Юлия Лешко

Лица счастья. Имена любви

Проза

…Я понял, что все существующее меняется, теряет свою силу и свежесть, приходит в упадок, кончается, умирает. Я не хотел, чтобы это происходило с хорошими вещами и с теми, кого я знал и любил… Но что я мог сделать, чтобы они оставались?… Если я напишу о них, они останутся – это будет написано, это будет, это сможет сохранить себя, пусть не навсегда, но – надолго…

Уильям Сароян

…Наверное, лучше Сарояна никто не объяснит, почему я начала писать эту книгу. Вот так, без лишней скромности! Иронизирую – по привычке. Ее уже не искоренить. А надо ли? Разнообразная до мушек в глазах жизнь дает для иронии немало поводов. Но оставляет место для любви.

С некоторых пор я стала замечать свой возраст. И проявляется это не в том, что медленнее хожу или набрала лишние килограммы, а в том, что стала с большей нежностью относиться к людям, острее чувствовать красоту жизни и человеческих отношений и особенно то, что все это преходяще.

Есть люди, которые ушли из моей жизни. И те, кто просто ушел из жизни. Я не могу забыть их, да и не хочу. Я продолжаю их любить и повторять их имена. Отсюда – название, похожее на незаконченную поэтическую строку.

Мне хотелось бы, чтобы эта книга стала венком сонетов. Просто потому, что в двух этих словах странным образом читается двойной, а то и тройной смысл… И не только печальный!

О тех, кого я помню и люблю. С нежностью!

Автор

Чудеса и звезды

Думаю, нет человека, который совсем уж не верит в чудеса. Потому что с каждым из нас однажды случалось что-то, что невозможно объяснить ничем, кроме вмешательства высших сил. Каждый называет Провидение по-своему. Я – человек верующий, мне легче…

Астрологи все толкуют со своей позиции: «Это – звезды!» Тоже не лишено смысла: астрология существует веками, вне зависимости от меняющейся моды на нее. «Звездное небо над нами – нравственный закон внутри нас»: лучше Канта не скажешь.

А принципиально сомневающиеся во всем имеют свои версии насчет чудес: экстрасенсорика, биоэнергетика и прочий телекинез…

Всерьез занимаются астрологией сразу две мои подруги. Однажды я попросила одну из них составить мой гороскоп. Она, ученица самого знаменитого русскоязычного астролога, подошла к делу ответственно. Совмещенный с картой звездного неба график моей судьбы удивил и… рассмешил меня неимоверно!

Но и настоящего экстрасенса я однажды встретила: просто повезло!

Самое интересное: выводы, сделанные астрологом, в ключевых моментах абсолютно совпали с прогнозами экстрасенса.

Ну, и как тут не верить в чудеса?…

Я и другие паранормальные явления

У моей подруги Анны, которая ныне проживает в Швейцарии, есть (а может быть, уже – была…) двоюродная сестра, названная, по семейной традиции, тоже Анной. У них в семье есть традиция, уходящая корнями в дореволюционное прошлое: всех девочек называют Аннами, Ольгами и Екатеринами. О том, что ее двоюродная сестра – экстрасенс, моя Анна говорила мне много раз, но я как-то скептически относилась к этому. Вежливо кивала, не более того: «Да-да, конечно. Экстрасенс. Бывает». И не принимала Аннины россказни на веру ни одной секунды. Одно мне в этой незнакомой ведунье понравилось: то, что она, якобы, бизнеса на своем таинственном даре не делала, а напротив, несколько даже скрывала его от окружающих. Насколько это было возможно, конечно.

…Дело было в начале 90-х.

Когда двоюродная провидица явилась в наш город из Свердловска (теперь этот город называется Екатеринбург), проведать родню, Анна пристала ко мне нешуточно: «Я хочу вас познакомить!»

Не очень мне хотелось с этой дамой знакомиться. Не то, чтобы я внезапно поверила в ее сверхспособности, но… А вдруг? Как-то неуютно становилось при мысли, что про тебя все знают, как «назад», так и «наперед» – что было, что будет, чем болеешь, чего боишься. В общем, от знакомства с сестрицей Анны я открещивалась так долго, как могла.

Но и мою Анну надо знать: сестра к ней приехала всего-то на неделю, и ей почему-то очень надо было успеть нас свести. В ход пошли уговоры вперемешку с угрозами.

Ой, ну ладно. Я решилась и поехала на встречу с экстрасенсом. Она состоялась в неформальной рабочей обстановке, в кабинете методиста в кинотеатре «Москва»: Анна в те годы там трудилась.

Волшебная родственница оказалась обыкновенной женщиной со спокойным невыразительным лицом, небольшими внимательными глазами, негромким голосом. Никакой эксцентрики, никаких внешних эффектов. Одета скромно, без причуд. Обручальное кольцо на руке. Ни тебе змеи, ни скарабея. Я даже немного расслабилась…

Но на всякий случай болтала без умолку о всякой ерунде, как бы создавая защитный фон: рассказывала о своей собаке, о кино, о нашей с гостьей общей исторической родине… И, отбыв вполне приличные для знакомства два часа, стала собираться уходить, мысленно переводя дыхание: пронесло!..

Не тут-то было!

Когда уже самое время было сказать: «Ну, что ж! Очень рада была познакомиться, но мне уже пора, так далеко живу!.. До свидания!», гостья, до этих пор мягко поддерживавшая беседу (назовем так мою неумолчную трескотню), взяла слово для выступления. Да и выступила.

Пересказывать все, что она мне сказала, не буду. Скажу только, что во всем она – со временем – оказалась права.

Упомяну лишь одну занимательную подробность. Экстрасенс Анна сказала, что я буду писательницей. Во что я совсем не поверила и даже сочла возможным возразить ей, нервно хихикая: «Мне и журналистики вполне хватает. Ежедневная писанина, поденщина, фактически. Времени у меня нет что-то сочинять. Да и желания».

Анна (сестра, а не подруга) уточнила: «Не сразу, позже. Люди, которых ты встречаешь в жизни, будут героями твоих книг».

Общая фраза, не более того, для меня, образца 1992 года. Но не вступать же в пререкания, не уточнять же – скольких книг?

Прошло двадцать лет. И что вы сейчас держите в руках?…

* * *

За время пребывания в Минске экстрасенсорная кузина явила следующие чудеса.

Гуляя по заледеневшему Троицкому предместью, остановилась посередь узенького тротуара, как раз напротив литературного музея Максима Богдановича, и сказала моей подруге: «У тебя есть что-нибудь остренькое?» Из остренького нашелся только ключ от квартиры.

Прорицательница стала ковырять утрамбованный снег. Прохожие огибали место раскопки, косясь на двух теток, одна из которых шустро орудовала ключом, как скребком. Анна (подруга) хлопотала лицом в ответ на недоуменные взгляды.

Снег твердый, на улице холодно. Но кузина спокойно продолжала свой таинственный труд. И наконец… Извлекла из-под ледяной корки слипшуюся с наледью золотую цепочку, пропущенную через золотое кольцо с небольшим красным камушком. «Вот», – сказала Анна (сестра), протягивая оттаявшие в руках украшения Анне (подруге). Та только зачарованно глядела на раскачивающееся на цепочке колечко…

Потом она показывала мне эту находку: «Представляешь, она сказала, что знает, кто потерял это: девочка, студентка. Но найти ее, конечно, не сможет: очень большой город».

…Потом она водила кузину по магазинам: приезжие из России всегда отовариваются у нас трикотажем, конфетами, сыром. Анна (сестра) тоже покупала что-то для своей дочери в ЦУМе. Перебирая висящие на кронштейне кофточки, вдруг стала, чуть нахмурившись, бросать осторожные взгляды на окружающих. Анна (подруга) тоже насторожилась: что будет дальше. Ей даже перестали мешать объемистые сумки с уже совершенными покупками.

Оставив в покое трикотаж, экстрасенс подошла к женщине средних лет, которая выбирала какой-то джемпер. Подошла и сказала вполголоса: «Не волнуйтесь так, все будет хорошо. Невестка родит завтра утром, мальчика».

Что там было с этой невесткой, никто уточнять не стал, но женщина, сначала опасливо глядевшая на странную собеседницу, буквально в одну секунду залилась обильными слезами. И только спросила: «Оба… здоровы?» Сестра Анна погладила ее по плечу: «Да, оба».

Ну, и что тут скажешь?…

Что еще «открыла» кузина моей подруге? То, что сочла нужным, вероятно. Из судьбоносного – то, что Анна, неоднократно до этого побывавшая замужем, еще раз это сделает. К сожалению, в тот же год ее мама уйдет из жизни. Анна (подруга) замахала на сестру руками: «Да ну его к черту, такое замужество!» Но кузина сказала, что с этим ничего не поделаешь. Так будет. Сказав плохое, сказала и хорошее. Потому что в жизни, как правило, нет худа без добра.

…Анна ведь недаром оказалась в Швейцарии. Когда умерла ее мама, четвертый муж Анны навсегда увез ее из страны, в которой остались только родные могилы.

Прививка от звездной болезни

…Моя подруга Наташа по каким-то идейным соображениям разошлась со своим учителем астрологии. Я никогда не вникала в этот корпоративный конфликт, да и в целом, к астрологии серьезно не относилась.

Но, видно, в жизни случайностей не бывает. И однажды, попав в жизненный тупик, я обратилась к подруге-астрологине – по ее прямому «профилю».

Мы сидели в кухне, и я буквально стенала: никак не могла понять, почему на меня постоянно обрушивается столько бытовых забот и проблем, часто – не моих, но решать их должна именно я. Прямо Жанна Д’Арк: «Если не я, то кто же?…» Не могу отказать ни близким, ни дальним, рвусь на части. Слово «нет» в какой-то, упущенный мной, момент навсегда исчезло из моего лексикона, и с тех пор я всем говорю «да, конечно, а как же, обязательно» и всех жалею.

В ответ, как водится, никто не жалел меня. Грузят ведь на того, кто везет.

* * *

Последней каплей стало происшествие незначительное, но показательное.

Мы с мужем и собакой возвращались с большой прогулки по лесу. Был июль. Вечерело, почти смеркалось. На длинном отрезке пути, ведущем из лесу, мимо недавно отстроенного (и уже закрывшегося на ночь) авторынка, мы шли втроем. За нами – никого. Впереди, вдалеке, нам навстречу шли двое.

Когда мы поравнялись, я увидела, что это пожилая пара. Женщина тихо плакала.

Можно было бы просто пройти мимо, но я же не могу этого сделать! Тут ругать некого: ну, не могу, и все!

Я спросила у женщины, что случилось. И она сказала, что их собачку только что сбила машина.

«Насмерть?» – спросила я. «Нет, – ответила женщина, – она лежит там, в кустах, и умирает…»

Мой муж спросил: «Почему же вы ее там оставили? Может, ее можно спасти?»

Муж женщины ответил: «Лечебница закрыта. Надо вызвать ветеринара, а у нас нет знакомых ветеринаров. И денег тоже нет».

Мы с мужем переглянулись. У нас было и то, и другое. И это значит…

И это значит, что мы быстро отвели домой нашу собаку, вернулись к несчастной дворняжке в кустах и довели все это дело до победного конца. Перевязанную собаку, ставшую похожей на хоккеиста в шлеме, счастливые старики унесли домой. Наш знакомый ветеринар, получив за свои труды законный гонорар, уехал на своей «мазде». А мы отправились домой. Я огляделась по сторонам: на пустынной дороге, ведущей к лесу мимо авторынка, так никто и не появился.

Я люблю собак. Я вообще добрый человек. Но тут со мной случилась истерика.

Дома я села в уголок дивана и принялась тихо плакать. Не выдержали нервы. Почему все (мне так казалось – все!) страждущие идут ко мне? Как они меня находят? Я не мать Тереза! Почему все ленивые просят помочь меня? Почему мои родные и близкие ловко перекладывают на меня свои дела, не особо заботясь, каково мне при этом?…

«И ведь заметь, – сквозь сопли и слезы взывала я к мужу, – только мы с тобой шли навстречу этим людям. Только мы должны были все сделать: вызвать Андрея Ивановича, дать денег… А ничего, что они у нас последние до получки? Все равно: беги, оторви от себя и сделай…»

Муж молчал. Потому что его я максимально ограждала от бытовых проблем: у него была ответственная работа, своих забот хватало выше крыши.

А я устала от бесконечного «стечения обстоятельств» не в мою пользу.

И этому должно было быть хоть какое-то объяснение.

* * *

Наташа выслушала историю про собаку и, неожиданно для меня, сразу сделала вывод:

– Вокруг тебя много паразитов.

Ну, при всех своих обидах, паразитами своих ближайших родственников и друзей я называть все же не стала бы. И стариков с собакой – тоже… Наташа отмахнулась от моих возражений:

– Я в буквальном смысле говорю: они живут за твой счет, паразитируют на твоей жизни.

Я опять было открыла рот, но подруга и тут опередила:

– Не о деньгах речь. Хотя… и о деньгах, видимо, тоже. В общем, для этого есть какая-то причина. И эта причина – в тебе. Назови мне точную дату твоего рождения, время и место. Будем составлять гороскоп.

Звонок маме для уточнения времени рождения – и вот уже Наташа записала все нужные сведения для того, чтобы свериться со звездами: почему же мне на роду написано без конца направо и налево раздавать – время, силы, деньги, душу, ничего не получая взамен?…

* * *

Гороскоп в наши дни делают не «на коленке», современные астрологи составляют его при помощи специальных компьютерных программ. Но самое сложное – не техническое обеспечение, а грамотная трактовка полученного результата. Ох, как там все непросто: тригоны, акцепты, коридор зеркал… И звучит загадочно, и выглядит красиво: схема, формулы, значки, похожие на метеорологические: в общем, для непосвященного – темный лес…

Полюбовавшись на цветную разлинеенную картинку, я приготовилась слушать. Наташа не спешила, видимо, примерялась, как бы это мне растолковать попонятнее. Сомневаясь в моей астрологической сообразительности, она не ошибалась: я и астрономию-то не очень усвоила в свое время. Большую Медведицу, конечно, найду, а вот Малую – вряд ли.

Когда Наташа начала свою речь, я съежилась.

– Вот, смотри. Это – «коридор зеркал». Он пролегает между противоположными знаками, в данном случае – между Тельцом и Скорпионом. Вот в этом пространстве между ними нет планет – ни реальных, ни фиктивных…

Посмотрела на меня. На моем лице, кроме недоумения, ничего не читалось. Наташа уточнила:

– Это не значит, что у тебя нет проблем. Есть! Но всегда есть и выход, как правило, это – вертикаль! – снова «споткнулась» о мою иронически поднятую бровь. – Как бы тебе объяснить… Ну, вот представь: окружили кого-то… пусть шайку воров. Окружили со всех сторон, перекрыли все пути отхода. А главарь смотрит вверх – и видит выход! И шайка уходит по крышам.

Я попыталась сделать умный вид. Ничего я не поняла: мне-то что, тоже по крышам уходить?… Задумалась.

И до меня все-таки дошло. Пример был, возможно, не самый удачный – «шайка, воры, окружили»: негатива многовато. А ведь суть была в том, что выход нужно находить, глядя не в пол, а в небо. Оторваться от земли!

Дальше было проще. Подруга рассказала мне о противоречиях, которые существуют между мной и моей матерью, несмотря на то, что мы очень близкие люди. Оказывается, даже то, что из-за разницы резусов крови ее организм внутри утробно отторгал мой, а мой, уже родившийся, отказывался от материнского грудного молока, было предопределено звездами.

Она объяснила мне, что я, по собственной воле не исполнившая главный женский долг – не родила ребенка, сама нарушила запрограммированную звездами гармонию. И поэтому вокруг меня так много тех, кто «назначен» мне свыше в качестве моих… детей! «Ты будешь кормить бездомных кошек и собак, опекать знакомых и незнакомых, выслушивать чужие исповеди и решать чужие проблемы до тех пор, пока у тебя не родится свой ребенок. И только тогда чужие „дети“ оставят тебя в покое».

«У меня не будет детей», – опустила голову я.

«Нет, будет», – показала мне Наташа загадочное место на моей звездной карте.

«Девочка?» – тут же оживилась я.

«Нет. Вот знак Марса. У тебя будет мальчик», – твердо сказала Наташа.

Мне становилось все интереснее: намечались необыкновенные, неожиданные перспективы в жизни… Кто бы мог подумать!

«Еще что-нибудь интересное есть?» – с надеждой глядя на звездный рисунок, спросила я у подруги: мне очень понравилась наука астрология.

Наташа долго разглядывала пиктограммы. Поворачивала так и сяк, приложила линейку, соединила карандашом какие-то точки. Отодвинулась, прищурилась…

«Тебя ждет мировая слава», – вынесла она вердикт.

Ну, тут надо уточнить одну важную деталь: у моей Наташи масса достоинств, включая ум, эрудицию, железную логику, два высших образования, знание человеческой психологии… Единственное, чего нет среди всех этих замечательных качеств, – чувство юмора. Оно у нее совершенно отсутствует. Меня этот факт не раздражает, а, скорее, умиляет. Такая серьезная, такая ответственная, такая прямолинейная…

А я даже набок завалилась от хохота: «Мировая слава! Щас сдохну со смеху… Покажи, где написано…»

Наташа обиделась:

«Вот, смотри. Видишь вот этот треугольник в круге? Это значит, что ты будешь известна за пределами того места, где живешь».

«Наташа, – я отдышалась и вытерла слезы, выступившие от смеха, – есть кое-какая разница между мировой славой и известностью за пределами Малиновки, ты не находишь?»

Серьезная Наташа пожала плечами:

«Да, пожалуйста, можно и так сказать. Но этот акцепт обозначает мировую славу. Это общепринятый символ».

«Да наш журнал дальше Беларуси не распространяется, – чтобы Наташа не обижалась на мой смех, я пыталась ей объяснить, почему так буйно развеселилась. – А главное, мании величия у меня нет».

«У меня тоже, – ответила подруга, – относись, как хочешь».

«Но я даже предположить не могу, откуда славу-то ждать?»

Точного адреса, где раздают «мировую славу», в гороскопе, естественно, не было. Но тут я вспомнила, что экстрасенс Анна предсказала мне, что я буду писательницей.

* * *

Известной «за пределами Малиновки» я стала, когда на экраны вышел первый фильм, снятый по моей повести. Да, я ее действительно написала – для своей первой книжки.

Правда, книжка вышла позже, чем был снят фильм: она была напечатана в том же году, когда на свет появился мой сын…

В общем, до мировой славы мне по-прежнему далеко (как до Большой Медведицы), но что-то рациональное в астрологии все же есть!

И некоторым экстрасенсам можно верить: особенно тем, которые не делают из своего дара источник дохода.

Письмо «До востребования»

Еще одна чудесная история. Еще два чудесных человека в моей жизни…

В преддверии своего юбилея моя добрая знакомая и коллега Тамара сказала мне:

– Я себе на день рожденья делаю подарок: издаю книгу своих стихов. Вот, напечатаю и раздам друзьям – на прощанье.

«На прощанье», потому что юбилей совпал с ее новым высоким назначением, длительной командировкой в ближнее зарубежье.

…Да, эта известная радиожурналист и по сей день пишет прекрасные, очень женские стихи. «Женские» – это не значит, что они слащавые или слезливые. Напротив: ее стихи исполнены и неподдельного драматизма, и женского достоинства, они чувственны и сдержанны одновременно. Я люблю ее стихи. Они так разительно непохожи на все, что она делает в рамках своей основной профессии, что становится ясно: именно в стихах – ее душа. Их не надо декламировать, их хочется читать глазами. Ну, и сердцем, конечно…

– Напиши мне что-нибудь. Это будет от тебя подарок. Ксения (ее младшая дочь) уже написала маленький рассказ.

…Она и предположить не могла, какая тема есть у меня для «подарочного» рассказа…

* * *

Некоторое время назад она ездила в Израиль: отдохнуть, посетить Святую Землю и подлечиться в целебных водах Мертвого моря. Когда провожали ее в отпуск, то всей нашей дружной женской редакцией (а нас в редакции трое) написали «письма Богу». Чтобы она, когда будет в Иерусалиме, «отправила» их – оставила в Стене Плача.

Я не знаю, о чем просили мои коллеги. И не знаю, получили ли они «ответ». А я – получила!

Поэтому в конце рассказа, посвященного этому ее вояжу, я и написала большими буквами: «ТЫ ЗНАЕШЬ, ПОЧЕМУ Я СЕЙЧАС ПИШУ ТЕБЕ? НЕДАВНО Я ПОЛУЧИЛА ОТВЕТ!»

…Книгу моя коллега издала и, как и планировала, раздарила своим многочисленным друзьям.

Разумеется, книжка попала в руки ее дочерей: младшая тоже была в списке авторов этого сборника, а старшей попался на глаза мой рассказик.

Нужно сказать, девочки у моей коллеги – замечательные. У младшей – яркий литературный дар, ни на кого не похожий стиль, эмоциональный и философский одновременно.

Старшая – «матушка», жена православного священника, многодетная мать. Одно из множества добрых дел, которые она творит согласно своему статусу, – работа в центре «Матуля». Деятельность центра направлена на пропаганду и поддержку материнства…

В общем, когда она прочитала мой прозаический «подарок», то сразу все поняла. И сказала матери:

– Эта женщина ждет ребенка.

– Да ну… Не может быть, – ответила моя коллега.

И, конечно, не откладывая в долгий ящик, напрямую спросила меня, права ли ее дочь?

– Да, – ответила я. – И буду просить Веру стать крестной моего ребенка.

Ведь она была не единственной, прочитавшей мой рассказ. Но только она, всегда, всем сердцем настроенная на материнство, прочитала между строк мою потаенную радость и благодарность «почтальону».

И, конечно, ТОМУ, КТО ПРОЧИТАЛ ПИСЬМО… И так чудесно ответил на него.

* * *

Антарес, Вега, Альтаир,

Альдебаран и Бетельгейзе…

Прекрасный и холодный мир,

А жизнь вокруг – кипящий гейзер!

Читать по звездам – странный дар:

Светила светят, да не греют.

Пускай все знает ледяной пульсар,

Мне возле гейзера – теплее.

Кино

«Девочка (или мальчик), хочешь сниматься в кино?» – вот, пожалуй, самый волшебный вопрос, который может услышать ребенок. Мы все любим кино с детства! Эта любовь чистая, бескорыстная и, как правило, безответная.

Я тоже очень долго любила кино именно так: не рассчитывая на взаимность. А как иначе любить, если работаешь в журнале о кино, пишешь об актерах и режиссерах, премьерных фильмах и прочей кинематографической действительности?

И если бы не цепь случайностей…

Сразу оговорюсь. Мемуары «Моя жизнь в искусстве» не входят в мои ближайшие творческие планы. В далеко идущие – тоже: «бронзоветь» нет ни повода, ни желания. Но историю о том, как я попала в кино, расскажу. Она, на мой взгляд, довольно забавна. И даже – поучительна!

…Редактор нашего журнала, единственного киножурнала в стране и одного из немногих, сохранившихся на постсоветском пространстве, долгие годы входит в худсовет киностудии. «Профессион де фуа», как мы с ней любим повторять вслед за героем бессмертной комедии Гайдая «Иван Васильевич меняет профессию», режиссером Якиным. Что в переводе с французского обозначает – «профессиональный долг».

В связи с этим «де фуа» ей приходится перечитывать огромное количество сценариев, предлагаемых редактуре киностудии на предмет дальнейшей экранизации. Не все так просто: в редактуре происходит достаточно жесткий отбор. Но на студии не разбрасываются авторами, даже начинающими, стараются не пропустить ни одно зерно среди плевел. И для того, чтобы его не пропустить, в помощь привлекаются наиболее авторитетные специалисты. Из них-то и составляют художественный совет, членом которого является мой непосредственный по жизни руководитель.

…Но «плевел» все равно больше. И «плевелы» тоже приходится читать…

Гриф «совершенно секретно» на сценарии не ставят, после прочтения сжечь не рекомендуют, и вообще – это материал, по определению, предназначенный для массового потребления. А в нашей редакции, кроме главного редактора, всего-то два штатных сотрудника. Поэтому то, что я время от времени листала приносимые гонцами из редактуры киностудии сценарии, большим криминалом считаться не может.

Что-то читала с интересом, над чем-то хохотала: в смысле, это было остроумно и потому смешно… Ну и, что греха таить, кое-что просто высмеивала в прах. По причине претенциозности, безграмотности, а то и очевидной бездарности представленных опусов. Поверьте: ничуть себя не оправдываю – понимаю, что смеяться и ругать всегда легче, чем хвалить. Но что же делать, если смешно?… В общем, что было – то было: смеялась! И все порывалась собрать воедино и опубликовать самые потрясающие ляпы и перлы. Однако моя строгая редактриса на это добро не дала: в конце концов, не принятые худсоветом сценарии без ведома автора опубликованы быть не могут ни в каком виде. Даже в виде цитат.

Но однажды… Однажды Министерство культуры, Национальная киностудия и союз кинематографистов объявили открытый республиканский конкурс на лучший сценарий. Для всех желающих!

И тут моя начальница обратила ко мне свой улыбающийся лик:

– Ну, что, Юля, смеяться мы все мастера. А самой написать сценарий – слабо?

* * *

Дело прошлое – было это почти двенадцать лет назад, и я в ту пору была и моложе, и нахальнее, и веселее. В общем, я бодро и самоуверенно заявила:

– Буду участвовать в конкурсе! И обязательно займу какое-нибудь место. Может, не первое, но все равно займу, – и, чтобы не было путей к отступлению, с некоторым даже вызовом спросила: – Спорим?

– На что? – тут же протянула руку моя редактриса, ничуть не уступающая мне в азартности.

Окинув взглядом редакционные окрестности, я моментально выбрала призовой фонд:

– На глазированный сырок!

– Идет, – согласилась редактриса, а наша художница ударом ладони «разбила» спор.

И в тот же вечер я принялась за работу. Редактриса как опытный член различных худсоветов, жюри конкурсов и фестивалей посоветовала: пусть это будет мелодрама. Народу надоели «стрелялки» и боевики, людям хочется красоты, любви, светлой печали, может быть – слезы…

…Как рождается сюжет? Нужно знать финал истории. Если знаешь, чем она закончится, все остальное нанижется само собой. Не знаю, как у других, у меня именно так.

Зная печальный, но добрый конец своей повести о любви, я стала сочинять «канву». И тут мне в голову пришла идея: а что, если «соткать» полотно моей мелодрамы из отдельных ниточек, как бы выдернутых из судеб моих друзей и подруг? Это будет мое посвящение всем им – добрым, умным, любившим, любящим, юным, взрослым, счастливым, не очень, красивым, скромным…

Я писала взахлеб, как будто перебивая саму себя, старалась вместить в повествование черты характера, фрагменты биографии, любимые словечки, шутки всех, с кем свела меня жизнь… Я спешила: время, когда можно было сдать работу на конкурс, стремительно сокращалось.

Увлеклась! Писала и представляла себе, как потом мои друзья будут узнавать себя в героях киноповести. Странно: даже тени сомнения не было, что повесть состоится на экране…

И, наконец, пришел день, когда нужно было сдавать сценарий: завтра!

Накануне редактриса, которую доселе я не допускала в свою «творческую лабораторию» и немножечко отгоняла от монитора, спросила:

– Ну что, уже можно посмотреть?

Я, зная, что завтра опус будут читать и беспристрастно оценивать совершенно посторонние люди, милостиво согласилась. Моя старшая коллега углубилась в чтение. И буквально через несколько минут, горестно охнув, взялась ладонями за щеки.

– Что? – всполошилась я. – Что – так плохо?

Она молча покачала головой, листая курсором страницы на мониторе компьютера.

– Нет, – сказала она печально. – Это хорошо. Но это – не сценарий.

– Почему? – возопила я. Я читала множество сценариев, это было, по крайней мере, похоже!

– Это повесть. Это литературное произведение, но не сценарий, – грустно отвечала мне начальница.

Все. Плечи, руки, уголки губ у меня опустились… Все пропало. Я наказана за свою самоуверенность, надо признавать поражение. И разрази меня гром, если я еще когда-нибудь буду критиковать чью-то писанину: сама-то хороша…

– Ладно, я не буду отправлять это на конкурс, – сказала я мрачно и хотела было выключить компьютер.

– Нет, – твердо возразила мне моя руководительница. – Надо посылать.

Со мной случилась мелкая истерика:

– Чего позориться-то? И вам я тоже проспорила, пойду, схожу за сырком, – я чуть не плакала.

Редактриса дочитала произведение, повернулась ко мне, скрестив руки на груди и глядя куда-то в сторону.

– Чего вы молчите? – не выдержала я ее затянувшихся мрачных раздумий.

– Теперь я с вами спорю, – заявила она, переведя взгляд на мое расстроенное лицо. – На тот же глазированный сырок. Да, это не сценарий, но вы обязательно будете среди победителей конкурса. Обязательно. Лена, разбейте!

И все же я отмахнулась от повторно протянутой мне для спора руки. Но на следующий день отправила свою киноповесть на конкурс: все же работала целый месяц. При этом, уже не надеясь на успех, а потому и не сильно напрягаясь, назвала ее странновато: «Сверкающий красный шарик» – этими словами она заканчивалась.

Результатов конкурса пришлось ждать довольно долго. Его победителей должны были назвать на торжественном собрании Союза кинематографистов 17 декабря, в День белорусского кино. А до этого события еще состоялся Национальный кинофестиваль в Бресте, на котором наш журнал неизменно присутствовал в качестве основного информационного партнера.

Фестиваль – всегда праздник, встреча коллег… Были на фестивале и те из них, кто входил в жюри конкурса. Одна дама, таинственно улыбаясь, сказала мне вполголоса:

– Юля, я читала твой сценарий. Но пока ничего не скажу – не имею права…

Другая, также вошедшая в высокий ареопаг, тоже негромко, но более определенно высказалась:

– Мне понравилось…

Я уж не знала, чего и ждать от судьбы!

Накануне Дня белорусского кино мне позвонили из правления Союза и уточнили, буду ли я на торжественном вечере. Конечно, буду!..

* * *

В общем, сырок я снова проспорила. Потому что моей киноповести, которую пышно нарекли «литературным материалом», по результатам конкурса вручили диплом с формулировкой «Надежда». Так и пояснив: это не сценарий, но вполне достоин им стать.

А немногим позже «не сценарием», осевшим в редактуре киностудии, заинтересовалась известная питерская телестудия. И вскоре на свет появился первый телефильм, в титрах которого я увидела свое имя…

На премьере, которая состоялась в небольшом просмотровом зале киностудии, я сидела рядом с известным тележурналистом. Было холодно, я зябла – то ли от температуры в зале, то ли от волнения, вцепившись в рукав коллеги. И он сказал мне шепотом:

– Смотри, Юлька, ты что-то там насочиняла, а они – живые, они есть, ходят, смеются… Здорово, да?

Конечно, здорово. То есть, это вообще ни с чем не сравнимо! Создать в своем воображении целый мир, населенный людьми, с их чувствами и переживаниями, а потом увидеть воплощение своей фантазии… Кино захватывает – сразу и навсегда. И не отпускает.

* * *

Четырехсерийный фильм, камерную, в общем, мелодраму, названную питерским продюсером «Подружка Осень», зрители приняли очень хорошо. Дистрибьюторы – еще лучше. Коммерческий успех оправдал самые смелые их ожидания.

Первый успех окрылил меня настолько, что я стала мечтать о следующем проекте! Но… Скоро только сказка сказывается.

– Нужна новогодняя сказка, – сказал мне тот самый тележурналист, который вместе со мной переживал радость премьеры «Подружки Осени». – Напишешь?

О, ну конечно! Теперь-то, после работы над четырьмя сериями, после выполнения всех, порой взаимоисключающих, требований режиссера и продюсера, после опыта сотрудничества с питерским соавтором, призванным добавить реалий в эпизоды, связанные с «городом на Неве», я понимала, что такое – сценарий. Напишу!

И вновь я окунулась в творчество!..

* * *

Работа в киножурнале дарит порой чудесные встречи. Артисты ведь, по определению, не обыкновенные люди. Или даже необыкновенные. Влюбленные в свою эфемерную, неосязаемую, фантастическую профессию. Приносящие ей всевозможные жертвы. Порой – все возможные…

Я не устаю восхищаться ими. И стараюсь писать о них так, чтобы читатели полюбили моих героев так же, как я.

А на этот раз я взяла одного из актеров в качестве прообраза героя моей зимней сказки для взрослых. Во-первых, он невероятно талантлив. Это подтверждено высокими званиями, регалиями, однако даже если бы их не было… Достаточно увидеть его на сцене хоть раз.

Во-вторых, это обаятельный, умный, глубокий и тонкий человек. Его непростая, очень рельефная (знаете: взлеты, падения, пики, пропасти…) личная судьба могла бы стать сюжетом для захватывающего романа. Но и это еще не все.

Есть у него очаровательная особенность. Или способность. Нет, скорее, хобби. На первый взгляд – довольно странное, для человека искусства. Но только на первый взгляд! Если хорошенько вдуматься, все становится на свои места. Он любит чинить электроприборы, часы и другую механику. Ему нравится, когда все работает. Он получает удовольствие от того, что вдыхает новую жизнь в предметы, приборы, механизмы. Находит логику, алгоритмы, закономерности действия и – восстанавливает разрушенную гармонию. И как артистичен при этом, даже с паяльником в руке!

В общем, именно это увлечение моего любимого артиста и стало толчком для новогоднего сюжета. Фабулу выбрала анекдотическую: не хочется в праздник грустить. Помните старый анекдот про актера, которого приглашает сниматься Стивен Спилберг, а он отказывается: «В Новый год? Отпадает: у меня – елки…»

…Что ж! И друзья из питерского «Позитив ТВ» вновь взялись за экранизацию моих фантазий, растущих из реальности!

Правда, моего чудесного, светящегося изнутри, внешне не слишком импозантного героя сыграл писаный красавец-атлет, что несколько изменило суть истории… Но в кинематографической иерархии место сценариста находится гораздо ниже, чем продюсерская «ложа», «кресло» режиссера, позиция оператора и т. д. и т. п. Другими словами, выбор актеров – это не дело сценариста.

…Съемки проходили оч-чень интересно! А я была отдельно счастлива тем, что в фильме снялся главный «городошник» Юрий Стоянов.

Знакомство наше состоялось весьма забавно. Продюсер, подведя меня к Юрию Николаевичу, произнес следующую тираду: «Вот, наш автор, Ю. Лешко. Помните, вы сказали: „Ю. Лешко? Кто это?“ Я вам: „Юлия Лешко, минский автор“. А вы мне: „Ну, я же вижу! Бабий текст!“»

Надо было видеть лицо Стоянова. Застигнутый врасплох (хотя, судя по всему, привыкший к подобным штучкам за долгую дружбу с продюсером), он, с расширившимися глазами и тревожной улыбкой, отследил мою реакцию. А какая у меня могла быть реакция? Я рассмеялась: комизм ситуации был возведен в квадрат. Представьте: известный комедийный актер, маэстро импровизации, заставляющий помирать со смеху всю страну, «попался» на дружескую подколку. А продюсер сохранял такой невозмутимый и серьезный вид, что не согнуться пополам от хохота было невозможно! А что ему – он говорил чистую правду!

Слава Богу, Стоянов понял: можно не оправдываться, автор не обижается – особенно на своих кумиров… Текст-то у меня, в самом деле, «бабий», чего уж скрывать.

…Всегда заметно, когда пишет женщина. Обращая внимание на мелочи, поддаваясь эмоциям, порой сбиваясь на слезу, всегда старательно обходя темное, страшное, жестокое. О любви женщины пишут чаще всего: каждой есть чем поделиться. И главное – любой женщине хочется умножать лучшее на земле. По мере сил, конечно.

* * *

Самой трудной была работа над фильмом «Рифмуется с любовью». Много для этого причин. Тяжелая тема. Я взялась за нее, преодолевая внутреннее сопротивление: мне было просто страшно. Потому что я женщина, потому что умею страдать и сострадать. Но я должна была написать эту повесть, я обещала… Мне было очень трудно.

…Начиная «Подружку Осень» как пазл, сложенный из кусочков реальных судеб на фоне моей фантазии, я и не предполагала, что вскоре мне придется писать «опровержение». Как в журналистике: ошибся в публикации – пиши опровержение…

Конечно, я не ошиблась. Потому что, даже вкрапляя фрагменты настоящего, не связывала сюжетный ход с реальной жизнью! Но моя подруга Рита решила, что ее болезнь как бы предугадана в «Подружке…». Значит, нужно было, чтобы появился фильм, в котором болезнь будет побеждена, в котором все будут жить долго и счастливо. И я начала писать повесть «Рифмуется с любовью».

Нечасто, но бывает: берешься за тему, а жизнь начинает… помогать: подбрасывать сюжеты, подсказывать ходы и даже знакомить с людьми, которые знают о твоей теме все! Или почти все.

Одно время я подрабатывала литературным редактором в гламурном журнале «Золотая Орхидея». Какой бы ни был он гламурный, а писал обо всем, обо всех. В поле зрения «Орхидеи» попала личность категорически не гламурная, но яркая, значительная и замечательная. Вне всякого контекста! Ведущий детский онкогематолог страны – Ольга Витальевна Алейникова. Я прочитала интервью с ней и поняла, что должна с ней познакомиться. И познакомилась. Алейникова поняла меня, выслушала мою историю и не сочла желание написать книгу во спасение подруги нелепой блажью. Она консультировала меня сама, дала в помощь своего заместителя, Оксану Николаевну Романову, и обе они потом помогали при работе над сценарием. Главную героиню я назвала в их честь Ольгой Николаевной, а позже мы с режиссером посвятили им и их коллегам наш фильм.

…Мне открылись пласты информации, о которой я никогда не хотела бы знать. Господи, спаси, сохрани, помоги и помилуй!..

Но они-то работали с этим каждый день. Они боролись со смертью – детской смертью. И, как бы ни было мне страшно, я слушала, запоминала, писала.

Я не смогла спасти подругу, которая так верила, что написанное и воплощенное на экране может стать правдой. Фильм «Рифмуется с любовью» увидел свет уже без нее…

…И все же это оказался фильм, творящий добро. Может быть, единственный в своем роде. Еще на стадии сценария он уже реально творил добро! И уже поэтому имеет право на жизнь, при всех его возможных художественных недочетах. Есть в нем что-то – вне критики.

* * *

Один из эпизодов картины происходит в казино. Подыскивая подходящую съемочную площадку, директор картины обошла все подобные заведения столицы. Роскошные, фешенебельные залы радовали глаз, но не подходили по техническим причинам: негде, например, было проложить рельсы для кинокамеры, установить дополнительный свет.

Идеально подошло единственное из всех существующих в городе. Директор картины обратилась к его владельцу с просьбой о содействии. И сразу получила категорический отказ:

– Мы не нуждаемся в рекламе, – отрезал он.

Но лучшей съемочной площадки найти было просто невозможно! И директриса обратилась к режиссеру:

– Александр Васильевич, может быть, вы сами, по-мужски, поговорите с владельцем…

Режиссер Ефремов пришел к хозяину казино со сценарием. И сказал примерно следующее:

– Пожалуйста, посмотрите сцену, которая происходит в вашем казино. Она не делает рекламу и никак не компрометирует ваше казино. Мы были бы очень признательны, если бы вы нам просто помогли.

Назавтра у Александра Васильевича раздался телефонный звонок. И голос владельца казино произнес:

– Я прочитал сцену в казино. И прочитал сценарий до конца. А потом я прочитал его от начала до конца. Я разрешаю вам съемки, и еще… Может быть, вы помогли бы нам найти расчетный счет реальной Зоськи…

Маленькая Зоська, в повести и в фильме, – шестилетняя пациентка, нуждающаяся в лечении за границей. Герой фильма перечисляет на ее счет деньги, выигранные им в казино.

Режиссер, разумеется, помог найти счет человеку, который предоставил возможность снимать кино.

…Вся съемочная группа фильма перечисляла деньги на счета реальных деток, лежащих на излечении в ГУ РНПЦ детской онкологии и гематологии, где проходили основные съемки. Вся, без исключения!

И работали мои коллеги так, как будто хотели спасти чью-то жизнь. Дать надежду.

* * *

Как-то одна из моих подруг, одно из высших образований которой – психология, заметила:

– По твоим книжкам можно диссертацию защищать, что-нибудь в таком роде: «Подтверждение теорий сублимации материнства и т. д. и т. п. на примерах творчества Ю. Лешко». Простыми словами: читая твои истории, можно понять, что ты очень хочешь ребенка. Все твои героини рано или поздно приходят к рождению ребенка, и это всегда событие, меняющее жизнь.

Ну конечно: это всегда событие, меняющее жизнь! Правда, когда я писала, не теоретизировала на этот счет. Но раз психолог говорит… Значит, это из области подсознательного.

Как бы там ни было, однако в кинематографической среде (женской ее части) существует версия, что на картинах, снятых по моим сценариям, происходят какие-то таинственные явления, связанные именно с материнством. Мамами становятся те, кто давно хотел, да почему-то не получалось…

Исполнительница главной роли в «Подружке Осени», которая приехала в Минск вместе с мужем, а в кадре некоторое время походила с накладным животиком, к себе домой в Питер поехала уже, готовясь стать мамой по-настоящему.

На государственной сдаче фильма «Нежная зима» встретились сразу две дамы на сносях – режиссер из Санкт-Петербурга и сама сценарист…

Что уж говорить о телефильме «Ой, ма-моч-ки!..», над которым аист летал на бреющем полете: ведь его героини – беременные женщины, лежащие на сохранении. Но то – киногероини, а вот среди исполнительниц двое стали мамами «в плановом порядке» и еще двое – самым чудесным образом: их долгожданные дети появились, можно сказать, «в рамках сюжета». Причем одна из мамочек снялась в эпизоде, будучи беременной, а потом ее крошечка-дочка сама сыграла в последней серии фильма!

Хочется верить, что хоть частичка этой легенды имеет под собой основание. Пусть всегда будут мамы!..

* * *

… Знаете, чем я занимаюсь сейчас? Я пишу сценарий!

* * *

Легко сочинить, но трудней воплотить.

С чем же сравнить? Как любить и родить!

…Но мигом исчезнет душевная боль,

Затянутся творчества раны,

Когда придуманная любовь

Тебе улыбнется с экрана…

«Я была так счастлива…»

Сказала и подумала: что, правда?… Именно – счастлива? Счастье – такое летучее состояние, одним словом можно спугнуть… Радость, веселье, удовольствие очень на него похожи, легко перепутать. Только они чаще случаются, они вообще привычнее.

Счастлива…

Пожалуй, счастлива, по-настоящему, безусловно и искренне, я была… раз пять в жизни. Сейчас посчитаю…

Свои

Один счастливый вечер

…Мне было, наверное, лет десять. Потому что только в этом возрасте я могла взять не за руку, а под руку свою невысокую бабушку Анну и быть с ней вровень. Потом, позже, я быстро потянулась вверх и значительно переросла ее.

Бабушка очень любила духи «Красная Москва»: это один из запахов моего детства – и шуба, и все ее вещи пропахли ими…

Был канун Нового года, и мы с бабушкой быстрым шагом шли темно-синим морозным декабрьским вечером по ярко освещенному проспекту Ленина. Заходя в попадающиеся на пути магазины, покупали что-то к праздничному столу. А в одной кулинарии купили селедочное масло на развес: обе страшно любили «посолиться».

Мы шагали по улице, одинаково обутые в валенки – самая ходовая зимняя обувь на Урале.

…Да, дело было на Урале, где в таежном гарнизоне служил мой папа-ракетчик, женившийся на моей маме, которая родилась и выросла в городе, по центральной улице которого шла десятилетняя я и моя совсем еще молодая бабушка…

В самом конце улицы виднелась установленная на площади перед Драмтеатром сияющая разноцветными огнями новогодняя елка. Мы шли, и мое детское сердце переполняло невероятное ощущение беспредельного счастья. Стоит закрыть глаза, и я вспоминаю тот вечер, как вчерашний!..

* * *

Улица или проспект Ленина были в каждом советском городе. Как правило, имя вождя мирового пролетариата давали самой главной, самой красивой улице или проспекту.

В городе моего детства эта улица вела от Привокзальной площади до Драмтеатра. Нижний Тагил, старинный, трудовой, промышленный, и все же провинциальный… Но Драматический театр в нем был!

Во время Великой Отечественной войны в Тагиле день и ночь работали военные заводы, сюда эвакуировали людей с оккупированных территорий: вражеская авиация до Урала не долетала… «Урал, опорный край державы» – с детства помню эту чеканную строчку, которую так любили помещать на фасадах уральских административных зданий рядом с лозунгами «Слава КПСС!». Интересно, кто ее автор? До сих пор не знаю…

Здесь, в Нижнем Тагиле, сохранились не только здания «сталинской» постройки, но и те домины, что построил легендарный уральский промышленник Акинфий Демидов и его отпрыски. Богатство ввергло его в невероятную гордыню и позволило бросить вызов царской власти. Помню страшную легенду про Невьянскую башню, в подвалах которой Демидов приказал затопить станки, чеканившие фальшивые серебряные рубли, вместе с теми, кто на них работал…

В городе много исторических памятников, музеев, он гордится своими прославленными гражданами. Например, изобретатели паровоза, отец и сын (их почему-то многие считают братьями…) Черепановы, отлитые в бронзе, красуются на площади Драмтеатра…

В паспорте этот город значится местом моего рождения.

