Юлия Лешко

Мамочки мои… или Больничный Декамерон

Роман

…Мы – мамочки!

Книги рождаются по-разному. Велик соблазн сказать, что каждую нужно выносить, как ребенка. Наверное, с какой-то долей преувеличения, так и есть. От замысла до воплощения много разных стадий проходит. Да, в общем, похоже…

Обычно книги пишут, потом – экранизируют. Но эта книга родилась из киносценария, написанного для 12-серийного телефильма «Ой, ма-мо-чки!» Мы написали его в соавторстве с главным редактором журнала «На экранах» Людмилой Перегудовой. Работаем вместе уже… более четверти века! Вместе мы не раз писали сценарии к документальному кино («Наследники Скорины», реж. А. Карпов) и художественным фильмам. К сожалению, из нашего совместного «художественного» творчества в запуске пока только «Ой, ма-мо-чки!». Его снимает на киностудии «Беларусь-фильм» (копродукция с российской кинокомпанией «ТрогирПродакшн») кинорежиссер Иван Павлов. Но – как знать: возможно, еще немало работ впереди!..

Кинопроизводство – дело интересное, но довольно жесткое, в первую очередь, по отношению к сценариям. Вот и наш первоначальный вариант сценария претерпел невероятное количество дополнений, изменений, уточнений. И не потому, что сценарий был неважный, а режиссер – капризный. Такова специфика производства: фильм – это совершенно особое, самостоятельное произведение. И его автор уже – режиссер.

«За кадром» остается многое. Режиссер следует своей концепции, усиливая одни линии и отказываясь от других. И он, повторюсь, прав! Потому что это – его фильм.

Да, идея «Мамочек» витала в воздухе: у каждой женщины есть своя история на эту тему. Когда я начала работать над сценарием, поняла: без соавтора тут не обойтись. И «соавторов» нашлось много!

…Первый и главный соавтор, конечно, Людмила Перегудова: мы столько лет работаем вместе, так хорошо понимаем друг друга, что даже думаем иногда одинаково (что, в свою очередь, отражается на стиле). И взгляды на материнство у нас чаще всего совпадают.

…«Мамочки», с которыми я лежала на сохранении в роддоме 1-й Городской клинической больницы. Я их до сих пор вспоминаю с нежностью и мысленно всегда желаю им счастья.

…Акушер-гинеколог – Лариса Петровна Попкова, с которой познакомилась и подружилась там же. Она очень помогала мне, когда я постигала «азы» материнства, и помогает сейчас, консультируя нас по медицинским вопросам.

…Мои подруги, матери разновеликих детей. Сколько детей – столько историй их появления на свет.

…Мои сотрудницы, мои знакомые, мамы друзей моего сына по детскому саду и школе.

…Моя мама!

За книгу взялась, чтобы частично восстановить те линии, которые по разным причинам потерялись в экранной версии. И просто потому, что жаль расставаться с героями, которые на экране, обретя плоть и голоса сыгравших их актеров, будут жить уже своей жизнью.

…Кто-то, возможно, упрекнет меня в том, что уж очень они хорошие, эти мои «мамочки». Что реальная жизнь куда жестче и в портретах медиков не всегда преобладают яркие краски. Что проблем гораздо больше, чем может показаться, когда читаешь эту книжку.

Да, все мои оппоненты правы. Я и сама могла бы добавить от себя: и труд медиков тяжелее и порой неблагодарнее, чем на страницах и в кадрах «Мамочек», и женщины рожают очень разные. Ведь право на материнство отнять нельзя ни у алкоголичек, ни у наркоманок, ни у инфицированных неизлечимыми болезнями и т. д. Нередки случаи, когда медики рискуют своим здоровьем, борясь за жизнь и здоровье детей, которых такие женщины рожают.

Просто я ставила перед собой другую цель. Чтобы одни мои читательницы улыбнулись, вспомнив этот период своей жизни – за несколько недель до рождения ребенка, и всех тех, кто помогал малышу появиться на свет. Другие – задумались о материнстве. Кто-то – обрел надежду на материнство.

Героини «Больничного Декамерона» – завтрашние мадонны. Пусть их будет больше!

Автор, с любовью —

– к маме Вале…

…и другим «мамочкам» в моей жизни: Люде, Ларисе, Марине, Свете, Вере, Алене, еще одной Люде, еще одной Ларисе, двум Таням, Елене, Яне, Веронике, Тамаре, Даше…

Муж привозил врача Веру Михайловну Стрельцову на работу каждый день. Сергею было практически всегда по пути: строительная компания, в которой он трудился, имела объекты во всех районах города. И даже если нужно было ехать на самый дальний из них, он все равно сначала завозил Веру на работу. Это был их маленький семейный ритуал. Когда он почему-то нарушался, весь день шел наперекосяк – у Сергея.

