного сладкого вина.

Марина поглощала пищу с видимым наслаждением истинного гурмана, с нескрываемым интересом разглядывая содержимое тарелки. Глеб был приятно удивлен ее аппетитом. Он уже давно понял, что поговорка «Путь к сердцу мужчины лежит через его желудок» является гендерным нонсенсом. Ну да, мужчина ради добавки всегда готов полюбезничать с поварихой – но не более того. Зато женщины идут практически на все, лишь бы простимулировать мужские кулинарные таланты, столь редко встречающиеся в дикой природе. Кроме того, женщина, которая ест с аппетитом, как правило, обнаруживает немалый темперамент в случае, если дело не заканчивается десертом, а доходит до «известных событий», как деликатно называл эту фазу отношений Буре.

Закончив есть и почти уговорив вторую бутылку вина, что тоже было хорошим знаком, они переместились на диван, куда по завершении древней части трапезы были поданы вполне современные кофе и шоколад.

До приезда такси оставался еще целый час. Лезть к Марине с признаниями и тем более с ласками было совсем не с руки, и Глеб уже собирался было прибегнуть к испытанному приему – показать семейный альбом, как вдруг Марина неожиданно заговорила о расследовании.

– Знаешь, я тут подумала… Смотри, все жертвы – молодые ребята, спортсмены. И при этом живут в разных местах и занимаются разными видами спорта. У них нет ничего общего, кроме спортивной фигуры и развитой мускулатуры.

– Ну да.

– Но понимаешь, какая штука… Ты видел, как теперь одевается молодежь?

Глеб кивнул.

– Тогда ты в курсе, что при нынешней моде фигура подростка любого пола почти полностью скрыта под бесформенной одеждой. Ты понимаешь, к чему я?

– Ты хочешь сказать, что убийца…

– Именно! Где-то видел их всех без одежды!

– Но где такое могло произойти?

– А вот этого мы не знаем. – Бестужева задумчиво отставила свою стройную ножку и заметила: – Между прочим, я и сама в детстве бегала спринт и даже, говорили, неплохо бегала.

Затем она вдруг слегка подпрыгнула.

– Ой! Это же очевидно. Чем спортсмен моложе и неопытней, тем чаще у него случаются…

Следующее слово они произнесли хором:

– Травмы!

– Я позвоню, с твоего позволения? – спросил Глеб.

– Хочешь поделиться с капитаном?

– Прямо не терпится.

Стольцев набрал номер, но Лучко, как назло, оказался недоступен. Глеб подождал, попробовал еще и еще раз – безрезультатно. Через минуту раздался звонок, Глеб бросился к телефону – но это был таксист, сообщавший, что уже ждет у подъезда. Марина как-то растерянно улыбнулась. Глеб помог ей одеться. Уже в дверях он стал примериваться, как бы ему поизящнее обставить очередной невинный чмок в щеку на прощание, но Марина спутала ему все карты. Не закрывая глаз, она приблизила свои губы к его рту и крепко обняла за шею.

* * *

В первом часу ночную тишину внезапно нарушил звонок мобильного. На экране определился номер Бестужевой.

«Что-то случилось?» – переполошился Глеб.

Однако голос в трубке был спокоен, как будто то, что сейчас будет сказано, уже продумано и решено заранее.

– Ты еще не спишь?

– Нет конечно. У тебя все в порядке?

– Да у меня все отлично. Скажи, а у тебя еще остался этот волшебный абрикосовый десерт?

– Gustum de praecoquis? Ну допустим? – Глеб почувствовал, как бешено заколотилось в груди его сердце.

– Так я могу подъехать? Ужасно захотелось сладкого…

30. Ave, Caesar!

Утром Глеб получил от Лучко эсэмэску с предложением срочно встретиться. Они устроились в кафе в самом центре города. Изучив ассортимент свежей выпечки, капитан остановился на гигантской улитке с изюмом. Глеб заказал себе кофе.

– Мы, кажется, знаем, где его искать, – с ходу сообщил капитан.

– В спортивной травматологии? – уточнил Глеб.