Одно время, благодаря кино, название моего города стало едва ли не именем нарицательным: глушь, тьмутаракань, непроходимая провинция. В социальной комедии «Гараж» героиня Светланы Немоляевой, «жена Гуськова», даже кидает упрек своему начальнику: «Сам-то в Париж поехал, а моего Гуськова – в Нижний Тагил…» В другом фильме прозвучала реплика еще обиднее: «Ты что – с Урала?»

Ну да, довольно отдаленное от столицы место. Опять же, лагеря особого назначения плотно окружают город. Криминогенная обстановка, по понятным причинам, соответствующая. Но благодаря тому, что сюда и в сталинское лихолетье ссылали «врагов народа» с семьями, в городе осели и укоренились представители питерской и московской научной интеллигенции, инженеры, врачи. Долгое время медицина в Нижнем Тагиле была на очень хорошем уровне. Как сейчас – не знаю…

Я не была в этом городе… тридцать семь лет! Вот, как уехала когда-то, после отцовской демобилизации из армии, так и все. Папа ведь рвался к своим родным, в Белоруссию.

А моя мама с трудом акклиматизировалась в новых условиях. Здесь у нас – теплее, но очень высокая влажность, а на Урале – климат резко континентальный. Это значит: жаркое сухое лето и холодная сухая зима…

* * *

…Холодная сухая зима…

Морозы бывали до пятидесяти градусов! Пробежишься до булочной и обратно – и выбившаяся из-под шапки челка, ресницы в инее: холодный воздух дыхание обжигает, а пар изо рта моментом превращается в кристаллики льда на волосах. Красиво! Чувствуешь себя Снегурочкой…

Сугробы – по пояс. Машины расчищали тротуары и дорогу, как ножом равняя снежный массив: получалось, что вдоль пешеходных проходов идет белая, искрящаяся под солнцем, ровная стена.

…Хоть на минутку бы вернуться, вдохнуть этот воздух!..

На самом деле, экологическая ситуация в городе, я думаю, была не очень: Уралвагонзавод, металлургический гигант – НТМК, на территории которого может расположиться небольшой городок, Коксохим, завод огнеупоров и трубы, трубы, трубы – в какую сторону ни глянь. Помню, однажды на последней обложке журнала «Смена» (было такое популярное молодежное издание в советские времена) была напечатана репродукция картины какого-то малоизвестного художника под потрясающим названием – «Дымы Тагила»!

…Розовые, желтые (знаю, когда кокс горит, дым получается ядовито-желтый…), серые, черные и белые столбы, клубы и струйки дыма образовывали радужный купол над моим славным городом. Вероятно, художнику показалось все это буйство красок эстетичным. А я, помнится, просто опешила: ничего себе – вдохновился на шедевр! ЭТИМ ЖЕ ДЫШАТ ЛЮДИ! В воздухе действительно всегда едва угадывался запах не то гари, не то смазки: так часто пахнет на вокзале, в паровозном депо. Кто-то объяснил однажды: «окалина…»

Но все это – взрослые мысли.

В детстве думается по-другому.

…Да, я же о счастье.

Ощущение свежего, как морозный воздух, искрящегося, как снег под светом фонарей, счастья от того зимнего вечера осталось со мной на всю жизнь. И никакого рационального объяснения этому я не нахожу.

Ведь я даже толком не помню: а куда мы направлялись?… Ну что заставило нас с бабушкой, которая в то время была моложе меня сегодняшней, бежать по этой улице к Драмтеатру? Мы, наверное, спешили спрятаться в трамвай, который шел на Гальянку, за пруд? Туда, где в небольшом, насквозь прокуренном частном доме жил дядя Сережа со своим отчимом Михаилом Ивановичем?… И это значило, что там бабушка быстро настряпает пирожков с мясом, которые будут скворчать на сковородке, еще чего-нибудь наварит, на пару дней вперед, а дядя Сережа поставит ей, для настроения, пластинку на проигрыватель «Концертный» с каким-нибудь Массне или Дебюсси, и потом мы будем ужинать все вместе?…

Дядей Сережей его называли и моя мама, и мамина младшая сестра Лена, так же с детства привыкла его звать и я. Дядей он никому из нас не приходился. Кем он был? Человеком, за которого моя бабушка Анна давным-давно вышла бы замуж, если бы ей не запретила мать. То есть моя прабабушка, Евдокия Яковлевна. И, представьте себе, взрослая дочь не ослушалась, не пошла против материнской воли. Во какие были семейные устои!

Первый муж Анны, оставив в 1941-м молодую жену с дочкой, которой на тот момент было всего 13 дней, вернулся с фронта живой и здоровый. Но не туда, где оставил семью. Он уехал в Украину с новой женой, которая выходила его после ранения в госпитале. Женился на ней по военному билету, в котором ничего о его женатом положении не значилось. Многие тогда так поступали… Женщина, родившая ему сына и дочь, долгие годы ничего не знала о первой семье Василия Дементьевича…

Красивая и молодая Анна погоревала, обняв осиротевшую при живом отце дочку, мою будущую маму, а через год вышла замуж.

Александр Николаевич Домрачев работал начальником цеха на заводе имени Куйбышева и был гораздо старше ее. Но его интеллигентность, порядочность, доброта и прочное материальное положение настрадавшейся от житейских трудностей Анне были куда милее чьей-то цветущей молодости. Вскоре родилась Лена, моя будущая тетя.

Александр Николаевич научил мою маму читать. Маме было всего пять лет, и раннее знакомство с огромной библиотекой отчима очень повлияло на ее становление. Отчим был необычным человеком, и моя мама, благодаря полученному в раннем детстве воспитанию, тоже выросла необычной. Не похожей на своих сверстниц: начитанной, умной, независимой в суждениях. Все это очень не приветствовалось в детском саду и школе, но сильно помогло ей во всей дальнейшей жизни. Она боготворила этого человека при его жизни и до сих пор благословляет его память…

Но Александр Николаевич был старше своей жены почти на четверть века… Больше Анна замуж не рвалась, да и на двоих девчонок «идти» немного находилось охотников.

Дядя Сережа появился в жизни моей бабушки, когда она уже была… моей бабушкой. И бабушкой моего двоюродного брата Андрюши: тетя Лена уже тоже давно была замужем. В нашей семье все женщины выходили замуж в девятнадцать лет. Я первая нарушила традицию…

И с таким приданым – в виде замужних дочерей и внуков – в третий раз «под венец»? В общем, жениться им было категорически запрещено. Потому что в свое время моя прабабушка и собственную судьбу решила так же.

* * *

…Как рассказывала мне прабабушка Евдокия Яковлевна, которую с моей легкой руки, вернее, детского языка, вся семья стала звать «бабка Гуня», своего жениха до свадьбы она видела один-единственный раз. «На катушке» – так в Березниках, откуда она родом, называли ледяную горку. На Святках молодежь развлекалась катанием с гор, там парни и девушки могли познакомиться и приглянуться друг другу.

Степан Завьялов был очень красивым молодым человеком, со стороны матери родом из небогатых дворян. С отцовской стороны родня была попроще, но зато побогаче. Крепкий был род, состоятельный.

Завьялов был военным: несмотря на молодость, он уже воевал на Первой мировой, имел Георгиевский крест за храбрость и офицерское звание.

Девушка, которую он сбил с ног, катаясь «на катушке», ему очень понравилась: хоть и зарылась в сугроб так, что только валенки торчали, не разревелась, а наоборот, смеялась громче всех. А после не отказалась сесть сзади «обидчика» на салазки, обхватив его за пояс, и скатиться вдвоем.

В общем, мой будущий прадед не стал откладывать женитьбу на потом и скоро заслал сватов.

Отец Дуняши, Яков Андреевич Гилев, работал государственным подрядчиком: строил школы, больницы, церкви, являлся депутатом четырех созывов Государственной думы. В семье было четверо дочерей и двое сыновей. Евдокия была третьей по возрасту, и ей было самое время выходить замуж: две старшие сестры уже были выданы и разъехались в разные стороны. Самая старшая, Наталья, жила в Нижнем Тагиле…

Они поженились накануне революции. В разгар гражданской войны Евдокия Завьялова родила дочь Анну Степановну. В это время она была вместе с мужем в Омске, «столице» Колчаковских войск…

Когда колчаковцы были разгромлены, попавших в плен офицеров, в том числе моего прадеда, судил революционный трибунал. Молодая жена успела навестить Степана в Омс кой ЧК незадолго до того, как его расстреляли. Им дали свидание, и Дуняша показала, что дочка уже пошла. Прижала малышку к решетке, чтобы отец мог потрогать ее ручку. Он подержался за маленькую руку, ласково приговаривая: «Нюрочка, Нюрочка…»

Тело юной вдове не выдали: трупы расстрелянных белогвардейцев топили в Иртыше. Пожалевший ее красноармеец научил: «Уезжай к родне, если есть кто живой. Езжай на поезде, с солдатами. Скажи, что вдова красноармейца».

Она так и сделала. Поехала к сестре Наталье, в Нижний Тагил.

И там ее вскоре просватал товарищ сестриного мужа Семен Никитин – положительный, работящий и, до поры до времени, непьющий инженер-путеец. Надо было жить дальше… Дуняша вышла замуж и записала дочь Анну на нового мужа. На всякий случай, изменила и дату рождения: так Анна помолодела на два года. В общем, от родного папы ей остались только ясные голубые глаза и изломанные посередине густые черные брови. Да, время было непростое, расстрелянным отцом-белогвардейцем гордиться не приходилось…

Моя прабабушка Евдокия Яковлевна прожила до 98 лет. До последних дней не утратила ясности ума и очень любила удивлять сотрудников собеса и поликлиники дореволюционной датой своего рождения. Так и говорила, нараспев: «Одна тыща восемьсот девяносто восьмой!» И наслаждалась произведенным эффектом.

Я всегда знала, почему она такая стойкая, сильная, цельная и почему прожила так долго. Все самое страшное – гибель любимого мужа и потерю родителей – она пережила в ранней молодости. Пережила и выжила, не сломалась. Никогда ничего не боялась!

Когда второй ее муж, Никитин, от которого она родила двоих сыновей, Анатолия и Сергея, стал пить и бить ее, она терпеть не стала. Ловкая, стройная, схватила лежащий под лавкой топор и замахнулась на буяна: «Убью! Еще раз тронешь – и убью!»

Муж поверил. Руку больше не поднимал. Но она все равно от него ушла, от пьяницы. Больше предложений руки и сердца не рассматривала. И дочери запретила. Как говорится, первого мужа Бог дает, второго – добрые люди, а третьего… Сами понимаете, кто.

…А сама до последних дней вспоминала про своего любимого Степана Ивановича. Вспоминала свою свадьбу, перечисляла, какое богатое у нее было приданое, на каких лошадях ехали в церковь. И у нее, пережившей столько потерь, похоронившей всех своих сестер, братьев и обоих сыновей, всегда при этом в глазах появлялись слезы. А по другим поводам плачущей я свою бабку Гуню и не припомню.

* * *

…У этой истории есть совершенно необыкновенное продолжение!

…На фестивале «Лiстапад» в конкурсной программе показывали фильм «Свои» режиссера Дмитрия Месхиева. Интересный фильм с потрясающим Богданом Ступкой в главной роли. Он сыграл человека странного, загадочного, оставшегося таковым до самого финала картины.

После просмотра моя редактриса, возглавлявшая жюри кинопрессы, пригласила меня поприсутствовать на его заседании. Просто так, в качестве гостя, так сказать – кофейку попить, коллег послушать… Я с радостью согласилась.

Началось горячее обсуждение. И одна дама, член жюри, вдруг сказала: «Да, этот старик… Он кто, вообще? Для крестьянина очень умный… И откуда он знает французский? И запах французского коньяка на расстоянии различает?…»

Я, не наделенная правом голоса, естественно, молчала. Но мой визави, сидящий через стол молодой журналист из центральной газеты, встретился со мной взглядом… Выражение его интеллигентного лица убедило меня в том, что он-то сразу все понял про героя Ступки. И я шепотом сказала ему: «Валик (так я позволяю себе к нему обращаться, учитывая долгое знакомство и значительную разницу в возрасте), да ведь он дворянин… Скорее всего, и деревня, и вся округа была его имением…» Валентин кивнул: «Конечно. Вы заметили, как он правил бричкой?…»

Поводья он держал, как наездник, а не как извозчик. И его дочь, единственный раз повернувшаяся к зрителям, явила лик такой аристократичной красоты и благородства, который можно только унаследовать от многих, многих поколений достойных предков.

…Делясь со своей матерью впечатлениями от фильма, я сказала: «Представляешь, и только один-единственный человек все понял с первого взгляда». И назвала фамилию молодого журналиста. «Редкая фамилия… Такая же была у полковника, с которым моего деда расстреляли в один день. У него осталось двое сыновей – бабка рассказывала», – сказала мама.

…Через какое-то время мы встретились с молодым журналистом с исторической фамилией по приятному для меня поводу: Валентин брал у меня интервью. Когда все темы были исчерпаны, я рассказала ему о том, как моя мама среагировала на его красивую фамилию. И спросила, не было ли у них в роду белогвардейских офицеров?

«Да, у нас есть такая семейная легенда. Прапрадеда расстреляли в годы гражданской войны, – сказал мой молодой коллега, – но это было далеко, где-то в Сибири…»

* * *

Я все стараюсь вспомнить: ну почему же таким удивительно счастливым кажется мне зимний вечер далекого детства?

Разве мало было у меня праздников? У меня, которую так любили мои родители?…

Сейчас воспитываю сына, пытаясь поступать так же, как когда-то поступала моя мама. Кто-то может упрекнуть меня: балуешь… Нет! Ведь сама же я не избаловалась, имея лучшие игрушки, самые интересные книжки, нарядные одежки, все, чего так хочет маленькое детское сердце? Зато я никогда и никому не завидовала: у меня было все, о чем я мечтала. И поэтому, как мне кажется, у меня сформировалась очень правильная система ценностей: материальные блага в ней находятся далеко не на первом месте. Я становлюсь старше, а они неуклонно продолжают сдавать свои позиции.

Родители при этом, в моем далеком детстве, не купались в роскоши: ну какая роскошь может быть у кадрового военного, которого в любой момент могут отправить на новое место службы? Мы жили налегке! Я за время учебы сменила три школы, а некоторые мои ровесники – и четыре, и пять. Какое счастье, что очень долго папины дислокации располагались недалеко от города, где жили мои бабушки Анна и Евдокия, от Нижнего Тагила!..

Я так радовалась, когда к бабушкам по большим праздникам съезжалась вся родня. Две небольшие комнаты на улице Заводской вмещали всех: тетю Лену с дядей Аркадием, моего брата Андрюшу, мою маму (папа был редким гостем – служба…), меня. Приходили гости, накрывался стол… Как вкусно готовила моя бабушка, какие пироги пекла! Совершенно авторитарная, она не пускала на порог кухни никого – была там единовластной хозяйкой. В результате ни моя мама, ни тетя Лена великими кулинарками не стали. Вот чему жизнь научила, то и готовят – обе. Но бабушкиных изысков им не сотворить никогда…

Мужчины пили водку, а вот бабушка очень любила кагор. И мне тоже наливали – примерно две столовые ложки – сладкого, густого «церковного» вина.

А потом, после застолья, все дружно садились играть – в лото или в «рамс»: была такая карточная игра. Играли на деньги: ставки маленькие, копеечные, а азарт – куда там Лас-Вегасу, о котором в те годы никто и не поминал!.. У нас в роду никто за словом в карман не лезет, так что шутки и смех не смолкали, бывало, до полуночи.

…Кстати, о юморе. Недаром команда КВН «Уральские пельмени» имеет такой успех: на Урале, в самом деле, у юмора – особая тональность. Юмор, естественный, как дыхание, который рождается, кажется, из ничего. Не придуманный, а как бы выделенный из повседневного общения…

А может, климатические условия как-то влияют и на чувство юмора, и на менталитет? Закаляют характер, позволяют проще смотреть на трудности, учат радоваться всему, чем радует жизнь. На морозе лучше смеяться, чем плакать!..

* * *

Нет, не знаю, почему так счастлива была я в тот морозный зимний вечер, когда бежала, крепко обхватив бабушкин меховой рукав, соединив свои руки «муфтой». Но тепло, согревавшее нас обеих, чувствую до сих пор.

* * *

«Отряхнись! Дай-ка я… На кого ты похожа…» —

Чистит девочку мама. На тебя, на кого же…

Мы похожи на тех, в честь кого нас назвали.

Мы похожи на тех, кого помним едва ли.

Мы похожи на всех, кого даже не знали.

Повторяя черты и наследуя имя,

Продолжаемся сами, начинаемся – ими,

Своими…

Лето. Красное. Пропела…

У меня есть приятельница Лена, которая работает в соседней редакции и с которой я очень люблю общаться. Но общаемся, как это часто бывает с ближайшими соседями, урывками, от случая к случаю. Однако профессиональная привычка концентрировать информацию делает наше общение вполне насыщенным и интересным. Встретились, поделились чем-то насущным, посмеялись, кофе попили, разбежались.

Чаще всего говорим о детях. Младший сын Лены Глеб – наш «песочный» друг, мы долго жили в одном районе, ходили на одну детскую площадку; со старшим Никитой я лично не знакома. Но при встрече могла бы ему сказать: «Наслышана!» Потому что Лена мне рассказала столько забавных историй про своего старшенького, что вполне сама могла бы написать целую книжку «Никиткиных рассказов». Но, пока Никитина мама собирается с мыслями, я расскажу вам один лишь эпизод «в тему».

…Никита с самых малых лет обнаруживал артистические способности. Настоящие способности. То есть он, конечно, декламировал (по необходимости) со стульчика стихи Агнии Барто громким и «выразительным» голосом, скакал на новогодних утренниках зайкой под елкой, но это, как вы понимаете, другое. Мальчик очень ярко и неординарно воспринимал действительность, каким-то образом свои впечатления осмысливал, а потом делился результатом с родными и близкими. Что не мог рассказать, показывал. Вот тут-то оно и проявлялось, настоящее…

Лена – очень хорошая мама и абсолютно здравомыслящая женщина. Ей никогда и в голову не приходило внушать сыну мысль о его дремлющем до поры великом таланте. Знаете, хочется, чтобы у детей была какая-то реальная профессия, в общем, подальше от искусства… Это я уже больше от себя говорю.

Но талант в землю сам не зарывается, а наоборот, растет и вылезает наружу в самых неожиданных местах. Никита свой недюжинный артистизм начал проявлять в школе, как водится, на уроках. Ну и, разумеется, не талантом трагика наделила его затейница-природа, напротив – этот паренек мог заставить хохотать не только весь класс, но и учителей! И быстро научился этим пользоваться. Обаятельный, гибкий, с живой мимикой, острым умом, он любую ситуацию – от невыученного урока до испорченного невзначай школьного инвентаря – мог обратить в свою пользу!

В школьной самодеятельности он тоже участвовал и был там звездой. Классу к седьмому Никита понял: он не может жить без искусства. И объявил родителям, что хочет переводиться в знаменитую 136-ю школу «с театральным уклоном».

В семье принято уважать детей, и к решению сына отнеслись серьезно. Стремительно надвигались летние каникулы, надо было как-то определяться с переводом. В 136-ю мало перенести документы, там нужно «показываться».

Были вычищены ботинки, выглажены брюки, расчесана буйна голова. Папа, делегированный на прослушивание в качестве сопровождающего лица, надел галстук.

Они уже готовы были пуститься в путь, но тут Лене пришло в голову спросить, в лучших театральных традициях: чем удивлять-то будешь? Никита глубоко задумался. Импровизатор до мозга костей, специального репертуара он не имел. Значит, нужно что-то выучить наизусть. Учеба не была его сильным местом никогда. Лена бросилась листать учебник по литературе.

– «Горе от ума» помнишь?

– Нет.

– Лермонтова учил? – голос матери явно давал понять, что надо ответить «да», иначе…

Начали повторять «Тучки небесные, вечные странники…» С горем (не имеющим отношения к уму…) пополам повторили еще пару бессмертных поэтических произведений. Наконец, благословленные, папа и сын уехали…

…Вернулись спустя три часа, совершенно расстроенные. Папа, войдя в дом, первым делом стянул и швырнул в угол галстук:

– Если бы я знал, на какой позор иду! – горестно воскликнул он.

– А что случилось? – спросила Лена.

Рассказывал сам герой дня.

Приемная комиссия, увидев симпатягу Никиту, очевидно, настроилась благодушно.

– Что прочитаешь, мальчик?

Никита решил, что лучше всего будет начать с классики. И объявил первым номером своей программы стихотворение Пушкина. Держался с присущей ему свободой и раскованностью. Провел расправленной пятерней по волосам, вздохнул, глядя куда-то в неведомую даль – вошел в образ:

– Уж небо осенью дышало,

Уж реже солнышко блистало…

По выражениям лиц комиссии было ясно: им нравится! Хорошо! Окрыленный Никита набрал воздуху и продолжил:

– Короче! – здесь он сделал выразительный жест – рубанул воздух ладонью, как бы прекращая возможные прения, и объявил веско: – Становился день…

Последовал дружный хохот. Закончить Никите не удалось, но до комиссии дошло: не лирический герой стоит перед ними, а бывалый комик. Отсмеявшись, один из членов комиссии спросил:

– Чем еще порадуешь?

Никита втайне мечтал, что можно ограничиться одним «стихом», но раз уж этот номер не прошел, оповестил присутствующих, что прочитает отрывок из поэмы Грибоедова «Горе от ума». И начал читать… то, что вспомнил:

– Тучки небесные, вечные странники…

Директор школы прервала декламатора:

– Никита… Ты, конечно, очень одаренный мальчик. Но будущему артисту нужно больше читать. Актеры – культурные люди. Приходи к нам через год.

В общем, в театральную школу Никита больше поступать не стал, закончил свою, а позже поступил в БГУИР: точные науки ему все же давались легче, чем гуманитарные предметы. Но он по-прежнему невероятно популярен в своей студенческой среде (особенно – у девчонок…), настоящий любимец публики – включая преподавателей и вахтеров!..

…Историй про Никиту много. Вот испрошу у вечно занятой, вечно «командировочной» Лены разрешение и напишу «Никиткины рассказы». А пока…

* * *

Я в детстве тоже была артистичной натурой. Вот только скромность и застенчивость не позволяли мне проявлять свой артистизм на людях. Тем более, я носила очки…

Но в моем богатом воображении я была и актрисой, и фигуристкой, и балериной. У нас был трехстворчатый шкаф с большим зеркалом. Вот перед этим зеркалом и разыгрывались разные сцены: то я была принцессой, то эстрадной певицей. Поставлю на проигрыватель пластинку и открываю рот перед зеркалом…

Читать я научилась рано. И рано стала чувствовать магию слова. Вернее, подозревать, что какая-то тайна, связанная с написанным на бумаге, существует. Это в математике «от перестановки мест слагаемых сумма не меняется», а со словами – наоборот. Слова можно подобрать и расставить таким образом, что будет очень смешно. Или, наоборот, грустно до слез. Можно написать так, что мне, читателю, станет страшно. Или сердце забьется от волнения и радости – за придуманных героев, за тех, кого и в природе-то нет!.. Но ведь забьется же! Вот, как это?

Стихи тоже писала… лет с восьми. Стихи – это условно, конечно. Старалась, чтобы окончания в строчках хоть примерно одинаково звучали, обильно вставляла, где надо и не надо, слово «ведь». Смысл при этом в расчет не особенно принимался. Ужасные стишата.

Уроки литературы я в школе очень любила. Хорошо писала сочинения. Но «программные» произведения чаще всего читала задолго до того, как их нужно было «проходить» в школе. Например, я почему-то в детстве до упаду хохотала над баснями Крылова. В дедовской библиотеке нашла томик и читала по доброй воле на каникулах. Особенно любила «Мартышку и очки», для меня, очкарика, и сегодня это произведение – апофеоз иронии! «Квартет» представляла в лицах и просто дохла со смеху. Такое у меня в детстве было обостренное чувство юмора.

…На каникулы меня всегда отправляли в Беларусь, где жили мои дед и бабушка с папиной стороны. У деда, полковника в отставке, была огромная библиотека: он собирал книги всю жизнь, очень любил читать. Она в целости и сохранности и сейчас: это семейная реликвия. А вот моего замечательного деда уже нет. И бабушки, в честь которой меня назвали, тоже…

В классической басне «Стрекоза и Муравей» мой взгляд зацепился за строчку «Лето красное пропела…». Я повторила ее про себя раз, два, три, на разные лады… И поняла, что это – стихотворная схема моих каникул: «Лето! Красное! Пропела!» Не потому, что я – легкомысленная бездельница или очень уж люблю петь, а потому, что деревня, в которой жили мои родные, называется Красное. Я бывала там каждое лето. И радости от каникул всегда было столько, что иначе и сказать было нельзя: «ПРОПЕЛА!»

* * *

Я и сейчас часто езжу в Красное. Это совсем близко от Молодечно, да и от Минска относительно недалеко, если ехать на электричке. Станция Уша.

Военный городок, в котором от деда осталась квартира в старом-престаром, 1936 года постройки, «ДОСе» (доме офицерских семей), находится почти посередине деревни. В глубине от широкой дороги, разделяющей деревню надвое. Если ехать на Молодечно, справа можно заметить въезд с остатками металлических ворот, когда-то украшенных красными звездами. Раньше там располагался контрольно-пропускной пункт, и надо было сказать, к кому идешь. Постовой звонил по телефону и если получал разрешение – пропускал приезжих.

…Эх, если бы прямо за этими воротами начиналось мое детство! Пройдешь КПП и – вот оно, лето детства: запах нагретой хвои, теплого песка, яблок…

Если бы я бывала в Красном реже, эту магию возвращения можно было бы сохранить. Но я слишком часто бываю здесь. Раньше – ездила к деду и бабушке, потом – только к деду, а теперь, вот уже десять лет, приезжаю как на дачу – в любое время года, на выходные, в отпуск, на Радуницу… В наш опустевший, но не утративший своей живой прелести и теплоты дом.

Я все делаю для того, чтобы он был живым. Мы все это делаем – я, мой отец, тетя…

Во-первых, ощущение домашнего тепла сохраняют… толстенные стены и батареи! Это – в буквальном смысле: строить до войны умели! Холодно здесь не бывает ни зимой, ни летом. Во-вторых, впечатление живого пространства создают книги. Книги, вообще, особая субстанция. Почему-то не могу сказать о них – вещи, хотя и у вещей бывает интереснейшая биография…

Все книги дедовской библиотеки оказались в многочисленных застекленных шкафах и на полках не случайно, а собирались планомерно, в течение долгих, долгих лет. На титульной странице каждой – дата и место, где была приобретена книга, две-три строчки, написанные острым, каким-то готическим почерком деда.

…Возьму наугад. Вот, например, эта, тоненькая: «г. Бельцы, 24.09.91». Значит, дед был в гостях у моей тети Альбины, в Молдавии, в городе Бельцы, где и приобрел болгарский детектив «Двойная игра» Александра Карасимеонова. Скоротал за чтением вечерок-другой – не Бог весть, какой шедевр – и книжечка осела на полке…

В библиотеке деда множество раритетов. Первое советское издание всего Пушкина, например. Рядом – классики и современники. Попадаются какие-то полузабытые имена: дед любил поэтов Багрицкого и Сосюру. Знаю, где-то во втором ряду стеллажа стоит полное собрание сочинений И. В. Сталина. Как дед стал его обладателем? Теперь уже не спросишь.

Дед читал детективы, приключения, фантастику, поэзию, собирал сказки народов мира, обожал биографические книги (вся «ЖЗЛ» у него есть!), историческую литературу. Книги, изданные в легендарном «Детгизе» – богато иллюстрированные, в солидных обложках. Академические издания, многотомные сочинения Майн Рида, Вальтера Скотта, Артура Конан Дойла, Виктора Гюго… Все это была такая особая, культурная дань его бедной юности, когда читать хотелось, а читать было нечего.

Став постарше, я позволяла себе посмеиваться над дедом, которого часто можно было «застукать» с томиком Луи Буссенара или Рафаэля Сабатини. Дед любил почитать про пиратов, ковбоев и прочих рыцарей с большой дороги…

* * *

Я так люблю это место!

Два портрета – молодой бабушки на фоне заиндевевших веток, в голубой шапочке, с голубой же муфтой в руках, и деда, в профиль, в капитанских погонах, с дымящейся сигаретой, зажатой в пальцах, – раньше стояли в кладовке. А теперь украшают стену над двумя главными книжными шкафами. «Смотрят» друг на друга… Их когда-то написал художник-самоучка, дедов ординарец. Бабушка Юля почему-то не любила их доставать из «запасника». Может, потому, что хорошенькая рыжеволосая и синеглазая девушка осталась только на портрете, а ее место в жизни заняла невысокая подвижная полненькая старушка с повышенным артериальным давлением.

Бабушка, сколько помню ее, очень за собой следила, прекрасно одевалась, потому что шить, вышивать, вязать и скорняжничать умела сама. И все же ей всегда можно было дать ее возраст. Нелегкую жизнь прожила: много работала, вырастила троих детей, в конце войны перенесла острую дистрофию, из которой выкарабкаться помог только младший сын, «дитя Победы». На память о том времени сохранилась уникальная фотография на пропуск. На ней молоденькую дистрофичную бабушку кто-то сзади держит за волосы, за простыней, на фоне которой снимали офицерских жен: чтобы голова не свешивалась от слабости на грудь… Но, в награду или авансом, за пережитые трудности судьба подарила ей такого мужа, о котором только можно было мечтать.

Они прожили душа в душу всю свою долгую жизнь. Темпераментная, импульсивная, скорая на расправу бабушка командовала в доме, но – до определенной границы. Которую не переходила никогда. Потому что – я свято в это верю – очень любила и уважала мужа. Хотя и обзывалась порой по-черному: «Пьяница! Старый ведьмак!»

Мой хороший дед! Мой замечательный дед! Я уверена, что во мне говорит не только обычная детская любовь. Никаким пьяницей он не был. Да, любил выпить рюмку водки за обедом и при этом очень вкусно ее закусить. А как он управлялся со столовыми приборами! Так изящно есть научился сам: пажеский корпус, понятное дело, не заканчивал…

Еще любил зайти в «Ветерок» после бани или с пенсии да и выпить холодненького пивка с мужиками. Постоять возле круглого столика на высокой ноге, угоститься разливным…

Дожидался сыновей и уж с ними, бывало, отрывался. Так, чтобы подискутировать с огоньком, обсудить сложную международную политическую обстановку, заклеймить врагов советской власти. Советская власть дала ему все. Дед был убежденный и последовательный советский человек.

* * *

Он был умный, добрый, очень справедливый. Я могла бы доверить ему какую угодно тайну, да и доверяла. Знала: он никогда меня не выдаст, никому, ни при каких обстоятельствах. Не будет подтрунивать, поднимать на смех. Если надо – поможет, прикроет, выгородит, в конце концов!

Дед прекрасно чувствовал детскую душу: своих троих воспитал. Он и поддерживал меня, и направлял, но ни тебе дидактики, ни каких занудных поучений. Сколько потрясающих историй я узнала от него… Зачитывал мне какие-то отрывки из книг, после чего я спешила вырвать у него эту книгу и читать ее от начала до конца… Вспоминал свою боевую молодость, пускался в рассказы о том, что услышал когда-то от своего деда. И делал это так, что я заслушивалась, могла ходить за ним часами и только дергать: «А дальше что было?»

Наша красненская квартира кажется большой, но у нее странная планировка: в кухне установлена также и ванна, одна комната проходная (она считалась столовой), вторая – в общем, зал. По периметру – четыре книжных шкафа, один платяной и сервант. Посреди комнаты – пианино: и бабушка хорошо играла, и тетя, в прошлом – оперная певица.

Пианино делит комнату на две части: за «спиной» у инструмента – две сдвинутые большущие, старинные металлические кровати с шариками. На которых, впрочем, установлены новомодные ортопедические матрасы. Сколько себя помню, на каникулах мы спали на этом безразмерном ложе втроем: с одной стороны – бабушка, посередине – я, с другого бока – дед.

Уляжемся, бывало, и я начинаю канючить, чтобы оттянуть время сна: «Расскажи что-нибудь…» И дед начинал специальный колыбельный рассказ, в котором главным было не повествование, а тягучий рефрен: «Сорок дней, сорок ночей…» Да, надо было крепко повзрослеть, чтобы понять: заунывные «сорок дней и т. д.» были призваны усыпить меня до того, как дед придумает, чем закончить историю.

Но тут он жестоко ошибался! И первым, под свой «припев», сам начинал посвистывать носом. А вот я не дремала, ни в прямом, ни в переносном смысле: «Дед! Просыпайся! Дальше что?…»

В доме есть подвал и чердак – два места, куда в детстве мне разрешалось ходить только с кем-то из взрослых. Ах, какой яблочный дух стоял в подвале! И винный: дед держал там бутыль со своей настойкой, которую почему-то называл странным словом «чемергес»…

Мистифицировал меня постоянно! Например, сумел убедить девчонку, что в нашем старом доме водится привидение. Но не скучный средневековый призрак в балахоне, а польский офицер, застрелившийся когда-то на чердаке от неразделенной любви. И ведь слышались иногда шаги на чердаке, честное слово, слышались! Дед красноречиво поднимал указательный палец, чтобы я прислушалась, и заговорщицки предлагал: «Пошли! Проверим!» Ага, конечно!..

…Мне бы согласиться, поддаться на провокацию хоть раз! Тут-то бы дедовские страшилки и лопнули, как мыльный пузырь: наверняка это какая-то соседка развешивала на чердаке белье. Летом крыша так нагревалась за день, что ночью высыхали хоть простыни, хоть толстые одеяла.

Но какой же ребенок пойдет на темный чердак ловить привидение, хоть бы и с дедом…

* * *

Подружки у меня в Красном тоже были, но самая лучшая, самая любимая, самая-самая – Танечка Конькова, внучка соседей Суховых.

Мы расставались с ней на целый год, а когда встречались снова – как будто и не было разлуки! Скорей все рассказать, скорей куда-то бежать…

Очень непохожие внешне – кареглазая, с темными толстыми косичками Таня и беленькая я, – мы всегда придумывали игры, которые были интересны только нам. Рядом с нами росли и внучка соседей Базановых, и девочки из «новых» домов, и «лоботряс и губошлеп» Вовка Васильев, и самый красивый мальчик городка Мишка Спас… Но мы все равно крепенько держались друг за друга, всегда особняком.

Часто уединялись, убегали в огород Суховых, где была просто сказочная красота! Он находился очень близко к границам базы, на которой служили наши деды. Там сохранились деревья, которые Суховы пожалели вырубать – несколько ив, кусты. Бабушка Тани посадила смородину и крыжовник, и получилось отгороженное от всех остальных участков деревьями и кустарниками пространство. А мы, с нашей фантазией, чувствовали себя отрезанными от всего мира, от всех этих Вовок, Мишек… Но самое красивое, что было у Суховых на огороде, – два бассейна! То есть, конечно, это были не бассейны: просто в сохранившихся от каких-то разрушенных построек фундаментах естественным образом накапливалась вода. И над водой свисали ветви ивы…

Мы «разыгрывались» там так, что забывали про все. Пока до нас дойдут ее или моя бабушка, пока погонят обедать… У нас даже был свой секретный язык. Его придумала Таня: надо просто было добавлять к каждому слогу одну, определенную, согласную букву и ту же гласную, что в слоге. Непонятно? Да нет, очень даже просто! Например: «Юсюляся хосоросошасаяся десевосочкаса». Ага!.. Вот никто и не разбирал эту тарабарщину, а всего-то – «Юля – хорошая девочка».

Однажды мой вечно увлекающийся чем-то папа снял нас на кинокамеру: у него была эта дорогущая по тем временам «игрушка», снимающая на 8-миллиметровую пленку. Звук она не записывала, только изображение. Почему-то мы с Таней категорически не хотели сниматься: отворачивались от оператора, взявшись за руки, уходили в сторону. Глупые маленькие девчонки, разве мы думали, что когда-нибудь этот день, этот сад, это детство станут светлым воспоминанием… Нам было некогда! «Неповторимо» – да мы такого слова не знали!..

«Восьмимиллиметровку» можно посмотреть только на стареньком проекторе. Каким-то чудом он еще вполне дееспособен, и папа переснял всю нашу семейную «хронику» на видеокамеру. Под треск кинопроектора наша далекая жизнь как-то особенно трогательно выглядит: две хорошенькие сердитые девочки важно и надменно покидают беседку, демонстративно отворачиваются от объектива и, наконец, уходят в сад… Папе, видно, тоже надоело нас уговаривать, и больше фильмов, где мы вдвоем с Таней, нет.

* * *

Самое любимое приключение детства – пойти с дедом на базу проверять караул.

…Дед отдал армии пятьдесят лет своей жизни и очень этим гордился. Любил сравниться с графом Игнатьевым, написавшим когда-то книгу «Пятьдесят лет в строю»…

Караулы надо было проверять глубоким вечером.

«Не струсишь?» – «Нет!» – «А если волки?» – «Ну и что!» – «А разбойники?» – «Ха-ха-ха!..»

Дед облачался в офицерскую плащ-палатку, я хваталась за его локоть и мы уходили в лес, окружавший наш военный городок с трех сторон. Там, почти сразу, начинался длинный забор, окружавший базу.

Мы шли вдоль забора по протоптанной тропинке, лес шуршал, трещал сучками, и дед обязательно что-то рассказывал. Что-то, хорошо подходящее к кромешной тьме, лесным шорохам и нашей ответственной миссии.

Мой дед тоже был большим артистом! Какие паузы он делал, как играл интонацией, как выделял особые моменты… Иногда, для пущего эффекта, он останавливался и, зорко вглядываясь в тьму, произносил: «Тихо! Что это?» И громче: «Эй! Кто там? Выходи!..» Я тряслась рядом от неизвестности и восторга. Р-раз: дед направил дальнобойный фонарь, вынутый из кармана… «Ничего! Идем дальше…» И будто подвиг совершили!

Обратно идти было куда веселей. Я преодолела большое расстояние, я не струсила, я – молодец! Дед шагает широко, а легонькая я, вцепившаяся в его локоть под плащ-палаткой, едва ли не лечу рядом, подобно вымпелу.

И вот уже видны ярко освещенные окна нашего ДОСа. Вот наш сад, и палисадник, и две беседки, напротив каждого из двух подъездов. Сильно пахнет ночной фиалкой…

Издалека дед начинает свистеть условным свистом: «Фью-фью, фью-фью, фью-фью…» Никогда не умела свистеть!

В ответ из окна раздается отклик – это отзывается мой молодой папа, а может – дядя. Бабушка суеверной не была, а свист был ритуалом… Какое счастье: мы вернулись домой, а там светло, там не спят, ждут нас, смельчаков! Одно из лучших воспоминаний детства: этот дом, эти освещенные окна. Все живы, все молоды, все любят друг друга. Лето, теплая ночь, завтра будет солнечный день…

…Когда бы мы ни приезжали в Красное, мой папа тоже свистел с улицы, а из дома слышался отзыв деда. Свист всегда был молодцеватым, даже когда дед уже передвигался с трудом на своих кривых кавалерийских ногах. Свист ведь не голос, возраста не выдает…

* * *

Конечно, все здесь изменилось. Половина сада, посаженного когда-то дедом, ушла под фасад двухэтажного дома, смотрящего в «глаза» нашему старичку.

Давно снесены две беседки, так украшавшие наш двор.

А вот палисадник остался, летом он почти так же хорош, как при жизни моей бабушки: садовые ромашки, ноготки, любимая в нашем дворе маттиола…

И, конечно, не так уж много осталось в этом месте людей, которые помнят меня девочкой.

Тетя Оля, живущая напротив. В молодости она была красивая, как «пани Тереза» из «Кабачка 13 стульев». Дед служил с ее мужем, Романом Антоновичем.

Сын тети Оли Витя тоже помнил меня, у нас с ним небольшая разница в возрасте, лет семь. Но он умер в прошлом декабре. Витя спился, а пить начал по причине… золотых рук. В деревне (наш городок – тоже в своем роде деревня…) принято расплачиваться за любую помощь, за работу бутылкой. А Витя умел делать все – хоть евроремонт «под ключ», хоть трактор починить, хоть DVD-плеер.

Витя был разный: в пьяном виде бывал просто отвратительным. Но никогда не был злобным, подлым, агрессивным. Так, покричать что-нибудь да свалиться спать – вот и весь дебош.

Он умер трезвый, на «объекте» – работал по найму на строительстве коттеджа у одного состоятельного человека. И работал очень хорошо. Просто стало плохо с сердцем. Полежал немного и умер.

Владелец недостроенного коттеджа сделал все, что мог, для семьи. Помог с похоронами, заказал и оплатил памятник. Так Витя обрел заслуженный покой. Конец его жизни оказался таким же достойным, какой могла бы стать вся жизнь, если бы не горькая его привычка.

Когда я узнала о его смерти, то плакала так горько, что сама от себя не ожидала.

Учительница Евгения Федоровна, у которой я даже не много поучилась: по семейным обстоятельствам во втором классе я осталась в Красном на целый сентябрь. Моей маме сделали операцию, и она долго лежала в больнице. Потом папа приехал за мной. Я успела немножко выучить белорусский язык и песню «То березка, то рябина, куст ракиты над рекой…»

Вот и все, кто остались.

* * *

Лучшая подруга детства Танечка Конькова тоже умерла.

…Но я еще при жизни поблагодарила ее за то, что она родила и вырастила мне подружку! Вот такой необыкновенный подарок судьбы, светлый привет от нашего общего детства: ее дочь Наташа теперь живет в Красном, в соседнем от нас подъезде, и мой сын старше ее Федьки всего лишь на год…

Мальчишки дружат.

* * *

Снова доносится клич со двора:

«В прятки!» Любимая детства игра.

Прежних считалочек рифмы манят,

Надо бежать!.. Да зовут не меня.

… Жаль! Я хорошие знаю места!

Бегаю быстро, считаю до ста…

Двор или землю вокруг обойдешь —

Спряталось детство. Ищи – не найдешь…

Лучшая подруга

У меня не так уж много близких подруг: чтобы их пересчитать, хватит пальцев на одной руке. Раньше их было немного больше, но время, по разным причинам, скорректировало и без того недлинный список. Не хочу эпитетов: ни жестокое, ни быстротечное, просто – время. Как его ни обзывай, оно бесстрастно и беспристрастно. Течет само по себе, а уж наша забота – успевать за ним или от него отставать. Или – совсем исчезать.

С тех пор, как в ходу мобильники, нет особой нужды в телефонных книжках: карта памяти сама сохраняет номера абонентов. А в эпоху стационарных аппаратов связи и телефонных будок на улицах городов мне всегда было очень грустно заново переписывать телефоны из записных книжек, которые заканчивались. Кто-то из знакомых переходил в новые блокноты, кто-то – нет. Но несколько женских имен (…не всегда фамилий, фамилии-то как раз менялись, кое у кого и не по разу!) повторялись и повторялись на разделенных по алфавиту страницах – Марина, Светлана, Лариса, Алена, Татьяна…

Несмотря на свою коммуникабельную профессию и обилие знакомств, я много лет стараюсь оставаться в едином дружеском кругу. И, конечно, у меня есть лучшая подруга.

Мы дружим с ней с детского сада. В яслях дети не дружат, просто играют в одном месте, а вот в младшей детсадовской группе все уже точно знали: Юля и Марина – подружки. Смешные, непохожие: круглолицая, невысокая, крепенькая, с задорными ямочками на румяных щечках Маринка и худенькая, длинненькая, с печальным личиком я. Может, из-за непохожести мы и подружились: мне очень нравилась полненькая «булочка» Маринка, а ей всегда хотелось хоть чуть-чуть подрасти. Ну вот, так и тянулись друг за другом.

Мы – астрологические близнецы, родились с разницей в несколько часов, 1 и 2 мая одного далекого года. И, наверное, поэтому в наших судьбах произошли некоторые одинаковые события жизни, только с некоторой разбежкой во времени. Как родились с небольшим «интервалом», так и живем.

…Уж как нас жизнь ни разлучала, уж как ни разбрасывала по разным адресам: отцы были кадровыми военными, а переброски на новое место службы для детей военных – дело привычное… Но мы цеплялись друг за друга, находились и снова восстанавливали связь. Писали письма, изредка встречались и, несмотря ни на что, сохранили детскую дружбу до сих пор.

В прошлом году отмечали… столетие со дня рождения: просто объединили юбилеи. Что такое – несколько часов разницы по сравнению с круглой датой? С вечностью, можно сказать!..

* * *

Вот не были мы похожи, а нам так хотелось!