Примета подтверждалась ровно столько раз, сколько нужно было, чтобы заметить закономерность. Неприятности-то на стройке бывают разные. Однажды, например, электрик взобрался на кран, а работать на высоте не смог. О том, чтобы слезть обратно, уже и речи не шло – провели операцию «Спокойной ночи, малыши», то есть снимали в люльке. В другой раз бригада под руководством новичка-прораба дверной проем, который показался ему лишним, аккуратненько заложила кирпичом. Не говоря уже об импровизированных рейдах на объект генерального директора… В общем, Сергей выезжал раньше, если была необходимость, делал большой крюк, но… Сначала – Вера, потом – работа.

У Веры Михайловны было свое мнение по поводу «пунктика» мужа, но спорить с ним ей не хотелось. Она просто любила это утро в машине – с негромкими разговорами, с музыкой из магнитолы, со взглядами, отраженными в зеркале. Если уж совсем честно, она, вслед за Сергеем, немного побаивалась, что у нее на работе тоже случатся какие-нибудь накладки. Ну, а вдруг? Хотя то, что Сергей именовал «наперекосяк», в акушерстве и гинекологии стараются не допускать в принципе… Но об этом – позже.

В общем, каждый день примерно в 7.47 утра Стрельцовы въезжали во двор Большого Роддома, со стороны приемного покоя. Оттуда Вере – два шага до отделения патологии, где она работала уже без малого десять лет.

Ровно столько она помогала беременным, которых всегда – и в лицо, и за глаза – называла «мамочки», этими самыми мамочками стать. И примерно столько же она была замужем за Сергеем Анатольевичем Стрельцовым. И все эти годы мечтала стать мамочкой сама.

Не получалось…

Коллеги-врачи разводили руками и недоуменно поднимали брови: почему?… Ибо по результатам многочисленных обследований, которым время от времени подвергались Стрельцовы, приговоров, не подлежащих обжалованию, супругам никто не выносил.

Шло время, а Верочка… продолжала мечтать о ребенке. Однако некоторые врачи, к которым Вера и Сергей обращались за помощью, сразу понимающе кивали и сокрушенно пожимали плечами. В самом деле: для медиков не секрет, что бесплодие – почти профзаболевание у гинекологов, настолько часто оно встречается в их среде. И кажущаяся странность этого факта – вопрос довольно спорный. Особенно для самих врачей, которые каждый день не только помогают малышам появляться на свет, но и – по разным причинам – содействуют тому, чтобы какая-то часть детей на свет не появилась… При множестве оправдательных моментов сами медики с себя этот грех не снимают. И лишь по-своему отмаливают его – ежедневно, еженощно творя свой дивный труд родовспоможения…

Следом за серебристым «рено-меган» Стрельцовых, а то и опережая его на пару минут, во двор въезжал не очень новый, но ухоженный, а главное – вместительный темно-серый «фольксваген» Владимира Николаевича Бобровского, заведующего отделением патологии, в котором работала Вера Михайловна Стрельцова. «Краса и гордость» Большого Роддома – так любили величать своего руководителя сотрудницы Владимира Николаевича, особо выделяя первое слово – краса, потому что Бобровский и в самом деле был очень красив. Красивее, пожалуй, чем это нужно было бы для гинеколога.

Дело в том, что порой в практике Владимира Николаевича случались весьма романтические истории, в чем он, видит Бог, виновен не был ни одной секунды. Пациентки всегда были для него лишь пациентками. И даже очевидная женская прелесть некоторых из них оставалась лишь сопутствующим обстоятельством, никак не отмеченным ни в истории болезни, ни в личном отношении Владимира Николаевича. Однако «мамочки», лежащие в его отделении, несмотря на свои реальные «беременные» проблемы, не могли не замечать, что у доктора Бобровского прекрасные серо-синие глаза, густые брови, что он высок, строен, что у него глубокий мягкий баритон и красивые, скульптурной лепки руки, какие часто бывают у практикующих хирургов. Доктор Бобровский и думать не думал, что, когда он общается с «мамочками», на его мужественном лице проявляется необыкновенное выражение: искренний интерес, нежность, сочувствие, мягкий юмор и в то же время уверенная сила, особенно четко читающаяся в его ярких глазах. А ведь все это в обычное время, в отрыве от больничных реалий, делает мужчину абсолютно неотразимым. Для большинства женщин!

Да, доктора Бобровского любили все: пациентки, коллеги обоих полов, руководство, интерны. Из обозримого окружения Владимира Николаевича его, очевидно, не любили двое – муж Веры Михайловны Стрельцовой Сергей и… жена самого Владимира Николаевича. Сергей Веру элементарно ревновал: явных оснований не было, но проверенная временем, испытанная многочисленными, преодоленными совместно трудностями дружба между Верой и ее неотразимым начальником радовать его не могла по определению.

Что касается супруги Бобровского, вывод относительно нелюбви можно было сделать хотя бы из того, что пара на момент описываемых событий была полгода как в официальном разводе. В неофициальном разводе, по слухам, они были гораздо дольше.