– Хм, для гражданского ты соображаешь совсем неплохо, – промычал Лучко, пытаясь прожевать улитку, отправленную в рот почти целиком.

Затем капитан рассказал о последних событиях и предъявил заключение, подписанное Расторгуевым. Глеб склонился над страницей и обмер. Это ж надо так обмишулиться! Столько ломать голову над латинской расшифровкой, а текст-то, оказывается, был написан по-немецки! Глеб хмыкнул и прочитал вслух:

CEASAR DORTMUND E.V. 1952.

Эксперт в заключении пояснял, что буквы «EV» – сокращение от Eingetragener Verein, что по-немецки обозначает общественно-экономический статус организации, что-то вроде «зарегистрированного общества». Глеб усмехнулся, вспомнив свои нелепые версии про связь фрагментов надписи то с древнеримскими холостильщиками, то с битвой при Мунде. Вот она, сила человеческого воображения!

Наконец капитан выложил на стол присланный Расторгуевым факс с увеличенным изображением клубного логотипа.

«Ave, Caesar!» – на гладиаторский манер про себя поприветствовал картинку расстроенный Глеб. Еще раз проштудировав меню и заказав вишневый пирог, Лучко рассказал про спешный запрос в Германию и про ответ из Дортмунда. Выяснилось, что двенадцать лет назад группа из четырех российских дзюдоистов проводила мастер-класс для членов местного борцовского клуба «Цезарь». Всем россиянам вручили фирменные сувениры – браслеты с эмблемой клуба. Педантичные немцы сохранили в архиве фамилии участников и к понедельнику обещали прислать.

– Значит, в понедельник мы узнаем имя этого гада либо даже его возьмем, – подвел черту капитан.

– Боюсь, в понедельник может быть слишком поздно, – печально возразил Глеб.

– Это почему?

– Помнишь, я говорил, что интервалы между преступлениями почти всегда кратны четырем неделям?

– И что?

– Завтра двадцать пятое ноября, а значит, еще через день истекают двадцать восьмые сутки после убийства.

Капитан нахмурился.

– Продолжай.

– Если моя теория верна, послезавтра маньяк снова выйдет на дело.

– Или же ничего не произойдет, и душитель, как и в прошлом году, ляжет на дно до весны.

– Возможно. А если я все-таки прав?

– Черт, только этого мне не хватало. – Лучко нервно почесал в затылке. – Если я его сейчас упущу, шеф меня изведет, а если спугну, будет еще хуже.

– Если хочешь, можем попытаться взять его прямо завтра, – предложил Глеб. – А вдруг убийца и впрямь окопался в поликлинике?

– Да уж, идеальное место для поиска спортивных молоденьких пареньков. Боюсь, выбора у нас нет. Так что, коли не шутишь, завтра с утра заглянем в гости к этим врачам-вредителям.

Они подозвали официанта и попросили счет. Пока Лучко складывал бумаги в портфель, Стольцев еще раз попросил показать ему присланный Расторгуевым логотип.

«Ave, Caesar!» – словно заклинание, в очередной раз глядя на картинку, повторил Глеб. Такое обращение показалось ему совершенно оправданным, тем более что слово ave по-латыни означало одновременно и «здравствуй», и «прощай».

31. Противостояние

Они подъехали к поликлинике и прямиком направились в крыло, арендованное «СПОРТ-МЕДом». На стоянке перед входом была припаркована серо-зеленая «ниссан-примера». Глеб и Лучко переглянулись. Совпадение? Капитан записал номер и по телефону сообщил дежурному, однако терять время на ожидание ответа не хотелось, и они решили действовать по плану. Лучко решительно распахнул входную дверь.

Контраст между обычным государственным медучреждением и частной клиникой был разительным – дорогая плитка на полу, стены, покрашенные под венецианскую штукатурку, солидная мебель, вышколенный персонал.