Однажды я привезла с каникул, от бабушки из Беларуси, подарок – красивое и модное красное демисезонное пальто. Каково же было мое изумление, когда Маринка похвасталась такой же яркой обновкой, тоже красным осенним пальто! Похож был силуэт – приталенный, с широким поясом, похожа буклированная ткань… Чего там удивляться: не сильно фантазийная мода советского легпрома предлагала примерно одинаковые модели для девочек-подростков. И не важно, где было сшито пальто – в Ленинграде или столице БССР. А вкусы у нас совпадали, вот мы и выбрали почти одинаковую одежку.

Маринке мама-рукодельница еще и сшила озорную серую кепку с большим козырьком а-ля Гаврош: очень получилось стильно. Значит, и мне нужна такая кепка, и моя мама вооружилась спицами… Такую же шестиклинку с козырьком мама связала из модной в то время пряжи «дарница», срочно куплен ной у спекулянток на городском рынке. Ансамбль завершали черные брюки-клеш, сшитые на заказ нашей классной руководительницей Эммой Павловной.

И снова нечему удивляться: в маленьком военном городке отношения были простые. Да, Эмма Павловна была нашей классной, и ее сын Алеша учился с нами в одном классе. Но «обшивала» она всех желающих: ведь ателье в городке, на много километров окруженном тайгой, не было, а быть модными хотелось всем, особенно нам, девчонкам-подросткам.

…Удивляюсь теперь: почему над нами никто не смеялся? Наверняка со стороны мы выглядели довольно комично. Но нам только говорили: «Вы – как сестры».

Тогда, в детстве, нам нравилось, что так считают. Став взрослыми, мы обе убедились: чтобы быть родными, вовсе не нужно быть сестрами. Ох, какие страсти порой раздирают сестер, какая ревность, какая разноцветная зависть… И никуда не деться от сестры-соперницы – родная кровь. А мы – как нашли друг друга на ясельном ковре, так и держались рядом. Не потому, что связаны кровными узами, а потому, что близкие души. Так лучше!

* * *

С первого класса сидели мы за разными партами. Или, как тогда говорили, «на разных партах». Потому что парты в наше время были цельные: особая такая деревянная конструкция, сложно соединяющая скамейку с наклонной столешницей. Крышка парты откидывалась, в открывающуюся нишу можно было положить портфель. Когда стали постарше – постороннюю книжку. Да-да, дети тогда были читающие и рискованно позволяли себе полистать на уроке что-нибудь интересненькое. Жюль Верна или Льва Кассиля.

Нас с Маринкой рассаживали по разным углам принципиально. Иначе мы болтали бы без умолку.

В шестом классе меня посадили с деревенским мальчиком Юркой Малюковым (в школу ходили дети из соседней с нашим городком деревни Бобровка), Маринку – с Сережкой Чепуштановым. Оба мальца были нам, прямо скажем, не ровня: Юрка – просто шалопай, Сережка – старательный и добродушный троечник. Ни тебе влюбиться, ни поговорить.

Влюблялись, традиционно, в старшеклассников. В знаменосца пионерской дружины Женьку Машкина. В синеглазого двоечника Игоря Пахомова по прозвищу Пахомяк. Ну и, как водится, все это – безответно.

Оставалось – учиться.

Учились, надо заметить, по-разному. Маринка – прирожденная и к тому же потомственная отличница. Учеба давалась ей легко – что математика, что русский, что география.

Я отличницей не была никогда. Правда, с русским языком была на «ты»: всегда очень много читала, а это сильно отражается на грамотности. У меня было благоприобретенное чувство языка, а вот правил я, как правило, не знала.

Справлялась с историей, опять же, по причине начитанности.

Несмотря на то, что очень стеснялась носить очки, вполне способна была отыскать нужную страну на глобусе и город на карте.

С математикой дело обстояло похуже. А перед математичкой Светланой Алексеевной я просто терялась. Не потому, что была она строга. Проблема была в том, что у нее сильно косил один глаз. Мало того, что я со скрежетом осваивала математическую науку, так еще и вечно, как загипнотизированная, устремляла свой взгляд туда, куда был обращен один из ее независимых (друг от друга) зрачков. И всегда ошибалась! Со стороны это выглядело так: девица-подросток с отсутствующим видом смотрит, Бог ее знает, куда, только не на доску с примерами. Ну, и о какой успеваемости может идти речь?!

Но в нашей школе, где в каждом классе училось по десять-двенадцать человек, просто нереально было плохо учиться. Спрашивали практически каждый день! Наши «тройки», как впоследствии выяснилось, вполне приравнивались к городским пятеркам. Потому что учителя, которые одновременно были нашими соседками по лестничной площадке, женами отцовских сослуживцев, подругами матерей и тоже мамами всех знакомых детей, спуску нам, однако, не давали.

…За что отдельное им, хоть и довольно запоздалое, «спасибо»!

* * *

Очень многие женщины в городке не работали. Офицерским женам с трудоустройством непросто во все времена и во всех родах войск, а уж «ракетчицам»… Городки маленькие, объектов хозяйствования – раз, два и обчелся. Штат средней школы укомплектован на сто процентов, в офицерском клубе все вакансии заняты, та же картина в магазине, аптеке, медпункте, столовой…

Моя мама, юрист, ездила на работу в город: сорок минут на автобусе туда, сорок – обратно. Маринкина мама, полиграфист, сидела дома, воспитывала дочь и ее младшего братишку. И так же поступали многие офицерские жены – сидели дома, а дипломы об образовании хранили до лучших времен.

Кому первой, моей маме или Маринкиной, пришло в голову дополнительно обучать нас с подругой английскому языку? Неведомо.

Но вскоре нас поставили перед фактом: Ирина Анисимовна, молоденькая москвичка, связавшая свою судьбу с человеком в погонах, будет давать нам частные уроки английского языка. Два раза в неделю мы с Мариной должны будем ходить к ней домой, в 54-й дом, и учиться. Как будто нам мало было школьных уроков.

… Нет, ничего случайного в жизни не бывает. Уроки английского стали для нас еще и уроками психологии, и уроками хороших манер. Она была очень интеллигентная, с негромким голосом, сдержанными жестами. До того, как выйти замуж за военного и попасть в наш закрытый гарнизон, Ирина закончила МГИМО. Любовь стала непреодолимым препятствием в ее возможной карьере: ведь муж служил в ракетных войсках. Однако она сделала свой выбор.

«Москва» тогда звучала для меня куда волшебнее, чем «МГИМО». Москва… Столица нашей необъятной Родины, Союза Советских Социалистических Республик! И вот оттуда – сюда, в тайгу. Ирина Анисимовна казалась нам с Маринкой почти декабристкой…

Ирина Анисимовна учила нас по своим книжкам, привезенным из Москвы. Они как-то особенно пахли, вкусно-вкусно, плотной бумагой, цветными иллюстрациями. «Why do you cry, Willy, why do you cry?» – старательно повторяли мы за нашей учительницей. И, несмотря на то, что стихотворение про плаксу-Вилли изучали и в школе, здесь оно звучало по-особому. Мы чувствовали свою избранность, исключительность.

Относительно психологии. Ирина Анисимовна у себя «в классе» не выделяла ни одну из нас, но обеим нашим мамам докладывала об успехах и неуспехах дочерей. «У Юли хороший музыкальный слух, она замечательно интонирует, но не хочет учиться, ленится. Домашние задания готовит, судя по всему, прямо перед уроком. А Марина усидчивая, старательная, но над произношением надо работать и работать».

Уроки были платные. Мамы, выслушав милую Ирину Анисимовну, вопреки психологии и педагогике нас ругали – и ленивую меня, и старательную Маринку.

Вскоре мужа нашей учительницы направили на учебу в Академию. Прощаясь, Ирина подарила нам по маленькому словарику: мне достался бордовый русско-английский, Маринке – синий англо-русский. Нам хотелось поменяться, но на титульном листе учительница сделала именные дарственные надписи.

… Вот бы она, наверное, удивилась, узнав, что Марина на сегодняшний день знает четыре иностранных языка. И все они: английский, немецкий, французский и венгерский – в свое время пригодились ей в профессиональной деятельности.

А я, со своим музыкальным слухом и законченным университетом, не могу сказать, что знаю английский хотя бы «со словарем». Тем самым, русско-английским, подаренным ею…

* * *

Спросите у себя: почему вам дороги родные люди? Скорее всего, чтобы выразить свои чувства, вам понадобится одна-единственная фраза: «Я их люблю». Вот и все.

Но она ведь ничего не объясняет, правда? «Рацио» и «эмоцио» – это две большие разницы, как давно говорят уже не только в Одессе. И если постараться что-то – хотя бы для себя! – сформулировать… Ну, тогда получится подобрать для выражения своих самых чистых, самых искренних чувств еще две-три банальные, затертые фразы. Чтобы тут же, застеснявшись, их поскорее забыть.

… Все действительно просто: родные люди – это те, с которыми ты чувствуешь связь, даже если их нет рядом.

Попытавшись как-то, с помощью всеведущего яндекса, расшифровать личный номер в своем паспорте, с веселым удивлением обнаружила, что цифра 4 в его начале обозначает, что я – женщина, рожденная в прошлом веке. Да, так и есть, родилась я давно, но… чтобы НАСТОЛЬКО давно?! М-да.

К чему я это? В общем, у нас, в прошлом веке, было принято писать друг другу письма.

После того, как моего папу перевели на новое место службы, мне оставалось только писать своей подруге Маринке письма. Она отвечала. Какая, кстати, была радость обнаружить в почтовом ящике конверт с ее тонким, чуть растянутым по строчкам почерком: так дети иногда рисуют морские волны. Это была гораздо большая радость, чем нынешние приходящие по электронке послания, даже украшенные всевозможными смайликами.

Может, с тех самых, давних пор у меня и появилась привычка поверять свои мысли бумаге, в надежде, что их прочитают и поймут? Маринка меня всегда понимала.

Я сменила за свою школьную юность три школы и нигде не стремилась скорее обзавестись друзьями: у меня ведь была моя лучшая подруга. Не исключено, что именно это позволяло мне сохранять независимость. Не внешнюю, а ту, что внутри. Она всегда со мной.

* * *

…Вот так и жили-были две девчонки, росли, взрослели, набирались опыта… Иногда, можно сказать, даже проводили опыты над собой. Имею в виду заведомые, предсказуемые ошибки юности, избежать которых не удается почти никому. Ну и что? Хуже мы от этого не стали.

Детство закончилось для нас обеих, когда мы, отделенные друг от друга большими расстояниями, сделали первые попытки поступить в институт. Маринка поступала в педагогический на факультет иностранных языков. Ее вуз располагался в небольшом городе, ближайшем к месту службы отца.

Я, под влиянием мамы-юриста, отнесла документы на юрфак Белорусского государственного университета: демобилизовавшись, мы уже жили в Минске.

Это называется «энергия заблуждения». В общем, я провалилась. Маринка, разумеется, нет. Не буду умалять достоинства Нижне-Тагильского педагогического института: это был филиал славного Свердловского «педа». Сюда тоже поступали далеко не все. Марине очень пригодились и ее сформировавшаяся за десять лет в школе привычка хорошо учиться, и уроки английского Ирины Анисимовны, которая старательно вырабатывала у нас аристократическое «оксфордское» произношение.

Она не успела доучиться в НТГПИ до четвертого курса: из армии демобилизовался и ее отец. Семья переехала в Ленин град. Вот тут-то и начались испытания!

Марина переводом поступила в Ленинградский институт иностранных языков. Юную «провинциалку» однокурсницы встретили высокомерно: в самом деле, что это такое – «Нижне-Тагильский пед»? И вообще – Нижний Тагил?… Что, и Верхний еще есть?… Гордая Маринка поднимала брови и опускала глаза, даже на словах не предавая места, где прошли наши детство и юность. Не уточняя, что и мама, и папа – коренные «питерцы», и у нее самой в паспорте местом рождения значится город Ленинград.

И блистала на семинарах своим чистым «оксфордским» английским, которому в таежном военном городке ее обучила совсем не заносчивая москвичка с невостребованным дипломом МГИМО… На занятиях студентам иняза в качестве учебного пособия демонстрировали видеозаписи с тронными речами английской королевы. Так вот: моя подруга говорила с венценосной Елизаветой на одном «диалекте»! И это не могло остаться незамеченным!.. А вот подруг, конечно, не добавило.

Нас снова выручала наша верная дружба. Я была с ней незримо, как ангел за спиной: всей душой поддерживала мою подругу, заменяя письмами и звонками тех, кто мог бы, но не хотел принять ее в свой круг.

…Все, конечно, образовалось в конце концов. Блокада была снята, рафинированные ленинградки Маринку «приняли», подруги появились. Но лучшей среди них не нашлось.

* * *

Когда-то в кинотеатрах перед фильмом показывали «журнал». Это мог быть, если повезет, выпуск «Фитиля», но чаще, почему-то, демонстрировали «Новости спорта». Вот в «Новостях спорта» между сюжетами была такая перебивка: изображение как бы проматывалось на скорости и на экране мелькало стремительное перемещение картинки со смазанными очертаниями. Как будто крутанулась карусель и все слилось в один пестрый мазок: киножурнал «Новости спорта» был черно-белым.

Так и некоторые периоды в жизни в памяти остаются как стремительная «перемотка», только не черно-белая, а яркая, цветная.

…Студенческая жизнь закончилась. Какой беззаботной, оказывается, она была!.. А взрослая…

Нет, она не застала врасплох, а подхватила и понесла, набирая обороты, нас обеих. Мы стали редко видеться. Марина делала успешную карьеру, получила еще одно, экономическое, образование, ее взяли на работу в авторитетную международную консалтинговую компанию.

Я тоже занималась любимым делом – работала в газете, затем – в журнале, пробовала писать для кино. И, конечно, мы продолжали писать друг другу письма, все чаще – не от руки, а на компьютере.

У взрослой, такой суматошной и озабоченной, жизни все же обнаружились кое-какие явные преимущества перед скромной юностью: финансовая самостоятельность, например. А это значит, что теперь можно ездить друг к другу в гости, не спрашивая у родителей разрешения!.. Особенно, если есть повод.

А поводы всегда находились! Сначала мы, с небольшим интервалом, вышли замуж. Наши избранники носили одинаковое имя – Сергей. Вскоре у Марины родилась дочь Александра, и подруга с головой окунулась в материнство. Еще одним, неизменным поводом увидеться оставался наш общий день рождения, всегда так удачно выпадавший на майские праздники, на большие выходные.

…Позже были, разумеется, и худшие поводы. Развод, например. Сначала – ее, потом – мой. Ничего, пережили. Жизнь продолжается, дети растут. И с лучшими подругами, как с детьми, слава Богу, не разводятся!..

* * *

Мы ездим друг к другу до сих пор.

Правда, я так и не полюбила Ленинград, давно уже ставший Санкт-Петербургом. Стыдно признаться, но мне всегда жаль было тратить время на экскурсии. Да, да, да, я ни разу не была в Эрмитаже!

А недавно подруга сказала мне, что, пожалуй, купит себе тур по Беларуси: она тоже никогда толком не видела даже Минска, не говоря уже о Мирском замке, Брестской крепости и других наших достопримечательностях.

Ну, не до экскурсий, не до туров… Столько всего нужно всегда обсудить! Нам и сейчас не хватает времени на все животрепещущие темы, приходится наверстывать по телефону.

* * *

На наше сорокалетие я сделала нам обеим подарок под нахальным девизом: «Не каждому дано так щедро жить – друзьям на память сериал дарить!» Он называется «Подружка Осень», в его сюжете – частички нашей биографии, а главная героиня – спасибо питерскому продюсеру! – похожа на юную Маринку.

В общем, все же неплохо, что в свое время я не поступила на юрфак. Зато вместе с профессией я получила возможность писать о тех, кого я знаю, помню и люблю. Вот и пишу. Помню. И люблю!..

Мне так просто все с тобою обсуждать.

Даже то, что и словами не сказать.

Я привыкла в унисон с тобой дышать.

…Позвони мне в воскресенье, буду ждать.

Два дождя, две радуги

Плохая погода – это последнее, что может испортить мне настроение.

Никогда не раздражаюсь из-за климатических условий. И удивляюсь, когда кто-то начинает всерьез хандрить оттого, что темное время суток становится все длиннее, день ото дня, и холодает, и моросит, и хлюпает под ногами. Наверное, свойство характера: всякие мелкие и крупные житейские трудности воспринимаю как… тренировку, что ли? «Ну, и как мы это преодолеем?…» Все это бессознательно, конечно, инстинктивно. Невербально, скажем так. Просто выйдешь из дома, вдохнешь полной грудью – ах, холодно! Ну, вперед!..

Дождь вообще люблю: запах прибитой дождем пыли, мокрого асфальта – один из отчетливых запахов городского детства. Запах мокрой хвои, промытой листвы, песка – тоже из детства: так в дождь пахло на летних каникулах.

В юности, моей милой, вечно влюбленной (и вечно безответно) юности у дождя был не только запах, но и мотив: «Я вас люблю, мои дожди, мои холодные, осенние… За то, что вы во мне посеяли, спасибо вам, мои дожди…» Кто это пел? Не знаю, но эту песню я часто слышала из отцовского магнитофона, и она очень хорошо ложилась на мой элегический душевный настрой. И не важно, осень была на дворе или весна.

…Жаль, что не помню всех слов из этой старой песни…

Повзрослела, и моя вечная любовь к дождю приобрела дополнительный, практический оттенок: ранней осенью дождь обещает грибной урожай, а летом заменяет полив огорода.

Один такой дождь случился в день, который мне помнится как один из самых счастливых в моей жизни. Казалось бы, ничего особенного или знаменательного, кроме дождя, в тот день не произошло… А вот вспоминаю – и так тепло на душе, так ясно!..

* * *

Ясно было с раннего утра. То есть так ясно, что ничего, кроме палящего зноя, днем ждать не приходилось.

Была суббота. И не важно, что суббота в нашей стране – законный выходной, а у иудеев, например, вообще священный день. Мы не иудеи, и в субботу ни свет ни заря должны ехать на огород к свекрови. И вот это, как раз, святое.

Как говорится, «что летом ногой толк, то зимой рукой хвать». Битва за урожай.

…И урожай-то, не Бог весть, какой! И если сложить стоимость затраченного бензина с количеством приложенной мышечной энергии, вычесть из жизни отличный летний выходной, разделить результат на общий вес полученной сельскохозяйственной продукции, а потом сравнить все это дело с актуальными сезонными ценами на Комаровке, то… можно прослезиться. Но!.. У свекрови другое мнение на этот счет: иметь огород и не возделывать его – еще большая глупость, чем все вышеперечисленное.

Ладно. Итак, мы собираемся и едем. Мы – это муж, собака и я. Сначала едем за свекром и свекровью в Чижовку. Благо, бабушкина деревня Королищевичи, в которой располагаются семейные угодья, совсем близко от кольцевой: на всю дорогу уходит чуть больше часа.

Как мы вмещаемся в нашу «пятерочку»? Просто: впереди муж с отцом, сзади «дамы», включая нашу собаку-девочку.

У всех сидящих этим ранним утром в транспортном средстве очень разные выражения лиц.

Муж спокойно следит за дорогой: он раз и навсегда оповестил родных и близких, что аграрием становиться не собирается и в наших бессмысленных трудовых подвигах участия принимать не будет. Разве что костлявая рука голода не схватит его за горло. А это, судя по всему, в ближайшее время не предвидится.

Свекор кроток и молчалив: он-то, как раз, самый опытный из огородников. Он вырос в деревне и в полевых условиях умеет делать все. Все!.. Другой вопрос – хочет ли? Но, опять же, некоторые вопросы просто не обсуждаются.

Свекровь очень подвержена перепадам настроения, но, когда мы уже в пути, когда уже расстилается впереди дорога, ведущая в наш рукотворный рай, лицо у нее становится ясное и красивое, как в молодости. Она едет заниматься любимым делом, семья выполняет поставленные ею задачи, а это значит, все уважают и любят ее. Чего еще требовать от жизни?

Она права. Если бы было иначе, меня первой не было бы в составе этой сельскохозяйственной экспедиции. Но я смирно сижу на заднем сиденье и, как всегда, болтаю и смеюсь. А мне и правда весело! Природная веселость – мое лучшее лекарство от всех бед. Я уже настроилась на «барщину», к чему еще кукситься?…

Собака, которой жарко в тесном салоне, сидит между нами столбиком с открытой пастью и ворочается от нетерпения. У нее в деревне свои маленькие радости: побегать вволю на лугу, что рядом с домом бабушки, полаять на коров, погонять деревенских простодушных псов. Если повезет – уцепить курицу. Впрочем, если повезет ей, то сильно не повезет ее хозяину… Потому что девяностолетняя бабушка, слава Богу, в светлом уме, по-прежнему имеет сильный характер и авторитет в семье. Если что – достанется и собаке, и любимому внуку!

…Бабушка Янина. В первые дни войны ее любимый муж Валерик ушел на фронт и почти сразу погиб в бою. А она осталась одна, с тремя детьми – молодая, красивая, еще совсем недавно такая счастливая!.. Любила танцевать и даже замужняя еще бегала иногда на деревенские танцы. А Валерик оставался с детьми дома: пусть Янинка попляшет… Знал: жена любит его беззаветно. Из богатого дома пошла за него, против родительской воли. И ведь не ошиблось девичье сердце: лучшего мужа, чем добрый, работящий, красивый Валерик, и искать не надо.

Из троих выросших детей только старший, мой свекор, хорошо помнил отца: когда началась война, ему было шесть лет.

Иногда он пускался в воспоминания и рассказывал все так подробно, с такими мельчайшими деталями, что его сестра, тетя Люся, перебивала: «Леничек, ты так скоро довспоминаешься, как в партизанах был…»

Леничек обижался и надолго замолкал. Он действительно многое помнил. Отец не успел его научить домашней работе: чем по хозяйству мог помочь шестилетний мальчишка? Кур покормить, травы нарвать, огород прополоть. Но он видел, как отец косит, как косу правит, за конем ходит, картошку садит. Остальному Леню жизнь научила…

А в ту субботу наше путешествие началось со слов свекра о том, что мы едем «прогуляться»: поливать не надо, потому что в прогнозе погоды сказали, что будет дождь и гроза.

«Ну, конечно! В Бресте, может, и будет. Вон… Ни облачка», – тоном, не терпящим возражений, заявила свекровь, кивая на небо.

Отец семейства пожал плечами: «Как хотите, по радио передали – дождь».

Однако хотели мы (я, в частности…) или не хотели, а поливать пришлось. Мой муж, знатный собаковод, принципиально в этой акции не участвовал. Почему? (См. начало.) И еще всегда уточнял, что овощи гораздо дешевле обходятся, если не пластаться ради них на огороде, а покупать их у «специально обученных» овощеводов.

Ну, эти разговоры свекровью всегда успешно игнорировались, а мною воспринимались как напутственное слово. Потому что ссориться с матерью мужа из-за такой ерунды, как работа на грядках, мне не хотелось.

* * *

…Колонка совсем недалеко от калитки, но это после пятого ведра уже не кажется большим удобством. Потому что таких ведер только на теплицу, где зреет особая гордость свекрови – роскошные помидоры «Бычье сердце», надо двенадцать. А еще есть ненасытные кабачки, уходящие за горизонт грядки с огурцами, луковая плантация и чертов чеснок, укрывшийся под сенью яблонь. И так еще, по мелочи: фасоль, петрушка, бураки, морковь и прочая редиска.

Говорят, у всех Тельцов, которые принадлежат к знаку земли, от природы есть хорошие данные для огородничества. У меня, по крайней мере, точно «зеленый палец»: так иногда говорят о человеке, у которого пышно растет и колосится все, что он ни посадит.

По весне свекровушка часто мне говорила: «Ты только посади, а полоть я сама буду». Потому что две параллельные гряды, посаженные нами в две руки, всегда очень сильно отличались друг от друга. У меня – буйство растительности, а у нее насаждения поскромнее. Кто его знает, почему? Однажды свекор даже выполол чахлые былинки, приняв их за сорняк, а то была стручковая фасоль, посаженная его старательной женой. Крику было…

Вот так, насадив всю эту флору, я потом молча роптала, что вся она дружно принялась, взошла без всякой меры и вечно алкала влаги…

Раз пробежались с ведрами и лейками, два, десять… Свекор наблюдал за нашим трудовым энтузиазмом с нескрываемой иронией. И, надо отдать ему должное, был настойчив. После полива теплицы буквально уговаривал: «Хватит, будет дождь, зачем надсажаться?» Сам он от полива был освобожден: как-то повредил руку острой косой, да и годы брали свое.

Свекровь просто ходила мимо него, никак не реагируя. А я позволила себе выразить недоверие к прогнозу синоптиков: птицы в ясном безоблачном небе летали высоко и очень уж орали от счастья – лето!.. И ни облачка.

Свекор безнадежно махнул на нас рукой и ушел в сарай что-то чинить. В деревне всегда есть работа.

Мы со свекровью продолжали деловито сновать, изредка переговариваясь на хозяйственные темы. Бабушка, насмотревшись на наши перебежки, ушла в хату от жары. Муж на лугу вымыл машину, вытряхнул коврики и, раскрыв настежь все дверцы, ушел на выспу – кидать собаке в воду палки, чтобы она поплавала, освежилась…

Поливать закончили, бабушка сварила картошку, нарезала сало, выставила на стол малосольные огурчики. Водочку из холодильника достала: почему не выпить по рюмочке – славно поработали… Мы все ушли в дом и момент, когда внезапно потемнело небо и хлынул ливень, упустили. Но это случилось!

Когда в небе громыхнуло в первый раз, торжествующий свекор даже не опустился до того, чтобы сказать: «Ну, что я вам говорил?» За него это сделал мой муж. Свекровь мужественно игнорировала его изящные подколки. Мало того, гордая женщина взяла миску и храбро пошла собирать сливы, невзирая на стихию. Свекор двинулся за ней, чтобы и дальше наслаждаться своей правотой.

Я тоже вышла на крыльцо и села рядом с «ночевкой», в которую по водосточной трубе лилась вода с крыши.

Сидела и смотрела по сторонам. На веселого свекра. На негромко ворчащую свекровь, насквозь промокшую, но продолжающую сбор слив.

Слушала, как в комнате с бабушкой о чем-то говорит мой муж. Он говорил чуть громче, чем обычно, бабушка стала совсем плохо слышать. На секунду выскочила из хаты собака, видимо, проверить, где я, ткнула меня мокрым носом и убежала назад к хозяину.

И вот тут, вдохнув мой любимый запах дождя, я почувствовала, как счастлива. Как безмерно я счастлива сегодня…

Что там впереди? Не так уж важно, когда случаются вот такие дни, когда счастье растет само по себе, как петрушка под дождем. Можно подставить руку и поймать несколько капель. Можно умыться теплой чистой водой. И я умылась.

Свекровь набрала слив и плавно двигалась между грядок к крыльцу, на котором я сидела. Поравнявшись со мной, протянула мне сливы. Я взяла горсть. Мы встретились глазами и начали хохотать. И долго еще не могли унять смех… Усталости – как не бывало.

* * *

Где дождь – там радуга. Почти всегда!

Вот, кажется, все разгадано, все понятно: интерференция, цвета все время одни, спектр – «Каждый охотник желает знать…». А все-таки какая-то магия в радуге есть всегда.

Никогда не слышала никаких примет про радугу, только красивые метафоры. Пройтись ни по радуге, ни под радугой невозможно, но так хочется! Радуга всегда далекая…

Когда у нас была собака, мы все время гуляли в ближайшем к нам лесу. Сейчас обустроенный, обнесенный оградой авторынок, кажется, положил конец его вырубке. А раньше, на краю вырытого для авторынка котлована деревья, лишенные почвы и части корней, сами собой усохли и стали как бы забором между лесом и наступающим городом. Позднее стало ясно, что нарушенная целостность почвы сыграла свою роль – корневая система в лесу сложная, многомерная. Срезали край леса, а где-то в его глубине начинало сохнуть, гибнуть дерево…

Обрыв получился крутой со всех сторон. Наша собака любила бросаться в него, очертя голову, за брошенной палкой, а потом, с превеликим трудом карабкаясь по песчаному склону, возвращалась с добычей. Так играть с ней можно было до полного изнеможения. Своего изнеможения. Однако и собачонка уставала! А это как раз то, что нужно импульсивному, слегка истеричному доберману для настоящего выгула. Но уж больно невеселый пейзаж… И, наигравшись до высунутых языков, мы уходили в лес…

«…полный сказок и чудес» – для собаки, конечно.

И еще для Антошки, нашего «приходящего» сына. Городской ребенок, помнится, впервые поехал с нами в деревню и увидел за окном поля, простиравшиеся вдоль кольцевой. «Папа, это чисто поле?» «Да, – засмеялся папа, – а вон там – дремучий лес!»

Антошка всегда ходил в лес как в «дремучий». Но, слава Богу, ни Серого Волка, ни Мишку косолапого, никаких лесных разбойников мы в лесу ни разу не встретили. Но было одно приключение – всем приключениям приключение!

Мы вышли из дому вчетвером. Лето в зените, светает рано, роса сохнет быстро. Солнце сияло в чистом небе, и ничто не предвещало дождя. Одеты мы были легко, по погоде, только у меня поверх топика на бретельках была накинута ветровка.

Решили пойти «большим кругом»: до ТЭЦ и обратно – вдоль железной дороги (там всегда полно земляники!), мимо рынка, домой.

Летний ливень – явление всегда внезапное, особенно если заранее не поинтересоваться прогнозом погоды. Нам с утра было некогда включать телевизор: собака, всей шкурой чувствуя, что, раз все дома, значит, настал выходной, требовала прогулки. Бегала, цокая когтями по полу, возбужденно подскуливала, силилась выбить чашку с чаем из рук, торопя: скорей!

В общем, ливень с грозой застал нас в лесу! Собаке все нипочем: она у нас грозы не боялась. Молния сверкнет, гром грянет, а она только быстрее бегает между деревьями, стараясь не пропустить какое-нибудь место, где недавно был пикник. А вдруг остатки шашлыка? А вдруг косточка? Хлеб – тоже сойдет: у нашей собаки страсть была к объедкам, найденным в лесу. Ну что поделаешь? Даже у представителей самых элитных, искусственно выведенных пород где-то в глубине собачьей души дремлют древние инстинкты…

Прятаться под деревьями смысла не было: не прошло и пяти минут, как мы вымокли до нитки. Хорошо еще, что на мне была ветровка – ее я накинула на плечи Антошке. И мы устремились из леса! Возвращаться назад смысла не было, мы находились ровно посередине нашей «чащи». Наш папа скомандовал: только вперед!

Мы бежали по неширокой лесной дорожке, когда где-то сбоку вдруг, ломая соседние ветви, рухнуло сухое сучковатое дерево. Это было неожиданно и странно. И страшно! Потом упало еще одно – довольно высокая сосенка с высохшей кроной, и еще… Все они были на большом расстоянии от нас, но ведь следующим могло стать то, что растет где-то рядом, где-то у нас на пути. Мало ли такого сушняка теперь в лесу! Мы с мужем переглянулись. Вот вам вырытый огромный котлован, подточивший лесную силу… Одно такое приключение – и ты навсегда становишься убежденным гринписовцем.

Но кто бы мог подумать, что теплый быстрый июльский ливень имеет такую мощную ударную силу! Страшнее всего было Антошке. Вцепившись в локоть отца, он бежал, подпрыгивая, как в игре «гигантские шаги». Мы, наизусть знавшие наш лес, уже видели впереди просвет между деревьями.

Когда мы достигли края леса, ливень прекратился, как будто его и не было. Из лесу, на дорогу, ведущую в город, вышло три насквозь мокрых человека в «чавкающей» обуви. Мокрую ветровку с Антона я сняла, но на себя надевать не стала и выглядела при этом, как финалистка конкурса «мокрых маек». Антошка начал канючить: «Папа, у меня ноги мокрые…» Да, как ни странно, моя ветровка прикрыла мальчишке и плечи, и шортики: мокрыми остались только ножки.

А у нас было мокрое все – белье, джинсы, кроссовки… Чтобы прекратить нытье, я сказала Антону: «Антошка, знаешь, на что это похоже? Вот представь: поле битвы, кругом лежат тела побитых воинов… И по этому полю бредет один солдатик и дует на пальчик, приговаривая: „Я порезался! Ах, какая царапина…“» Антон ужасно любил всякие россказни: заулыбался, представляя эту картину.

«Смотрите, вояки!» – сказал мой муж. В небе стояла высокая двойная радуга: верхняя – яркая, широкая, нижняя – как акварельное повторение. Необыкновенная красота привлекала внимание прохожих. Но те прохожие, которые видели нашу «влажную» группу (два выплывших из пучины морской ихтиандра, мужского и женского пола, относительно сухой ребенок восьми лет и абсолютно сухая собака), улыбались нам. А может – подсмеивались. Хотя чего смеяться? В лес с зонтиками не ходят…

Когда Антон вырос, мы как-то вспоминали с ним то лесное приключение. Я спросила, помнит ли он, как падали деревья за нашей спиной и рядом с нами? Оказалось, он помнил, но считал, что ему это показалось. Все-таки он был маленький. Нет, милый, не показалось…

«Зато я помню радугу! – сказал он. – Я больше никогда, нигде не видел такую большую радугу…»

И я подумала: наверное, это здорово, что так устроена детская память. Да, что-то грохотало и падало, но это прошло. А потом была радуга. И все было хорошо.

* * *

…Хорошего в жизни так много. А запоминается не все. Потому что чаще всего хорошее, как радуга, недолговечно: украсило собою день и ушло, испарилось. Пронизанные солнцем чистые капельки похожи на светлые слезы: от них всегда легче.

Еще одно воспоминание о радуге осталось в сердце. Не потому, что небесная дуга была какой-то необыкновенной, а потому, что я получила от жизни еще один неожиданный, но наглядный урок.

…В дедовском доме в соседнем подъезде живет молодая женщина Лена. С переменным успехом борется с мужем, который любит время от времени «зарулить». Причем, что самое неприятное, в прямом смысле: то есть выпить – и за руль, рассекать окрестности с опасностью для своей и чужой жизни.

Лена воспитывает двоих детей – сына-подростка и маленькую дочь, ровесницу моего мальчишки. Дети, как это часто бывает в похожих семьях, замечательные. Трудолюбивый сын вовсю помогает маме, а маленькая красавица дочка очень милая, дружелюбная, умненькая, старательно учится во втором классе. Но сама Лена долго казалась мне… очень уж приземленной. Разговаривали мы с ней больше о детях, об их болезнях, о разных хозяйственных делах. А другие темы не возникали, да я подозревала, и возникнуть не могли.

Лена красивая, натуральная блондинка, голубоглазая, с очаровательным польским выговором. Но выглядит старше своих лет: в общем, благополучие в семье целиком и полностью лежит на ее плечах. Это, конечно, не молодит.

Чаще всего я бываю в деревне только летом, вырываюсь на выходные. Поэтому вижу Лену от случая к случаю. Соседка, и не более того.

Но однажды произошел случай, который заставил меня увидеть Лену в ином ракурсе, что ли…

…Отгремела летняя гроза. Сверкало и грохотало так бурно, вниз по асфальту текли такие полноводные реки, что любо-дорого! Хоть разуйся и беги по лужам – они даже на вид казались теплыми. Окна промылись сами собой, зазеленели листья яблонь, вздохнули полной грудью огороды. Красота!

Небеса расчистились, а солнце собралось заходить за горизонт. Еще пару минут – и закат!

Выглянув за окно, я поняла: сейчас где-то должна появиться радуга. Прыгнула в шлепанцы – и во двор. Выскочила и оглядываюсь. И перед тем, как понять, что радуга – за домом, краем глаза увидела, что из соседнего подъезда вышла Лена. Стоит и тоже оглядывается по сторонам…

– Кого ищешь, Лена? – спросила я, подозревая, что она ищет или мужа, или сына.

– Радугу! – весело и немного застенчиво ответила Лена.

Я махнула ей рукой:

– Пошли за дом, – и мы побежали, как девчонки. Там, из фиолетовой громады, уносящей грозу все дальше и дальше от наших мест, на голубую половину неба перекинулась красавица радуга.

Мы даже ничего не сказали друг другу. Посмотрели на чудо природы, улыбнулись и пошли обратно.

– Володя дома? – спросила я, чтобы не молчать.

– Дома, – специальным тоном ответила Лена. В одном слове вместилось все: «Кому он еще нужен… Надолго ли он дома – пока дождь… Ну уж, какой есть, а родной…»

И знаете, я теперь с удовольствием общаюсь с этой моей соседкой. Обо всем, не боясь, что она не поддержит беседу по какой-нибудь ничтожной причине – разнице в образовании, например. Кое-что общее у нас все-таки есть. Радуга. Много это или мало? Как посмотреть…

* * *

Вдруг вспомнился еще куплет из старой песни про дожди:

«А листья ластятся к стволам, и тротуары – словно зеркало. И я плыву по зеркалам, в которых отражаться некому…»

А может быть – «отражается небо». По-моему, про небо – лучше.

* * *

«Каждый охотник желает знать,

Где сидит фазан».

Каждый умеет любить и мечтать.

О чем – выбирает сам.

А я вообще не охочусь на птиц.

Но если уж выбирать,

Приманю журавлей, прикормлю синиц —

Попробую всех удержать!

Рита

Не стоит судить о людях по первому впечатлению.

Для кого-то это аксиома, а вот для меня – по-прежнему теорема, хотя и не раз уже самой себе доказанная.

Рита. Нет ни одного дня, чтобы я не вспомнила о ней. Ни одного. Даже если бы хотела ее забыть, не получилось бы. Потому что каждый день что-то обязательно напомнит о Рите: чей-то взгляд карих глаз, имя – прочитанное или услышанное, просто улица, по которой мы когда-то шли вместе…

…Ах, какая замечательная, какая беззаботная у меня началась пора после окончания «альма матер»! Стараниями своего педагога я, счастливо избежав распределения в райцентр Белыничи, попала на работу в городской кинопрокат, издававший маленькую рекламную газетку «Кинонеделя Минска». Пять-шесть коротеньких аннотаций, несколько кадров из премьерных фильмов, список тематических кинопоказов да расписание сеансов в кинотеатрах столицы – вот и вся газета формата А4. Не Бог весть, какой таблоид, ну и что! Наплевать на амбиции: малопрестижная работа в «Кино неделе…» даровала мне бесценную свободу от необходимости переезжать из теплого отчего дома в неведомый городок на Могилевщине, где издают свою маленькую газету, наверняка наполненную «вестями с полей» и очерками о передовиках производства! Нет, я бы, конечно, приноровилась и писала бы о передовиках, возможно, даже с душой… Но, поверьте, обидно после пяти лет учебы и стольких же лет сотрудничества с лучшей, на мой взгляд, молодежной газетой республики, после написанных курсовых и дипломной работ на тему киноискусства вдруг раз – и пожалуйте в Белыничи!..

Моя любимая профессорша, светлой памяти Ефросинья Леонидовна Бондарева знала о моей мечте с первого курса. Нет, даже раньше: еще с собеседования, перед вступительными экзаменами, она знала – я люблю кино! Я слушала ее лекции, ходила на ее факультатив, предъявляла ей свои опубликованные материалы, горячо надеясь на скупую похвалу, и эту, в самом деле, довольно скупую похвалу получала… Это к ней я подошла где-то на курсе третьем и, едва ли не дергая за подол, стала просить в стиле Ваньки Жукова, помните: «Милый дедушка, Константин Макарович… Забери меня отседа…» Ну, текст, конечно, был другой: «Ефросинья Леонидовна, я хочу работать в кино. Пожалуйста, устройте меня на работу на киностудию. Кем угодно! Ну, хоть „хлопушкой“…» Знаете, что услышала в ответ? «Ну, не дура? Пять лет учиться в университете, чтобы потом хлопушкой работать? Не выдумывай». Но она-то знала: моя просьба – не блажь. Поэтому в нужное время приложила определенные усилия, и меня, студентку четвертого курса, приняли на полставки в «Кинонеделю…».

Вспоминаю эту историю как одно из множества свершившихся чудес в моей жизни. В общем, встреча с по-настоящему хорошим человеком – это всегда чудо. Я очень любила эту строгую, малоулыбчивую, почти суровую женщину, которая никогда не заигрывала со студентами, не пыталась им понравиться или, как поступали некоторые ее коллеги, «обаять» их. Ей это было не нужно. Обаяние ее было в уме, справедливости, в доброте. Она не начитывала свой предмет, а приглашала размышлять, учила думать, анализировать. Через кино, которому посвятила всю свою жизнь, она преподавала нам и эстетические, и морально-этические установки. Звучит как-то… очень назидательно? Жаль, потому что на ее занятиях никогда не было скучно: ведь мы вместе с ней смотрели интереснейшее кино, мировые шедевры!.. За Бондаревой не ходили толпами, не ездили к ней на дачу «запросто», нет, никакого «амикошонства»: нас, ее учениц, вообще было немного. Но все мы стали теми, кого она надеялась из нас вырастить. Все!

Моя первая «взрослая» работа позволяла иметь пусть не прямое, пусть опосредованное, но все же вполне профессиональное отношение к Кино. Это был мой первый и очень важный шаг на длинном пути…

А еще по вторникам у нас были информационные просмотры: директора, методисты кинотеатров и сотрудники кинопроката по долгу службы отсматривали новые фильмы, выходящие на экраны страны. С утра и до обеда – два-три фильма, в зависимости от числа серий. Это был просто праздник какой-то – для меня, фанатично любившей кино… Тем более что просмотры проходили в зрительном зале старого, «того самого» Дома кино – легендарного Красного костела, места, попасть куда в те годы могли лишь избранные!..

* * *

Увидев Маргариту впервые (а случилось это, как сейчас помню, при весьма прозаических обстоятельствах – как раз в один из «просмотровых» вторников, в очереди в женском туалете, причем в зеркальном отражении…), я подумала буквально следующее: по закону компенсации эта неописуемая красавица должна быть круглой, полной, окончательной и бесповоротной дурой. Зачем, спросите, столько экспрессии и вообще лишних слов? А потому, что слова возникали в моем сознании постепенно, по мере того, как взгляд по очереди отмечал очень большие карие глаза, накрашенные по тогдашней моде (длинные стрелки, тени трех цветов, плавно переходящие из тона в тон), высокие дугообразные брови, небольшой, четко очерченный яркий рот… Кожа у красавицы была белая, без тени загара, а пышные, вьющиеся, распущенные по спине волосы – темно-каштановые, почти черные. Волосы достигали линии талии, а талия, подчеркнутая модным кроем синего платья (силуэт назывался «тюльпан»), при этом была очень тонкая. В зеркале отражалась верхняя часть туловища, и отражение не скрывало высокой груди и тонкой шеи. Да, девушка была удивительно красива. Как-то даже излишне – для сотрудницы городской кинопрокатной организации, в которой мы обе, судя по присутствию на рабочем просмотре, работали.

Писаная красавица мне не понравилась: сама она показалась надменной, а наряд – нарочито продуманным. И вообще, я пришла к достаточно пошлому выводу: раз уж Бог дал девушке «в одни руки» такую красоту, значит, других достоинств быть не должно по определению. Так не честно, как говорится!..

…Как я могла быть такой категоричной? И такой поспешной в выводах? Все просто: мне ведь и самой было чуть-чуть за двадцать, а молодости свойственно преувеличивать собственное знание о жизни, о людях. Все мы в двадцать три – великие психологи… К счастью, я поменяла свое мнение о Рите очень скоро. Профессиональное любопытство заставило меня познакомиться с ней поближе: интересно же, какими судьбами попала в нашу скромную обитель этакая жар-птица?

Наполовину русская, наполовину армянка, от южных своих предков она унаследовала не только огромные карие очи, но и особенный тембр голоса – низкий, вибрирующий, гортанный. Моя прямодушная мама однажды выдала: «Рита, ты прямо как павлин – такая красивая, а голос противный…» А мой добрый папа всегда говорил: «… у Риты голос, как у Патрисии Каас, волнующий», – и почему-то исключительно этим объяснял ее неотразимость.

Не знаю. Не уверена. Однажды мне домой позвонил робот-автоответчик, предупреждающий об отключении телефона за неуплату, а я решила, что со мной говорит моя подруга, да и поздоровалась с ним: «Привет, Рита…» Да, голос у Риты был очень низкий, не богатый интонациями, с хрипотцой. Надо было к нему какое-то время привыкать, чтобы потом уже он, возможно, и понравился бы.

Но простуженное контральто абсолютно теряло значение на фоне ее прекрасного лица. А уж когда с Ритой доводилось немного пообщаться, и лицо, и голос отходили на второй план. Второй? Да на десятый: она была пронзительно умна, обладала хорошим чувством юмора, редким здравомыслием и, самое главное, добротой. Уважительная, спокойная, она никогда не повышала голоса, я не вспомню, чтобы она кого-то «поставила на место», просто огрызнулась бы. А ведь она работала с очень разными людьми: расписывая фильмы по киноустановкам, общалась с методистами, фильмопроверщицами, случалось – с водителями. Уровень культуры у всех разный, настроение тоже… Рита первая сказала мне фразу, которую я до этого не слышала, а потому приняла за ее личный афоризм: «Ты добра, а это значит, как женщина ты состоялась». Этот постулат я уяснила твердо: женщина должна быть доброй. Для того чтобы быть красивой, нужно быть доброй. Рита была зримым подтверждением своей правоты.