Кстати, описываемые события произошли с декабря по сентябрь. Акушеры-гинекологи называют этот период «десять лунных месяцев». Именно это количество дней и ночей нужно женщине для того, чтобы выносить ребенка. Однако в нашем случае это лишь интересная подробность «в тему». Если читатель думает, что в конце повествования на свет появится дитя, он ошибается. К финалу нашей истории на свет появится… очень много детей!

А иначе, зачем же каждое утро во двор Большого Род дома приезжают Вера Стрельцова, Владимир Бобровский и остальные их коллеги, о которых речь пойдет позже? Да вот как раз за этим!

Глава первая

Близнецы

…Каждый день Вера Михайловна приходила на работу взволнованная. Во-первых, потому что от природы отличалась повышенной эмоциональностью. Обзавестись профессиональным равнодушием, порой совершенно необходимым для работы по медицинской части, она так и не смогла. Во-вторых, потому что и в самом деле ежедневно терялась в догадках и предчувствиях: что день грядущий ей готовит? Будет ли он трудным? Легким? Радостным? Печальным? Ведь здесь, в Большом Роддоме, все, как нигде, рядом: смех и слезы, счастье и несчастье, боль, пот, кровь и нежность, любовь, надежда…

Вера шла по коридору в направлении ординаторской, на ходу снимая пальто, и думала: «Ну, что у нас на сегодня? Как там переночевала моя счастливая тринадцатая палата?…» Суеверная, как большинство медиков, она при этом не верила в какую-то особую отрицательную энергетику «чертовой дюжины». Просто по непонятным причинам именно в тринадцатой палате, как правило, случался какой-то экстрим. И если в пятницу она выписала из тринадцатой двоих мамочек, значит, им на смену в понедельник должны появиться новенькие.

Ну, и кто у нас будет новенький?…

…Уже переодетая в белую форменную пижамку, Вера стояла возле поста медсестры и давала ей указания, поглядывая в свои бумажки. Симпатичная, сообразительная и расторопная, но при этом всегда потрясающе спокойная, а со стороны – так и просто безмятежная, Таня почерком первой ученицы записывала за врачом:

– Так, тринадцатая палата. Вновь поступивших двое… Берестень, гестационный сахарный диабет… Гм. Ну, давай сразу сделаем ей гликемический профиль и УЗИ с допплерометрией…

…Захарова. Патология сердца. Пролапс митрального клапана. Ах ты, зайка… И всего-то 24 года… Пиши, Таня. Консультация кардиолога, эхокардиоскопия для решения вопроса о родоразрешении…

Акушерка родзала бесшумно подошла к Вере со спины, на ходу стягивая перчатки:

– Вера Михайловна, утро доброе… Веселовская рожает, очень схватки сильные. Можно, обезболим?

Вера Михайловна кивнула, оборачиваясь:

– Доброе… Окситоцин и дротаверин по полтора кубика. Я подойду через минут десять.

Таня подняла на Веру Михайловну ясные глазки:

– Это все, Вера Михайловна?

Вера Михайловна кивнула:

– Пока все, Таня. Остальное – после обхода.

* * *

В тринадцатой палате лежали четыре мамочки. У всех разные сроки и разные проблемы. И возраст разный: старшей по виду – немного за тридцать, младшей – едва ли исполнилось двадцать. На одной из мамочек красовалась перевязь, на которой была прикреплена черная пластмассовая коробочка, холтер – прибор для круглосуточного мониторинга работы сердца.

В палате царила тишина: видно, две «новенькие» еще не совсем раззнакомились с двумя «старожилками». Ведь когда мамочки осваивались в палате, то разговоры смолкали лишь на ночь да на «тихий» час. Очень уж располагает к долгим разговорам атмосфера больницы и общее дело, которое всех их сюда привело. Обсуждаемые вопросы просто неисчерпаемые: будущие дети – в первую очередь, здоровье, мужья, свекрови, интересные случаи из жизни… Женщины из роддома возвращаются умудренными своим и чужим опытом, обогащенными универсальными знаниями по всем жизненным вопросам, нашедшими новых подруг. Между прочим, начавшаяся в роддоме дружба бывает долгой и креп кой: она ведь «закалена» самым серьезным женским испытанием… Пожалуй, есть что-то общее между службой в армии и… плановой госпитализацией на сохранение и роды, с поправкой, конечно, на гендерные особенности! Пока не отслужил в армии – не мужик, пока не родила…

Впрочем, каждое сравнение – условно. Но кому трудней – мамочкам-первородкам или солдатам-первогодкам, – еще можно подискутировать!..

А пока мамочка с холтером разговаривала не с подружками по палате, а по телефону – вероятно, с мужем:

– Лучше кураги принеси и инжира. Да, полезно. И для сердца тоже полезно. Сам-то что ешь?