В окошке с исконно русской надписью Reception им мило улыбнулась девушка – воплощение профессиональной вежливости. Ее необъятное декольте по чьему-то трезвому расчету, похоже, было призвано вдохнуть утраченную жажду жизни даже в смертельно больного пациента. Глеб про себя назвал ее «народной целительницей». Он аж привстал на цыпочки, чтобы улучшить сектор обзора. И хотя говорил с секретаршей не он, а Лучко, девушка, заметив такой маневр, послушно наклонилась вперед и загадочно улыбнулась, видимо, предвосхищая оздоровительный эффект. Как и было задумано, Глеб остро почувствовал прилив любви к жизни вообще и к ее отдельным проявлениям в частности. Капитан тем временем выяснил все, что надо. Теперь они знали, куда идти.

* * *

На двери кабинета красовалась бронзовая табличка с надписью «Директор».

– С него и начнем, – предложил Лучко.

Капитан тихо постучал в дверь. Никакого ответа. Капитан постучал громче.

– Да! – раздался высокий женский голос.

Они зашли. За столом в торце необъятного кабинета сидела пышная пергидрольная блондинка с не менее пышной прической. Лучко официально представился, Глеб просто назвал свое имя. Хозяйка кабинета жестом указала на стулья у стола. Времени рассиживаться не было, и они остались стоять.

Пока Лучко предъявлял документы и объяснял цель их визита, внимание Глеба привлек застекленный шкаф, заставленный спортивными трофеями. Он подошел поближе, чтобы получше рассмотреть кубки и медали. Все они были завоеваны каким-то именитым дзюдоистом по фамилии Згуриди – целая куча наград за победы в клубных и городских турнирах, пара серебряных медалей чемпионата России и даже бронза чемпионата Европы. Интересно, кто этот Згуриди и почему его медали выставлены в Центре спортивной медицины?

Тем временем Лучко перешел к делу:

– Нам бы хотелось навести справки о ваших пациентах. Но, боюсь, без вашего разрешения нам не покажут их медкарты.

– Конечно, я вам это мигом организую, – пообещала блондинка.

– А еще мы с коллегой хотели бы пройти по кабинетам.

– Можно поинтересоваться, с какой целью?

Директриса была вежлива, но явно относилась к той категории людей, что любят и умеют все держать под контролем.

– В интересах следствия. Хотим кое с кем познакомиться, – коротко объяснил Лучко. – Вы нас проводите?

Блондинка кивнула и встала – нет, точнее, вылезла из-за стола. Оказалось, она не просто пышка, а пышка XXXL, однако при таком-то весе двигалась женщина легко и, пожалуй, даже грациозно. Как по-своему грациозны бывают носорог или полярный медведь.

Проходя мимо, директриса оставила за собой шлейф весьма оригинального аромата. Глеба прошиб холодный пот. Это был запах зеленого чая с медом.

* * *

Толстуха и Лучко уже выходили из кабинета, а ноги Глеба все еще отказывались ему повиноваться. Директриса встревоженно оглянулась.

– С вами все в порядке?

– Это… это вы? – выдавил Глеб.

Женщина не ответила, но слегка занервничала.

– Глеб, ты о чем? – с ошалелым видом спросил Лучко.

– Это она!

– Да что с тобой?

– Говорю, это она! Посмотри! – Глеб завороженно глядел на руки директрисы. Капитан проследил за его взглядом и уставился туда же.

Могучее запястье бронзового призера чемпионата Европы по дзюдо Тамары Згуриди стягивал массивный браслет желтого металла, в центре которого выступало рельефное изображение богатыря, сражающегося с огромным животным.

– Твою мать! – только и вырвалось у Лучко.

В ту же секунду статическая композиция, образованная участниками сцены, пришла в движение.

С неожиданным для таких габаритов проворством дзюдоистка в два прыжка оказалась у окна. Мигом сорвав браслет, она запустила им в открытую форточку. Похоже, метание не было ее сильным местом – браслет ударился в стекло и отлетел в комнату. На этот раз первым к нему подоспел Лучко. С торжествующим видом он поднял украшение над головой.