И для того, чтобы быть счастливой, тоже нужно быть доброй: до этого я уже дошла своим умом, через собственные «тернии»… Сколько бы ни культивировали стервозность как основополагающую черту Настоящей Женщины, сколько бы ни издавали «учебников по стервологии» и сколько красивых мифов на эту тему ни создавалось бы. Добро всегда побеждает зло, потому что самый злой злодей (или злодейка) все равно хочет добра по отношению к самому себе, – вот и все, другие доказательства излишни.

… Сколько хорошего сказала Маргарита мне за годы нашей дружбы! Унеслось, улетело, теперь не вернешь. В памяти от тех дней осталось только ощущение радости, какое-то звенящее в ушах предвкушение счастья, вдох полной грудью. Закрою глаза и вспомню то время – как мелодию, как запах духов, даже знаю, каких… Мы были такие веселые, такие молодые, жизнь почти ежедневно преподносила нам сюрпризы. А может, это мы, по молодости лет, воспринимали все происходящее с нами, как большое, увлекательное и, наверное, бесконечное приключение?

Как здорово, когда с подругой работаешь в одном месте, хотя и на разных этажах! А с Ритой мы еще и жили по соседству: я – в шестнадцатиэтажной башне с фреской на фронтоне, выходящем на главный проспект столицы, она – в соседней девятиэтажке. На работу ездили вместе, с работы – тоже. Говорили бесконечно, не молчали ни минуты, нам так интересно было обсуждать друг с другом все-все-все! Мы то рассуждали на отвлеченные темы, то вспоминали «случаи из жизни», делились секретами, много говорили о кино, с которым имели дело каждый день, слегка поругивали начальство (кто ж его не ругает?), иногда судачили о коллегах. В коллективе на ту пору работало очень много молодых женщин примерно нашего возраста или чуть старше: можете представить, какой эмоциональный фон был на работе! Скучать не приходилось…

А в общем, у нас была обычная девичья жизнь. Разве что мы совсем не ходили по «злачным» местам: ни рестораны, ни бары нас не интересовали. Обе были домашние девушки, тем более, имеющие – каждая по отдельности – сложившийся круг друзей.

…Когда за мной на работу впервые пришел мой будущий муж, знакомство с которым я до поры скрывала от коллег, одна из женщин, сидевших с Ритой в кабинете, увидела его, терпеливо стоящего у парадного крыльца с цветами.

– К кому это, интересно, такой кавалер пришел?

Рита выглянула в окно и только улыбнулась: она сразу поняла – к кому.

Был июль, жаркий день клонился к закату. Я вышла на крыльцо и оглянулась, почувствовав на себе чей-то взгляд. Рита стояла, скрестив руки на груди, и смотрела на меня из окна. Я помахала ей рукой…

* * *

Спустя два месяца я вышла замуж.

Для моего мужа это был второй брак, поэтому я решила, что пышная свадьба нам ни к чему. Даже по поводу свадебного наряда особо не заморачивалась: в день бракосочетания надела недавно сшитую (вовсе не по этому случаю) Маргаритой роскошную черно-белую юбку, белую блузочку, украсилась чешской бижутерией, тоже, кстати, Ритиной…

Мы с моим Сережей так любили друг друга, что формальности нас мало волновали. Вот заблестевшие на пальцах кольца радовали: они были скромным, но благородным, как металл, из которого их отлили, подтверждением наших чувств. А фата и прочая амуниция, включая многолюдное празднество, – так ли это важно?

Многое же мне надо было пережить, чтобы, наконец, согласиться с народной приметой о том, что замуж нужно выходить обязательно в белом и обязательно – в платье, то есть – неделимом одеянии. А я облачилась в черно-белый наряд, разделенный на две части. О том, что гостей на моей свадьбе было тоже немного – одна родня да свидетели, я тоже пожалела со временем.

Рита подарила мне связанные своими руками ажурные перчатки из тончайшей шерсти: «Ты теперь – замужняя дама». «Дама» прыснула, но перчатки носила с удовольствием: они были такие мягкие, тепленькие, и колечко было видно через узор…

Замужество не стало препятствием для нашей с Ритой дружбы. Сергей, артист популярного танцевального коллектива, часто уезжал на гастроли. Я тосковала дома. Именно дома, у своих родителей: в другое время мы жили у свекрови.

Рита всегда была рядом. Мы вместе считали дни до возвращения моего артиста, ее я «грузила» своими страхами, переживаниями. Все мне казалось, что неисчислимые беды, болезни и опасности подстерегают его в долгих, по большей части зарубежных командировках… Рита даже сшила мне очень смешного тряпичного зайца, чтобы он все время был со мной. Дело в том, что я своего молодого мужа звала Заяц. Он меня, кстати, тоже.

* * *

В один прекрасный год у нас появилась своя квартира – маленькая, однокомнатная, в Малиновке, самом необжитом на то время районе столицы. Но какая это была радость! Только теперь мы стали настоящей, самостоятельной семьей. Детей у нас не было, зато была собака, коричневый доберман Кэрри – смешная, с несимметрично торчащими острыми ушами, неправдоподобно добрая для своей породы. Там, в Малиновке, ей было раздолье: совсем недалеко от нашего дома, за кольцевой, начинался лес…

Теперь мы виделись с Ритой только на работе. Но нам хватало и этого общения: мы ведь были так близки, что достаточно было увидеться, посидеть рядом, шепотом поделиться текущими делами. И, конечно, мы просто взрослели. Добавились бытовые проблемы, стареющие родители требовали большего внимания. Жизнь ускорялась помимо нашего желания. После тридцати самая верная дружба уходит на второй план. Не знаю, как у мужчин. У женщин – как правило…

* * *

А потом я поменяла работу. Ни я, ни Рита телефонного общения никогда не любили, а видеться стали совсем редко. Да и разговоры по телефону становились все лаконичнее и… схематичнее. Мы постепенно отдалялись друг от друга.

Почувствовав это, однажды я зазвала ее к нам в гости, не дожидаясь выходных. Поняла: если отложить сейчас, само собой отложится на потом, на потом, на суп с котом… Рита, видно, тоже это все поняла и приехала.

…У нее была красивая, плавная, несколько даже замедленная походка: как в «рапиде». Было бы неплохо, если бы во время грациозного Ритиного дефиле звучала фонограмма классической музыки: это было бы очень гармонично, Рита и музыка. Орган, например. Голову идущая Рита держала с достоинством, прямо, а глаза опускала, глядя себе под ноги. Тут причина была уважительная: моя подруга плохо видела. Зрение у нас обеих было так себе, я носила контактные линзы, а Рита – очки, но только при крайней, исключительной необходимости на работе. Вот и ходила медленно, как бы осторожно. Я, со стороны глядя, как Маргарита шествует – по-другому ее передвижение назвать было трудно, – не раз комментировала, дождавшись торжественного приближения: «Линкор „Императрица Мария“, входящий в Царскую гавань». Она смеялась: в этом мы были как лед и пламень, я-то хожу гораздо быстрее, вообще прогуливаться не люблю. Наверное, потому, что вечно опаздываю.

Рита несла свою красоту с остановки автобуса мне навстречу, а я стояла со своей собакой, которую прихватила, чтобы попутно выгулять. Сережа ждал дома, где был накрыт стол на три персоны. Не Бог весть какой банкет, но я знала, что после застолья меня еще ждет «концерт по заявкам»: это была традиция…

Раньше, когда у нас еще не было квартиры и перспектива ее приобретения была весьма призрачной, денег мы не копили. В числе прочих подарков мой гастролирующий супруг часто привозил из Европы дефицитные и дорогие (у нас) ликеры «Амаретто», «Шеридан», «Малибу». Мы с удовольствием дегустировали заморские напитки, а потом Рита с моим Сережей развлекались игрой на разнокалиберных хрустальных рюмках и бокалах. Они выстраивали их в ряд и ударяли (она – проволочной оплеткой от бутылок, он – карандашом) по ним, воспроизводя нехитрые популярные мелодии – «В траве сидел кузнечик», «Пусть бегут неуклюже», «Огней так много золотых». Процесс был непростой, рюмки надо было не просто поставить рядком, но и наполнить водой, каждую – на определенный уровень, ведь от этого зависела тональность «инструмента». Ставили, двигали, подливали, убавляли: «Си… до… ми… Добавь-ка сюда… Ми-ми-ми…» Репетиция оркестра, ни дать ни взять, и два подвыпивших симпатичных маэстро отталкивают друг друга локтями. И вот – все готово, начали! В две руки, верно выдерживая ритм: слух у обоих был исключительный. Все это выходило у них так ловко, а музицировали они с такими серьезными лицами, что я просто каталась от хохота…

«Парней так много холостых…»

Да, иногда мне казалось, что Рита и мой муж немножко влюблены друг в друга. Но – вот странность – ревности я не испытывала. Так уверена была в себе? Или в них? Наверное, это было просто правильно: они должны были испытывать какую-то взаимную нежность, более сильную, чем просто дружеская симпатия. Потому что оба были мне очень нужны, по-разному, но очень дороги.

А вот концерта-то в тот раз и не случилось: засуетилась, запрыгала собака, которой надоело наше долгое сиденье за столом, и было решено всем вместе вести ее на прогулку.

* * *

«Пошли, покажем тебе, где мы с собакой гуляем. Там красиво», – предложил мой муж, и мы пошли на еще незастроенный пустырь с остатками яблоневого сада, густо заросший ромашками. «Да у вас не Малиновка, а Ромашковка какая-то…», – залюбовалась Рита.

Чуть дальше располагался заброшенный песчаный карьер: где-то на самом его дне били ключи, и он постепенно заполнился водой. Малиновские жители тут же приспособили берега этого водоема под пляж. В тот день на «пляже» никого не было, только какой-то мужчина плескался в воде с двумя своими мальчишками, по виду, лет семи и девяти. Мы расположились на противоположном берегу. Сергей бросал в воду палку, Кэрри плавала за ней, опрометью возвращалась, на бегу стряхивая с себя брызги, не церемонясь, наступала то на подол Ритиного сарафана, то на мои ноги…

На купавшихся папу с сыновьями первым обратил внимание мой муж. Что-то было явно не то: мальчишки сидели какие-то скукоженные, на корточках, на берегу, а их отец все плюхался и плюхался посередине водоема.

«Мужик, ты тонешь, что ли?» – громко спросил Сергей. «Пловец» в ответ только бил руками по воде и отфыркивался.

«Да он тонет, точно», – присмотревшись, сказал мой муж и быстро начал раздеваться. Как ни торопился, а разоблачился с толком: сначала снял майку, потом шорты, потом развязал шнурки кроссовок, стянутые носки аккуратненько вложил в кроссовки. Забыл снять – или не посчитал нужным, кто теперь разберет, за давностью лет, – только очки и часы. Вот так, во всеоружии, и прыгнул в воду, поплыл на помощь бедолаге.

Мужика он вытащил на берег. Того стошнило, он плохо дышал, но выговорил: «Судорога свела… Спасибо…», – и протянул руку. Продрогшие от страха за папу мальчишки плакали.

«Живи», – пожал дрожащую руку мой муж. После произошедшего нам расхотелось гулять, да и Сергей был совсем мокрый… Мы поплелись обратно. Навстречу нам попалась ватага молодых парней, на ходу стягивавших майки: они спешили искупнуться после работы.

«Мы пришли сюда только для того, чтобы ты спас этого человека», – сказала Рита после затянувшегося молчания. Она сказала правду. В этот едва занимавшийся вечер знойного буднего дня, кроме нас, мужика спасти было некому.

Нам было отчего-то немного грустно, но очень хорошо. Сережа с собакой остался дома, а я пошла провожать Риту на автобус. И мы опять молчали. Потому что даже такие болтушки, как мы, никогда не выговорили бы друг другу вслух «высокие» слова, звучавшие в тишине нашего молчания: «Как здорово, что мы друг у друга есть… Какой он хороший у тебя… И у тебя все будет хорошо… Я вас люблю… И мы тебя любим…»

Ни она, ни я представить не могли, что расстаемся надолго. Но получилось, что на целый год.

* * *

Во-первых, Малиновка действительно была таким удаленным от центра микрорайоном, что наши друзья участливо справлялись: минская ли у нас прописка… Взвесишь все «за» и «против», встретиться с подругой или сразу после работы пуститься в долгий путь домой, да и… выберешь второе.

И главное: тот год для меня прошел под знаком Кино!

Моим сценарием заинтересовалась питерская студия «Позитив ТВ», и началась работа над телефильмом «Подружка Осень». Мечты начали сбываться…

Эту повесть я писала «с миру по нитке» – от всех своих друзей и подруг брала по черточке, по словечку, по эпизоду из биографии. Несмотря на то, что история была печальная (в общем, я откликнулась на актуальные требования киностудии: там был недостаток в мелодрамах), подруги с удовольствием разгадывали эту шараду – кто и какую лепту внес в сюжет.

Голова моя кружилась от новых впечатлений, кино, которое я безумно люблю до сих пор, стремительно завоевывало в моей жизни все главные позиции. Я ушла в творчество с головой, с этой самой, кружащейся…

Тогда как голову-то стоило оставить «на поверхности». Чтобы чего-то важного в реальности не упустить.

Не получилось: упустила. «Год прошел, как сон пустой», и далее по пушкинскому тексту. Но об этом – в другой раз.

Премьера фильма состоялась осенью, в рифму с названием. И той же осенью я узнала, что Рита смертельно больна.

* * *

Нет, мы не совсем потерялись за этот год. «Не совсем».

Например, я почти случайно (буквально, «к слову пришлось») узнала от подруги, что вместе с ней стал жить ее гражданский муж, владелец небольшого предприятия, кажется, маслосыродельного. Почему-то Рите не захотелось, чтобы мы дружили семьями. Впрочем, я понимаю, почему: мужья не стали бы друзьями.

Так же, глубоко постфактум, узнала, что Ритина мама умерла. Рита никому, кроме членов семьи, ничего не сообщила! Это было вполне в Ритином духе: все тяжелые моменты она предпочитала переживать в гордом одиночестве.

…Мы горько плакали – и вновь по телефону. И не было – ни мне, ни ей – оправдания в том, что я не проводила в последний путь Ритину маму. Анна Семеновна была просто лучистая женщина – такая открытая, жизнерадостная, энергичная, всегда веселая. Ей было чуть-чуть за шестьдесят! Рукодельница, кулинарка – душа семьи, согревающая и освещающая своей добротой всех и вся. Я любила ее, почти безотчетно, еще и за то, что так же звали мою бабушку, мамину маму. Назовешь – и вроде бабушку позвала, и на душе «роднее» от этого.

90-е вошли в историю нашей страны под разными эпитетами, чаще всего их называют «лихими». Ну да, конечно. Но это была моя счастливая молодость, и сильно ли я страдала от тотального дефицита в магазинах и талонной системы на «товары народного потребления»?… Анна Семеновна замечательно шила, и Рита переняла от нее способности к шитью. Моя райская птичка всегда так ярко, так странно, так эффект но наряжалась! И все, от сарафана до пальто, вполне могла сшить своими руками. Выкройки только брала из «Бурды» – мои ровесницы еще помнят, каким спросом пользовался этот модный журнал с действительно классными выкройками.

Меня они тоже вдвоем «обшивали». Ритины вещи я очень любила: во-первых, таких не было ни у кого, а во-вторых, они были как будто согреты ее руками. Верьте – не верьте, но у них была своя особая энергетика: я себя в них чувствовала по-особому и, кажется, была красивее, чем это было на самом деле!

Вспоминая все это, мы плакали о Ритиной маме – вслед… Я сказала: «Рита, роди дочку, назови Аней».

И вот тогда Рита сказала мне, что не получится. Потому что безнадежно больна. И что муж, узнав об этом, ушел от нее. И еще добавила: «Ты пиши в следующий раз поосторожнее: то, что ты пишешь, сбывается…» Она решила, что «Подружка Осень» напророчила ей болезнь.

* * *

Так вот: Малиновка, как оказалось, не так уж далеко расположена от центра, а в сутках, при желании, можно выкроить час-полтора-два для того, чтобы съездить к больной подруге. Все, чем я оправдывала нашу разлуку, оказалось полнейшей ерундой перед лицом того ужаса, который свалился на Риту.

На красавицу Риту, которая так любила жизнь и так украшала ее одним своим присутствием…

Сложнопроизносимый диагноз, поставленный ей врачами, обозначал обширную неоперабельную опухоль в области малого таза. Рита похудела, тело утратило свою совершенную красоту: со стороны казалось, что она беременна. Только лицо оставалось прекрасным.

Муж-бизнесмен, покинувший Риту, когда-то заставил ее уволиться с работы: предпочитал, чтобы она была домохозяйкой. Рита согласилась и, наверное, ей нравилось вести дом. Мама была жива, работы по дому всегда хватает, почему бы и нет?… Но сейчас все обстояло таким образом: работы нет, накоплений – тоже, есть пенсия отца и… Ритины умелые руки. Но для умелых рук нужно еще было бы чуть больше сил. А сил начинало не хватать.

Как гордо она сопротивлялась обстоятельствам, как стойко переносила физические страдания, как искала выход.

Отказывалась признавать себя инвалидом, не желала оформлять пенсию, надеялась, что ее сильная воля все-таки возьмет верх над недугом.

Читала книги тех, кто победил болезнь, выискивала новые методики, обращалась к знахарям и травникам.

Испытывала на себе все, что обещало выздоровление: пила яды, делала настойки, отвары, выжимала соки, делала вытяжки из зеленых зерен кофе.

Очень хотела жить. Не верила, что она, девушка, на которую всегда оглядывались прохожие, которую любили все, кто знал, должна умереть от распирающего ее изнутри ада…

* * *

Нас было четыре подруги, взявшиеся помогать Рите.

Наташа, с которой Рита работала на киностудии, мать двоих детей, занятая «выше крыши» своего не слишком благоустроенного дома в частном секторе, изыскивала средства и щедро делилась деньгами и продуктами. Времени ей самой не хватало катастрофически: работа и семья требовали двадцать шесть часов в сутки, а Наташа едва «наскребала» двадцать пять…

Лариса, спокойная, серьезная, очень добрая. Работая в кинопрокате, мы общались только по работе и были, скорее, приятельницами. Но, узнав о Ритиной беде, она приняла на себя часть забот. Часто бывая в командировках, привозила лекарства из ближнего зарубежья, не считаясь с тратами, довольно ощутимыми для ее собственного скромного бюджета.

Вторая Наташа была когда-то Ритиной начальницей. Она уволилась из проката вслед за Ритой – так совпало. Но на новом месте что-то не сложилось, начался трудный период. Тогда Рита пришла на помощь ей и ее сыну, которого мы обе знали и очень любили. Весть о болезни Риты дошла и до нее, и, конечно, Наташа поспешила присоединиться к нашему «сестричеству».

Четвертой была я. Не обладая ангельским нравом и не претендуя на славу Флоренс Найтингейл, я ездила к ней так часто, как это было можно или когда это было нужно ей. И тоже делала все, что требовалось. И даже чуточку больше: однажды, например, отрезала свою длинную косу и продала расторопным покупателям по объявлению. Знаете, зачем? Хотелось рассмешить Риту столь простым способом добычи денег: фактически вырастила, как капусту, и продала «урожай»! Как сейчас помню: дали двадцать долларов.

У моего доброго дела оказался забавный побочный эффект: долго оттягивавшиеся под собственной тяжестью волосы, обрезанные до минимума, неожиданно… завились! А я, в отличие от кудрявых моих подруг, часами выпрямляющих свои локоны, всегда мечтала о таких вьющихся волосах.

Мое появление на Ритином пороге имело успех! И деньги оказались кстати, и вид мой ее порадовал невероятно…

Иногда я ехала на ее зов, а оказывалось, что ничего не нужно было ни в магазине, ни в аптеке. Просто ей было плохо. И тогда я просто «включала клоуна»: рассказывала обо всем, что ее могло заинтересовать, максимально расцвечивая свои рассказы юмором. Рита смеялась, как… когда-то. Как прежде.

Да, и еще – я делилась своими семейными проблемами. А проблемы к тому времени «встали в полный рост». Рита была не первой, кто говорил мне, что в семье должен быть ребенок. Но почему же я услышала ее, только когда голос подруги начал слабеть?…

* * *

Однажды я прискакала к ней на минутку: надо было еще зайти к родителям. Заскочила буквально по пути, очень хотела рассказать, что приняла участие в популярном ток-шоу, сказала там несколько слов и кое-что – специально для нее. Я так хотела, чтобы она посмотрела и поняла, что именно о ней я говорила, к ней обращалась…

Речь в студии шла, конечно же, о кино. И когда обаятельный ведущий спросил, каким, по моему мнению, должен быть главный герой будущего отечественного кино, я сказала: «Это будет женщина! Потому что только женщина способна проявлять героизм ежедневно. И ее героизм – врожденный, естественный: женщина дарит и бережет жизнь, она никогда не сдается, она жертвенна, милосердна и всегда живет надеждой…»

Молоденькая, но уже известная актриса, помнится, захлопала первой. Аудитория ее дружно поддержала.

Рита, моя маленькая героиня. Хрупкая, безоружная перед медленно раскрывающейся, как жуткая пасть, бездной. Я знаю, как страшно ей было. И как мужественно она держалась: ведь не озлобилась, не возненавидела весь свет, не замкнулась, не послала нас всех к чертям со всем нашим сочувствием и участием…

…Нет, иногда стойкость ей изменяла.

Потому что судьба продолжала наносить удары. Умер отец. Вслед за ним умер один из двоих ее братьев, живший на Дальнем Востоке. Диагноз брата отличался от Ритиного только в деталях.

Однажды она мне сказала: «Я устала. Я вот… открою газ…»

Как я заорала на нее! Я кричала, что она не думает ни о ком, кроме себя! Малейшая искра, электрический разряд – и дом сложится вдвое. А на девяти этажах – молодые мамки с детьми, старики, что будет с ними?

«Тогда повешусь!» – сквозь слезы выкрикнула Рита.

«Да?! И знаешь, как ты будешь при этом выглядеть? Ты, которая ведро не выносила, не накрасив губ!..»

Я в жутчайших подробностях расписала все последствия любого из самоубийств. И, выкричавшись, добавила: «И не говори мне больше, что веришь в Бога».

Потом мы долго плакали, утешая друг друга. Тогда я и решила: раз Рита считает, что в ее болезни виновата придуманная мною история, накликавшая беду, я напишу другую книгу. В которой тоже будет болезнь, но все кончится хорошо. И тогда Рита поправится. Я напишу, я знаю, как…

Эта повесть называется «Рифмуется с любовью». Так же называется фильм, который снят по ней. Моя подруга не видела ни книги, ни фильма. Я опоздала.

* * *

…Рита, ты прости меня, если слышишь. Просто – прости, без объяснений. В том, что ты меня слышишь, я не сомневаюсь. Потому что…

* * *

…Потому что в последний раз, когда я видела свою подругу, не знала о том, что это – последний раз. И сердце не подсказало, и предчувствия не было.

Все было буднично: я принесла какую-то понадобившуюся ей женскую мелочь, какие-то фрукты. Полчаса мы обсуждали бытовые проблемы, потом, примерно столько же, превратности моей судьбы… Я сознательно сворачивала разговоры о ее болезни: помогая и сочувствуя мне, Рита отвлекалась от… Теперь понимаю, что ни от чего она не отвлекалась.

«Завтра приду», – сказала я, натягивая сапоги…

Рита стояла, прислонившись к косяку.

«Все, вечером позвоню», – уже открывая дверь…

Рита запахнула поплотнее халатик, стояла и улыбалась, скрестив руки на груди.

«Поцелуй меня, у меня губы накрашены», – перед тем, как нажать кнопку вызова лифта, подставила я ей щеку. Рита поцеловала, а я почмокала накрашенными губами в воздухе…

Уже стоя в лифте, сделала ладошкой «пока!». Рита смотрела на меня из полутьмы коридора с улыбкой: «Пока!..»

… Мне бы обнять ее покрепче! Мне бы остаться!.. Может быть, то, что она припасла заранее и хранила где-то, в тайне от меня, и не пригодилось бы ей?…

* * *

В утро, когда Риты не стало, кошка спала у меня на груди. Такая однажды появилась у моей кошки умилительная привычка – укладываться клубочком на груди и, не замечая мои перевороты под одеялом, крепко держаться на завоеванном рубеже.

Внезапно я проснулась от шепота!.. Восстанавливая в памяти события, и сегодня мучаюсь от того, что не могу вспомнить, что произошло раньше: кошка спрыгнула с груди, оставив глубокую царапину на моей коже, или я услышала этот шепот?… То есть кто из нас услышал его раньше?

«Ю-ля!..»

Сердце стучало так сильно, что дышать было нечем. Кошка унеслась в кухню, глубокая царапина кровоточила… Шепот был ни мужской, ни женский. И я слышала его так же явственно, как шум включившегося холодильника. Я нажала кнопку телефона и посмотрела на часы: было 5.50. Черное декабрьское утро.

* * *

«Что-то с Ритой», – сказала я и объяснила, почему, только зайдя на порог редакции: мои сотрудницы были в курсе всех этих событий и переживали вместе со мной.

«Если бы рассказал кто-то другой, не поверила бы», – резюмировала моя редактриса. Но мне не очень важно было, верят мне или нет. Я точно знала: что-то случилось. И все же откладывала звонок подруге: обычно она еще спала в это время.

Дождавшись половины десятого, позвонила.

…Вы не замечали, телефонные гудки звучат по-разному: если дома кто-то есть – так, а если никого нет – иначе. Я слушала безответные гудки в трубке, и каждый следующий звучал все безнадежнее.

Тогда я позвонила ее брату. Вечно занятому брату, у которого своих проблем, кроме больной сестры, было предостаточно. Дозвонилась, и он ответил мне, что, возможно, она куда-то вышла. В магазин.

…Мобильники в ту пору были не в ходу…

Но я-то знала: никуда она не собиралась. Я вчера принесла все, что ей нужно. Она – там…

Ритин брат сказал, что сейчас он занят с внучкой, к Рите поедет позже, когда освободится. Может быть, после обеда. Или вечером.

Что было делать? Ехать к ней и стоять там под дверью? Ломать дверь? А на каком основании?

Кто стал бы меня слушать? Кто вызвался бы мне помочь?

И я тупо, раз за разом набирала Ритин номер. Телефон гудел: «Нет… Нет… Нет…»

* * *

Вечером ее брат позвонил мне сам и сухо сообщил, что Риты больше нет.

* * *

И так же сухо разговаривала со мной девушка-следователь в прокуратуре района, куда меня вызвали в связи со смертью Маргариты. Я была единственной «знакомой» сестры, которую сумел вспомнить и назвать Ритин брат. И я последняя видела ее живой.

Девушка-следователь предложила мне посмотреть фотографии с места происшествия.

Я отказалась.

Ответила на все вопросы, заданные мне. Они были формальными: так положено, когда человек умирает в одиночестве. Хотя в факте самоубийства сомнений не было ни у кого.

После всей этой тягостной процедуры можно было получать разрешение на похороны.

Я поняла только то, что Рита, решившись уйти, выполнила данное мне обещание: никто посторонний в результате ее смерти не пострадал.

…Вот только я страдаю до сих пор. И больнее всего мне вспоминать тот вечер, когда ни взглядом, ни словом она не выдала себя и свое последнее в жизни решение. Кроме нежности и доброты, в ее глазах ничего не было. Как всегда, когда она смотрела на меня.

* * *

На поминках жена Ритиного брата спросила, не хочу ли я что-нибудь взять на память о Рите. Я ответила, что заберу маленькую акварель, которую когда-то нарисовал и подарил Рите мой муж: болотце, камыши, понурые деревца. И еще кружку с сердечком, красиво упакованную в целлофан с бумажным бантиком: я просто поняла, кому Рита приготовила подарок на день рождения, и решила его все-таки адресату передать – от нее.

А после, выбрав момент, когда нас никто не слышал, Ритина золовка сочла нужным объяснить мне: «Мы все равно опоздали бы. Эксперт сказал, что смерть наступила около шести часов утра…»

* * *

Ты рукодельницей прежде была:

Шила, вязала, узоры плела…

Я берегу их, касаясь едва —

Вот макраме, вот кружева.

…

Ты никогда не приходишь во сне.

Только порой представляется мне,

Как расплетаешь в нагрянувшей тьме

И кружева, и макраме…

* * *

…Прошло почти десять лет. У меня родился сын. И о чем бы я ни писала, жизнь в моих историях всегда побеждает смерть, и рождаются дети, и возвращается любовь. Любовь – бессмертна.

Алена

Когда я вспоминаю про отпуск, то первым делом мне хочется голосом попугая из популярного мультика осведомиться: «Вы бывали на Таити?»

Нет? Ну и Бог с ним, с Таити! Потому что для меня вот уже шесть лет как нет в мире лучшего места для отдыха, чем Болгария.

…И я сразу как будто слышу дружный хор разочарованных голосов: «Болгария? Вот еще – лучшее место в мире! Гоа! Израиль! Египет! Крит! Турция, на худой конец! А то – Болгария…»

В общем, каждому – свое. Но шестой год подряд мы с моей подругой Аленой организуем нашу отпускную кампанию таким образом, чтобы в июле обязательно оказаться на Солнечном Берегу или в каком-то другом месте черноморского побережья Болгарии. Вчетвером: я, Алена, Петя и Сережа. Мужские имена принадлежат нашим сыновьям, разница в возрасте у которых – три года, в пользу Пети.

Каждый год, в марте (зябком и скользком, ветреном и неласковом, несмотря на два реально радостных праздника – Восьмое марта и день рождения моей подруги…) Алена активизируется и звонит мне: «Ну что, пора оформлять раннее бронирование!» И я, внутренне вздрогнув от необходимости что-то находить и сравнивать в интернете, с кем-то созваниваться и что-то срочно оформлять, от всей души благословляю на эти подвиги Алену. И она берется за дело.

… Все! Полдела сделано! Ситуация под контролем! В успехе я не сомневаюсь: будет выбран самый оптимальный вариант, ни одна валютная копейка «работающих женщин», как выражается Алена, не будет потрачена напрасно, накладок не будет. С нашей стороны, по крайней мере.

Алена необыкновенно предусмотрительна и рациональна, одним словом – практична. В ком-то другом меня это свойство характера, возможно, раздражало бы, но только не в ней.

* * *

…Просто когда-то, давным-давно, меня раздражало в Алене совсем другое.

К примеру, привычка к месту и не к месту декламировать стихи Марины Цветаевой или Константина Бальмонта. Двадцатый (во времена моей юности…) век на дворе, а она нет-нет да и заведет, мечтательно глядя в потолок: «Вы столь забывчивы, сколь незабвенны, ах, вы похожи на улыбку вашу…» И все это, представьте себе, относилось к однокурснику, чье лишенное выразительности лицо своими чертами более всего напоминало истукана с острова Пасхи! Правда, интеллектом он превосходил многих прочих, включая и меня…

Что еще?… Простейших анекдотов она часто не «догоняла». Приходилось дополнительно объяснять, и это было уже отдельным анекдотом. А если юмор совпадал с ее представлениями о смешном, смеялась, но в таком ритме, что я, кажется, в возникающих между ее «ха-ха-ха» паузах успела бы посмеяться еще…

Кокетничать, опять же, принималась, не считаясь с обстоятельствами или наличием сколько-нибудь подходящего объекта. Даже если мы были только нашим девичьим кружком – все равно! Начнет ручки свои рассматривать – крохотные, тоненькие, аристократичные – наследство от дворян по материнской линии… Глаза устанавливать – в сторону и вверх, чтобы ресницами до бровей достать… Тренировалась, что ли, в ожидании предстоящих увлечений?

И вообще…

Вот это «и вообще» бывает, как нетрудно догадаться, только в юности. Как быстро она проходит! И каким нежным флером однажды покрывается все, что когда-то казалось нелепым, смешным, надуманным, искусственным…

В общем, как вы догадались, мы с Аленой дружим с юности. Вернее, со студенчества, но с большими перебоями. Вот так: с первого по третий курс, затем последовала грандиозная ссора и перерыв в дружбе длиной… в двадцать лет. Потом случился юбилей – не ссоры, а нашего выпуска, и мы снова «нашлись». И больше, надеюсь, не потеряемся.

Надеюсь! Прожитые годы ведь никому не добавляют ни здоровья, ни красоты.

… Но у нее – и не отнимают! Красоту, по крайней мере.

* * *

Правда, по поводу Алениной внешности всегда имелись… как бы разночтения. Конечно, она всегда была очень хорошенькой, как куколка. Большие голубые глаза, губки сердечком и льняные кудри тому виной: всякая девушка неполных восемнадцати лет воспринималась бы как кукла с таким галантерейным набором красоты. Еще и голосок птичий, чирикающий, еще и мягкую «р» она картавила: «рле-ка, рле-бенок». Вот и получалось общее впечатление редкостной инфантильности. Можно всем этим умиляться. Но я не умилялась. А как раз наоборот.

Она приехала поступать в университет из Херсона, где обосновались после увольнения отца-офицера в запас Аленины родители. Привезла с собой кучу нарядов в стиле выпускницы Смольного института: вечно какие-то были на ней рюшечки, какие-то юбки до щиколотки, с воланом, шарфики легкие… Ей почему-то все это очень шло, она ведь и сама была слегка заблудившейся во времени.

Вот теперь, имея за плечами… (сколько же?…) много десятков лет разнообразного общения с людьми, ясно понимаю: да не из прошлого была Алена – с ее романтикой, причудами, наивностью, женственностью, нежностью! Она, видимо, была из далекого светлого будущего, когда в мире не будет зла, грубости, хамства. Того самого будущего, в котором «жить не придется ни мне, ни тебе»…

Я и сама грубиянкой никогда не была, вульгарности боялась как огня. Но я была старше Алены на два года, а это в юности – огромный срок. Дома она общалась в своем школьном кругу и была там лидером: еще бы, мама – учительница, сама – отличница… А я уже поработала два года в серьезном коллективе, у меня появились взрослые подруги и соответствующие манеры. Трепетная, эфемерная Алена никак не вписывалась в мои представления о «нашей современнице». И о журналистке – тоже.

Конфликт зрел.

* * *

Когда на втором курсе поехали на картошку, то мы, пятеро девчонок, попросили, чтобы нас поселили вместе.

Маленькая наша компания к тому времени уже сгрудилась вокруг Тани – очень славной девчонки, с которой всем нам хотелось дружить.

Считается, что хорошо дружат четверо: время от времени переключаясь друг на друга, никто не остается в стороне. А нас было пятеро: Таня, Алена, Ирина, Катя и я. Веселую добрую Таню все мы очень любили и просто откровенно делили. Если бы не Таня, я, например, не дружила бы ни с Аленой, ни с Иркой. Катя не дружила бы вообще ни с кем из нас, Алена не стала бы дружить с Катей, да и я ей не особо нравилась, и так далее. Ну, так бывает: Таню каждая тянула к себе, а друг друга мы, по большей части, терпели…

Я была старшей в нашей группе: за плечами были два года трудовой деятельности после школы – удел большинства проваливавших вступительные экзамены в институт. Два года подряд я несла свои документы на юрфак – о, эта энергия заблуждения!.. Но после двух провалов, соответственно, набрав два года стажа, дающего льготы при поступлении (нет худа без добра!), я резко передумала и понесла документы на факультет журналистики.

Из всей нашей компании журналистками, кстати, хотели стать только мы с Таней. Таня с детства сотрудничала с радио, ее красавица-мама работала на республиканском телецентре, так что интерес к профессии дочь унаследовала от нее.

Я, безответно влюбившись в известного журналиста, тоже как-то втянулась и увлеклась…

А вот москвичка Катя не скрывала, что больше всего на свете хочет выйти замуж. Но в кругу, к которому принадлежали ее родители, именитые журналисты АПН, невесты без диплома не котируются. В МГУ поступить было не то чтобы проблематично, просто в столице нашей необъятной советской родины (это было начало 80-х…) Катюша вынуждена была жить одна: родители работали за рубежом. А тут, в Минске, жила тетка. Какой-никакой, а присмотр. Это и определило Катину «альма матер».

Алена, с ее романтическими завихрениями, видимо, просто примерила на себя этот образ, столько раз эффектно показанный в кино…

Ирина тоже пришла на журфак за дипломом: она вообще не связывала свое будущее с нашей страной, не говоря уже о журналистике.

В связи со всем вышеперечисленным все мы, имея столь различные побудительные мотивы… очень неплохо учились!

Так вот, пятеро очень разных девушек все-таки дружили. Прибегая на лекции, занимали друг для друга пять мест рядом, вместе ходили в столовую, готовились к сессии, вообще – все делали вместе. И постоянно общались. Даже на лекциях не могли прервать общение: перешептывались и переписывались. За что неоднократно были удаляемы с занятий… Прекрасное время!

Но таящиеся в глубине противоречия нет-нет да и вырывались наружу.

…Итак, мы приехали на картошку, в населенный пункт Киселева Буда, что на Могилевщине, где нас, рафинированных и избалованных комфортом горожанок, поселили в большую хату, принадлежавшую некогда многочисленной семье, а теперь наполовину пустовавшую. Хозяйка, женщина малоприветливая, вместо «здрасьте» сразу спросила, курим ли мы. А то! Мы с Катькой дымили, как паровозы, Ирка тоже частенько баловалась… «Нет, что вы!» – заверила хозяйку Аленка своим честным тоненьким голоском и поморгала большими глазками. «Глядзiце ў мяне. Каб хату не спалiлi…» На время студенческого нашествия хозяйка переехала к свекрови, на другой конец деревни.

Можно подумать, кроме нас некому было спалить ее хату: во втором-то крыле жили наши мальчишки – однокурсники и курсом старше. Они не только курили, но и выпить были не дураки.

Эх, долго ли, коротко ли, да только наши «соседи» живо взяли нас в оборот. С поля они всегда приносили картошку, из магазина – что Бог пошлет, а без выпивки не проходило и дня! Но готовить, в славянской традиции, должны женщины. Что ж, мы не остались в стороне от вековых обычаев.

Ужины у нас были организованные: блюда из картошки (вареная, жареная, драники…) разнообразились вполне доступными соленьями, что-то слали из дома жалостливые родители, которые, думаю, даже не предполагали, что дефицитная сыровяленая колбаска с длительным сроком хранения храниться-то как раз и не будет, а в ближайшее время уйдет на закусь… Конечно, мы, девушки, так лихо не пили, но ведь в этих застольях главным был не алкоголь, а атмосфера!..

Нет, мы в самом деле были хорошие девчонки. Однажды, устав после реально тяжелой работы в поле, Ирка лежала на койке за занавесочкой, пытаясь вздремнуть. Однако стол уже вовсю накрывался: парни должны были вот-вот нагрянуть.

Алена заглянула к Ире и пропела своим нежным голоском:

– Ирка, вставай.

– Не хочу, – ответила Ирина.

– Ты не хочешь кушать? – не отставала заботливая Алена.

– Нет, я не хочу водки, – слабо проговорила Ирина.

– Ты не хочешь водки? – машинально переспросила Алена. И вроде же ничего особенного не произнесла, а мы все, кто слышал, включая усталую трезвенницу Ирку, просто поползли от смеха. В ее устах это звучало примерно так же дико, как если бы Дюймовочка обратилась к своему возлюбленному эльфу: «Мужчина, угостите сигареткой?» Мальвины, Белоснежки и Золушки не пьют водки сами и, тем более, не приглашают выпить подруг…

Вот было что-то в Алене – не то чтобы сказочное, но и не совсем реальное!

Короче, когда пришли мальчишки, за столом рядком сидели все, включая златокудрую Алену и мрачную Ирку. Повторюсь: главное же было в общении, в дружном хохоте по поводу и без, в ощущении свободы, в легком флирте…

Между прочим, вернувшись в город, мы специально собрались в общежитии нашей «картофельной» компанией. И знаете, что выяснилось? В городе водка «не пошла» – у нас, девчонок. И флирт тоже. Ни один «картофельный» роман продолжения не имел…

* * *

Мы с Таней – не деревенские. Но на картошке так и не научились затаптывать клубни обратно в землю, как это делали некоторые наши однокурсники. Нас ведь «гнали» по бороздам: отсюда и до обеда. Кто скорее пройдет, тот и молодец. А нам с Танькой было жалко большую, замечательную, сортовую картошку, вот мы и работали честно. Когда один парень-третьекурсник (он как раз был деревенский) заметил, что мы стараемся, он перешел к нам и стал помогать: ему тоже было стыдно гноить урожай.

Мы работали, а наши подруженьки – заносчивая Катька, Аленка с ее крохотными ручонками и Ирка, у которой вообще были холеные руки пианистки, просто «проходили» борозду. Катька выбирала самые крупные картофелины, игнорируя мелочь. Ирка двигалась с грацией королевы в изгнании: «Что это – картошка? Боже мой… В ведро?… И нести к машине?… Ужас…» Но шла! Аленка пыталась работать, но влюбившийся в нее парень все делал за нее сам: накидывал ведро, забрасывал его на борт машины, бежал обратно, смешить ее и слушать этот детский смех: «Ха-ха-ха…»

Не то, чтобы это сильно злило, но…

Дни шли, миновало бабье лето, и погода лучше не становилась. Мы продолжали работать, то и дело с надеждой всматриваясь в затянутое тучами небо: ждали дождя. Потому что под дождем мы не работали: не положено. Вот и глядели – то в небо, то на коричневую куртку нашей однокурсницы Наташи: почему-то на ней любая капелька расплывалась в большое мокрое пятно. Тут-то и надо было хором сигнализировать об осадках! И тогда уж все, конец смены…

Хорошо было! Правда, хорошо…

Беда пришла, когда ее не ждали. То есть на ужин.

Хозяйка, эффектно откинув ситцевую занавеску, возникла в дверном проеме и увидела, как веселые студенты отдыхают после трудового дня. Студенты выпивали и закусывали. Ни слова не говоря, она вышла, заглянула за хату, а там… А там стояла Ирка и, никому не мешая, курила тонюсенькую дорогую сигаретку «More», что в переводе с английского обозначает «Еще».

– От кур-рва! – гаркнула хозяйка так, что услышали вмиг притихшие столовники, пережидавшие визит хозяйки все там же, в хате. Все высыпали на зычный голос.

Хозяйка еще долго выкрикивала непечатные противопожарные агитки, а Ирина, девушка из хорошей семьи, которая таких слов в свой адрес не слышала ни до, ни после описываемого события, просто прошла мимо и стала в нашем закутке собирать свои вещи. Но куда пойдешь, на ночь глядя? Даже если и очень обидно.

Наутро хозяйка вернулась, с ней пришел хмурый бригадир и объявил, что нас расселяют по разным хатам. Аленка и Катя плакали, Таня успокаивала их, невозмутимая Ирина, упаковавшаяся накануне, приняла переезд как должное. Ей не нравилось здесь, ей также не понравится и в другом месте. Ирина была горожанка до мозга костей: к примеру, удобства во дворе не просто шокировали ее, но и временно блокировали обмен веществ. Чем так, лучше никак. В общем: «… какая разница, где страдать?»

А я, честно говоря, просто рассвирепела. И, прищурив глаза на тетку, которая почему-то не заметила, насколько чище стала ее выдраенная нами (для себя – месяц планировали жить!..) хата, как светились промытые окошки, какой порядок был в кухне, а вот Иркину сигаретку раздула в мировой пожар, я сказала зловеще:

– Ничего, девчонки. Отольются ей ваши слезки, вот увидите.

Хозяйка ответила нецензурно, но нам уже было все равно.

… Немного прошло времени – дня четыре. Мы уже жили в разных домах, встречались в поле да на танцах. Мне в соседки досталась Танька!.. И вот, дружно шествуя на обед в столовую, вдруг увидели стоящую возле дороги нашу бывшую хозяйку. Выделив из толпы мою блондинистую стрижку, она дождалась приближения нашей группки. И, поймав мой ледяной от непрошедшей злости взгляд, сказала вполголоса, но так, чтобы слышали все:

– Ведьма!

Потом уже, по «сарафанному радио» мы узнали: у хозяйки случилась серьезная материальная потеря – издох кабан. Она держала его в сарае у свекрови, так что мы даже издалека не видели покойное животное. Что привело к его безвременной кончине, тоже осталось неизвестным. Для меня от всей этой истории осталось одно неприятное воспоминание: обращенный ко мне Аленин небесный взгляд, в котором ужаса и восхищения было поровну!

Я даже головой помотала: а ведь она поверила, что… Представляете, поверила!

История повторилась, когда однажды, с трепетом душевным ожидая зачета по английскому, я в сердцах пожелала нашей молодой, красивой и очень высокомерной преподавательнице NN: «Хоть бы она споткнулась бы, что ли, где-нибудь… Ну, легонечко…» Английский всегда был моим слабым местом. А незачет грозил долгоиграющими проблемами.