Выслушав ответ, грустно улыбнулась:

– Я бы тоже сейчас пельмешков съела. Только не магазинных – маминых… Нет-нет-нет… Ну, в каком еще термосе?…

В палату вошла медсестра Таня, подошла к кровати, на которой сидела с глянцевым журналом совсем молоденькая, лет девятнадцати, мамочка, негромко пригласила:

– Пойдемте, Лазарева, сейчас мы вас подколем…

Мамочка отложила журнал, с некоторым подозрением покосилась на медсестру, почесав при этом аккуратненькое ушко с четырьмя сережками в мочке:

– В смысле, приколоться хотите?

Медсестра с заметным усилием сохранила серьезное выражение лица, с легкой укоризной объяснила юной мамочке:

– В смысле, уколем вас, простимулируем. Так надо. Вы же срок перехаживаете, Лазарева… Пойдемте.

Мамочка спустила ноги с кровати, нащупала тапочки и все же не удержалась, чтобы не огрызнуться:

– Господи, когда же это кончится: то подкалывают, то симулируют…

Когда мамочка Лазарева вышла, тяжело переваливаясь, в сопровождении Тани, другая мамочка, тридцатилетняя красавица с тяжелой светло-русой короной из кос на голове, сказала, обращаясь к женщине с холтером:

– Меня Варя зовут, а вас?

Мамочка с холтером с готовностью улыбнулась в ответ:

– Оля, Захарова. Можно на «ты».

И обе повернули головы в сторону третьей своей соседки, лежащей на своей кровати лицом к стене. Думали, представится и она. Но та, хотя и не спала и явно слышала, что самое время познакомиться, почему-то не стала оборачиваться. Варя внимательно посмотрела на худенькие плечи незнакомой девушки, и какое-то странное предчувствие на мгновение посетило ее. Как будто случайно приоткрылась входная дверь и стало чуть-чуть холоднее, как от сквозняка…

Оля и Варя переглянулись. Варя сделала неопределенный жест руками – «ну, что ж…». Оля согласно и укоризненно кивнула в ответ.

Молчаливая соседка, как будто почувствовав этот немой диалог, повернулась к ним. Не поднимая глаз от пола, по-прежнему ни слова не говоря, обулась и направилась к двери. Черный спортивный костюм красиво облегал ее стройную фигурку, со спины вообще могло показаться, что она не беременна. Девушка вышла.

Оля и Варя уже совсем озадаченно переглянулись.

– Интересно, – только и сказала Варя, а потом спросила, как бы закрыв тему неприветливой соседки: – Какой у тебя срок, Оля?…

* * *

В ординаторской врач Вера Михайловна набирала на компьютере эпикриз. С компьютером она не слишком дружила, но, привыкшая стоически преодолевать любые трудности, Вера упрямо «тюкала» по клавишам… «Не сложнее латыни», – явно бодрясь, думала она при этом про себя. И все-таки строчки подло вылезали за пределы с таким трудом созданной таблицы, и Вере снова приходилось отвлекаться на форму, не упуская при этом из виду содержание.

Наконец, она наметила кое-какой алгоритм в своей кропотливой деятельности. Дело пошло на лад: удалось не только систематизировать назначения, их последовательность и мотивацию, но и втиснуть их в разлинеенные графы. Настал черед анализов, профилактических процедур… И тут в дверь заглянула медсестра Света и озорным голосом объявила:

– Вера Михайловна, ЧП!

Вера подняла голову от клавиатуры:

– Что, Света? Какое ЧП? И почему так весело?

Медсестра нервно хмыкнула:

– Там Зимницкая из шестой палаты в туалете закрылась. Ей в родзал пора, а она закрылась. Говорит: «Мужа буду ждать, у нас партнерские роды…»

Вера Михайловна, нахмурив брови, бегло перечитала на писанное и с удовлетворением «запомнила» в компьютере все, что удалось написать. Потом легко встала со стула и пошла по направлению к выходу, на ходу набирая скорость:

– Вот уж точно – палата номер шесть… Чехов отдыхает…

Света танцующей походкой, засунув руки в кармашки короткого халатика, поспешила следом…

* * *

За дверью туалета не было слышно ни звука. Вера Михайловна приникла ухом к двери. Так и есть – тихое шевеление и едва слышные вздохи.

– Зимницкая! – придав голосу необходимую строгость, позвала Вера Михайловна. – Откройте сейчас же!

Молчание за дверью длилось ровно столько, чтобы мамочка узнала голос своего палатного врача.

– Не открою, Вера Михайловна. Извините. Я мужа жду… Ой… У нас партнерские роды… Мы на курсы ходили…

И зачем-то – то ли по необходимости, то ли для пущей убедительности – Зимницкая нажала на сливной бачок. Кротко подняв глаза к потолку и переждав шум воды, Вера Михайловна продолжила агитацию:

– Зимницкая… Надя… Самое главное сейчас, что вы ждете ребенка. А муж сейчас мысленно с вами, я уверена. Кто у нас муж?

Из-за двери раздалось еще одно сдавленное «ой».

– Света, каталку вези! – негромко скомандовала Вера Михайловна. А потом, повысив голос, спросила: – Так кто у нас муж? Откуда он к нам едет?