Радость капитана была недолгой. Толстуха с быстротой молнии оказалась рядом с ним. Ловкой подсечкой Згуриди сбила Лучко с ног и тут же оказалась у него за спиной. Капитан попытался выхватить пистолет, но не смог – чемпионка вырвала его вместе с кобурой и вышвырнула на улицу, вдребезги разбив двойной стеклопакет. Она ловко захватила шею Лучко в замок и принялась сосредоточенно душить. Глеб попытался оттащить дзюдоистку, но тут же отлетел в сторону, получив короткий тычок локтем в глаз. Лучко захрипел, однако браслета не выпустил.

Утерев невольно брызнувшие слезы, Глеб растерянно шарил глазами по кабинету в поисках какого-нибудь тяжелого предмета. Ясно, что голыми руками эту накаченную мегеру и вдвоем не взять. Тут его взгляд наткнулся на витрину с наградами. Прикрыв глаза, Глеб локтем выбил стекло и схватил самый увесистый кубок. Подскочив к дерущимся, он что есть силы дважды ударил блондинку по голове. Раздался густой, почти колокольный звон, вполне способный поднять к заутрене даже самых ленивых прихожан. Какой удачный выбор оружия! Глеб с благодарностью посмотрел на спортивный трофей, повернул его и прочитал: «Кубок Президента России». Хм. Стольцев, никогда не разделявший массовых восторгов по поводу учредителя турнира, впервые почувствовал острую симпатию к этому человеку.

Из раны на голове женщины заструилась кровь. Как ни удивительно, толстуха не упала, хотя все же разжала свои медвежьи объятия. Лучко наконец смог глубоко вздохнуть, но, получив мощный удар в ухо, тут же поплыл, как сказали бы боксеры.

Директриса повернулась к Глебу и выставила свои богатырские клешни. Да, в жизни Стольцева и раньше случались женщины, которых он побаивался, но такого панического ужаса еще никто не вызывал. Он позорно попятился к двери, размахивая кубком президента.

Тут очень вовремя очухался Лучко. Толстуха опять повернулась к нему, поймала за рукав и, сильно дернув, попыталась лишить равновесия. Однако на сей раз бывший боец ОМОНа не только устоял, но и в ответ нанес короткий, весьма профессиональный удар женщине точно в грудь. Судя по ее лицу, удар оказался очень болезненным.

Бывшая чемпионка охнула и, на миг забыв про высокую стойку, опустила руку на ушибленную грудь. Этой секунды оказалось достаточно: увидев, что дзюдоистка раскрылась, Лучко отработанным прямым справа со всей силой послал свой кулак точно в дамский носик. От раздавшегося хруста в желудке у Глеба стало муторно, но глаз на всякий случай он все же решил от толстухи не отводить.

Голова Згуриди мотнулась, движения замедлились. Пошатываясь и обливаясь кровью, она подошла к столу, открыла дверцу, выхватила какой-то пузырек, решительно сорвала крышку и мигом выпила содержимое. Обведя Лучко и Глеба мутнеющим взглядом, дзюдоистка тихонько всхрюкнула и как подкошенная упала ничком.

* * *

Когда примерно через полчаса директрису в бессознательном состоянии провезли на тележке мимо Глеба и Лучко, оба проводили ее недобрым взглядом.

– Вот, значит, какая жуткая история, – кивнув в сторону тележки, сказал капитан.

Глеб вздохнул:

– Да, прямо античная трагедия. Даже концовка в духе Вергилия: героиня в финале испила чашу цикуты.

– Ну, что она там испила, мы пока точно не знаем, но состояние уже стабилизировалось.

Затем, периодически сверяясь с только что полученным личным делом, Лучко рассказал, что уроженка Ростова-на‑Дону Тамара Георгиевна Згуриди выполнила норматив мастера спорта по дзюдо в пятнадцать лет, а в двадцать один уже была второй в России и третьей в Европе. Как выяснилось, Згуриди слыла крупным специалистом по дзиме-ваза – технике удушения. Эти приемы всегда были ее коньком.