Преподавательница на зачет не явилась. Зато пришла девочка из деканата и сказала, что NN накануне каталась на коньках, серьезно вывихнула ногу и сейчас в гипсе. В смысле, нога. Алена как-то очень выразительно, всем корпусом повернулась ко мне, притихшей от смешанных чувств на задней парте, и я снова увидела тот же взгляд. Слово «ведьма» произнесено не было, но я его явственно услышала. Прочитала в ее лазоревых очах.

М-да. Конфликт зрел.

* * *

Созрел и взорвался, когда в нашей маленькой компашке пронеслась сенсационная весть о том, что Алена влюбилась в однокурсника. В того самого, «с острова Пасхи». Путем логики, но отнюдь не чувства я пришла к мысли, что, как ни странно, эта целлулоидная кукла оказалась права. Если уж в кого-то и можно было влюбиться у нас на курсе, то только в Него! И как же это мне самой не пришло в голову!

…Что ж, лучше поздно, чем никогда! И я, вслед за Аленой, а может, назло ей, влюбилась «туда же»…

Да, сначала – назло. А потом мне в самом деле понравился этот странный парень. Я ему – нет. Ему, кажется, вообще никто не нравился. Была у него одна любовь – футбол. Вот и все. Он хорошо учился, играл в футбол, его нечастые «выступления» в виде реплик на лекциях и ответов на семинарах были очень уместны и остроумны, он был независим и хладнокровен, влюбленных взглядов эффектно не замечал. «Чем меньше женщину мы любим…» Ясно, да? Все это было совершенно неотразимо…

И я горько плакала дома, но, наплакавшись, еще веселее смеялась на факультете – над влюбленной Аленой, в первую очередь. И вела активную партизанскую войну.

Мне просто везло! То на дружине (был такой красивый советский обычай заставлять студентов раз в месяц «дружинить» вместе с милицией в самых отдаленных от центра микрорайонах) меня поставят в одну пятерку с нашим героем. То в библиотеке с ним рядом окажусь, попрошу что-нибудь дать: ручку, там, листик… В общем, как в «Золушке» – «один знак внимания, два знака внимания…»

Кроме того, оттачивая профессиональное мастерство владения словом, я постоянно ставила Алену «на место». По малейшему поводу. Ничто не укрывалось от моего скептического взора: ни ее новая одежка, ни выступление на семинаре, ни публикация в газете. Все, что она говорила, носила, делала, подвергалось безжалостной критике. И особенно, конечно, то, что она любила Его… Ее попытки отстоять свое достоинство ловко пресекались на корню. Кроткая Алена гордо страдала, не в силах отвечать мне столь же язвительно и метко.

Я побеждала «по очкам». Но это была Пиррова победа…

Да, очки. Как же это я забыла? Я же еще и носила очки… Может, этим и объяснялось мое яростное желание выделиться каким-то другим способом?… Быть ну очень особенной?…

Долго ли, коротко ли, но наши «боевые действия» ни к чему не привели. Он оставался равнодушным.

А вот нескончаемые словесные дуэли между мной и Аленой привели к тому, что Таня, наша «главная» и любимая подруга, честно сказала мне, что больше не будет со мной дружить. Что я, конечно, умная и яркая, и все такое прочее, но зачем все это нужно, если я такая бессердечная и злая.

Мне бы одуматься… Но я только пожала плечами: что ж, у меня и без того было много подружек. И на курсе. И за курсом. Переживу!..

…Больно стало позднее. Когда остыла голова и успокоилось сердце. Хладнокровный юноша перестал занимать мои мысли, а вот потерянная дружба и, главное, моя неоправданная жестокость по отношению к маленькой Алене стали терзать меня изнутри. Стыд просто жег меня, но гордыня не позволяла просто извиниться. Я, напротив, искала и находила себе какие-то слабые, неубедительные оправдания. Долго.

Но однажды, после каникул, я все же решилась. Это был уже четвертый курс, студенчество стремительно приближалось к дипломированному финалу, в общем, надо было окончательно взрослеть и не тащить во взрослую жизнь свои юношеские грехи. История с Аленой тяготила меня, я была не в ладу с собой. Я просто измучилась. Поэтому подошла к ней и очень искренне попросила меня простить, даже, помню, заплакала. Алена молча выслушала меня, глядя в сторону. Пожала плечами и сказала, что давно простила меня.

Да, к тому времени она уже была невестой, собиралась выходить замуж за замечательного парня, того самого, что таскал за нее ведра на картошке: он был не с нашего курса, не был похож на истукана с острова Пасхи, и вообще – красивый, умный, веселый…

И все же тогда она меня не простила: а как можно простить человека, который так деятельно и талантливо отравлял ей жизнь целый год?! Целый год ее прекрасной, не повторимой юности!.. Для меня это была жестокая азартная игра, а для нее – горький опыт утраты иллюзий.

Совесть моя так долго болела, я так много думала об Алене, что в ночь, когда она рожала своего первенца, мне приснился сон, в котором моя бывшая подруга держала на руках мальчика. УЗИ в те годы не делали, и Алена все девять месяцев мечтала о дочке. А тут – мальчик…

Чтобы проверить свою интуицию, я позвонила однокурснице, и та радостно сообщила мне: «Да, родила сегодня ночью, мальчик!..»

Никита – кудрявый светловолосый мальчик, похожий на Алену… От рождения Никиты до появления на свет Пети прошло пятнадцать лет.

От нашей старой ссоры до нашей новой дружбы – двадцать.

* * *

Звонок раздался через двадцать лет после окончания журфака. И тоненький, по-прежнему детский голос из прошлого назвал меня по имени и сообщил, как трудно меня было найти: мало того, что у меня поменялись фамилия и адрес, так я еще и ушла в декрет!.. Алена щебетала и смеялась, все так же, с расстановкой, с крохотными паузами между «ха-ха-ха»…

Я была очень рада ее слышать, хотелось поговорить о многом, но я только осторожно спросила, как ее дела. То, что она мне сказала в ответ, удивило и расстроило. Двумя предложениями свернув тему, Алена спросила, пойду ли я на встречу курса? Конечно, пойду!..

…Увидев ее спустя столько лет, я сразу поняла: Господи, она же не изменилась. То есть, она всегда была такой хорошей. Вот только больше не кокетничает перед зеркалом. И стихов не декламирует: жизнь оказалась прозаичнее, чем мы ожидали. Именно «мы» – я, Алена, Таня, Ира, Катя…

Кормящая мать, я не могла веселиться на встрече выпускников столько, сколько хотела: надо было спешить к ребенку. У меня было примерно полтора часа. И за это короткое время я успела вернуть то, что так глупо потеряла когда-то давно! Я вернула Алену!..

* * *

Зная, что зал заказан выпускниками 1986 года, администрация ресторана обеспечила соответствующее музыкальное сопровождение. Им хотелось как лучше, они старались, но «не попали». Чуть-чуть промахнулись: им надо бы сделать поправку на возможную интеллигентность публики, что ли?…

Хотя, по-моему, 80-е – вообще удивительный отрезок времени, какой-то таинственный временной портал со своей особой, неповторимой энергетикой. Он как будто НЕ ВПУСКАЕТ путешественников во времени: например, ни одна попытка в кино воспроизвести эти годы не увенчалась успехом! Все, что было раньше – куда ни шло: война, 50-е, 60-е – пожалуйста, а вот наше… Таким, каким было на самом деле, оно осталось только в нашей памяти – вместе с модой, прическами, странным макияжем, популярными актерами, музыкой, танцами…

В общем, мы не бросились в пляс под «Белый теплоход». Переходя от одного к другому, с интересом смотрели друг другу в лица, спрашивали и отвечали на вопросы – кто бегло, кто подробно. Слушали увлеченно, то там, то сям раздавался смех, и тогда туда подтягивались другие: интересно же! Сразу видно – журналисты: излагать свои мысли так, чтобы стало интересно другим – наша профессия… А уж если речь идет о студенческих мемуарах, то тут каждому есть что вставить!

Из нашей прежней тесной девичьей компашки на вечере встречи были только я, Таня и Алена. Ирина со своим именитым мужем, профессором математики, и двумя сыновьями давно жила в Лондоне, а следы Кати затерялись где-то в Западной Европе: говорили, что она все-таки работает по профессии. Мы сидели втроем и обсуждали очень животрепещущую тему: наши мужья, вернее, наши с Аленой – бывшие и Татьянин – действующий. Если бы нужно было придумать заголовок к нашему брифингу, я бы предложила такой: «Мужья. Кто виноват и что делать?» Или: «Супружеская жизнь. Конфликты, кризисы и компромиссы». Или вот еще: «Приоритеты супружества: два взгляда на верность». Основным докладчиком была Таня, в прениях было что добавить нам с Аленой.

Эмоции зашкаливали! Темпераментная Татьяна переживала непростой период в супружеских отношениях, а мы с Аленой уже пережили все, что можно считать непростым (да еще каким непростым!). И теперь просто занимались своими детьми. Таня высказывала свои мятежные мысли вслух, а мы пытались как-то успокоить ее. Я что-то говорила по поводу цикличности в супружестве, теоретизировала на тему «ссориться – это искусство…». О неизбежных, то есть естественных кризисах, которые нужно преодолевать. Призывала на помощь народную мудрость. Типа «замужем только терпеливые».

Шашки в руках у Тани не было, и вилкой она не размахивала, но мои благостные теоретические атаки отбивала со свистом, приводя куда более убедительные контраргументы – то из моей личной биографии, то адресуясь к Алениным семейным «этапам большого пути». Я опускала голову: а что мне оставалось – только соглашаться. Алена задумчиво водила рюмкой по скатерти. Хотела высказаться и она, но Таня не давала ей слова: зная подругу, поняла, что Алена никогда не будет выступать в духе «все мужики – сво…».

…В этот момент наш однокурсник, с которым каждую из нас в свое время связывали теплые отношения (я с ним когда-то дружила, Таня была в него когда-то влюблена, а Алене он и вовсе был родня – крестный ее старшего сына), неторопливо поднялся со своего места и направился к нам: его заинтересовало, почему мы так давно сидим особняком, о чем так эмоционально разговариваем… Повторюсь: темой для нашего разговора вполне мог служить и он сам. Он шел между столиков с бутылкой красного вина в руках и с ласковой улыбкой на симпатичном лице. Шел, не чуя беды, все ближе, ближе…

Наконец он – великолепный образчик мужской породы, в расцвете мужества, успешности, обаяния – подкрался совсем близко и мяукнул игриво: «Девчонки! Чего это вы тут одни? О чем болтаете?»

Разом оставив наш спор, мы обратили к нему свои лица, тут же принявшие одинаковое выражение: это был ВРАГ! Представитель ВРАЖЕСКОГО ПЛЕМЕНИ! ВРАЖИНА!..

«Иди отсюда!» – не сговариваясь, заорали мы хором. Он, теряя по пути свой фирменный шарм, ретировался совершенно растерянный: чем виноват? Наверное, и до сих пор не понял. А выяснять не стал: говорю же, с каждой из нас его что-то такое, особенное, связывало…

Изгнание «посла доброй воли» развеселило нас, как будто мы одержали мелкую победу в священной войне полов… Таня как-то успокоилась, я вообще беспокоилась только по поводу кормления – не пропустить бы, а вот Алена, которой пришлось так долго молчать, все-таки решила высказаться.

«Таня, а я все равно не буду злиться на своего мужа. Я всегда буду благодарна ему. У меня была такая прекрасная жизнь, так долго. Спасибо ему! У меня двое сыновей, наших сыновей. Я рада, что они оба на него похожи. Я простила его и хочу, чтобы он был счастлив», – тихо сказала Алена.

Возникла пауза. Тихий ангел не пролетел, потому что он сидел рядом с нами, все так же плавно водя донцем рюмочки по скатерти.

Мы все вспомнили Алениного мужа. И нашу молодость. И наши ошибки. Да, повзрослев, ошибок хочется делать поменьше… И тема закрылась.

Вот так мы и помирились.

* * *

Откуда взялась эта ее, многажды мной подчеркнутая практичность? Из преодоленных трудностей, разумеется. На ее долю их выпало достаточно. Даже для того, чтобы кого-то учить на своем опыте.

Она научила меня варить для ребенка творог из сметаны.

Объяснила, как надо правильно кормить, а не раскармливать ребенка.

Щедро делилась всем, что знала о материнстве…

…и всем, из чего вырастал Петька. А он вырастал, что характерно, из фирменных дорогущих вещей.

Таскала экологически чистые овощи со своей дачи.

И главное – снова открыла мне свою душу. За все, за все – спасибо ей.

И – слава тебе, Господи! Ты, наверное, простил меня, вернув мне Алену…

* * *

…Итак, мой сынок достаточно подрос, чтобы можно было выезжать с ним за границу. До трех лет мы отдыхали исключительно в родных широтах: у нас, в дедовском «имении» под Молодечно, прекрасный сосновый лес вокруг, старый яблоневый сад, крохотный огородик и замечательные соседи, знающие меня с детства. Не с их, а с моего детства…

Но как веско сказала опытная мать Алена: «В профилактике простудных заболеваний ничто не заменит море!»

Хорошо, согласна. Море – значит море. Однако экстремальная турецкая жара (а именно экстремальная, пятидесятиградусная жара, с трудом переносимая маленькими детьми, устанавливается в Турции во время нашего отпуска) меня вовсе не привлекала. Алена не стала настаивать на Турции, в которой была много раз.

Тогда я вспомнила Бердянск – там, на Азове, я как-то побывала на кинофестивале. Остались чудесные впечатления от мелкого теплого моря, светящегося по ночам из-за того, что в середине лета там размножается какой-то фосфоресцирующий моллюск.

«Ну, нет!» – отрезала Алена. Она очень долго жила в Херсоне, откуда до Бердянска рукой подать, и Азовское море за море считать отказывалась.

«Тогда, может, Болгария, – робко предложила я, – там же Черное море…»

Надо сказать, что моя разумная и практичная подруга во времена своего счастливого замужества объездила лучшие курорты Турции и Прибалтики. Поэтому поначалу и отдых в Болгарии воспринимала со скепсисом. Дело в том, что она бывала в «шестнадцатой республике» Советского Союза еще в ту пору, когда это определение было почти правдой. Воспоминания сохранились довольно теплые, но лишь потому, что она отдыхала здесь со своим старшим сыном, тогда еще малышом. Рассказывала мне о полупустынных пляжах, чистеньких отелях, построенных в лучших советских традициях, скромном сервисе и поголовно говорящем на русском языке населении.

…Никита вырос, из кудрявого ангелочка превратился в высоченного красавца с отцовским разворотом плеч. Алена рассталась с мужем. Болгария вошла в Евросоюз. В общем, многое изменилось с тех пор. И когда мы листали рекламные буклеты в туристическом агентстве, Аленин наметанный глаз невольно цеплялся за комфортабельные номера и большие бассейны при высотных отелях. Все выглядело очень презентабельно.

И все же практичность в тот первый «болгарский» отпуск взяла в Алене верх. Ознакомившись с коммерческими предложениями известного болгарского туроператора, мы все же выбрали небольшой городок Созопол, трехэтажный частный отельчик, принадлежащий женщине по имени Мария, которая была вдовой русского капитана дальнего плавания. И – «ничего не включено», то есть обеспечивать себя пропитанием должны были сами. Ну очень бюджетный вариантик…

* * *

Моя природная веселость выручает меня всегда. Если речь не идет о настоящем горе, всякие мелкие и крупные неприятности я переживаю с юмором. Иначе нельзя!

Вот и оказавшись, после полуторачасового перелета, на болгарской земле, под крышей аэропорта Бургас, я ничуть не расстроилась по поводу дичайших очередей, выстроившихся на таможенный контроль. Зато Алена впервые сдвинула бровки: «Безобразие!» Безобразие объяснялось просто: получасом раньше случился перебой с электричеством.

Мой маленький сын, да и Петя, который старше Сережки всего-то на три года, добавили децибел в общий гул возмущенных толчеей туристов: «Я хочу пить! А я – наоборот! А когда… А где… А почему… Дай…» Петьке шесть, вполне вменяемый пацан, да и турист со стажем: в паспорте от виз пестро, а мой трехлетка быстро скуксился и стал проситься на руки. Пришлось взять.

Пассажиры трех, а то и более рейсов, сгрудились под крышей «летища», как называют аэропорт болгары. Дети кричат, взрослые гудят, жарко, душно, то там, то сям вспыхивают мелкие перепалки: всем хочется скорее туда, где на заказанных автобусах своих гостей ждут представители турфирм…

И тут снова гаснет свет. В смысле, опять отключается электричество. Потухли экраны мониторов, смолкли кондиционеры и прочая машинерия. Нет, паники, конечно, не было, но вдруг одновременно заорали несколько сотен человек! В горах непременно сошла бы лавина от возникшего резонанса. Но вот забавно: авария на подстанции почему-то развеселила наших мальчишек, а Алена, вместо того чтобы окончательно расстроиться, моментом мобилизовалась и заверила меня: «Да сейчас разберутся. Диспетчеры же держат в воздухе самолеты…»

И верно! Вскоре все, включая неторопливых улыбчивых таможенников, заработало. Мы прошли паспортный контроль и, схватив вдоволь накатавшийся на ленте транспортера багаж, устремились за пределы аэропорта, туда, где со скучными лицами давным-давно маячили представители болгарского «ТеддиКама».

…Мы уселись в автобус, и наше первое путешествие началось.

Алена с Петей устроились на места позади нас. Я оглянулась с улыбкой. Подруга, оторвавшись от пейзажей за окном, тоже с улыбкой кивнула: «Все нормально…»

Я подумала: она всегда такая. Может расстраиваться, проявлять недовольство, ворчать, но если расстроились и заворчали те, кто рядом, Алена мигом возьмет себя в руки и будет мужественно и четко осуществлять общее руководство.

* * *

Отельчик оказался чудесный, Мария – приветливой и хорошо говорящей по-русски.

Теперь в Болгарии неплохо говорят по-русски только люди старшего поколения. Молодежь, обнаружив иностранца, тут же переходит на английский. Приходится напрягаться!

То, что «ничего не включено», настроения нам не портило. Раньше всех вставала Алена. Она и направлялась на уличку, сплошь занятую маленькими магазинчиками. Здесь можно было купить все: от пляжной мелочевки до овчинных дубленок… И, конечно, вина, и, разумеется, косметику и парфюмерию «Българската роза». Но нас влекла выпечка: Алена покупала свеженькие, пышные, горячие булочки с сыром и брынзой – банницу. Их, дразня ароматом прохожих, продавали с открытых лотков. А чуть дальше она приобретала йогурты, которых у нас тоже не попробуешь: недаром их делают при помощи болгарской палочки!..

Несла нам – бодрствующей мне и спящим мальчишкам. Чай мы готовили сами…

Потом – пляж. Он только в рекламном проспекте казался близким, а имея в руках не только сумки с необходимыми на пляже кремами и полотенцами, но еще и зонты, купленные, для экономии, на весь срок, плюс быстро устающего на жаре мелкого Сережку… В общем, это всегда было целое путешествие. «Цыгане шумною толпой…»

Чтобы развлекать себя чем-то в пути, я затеяла с Петькой соревнование: кто больше найдет монеток. В Болгарии, в отличие от нашей страны, в ходу мелкие монеты. И расслабленные на отдыхе туристы их часто теряют. У Петра спорт в крови, и он азартно искал монетки. И находил, конечно! Хотя первая находка ничего, кроме разочарования, парню не принесла…

– Нашел! – огласил он окрестности радостным криком. – Целый лев!..

Найти нашел, а отскрести от асфальта не смог. Оказывается, в Болгарии есть обычай перед любым доходным местом – кафе, рестораном, отелем – вмуровывать в асфальт монетку: чтобы деньги «приходили» к деньгам.

Да, о ресторанах. Пообедав пару раз в симпатичных, но дорогих ресторанах, чьи фасады выходили на торговые улицы, мы поняли: эту роскошь мы оставим для ужинов. Обедать будем в многочисленных ресторанчиках на побережье. Там, возле которых стоят видные зазывалы, прикладывающие руку к сердцу, а затем простирающие ее в направлении входных дверей: «Моля! Моля!..» Жалобное это слово обозначает всего лишь «Прошу».

Ассортимент блюд в этих тавернах нас порадовал и развеселил. Порадовал, потому что вкусно было буквально все! А развеселил, потому что, по первости, названия блюд нам казались несерьезными. К примеру, «пержена цаца». Я бы навскидку перевела как «заносчивая девица» или что-то в этом роде. А оказалось – жареная килька. Или «чушка бюрек» – фаршированный перец. Шопска салата, которую знают все, умилила женским родом. А «пилешка супа» (куриный суп) порадовала созвучием с «телишкой супой» (суп из говядины). Мы живо распределили эти дивные названия между собой в качестве псевдонимов: я приняла общематеринское имя «пилешка супа», брутальный, самодостаточный малец Петька – «чушка бюрек», изящная Аленка – «шопска салата», а переборливый малоежка Сережка – «пержена цаца».

…«Чушку бюрек» и «пержену цацу» мир не брал: все время возникали ссоры и обиды, дня не проходило без конфликта. То не поделят ракушки на пляже, то одноразовые ложки кинутся подбирать, треснувшись лбами, – они же такие яркие, цветные! – и снова разругаются… Разноцветные трубочки котировались ребятней тоже несуразно высоко… Мы переносили эти стычки стоически.

Все, ссоры – это табу. Плавали, знаем…

* * *

Алена любит знакомиться с местами, где бывает. Обожает пешие прогулки. Я, конечно, предпочитала бы прокатиться на автобусе… Но в Созополе большинство улиц – пешеходные, и в Старый город мы тоже ходили пешком.

Болгарские цари Константин и Елена – главные святые на этой древней земле; храмов, посвященных им, в Болгарии великое множество.

В старом Созополе мы нашли крохотный, меньше часовенки, вросший в землю храм. Поставили свечи, положили какие-то денежки в ризницу. Алена долго стояла, глядя на свою осиянную тезку, о чем-то просила…

Гуляли по выложенным булыжниками улочкам, любовались домами – каменными в первом этаже, деревянными, резными во втором.

Здесь, в Старом городе, в исторических памятниках жили люди! Эти дома не просто стояли, как экспонаты под открытым небом: в них жили старики и дети, во дворах стояли суперские автомобили, слышен был шум телевизора… И все это не коробило, а напротив, наполняло сердце очарованием.

Всюду располагались какие-то маленькие ресторанчики, звучала в них музыка, за столиками сидели спокойные и веселые люди, ели что-то необыкновенно вкусное, пили вино и ракию…

Уже смеркалось, когда мы закончили свою экскурсию. Идя по узкой, освещенной лишь светом из окон улице, я заслушалась сильным и нежным женским голосом, под аккомпанемент какой-то дудки и барабана выводящим какой-то красивый древний напев. Голос был все ближе и ближе, и наконец я увидела открытую калитку в невысоком каменном заборе, за которой сразу начинался крохотный ресторан. Прямо возле горящего очага, где вертелось нечто аппетитное, расположились музыканты и певица.

Мы остановились, чтобы дослушать: эти вибрирующие, высокие звуки заставляли сильнее стучать сердце. В них была нежность и тоска, и что-то очень близкое, существующее помимо слов, смысл которых понять я не могла.

– Как думаешь, о чем она поет? – спросила я Алену.

– О любви, конечно. О чем еще можно так петь? – ответила Алена. Заметив, что мы стоим у входа, певица вдруг подняла руку и, не нарушая напевного ритма, помахала нам с улыбкой… Как это было красиво!

Возможно, она просто приглашала зайти. Но я увидела в этом жесте нечто большее: сердечный отклик на наше восхищение, привет и мимолетно возникшую симпатию. Я помахала ей в ответ…

* * *

В общем, я полюбила Болгарию с первого раза. И мы больше не обсуждаем, куда нам ехать летом. Пока мальчишки не выросли, пока им интересно с нами…

Сколько прекрасных впечатлений, а то и приключений было у нас в этих болгарских отпусках!

Однажды у болгарского «ТеддиКама» получилась накладка и вместо забронированного нами (то есть Аленой в холодном марте…) чудного семейного отеля в тихом месте нам предоставили крутой «Глобус» на первой линии. Этот отель почему-то облюбовали израильтяне, приезжающие на Солнечный Берег отдохнуть от своего пекла. А в тот раз в «Глобусе» гостила какая-то молодежная команда не то по регби, не то по баскетболу. О, это был особый отдых: с грохочущими до утра дискотеками и красивыми, как на подбор, раскованными до безобразия, громогласными, не считающимися с режимом соседями. Симпатичный официант в ресторане обращался к нам не иначе как «леди». Мы, со своими русоволосыми детьми, очень сильно отличались от всех этих безбашенных Рони и Бени…

В другой раз почти неделю сильно штормило. Ничего! Во всем есть своя прелесть: Алена и Сережка прыгали на волнах, а мы с Петькой, поддавшись общему ажиотажу, доставали со дна рапаны: кто больше!.. Они стоят у меня дома в большой стеклянной вазе, я прикладываю их к уху иногда…

Игра «Найди монетку» нам тоже не приедается. Вот только прошлым летом, в Албене, застроенной отелями, где все «ультра включено» и деньги просто не в ходу, у нас с Петькой случилась боевая ничья: он нашел польский злотый, а я – российский гривенник…

И самое главное – это время, когда мы все время вместе. В городе не получается так часто видеться: мы ведь – «работающие женщины».

…Скоро март…

* * *

Были мы тонкими, звонкими,

Были сердца моложе…

Я помню тебя девчонкой!

И ты меня помнишь – тоже.

Шуршу дневником помятым,

Листаю неторопливо.

Пишу в него, как когда-то:

Он помнит меня счастливой…

Мои иностранки

«Давным-давно, когда мы были молоды, свободны и несчастны…» Одна из моих немногочисленных подруг мечтала однажды вслух о том, что когда-нибудь наступит день и она будет произносить эту грустную фразу с нежной ностальгической улыбкой.

Потому что все мы тогда были молоды и свободны. Слово «свобода» в нашем словаре без всякого ущерба для смысла вполне заменялось «одиночеством», наша свобода и была одиночеством. Мы дружили нашим небольшим девичьим мирком, все вместе и по отдельности, сообща переживали ничем хорошим не заканчивающиеся романы друг друга… И конечно, мы казались себе несчастными.

Потом, почти незаметно для нас самих, с течением времени все нормализовалось, вошло в свою колею: мы все оказались уже не очень молоды и в большинстве – давным-давно замужем, а вот счастливы или нет?… Да по-разному.

Нет, счастье – хоть однажды! – приходило к каждой из нас. К кому-то – ненадолго, к кому-то – раз и навсегда.

А к некоторым из моих подруг счастье добиралось такими извилистыми тропами – буквально через сто дорог, через семь морей…

Го

У нас с Анной разное понятие об утре. Для меня – это половина седьмого утра. Для нее – восемь по будням, двенадцать, а то и час дня по выходным.

…Помня об этом, я долго-долго лежала без сна, слушая птичьи посвисты и дачную тишину, а потом, стараясь меньше скрипеть старыми половицами, подобралась к книжной полке. Тихо радуясь, нашла книжечку моей любимой Татьяны Толстой и вместе с ней скоротала еще часа два.

Конечно, Анну сейчас будить – себе дороже. Невыспавшаяся Анна не вполне адекватна, мало похожа на себя выспавшуюся, вообще – дневную и вечернюю.

Накануне мы, по-честному встретившись в час, сели на электричку в 13.08 и уже через каких-нибудь пятьдесят минут были на Аниной даче… Почему же мы кое-как принялись за дело чуть ли не в пять вечера, а закончили его без малого в час ночи? Хотя какое там «закончили»!.. Работы еще – непочатый край…

Цель поездки на дачу была благая и традиционная. Необыкновенно плодовитые яблони на Аниной даче каждый год одаряли своих хозяев прорвой разномастных плодов. «Штрифель», красное полосатое, антоновка, какой-то «пепин-шафран», еще какие-то непривычные названия… Утилизировать все это богатство посредством варенья или компотов не было ни сил, ни желания, ни средств. Торговать яблоками – тоже некому, да и незачем… В общем, после многократной и настоятельной раздачи излишков урожая друзьям и знакомым самым легким путем переработки яблок оставалась гонка сока.

Вот ради этого мы и ездили с ней каждой осенью на дачу в Городище. Процедура выработки сока не отличалась ни сложностью, ни особой трудоемкостью. Надо было вырезать сердцевинки, отрезать стебельки и сторожки, а потом все это дело загружать в соковыжималку, ну и непосредственно жать.

Сок мы потом наливали в трехлитровые банки и делили по-сестрински. Тщательная Анна свою долю стерилизовала с добавлением сахара, закатывала и берегла до зимы. Я же свои банки снова делила пополам и половину отвозила матери, а другую – домой, где старалась как можно скорее без добавления сахара споить мужу.

Процесс подготовки яблок довольно монотонный: ну, сиди, чисти эти яблоки, сбрасывай их в эмалированные тазики… По мере наполнения – выжимай сок, и снова – чисти, наполняй емкость. Во время этих рутинных движений голова и особенно язык остаются свободными, готовыми к употреблению.

Господи, о чем только не наговоримся мы с Анной за яблочной работой! И в подернутое разноцветным флером прошлое вернемся, и стареющих родителей пожалеем, и любовников (и кого «уж нет», и тех, кто «далече») вспомним, и подруг наших верных тихим незлым словом помянем… Здоровье, литература, кино, вопросы воспитания и бесконечные «а помнишь…». Время от времени отвлекаемся на перекур, на кофе; отдельная статья – обед с непременной рюмочкой и традиционным в это время года блюдом «горячая молния»… «Горячая молния» – это исключительно Анин креатив. Блюдо это – густой суп ярко-желтого цвета от куркумы, очень острый и пряный. Идеальная закуска к нашим трем полурюмкам, последняя из которых пьется, опять же традиционно, «за любовь».

А за что же еще пить, если эта самая любовь есть главная составляющая нашей с Анной жизни? Скучноватая (только на сторонний взгляд) моя любовь к мужу и непреходящая, неуничтожимая, неповторимая, несмотря на периодическую смену объектов и степень накала, Любовь Анны.

Никакой иронии!..

Анна в этой жизни умеет делать так много, что только конспективный перечень ее способностей, навыков и талантов может занять ученическую тетрадку в двенадцать лис тов. Она шьет, вышивает, вяжет (спицами, крючком и макраме), создает художественные произведения, предметы быта и одежды из кожи, отлично рисует и каллиграфически (при желании) пишет, с толком садоводит и огородничает, знает уйму кулинарных рецептов и способов заготовки овощей и фруктов впрок и все это ежегодно воплощает в жизнь. Кроме этого, она еще играет в покер, на фортепиано и пишет музыку, профессионально занимается компьютерной графикой и дизайном, обладает литературным даром, создает из ниток, бусинок, кожи и, кажется, кусочков души оригинальных, ни на кого, кроме нее самой, не похожих кукол, расписывает по дереву, выпиливает из него же, может самостоятельно сделать в квартире косметический ремонт, лечит травами… Но об этом – вскользь и потом.

Потому что самое ее главное умение, величайший талант, почти гений – любить. Настоящая Анна, только когда она любит.

* * *

…Когда мы были моложе, я всегда очень веселилась и страшно гордилась «сестрой нашей Анной» по поводу многочисленных ее замужеств. Штампы в ее паспорте изумляли своим количеством. Знай наших, девчонки, «замуж выходят одни и те же»! Фамилий у нее перебывало, как у хорошего международного шпиона со стажем: поскольку всякий раз, выходя замуж, она меняла предыдущую фамилию на свежую. Официальных замужеств случилось в ее жизни целых четыре, правда, два из них – как у Элизабет Тейлор – связали ее с одним и тем же мужчиной.

По порядку. Первый муж был красивым художником с красивой фамилией, но сильно пьющим. Во время ухаживания и непосредственно романа злой недуг в глаза особенно не бросался, а вот уже после свадьбы молодая жена стала обращать внимание: три дня с момента регистрации брака пьет, четыре, двенадцать… Радость молодого мужа понятна, но пора бы с обильными возлияниями и прерваться. Куда там!

Тринадцатый день стал последним в их семейной жизни.

Через год после блиц-развода первый муж Анны скончался. Все от того же.

Вторым был еврейский молодой человек с русской фамилией. Эту фамилию Анна носила дольше и чаще остальных. Упоминаю о национальности ее мужа не для того, чтобы, а только потому, что есть такой особый тип – «еврейский молодой человек». Очень положительный, непьющий, с инженерным образованием (или музыкант), склонен к полноте, преданно любит мать. Особо прошу отметить последний факт.

На фоне предыдущего супруга новый муж сильно радовал сердце и глаз, эх, только вот если бы не… Короче, когда Анна поняла, что муж не делает практически ни одного телодвижения без ведома, благословения, а то и непосредственного контроля матери, ей захотелось уйти.

Ушла.

Со следующим мужем – романтиком, интеллектуалом, книгочеем – вообще случилось страшное. По-научному это называется «девиация». Чтобы стало понятно: он переменил сексуальную ориентацию. Редкостное явление это имело кратковременный и, в общем, эпизодический характер, но девиант этого сначала не понял и поспешил сжечь мосты. А Анна еще и развеяла пепел.

Прошел довольно длительный срок, пока она нашла в себе силы для следующего замужества – с тем самым «еврейским молодым человеком», который уже успел чуть-чуть повзрослеть. Наверное, потому, что умерла его мама. В общем, Анна решила попробовать еще раз. Но, как известно, «опыт – сын ошибок трудных», а явно бесполое повторенье – мать ученья. Просто какие-то вещи забываются с течением времени, а потом освежишь в памяти и – эхма! А все по-прежнему.

Развод.

Бывшие мужья (за исключением, естественно, покойного) при этом ухитрились остаться добрыми Анниными друзьями. Один, и прежде незаменимый в быту, и теперь старался, чтобы у Анны в доме всегда все функционировало. Другой, вернувшись в традиционное лоно, сделал несколько решительных, но безуспешных попыток восстановить свой супружеский статус. Потерпев неудачу, настроился на высокие отношения и поддерживал их посредством книг, видео кассет, билетов на концерты кумиров их молодости и так далее…

На фоне этих идиллических «бывших» отношений в жизни Анны постоянно случались романы. Какие-то заканчивались ничем и не оставляли по себе никакой особой памяти – так, смутная улыбка…

Был бизнесмен, который долго-долго уговаривал Анну родить ему ребенка. Он любил Анну, но не мог оставить семью. Ребенок не получился, а немногие ее бриллианты – от него.

Был банкир (мы звали его «нумизмат»), который почему-то все время повторял, что они с Анной друзья, и в конце концов это оказалось грустной правдой.

Еще был журналист со сногсшибательным чувством юмора. Он вызывал в ней столько положительных эмоций, она так часто смеялась, что это было очень похоже на счастье…

Иные оставляли после себе долго не заживающие раны. Некоторые слегка кровоточат до сих пор…

Например, Юный Программист.

Стоп. Самое время вернуться к разнообразным Анниным талантам.

* * *

Дело в том, что энциклопедически эрудированная и неправдоподобно начитанная Анна в графе «образование» всегда скромно писала «среднее специальное». В свое время она окончила музыкальное училище, а ее основная «средняя» специальность называлась «музыкальный теоретик». Не знаю, каким она была музыкальным теоретиком. Думаю, великолепным. Но на момент нашего знакомства она вовсю трудилась в кинопрокатной организации и занималась не теорией, а скорее, практикой: была методистом в кинотеатре. Отсутствие высшего образования стало препятствием для карьерного роста, ну да Анна никогда к этому особо и не стремилась. До карьеры ли, Господи, когда жизнь полна таких импровизаций!..

Однажды директор ее кинотеатра, подчинившись требованиям времени, в приказном порядке призвал своих сотрудников осваивать компьютер. Годными к прохождению учебы, в конце концов, были признаны только два члена большого коллектива. С целью обучить их «матчасти» и каким-то компьютерным азам дважды в неделю в кинотеатр приходил преподаватель и занимался с любознательной Анной, которая до тех пор использовала компьютер исключительно как печатную машинку, и с замом главного бухгалтера, которая из-под палки, морща лоб, силилась освоить необходимые ей в работе элементарные программы.

В результате обучения Анна получила какое-то свидетельство об окончании, искреннюю похвалу восхищенного учителя, неожиданно для себя нашедшего зерно среди плевел, и болезненную, на мой взгляд, просто маниакальную привязанность к «компу» на всю оставшуюся жизнь.

Для того чтобы чаще и лучше «общаться» с любимой игрушкой, Анна сменила работу и скоропостижно выучила английский язык.

Еще одно лирическое отступление. Я и раньше знала за Анной такое редко встречающееся качество, как обостренное чувство языка. Не только русского: это-то хоть понятно – она всегда читала очень много и только очень хорошую литературу. Не зная (в смысле, забыв) ни единого правила, она никогда не делала ни орфографических, ни пунктуационных ошибок. Иногда у нас возникали разночтения. На вопрос, почему, по ее мнению, что-то пишется так и не иначе, отвечала: «Не знаю. Чувствую!»

Забавно другое: она свободно различала на слух не только все славянские языки, но и совершенно неупотребимые в нашей реальности, например, японский и китайский. Она могла подслушать чужую речь в толпе и уверенно сказать: «А, это шведы». – «Почему, – спрашивала я, – не норвежцы? Не датчане? И не финны, в конце концов?…» – «Не знаю, – отвечала она без затей, – шведы». И ведь не ошибалась!..

Уловив и обозначив в какофонии чужого языка какую-то, логическую ли, музыкальную ли, одной ей понятную гармонию, она продиралась сквозь дебри неведомой речи и начинала постигать, и говорить, и писать… Шутки ради она однажды начала учить итальянский. «Ску-узи… Парларе…» – уже через пару дней она, с ее абсолютным музыкальным слухом, так сладко тянула эти длинные ленивые звуки и начинала строить предложения. «Ну как ты это делаешь?» – вопрошала я. «Да брось ты, – отвечала она, – половина слов – латынь, ее уже давно по изречениям растащили… Музыкальные термины, опять же. Еще половина – на французские похожа…» – «Анна, ты же не знаешь французского!» – «Знаю – в пределах, доступных мало-мальски образованному человеку». В общем, на скорострельных курсах английского языка ею опять восхищались и очень хвалили, вручая свидетельство об их отличном окончании.

По поводу ее дарований я уже давно сделала вывод: Анна поступала, как в том анекдоте, помните: «Ты умеешь играть на скрипке?» – «Не знаю, не пробовал».

Когда Анна пробовала, выяснялось, что она… умеет играть на скрипке.

Ладно, Бог с ней, со скрипкой. Вернемся к программисту.

Познакомились они по делу: на одной знакомой фирме разговорились об особенностях «железа», расхвастались один перед другим своими компьютерами, постепенно перешли на особый птичий язык посвященных… В общем, оглянуться не успели, как профессиональное восхищение перешло в обыкновенную влюбленность. Препятствием для обоюдного чувства не стали ни серьезная разница в возрасте (не в Аннину пользу, к сожалению), ни женатость, ни даже маленькая дочь программиста.

Она познакомила нас. Я осталась не в восторге, но позволила себе лишь приподнять левую бровь – совсем незаметно для юноши.

Оставшись наедине, мы заспорили. «Ты ничего не понимаешь, – сказала мне подруга. – Он прелесть! У него чудесные глаза (при этом он носил махонькие очочки, за которыми ничего не разглядеть), высокий лоб (и лоснящиеся волосы над ним), добрая улыбка (и передние зубки, нуждающиеся в капремонте), а как он читает Верлена и Рембо в оригинале!»

На мой взгляд, в этой ситуации оригинал налицо был один-единственный – сама Анна. Мы поссорились мелкой ссорой…

Ненадолго.

Так случилось, что вскоре Юный Программист переехал на жительство к Анне. Ее старенькая мама против ничего не имела: ну, не внушать же взрослой дочери «мой совет тебе – до свадьбы не целуй его…». А парень и в самом деле был славный и Анну заметно любил. Он ведь недели через две после знакомства с Анной, по красивому обычаю своих предшественников, захотел на ней жениться. Слова подтверждал делом: носил в дом деньги, покупал продукты, шустрил по хозяйству.

«Браво, Анна!» – сказала я ей, однажды забежав ненадолго и застав идиллическую картину: Анна наносила на волосы хну в ванной, а ее гражданский муж заклеивал предварительно вымытые им же окна на зиму… Я, правда, была рада за нее, хотя в глубине души считала, что подобные браки уже описаны Евтушенко одной печальной фразой: «надеждой притворившееся горе».

И Евтушенко, и я оказались, в конце концов, правы. Но… Как горько мне было в этом убедиться. И не мне одной, конечно.

А сначала… Да, сначала она заставила меня устроить «званый ужин в семейном доме», чтобы ЮП понаблюдал, проникся и захотел, чтобы у них было так же. Я, как обычно, пошла у Анны на поводу.

…Когда они вступили на порог моего дома, я только что не остолбенела. Все-таки возраст и кое-какие понятия о приличиях заставили меня взять себя в руки. На пороге стояла Анна, конечно, это была она, только глаза светились, как фары дальнего света, волосы были рыжее обычного и очки блестели ослепительным победным огнем. А рядом с ней… Боже! Этот высокий элегантный красавец с прической и всем остальным а-ля Антонио Бандерас, с опасно-обольстительной белозубой улыбкой и действительно чудесными ореховыми глазами за новыми очками типа «президент»… Это ЮП?!

Это был он.

Если вы подумали, что мальчишку отмыла, одела и починила на свои скромные средства моя подруга, и решили было заклеймить его обидным прозвищем «альфонс», вы ошиблись. Она лишь вдохновила его на это преображение – своим высоким чувством.

Она сразу разглядела в нем то, что не бросалось в глаза никому, что уже давно было затоптано, замордовано и частично заплевано его молоденькой женой (в буквальном смысле основным продуктом питания в той семье дня с третье го после свадьбы были жареные семечки…)

А умным, добрым и обаятельным он был и без Анниного благородного вмешательства. Но это ее любовь заставила его стать самим собой.

* * *

…Ага, проснулась. Вышла на терраску. Пошлепала, видимо, с чайником к водопроводу во дворе. Выглянуть, что ли?… Боязно.

Анна проплыла мимо моей приотворенной двери с нахмуренными бровями и ртом «подковкой».

Нет, выходить еще не время. А ведь знает, что я не сплю. Подожду.

Дождалась, пока по всей небольшой дачке распространился кофейный аромат и потянуло дымком первой Анниной сигареты. Ну вот, теперь можно и выходить…

– Юлия, вставай! Не спишь ведь уже, шуршишь, как мышь, меня разбудила… – опередила меня Анна на полшага.

Спустя чашку кофе и еще одну сигарету с Анной вполне можно будет общаться. Пока же нужно производить как можно меньше раздражающих ее с утра звуков и движений. Молча сесть рядом, взять свою чашку, закурить… Нет, не могу!

– Поздорову ли, матушка, Наина свет Киевна? – ласково спрашиваю я, потому как с утра весела и жажду деятельности и общения.

…Мы зовем друг друга полными именами. Я, конечно, не про хрестоматийное имя «ведьмы киевской», которым нарекла подругу этим дивным утром. Я – про Анну.

Дело в том, что все другие подруги называют ее Ася – это традиционное семейное сокращение от Анны. По женской линии у них в роду одни и те же имена: Анна, Ольга, Наталья, Надежда, Вера. И всех Анн издревле (а род действительно старинный) зовут Асями.

Но Анна – одно из самых любимых моих имен. Если бы у меня была дочь, я обязательно дала бы ей древнее священное имя – Анна или Мария. Поэтому я не стала сокращать прекрасное имя моей подруги до минимума.

В ответ она пышно величает меня Юлией. Тоже, признаться, единственная из моих подруг. Со стороны наши беседы, думаю, сильно смахивали бы на перевод из учебника какого-нибудь языка, если бы не живость, а иногда и лихость речи и разнообразие тематики…

«Анна, не вас ли, прогуливающуюся возле Оперного театра, видела я в прошлую пятницу?» – «Нет, Юлия, вы ошиблись. Я не прогуливалась возле Оперного театра ни в пятницу, ни в субботу. Я не буду прогуливаться там и в понедельник».

Нет, это не из нашего словаря.

…Обожаю ее раскрепощенную лексику! К счастью, она полностью сохраняется на письме. Потому что очень скоро мы будем общаться только посредством переписки. Но об этом – потом, потом…

* * *

…Некоторые события лучше переживаются молча. На мой взгляд, непременно молча, ни с кем особо не делясь, нужно переживать счастливые события. Они от этого приобретают какие-то физические свойства. Увеличиваются в объеме или теплеют, например.

Несчастья наоборот – нужно проговаривать, заговаривать, делить, дробить…

Когда прекрасная Аннина любовь с Юным Программистом оборвалась так странно и по-настоящему болезненно, мы очень много говорили.