– Он врач, – донеслось из туалета, – он… Это… Ото…

– Ой? – строго спросила Вера Михайловна. – Опять – ой? У вас сейчас будут не партнерские роды, а роды в воде!

– Ой!.. Оторино… ларинголог… Лор, в общем… Ухо-горло-нос…

Вера Михайловна подергала ручку двери:

– Я так сразу и подумала, что ухо и горло. Все, Надя, открывайте или будем ломать.

Дверь, наконец, открылась и на пороге появилась долготерпеливая Зимницкая: ноги уже плохо слушались ее. Вера ловко подхватила ее под руки и медленно повела по направлению к несущейся навстречу каталке, управляемой Светой. В пути она приговаривала ласковым, но слегка охрипшим в процессе переговоров голосом:

– Я так понимаю, раз уж ваш муж не акушер-гинеколог, обойдемся своими силами… Сами родим… Без лора…

* * *

Когда Вера Михайловна зашла в тринадцатую палату, первым делом посмотрела на тех мамочек, что лежали здесь уже около недели. Одного взгляда хватило, чтобы убедиться: все в порядке, все под контролем…

Одна из них – красавица лет тридцати, Варя. У нее большой срок, но даже при объемном животике и полном отсутствии косметики, она выглядела очень элегантной и подтянутой. На несколько конкретных вопросов Веры Михайловны Варя ответила коротко и ясно, в очень приятной манере, как будто ей хотелось успокоить врача: «Все хорошо… Не волнуйтесь за меня…»

Вторая мамочка – очень молоденькая, неполных девятнадцати лет женщина по фамилии Лазарева, с целой гирляндой сережек в ушах и… аккуратной татуировкой в виде дельфина на попке (о картинке первой узнала медсестра Таня, делавшая ей уколы), уже немного перехаживала срок. Из-за того, что плод был великоват для ее небольшого тела, девочку начали планово готовить к родам. Вера рассказала ей о предстоящих процедурах, послушала живот: больше для того, чтобы этими привычными манипуляциями отвлечь мамочку от тревожных мыслей.

Женщина, лежащая напротив Вари, – ее ровесница. Она даже чем-то похожа на нее, но выражение лица, в отличие от Вариного, замкнутое и печальное. «Это Берестень, – поняла Вера, – потому что у Захаровой – холтер».

Несмотря на ГСД, поставленный Берестень, на ее тумбочке лежала надкушенная шоколадка.

Вера присела на край кровати:

– Напрасно вы шоколад едите, мамочка. У вас гестационный сахарный диабет, но я подозреваю, что и раньше был сахар повышенный. Вообще, на учет нужно становиться вовремя, чтобы потом было меньше проблем…

Ответа не последовало. Берестень молчала, глядя прямо перед собой, куда-то в область умывальника. Увидев такое угрюмое внутреннее сопротивление, врач добавила:

– Вам будет назначена диета, «девятый» стол. Соблюдайте, пожалуйста.

Мамочка с холтером, в отличие от неприветливой Берестень, встретила врача улыбкой. Вера Михайловна улыбнулась в ответ:

– Холтер не мешает? Привыкли уже?

Оля Захарова махнула рукой:

– Я и не замечаю его.

Вера Михайловна показала на телефон, лежащий на кровати:

– Меньше звоните по мобильнику: излучение может искажать показания. И вообще – не самая полезная вещь… А холтер уже завтра снимем.

Встав, она оглядела мамочек еще раз:

– Если будут какие-то вопросы, я в ординаторской.

Молчаливая Берестень не издала ни звука, не взглянула на врача ни разу. Ничего хорошего это не предвещало. С этим выводом Вера Михайловна вышла из тринадцатой палаты. И, уже выйдя, иронически приподняла бровь:

– Так я и знала.

* * *

Как только за Верой Михайловной закрылась дверь, Светлана Берестень открыла свою тумбочку и, нисколько не скрываясь, достала из нее плоскую бутылочку с коричневой жидкостью. Отвинтила крышку, сделала глоток и неспешно закусила шоколадкой.

Все это произошло в такой полной тишине, что слышно было, как старушка Прокофьевна, нянечка отделения, занимаясь уборкой, по своему обыкновению напевала в конце коридора шлягер Стаса Михайлова…

Варя посмотрела на Берестень без симпатии, но вполне невозмутимо, а вот у Оли, мамочки с холтером, нервы не выдержали.

– Ты что делаешь? – с остатками надежды в голосе спросила она.

Ответа не последовало.

Оля сделала еще одну неуверенную попытку:

– У тебя что там… компот… такого цвета?

Ответ на этот раз последовал незамедлительно:

– Не твое дело, – и был сопровожден еще одним глотком, еще одним укусом шоколадки.

Оля опустила глаза и нахмурилась, и тут Варя (как «старшая из присутствующих здесь дам») решила вмешаться:

– А чего ты хамишь? Хамить не надо.