Перспективная спортсменка считалась нашей олимпийской надеждой в тяжелом весе, однако из-за травмы была вынуждена оставить большой спорт. До этого успела съездить в Дортмунд, где вместе с другими титулованными атлетами учила немецкую молодежь, за что и получила VIP-сувенир от благодарных учеников – браслет с символикой борцовского клуба «Цезарь». На браслете была выбита эмблема клуба – «древнее изображение Геркулеса, борющегося со львом», и стилизованная надпись, скопированная все с того же римского денария, что в свое время вдохновил испанскую Ассоциацию холостильщиков.

Мастер спорта международного класса Тамара Згуриди носила браслет на правой руке и, как выяснилось, периодически использовала вместо кастета. Так что предположение Семена Липкина оказалось верным.

Рано оставив борцовскую карьеру, Згуриди окончила медицинский. Специализировалась на спортивной травме. Благодаря старым связям и знакомствам довольно быстро продвинулась по служебной лестнице. Со временем пробилась на руководящую должность в престижной спортивной клинике.

У нее было все, кроме личной жизни. Что, впрочем, с такой отталкивающей внешностью совсем не удивительно. Не дождавшись милостей от природы, Згуриди решила взять их у нее сама. Тем более что клиника была идеальным местом для поиска красивых юношей. Похоже, бывшая дзюдоистка выходила на дело всякий раз, когда ее к этому побуждали капризы женского цикла. Отсюда и объяснение почти математически регулярного графика преступлений. «Черт, зря я не прислушался к Марининой интуиции!» – пожалел Глеб.

Заведующая примечала парня во время лечения. По окончании процедур она, по всей видимости, дожидалась его на улице и предлагала подбросить на машине до метро или до дома. Потом заезжала в тихое место, душила жертву – и наслаждалась.

– Что ей светит, решит суд, но в колонии таких не любят. Хотя эта «сука-медалистка», как сказали бы мои коллеги-кинологи, похоже, сумеет за себя постоять. Самое смешное, что трудовой коллектив, подчиненные и руководители говорят о ней только хорошее: отличный организатор, толковый управленец, пример для подражания.

– А вот этого бы не хотелось…

– Чего бы не хотелось?

– Подражания.

– Это точно, – согласился капитан. – Спасибо тебе от лица службы, да и от меня лично. Если б не ты, эта стерва кого-нибудь еще успела бы придушить.

– Например, тебя.

– Веришь, до сих пор мурашки по коже. Страшная тетка! Кого хочешь заломает.

– Да уж. Неудивительно, что никому и в голову не приходило за ней ухлестнуть. Разве что под наркозом.

– Зря смеешься. – Капитан потер поставленный чемпионкой фингал. – Все бабские беды – от недостатка мужского внимания. – Лучко поежился от воспоминаний, потом снова встрепенулся. – Послушай, а как ты ее вычислил-то?

– Ты не поверишь, по запаху, – признался Глеб.

– Ты, помнится, говорил что-то про зеленый чай.

– Именно. Я уже давно смекнул, что это наверняка какая-то парфюмерия. Я, представь, даже в магазины заходил, но кто же знал, что надо было обнюхивать образцы не в мужской секции, а в женской!

– Да, запутанное вышло дело.

Не то слово. Глеб еще раз припомнил перипетии этой невероятной истории, начавшейся с поиска неизвестного денария времен Юлия Цезаря и в итоге окольными путями приведшей их к браслету бывшей дзюдоистки.

– Как думаешь, ее откачают?

Капитан кивнул.

– Боюсь, что да. А знаешь, что будет дальше? Разбираясь в медицине и психологии коллег, она запросто прикинется умалишенной, и пиши пропало.

– Так, может, тогда и не стоит откачивать? – с искренним беспокойством в голосе предложил Глеб.

Следователь пристально посмотрел на него и, улыбнувшись, похлопал по плечу.

– А ты начинаешь мне по-настоящему нравиться.

Уже было протянув на прощание руку, Лучко спохватился:

– Ах да, без рукопожатий?