Умную Анну невозможно утешать банальностями типа «все будет хорошо», но это было именно то, что я внушала ей в долгие зябкие зимние дни. У этих дней был звук: металлический, бряцающий, царапающий. И запах, отвратительный больничный запах… Меньше всего верилось тогда, что что-то вообще когда-то будет, особенно – хорошо.

Потому что было плохо. Но той зимой меня посетило Откровение! Я поняла, что ЮП и кровавый разрыв с ним были последним испытанием для Анны.

И я сказала об этом вслух, внушая ей, а может быть, заклиная неведомые силы. «Все, – говорила я, – это последний глоток из твоей горькой чаши». Она даже не смотрела на меня, так, курила, уставившись в одну точку. Без всякой связи с моими камланиями вставляла: «Знаешь, как теперь называет его жена? „Геронтофил“…» Или: «Представляешь, не было – не было, а тут сразу двое…»

Обнаружив, что ее замарашка-муж, который годился только для добычи денег, да к тому же неделями проживал у неженатого брата, неожиданно кому-то полюбился, молодая жена ЮП потребовала сатисфакции. Она стала периодически звонить в их уже становящийся «семейным» дом. В выражениях не стеснялась. Ну, это классика: «Негодяй, идиот, подлец, вернись в семью!» ЮП отказывался. Ему очень понравилось быть любимым.

В ход пошел шантаж. «Я выброшусь из окна!» ЮП не поверил. «Тогда я выброшу твою дочь!» И ребенок начинал плакать в трубке…

Конечно, он сдался.

Анна вела себя в этой ситуации единственно возможным образом: отошла в сторону и оставила право выбора за мужчиной. Не опустилась до предъявления встречных исков. Хотя повод был. Как оказалось, даже два.

…Они еще долго переписывались по электронной почте. Сначала это были большие письма, где не было жалоб, а только жалость. Потом письма стали короче: оба поняли, что их недолгое счастье прошло, а то, что их связывает отныне – не-счастье. И нужно как-то привыкать жить друг без друга.

Ближе к весне она случайно встретила его на улице, в центре. И заметила, что он по-прежнему молодой, но такой неприкаянный, что даже когда-то весело купленное ими дорогое пальто приобрело беспризорный вид…

«Заходи в гости», – сказала ему, почти не волнуясь, Анна. «Хорошо», – кивнул он. Плакать было нельзя. Поэтому Анна стала рыться в сумочке, а ЮП – в карманах, и они рылись так, пока не найдены были последние сувениры. Анна подарила ему мягкий ластик «Кохинор» и зеленый маркер. У ЮП нашлись турецкая монетка и брелок в виде ящерицы. Они подарили друг другу эти мелочи «на память» и разошлись.

Потом Анна рассказывала мне:

– Ты представь, и ведь ни одной случайной вещи…

В самом деле! Ничего в их истории нельзя было ни стереть, ни дорисовать.

А судьбу не подкупишь. И прошлое – это не хвост, который можно отбросить без ущерба для будущего…

* * *

Спасение пришло оттуда, откуда его никто не ждал. Нет, все же не зря в свое время Анна осваивала «матчасть», не зря она «завернулась» на Инете!..

Все незамужние Аннины подруги уже давно сделали цветные завлекательные фото и расположились на сайтах виртуальных брачных агентств, сопроводив свои глянцевые изображения комплиментарными подписями. Все, как одна, они были «красивые, стройные, обаятельные», без детей, «в/п» и «материальных проблем». Чего искали эти бескорыстные, безупречные и, судя по их сдержанным признаниям, совершенно неотразимые дамы? О да! Импортных мужей.

Анну тоже приглашали принять участие в этой «ярмарке тщеславия». Она мрачно отказывалась: «Девочки, у меня только детей нет. А вредных привычек и материальных проблем – целая куча».

«Ну, не обязательно же писать прямо чистую правду!..» – щебетали несколько обескураженные «девочки», чьи лица по части правдивости были в густом пуху.

…А Анна написала чистую правду – в «аське», «IСQ».

В этой своей инетовской «тезке», которую программисты-коллеги установили на ее «компе» для быстрого общения друг с другом, она познакомилась с одной старушкой из Калифорнии, которая обожала разгадывать и составлять суперкроссворды. Анна тоже – разгадывать. А еще – с мальчиком из Айовы. Он, как и Анна, любил Джо Кокера.

С голландцем, чья фамилия звучала торжественно, как перезвон церковных колоколов, она познакомилась там же, в «аське». Обладатель «ника», в два раза более короткого, чем его роскошная фамилия, спросил: «Есть ли кто-нибудь из России?» Зная, что иностранцам нет большой разницы – Россия, Беларусь или Туркмения, все одно, Russia, – Анна ответила: «Я, Assa». На просьбу «рассказать немного о себе» бесстрашно указала возраст, поделилась любовью к джазу и азиатской кухне. Тот обрадовался, неожиданно обнаружив родственную душу!.. О музыкальных и кулинарных пристрастиях поведал с понравившимся Анне смаком, а о профессии написал скромно: автомеханик.

Слово за слово, вопрос-ответ, письмо-письмо… «Может быть, вы пришлете мне фото?» А, пожалуйста! И, ничтоже сумняшеся, послала фото, которое служило ей заставкой на мониторе, «фоном для рабочего стола». Где сидит она на диване, в интерьере скромных своих апартаментов в самовязаном развеселом сарафане с художественно вышитой пчелой на груди, без макияжа, в очках с заметным минусом и при этом обнимает двумя руками свою маленькую седенькую восьмидесятилетнюю мамочку.

…Сначала он позвонил.

Услышав в трубке низкий баритон, Анна дрогнула. Но ее (тоже, кстати говоря, непротивный!) голос не задребезжал. Это, конечно, не по «аське» остроумничать и фразы корректные составлять, но поболтали славно. Даже смеялись!..

«Нет, Юлия, ты согласись: с каждым смеяться не будешь!..»

Мне ли не знать?…

В общем, после трех месяцев виртуального общения и восьми разговоров по телефону голландец попросился в гости.

А после десятидневного визита, знакомства со старенькой матерью, старшим братом Анны, ее друзьями и подругами он сделал ей предложение. Она приняла его не сразу.

У внешне ничем не обремененной, бездетной и незамужней Анны был в жизни человек, который занимал три четверти ее доброго сердца – мама. Они с Анной давно уже поменялись местами… Мама, маленькая, сухонькая, пряменькая, как солдатик, оставаясь главой семьи (Анна шагу не делала, не посоветовавшись с матерью), потихоньку, сама того не заметив, перешла на положение любимого дитя. Анна берегла и баловала ее – до последних дней жизни.

Выйти замуж? Не напасть… А мама как же?

Голландец, с которым мама довольно живо общалась через Анну-переводчицу, пришелся очень ко двору. Он, такой же младший сын престарелых родителей, прекрасно знал, как вести себя с пожилой леди, чем радовать ее и, самое главное, как не огорчать.

Познакомив жениха с мамой и на удивление легко получив материнское благословение, Анна решилась. «Ладно, согласная я, – докладывала она мне, – но ты ведь понимаешь, мама туда не поедет…»

Даже если бы мама была вполовину моложе и не в пример здоровее, она не поехала бы в страну сыра и тюльпанов ни за что. Вот такой менталитет!.. И жизнь ее на родине не была усыпана розами, и войну она прошла, и беды ее не миновали, а однако – нет! Чужбина!..

Но мама еще и болела. Мама угасала. Помимо страшного диагноза, который своими ангельскими стараниями отменила в свое время ее дочь, маму терзал недуг безжалостный и неизлечимый: старость.

Жених понял, чего от него ждут, и не настаивал на переезде. Напротив – сам решил жить «на два дома».

…И начались их поездки! «То вместе, то порознь, а то – попеременно» они ездили друг к другу в гости по туристическим визам. И так – два года.

За время этих «туров» Анна сумела сделать очень многое. Первое и главное – начала учить язык. Голландский позабавил ее: в нем нашлось немало общих корней и созвучий с самыми непечатными из ненормативных русских слов…

Второе – она официально вышла замуж, буквально за месяц до опубликования нового голландского закона для иностранных жен. Вот ведь что удумали: экзамен у невест проводить – на знание голландской истории, культуры и языка! В случае «завала» – переэкзаменовка с уплатой крупного штрафа… Анна сдала бы этот экзамен (эка невидаль!), но не понадобилось.

И третье – чудны дела твои, Господи! – она поступила на заочное отделение в Королевскую Академию художеств на отделение дизайна!.. Остальные претенденты приносили с собой дискеты с виртуальными проектами, а Анна приволокла из своего Выставочного центра собственноручно разработанные и уже готовые буклеты, проспекты, плакаты. Как же было ее не принять?…

Самое главное, чуть не забыла! «Автомеханик», как скромно величал себя Аннин жених и впоследствии муж, на самом деле занимался восстановлением английских антикварных автомобилей 30-70-х годов – с последующей демонстрацией и продажей на международных автосалонах. Когда она дала ему понять, что улавливает разницу между «автомехаником» и вот этим его делом с филиалами в Англии и Финляндии, он только улыбнулся…

…Нет, не удержусь, уж очень хочется добавить: ни одной из наших с Анной знакомых виртуальных кандидаток в заморские жены так и не посчастливилось найти в Инете свое счастье.

* * *

…Мы снова пошли в сад. Приперли, кряхтя, тяжеленную лестницу из подвала, приставили ее к старой яблоне. Первой наверх вскарабкалась Анна. Потянулась было к прекрасным яблокам, да неосторожно глянула вниз.

– Э, нет, Юлия! Этак я сковырнусь по-стариковски.

– А Бог с ними, с верхними-то, Анна, слезай. Пусть для красоты висят.

– Нет, ты попробуй залезь. Ты высоты не боишься?…

Не боюсь. Чего ее бояться? Залезай повыше да падай камнем вниз вместе с приспособлением… Что я и сделала под истошный вопль своей подруги.

Наохавшись и насмеявшись, снова принялись за дело…

* * *

…Больше нам не придется жать сок на старой Анниной даче в Городище.

Вскоре Анна уехала насовсем. Больше ничего не удерживало ее здесь: мама умерла тем же летом.

Милосердная судьба преподнесла моей Анне в первый же ее визит в Голландию подарок. Когда они с будущим мужем приехали с вокзала, дверь двухэтажного дома как будто сама собой открылась и… На пороге стояли два чудесных игрушечных старичка. Сухощавый свекор был похож на морского волка с университетским образованием – седовласый, с лучистыми морщинками вокруг глаз, с коротенькой трубкой в длиннопалых, не боящихся работы, но привыкших к книгам руках… Свекровь доставала ему до плеча и прекрасно гармонировала с мужем – седым облаком пышных волос, синевой глаз, добротой улыбки.

Они столько слышали об умной и веселой русской невесте своего сына. Они уже готовы были полюбить ее. А она была готова любить их.

* * *

У меня скопилось множество Анниных писем – того периода, когда она ездила в Голландию в качестве невесты. В этих письмах – радость узнавания новой страны и новых людей, точные описания, тонкие наблюдения, неистребимый юмор Анны. В них еще нет и тени грусти… Голландию в них она называет несерьезно – Голлашкино. Или еще проще – Го.

Мне нравится! Потому что «го» – это название древней игры, в которой белые камушки должны вытеснить с поля черные. Конечно, может выйти и наоборот. Но хочется верить в лучшее.

* * *

Я на разных языках не говорю,

По-голландски я не знаю ничего.

Все по-нашему – смеюсь и горюю,

Мне для этого хватает одного.

…Как ты там, моя уехавшая вдаль,

Разучившаяся, видимо, писать?

Научилась унимать свою печаль?

Помнишь, что это такое – «унимать»?…

Семь грехов

…После первой «картошки» кто-то из девчонок-однокурсниц по секрету мне сказал, что я очень не нравлюсь Светке.

«Ух ты, – подумала я, – ни с того ни с сего… Едва здороваемся…» Именно это и стало толчком для нашей последующей очень долгой дружбы.

Мне просто захотелось узнать, а чем это я ей так не понравилась? Внешним видом, что ли? Или манерами? И вообще – когда успела? Не то чтобы я стремилась нравиться всем подряд – такой цели я перед собой, конечно, не ставила. По крайней мере, относительно однокурсниц. Но в молодости все мы так обидчивы, так ранимы, обращаем внимание на всякие пустяки…

Я стала присматриваться к заносчивой рыжей «медалистке» (это еще во время абитуры выяснилось, что у Светки золотая медаль). А присмотревшись, поняла, что ничего похожего она выговорить не могла, как сейчас говорят, просто «по определению». Светлана являла собой яркий образец «девушки из хорошей семьи», сдержанная, интеллигентная. Если бы я была ей в самом деле активно несимпатична, она дала бы это понять только мне, ничего не говоря не только посторонним, но даже, пожалуй, и вслух. А мы ведь и в самом деле были едва знакомы – так, знали друг друга по имени и фамилии, не больше. Познакомиться на картошке успели все, а подружиться – немногие…

И заносчивой она, конечно, не была. Просто при росте 180 см надо или горбиться, возвышаясь над мелковатыми в большинстве однокурсницами, или расправлять плечи и еще выше поднимать голову. Она, видимо, выбрала второе.

К тому же она еще была и рыжей, как я уже упомянула. Тоже не всем нравится. Это почти на уровне атавизма: «Бойся человека рыжего, нехорошего…» М-да. Опять два выхода: перекраситься и стать как все или делать шикарные стрижки и гордиться своей густой огненной гривой. Она опять выбрала второе.

Ну и, наконец, как вести себя в свежесложившемся молодежном коллективе, да еще на самом творческом из факультетов университета, где каждый первый стремится к самоутверждению? Всячески подчеркивать свои выдающиеся умственные способности и таланты? Попытаться занять «достойное» место в студенческой административной иерархии? Ринуться в общественную жизнь? А она просто хорошо училась (ну, привычка у нее была такая, с детства), после лекций ходила по столичным театрам, записалась в наш журфаковский СТЭМ. Она даже в общаге не жила – снимала где-то квартиру в спальном районе…

Как-то после очередного спектакля, где она очень неплохо сыграла роль, я подошла к ней, похвалила игру, и мы разговорились. Мне нравится, когда женщина не боится показаться смешной. Это один из признаков ума и настоящей уверенности в себе.

И потом мы какое-то время перекидывались при встрече фразами, обменивались мнениями… А однажды вместе сходили в театр, посмотрели «хит сезона», который ее привел в восторг, а меня – в недоумение. Тем не менее, мы быстро поняли, что нам, может быть, и нравятся разные вещи, но вот не нравятся – одни и те же. А это иногда сближает сильнее, чем абсолютная общность интересов.

Мне нравилась рыжая Светка. Кроме того, что она была умная и очень доброжелательная, у нее были такие замечательные черты – в характере, в манерах… Например, увлекшись разговором, она, не замечая того, начинала кивать в такт словам собеседника и повторять окончания фраз. А как она умела смеяться! Запрокидывала голову и хохотала «в небо» – так заразительно, так от души!

У меня были еще и другие подруги, я вообще по молодости лет любила шумную компанию, а Светлана чаще была одна. Но, правда, только на своем курсе! А вот среди старшекурсников у нее быстро появились хорошие друзья, очень популярные в масштабах факультета личности, благодаря все тому же СТЭМу.

… Примерно к четвертому курсу, кажется, все мы уже надружились и перессорились по двадцать раз, попривыкли друг к другу, как к мебели в аудиториях «alma mater», уже почти не влюблялись на факультете, кое-кто женился и вышел замуж на стороне, кто-то развелся. Уже появились на курсе первые дети!.. В общем, все как-то стало на свои места. И мы, понемногу растеряв подруг, вращаясь в сузившемся естественным путем кругу общения, уже не разлучались со Светкой.

Навострились даже писать в соавторстве. У нас и прозвище было на курсе, тоже одно на двоих – Критикесса и Кинодама. Потому что я любила кино, а она – театр. Но мы, чтобы чаще быть вместе, честно писали и о кино, и о театре – поровну.

Господи, бывало, прежде чем написать что-то «набело», такую пародию на героя, на самих себя и на весь белый свет изобразим на бумаге!.. Насмеемся до упаду, накривляемся, а уж потом бровки серьезно нахмурим (в редакции со студентами особо не чикались: завалил задание – подмочил репутацию, а репутацией следовало дорожить) и ну писать. Получалось! Не Ильф с Петровым, конечно, но…

Чудесное было время. Как всякое студенчество, наверное!

Но на пятом курсе как-то вдруг, исподволь выяснилось, что Светка, чей диплом, как помидорка, медленно и верно «краснел» с первого курса, по окончании не будет поступать в аспирантуру: нет мест. Это было обидно и несправедливо, но что же делать? Место нашлось для кого-то «чьего-то» со столичной пропиской, а Светлана поехала домой, в свой небольшой областной город.

А потом… Мы писали письма, звонили по телефону, она приезжала ко мне в гости на выходные. Я ужасно переживала по поводу несовершенства этого мира. Моя умница-подруга работала на заводском радио Комбината шелковых тканей! Рассказывала об ассортименте, социалистическом соревновании (время было такое), славных трудовых починах и передовиках производства! Она, которая любила и прекрасно знала современный европейский театр и по доброй воле читала Сартра и Камю!.. Вершиной ее карьеры могла стать, пожалуй, работа в областной газете. С ее-то светлой головой, с ее талантом?!

И с ее нездешней, не «областной» красотой, кстати.

Говорят: «Красота приглядится, а ум – пригодится». Пригодилась и красота! Только не подумайте, что она кому-то «пригодилась» – только самой Светке, причем совершеннейшим экспромтом!

…На областном телевидении делали очередную передачу про Светкин клятый комбинат. А о чем там еще было снимать?… Редактор ТВ по телефону обратился к Свете с профессиональной просьбой, чтобы она подготовила фактический материал для ведущего, набросала подводку… Да, пожалуйста, набросала. Даже сама принесла на телестудию.

А редакторша возьми да и глянь на Светку пристально, искоса: «А почему бы, девушка, вам не поработать в кадре?» Светка пожала плечами: «Почему бы и нет, поработаю, на факультете мы делали учебные передачи…»

Небольшой телерепортаж получился неожиданно емким, свежим, выразительным и оригинальным. А рыжеволосая красавица в кадре была похожа на гостью из далекого будущего. Удачному репортажу нашлось местечко в эфире республиканского ТВ. Там тоже обратили профессиональное внимание на выразительную внешность тележурналистки и дельную подачу актуального материала. И так далее, и тому подобное…

Как мы с ней визжали в трубку, когда она сообщила, что ее берут на работу на Телевидение! Это значит, мы снова будем вместе! Рыжий и Белый клоун! Дело в том, что по молодости лет я (наверное, сдуру, не иначе…) была яркой крашеной блондинкой.

Взрослая жизнь – не студенчество. Оказавшись снова в одном городе, мы, как ни странно, стали куда реже общаться. Это и понятно: девушке из провинции нужно было пробиваться в столице и рассчитывать ей было не на кого. Я, кроме дружеского участия, помочь ей ничем не могла…

Мы перезванивались все реже, реже, пока это не стало – «иногда». Время от времени встречались на пресс-конференциях, на каких-то значительных культурных мероприятиях…

Она успешно делала карьеру, и я была очень рада за нее, даже «гордилась знакомством», что называется. И знала также, из наших урывочных встреч, что ее личная жизнь пока не сложилась. Не обошлось, конечно, и без разнокалиберных драм.

…А потом я вышла замуж, и все, даже самые лучшие подруги, отошли на второй план.

И Светка, которая работала уже в одной из центральных газет и одновременно вела на ТВ популярную телепрограмму, «потерялась» в большом городе окончательно.

* * *

В киножурнале, где я работаю, всегда была рубрика о телевидении. Как-то раз, составляя план на мартовский, традиционно «женский» номер, моя редактриса сказала:

– Давайте сделаем фотогалерею телезвезд. Назовем ее, например, так: «Милые красавицы экрана»…

Я чуть в ладошки не захлопала от радости: обязательно нужно взять фото у моей Светки и поместить в журнале! Заодно и повидаемся лишний раз.

Светлана охотно откликнулась на мой зов и на следующий день принесла в редакцию свое фото. Мы проболтали, стоя у окна, часа полтора.

Что за притча? Чем красивее и умнее женщина, тем больше испытаний выпадает на ее долю.

Светлана к моменту нашей встречи пережила бурный, изматывающий роман с восходящим… в общем, с восходящей с большим трудом, а потому донельзя истеричной, эгоистичной и капризной звездой эстрады, и теперь извлекала из этой истории выводы. Выводов было так много, и они были так глубоки, что ими стоило поделиться. А с кем? Ну конечно, со мной.

Мы договорились, что встретимся на неделе и поболтаем обо всем подробнее.

… И надо же такому случиться! Именно в это время меня «нашел» еще один старый знакомый. Это было похоже на наваждение! Мы и с ним простояли битый час у окна на нашем этаже, и с ним тоже обсудили превратности судьбы.

Финалом нашей встречи стало вот такое коммюнике: если в моем поле зрения обнаружится достойная молодая леди, эту леди нужно срочно познакомить с моим другом.

Путем несложных вычислений (до двух я считаю довольно бегло) я поняла, что моя умница и красавица Света и интеллигентный и элегантный Виталий – прекрасная пара.

Говорят, если помочь соединиться одиноким сердцам, семь грехов снимается. Мне захотелось срочно избавиться от семи грехов. В том, что я накопила их и побольше к своим тридцати годам, я не сомневалась.

«Виталик, – позвонила я в ближайший вторник своему другу, – включи телевизор сегодня в семь вечера, там будет одна очень интересная передача – „Для тех, кто выбирает бизнес“. – „А какой бизнес выбираю я?“ – унылым голосом спросил друг. Но передачу посмотрел.

Он позвонил мне, как только пошли заключительные титры: „Я тебя правильно понял?…“

* * *

…По соседству со Светой и Виталиком в четырехкомнатной квартире поселилась молодая семейная пара – Марина и Игорь. Дружные предприимчивые ребята к моменту знакомства со Светланой и ее мужем наладили неплохой семейный бизнес, который уже начал приносить ощутимые результаты – ну, вот эту новую квартирку в неплохом районе, например.

Веселая болтушка Марина, двоюродная сестра которой уже несколько лет жила замужем во Франции, однажды выдала блестящую идею.

„Куда хочет поехать обыватель?“ – спросила она мужа. Муж пожал плечами. Он, во-первых, отнюдь не считал себя обывателем, во-вторых, хотел поехать на рыбалку в Карелию. Не дождавшись ответа, Марина ответила себе сама: „Правильно, обыватель хочет в Париж! Ну, помнишь: „Опять хочу в Париж…“ – „А что, уже бывал?“ – „Нет, уже хотел…“

Муж поморгал глазами. Он как раз был в Карелии прошлым летом…

Маринка махнула на него рукой и споро взялась за дело.

После того как она запустила маховик этого рискованного предприятия, к делу живо подключилась французская сторона в виде кузины и ее супруга. С ними темпераментной, фонтанирующей идеями Маринке было куда проще общаться, чем со своим послушным и исполнительным, но безынициативным супругом.

Короче говоря, туристическое агентство „ИгМа“ предлагало всем желающим туры выходного дня в „столицу моды, духов, любви, художников и поэтов…“ – Париж!!!

Как и было предсказано, недорогие коротенькие туры пользовались стойким успехом. Маринка хохотала все звонче, автобусов у них появлялось все больше…

* * *

…Свету и Виталика связала любовь с первого взгляда. Не было ни малейшей моей заслуги в том, что высокий, темноволосый, смуглый, в одежде зимой и летом предпочитающий светло-бежевую гамму, пахнущий „Cool Davidoff“, похожий на конквистадора Виталик понравился зеленоглазой рыжеволосой красавице Светлане.

Их высокое чувство не ослабили ни наличие у Виталика двоих детей от предыдущих браков, ни отсутствие столичной прописки у Светы. Ее не волновали вопросы алиментов и сложное положение мачехи, а он сразу понял: перед ним не охотница за квартирой в столице. Все было чисто и бескорыстно в их порыве друг к другу. Настолько, что они, презрев условности, стали просто жить вместе – гражданским браком.

И очень долго все было прекрасно в этой семье. Потому что любовь в их жизни случилась очень вовремя. Так бывает.

Да, все было хорошо. Ничего, даже случавшиеся иногда размолвки и объективные трудности, их совместную жизнь не омрачало. Ну, разве что Виталик, который был намного старше Светланы, больше не хотел детей – категорически.

Прошел год, второй…

* * *

Света, чей офис теперь – ура, ура! – располагался поблизости от меня, приходила к нам в редакцию очень часто. И я стала чаще бывать у нее на работе. Встретимся, поделимся, посекретничаем, покурим, кофейку попьем и разбежимся…

„А почему все-таки не поженитесь?“ – однажды спросила я. Услышав ответ, слегка насторожилась.

…Когда-то мама научила меня простенькому „тесту“ – любишь ты мужчину или это просто увлечение. Надо честно ответить самой себе на два житейских вопроса: хочешь ли ты накормить этого мужчину и хочешь ли родить от него ребенка.

Когда мы со Светланой обсуждали ее сложное (из-за неопределенности) семейное положение, я подумала: разве этот „тест“ неактуален для мужчины? Вполне! Но ни на один из двух вопросов Виталик не ответил бы себе „да“.

И если „кормить“ достаточно хорошо зарабатывающую Светлану не было особой необходимости (по крайней мере, для нее самой), то вот ребенок, в котором ей было однажды и навсегда отказано…

Я приуныла. Да Бог с ними, с грехами моими, со всеми семью. Жила с ними и еще буду жить, но вот за подругу было сильно обидно.

Я уже было начала вслух предавать анафеме тот день и час, когда их познакомила.

„Перестань, Юлька, – сказала мне Света. – Он меня любит, по-своему. И я его… тоже“.

Ох, как не люблю я эти расплывчатые определения: „по-своему“…

В общем, расстроилась я после того разговора ужасно. И мне даже стало казаться: то, что наши отношения со Светланой опять вступили в стадию „паузы“, было к лучшему: совесть моя была нечиста.

* * *

Пауза продлилась месяца два. Лето было в зените: стоял дождливый, грозовой июль.

Голос в трубке обрадовал меня и насторожил: „Ты не заедешь?“ – „Когда?“ – „Сегодня. Сейчас“.

Что-то случилось, а что? Небо за окном на глазах становилось фиолетовым, было душно, сердце стучало – то ли в преддверии грозы, то ли от каких-то неясных предчувствий…

Я долетела до Светкиного офиса вмиг: редко курсирующий автобус номер тридцать семь был мне просто „подан“, как только я принеслась на остановку. Я выпрыгнула из него на третьей от меня остановке и направилась, опасливо поглядывая на тяжелое небо, к знакомому строению. Зонт я впопыхах позабыла. Как только за мной закрылась дверь, в асфальт ударили дружные, крупные и тяжелые, как сливы, капли.

Путь назад был отрезан…

* * *

…Светина соседка Марина только на первый взгляд казалась беспечной болтушкой. Да, она много говорила, много смеялась, легко и бесцельно кокетничала. Но при этом головы своей ясной никогда не теряла. Наверное, поэтому все, за что она бралась, у нее получалось. Или почти все!

И в людях она отлично разбиралась. Это ей, опять же, в делах очень помогало. И не только в делах, на них, в конце концов, свет клином не сошелся.

Хлебосольная Марина любила устраивать у себя застолья экспромтом. Вот просто так: день был хороший, или просто хорошее мясо купила, или вино чудесное привез Игорь из Франции, или чебуреков захотелось. Неважно!“ Светка, Виталик! Кто дома? Давайте к нам, часам к восьми… У меня – плов…»

Заметив, что у соседки Светки стали в последнее время уж совсем тусклые глаза, Марина не стала расспрашивать – что, да почему. Она просто сказала ей, когда «девочки» вышли покурить на балкон: «Свет, давай на выходные скатаемся до городу Парижу, а где мой миленький живет?» Светка улыбнулась: узнала цитату из мультика – никакого миленького у Маринки в Париже не было…

«Поехали!» – наседала Марина. И толково объяснила ей, что сядут они в хвосте автобуса, без особого комфорта, но зато у Светки совесть не заболит, что едет бесплатно. Заверила, что по музеям ее водить не будет («А почему?» – затянула было Света. «А потому!» – отрезала Маринка), они походят по городу, подышат воздухом, наберутся свежих впечатлений… И все – за два с половиной дня! День отъезда – день приезда, один день! А?…

Виталик ничего против поездки не имел.

* * *

Мы сидели в небольшом офисном кафетерии, пили кофе. Уже минут пять. За эти пять минут Света, кажется, раза четыре спросила, не хочу ли я чего-нибудь съесть. Я четыре раза нервно ответила, что не хочу. Пауза, замечание по поводу грозы, еще пауза, затяжка…

Не дожидаясь пятого заботливого вопроса по поводу еды, я спросила: «Светка, ты чего молчишь-то? Где на выходные была?»

«В Париже», – сказала Света, повернулась ко мне своим тонким профилем со слегка вздернутым веснушчатым носиком и стала смотреть в окно. Но на этот раз пауза была недолгой…

* * *

…Главное было – правильно начать знакомство с Парижем. Светлана и Марина начали правильно. С Богом отпустив своих туристов вместе с гидом по достопамятным местам города их мечты, сами они уверенной поступью подошли к ближайшему уличному кафе и заказали бутылочку красного вина, «Кодду», кажется. Сели под пестрым зонтиком, вытянули слегка затекшие в дороге ноги…

О, это было отлично придумано! Вообще все было отлично. И то, что Света в дорогу надела черненькие джинсы, черный джемпер и удобные мягкие ботиночки без каблуков, и то, что с утра зарядил мелкий, редкий, очень приятный дождик, и то, что вместо экскурсии они решили таскаться исключительно там, куда упадет их заискрившийся под действием легкого вина любознательный взор.

Не однажды бывавшая в Париже Марина сначала зачастила было названиями улиц, какими-то историческими и литературными ретроспекциями… «Не надо, Марин. Давай так походим, посмотрим», – сказала ей Света.

Не надо. Ей вполне достаточно было смотреть на камни старых улиц и бликующие окна современных авангардных зданий, украдкой разглядывать патлатых и стриженых, стильных и грациозных парней и девушек, слушать музыку малопонятной французской речи… Высокая рыжеволосая девушка в черном тоже привлекала взоры, особенно на Монмартре. «Моментальный портрет, мадемуазель!» – переводила Марина. «Мадемуазель» улыбалась в ответ и качала головой. Хотя ей очень давно хотелось иметь именно «моментальный портрет», на котором, не успев подготовиться, она получилась бы… Какой? Такой, чтобы, посмотрев на себя со стороны, могла понять – какая она. Чего ждет от жизни. И, может быть, что будет?…

Они с Маринкой и не заметили, неторопливо расхаживая по старому городу, как время перевалило за полдень. Почему-то усталость совсем не ощущалась. Разве что хотелось где-то подольше посидеть…

И тут Светлану осенило: «Марина, ведь здесь же есть корпункт нашей газеты! Давай позвоним!» С парижским собкором Света была знакома – однажды встречались в редакции. При знакомстве симпатичный и очень коммуникабельный парень Дима активно выказывал ей всяческие знаки внимания, а потом, при расставании, очень насмешил приглашением: «Будешь в Париже – заходи…»

Димин телефон, к счастью, оказался в одной из записных книжек, взятых с собой. «У аппарата», – бодро откликнулся Дмитрий на звонок неведомого абонента, высветившегося на определителе. «Твое приглашение еще в силе?» – спросила Света, поздоровавшись, но не представляясь. «О! Светлана Викторовна! Солнце глаз моих! Девушка моей мечты! – закричал не на шутку обрадованный сюрпризным звонком Дмитрий. – Все мои прошлые и будущие приглашения, предложения, притязания и приставания в страшной силе! Ты где?» – «Мы где, Марин?» – спросила Света у подруги и повторила ее ответ в трубку. «Стойте на месте! Это совсем рядом!..»

Ну зачем стоять, когда можно расположиться за ближайшим столиком ближайшего кафе?…

Дима пришел минут через двадцать и не один. Высокий молодой мужчина, кажется, с ног до головы увешанный фотоаппаратурой, который шел с ним в ногу, не доходя десяти метров по направлению простертой руки Дмитрия, остановился, быстрым профессиональным движением вскинул свой «Canon» и навел на сидящих за столиком красивых молодых женщин объектив. «Canon» с готовностью зажужжал и щелкнул…

Вернувшись домой, Марина и Света долго рассматривали эту первую фотографию. Марина наклонила темноволосую голову к отливающему рубином бокалу, и вот сейчас, через мгновение, ее улыбка станет смехом. А у Светланы приподняты брови и чуть-чуть приоткрыт рот. «Ты что, удивилась?» – спросила Марина, вглядываясь в Светино лицо на фото. «Нет, я, по-моему, обрадовалась», – ответила Света. И убрала фотографию в сумочку. Она все-таки получила свой «моментальный портрет».

* * *

Этот портрет был одним из великого множества, сделанных в Париже Александром.

Так звали московского фотохудожника, старого собкоровского друга. Сам Дмитрий называл его при этом так разнообразно, что Свете моментами хотелось оглядеться: не присоединился ли к их четверке еще кто-то. «Сандерс! – окликал Дима друга. – А ну, запечатли нас!»

Через пять минут уже слышалось: «Санек, глянь-ка!» Потом: «Сашка… Сандро… Сандрелли…» Апофеозом прозвучало: «Сандвич!..»

Немногословный Димкин друг улыбался на добродушные подколки, прищуривал красивые серые глаза, послушно щелкал своими двумя или тремя крутыми фотоаппаратами.

Под бурным руководством Дмитрия они успели так много в этот первый день в Париже! Плавали по Сене на небольшом катере, потом, изменив своим «антиэкскурсионным» планам, облазили Нотр-Дам, потом метнулись в Версаль. Как без Версаля?… Там Александр сделал целую «фотосессию», попросив Свету попозировать. «Я назову ее „Черный принц“, – сказал он Светлане.

Конечно, это было очень красиво. Рыжая Светка, одетая и в самом деле, как „черный принц“ Гамлет, Александр, зорко следящий за ее меняющимся, как погода, лицом. Он так интересно двигался, бережно и надежно держа в руках свой фотоаппарат: то осторожно, как охотник, преследующий дичь, то стремительно, как танцующий перед взбешенным быком матадор…

Ему пришло в голову, что для одного фото нужно „подсветить“ Светке глаза. Ни секунды не задумываясь, стянул через голову свой джемпер, потом – майку… Дима и Марина встали рядом со Светкой на колени, растянув его белую майку так, что она бросила отблеск на лицо, и глаза в самом деле засияли!

Когда он одевался, Света заметила небольшой звездчатый шрам на спине, справа, чуть выше лопатки. Ничего не сказала: она знала, от чего бывают именно такие шрамы…

…Целый день то сияло солнце, то шел небольшой дождик. Света то доставала, то снова прятала зонт.

„Вот, это – честная парижская погода, – удовлетворенно констатировал Дима, подхватывая Свету под руку и пристраиваясь под ее черным большим зонтом. – Когда в ясном небе светит солнце, мне кажется, что я в Касабланке. А Париж – это дождичек, туман, серенькое небо…“

Александр улыбался, слушая Димкин треп. Он тоже был в Касабланке. Вообще, много где побывал за свои тридцать девять лет. Просто не умел вот так, как Димка, весело и беззаботно „клеить“ понравившуюся ему женщину.

А эта женщина ему очень понравилась. Он фотографировал и ее симпатичную подругу, но тут было другое. Светлану он фотографировал так, как если бы фото оставались не на пленке, а только в его памяти.

Вино и фрукты – это, конечно, здорово, но уже хотелось чего-то посущественней. Стало темнеть…

„Я тут одно кафе знаю семейное, недалеко от Лувра, пошли?“ – спросил у компании Александр. И они двинулись в путь…

* * *

Гроза уже давно кончилась.

А Света продолжала свой неторопливый рассказ. Она говорила то оживленно, весело, со смехом, с такими знакомыми с юности, забавными гримасками, то, наоборот, погружаясь в непонятную печаль. Впрочем, чего тут непонятного? Вот уж печаль-то ее понять было легче легкого…

* * *

„Такое маленькое уютное кафе…“ – предвосхищал впечатления своих спутников Александр. Проголодавшиеся спутники внимательно слушали, дружно печатая шаг в указанном направлении. – Хозяйка там – пожилая милая женщина, и у нее собака… Собакина корзина стоит возле камина, дрова потрескивают, собака зевает… Хорошо…»

«Кухня хорошая?» – задал вопрос практичный Дима. Александр кивнул.

…Кафе было замечательное, крохотное, столиков на восемь. И пожилая полноватая хозяйка Светке сразу понравилась, и квадратные столики, и скатерти на них в мелкую красную клеточку. В это время здесь было довольно людно, и по каким-то признакам Света поняла, что большинство этих людей хорошо знакомы, что они приходят сюда часто, может быть, каждый вечер.

И еще она поняла, что ей очень нравится…

Они сели за столик почти в самом углу. Александр повернулся в сторону горящего камина и… Света сразу, как только они вошли, обратила внимание на корзину возле камина. Она была пуста.

Александр повернулся к ним с грустной извиняющейся улыбкой: «Да, наверное, собаки уже нет. Она уже тогда была старая…»

Свою бесценную аппаратуру он снял и повесил на высокую спинку стула, чтобы не мешала и вообще, «отдохнула». Они дружно изучали написанное от руки (правда, на фирменных «картах») меню, когда к ним подошла незнакомка лет шестидесяти. «Пардон, мсье…» – начала она, обращаясь к Александру. Это было все, что поняла Света без переводчика. Александр поднялся навстречу женщине, заулыбался, выслушав речь мадам, стал ей что-то отвечать. Потом снял «Canon» со спинки стула, показал даме. Она почтительно прикоснулась и к остальным фотоаппаратам, покивала… Подала руку, которую, легко наклонившись, тут же поцеловал Александр, благожелательно улыбнулась его компаньонам и с достоинством удалилась за свой столик…

«Представляете, она каждый день снимает Эйфелеву башню, – пересказал короткую беседу Александр. – В любую погоду, в снег, в дождь, в туман, рано утром, днем, вечером… С одной точки! И утверждает, что пейзаж получается все время разный. Спрашивала, придем ли мы сюда завтра, она показала бы нам свои работы».

«Ты обратил внимание, – вмешался Дима, – у нее и мысли нет публиковать эти фото…»

Потом друзья коротко взглянули друг на друга и почему-то оба глубоко вздохнули. Света и Марина переглянулись. Заметив их недоумение, Дима сказал: «Сашка посоветовал ей, как можно было бы закончить эту серию. А она ему сказала: „Скоро эта серия закончится сама собой…“»

У Светки ком встал в горле. Стало ужасно жаль эту пожилую даму с ее трогательным хобби, стало невыносимо грустно оттого, что все и в самом деле скоро закончится – «само собой». Все!..

И тут атмосфера в кафе как-то неуловимо потеплела. То за тем столиком, то за этим раздавались приветственные возгласы. Друзья повернули голову в сторону двери, которая, вероятно, вела в кухню: там располагался эпицентр приветствий. Когда они увидели, почему так оживились люди, Света не смогла удержаться от слез.

Да, от кухни шаркающей стариковской походкой к своему законному месту, к своей отполированной временем корзине у камина шла собака – старый золотистый лабрадор!..

А Александр, кажется, обрадовался этой собаке больше всех. «Вот он!» – объявил он всем и особенно – Светке. И встретился взглядом с ее блестящими от слез большущими зелеными глазами.

* * *

Светка молчала довольно долго. Потом спросила: «Сигарет больше нет?» Отошла к буфету и через минуту вернулась с пачкой «Winston lights».

Щелкнула зажигалкой…

«Вот эта собака была мне необходима, чтобы я поняла, что же мне нужно в этой жизни, – сказала она. – Когда она пришла и заняла свою корзину, понимаешь… Это был момент счастья! Я была в очень хорошем месте с очень хорошими людьми. Я говорила и знала, что меня поймут. Я любила!..»

Последнее слово она едва смогла выговорить. А потом продолжила: «И знала, что меня любят».

* * *

…На следующее утро они расстались.

Я не стала спрашивать мою подругу, какого продолжения она ждет от этой прекрасной парижской истории. Мне показалось, это будет безжалостно. Наверное, были какие-то сложности у Него. Ее-то сложности были мне хорошо известны.

Света сказала мне сама то, что я давно готова была услышать. Она сказала: «Юлька, я уйду от Виталика».

* * *

…Сначала на адрес редакции пришел огромный пакет с фотографиями. Это был версальский цикл «Черный принц». На обороте каждого фото стоял штампик, похожий на экслибрис: имя автора, его телефон и электронный адрес.

«Что делать?» – трепетала в трубку моя Светка. «Звонить!» – рявкнула я. «Что я ему скажу?» – подвывала сквозь слезы подруга. «Спасибо – в первую очередь!» – железным голосом продолжала я…

* * *

«Спасибо» надо было сказать Маринке. За ее прекрасную идею поехать в Париж, за ее женскую солидарность и за… семь грехов, которые она с меня сняла.

Потому что давным-давно моя подруга Светка живет в Москве, замужем за своим фотохудожником. У них подрастает сын Тимми…

А у меня в редакции на стене по-прежнему висит ее большое фото из Версаля. На нем очень хорошо видно, какая она. Чего ждет от жизни. А вот теперь мне стало казаться, на этой фотографии вполне определенно читается, что будет…

* * *

На журфаке не учат на волшебников,

Не готовят дипломированных магов,

Нет в продаже подходящих учебников,

Да и кто доверит чудо – бумаге?

Но надежда на чудо остается,

Когда слово в чьем-то сердце отзовется,

А быть может, отзовется и выше:

Ты напишешь – и это услышат…

И однажды решили попытаться

Мы с подругой, самоучкою-феей…

…В общем, чудеса еще случаются.

Имена их – Сергей и Тимофей…

Сестра

Мой астрологический знак – Телец, а знак восточного гороскопа – Тигр. Если бы речь шла не обо мне самой, я бы сказала, что это забавное сочетание: выходит, в одном отдельно взятом человеке должны уживаться отважный хищник и… его потенциальная добыча, так выходит? Впрочем, если задуматься, именно так чаще всего и бывает. И не только у «тигротельцов». А кто из нас не склонен к «самоедству»?

Всегда собой довольны только самовлюбленные личности, абсолютные эгоцентрики. Но я в своем близком окружении, по-моему, таких не встречала. Или просто не общалась: самодовольные типы ведь несимпатичны, как правило. В общем, мне повезло. А вот самые красивые, успешные, известные люди из обширного круга моих знакомств обязательно имели какие-то претензии к себе. Не обязательно их афишировали, но проявляли. В виде скромности, в первую очередь. И это даже добавляло им обаяния.

В одном гороскопе я прочитала о Тельцах, что представители этого знака очень любят роскошь и красоту во всех ее проявлениях, а также сами «вносят много красоты и элегантности» в отношения с людьми. Согласна – про любовь к красоте. И по поводу общения с людьми тоже: изо всех сил стараюсь не допускать некрасивых взаимоотношений. Хотя случается, конечно.

…Я и сама, без подсказки гороскопа, давно заметила, что вокруг меня очень много красивых людей. И не только потому, что работаю в кино, общаюсь и дружу с актерами: у них ведь красота – часть профессии. Нет: просто судьбе было угодно так «украсить» мою жизнь.

* * *

…Однажды к нам в редакцию зашел знакомый фотограф и похвастался свежей фотосессией: взял да и наснимал молоденьких журналисток из своей газеты на фоне цветов. В общем, вышло неплохо, ну… Незатейливо, конечно, почти открыточно, но как бы символично: «Цветущая юность». Показал фотографии, а потом, окинув профессиональным взглядом нас с моей коллегой Леной, неожиданно резюмировал: «Я могу сделать красавиц даже из женщин… средней красоты». Мы сразу поняли, что последнее замечание касалось конкретно нас, но хохотать принялись только после его ухода. И с тех пор нет-нет да и вспомянем про нашу, в самом деле, достаточно среднюю красоту…

Впрочем, что касается моей коллеги, я никогда не соглашусь с этим смешным определением. Не только на мой взгляд: Лена-то как раз красивая. По образованию дизайнер, она обладает очень развитым эстетическим чутьем: у нее не бывает безвкусного макияжа, одевается она в вещи изысканных приглушенных тонов и при этом держится со скромным достоинством. Все это немудрено принять за «среднюю красоту». А на самом деле она очень хороша собой.

Я сама никогда красотой не отличалась. Но страдала от этого разве что в очень ранней юности. Да, последний бурный всплеск неприязни к своим несовершенствам припоминаю в девятом классе. Я, девочка из глубокой российской провинции, приехала в столичный Минск, пошла в новую школу. О ужас: я впервые в жизни оказалась радикально белой вороной. Моя начитанность, какой-никакой интеллект, маломальские успехи по некоторым предметам в глаза никому не бросились, а вот явное отставание в области моды… Да еще и узел волос на затылке, заколотый «бабушкиными» шпильками, вместо популярной в то время прически «паж»…

Конечно, для военного городка в сердце таежного Урала я была вполне на уровне: у нас всегда было очень неплохое снабжение, в магазине – много импортных вещей: финская и чешская обувь, югославские колготки, французская косметика. Но тут – социалистическая Европа рядом, мои одноклассники ездят в Польшу и Литву к родственникам, привозят какие-то невообразимо модные вещи, какую-то потрясающую бижутерию, носят в школу пластиковые пакеты «Мальборо» и прочую заграничную ерунду, фарцуют потихоньку… Закомплексуешь, пожалуй, в пятнадцать-то лет.