Берестень подняла на нее, как ни странно, совсем не наглые, а несчастные глаза:

– Слушайте, отстаньте вы все от меня, а? Я же к вам не пристаю.

Варя пожала плечами:

– Ладно, не буду.

Но через паузу все же добавила примирительно:

– Может, случилось у тебя что? Расскажи, все же лучше, чем коньяк глотать… с малышом на пару. Ему вредно, если ты не в курсе.

Берестень вдруг вскинулась, брякнула бутылочкой об тумбочку так, что из нее выплеснулся и запах на всю палату коньяк, и закричала, громко и злобно:

– Да не нужен мне он, малыш этот! Никому не нужен!

Наступила пауза. Мертвую тишину прервал голос мамочки Лазаревой, так и застывшей со своим глянцевым журналом, открытым на чьей-то ослепительной улыбке:

– А чего же ты на сохранение легла? Сделала бы аборт…

Берестень, которая, судя по всему, все же хотела выговориться – хотя бы, чтобы на кого-то излить свое раздражение и обиду, – начала еще одну гневную тираду:

– А я в рейсе была! Срок пропустила! А потом сюда загремела – угроза выкидыша, кровотечение открылось! Диабет у меня! Ну и пусть бы выкидыш!.. Ну и черт бы с ним!..

Как будто не заметив ни злости, ни грубости Светланы, Варя спросила – ровно, буднично, почти светским тоном, как если бы они разговаривали за чашкой чая:

– В рейсе… Ты проводница?

Берестень кивнула.

А Варя продолжила – все так же спокойно:

– Я тоже проводница. Бортпроводница, стюардесса… Матерью-одиночкой была… пять лет.

Это заявление вызвало новый приступ агрессии у Берестень:

– Да неужели? Мать-одиночка! Мать-героиня! А я – не буду матерью-одиночкой. И матерью тоже – не буду!

Мамочки замерли. И только Варя нашла в себе мужество задать простой и страшный вопрос:

– Откажешься?

Берестень молчала. Несколько секунд. А потом легла и повернулась на левый бок, спиной к присутствующим.

И тогда Оля Захарова начала тихо плакать. Варя, все еще внимательно смотревшая на проводницу Берестень, оглянулась на нее:

– Перестань, ты чего? Тебе нельзя, перестань… Все, все, тихо…

Но Оля, размазывая по лицу слезы, никак не могла остановиться. Она всхлипывала и вытирала все прибывающие слезы:

– Мне говорят, что я умереть могу… Что у меня болезнь, не совместимая с материнством… Она и с жизнью-то… параллельная… говорят… Рожать сначала вообще запрещали, теперь лежу вот… Дома уже восемь месяцев… Теперь здесь… Я пукнуть боюсь… А эта… Пусть она убирается отсюда! В другую палату! Сука…

Варя, заметив, как на последнее слово резко вскинулась Берестень, примирительно произнесла:

– Ну вот, еще перегрыземся все тут… Тихо, Оля. И ты тоже… Успокойся.

Варя встала с кровати, подошла к окну. Некоторое время смотрела в небо – серое, зимнее. «Погода летная», – машинально подумала про себя. Про себя… Варя обернулась к мамочкам – уже с улыбкой.

– Давайте я вам про себя расскажу.

Варя обращалась ко всем, и все, кроме снова отвернувшейся от них Берестень, ее слушали. Но Варя была почему-то уверена: она тоже слушает. Даже, может быть, внимательнее всех…

– Меня ведь тоже бросил… – грустно улыбнулась Варя. – Я не пила, конечно, но тоже думала – оставить, не оставить… Как жить – одной, как растить? У меня ведь двойня…

Мамочка Лазарева, отбросив в сторону свой глянцевый журнал, улыбнулась так широко, что, казалось, ее увешанные сережками ушки даже приподнялись:

– Ух ты, здорово… Сразу – раз и… два!

Варя в ответ усмехнулась невесело:

– Мне тогда так не казалось.

* * *

Варя стояла на трапе и смотрела, как автобус подвозит пассажиров на ее рейс. Из автобуса первым делом вывалилась целая толпа высоченных молодых людей – судя по всему, баскетболистов.

Как-то неформально построившись, они начали подниматься по трапу, впереди солидно шествовал невысокий подтянутый мужчина средних лет. Он с улыбкой поприветствовал Варю неожиданно низким для его небольшого роста голосом:

– Здравствуйте, красавица! Принимайте гостей… Тридцать три богатыря… Все равны, как на подбор, с ними дядька…

– Неужели Черномор? – засмеялась Варя.

– Почти! – с веселым достоинством ответил мужчина. – Чернобров Василий Егорович. Прошу нас всех любить и особенно – жаловать: летим на чемпионат защищать спортивную честь Отечества.

– Обязательно полюблю, – весело заверила Варя, а поднимавшийся следом по трапу красавец-великан тут же подхватил ее шутку:

– Тогда только меня, пожалуйста. Я центровой…

Варя посмотрела на него сначала сверху вниз, потом, когда он преодолел все ступени трапа, – снизу вверх и ничего не ответила. Только подумала: «Хороший парень… Повезет кому-то…» Пассажиры проходили мимо нее, и для каждого у Вари находилась улыбка и какие-то приветственные слова. Она любила свою работу.