Он озорно ткнул Глеба кулаком в живот, развернулся и зашагал прочь. Уже из машины капитан громко выкрикнул через раскрытое окно:

– Я ведь могу иногда просить тебя помочь в подобных делах, если что?

Глеб кивнул, не раздумывая.

Post Scriptum

Стольцев никогда не любил ноябрь. Особенно последнюю декаду. Одно дело поэтическое увядание и невероятная палитра ранней осени и совсем другое – скорбь и темнота, окутывающие природу в преддверии зимы. Это время походило на поле проигранной битвы, где павшие в борьбе за выживание листья устилали своими мертвыми телами все вокруг, и похоронить их было совершенно некому. Разве что по весне в Страстную неделю сердобольные дворники наконец предавали полегшее воинство заслуженной кремации. Даже от слов «о-павшая листва», казалось, не случайно веяло ратным лексиконом.

Несмотря на приступ предзимнего пессимизма, Глеб пребывал в превосходном настроении. Еще бы, последняя неделя самого ненавистного месяца в году выдалась на редкость удачной. Во-первых, удалось обезвредить убийцу. Во-вторых, Зинаиду Беляк не выперли из университета, и научное сообщество еще когда-нибудь скажет Глебу за это отдельное спасибо. В-третьих, профессор Буре покинет кафедру и университет, только когда сам захочет и с гордо поднятой головой.

Ну и самое главное. Разве в эту минуту в его объятиях не лежит прекраснейшая из женщин? О чем еще можно мечтать? О Болонье? О соблазнительном предложении Ди Дженнаро? Глеб посмотрел на подставленные ему для поцелуя губы и подумал, что Италия, пожалуй, может и подождать семестр-другой.

Откинувшись на подушке и все еще учащенно дыша, Марина запустила пальцы в его спутавшиеся волосы и прошептала:

– Значит, ты теперь и впредь будешь помогать распутывать всякие темные дела, а я у тебя буду кем-то вроде… э-э… мисс Ватсон?

Глеб приподнялся на локте, пристально взглянул в карие с зеленоватым отливом глаза и, собравшись с духом, предложил давно обдуманную альтернативу:

– А как тебе идея стать… э-э… миссис Холмс?

От автора

Иногда жизнь подбрасывает сюжеты, перед которыми блекнут самые бурные писательские фантазии. И если что-то из этой книги показалось вам надуманным и малоправдоподобным, загляните на www.stoltsev.ru – многое может проясниться.

В заключение позволю себе слегка перефразировать девиз одного известного телесериала: «Прошлое где-то рядом»…

Артур Крупенин

Хочу поблагодарить моих друзей из издательства «Арбор», которые помогли сделать эту книгу именно такой, какой я ее задумал.

Огромное спасибо Сергею Косьянову, Юлии Дмитриевской, Константину Молчанову и Алексею Кропоткину. Без них книга так бы и осталась горсткой килобайтов на моем жестком диске.

Сноски

1

Записки о галльской войне (лат.).

2

Клянусь Геркулесом! (лат.)

3

Да, абсолютно (нем.)

4

За здоровье!

5

Друг (ит.).

6

Раскоп (англ.)

7

Невероятно! (ит.)

8

Матерь Божья! (ит.)

9

Тайный кабинет (ит.)

Content

Артур Крупенин
Ave Caesar! (Дело о римской монете)

1. Каменоломня

2. Побочные эффекты

3. Пенаты

4. Клеопатра

5. Капитан

6. День рождения Цеце

7. Денарий

8. Божественный Юлий

9. Академик

10. Коллекционеры

11. Прокруст и другие

12. Греческий досуг

13. Догадка Буре

14. Наследие Гомера

15. Испанский след

16. Химический анализ

17. Ювелир

18. Еще одно тело

19. Неотправленные письма

20. Битва при Мунде

21. Ди Дженнаро

22. Подарок

23. Мессалина

24. Теория чисел

25. Бог из машины

26. Поле брани

27. Зацепка

28. Эксперт Расторгуев

29. Ужин

30. Ave, Caesar!

31. Противостояние

Post Scriptum

От автора

Сноски