Потом это прошло. Просто – все встало на свои места. И, познакомившись поближе с моими новыми ослепительными одноклассницами, я сама не захотела с ними дружить. И перестала завидовать их тряпкам.

Во-первых, взрослея, я нашла свой стиль. И вообще… Кто-то из великих греков, кажется, Сократ, произнес, обращаясь к красивому юноше: «Поговори со мной. Я хочу убедиться, действительно ли ты красив?» Когда я освоилась в новой среде, то поняла, что две главные красавицы и модницы нашего класса, блондинки с «рифмующимися» звучными польскими фамилиями, мне совершенно не интересны. И не кажутся такими же неотразимыми, как в первые дни, когда я их увидела. И я совсем не хочу быть на них похожей. Да и не буду никогда. То есть постараюсь для этого все сделать.

А вот девочки попроще, не «центровые», показались (и оказались, во взрослой жизни!) гораздо симпатичнее, умнее. И успешнее, пожалуй. Я убедилась в этом, один только раз сходив на встречу со своими одноклассниками: меня ведь с ними связывали всего лишь полтора года совместной учебы. В общем, я со своими подростковыми выводами не ошиблась. Грустно.

…Но я же – о красоте!

* * *

Знакомство с будущей свекровью – необыкновенно волнующее (… или как потрясающе неграмотно принято говорить «у нас, в искусстве» – волнительное…) событие. Многие меня поймут.

Проходит это мероприятие у всех по-разному, но более или менее сильное ощущение неловкости остается почти у каждой невесты. Кажется: не то сказала, не так оделась, в общем… Произвела совсем не то впечатление, которое хотелось бы.

Как правило, никакого решающего значения в будущем этот визит не имеет, но все же, все же…

Давным-давно, без малого четверть века назад, подобный визит матери своего будущего мужа нанесла и я. Что ж… Была принята с максимальной сердечностью, вела себя не совсем естественно, но невестой я была довольно взрослой, поэтому близко к сердцу ничего не приняла. Очень любила будущего мужа, и это делало все прочее второстепенным.

Визит приближался к финалу, когда раздался звонок в дверь.

Мой будущий муж пошел открывать.

– Моя сестра Валерия, мисс Чижовка, – рекомендовал он вошедшую девушку. Он тоже волновался, поэтому немного переигрывал с раскованностью…

А вот сестра Валерия не стала подыгрывать брату. Она просто стояла посреди прихожки и ясно улыбалась мне. Не улыбаться в ответ было невозможно! Девочка – ей было тогда шестнадцать – была такой прелестной, что у меня просто зашлось сердце и выступили слезы на глазах. Высокая, тоненькая, превосходно сложенная, она высоко держала темноволосую кудрявую головку на стройной шее: как ручной олененок, знающий, что он прекрасен, что его все любят. На ней была надета белая легкая блузочка и темная коротенькая юбка – как пионерка, только без галстука. Темные брови, яркие карие глаза и открытая улыбка: она была и похожа на брата, и совсем не похожа на него. Больше всего она была похожа на Скарлетт О’Хара из фильма «Унесенные ветром», если бы Вивьен Ли была в то время школьницей.

– Я на минутку! – объявило небесное создание. – Мне надо бежать, меня ждут! Сделай мне бутерброды!

Последняя просьба была адресована матери. Та в ответ сурово приказала:

– Иди, умойся сейчас же!

Не знаю, зачем надо было умываться «мисс Чижовке», неужели смыть реснички? Но Валерия послушно умылась и, взяв пакетик с бутербродами, действительно убежала.

Мы вышли на лоджию – оттуда можно было проследить путь сестры.

Она шла мимо школы, в которой училась, время от времени оборачиваясь, и махала нам свободной от пакета с бутербродами рукой. И шла очень красиво, грациозно. Потом я узнала, что она, уже года четыре, серьезно занималась народными танцами – отсюда и грация, и прямая спинка, и этот легкий шаг.

Девочка уходила и оглядывалась, обращая к нам свое прелестное лицо, и прощально махала тонкой рукой. Пока не скрылась за углом школы. Я украдкой посмотрела на будущих родственников: справа стояла свекровь, слева – будущий муж. У них были вполне бытовые выражения на лицах.

А я поняла, что навсегда запомню этот день и то, как Валерия шла по солнечной улице. Как воплощение прекрасной юности – так же быстро уходящей, иногда оглядывающейся, чтобы мы запомнили, какой она была…

* * *

Некоторые жизненные истории так и просятся на бумагу. Мало того, с каким удовольствием я воплотила бы эти истории в киносценарии! Какие мелодрамы вышли бы из-под моего пера, с элементами детектива и комедии! Или трагикомедии. Ах, как бы прописала я характеры персонажей, закрутила бы интригу… Сама себе завидую!

Конечно, что-то, бывшее в реальности, утаила бы: как говорится, «живы еще участники событий». А что-то, пользуясь правом автора, я бы изменила и приукрасила. Но основную цепь событий и, главное, эффектный финал обязательно сохранила бы. Потому что именно завершение делает череду последовательных эпизодов настоящей Историей. В итоге то, что просто происходило день за днем, год за годом, друг за другом, обретает черты почти фатальной закономерности. И уже можно делать какие-то интересные выводы. Даже для потомков!..

Эх, «для потомков»… С «теперьками» бы разобраться…

* * *

После свадьбы я переехала жить к мужу, вернее, к его родителям.

Валерия безропотно отдала нам свою комнату – она была маленькой, но отдельной, а сама переехала в проходной «зал».

Ничего! Мы из-за этого не поссорились. Вечно чем-то занятая, она и дома-то бывала нечасто: то у нее репетиции, то свидания, то на дискотеку убежит, то в кино…

Я как хорошая советская девушка замуж выходила с припасенным матерью приданым – несколькими комплектами постельного белья, разнообразной посудой – сервизами и кухонной утварью.

Среди свадебных подарков мы с Валерией радостно обнаружили очень красивую портьерную ткань – целый рулон.

Я полюбовалась и развела руками:

– Ну и что с ней делать? Отнести в ателье?

– Ты шутишь? – совершенно искренне изумилась сестра. – Да мы их вечером повесим!

И принялась за дело!

Ну, для начала, конечно, она позаворачивалась перед зеркалом в это полотнище, то накинув и задрапировав его в виде римской тоги, то подхватив на талии и соорудив «роброн»… И все-то на ней смотрелось отлично!..

А потом Валерия привлекла к работе меня. В мои обязанности входило держать ткань так, чтобы ей было удобно резать – огромными, острейшими портновскими ножницами, которые нашлись у запасливой свекрови.

Размахивала этими ножницами, как Чапаев шашкой! В смысле, бесстрашно и отважно!..

А потом, напевая, ловко сострочила в нужных местах, плавно нажимая на педаль швейной машинки. К вечеру наши с ней, смежные, комнаты преобразились – шторы очень украсили интерьер.

И мастерица сияла от удовольствия, чувствовала себя волшебницей…

* * *

Грациозная девочка, похожая на Вивьен Ли, закончила школу. И, спустя положенный на подготовку к вступительным экзаменам срок, с треском провалилась в какой-то институт, выбранный ею по принципу «куда все, туда и я». В Политехнический, кажется. Или в Нархоз?… Очень было модное учебное заведение в дни моей молодости.

До того, как она сдала документы для грядущего провала, был выпускной вечер. Прекрасная, как мечта, она побежала навстречу взрослой жизни, которая начиналась сразу после получения школьного аттестата. На торжественное событие пошли все, кроме свекрови: я, муж и свекор. Любимица всей семьи получила аттестат, а также две грамоты за отличные успехи – по физкультуре и, как это ни странно мне показалось, по военному делу.

…Интересно, а в современных школах военное дело преподают? Автомат Калашникова разбирают?… Тогда разбирали. И противогаз натягивали, дышали в нем, как Дарт Вейдер…

Оставив нашу Золушку веселиться до утра, взрослая часть семьи пошла домой, бережно унося полученный нашей младшенькой не блестящий, но от этого не менее ценный аттестат. Дело в том, что по сей день существует красивая «выпускная» традиция: не только встречать рассвет, но и терять аттестаты о среднем образовании. В общем, важный документ мы забрали с собой.

Свекор по пути задумчиво смотрел в землю. Безумно любивший дочь, он подозревал, что мы не в восторге от результатов ее десятилетней учебы, зафиксированных в тоненькой серой книжечке. Мы деликатно молчали, стараясь скрыть разочарование. Все ж понятно: хотелось бы, чтобы наша девочка поступила в институт, получила высшее образование, а не продолжала трудовую династию рабочих Минского подшипникового завода…

Свекор первый прервал молчание. Уже в лифте, несущем нас на шестой этаж нашего дома.

– Я в нее верю, – твердо сказал он. Говорил он всегда с небольшим белорусским акцентом, с твердым «р». Получалось – «веру». И от этого его твердая вера в дочь была еще более трогательной.

Мы что-то бодрое и оптимистичное заверещали с мужем, перебивая друг друга, что, мол, мы тоже верим, тоже!.. Жалко было папу: он очень старался верить в нашу очаровательную троечницу.

На самом деле, веры было маловато. Любви и надежды – сколько хочешь, а с верой – напряг. Потому что при неважном аттестате и этакой красоте у нашей девчонки был один шанс из ста поступить в институт и девяносто девять – выскочить замуж.

Тем более, что поклонников у нее было – хоть отстреливай, а совершеннолетие приходилось на очень недалекий ноябрь. Так-то.

* * *

«Лихие девяностые». Русское слово «лихой» многозначное: это и плохой, и бесшабашный, и решительный. В общем, всего хватало в эти годы, которые позже назовут «периодом накопления первичного капитала».

«Лихие девяностые» медленно поднимали свои бритые головы… Я была молодой женой, у меня у самой наступил «период накопления» первичного семейного опыта, многие вещи я ухитрялась как-то игнорировать – бытовые трудности, например. Но даже для меня музыкальным фоном того времени была песенка группы «Любэ» – «Глеб Жеглов и Володя Шарапов…» Помните, про «банду и главаря»?…

Навалившиеся невесть откуда серьезные материальные проблемы люди решали по-разному. Кто-то бегал по магазинам в надежде реализовать талоны на первоочередные товары народного потребления. Кто-то ездил в соседнюю Польшу, торговал на польских рынках яркими пластмассовыми ведерками и тазиками, искусственными цветами, игрушками, прочим ширпотребом.

Люди искусства выкручивались по-своему: сколотив временные творческие коллективы, старались выехать на подработку за рубеж. Далеко, бывало, уезжали: один мой знакомый актер трудился в мужском стриптизе на Тайване!..

Не всем, конечно, выпали подобные испытания, большинство пробавлялись танцами в костюмах. Выступали, естественно, не в Карнеги-холле, а в маленьких ресторанах, на дискотеках. Европейские дискотеки, кстати, это не совсем то, что принято называть этим словом у нас. Это всегда небольшое шоу на сцене – танцы, песни, фокусы, прочие шутки и репризы. Вот там наши профессионалы и полупрофессионалы реализовывали свои таланты и зарабатывали денежки, пусть небольшие, зато в твердой валюте. На родине в те годы в ходу были «зайчики», а зарплаты измерялись в диких цифрах с несуразным количеством нулей. Было трудно.

Предложение поучаствовать в зарубежных гастролях поступило нашей красавице зимой. После успешно проваленных вступительных экзаменов она тунеядствовать не стала и к тому времени уже трудилась. Как сейчас помню, моя мама-юрист устроила ее в архив одного из столичных судов под руководство крайне строгой начальницы. В этом крылся глубокий воспитательный момент. И надо сказать, он сработал. Зря в этой жизни вообще ничего не бывает: именно из-под начала требовательной женщины наша девочка вышла исполнительным, дисциплинированным, буквально вышколенным клерком. Она четко уяснила, где, с кем и как себя надо вести: суд – место суровое, разгильдяйству здесь не место, сантиментам – тоже. Никто не принимал в расчет славный характер девчонки, ее добродушие, общительность, не говоря уже о привлекательной внешности: здесь ценилось только четкое выполнение всех указаний начальницы. И Валерия старалась: была неулыбчивой и корректной. Научилась молчать часами: в суде повсюду требуют тишины. В общем, многому научилась. Уставала только. И часто плакала дома…

…Кто бы мог подумать, что именно юриспруденция однажды станет делом ее жизни? И ни один из приобретенных опытов не пропадет впустую?…

Когда она, отчаянно труся, объявила домашним, что один продюсер собирает девичью танцевальную группу для работы в Болгарии, а три ее подруги по ансамблю народного танца уже записались… И она… как бы… тоже могла бы… и хотела бы… А можно?… Все глубоко задумались.

Было ясно: девчонка чахнет в пыльном судебном архиве. Чтобы добраться на работу в другой конец города, ей приходится вставать рано, «как на утреннюю дойку». В суде вообще тяжело и неинтересно.

…А солнечная Болгария, международный курорт, лето, танцевальная программа в развлекательном центре… Все это кружит голову, обещает – как минимум – интересный отдых, а как максимум – какие-то невероятные перспективы…

Продюсер оказался знакомым: мой муж с ним когда-то работал в одном коллективе. Болгария показалась не такой уж далекой страной. Договор – вполне легальным. Всего-то три месяца… Ну пусть отдохнет девчонка. Немножко денег заработает, тряпочек себе привезет. Ничего страшного.

Повторюсь: народ в те годы зарабатывал всеми возможными и невозможными способами. Здесь же все казалось более или менее надежным.

Отпустили.

…До самого отъезда Валерия со своими подругами по группе шила какие-то концертные одежки в блестках, бегала репетировать, оформляла визы и вообще, пребывала в самом радужном чемоданном настроении. Весь этот щебет поднимал настроение и нам.

В аэропорт поехали провожать нашу любимицу всей семьей, включая свекровь. Но, кроме свекрови, никто, прощаясь с «болгаркой», не плакал. А сама она просто пританцовывала от радости! Как будто репетировала такое близкое счастье!..

Она улетала на три месяца. А вернулась домой только через шесть лет.

* * *

Сейчас уже трудно восстановить все ее приключения за границей. Тем более, что всего она наверняка так и не рассказала никому. Я же не зря упомянула о ее работе в суде: девочка туго усвоила правило номер один – «лишнего не говорить».

Отмечу лишь некоторые события.

Сначала все было неплохо. Девчонки выступали в молодежном развлекательном центре на курортном побережье, вошли в режим, освоились в городе. Непьющие и некурящие белорусочки днем загорали, купались, ели фрукты, а вечером работали на сцене. Им даже романы крутить было незачем! Достаточно было аплодисментов публики!

Она присылала нам яркие открытки с веселыми посланиями: мобильников в ту пору не было, звонить – дорого. Свекор собирал ее коротенькие приветики, иногда перечитывал, когда уж очень скучал.

Открытки приходили очень долго. Они оставались веселыми, жизнерадостными, с множеством восклицательных знаков и тогда, когда продюсер «кинул» их и исчез в неизвестном направлении вместе со всеми заработанными деньгами.

При таком раскладе в развлекательном центре их держать не стали. Девчонки оказались на улице. Две из них, обливаясь слезами, бросились искать белорусское посольство. Оно оказалось довольно далеко от городка, в котором они работали. Что ж, упросив хозяина, артистки «натанцевали» себе на билет до Софии.

А вот наша сестра решила иначе. Она не захотела возвращаться домой заплаканной дурочкой, которую обманули и бросили. Она решила не сдаваться: работать, заработать и вернуться домой – так и тогда, как планировала. Подруга Женька со щенячьим восторгом поддержала отважную авантюристку и тоже осталась!..

…Если бы кто-то из нас был рядом! Разве бы мы позволили ей так рисковать?…

Знаете, что дальше сделала Валерия? В небольшом курортном городке она нашла единственную русскую женщину, которая была замужем за болгарином. Она рассказала ей все, как есть, и попросила помочь найти работу. Не обязательно «артистическую»: чтобы, во-первых, не голодать, а во-вторых, заработать… на новые костюмы! И тогда – снова танцевать!

Наша бывшая соотечественница пожалела девчонок и помогла всем, чем смогла: дала денег на первое время, нашла им дешевую квартирку, устроила мыть посуду в «благотворительную» столовую.

Курортный сезон был в разгаре. Девчонки, мягко говоря, не скучали – весь день был расписан по минутам. Но даже в этом суровом трудовом режиме Валерия находила время, чтобы черкнуть пару строк домой: «Приветики, мои родные! У меня все хорошо! Я научилась печь банницу, вернусь – попробуете, это вкусно! У нас жарко, а у вас? Целую – ваша Валерия».

Самое интересное: все, что она писала, было правдой. Просто – не всей правдой. Она научилась готовить банницу и еще десяток таких же сытных и, главное, очень дешевых блюд. Да, Валерия научилась не только готовить, но и экономить. Например, одной курицы им с Женькой хватало на неделю вполне сносного питания! Фрукты и овощи они покупали на рынке, научившись сбивать цену до минимальных цифр. Для этого пришлось экстерном выучить болгарский язык, что само по себе было очень неплохо. Потому что именно по-болгарски она договорилась о новой работе – они с Женькой придумали танец, который понравился хозяину небольшого кафе на выезде из города. Так и жили две белорусские Золушки: с утра до вечера мыли посуду, с вечера до полуночи танцевали в кафе…

По закону жанра (а мы имеем дело с авантюрной мелодрамой) самое время появиться прекрасному принцу. И он появился.

Македонец со швейцарским паспортом немного ошибся адресом, заглянув в столовую, где работала Валерия. Она как раз собирала грязную посуду с освободившегося столика. Он увидел ее, в белой униформе, в косыночке, скрывающей волосы, в пластиковых шлепанцах, и потерял дар речи. Но даже если бы оперативно обрел его, в тот же миг, Валерия все равно ничего не поняла бы. Элмас говорил по-немецки и по-македонски. Валерия не знала ни того, ни другого.

…Забегая вперед, сообщу: впоследствии Валерия выучила и немецкий, и македонский. Вместе с английским, который она худо-бедно изучала в школе, и болгарским, овладеть которым заставила нужда, в ее активе оказалось четыре европейских языка. Хранящийся дома аттестат по баллам начал заметно отставать от своей хозяйки…

Элмас подошел к юной посудомойке. Наверное, его, как и меня когда-то, поразила эта чистая, открытая красота. Он начал тщательно подбирать слова. Немецкие Валерия пропускала, как радиопомехи, а в македонских обнаружила сходство с белорусскими и болгарскими. Ну и, разумеется, цель беседы ей была ясна с самого начала: смуглый красавец с сумрачными глазами хотел с ней познакомиться. Она не стала скрывать свое имя.

Слово «ресторан» на всех языках звучит примерно одинаково, поэтому Валерия поняла, что ее приглашают. Но – из соображений осторожности и практичности – предложила пригласить и ее подругу Женю.

…Женя в школе изучала немецкий. Она смогла объяснить Элмасу, что с ними произошло. А он смог объяснить девушкам, что у него есть возможность помочь им выехать в Швейцарию. Он не был ни сутенером, ни еще каким-то теневым дельцом: в Швейцарии они с братом торговали подержанными машинами. Просто он влюбился. И девочки, посовещавшись, решили рискнуть еще раз.

Валерия сначала позвонила домой, а потом написала вслед очень длинное подробное письмо. Я бы сказала, аргументированное. Нам, в нашей преодолевающей трудности стране, нелегко было убедить ее бросить все и сейчас же вернуться. Оставалось только просить: «Береги себя». Вот и все.

* * *

Я долго думала, как вместить в мое повествование рассказ о шести годах, проведенных Валерией в самом нейтральном из европейских государств. И поняла, что, наверное, не буду этого делать совсем. Сообщу только, что Элмас, выправивший своим подопечным какие-то полулегальные документы, разрешающие работать в Швейцарии, смог вывезти их туда. Даже пастор Шлаг в свое, военное время сумел это сделать, а в наши дни все оказалось гораздо формальнее и проще. Лыжи не понадобились.

В городе, где жил и работал смуглый гражданин Швейцарии, была обширная диаспора выходцев из бывшей Югославии. Поэтому с трудоустройством двух юных танцовщиц в стиле «модерн» проблемы не возникло. С жильем – тоже, потому что Элмас вскоре стал гражданским мужем Валерии. И был им в течение шести лет.

…И все-таки наша повзрослевшая сестра вернулась домой. Ее международная история не могла иметь счастливого конца – по определению, как принято выражаться.

Во-первых, Валерия получила серьезную профессиональную травму: как говорят спортсмены и танцоры, у нее «полетел» мениск. Ей предстояла операция, какое-то время она нуждалась если не в уходе, то в помощи.

Во-вторых, самым роковым образом выяснилось, что добрый, заботливый, влюбленный Элмас, неоднократно делавший ей предложение руки и сердца, давно и безнадежно (по причине мусульманского вероисповедания) женат. Боясь потерять Валерию, он скрыл от своей юной подруги наличие жены и троих детей, живущих на исторической родине. А она уже, оказалось, окончательно решилась дать ему свое согласие…

* * *

Вернувшись в Минск, Валерия легла в специализированную клинику.

– Гимнастка? – спросил у нее хирург.

– Танцовщица, – ответила сестра.

– Ну, все, танцы кончились, теперь будешь только петь, – со свойственным медикам добродушным цинизмом оповестил он пациентку.

Физические страдания, как ни странно, помогли ей преодолеть душевную травму. Прихрамывающая, но со своей всегдашней светлой улыбкой, она приехала к нам в гости. И буквально с порога объявила:

– Я буду поступать в институт.

Мы горячо поддержали сестру. Ну, конечно! А как же! Жизнь-то продолжается!..

Верно принятое решение – половина успеха.

Еще было решено, что на время подготовки к вступительным экзаменам Валерия переедет к нам: к счастью, это время совпало с моим отпуском. Я взялась «репетировать» ее по всем нужным предметам – истории, литературе, русскому языку.

Надо отдать должное нашей девчонке: она рьяно взялась за дело. Вспомнила то, что забылось после школы. Выучила то, чего не удосужилась выучить в «школьные годы чудесные». Я писала конспекты по истории, в лицах пересказывала произведения русской литературы, которые по какой-то причине прошли мимо нашей абитуриентки, придирчиво «гоняла» ее по всем вопросам.

Весело нам было при этом – безумно! Мой муж, равно как и кошка с собакой, был предоставлен сам себе. Мы мало спали, что попало ели, много курили и все что-то повторяли и повторяли… И почему-то совсем не уставали: энергия подвига подпитывала наши силы. Валерию не зря охватил такой азарт: ей обязательно нужно было поступить в институт, преодолеть этот рубеж, открыть новую страницу в своей жизни. Еще раз доказать себе самой: она никогда не сдается, она все может!

Она все смогла. Последним по счету экзаменом был «иностранный язык». Валерия, в школьном аттестате которой фигурировал вполне «удовлетворительный» английский, сдавала на вступительных язык Шиллера и Гете.

На немецком случился смешной инцидент. Дама-экзаменатор выслушала ответ по билету и задала еще один вопрос. Послушала ответ, немного нахмурилась, как будто осталась недовольной, и опять что-то спросила. Валерия спокойно отвечала, но заметила: что-то даме не нравится. А что? «Пятерка» по немецкому была нужна, чтобы укрепить положение: за предыдущие предметы были получены две «четверки» и «пятерка».

Прежде чем поставить необходимый балл в ведомость, дама все же обнаружила причину своего недовольства:

– Извините, девушка. У вас какой-то странный акцент. Не могу понять, какой…

Валерия сказала мне, что сразу почувствовала себя радисткой Кэт, кричавшей «мама» по-русски. Улыбнулась своей обаятельной улыбкой и легко ответила:

– Я шесть лет прожила в Швейцарии.

– Вот! Я же чувствую, что-то не то!.. – подняла палец дама. Но «пятерку» поставила.

…Признаться, тогда мне было не совсем понятно: почему с детства грезившая об артистической карьере Валерия, в конце концов, выбрала не Академию искусств, не Университет культуры, а юридический институт? А вот минуло более двадцати лет, и я больше не удивляюсь. Ее самообладание, способность к принятию верных решений, врожденное чувство справедливости и гибкий природный ум очень пригодились в профессии. Мой свекор (его уже нет на свете, к сожалению…) не зря верил в свою девочку.

Через год Валерия вышла замуж, еще через год родила сына. Все у нее, слава Богу, хорошо. И она по-прежнему очень красивая.

* * *

Для определения некоторых событий в моей жизни я придумала однажды туманную формулировку, которая мне как журналисту и филологу до сих пор кажется удачной. Она ни о чем конкретном не сообщает, но само построение фразы таит в себе некую драму, некое подобие то ли греческого речитатива, то ли былинного вступления… Вот эта фраза: «Когда в моей жизни случилось то, что случилось…»

Вот. И на этом месте собеседнику как бы предлагается сочувственно и глубокомысленно покивать головой: «Да, мол, да… Бывает… Что уж…»

Воспользуюсь еще раз!

Когда в моей жизни случилось то, что случилось, многочисленная родня мужа, как по команде, перестала таковой являться.

Единственным человеком, который не позволил себе в одночасье предать то хорошее, что нас долгие годы связывало, была и остается Валерия.

В общем, по всем приметам, Сократу она понравилась бы…

* * *

Как ни была бы наша жизнь пестра,

Какой сквозняк ни продувал бы души,

Я все надеюсь: позвонит сестра,

Чей тихий голос мне, как прежде, нужен.

Как боль порой сердечная остра…

Что там в рецепте? Почерк так небрежен!

Но все пройдет, лишь позвонит сестра:

Слова ее просты и голос нежен…

«Благословите детей и зверей…»

Люся и Кэрри

Все собаки попадают в рай. А кошки?…

Двадцать лет назад на работу к моему мужу пришел его племянник Виталик, который жил по соседству, и стал просить, жалобно сделав бровки домиком:

– Дядя Сережа, возьми котенка. У нас в подвале большие коты маленьких бьют.

Он знал, что добрый дядя Сережа с детства любил кошек: бабушка даже называла его «кацiны татка». А у мужа, буквально на руках, «карт бланш»: он знал, что я не против котенка, несмотря на то, что в доме уже жила взрослая собака.

– Выбери самого худого и принеси, – разрешил он.

Не прошло и часа, как по архиву нотариальной конторы, в которой работал муж, уже разгуливал, тоненько мяукая, худой котенок самой плебейской пестрой окраски (серая, белая и чуть-чуть коричневой шерстки вразнобой). Котенок не знал, куда попал, не догадывался, что надо дожидаться конца рабочего дня, чтобы ехать в другой дом, но тут было тепло, никто не гнал, не бил и даже угостили колбаской. Котик имел очень симпатичную мордочку и «прическу»: на белом лобике серая шерстка росла так, как будто это был прямой пробор у девочки с косичкой. Он и был девочкой. Когда муж привез кошечку домой, я пригляделась к ней, послушала тоненький голосок и сказала: «Это – Люся».

Моя редактриса, узнав о прибавлении в семействе, осведомилась, не в ее ли, Людмилы Ивановны, честь названо животное. Я заверила ее, что отнюдь: это просто счастливое совпадение. Тем более что по «отцу» наша Люся получалась Сергеевна. И добавила, на всякий случай, во избежание домыслов, что в мои планы не входит вымещать на «тезке» начальницы свои отрицательные эмоции – подобно японским рабочим, которые колотят почем зря чучело шефа, установленное у входа в офис для снятия стресса.

У мужа есть тетя, которую тоже зовут Люсей, но факт наречения кошки крещеным именем мы от тети скрыли. Тоже могла неправильно понять.

* * *

…Наша кошечка оказалась счастливицей из счастливиц. Всех котов, обитавших в подвале дома, где жил племянник Виталик, работники ЖЭСа согнали в один отсек, заварили вход и оставили умирать «естественным» образом. Коты страшно кричали несколько дней. Протесты жильцов дома и попытки взломать заваренную дверь ни к чему не привели. В общем, из этого кошачьего Освенцима по счастливой случайности выжила одна Люся. Ей суждено было прожить на свете почти двадцать лет…

* * *

Добрейшая наша Кэрри, коричневый доберман, приняла кошку индифферентно. Она не гоняла котов во дворе, и вообще, практически не проявляла агрессии ни к кому. Поэтому нового члена семьи приняла спокойно: бесцеремонно обнюхала и… перестала обращать внимание. Ну, Кэрри вообще была особенная собака. Как будто и не доберман, а лабрадор, у которого агрессия отсутствует на генном уровне.

Люся, дитя подвала, выгнула было спину, но вскоре поняла: здесь опасности нет. Единственное, чего следовало опасаться, – это чтобы Кэрри не съела Люськину еду. На этот случай кошачьи мисочки с водой и пищей были перенесены на холодильник. На специальной клеенчатой салфетке стояла поилка, а корм всегда накладывали в чистую тарелочку: Люся не любила есть то, что постоит. Кэрри достать еду не могла, а Люся в два прыжка – сначала на подоконник, потом на холодильник – добиралась до цели.

Собаку мы всегда кормили исправно, но никакой собачьей выдержки не хватит, чтобы не съесть неохраняемое чужое блюдо. Кэрри очень любила поесть. Особенно чужое.

…Потому что в душе она была охотницей!

* * *

Однажды мы гуляли в лесу, что рядом с авторынком, и довольно далеко забрели. Не то чтобы в дебри, но нога пешехода там явно не ступала, а вот на машине заехать было можно вполне. Наше внимание привлекла громкая музыка, неожиданно зазвучавшая в этом отдаленном от хоженых троп уголке. Кэрри коротко гавкнула и, высунув вперед острую мордочку с чутким носом, понеслась рысью. Вскоре мы увидели и источник звука, и цель Кэрриной экспедиции: неплохая серебристая иномарка, из которой лилась мелодия, стояла с закрытыми дверцами и мерно покачивалась. Что ж… Мы с мужем, не приближаясь, деликатно стали обходить транспортное средство. Чего нельзя было сказать о нашей собаке. Кэрри, напротив, в одно мгновение достигла цели.

Думаете, ей захотелось пугнуть влюбленных? Вот еще!

На капоте стояли два пакетированных набора из «МакДональдса» и два больших стаканчика с колой.

Эх!.. Пара движений острой мордой – и вся еда рассыпалась по траве. У Кэрри даже короткий хвост затрясся от небывалой удачи. Картошка фри? Отлично! Гамбургеры?! ДВА?? О!! Это просто праздник какой-то!..

«Кэр-ри! Кэр-ри! Ко мне!» – вполголоса шипел муж. Я согнулась пополам от смеха и звать собаку не могла. Под музыку Кэрри ела даже быстрее, чем обычно. Миг – и полдник влюбленных исчез в ее ненасытном брюшке. К коле собачка не притронулась. Обнюхала пустые пакеты и бумажки и вернулась к нам.

Муж изловчился и подцепил ее на поводок: «Бежим!»

Убежали… На капоте машины так ничего не заметивших авто любовников остались стоять два одиноких пластиковых стаканчика. Мы живо представили себе, каково будет удивление влюбленной пары, когда будет обнаружен разбой…

Нам было и смешно, и стыдно. Кэрри – ничуть!..

* * *

Кошка быстро прижилась в нашем доме. И мы очень ее полюбили. Некрупная, очень долгое время худенькая, с несоразмерно длинным хвостом, Люся, несмотря на подвальное происхождение, была по-настоящему интеллигентной кошечкой.

Научилась ходить в лоток, никогда не точила когти о диван, в критические дни не орала дурным голосом. Что касается последнего, то тут все просто. Нам не надо было даже травить кошчонку никаким «контрасексом»: функции этого препарата мы доверили нашей собаке. Чуть только начинали проявляться первые признаки кошачьей «охоты» – выгнутая спина, задранный хвост, утробное мурлыканье, Кэрри подходила к Люсе и аккуратно ставила на нее переднюю лапу. Кошка, прижатая к земле, тут же забывала про любые «амуры»: не до жиру, быть бы живу. Все, сеанс окончен.

Если же природа брала верх и Люся снова начинала «пятиться» и страстно мурлыкать, Кэрри брала ее за задницу зубами – «аккуратно, но сильно», как говорил Папанов в «Бриллиантовой руке».

Возможно, такое долголетие нашей кошки объяснялось именно тем, что мы ее не стерилизовали, не пичкали гормональными препаратами… Однажды даже сделали попытку «выдать замуж» за кота моей подруги, жившей по соседству. Хороший кот, из приличной семьи. В общем: совет да любовь!

Отнесли в дом жениха, познакомили с Васькой, оставили вкусной еды и ушли. Знакомьтесь!

Люся дважды неспешно обошла неизвестный дом, запрыгнула на подоконник… Зрелище, открывшееся ей с высоты двенадцатого этажа, судя по всему, было настолько впечатляющим, что она забыла про Ваську напрочь. Сидела между цветочными горшками и смотрела вниз, на бесконечный «телевизор»: птицы летают, люди ходят, машины ездят… В общем, в любви Василию было отказано. Через три дня мы забрали Люсю домой. Кот Васька долго еще слонялся по всем комнатам в поисках пропавшей подруги.

* * *

Высота всегда манила Люсю. Возможно, в прошлой жизни она была кем-то более крылатым. В опасной близости от бездны она любила подолгу сидеть на подоконнике нашей застекленной лоджии, провожая взглядом бреющий полет ласточек, которые гнездились где-то под плоской крышей нашего дома. Однажды она таки совершила прыжок с шестого этажа, на котором мы жили. Возможно, он был случайным. Но не исключено, что и спланированным. Кошки не говорят, а то бы мы узнали.

Просто как-то раз, в одно солнечное летнее утро, в обычное время, выйдя в кухню, Люсю я там не обнаружила. Хотя она, знающая мой режим не хуже меня, прибывала туда завтракать задолго до моего появления. Прибежит и займет свое место на холодильнике: «Где мой заказ?»

А тут… Захожу в кухню, а Люси нет. Возвращаюсь в комнату, где спит муж, а Люси нет. На лоджии тоже! В ванной туалет не справляет! Где Люся?

С бьющимся сердцем разбудила мужа. Открытая в кухне форточка ясно давала понять, где искать кошку. Но, распахнув створки окна, внизу я ее не заметила. «Переломанная, раненая, уползла умирать в кусты», – сделала вывод я.

Взяли коробку из-под обуви и, опустив головы, поехали вниз – подбирать мертвое тельце.

Тельце оказалось живым и сидело на маленьком заборе, который тянулся вдоль всего дома, огораживая некое подобие палисадника. Завидев нас, Люська принялась хрипло и нервно мяукать. Еще бы не переживать: всю холодную ночь она, не знающая окрестностей, просидела под домом, а никто не удосужился хватиться: где же Люся? Невдомек ночному зверьку: нормальные люди по ночам не охотятся на мышей, а спят.

Коробку – прочь, кошку – на грудь… Ночной полет на Люсином здоровье, судя по отличному аппетиту и сохранившейся привычке сидеть на краю форточки, никак не отразился.

* * *

Второй раз мы потеряли ее в деревне.

Машины у нас в ту пору еще не было, а рейсовый автобус уходил с маленькой автобусной станции на авторынке.

Люся на улице была один раз, тот самый, когда свалилась с форточки. Второй раз случился в одну из суббот: мы решили всей семьей съездить в деревню, на «плантацию» свекрови. Собака осталась дома за старшую, а Люсю взяли с собой. Нет бы, посадить в сумку… Но муж вынес ее из подъезда на руках, и тут мир навалился на бедную кошку лязгом дверей, визгом детей, рыком машин… Чужие голоса, хохот, топот, гудки: не диво спятить!

Муж еще смеялся: «Все, думает, топить понесли!»

Неизвестно, о чем думала Люся, но она буквально обняла мужа за шею двумя лапками, а мордочку уткнула ему в плечо, чтобы хотя бы ничего не видеть… Все, кто попадался нам навстречу, смеялись при виде этой кошки, ухитрившейся крепко обхватить шею хозяина обеими лапками.

Люся не зря боялась неизвестности.

ПОТОМУ ЧТО В ДЕРЕВНЕ БЫЛО ЕЩЕ СТРАШНЕЕ!!!

Неважно, что там была собака: Люся не боялась даже высокой Кэрри, а добрый карликовый пудель Джесси, сам похожий на кошку, никого не обижал. Но – куры! Но – крикливый петух! И коровы на лугу с их жутким воем!

Движимый лучшими чувствами, муж спустил Люсю на зеленую травку: погуляй, поешь, подыши… Миг – и кошка исчезла в направлении сарая. Мы – следом: «Люся! Люся!» Нет ответа.

А чего мы могли ждать, что она выйдет? Или отзовется?

Сестра Валерия ходила вокруг да около и ласково кликала: «Люся, Люся…» Сильно громко орать не стоило: тетя могла обидеться.

Но тихий зов Валерии услышала бабушка, которой недавно исполнилось девяносто: «Как это вы ее называете?» «Киса, бабушка, Киса», – обманула старушку Валерия и продолжила поиски…

День полетел к чертям: я, конечно, полола грядки и поливала теплицу. Но сердце-то было неспокойно. Хорошенькое дело, приехали показать Люсе природу. И что – все? Понятно, что инстинкты самосохранения в Люсе погибли в зачаточном состоянии. Она не поймает ни мышь, ни птицу, а вот сама станет легкой добычей деревенских собак.

Мы возобновили поиски.

Я совершенно случайно услышала тихий шорох далеко в углу, за поленницей. Стала снова звать кошку и услышала тихий, жалобный голос. Люся забилась под дрова, а вылезти обратно не было сил. А может, лаз оказался очень узким, чтобы свободно пятиться назад. Пришлось разбирать поленницу. Ясное дело, кошка сидела в самом дальнем углу. В общем, субботник выдался на славу!..

Достали бедолагу, взяли у бабушки маленький плетеный «кошык» напрокат, усадили туда свою Люську, накинули для верности сетку-авоську. И зареклись таскать ее на природу – ни к чему. «Люби и знай родной край» из окна городской квартиры.

* * *

Кэрри в этом смысле повезло больше. Где только мы с ней не бывали!

Когда у нас появилась машина, Кэрри каталась и в деревню к бабушке, и в военный городок к деду, и на рыбалку, и за грибами. Мы пешком наматывали с ней километры по окрестностям – благо, природа в наших местах долгое время была едва ли не заповедная. Позже, когда разросся авторынок, с чистотой в лесу было раз и навсегда покончено. Но поначалу…

Повторю: легкий и беззлобный нрав нашей собаки позволял безбоязненно брать ее куда угодно. Она не провоцировала конфликты ни с братьями по крови, ни с людьми. Замечательная была собака. За ней числился единственный «грех»: в младенчестве она своими острыми, не до конца оформившимися, зубками разорвала мне верхнюю губу. В косметической лечебнице мне все аккуратненько зашили, а потом Кэрри как-то утром забралась ко мне на постель «здороваться», махнула лапой и… история повторилась. В общем, остался шрам.

Но других неприятностей от нашей собаки не было. То, что она у нас была, только добавляло в нашу жизнь радости и смеха.

…Однажды одна маленькая, но уже очень умненькая девочка спросила у меня: «У вас нет детей?» Я призналась, что нет. Девочка покачала умной не по годам головкой: «Тогда понятно, почему у вас есть собака».

Да, возможно, она была права. Но у нас был Антон – сын моего мужа. Он часто бывал у нас, мы брали его к себе на каникулы и во время отпусков. Антошка тоже любил и собаку, и кошку. В интеллигентном доме, где он жил со своей мамой, дедом и бабушкой, животные не приветствовались. Но разве есть хоть один мальчишка, который не хотел бы иметь четвероногого друга? Имея – пусть только на выходные, пусть на каникулах – папиного добермана, Антон вырос без страха перед собаками.

Не знаю, вспоминает ли он, давно взрослый, давно живущий за границей, о наших длинных лесных прогулках с Кэрри?… Мальчишка, конечно, уставал, но во время странствий по лесу мы столько интересного успевали и увидеть, и обсудить. Собрать!.. Ведь в лесу росли и черника, и малина, и земляника. Главное было – не забыть прихватить на прогулку деньги и на обратном пути купить семейное мороженое. Десерт с ягодами получался такой вкусный, такой ароматный… Сами – собрали, сами – сделали! Это называлось – «поцелуй лета».

Идиллии между нами, конечно, не было. Я была для него мачехой, так за что ему было меня любить? Я тоже злилась: он ведь ни капельки не скрывал своего ко мне отношения… И главное: мы оба ревновали друг друга к «папе». Но зато собака и кошка примиряли нас всегда. Мне очень нравилось, что Антошка такой добрый и великодушный мальчишка, любящий нашу живность и жалеющий всех остальных «бездомников».

Нет, еще кое-что обезоруживало меня перед этим ребенком: на спинке у него было (и есть!) целое созвездие родинок – точная копия такого же скопления коричневых пятнышек, как у его отца.

* * *

Как-то раз мы решили посчитать, сколько слов знают наши животные. Кэрри понимала около пятидесяти!.. Кроме обычных собачьих команд и названий продуктов, ее «словарный запас» включал такие сложные понятия, как «холодильник», «конфетка», «врачик», имена «Дима» и «Антоша».

Люсю никто не дрессировал, но мы не раз замечали, что она не только слышит, но и понимает, о чем мы говорим. Например, я скажу: «Пойду кошку покормлю…» А Люся тут же спрыгнет с дивана или кресла и быстрей меня побежит в кухню.

С кормлением связана одна показательная история.

Я уехала на кинофестиваль в Брест, а мужа оставила на хозяйстве. Еда ему, корм собаке и кошке – в холодильнике.

Командировка была недолгой. Я рассчитывала, что приготовленных продуктов моим домашним хватит…

Собираясь ужинать, муж сначала положил еды Кэрри (еда исчезла в мгновение ока), а потом наполнил мисочку Люси. Люся понюхала и потрясла в воздухе лапкой: убери, не буду.

«Что ж, нагуляй аппетит», – философски подумал муж и продолжил свою трапезу.

Люся недвижимо сидела на холодильнике и смотрела на него, поедающего пельмени.

«Мяу».

Никакой реакции со стороны хозяина.

«Мяу!»

Поймав кошкин взгляд, муж протянул указующую вилку в сторону ее пищеблока: там, кушай.

И тогда случилось интересное. Спрыгнув с холодильника прямо на обеденный стол, Люся, привлекая к себе столь необходимое ей внимание, слегка потрепала мужа по щеке: «Мяу!»

Тот засмеялся: «Ну, что?» Встал, понюхал мисочку… Вот оно что – скисло! И тут же вспомнил, что накануне оставил кастрюльку с любимым кошкиным блюдом на ночь на плите. Хорошо, что были пельмени: наковырял начинки Люське на ужин…

Рассказывал мне потом и смеялся: «Треплет меня по щеке, а глаза – полные ужаса: „Засада! С глухим оставили!“»

* * *

Однажды Кэрри, которая всегда бежала впереди нас, рыская по окрестностям в поисках покинутого кострища с остатками шашлыка или еще какой поживы, вдруг зашлась истошным лаем. Фоном для лая был такой же истошный птичий крик. Мы, все трое, рванули на этот «скандал».

И что же оказалось? Вороненок выпал из гнезда и повредил крылышко. Кэрри его обнаружила. Ворона-мать силилась отогнать собаку, а мелкий носатый птах спасал свою душу, прыгая в сторону ближайших кустов.

«Кэрри, фу!» Да Кэрри не съела бы вороненка и без окрика мужа. Хорошо, что у нас при себе была спортивная сумка с бутербродами и термосом: туда и поместили подранка.

Ах, как горели Антошкины глаза! Мы спасли вороненка! Мы несем его домой! У нас будет жить настоящая ворона!..

* * *

А что? Жили же у нас в разное время подобранный возле кольцевой ежик, сбитый машиной рыжий кот, с отрезанными поездом задними лапами маленькая белая дворняжка… Ежик, промучавшись два дня, умер. Кот тоже не выжил: слишком тяжелое было увечье. А вот собачке повезло: названный Нафаней, он стал домашним любимцем. Его «усыновил» наш друг Димка, и мы долго еще гуляли все вместе – Кэрри, Нафаня и их дружные хозяева.

Вороненка до выздоровления поселили в лоджии, в большой пластмассовой ванночке, откуда он никак не мог выпорхнуть. Люсе временно был ограничен доступ за пределы помещения, а поймавшую птицу Кэрри крикливая добыча быстро перестала интересовать.

Приемыш быстро оценил преимущества жизни в городе: многоразовое питание (шарики из творога, кусочки мяса и вареная крупа), защита от любого условного противника, уютное жилище.