Так уж случилось, что не Варя выбрала ее, скорее, наоборот – профессия нашла Варю. Дипломированная переводчица, без пяти минут аспирантка и вдруг – выбрала небо! Почему, зачем, знали немногие. «Так уж получилось», – эту формулировку Варя употребляла чаще всего, если кто-то особенно настойчиво расспрашивал. Но недаром проверенная опытом поколений поговорка про то, что «все, что ни делается, – к лучшему», актуальна во все времена! Стюардесса – это оказалось именно то, что ей было нужно.

…Необходимость носить изящную форму позволяла ей всегда быть элегантной и… существенно экономить на нарядах.

…Удобный рабочий график и «вредность» давали возможность много времени проводить дома.

…О пенсии думать было еще рано, но и она обещала быть льготной, то есть – ранней, что само по себе неплохо.

И главное – приходилось быть все время на людях, а это значит – некогда задуматься, погрустить. Пожалеть себя, в конце концов…

* * *

Мамочки устроились поудобнее, даже Берестень слегка расслабилась под Варин рассказ. А та, кажется, увлеклась воспоминаниями:

– Почему все заигрывают со стюардессой? Форма у нас такая, что ли? Или потому, что половина стюардесс – блондинки? Не знаю… Я, например, по жизни – очень серьезный человек. На мне, конечно, не написано, что я закончила иняз, а я закончила. Знаю три языка. В аспирантуру хотела идти… Но кое-что помешало. Вернее – кое-кто…

* * *

…Посадка закончилась, командир корабля от имени экипажа поприветствовал пассажиров и самолет начал плавно набирать высоту. Варя и ее коллега Надя в своем отсеке готовились к обязательному инструктажу. Надя опасливо заглянула в салон, где спортсмены так и сидели, одной командой. Парни держались совершенно раскованно, видно, сказывалась привычка к переездам – то и дело раздавались взрывы молодецкого хохота, которые, впрочем, тут же гасил своим басом Чернобров…

Надя повернулась к Варе:

– Шумные какие ребята… И здоровенные, блин… Метра два или три каждый… Что-то мне не хочется перед ними нашу «физзарядку» делать. Давай ты к ним, ладно, Варь? Ты же тоже спортом занимаешься. А, Варь?

Варя пересмотрела ассортимент соков на полке и, не отрываясь от этого занятия, кивнула Варе:

– Хорошо…

– А каким это ты спортом занимаешься, Барби? Не парашютным, случайно? – шутя спросил у Вари проходивший мимо пилот Володя.

– Каратэ, – невозмутимо ответила Варя.

– И какой у тебя пояс? – от неожиданности остановился тот.

Варя загадочно сощурилась, глядя на опешившего Володю.

– Я, Володя, уважаю мужское самолюбие. Так что тебе лучше не знать, какой у меня дан и какой у меня пояс. Но в обиду себя, в случае чего, не дам. Ну и тебя, если, не дай бог, придется, – закончила разговор Варя.

– Пойду, – еще секунду постояв, сказал Володя, так и не понявший, шутит Варя или говорит правду.

А Варя прошептала Наде на ухо:

– Сиреневый в розочках у меня пояс: я всего-то полгода, как каратистка…

Варя засмеялась и достала мобильник:

– Смотри, вот кто – настоящие чемпионы, – и включила видеозапись.

…Два пятилетних рыжих мальчугана в кимоно сделали характерное движение – резко отвели одну руку со сжатым кулаком назад, а другим кулаком нанесли прямой удар со специальным «каратистским» криком. У одного мальчика повязан ярко-оранжевый пояс, а у другого – зеленый…

Варя захлопнула крышку телефона, улыбнулась своим мыслям и с этой же улыбкой вошла в салон, где ее встретили дружные аплодисменты спортсменов. Она легко склонила голову и начала традиционный монолог:

– Мы рады приветствовать вас на борту…

* * *

Варин рассказ прервался по не зависящей от нее причине: в дверь палаты заглянула санитарка Прокофьевна:

– Тринадцатая! В столовую! Если кто стаканы брал – верните. Признавайтесь, брали?

Старушка по верхам, но бдительно оглядела все тумбочки. Однако искомые стаканы на тумбочках не наблюдались. Кстати, запретная бутылочка на тумбочке Берестень тоже не стояла.

Озабоченная сохранностью казенного инвентаря Прокофьевна закрыла дверь, и все засобирались на обед. Никто и не заметил, как Варя, проходя мимо тумбочки Берестень, захлопнула ее полуоткрытую дверцу: флакончик стоял там, между свернутой пеленкой и тюбиком зубной пасты…

* * *

Расположились за своим столиком, придирчиво заглянули в тарелки. Повздыхали по домашним разносолам и принялись за еду. А Варя продолжила свой рассказ:

– Как зайдут на борт самолета – все сразу холостяки! И ну, ухаживать…

* * *

Когда обычный инструктаж на случай аварии закончился, раздались дружные аплодисменты и голос симпатичного центрового:

– У нас коллективная просьба к вам, девушка. Не уходите надолго! Мы тут все высоты очень боимся.