По утрам ворона орала противным голосом, едва краешек неба на горизонте окрашивался бледным светом. Так как летом светает рано, а на работу нам было к девяти, приходилось хватать птенца и волочь его в темную ванную вместе с его пластмассовым коробом: ночь! Потом, разумеется, раненый возвращался на место.

Долго, недели две, мой «гринписовец» кормил ворону с руки. Вернее, завидя кормильца, ворона с готовностью раскрывала клюв, а муж бросал туда творожные шарики. «Ему нужен кальций», – заботливо объяснял он. Я ничего против не имела: кальций так кальций, скорей бы уж поправился наш черненький «петушок»…

Окно, за которым находилась лоджия, было занавешено тюлевой занавеской. Сквозь ажурный узор мне хорошо была видна ворона, а я вороне – нет. Мне и удалось, в один прекрасный день, первой разоблачить пернатого симулянта…

Я тихо позвала мужа: «А ну-ка, посмотри…» Мы замерли за своим кружевным укрытием. Не подозревавшая о слежке ворона, потоптавшись в своем корыте, легко вспорхнула сначала на край корыта, потом – на подоконник… Размахнулась своей остренькой дзюбой и клюнула в стену: она была сплошь усеяна маленькими камешками, а птицам камни нужны для пищеварения. «Кальций», – вполголоса объяснила я мужу.

Тот молча сходил в кухню и вернулся с кормом. Откинул занавеску, вышел на лоджию. В одно мгновение бодрая летающая птица сделалась инвалидом. Повесив крылья, она широко и жалобно раскрыла клюв… Добрый муж скормил ей обычную порцию. Ну не стыдить же негодяйку?…

«Здорова. Когда отнесем обратно?» Решили дождаться выходных: должен был приехать Антон. Обидно возвращать птицу «на родину» без него: все-таки нашли мы ее вместе, надо и на волю отпускать вместе. Так и сделали.

… Когда мы, с вороной в сумке, вошли в лифт, этажом ниже в кабину вошли соседи-молодожены. Ворона крякнула в сумке. «Что это?» – спросила молодая соседка. «Ворона», – любезно объяснил Антон. «Так это ВАША ворона?»– засмеялась соседка. – «А мы-то все думали: ну откуда здесь ворона? Одни ласточки…»

* * *

«Доброта – не глупость, а подлость – не ум».

Этот афоризм я придумала совсем по другому поводу. Но доброта, в самом деле, часто воспринимается как разновидность глупости, слабость. А ведь доброта – сестра мужества. Добрые женщины прекрасны. Добрые мужчины – неотразимы. И только они достойны любви. Или – прощения.

* * *

Кэрри прожила с нами всего четыре года. Знакомый ветеринар, заметив, что у нее часто проявляются симптомы «ложной щенности», посоветовал повязать нашу собаку. Застой молока в груди вреден, хоть женщине, хоть собаке, и надо дать ей родить.

Мы дали ей родить. И буквально раздарили семерых замечательных щенков. Но здоровья нашей собаке материнство не добавило, наоборот.

Люся пережила Кэрри. И многое еще, и многих. Она все переживала вместе со мной.

Встречала и провожала наших гостей и друзей, воспитывала Антошку, жалела и лечила меня. Сменила три места жительства, и всюду, в каждом из наших домов, была маленьким, серым, стареющим ангелом-хранителем.

С возрастом у нее почти пропал голос. Из зубов остались всего два, расположенные по диагонали – в верхней и нижней челюсти. Она ослепла на один глаз, а вторым, судя по всему, видела только при ярком свете. До самой смерти любила играть с лазерным огоньком из детского пистолета: ловила его лапой на полу…

… Когда кошке столько лет, она уже не совсем кошка. Неудивительно, что Люся заболела совершенно человеческой болезнью. Людей от нее тоже пока не научились лечить.

Почему я решилась оперировать ее? Потом пришло понимание: это была ошибка. Даже если надеяться на чудо, поминать, что у кошек девять жизней, моя Люська и так прожила вдвое больше нормы… Моя уверенность в том, что моя кошка выживет и будет жить еще, была такой твердой, что казалась, но не оказалась правдой.

Я плакала по своей кошке много дней. По ней и еще – по своей далекой счастливой молодости. По тому, что не сберегла. По всему, чего не вернешь.

* * *

Сердце собачье бьется быстрее.

Температура у кошки – выше.

Четвероногие рано стареют.

Но дальше видят и лучше слышат.

Есть у собаки шестое чувство,

А у кошки – седьмое даже!

Предчувствуют – все! Но, как ни грустно,

Они никому ничего не скажут…

Лебединое озеро

Мы с сыном стараемся попасть в наш любимый санаторий каждый год. Пока получается! Чудесное тихое место, окруженное лесом: глаз и сердце отдыхают всюду. Здесь все – от удобных номеров до живописных окрестностей – располагает к спокойствию, гармонии, «дольче фиораниенте», в смысле, «прекрасному ничегонеделанию», почти нирване. Если бы не необходимость посещать процедуры в строго определенное время, точно была бы нирвана…

Кстати, приветливые лица медперсонала тоже добавляют позитива: глядя на них, я часто думала о том, что, эх, если бы не моя странная профессия, с какой радостью я работала бы здесь или в похожем на это месте! Мне нравится общаться с людьми, нечто созидать, кому-то помогать, видеть реальную пользу от своей работы. Уверена, у меня бы получилось! Но, как иногда выражаются, «кто на что учился»…

Да, все здесь здорово: столовая с домашним питанием, ежевечерние киносеансы в клубе, не говоря уже о бассейне, аквапарке и…

… Ой, наверное, надо вовремя остановиться! И главное – не упоминать название этого райского уголка, иначе кто-то решит, что перед ним – скрытая проплаченная реклама. «Джинса», как выражаются в кино. Отнюдь! Дальше речь пойдет вовсе не об этом образцовом лечебно-профилактическом учреждении. Ничего материального: хочу рассказать маленькую историю о бескорыстии, о самых чистых и открытых человеческих эмоциях – любви, доброте и сострадании…

* * *

И все же!.. Все в этом заповедном месте прекрасно. Красивое озеро, одно из нескольких, соединенных друг с другом узкими протоками наподобие ожерелья, притягивает к себе отдыхающих в любую погоду: в ясный день можно покататься на катамаране, в пасмурную погоду порыбачить и ежедневно – покормить лебедей.

На высоком берегу – ажурные беседки, откуда открывается панорама на озеро.

Сидя в такой беседке, однажды я обратила внимание: лебеди, живущие на небольшом, поросшем камышами островке посреди водоема, очень хорошо знакомы с распорядком дня в санатории. Они покидают свое гнездо и направляются к берегу задолго до того, как к берегу подтянутся первые «кормильцы», несущие из столовой корочки хлеба и батона.

Плывут чинно: впереди глава семейства, далее – его супруга, следом – четверо сереньких «гадких утят», то есть лебедят, из длинных шеек которых еще торчат клочки детского пуха. В прошлом году у пары птенцов не было, они жили вдвоем. А в этом – целый выводок. Приятно глазу!..

Вообще, здесь всем живется привольно. В смысле, не только отдыхающим, но и прочей живности: сытым лебедям, жирным, никого не боящимся уткам, ленивым котам, которых я насчитала шесть штук.

Хвостатая эта компания совершенно бесцеремонно передвигается по периметру санатория, валяется в самых неожиданных местах, не обращая внимания ни на прохожих, ни на снующих повсюду юных велосипедистов. Особенно выделяется один довольно взрослый котище с замашками профессионального нищего. Он дальше широкого крыльца столовой, по-моему, вообще никуда не ходил. А зачем? Сядет, свесит голову – тяжела, мол, кошачья доля… До первого подношения! А потом деловито съест подачку и снова «в образе»: эхма, не были вы в кошачьей шкуре… Ага: есть, опять угощают! И снова – «приятного аппетита»…

… Однажды я видела, как он ел глазированный сырок! То есть – в шоколадной глазури! Ни грамма не оставил!

Да, как я уже замечала, райский уголок этот санаторий. Хорошо здесь!

* * *

За отведенным столиком в столовой нам достались приятные соседи – супружеская пара из Москвы. Владимиру – под шестьдесят, Лена выглядела моложе своего мужа лет на семь. Очень симпатичные люди, с которыми мы за трапезой все время находили какие-то интересные темы для разговоров.

Например, выяснилось, что Владимир тоже имеет отношение к кинопроизводству – работает в одной очень солидной российской компании: самый рейтинговый телепродукт, самые популярные ситкомы – дело их рук. Кино, телевидение – темы неисчерпаемые. Вот мы и развлекали друг друга разными «случаями из жизни», обменивались мнениями, дискутировали порой, много смеялись. В общем, неплохо проводили время за завтраком, обедом и ужином. Но и только: в перерывах между кормлениями не пересекались, процедуры у нас были разные.

Лена очень понравилась мне, с первого взгляда, необыкновенным выражением лица. Я не сразу поняла, в чем дело, но, присмотревшись, решила, что в платке. Лена так изящно повязывала голову шелковыми косынками, скрывая все волосы, но открывая лоб, что на лице сразу выделялись большие, ясные, какие-то кроткие глаза. Губы она если и красила, то совсем чуть-чуть. В общем, ничто не отвлекало от ее прямого, искреннего взгляда: такие глаза бывают у монахинь.

В разговоре вскользь Лена как-то упомянула о перенесенной операции: «Все оказалось не очень страшно… Доброкачественно…» Я решила не углубляться в тему, но подумала: «Может, под косынкой – едва отросшие волоски? Мало ли, как лечили Лену…» Нет, спустя какое-то время она пришла без косынки, и волосы оказались достаточно длинными и вьющимися. Глаза тоже показались более веселыми с такой прической.

Мы не «задруживались», не держались сплоченной группой, не особо делились сокровенным, но быстро стало ясно, что у нас много общего: читаем Рубину и Улицкую, смотрим доброе кино, любим кошек и собак.

Конечно, часто говорили о детях: от первого брака у Володи – двое взрослых дочерей, у Лены – одна. А мой хулиганистый «смыслик жизни» при этом сидел рядом и старался, пользуясь случаем, поменьше съесть. Но я зорко следила за ним: высокий не по годам, он не дотягивает по весу. Ярко вспыхивали и моментом гасли конфликты по этому поводу между мной и моим мальчишкой.

Взрослые, сидящие напротив, принимали посильное участие в воспитании моего избалованного, но симпатичного и добродушного отпрыска. Я не приучаю его обращаться к знакомым взрослым «тетя» и «дядя», а отчества мы с соседями друг у друга не спрашивали, так что паренек мой к ним обращался на «вы», но по имени. По-европейски. Им эта демократия даже нравилась: когда нас называют просто по имени, это создает иллюзию молодости…

В общем, в нашей обеденной компании наблюдалась полная идиллия.

Но однажды наши соседи явились на обед с опозданием и оба были чем-то очень огорчены.

– Юля, – без преамбул начала Лена, – с лебедем несчастье: проглотил то ли поплавок, то ли крючок. Он глотает и не может проглотить, только леска из клюва свисает.

– В руки не дается, – добавил Володя, – близко не подплывает. И, по-моему, это случилось вчера: он слабеет как-то. Голову опускает.

– Не ест и не пьет, – Лена сама есть не могла от огорчения.

– Так, и что делать? – спросила я.

– Да вот и мы думаем. Позвонили в МЧС, а они говорят, это, в общем, не их профиль, – сказал Володя.

Стали обсуждать проблему. Решили, что, кроме МЧС, все равно никто не поможет. Просить «добрых самаритян» отвезти птицу в близлежащий областной центр можно, и желающие помочь найдутся, но каким образом отловить страдальца?

– Ладно, попытаюсь их убедить, – решил Володя снова звонить в МЧС.

Выйдя из-за стола, пошли смотреть на пострадавшую птицу.

… Лебедь заплыл далеко в камыши, и видно было только, как судорожно он дергает головой.

* * *

МЧСники появились эффектно – на своей тревожной машине проехали по широкой дороге, ведущей от центральных ворот, мимо аквапарка, мимо столовой, ближе к озеру.

Мужественные ребята, в общем, не лукавили: это не их профиль. Они ведь чаще с людьми имеют дело, попавшими в беду. Люди, как правило, делают все от них зависящее и все, что от них требуют профессионалы. Сотрудничают!

С лебедем не особо договоришься. Даже с таким ручным, как этот.

У МЧСников не было ничего подходящего для того, чтобы отловить пернатого. Но! «Мы не привыкли отступать!..»

Короче, оперативно сняв волейбольную сетку, лебедя все-таки пленили и поволокли в машину. Кричать он не мог, только клекотал с хрипом. Зато как разоралась его семья! Жена, покинув границы водоема, то ли угрожающе, то ли растерянно расставив крылья, шла почти до машины. В панике спешили за ней дети. Душераздирающая картина! Но всех присутствующих (а их, привлеченных явлением бойцов МЧС, собралось немало) охватило общее чувство благодарности за спасение меньшого брата. «Спасибо!» – раздавалось вослед спасителям.

Красная машина уехала. Папу-лебедя увезли в зоопарк: там работал самый лучший ветеринар города.

Маме и детям пришлось вернуться в родную стихию.

Отдыхающие разошлись по делам.

А Лена и Володя остались на берегу. Володя обнимал жену за плечи: она не могла отвести своих печальных глаз от плывущей к своему островку пятерки – покинутой жены лебедя и их лебедят.

* * *

Профессиональная привычка видеть неочевидное и слышать непроизнесенное, выработанная за долгие годы, помогает в работе. Но ее ведь не засунешь в карман, когда я отдыхаю…

Одна фраза, две фразы – без подробностей, без пространных экскурсов в биографию… Но их глаза говорили за них больше, так же, как и особые жесты, которыми обмениваются близкие люди, не замечая того. Я не узнала, да, признаться, и не хотела бы знать, как эти двое нашли друг друга. Почему расстались с прежними супругами. Как построили отношения с детьми, которые стали «общими». Или не стали?… Не важно.

Но, глядя на Лену и Володю, я чувствовала, что они каждый свой день проживают, стараясь не разнимать рук. И чувствуют друг друга – до микрона! Она только посмотрела беззащитными своими глазами, а он уж легонько ее коснулся: я здесь. Она ничего еще не спросила, а он уже знает, что ее заботит, рассказывает. А она кивает, улыбнувшись мельком: да, я об этом… Голову повернула, а он ей сахарницу подвигает. Да, родная? Да.

Как между ними возникло такое единство? Возможно, их сплотила Ленина болезнь. То, как они пережили это вместе. Или – переживают до сих пор. Кто знает…

Они и сами были похожи на лебедей. Дети разлетелись по разным странам, по своим гнездам, а они держатся вместе, закрывая друг друга крыльями от холода и ветра.

* * *

В тот же день я позвонила знакомой журналистке, живущей в областном центре. Изложила ситуацию, попросила навести справки.

Та откликнулась, кругом позвонила, все узнала:

– Все с вашим лебедем в порядке. Врач достала поплавок, он уже кушает и пьет. Кстати, ветеринар сказала, что ест птичка за четверых!

«Еще бы, – подумала я, – если его всем санаторием кормили. Привык к богатырским порциям…»

Оказалось, что проблему вполне можно было решить на месте. Не было необходимости его тащить так далеко… Ну, это была точка зрения ветеринара. Не исключено, что у лебедя с рыбацкой снастью поперек горла было другое мнение.

В любом случае, ситуация была под контролем. Живой и здоровый лебедь находился под защитой государства, на государственном же довольствии. Впрочем, как и раньше…

* * *

Минула ночь.

Наутро мы слегка опоздали на завтрак, но нашли наших друзей за столом, с которого еще не успели убрать их пустые тарелки.

– Юля, – после приветствия обратилась ко мне Лена, – надо что-то делать.

– Леночка, с лебедем все в порядке, – прижала я руку к груди, – он хорошо ест, вполне освоился в зоопарке…

Она посмотрела на меня, как на инопланетянку:

– Его надо вернуть в семью!

Господи, ну конечно… В приятной санаторской суете, в смене одного удовольствия на другое не мудрено начать слегка «притормаживать». Как это я сама-то не дошла?…

Ведь лебеди – особые птицы. Недаром верность бывает только лебединая: не орлиная, не соколиная, не павлинья, не утиная…

* * *

Только однажды я услышала интересную, но очень печальную историю в тему. Она не совсем про верность, скорее – про вероломство… Но тоже – про птичью семью!

Ее рассказывала моему мужу его бабушка. Мы с ним нет-нет да и вспоминали ее: «Про певника». Это по-белорусски: «пеўнiк» – петушок.

У бабушки, как и у всех в деревне, были куры. Главным в куриной стае был петушок, «пеўнiк». Красивый, ладный, с пышным разноцветным хвостом. Всем хороший петушок, но вот только характер у него оказался совсем не петушиный, не боевой. И вообще, он был какой-то… не деревенский, что ли. Интеллигентный, деликатный, застенчивый. Среди своих куриц, конечно, орел, но вот против соседского петуха – сникал, тушевался.

А тот, как назло, повадился приходить на чужой двор. Приходил и вел себя нагло, по-хозяйски: кур топтал, а певника бил смертным боем, да все в темя, в темя…

Певник страдал, стал бояться чужака. Потерял лицо, как выражаются китайцы, прятался в сарай.

В общем, однажды он совсем ушел со двора. Ушел в лес, который начинался сразу за ближним лугом, где его, мертвого, нашла бабушкина соседка и принесла во двор.

Да, злой петух расклевал ему голову, но умер он не от этого. А от того, что не смог пережить оскорблений. Может быть, в его петушиной груди жило гордое лебединое сердце, умеющее любить и страдать.

* * *

…Вы не замечали: доброты люди часто стесняются. Не всякий найдет в себе мужество быть добрым: это куда труднее, чем быть злым, тем более – равнодушным. Равнодушным вообще быть проще всего.

Лена своей доброты не выпячивала, но и не стеснялась. Поэтому она пошла к руководству санатория с просьбой вернуть лебедя на его родное озеро, к семье.

Но на тот момент все руководители – и директор, и начмед были в отпуске, «старшей по званию» на хозяйстве оставалась главная медсестра. И она не могла, к примеру, приказать водителю поехать за лебедем, как-то скрутить мощную птицу, усадить (или уложить?) ее в небольшой «ниссан» и привезти обратно.

Володя вызывался ехать в город с кем угодно, брал на себя самое трудное – «упаковку» крылатого груза, но… Проблема повисла в воздухе.

Прошел день, другой.

Лена переживала, наверное, так же, как переживала лебединая жена на озере:

– Как они без него? Он же кормилец, защитник…

– Леночка, – утешала я ее, – дети уже большие, их мама здорова, и вообще – их же всех кормят отдыхающие.

– Ну какие же большие дети? Они еще не летают, перышки серые, рыбу ловить не умеют… Одним батоном сыт не будешь…

Нет, если бы не печальные и прекрасные серые глаза Лены, я бы, наверное, нашла бы какие-то аргументы, чтобы не только утешить, но и рассмешить ее. В самом деле, откормленным птичкам в ближайшее время никак не грозила голодная смерть.

Но что-то удерживало меня от иронии.

Потому что она, наверное, знала об этой жизни нечто такое, чего не знала я. Еще или пока…

* * *

Со дня на день я ждала приезда в санаторий одной молодой, но очень известной актрисы.

Во-первых, зная, что в ближайший понедельник у Лены день рождения, я попросила эту актрису, с которой мы много лет дружим всей редакцией, привезти из города мою книжку – в подарок имениннице. Во-вторых, учитывая ее (актрисы) неотразимое обаяние, личную отвагу и, вообще, то, что она очень хороший человек, я решила просить именно ее возглавить кампанию по возвращению отца лебединого семейства.

Утром в понедельник раздался звонок моего мобильника: это была она!

– Верочка! – обрадовалась я. – Какое счастье, ты приехала! Я сейчас пойду тебе навстречу!

– Да не спешите, – сказала Вера, – у вас же, наверное, процедуры. Встретимся в обед.

– Нет, Вера, – горячо возразила я. – Есть дело поважнее моих процедур.

…Она шла по дорожке, ведущей к главному корпусу, похожая и не похожая на своих героинь, ослепительно юная, без косметики, в спортивном костюме. Глядя на нее, никогда не подумаешь, что ее старшему сыну уже пятнадцать: кажется, ей самой едва «стукнуло» двадцать.

– Вера, – переведя дыхание, сказала я, – надо вернуть лебедя!

Веселая Вера расхохоталась:

– Лебедя не брала! – а потом продолжила серьезно: – Я уже слышала про лебедя. Но я-то что могу сделать?

– Попроси машину у директора, он тебе не откажет.

Вера пожала плечами:

– Не факт, может и отказать, – и добавила грустновато: – Юля, не все же такие сердобольные, как вы.

Я не стала говорить Вере, что сердце мое болит не столько за лебедя (… буду честной!), сколько за добрую женщину, сидящую в столовой напротив меня… К тому же, упрашивая Веру, я ни секунды не сомневалась в успехе.

* * *

В общем, лебедя привезли в тот же вечер. Его возвращение было «обставлено» куда скромнее, чем отъезд: лебедя, тянущего шею к родной воде, размотали из все той же волейбольной сетки, сетку натянули на место. Все, физкульт-привет!..

Только пришедшие после ужина кормить птиц отдыхающие с радостью отметили, что лебеди плавают снова вместе – впереди папа с мамой, сзади и сбоку – четверо детей.

– Спасибо, Юля, – Лена была такая счастливая, что я даже соваться не стала к ней со своей книжкой. Свой подарок она получила – в виде воссоединения лебединой семьи!

– Это не мне спасибо, – честно сказала я. И рассказала о Вере, которую впервые, десять лет назад, привел к нам в редакцию журнала наш внештатный фотограф. Привел и рассказал, какая замечательная девушка появилась у нас в кино – умница, красавица, трудолюбивая, талантливая…

С годами она стала только лучше.

И, кроме того: она ведь тоже – любящая жена и мать. Какие-то вещи ей не надо объяснять, она и так все понимает.

* * *

…Я всегда немного переживаю: а вдруг кто-то, читающий мои рассказы, спросит: «Ну и что? Что такое, из ряда вон выходящее, произошло, чтобы затевать всю эту историю?»

Как всякий скромный человек, спрячусь за авторитет. В пьесе «Обыкновенное чудо» жена, ставшая свидетельницей головокружительных и просто сказочных событий, все-таки спрашивает у Хозяина: «… Но зачем ты затеял все это?» И он ответил ей: «Мне захотелось поговорить с тобой о любви».

Хозяин в пьесе Шварца еще объясняет жене, что ему хотелось, чтобы она «смеялась и плакала». Наверное, все авторы хотят одного и того же. Поговорить о любви. И подобрать такие слова, чтобы посмеяться и поплакать – вместе с героями и читателями.

* * *

Вскоре Володя и Лена уехали. Мы очень хорошо простились, пожелали друг другу всего самого доброго. Думаю, что ни с их, ни с моей стороны это не были просто вежливые, обязательные, ничего не значащие фразы. Всего самого доброго…

Я была очень рада, что, уезжая в Москву, они повезут с собой воспоминания о Лебедином озере, о добрых людях, которые встретились им в Беларуси.

А еще мне очень грело душу, что мой подрастающий мальчик познакомился с этой парой и, возможно, где-то, в каком-то уголке его потихоньку взрослеющей души, отложится и эта встреча, и вся эта история с лебедями. Кто знает, как она однажды отзовется в нем?…

Мне приятно думать, что Лена и Володя увидят на экране нашу Веру и обязательно вспомнят о том, что у этой молодой женщины не только прекрасное лицо, но и доброе, отзывчивое сердце.

Надеюсь, что их лебединая верность останется с ними на всю жизнь. И пусть эта жизнь будет долгой.

* * *

Солнце садится, цепляясь за лес.

Лебедь уплыл, за осокой исчез.

Двое стоят на пустом берегу…

«Любишь меня?» – «Я тебя берегу…»

Летучая мышь

Эту историю рассказала мне подруга, у которой однажды случился семейный катаклизм. Налаженная, вполне благополучная жизнь в одно мгновение рухнула: муж признался в измене. И если бы в рядовой, ничего не значащей амурной интрижке, нет: он объяснил, что связь с другой женщиной длится уже почти десять лет, и это очень серьезные и важные для него отношения. Настолько важные, что он готов пожертвовать ради них семьей, всем нажитым имуществом, репутацией идеального мужа и уважением друзей семьи.

Вот примерно из таких выражений могло бы состоять выступление адвоката на бракоразводном процессе. Но драма этой семьи состояла еще и в том, что о разводе не могло быть и речи. Так бывает. Редко, но бывает. По множеству причин нужно продолжать жить вместе. Выход, конечно, есть. Он всегда есть, даже если над ним не светится зеленая надпись. Другое дело, хотят ли его искать. А он – все время рядом.

* * *

Она уже не помнила, сколько лет назад у нее появилась привычка спать одной. Можно было бы посчитать… Нет, зачем? Младшему сыну – пятнадцать. Вот. Примерно пятнадцать лет назад она сначала спала с малышом, чтобы ночью кормить его грудью. Потом сынишка никак не хотел уходить от мамы. А потом… В общем, как-то все привыкли, что у мамы своя комната и своя постель. И своя жизнь.

Стоп. Вранье.

Не так. Сначала она поняла, что любовь куда-то уходит. Уходит вместе с мужем. Куда-то. И не исключено, что у этой уходящей любви есть новый, конкретный адрес и прочие паспортные данные. Надо было что-то делать. Ну… Вот и появился на свет младший – чудесный, милый, добрый мальчишка, настоящий плод любви. Любви, похожей на протуберанец: взвился, вспыхнул… Ну, то есть она-то еще любила, еще надеялась.

Потом ребенок заслонил собой все эти переживания, сомнения. Все просто отошло на второй план. Или на третий: ведь старшему тогда было всего десять.

Нет, это еще был не конец. Та – миновала.

До этой было просто ровное сосуществование, со стороны выглядевшее как идеальный брак.

В конце концов, она всегда была убеждена: если хотя бы один из супругов хранит верность, брак можно сохранить. Она хранила и сохраняла.

* * *

…Господи, как мало надо, чтобы люди считали твой брак идеальным! Соблюдай приличия, в присутственных местах появляйся обязательно в обществе супруга, ну… и сама говори об этом почаще. В смысле, об идеальности твоего супружества.

* * *

Вообще, когда жена – красавица и муж похож на кинозвезду, почему-то хочется думать, что все в их жизни похоже на красивую киношную сказку. Сказки хороши исключительно в детстве. Если, конечно, ты не профессиональный сказочник.

… Она лежала в постели, пытаясь заснуть. Наверное, в своей комнате уже ложился спать муж. Старший сын уже давно жил отдельно, младший гостил у бабушки.

На электронном будильнике зеленело «23.11»: надо было срочно засыпать, потому что каждый час сна всегда был очень важен для нее. Она принадлежала к тем женщинам, у которых недосып сразу сказывался на красоте. А если к недосыпанию прибавить еще и слезы… Да. «Спать, спать, спать», как уговаривал какого-то очередного «батеньку» Ленин в старом фильме про революцию.

Кино, кино… Не надо быть народным артистом, чтобы превратить свою жизнь в кино для других. Всего-то делов – притворяться, что ты чуть счастливее, чем есть на самом деле. Даже особого таланта для этого не нужно. Вот – муж, вот – двое сыновей, вот – наша новая квартира, вот – чудная дача. Машина? В семье их три. Что еще? Отдых? За всеми рубежами, по несколько раз в году. А почему нет? Муж прекрасно зарабатывает, сама тоже не кукурузу охраняю…

«Нет, в Египет больше ни ногой… Другое дело – Эмираты. Знаете, и лучше всего зимой. Дубай в декабре – это сказка…»

Опять – сказка. Бр-р. Даже холодно стало. А ведь говорила, а ведь щебетала… Даже не для того, чтобы завидовали. Скорее, чтобы верилось самой: все у меня – лучше всех. А то, что не все гладко с мужем, в конце концов, никого не касается. Переживем. Или – переживу?

Кое-кто из подруг знал правду. Верные подруги молчали, неверные… тоже молчали. «А кому легко?» Под каждой крышей – свои мыши.

Все, все, все, хватит!..

Дети здоровы, родители – живы, муж – дома, вон там, в конце коридора налево его комнатка, увешанная картинами собственного авторства и картами водоемов. Он же еще и рыбак…

Комната младшего больше, чем его «кабинет».

…Что он делает? Спит? Или читает? Рисует? Сидит в сетях? Говорит по телефону? С ней?

Если бы не его признание, думала бы она о нем, вот так – постоянно, тяжело, неотступно? Ведь привыкла уже к его ровному дружелюбию, к спокойной заботе о детях. И, в общем, к мужскому равнодушию тоже.

Почему же сейчас так саднит сердце? Странно: лучше всего передают чувства вот такие стертые штампы – «саднит сердце». Правда – как открытая рана, ноет и дергает. И чего бы ни вспомнила, что бы ни делала – как будто задевала эту рану.

«Я все понимаю: она не самая красивая, не самая умная… Ты рядом с ней – богиня… Но я люблю ее, я не могу без нее жить. Я должен быть рядом с ней, она без меня пропадет…» Такие же штампы. О любви тоже все говорят одинаково, но так, как будто сами только что придумали эти слова, выстрадали.

А этот – еще и показал фото! Господи, и чего он хотел этим добиться? В чем убедить? В том, что его большая любовь нашла, наконец, достойную из достойнейших? Прекраснейшую из прекраснейших? Чистейшей прелести чистейший образец?

Ей одного взгляда хватило, чтобы сканировать соперницу. Удивительно: у этой молодой (лет на семь моложе ее и лет на десять – мужа) женщины большие глаза, нормальный нос и рот, а все это так и хочется назвать уменьшительно-ласкательно – «ротик, носик, глазки». Что-то такое во взгляде – нарочито беззащитное. «Ах, помоги мне… Я такая слабая… Непредсказуемая такая вся я…» Перебор с женственностью – первый признак хваткой, расчетливой и неискренней особы.

Он, конечно, все еще хорош. Высокий, мужественный, с добрым красивым лицом, сильными руками…

Но и материальные «активы» в виде движимого и недвижимого имущества тоже в большом порядке. За десять лет та, естественно, во всем этом убедилась и не раз.

Но разве что-нибудь можно доказать безумно влюбленному… вот уже десять лет.

* * *

Так, он безумно влюблялся все эти годы, а что делала она?

Если одним словом – ничего. То есть работала, растила младшего. Старший как-то сам собой очень неплохо вырос, поступил в институт, учился, встречался с милыми девушками. Да, тут все – слава Богу.

Что еще? Помогала маме, боролась с болячками отца. Похоронила бабушку…

Дружила, суетилась, смеялась, плакала. Все некогда, некогда, цейтнот, запарка. Ничего, успевала.

Знакомых так много, что одиночество в душе окружающим совершенно незаметно. Ведь и работа такая, что все время на людях: приходится держать лицо. Наверное, правы японские психологи, придумавшие эту теорию насчет того, что настроение можно «заказать» при помощи улыбки. Хочешь улыбаться или нет, растяни губы, сделай над собой небольшое усилие, и организм откликнется, сработает рефлекс: о, она улыбается – значит, у нее все хорошо!

…Она улыбнулась в темноте. Да, уже темно. Летом только после одиннадцати становится темно. А сейчас… Она глянула на зеленые цифры с пульсирующей точкой посередине: «23.56». Еще немного и будет «00.00». Очень символично.

* * *

Странный звук раздался извне, где-то за окном. Кто-то осторожно поскреб по подоконнику чем-то острым.

Это было неожиданно и страшно! Зловеще… Она почувствовала, как на голове натянулась кожа под волосами. Двенадцатый этаж!.. ЧТО ЭТО МОЖЕТ БЫТЬ?!.

Наступила тишина. Сердце билось в ушах, но слух, однако, обострился до предела. Нет, тихо…

И тут звук повторился снова: кто-то скреб… по подоконнику?

Вообще-то она никогда не была робкой. Наоборот: всегда себя уважала за то, что в трудный момент умела сгруппироваться, не раскисать. Если была одна, быстро принимала решение. Если была с кем-то, «командование» брала на себя.

Только вспомнить, как болели дети! У старшего до школы был ларингит: чуть что – удушье, детский испуг, хриплый плач… И всегда – в три часа ночи! Скорее ванну горячей водой налить, ножки – в воду, от горла кровь оттягивать. Пока «скорая» приедет – приступ снят.

С младшим та же история, да тут уже и небулайзеры появились, стало проще.

Вот это был – страх!..

Инфернальный звук, однако, чувства юмора не уничтожил. «Это у меня на душе кошки скребут…»

Какие, к черту, кошки? Может, птица? Птицы в это время спят. Нормальные птицы. А раненые?

Надо было посмотреть, что это. Она встала и на цыпочках пошла на лоджию.

В проеме – никого.

Постояла на пороге, прислушалась. Тихо.

«Наверное, все-таки какая-то птица. Посидела и улетела», – подумала она.

Снова легла в постель, накрылась, повернулась на бок. И тут же резко села: жуткий звук повторился и усилился, и самое ужасное – теперь он приближался!..

Зачем-то завернувшись в одеяло, она пошла навстречу опасности. Встала на порог лоджии и тут же почувствовала, как НЕЧТО взлетело ей навстречу и, коснувшись крыльями головы, влетело в комнату!..

* * *

Жаль, нет соревнований по бегу по квартирам, она была бы чемпионкой: ей понадобилось всего три секунды, чтобы ворваться в темную комнату мужа:

– Саша! Саша!.. Там что-то влетело! Я боюсь!

Он встал резко, по-солдатски, как будто и не спал, и пошел к ней в комнату. Встал на пороге, огляделся, не включая света. Сделал пару шагов и увидел: на ковре, возле зеркала. Увидел и тихо рассмеялся:

– Лен, это летучая мышь!

Протянул руку, взял ее брошенный на банкетку халатик, осторожно набросил на странное существо на ковре. Мышь трепыхнулась было, но он подхватил ее вместе с халатом и вынес на лоджию. Вытряхнул халатик и уже без крылатой пленницы бросил его туда, откуда взял.

– Все! Спи, – сказал и потрепал по плечу, уже выходя из комнаты жены.

И тогда она заплакала – горько, с обильными слезами, всхлипывая:

– Это плохая примета, я знаю… Кто-то умрет… Это не к добру… Откуда мыши… Центр города…

Он задержался еще на мгновение, а потом подошел к ней и обнял. Давно так не обнимал. Погладил по голове. Сто лет так не гладил. Поцеловал в макушку уткнувшуюся ему в грудь, плачущую, всегда такую некрасивую от слез жену.

Такую красивую, такую победительную днем. Такую жалкую и некрасивую сейчас.

* * *

Он ушел к себе, а она еще долго тихо хлюпала носом.

Уже не от испуга – просто все вместе выходило из нее со слезами: обида, сожаления, горечь от того, что все потеряно, ничего не вернуть.

И эта мышь… Почему-то из всех окон высотного дома она выбрала одно-единственное ее окно! Даже не освещенное! Они ведь очень чувствительные, эти мыши. Прилетела на ее боль, как на маяк. Сюда, сюда: здесь тоже одинокая душа, здесь тоже потерянное сердце…

Прилетай опять, здесь не станет лучше. Уже никогда не станет лучше.

* * *

Муж долго не мог уснуть. Ему тоже было плохо. Уснуть мешали две мысли.

Во-первых, крутился и крутился в памяти старый фильм «Летучая мышь». Симпатичная такая оперетта, с хорошими артистами. Он все силился вспомнить слова про жену, которая вырядилась в костюм летучей мыши, чтобы разоблачить неверного мужа. Что-то про «прочитанную книгу», про страницы, которые тот не прочитал, а пролистал.

Навязчивая ассоциация никак не проходила. Стал вспоминать их с Леной жизнь.

Ее, совсем юную, немножко беременную, очень влюбленную. Любил ли он ее так же пылко? Пожалуй, нет. Но когда она призналась, что ждет ребенка, раздумывать, что стало причиной этого, любовь или «все такое прочее», уже не пришлось. Вот и поженились. И ему было легко жить в отраженном свете от ее любви. Он, наверное, даже был счастлив.

Потом все прошло. И так легко было это самому себе простить: ну ведь женился же, ребенка люблю, ее, дурочку, жалею.

Подумал и поморщился от собственных мыслей. Нет, вовсе не дурочка. Разве это глупость – кого-то любить сильнее, чем надо?

Вместе с раскаяньем возникли другие воспоминания. Она кормила младшего, когда случился у нее жуткий мастит. Температура сорок, грудь каменная, а в больницу – ни в какую. Что делать? Массировать, «раздаивать», как выразилась участковая докторша.

Он все это делал: нежно массировал, нежно сцеживал молочко, целовал эту исстрадавшуюся грудку в синих венках. Так, вместе с сыном, выходили «мамку». Обошлось.

Она редко болела, но уж если болела… Опять некстати вспомнил, как грипповала несколько зим назад. В туалет не могла идти. От горшка гордо отказалась. Сам носил, сам усаживал – сердитую, но слабую, не способную сопротивляться и отстаивать свое гриппозное достоинство.

Вспоминал и просто физически чувствовал, как теплеет сердце.

И сегодня – мыши испугалась. Господи, а плакала, как будто эта мышь могла ее укусить. Или съесть!..

Да нет, не поэтому плакала. Он слишком хорошо знал, почему…

А потом случилось вот что.

Ему показалось, что или он сам, или весь мир оглох. То есть нигде не было ни звука – ни внутри него, ни снаружи.

И одновременно с этой глухотой к нему пришла единственная и очень ясная мысль. Он аккуратно, как будто боясь спугнуть, сформулировал ее сам для себя. И пошел к ней. Комната в начале коридора, направо. Очень близко…

* * *

Я не птица – мои крылья слабей.

Птицам – небо, а мне бы – под крышу…

Осторожно, невзначай не убей

Большеглазую летучую мышь…

За распахнутым окном город спит.

Всем невзгодам и ветрам дом открыт.

Со щеки смахну слезу – от обид.

…Не спугни мою любовь – улетит.

Три посвящения на дни рождения

Актриса

Светлане Суховей

Боксер идет на ринг, ждет циркача арена,

А ты приглашена на королевский бал:

Вот, кажется, вчера коленопреклоненно

Тебя прекрасный принц на танец приглашал…

Пожав плечами, фея улыбнулась:

«Не плачь потом: кончаются балы.

И той, что в полночь с бала не вернулась,

Наутро станут туфельки малы».

Но бал твой оказался бесконечным:

Тебя короновали в ту же ночь!

Лохмотья стали платьем подвенечным,

А тыкву слуги укатили прочь.

Сверкали зеркала, звенели канделябры,

Взрывался фейерверк! Шампанское, цветы…

В твой гардероб несли все новые наряды,

Лишь туфельки менять не захотела ты.

…Однажды во дворце перегорели свечи,

И гости разошлись, не поднимая глаз.

И показался сном печальным длинный вечер,

И пробили часы в ту ночь тринадцать раз.

А после… Запил принц, и постарела фея,

Карету по частям снесли в металлолом.

От диадемы – ах! – как затекает шея,

И натирает ноги хрусталем…

…Но что это? Герольд опять трубит на башне,

А это значит – вновь тебе спешить на бал!

Забудь свою печаль, как день позавчерашний…

Ты слышишь?

ЖДЕТ ТЕБЯ В ТЕБЯ ВЛЮБЛЕННЫЙ ЗАЛ!

Несколько нужных слов

Л. И. П.

…Развод – разве горе? Житейский пустяк!

Жалеть – так сирот или вдов…

Но слез было море, и вышло так,

Что не было нужных слов.

Живем мы негромко, почти в тени,

Щуря на солнце глаза.

Мгновенья сплетаем в тонкую нить —

Пытаемся жизнь вязать.

Из реальных снов, из придуманных дней…

Из улыбок, касаний, шагов,

Из рождений, встреч, из света в окне,

И еще – из тысячи слов.

Из мягкой шерсти получится шаль,

Из стали – кольчуга-броня.

В моем клубочке – слова… Как жаль:

Мой шарфик не греет меня.

А любовь порой тяжелее оков.

И холодно, как на Луне.

И если б не несколько важных слов,

Однажды сказанных мне…

Веронике

…Нам в Книге Судеб не дано читать,

Ну и не надо: знать – не интересно.

Когда словам просторно, чувствам – тесно,

Мы не гадаем, наш удел – мечтать.

Давай сегодня просто помечтаем!

Что предначертано, то сбудется само:

Так в цель далекую случайно попадает

Из снега слепленный и брошенный комок…

Пришла весна. Капель – как сердца стук,

И, кажется, так не бывало прежде:

Все невпопад, все падает из рук…

Но в ритме капель слышен гимн надежде!..

Скорей, скорей пусть станут дни теплей,

Пусть распускаются под солнцем клены!

Он вышел в путь, он где-то по земле

Идет, в тебя уже чуть-чуть влюбленный…

Ты попадешь под счастье, как под дождь:

И ни плаща, ни зонтика, ни крыши!

Нежней любовь, когда ее не ждешь,

Светлей она, когда ее не ищешь…

…И помни: в нежном имени твоем —

Два слова, два завета, два обета.

В них суть, в них смысл жизни заключен.

Два этих слова – ВЕРА И ПОБЕДА!

Песни для кино

«Ах, если б были паруса!..»

(Песня к фильму «Рифмуется с любовью»)

Ах, если б были паруса!

Расправить их попутным ветром,

Наполнить их жемчужным светом,

И знать, что будут – чудеса!

И знать, что будет фейерверк

Названий дивных и далеких,

И зов русалок светлооких

И волн извечный плеск и бег…

Доплыть до ласковой земли,

Где в колокольных переливах

Лагуны, бухты и заливы,

И сказочные корабли…

На пристанях играют дети,

И люди сотням языков,

Звучащих в необъятном свете

Там учатся у моряков…

Ах, если б были паруса!..

Две песенки Пьеро

(Для телесериала «Дамы с собачками»)

«Позвони мне, сегодня, пожалуйста…»

Позвони мне, сегодня, пожалуйста,

Оказалось: боюсь тишины.

Пошути, а быть может – пожалуйся:

Мы и, правда, друг другу нужны.

Ну, скажи мне тихонько: «прощаю»,

Ну, скажи мне негромко: «люблю»:

Без тебя я в тоске и в отчаяньи,

Не дышу, не живу, а терплю…

Я твой голос любимый послушаю,

Чтобы с первого слова понять:

От хорошего, нашего, – лучшее

Нам не стоит напрасно искать.

Аксиомы нелепо доказывать,

Воду ситом без толку носить,

Масло маслом не надо намазывать,

Глупо снега в июле просить…

И, поверь, нам не стоит заказывать

Дубликаты для новых ключей.

И друг друга разлукой наказывать:

Без тебя я никто и ничей…

Но уж если все так получается —

На ошибках скорее учись.

Слава Богу, что жизнь продолжается.

Что любовью продляется жизнь!..

«От ангела небесного твоя колыбель…»

От ангела небесного твоя колыбель,

Но демон шаловливый твое платьице сшил.

Четыре нежных имени в подарок тебе:

Какое подойдет, пусть твой любимый решит.

Моряк русобородый тебя в полдень увел.

Он много сказок знал, а ты любила мечтать.

Записку и ключи ты положила на стол.

Ни слова я не понял – я разучился читать…

Вот зеркало – оно уже забыло тебя.

Вот кружка, из которой ты пила молоко.

Пять строчек из записки, словно волны, рябят:

Я понял только то, что ты уже далеко.

Мой город темно-синий, в нем бессонная ночь:

Никто не гасит света в безутешных домах.

Еще совсем недавно кто-то мог мне помочь,

Но чуда не случилось. И наступила зима…

Рождественский мотив

Перескажи мне тысячи снов

Легких, летучих и нежных:

Но выбирай из множества слов —

Веру, любовь и надежду.

Жизнь переменчива и непроста,

Но мерит единою мерой

нам испытания и чудеса —

Любовью, надеждой и верой.

Не потеряйся! Будь рядом, когда

Город окутает вечер…

В небе сиреневом вспыхнет звезда,

И медленно выйдут навстречу,

Не поднимая глаз от земли,

В ангельских белых одеждах

Те, что друг к другу нас долго вели, —

Вера, Любовь и Надежда.

Content

Юлия Лешко
Лица счастья. Имена любви
Проза

Чудеса и звезды

Я и другие паранормальные явления

Прививка от звездной болезни

Письмо «До востребования»

Кино

Свои

Один счастливый вечер

Лето. Красное. Пропела…

Лучшая подруга

Два дождя, две радуги

Рита

Алена

Мои иностранки

Го

Семь грехов

Сестра

«Благословите детей и зверей…»

Люся и Кэрри

Лебединое озеро

Летучая мышь

Три посвящения на дни рождения

Актриса

Несколько нужных слов

Веронике

Песни для кино

«Ах, если б были паруса!..» (Песня к фильму «Рифмуется с любовью»)

Две песенки Пьеро (Для телесериала «Дамы с собачками»)

«Позвони мне, сегодня, пожалуйста…»

«От ангела небесного твоя колыбель…»

Рождественский мотив