Варя профессионально улыбнулась в ответ:

– Если кому-нибудь в самом деле станет плохо, кнопка вызова находится на панели непосредственно у вас над головой.

Но не успела Варя уйти, как тут же в ее отсеке загорелось множество лампочек. Она вернулась в салон и с кротким выражением лица обратилась сразу ко всем спортсменам:

– Слушаю вас.

– Простите их, милая девушка, – заговорил Чернобров, – это они перед чемпионатом так волнуются… Сейчас я их успокою…

– Ну что вы, это моя работа. Сейчас вам будут предложены охладительные… то есть прохладительные напитки, – чуть громче сказала Варя. – Позже будет подан легкий обед.

Когда Варя разносила напитки по салону, она обратила внимание, что два парня, сидящие рядом, очень похожи. На обратном пути она поняла, что братья не просто похожи, они – близнецы. И как будто солнце заглянуло в салон – так ей стало радостно и весело! Уходя в свой отсек, Варя еще раз посмотрела на близнецов и улыбнулась, теперь уже – только им двоим.

Ну, конечно, парни восприняли ее улыбку как проявление особой симпатии, и сидящий с краю центровой, энергичным дружеским хуком «успокоив» встрепенувшегося было брата, поднялся с кресла и проследовал к Вариному отсеку, где мгновенно начал атаку:

– Давайте познакомимся, девушка. Или вам нельзя на работе?

Варя пожала плечами:

– Я могу представиться, а на большее, боюсь, у меня просто не хватит времени. Меня зовут Варвара.

Красивый баскетболист не заметил, как за его спиной вырос брат, видимо, не смирившийся с навязанной ему ролью стороннего наблюдателя…

– Меня – Костя. С братом знакомить принципиально не буду, достаточно меня одного, чтобы в глазах не двоилось.

– Ну, вот еще, – тут же возмутился прибывший брат. – А может, я Варе больше понравлюсь? Я – Саша. Нападающий, кстати. Ну, не кстати, а просто – нападающий…

Варя улыбнулась обоим:

– Рада знакомству. И, между прочим, к близнецам у меня особое отношение…

Но напористый Костя и не думал упускать инициативу. Каким-то спортивным финтом оттеснив брата в сторону, он целенаправленно продолжал знакомство:

– Между прочим… А почему – Барби? Или это только для друзей в синей форме?

Варя сделала большие глаза, одним движением взбила светлые волосы, разбросанные по плечам:

– Куклу Барби видели? Не похожа?…

– Вы лучше! – успел вставить реплику не сдающийся без боя Саша.

Костя, демонстративно не обращая никакого внимания на поползновения брата, спросил:

– Здесь вам некогда разговаривать, это ясно. А может, вы к нам на матч придете, Варя?

Варя задумалась ненадолго. А потом пожала плечами:

– А знаете, могу. Мы в резерве будем стоять до завтрашнего утра… Да, могу! И Надю с собой возьму, если вы не против.

Саша и Костя, не сговариваясь, повернулись друг к другу и ударились правыми ладонями: получилось!

– Посвятим победу вам лично. Обещаю! – прижал руку к сердцу Костя. И брат подтверждающе кивнул.

Варя улыбнулась еще раз:

– Спасибо, мальчики. А теперь идите на места, скоро посадка…

Когда парни удалились, она налила себе стакан минералки и открыла одну из навесных полочек. Там, изящно расставив ручки, красовалась кукла Барби-стюардесса, на самом деле очень похожая на нее. Варя грустно подмигнула кукле и поправила на ней кокетливую пилоточку…

* * *

Варя вздохнула и продолжила рассказ:

– Мальчишки… Барби, кукла… Им и в голову не пришло, что перед ними – мать-одиночка, у которой на руках два пятилетних сорванца, «одинаковых с лица».

Оля Захарова осторожно, как будто боясь неосторожно обидеть, спросила:

– Варя, так твой муж – спортсмен?

Мамочка Лазарева, тряхнув головой с гирляндой сережек в ушах, со свойственной юности прямотой, уточнила:

– Кто-то из этих братьев? Кто?

Варя лукаво посмотрела на одну, на вторую… И улыбнулась подругам:

– Никто!

– А почему ты тогда про них рассказываешь? – удивленно подняла брови Лазарева.

– А без них ничего бы не было! Ладно, слушайте дальше… Вернее, что было еще раньше…

* * *

…Варя, с распущенными по плечам буйными светлорусы ми кудрями, в коротком пальто, в сапожках-ботфортах, сидела на скамейке в сквере, в руках у нее нервно вертелась, как оранжевый пропеллер, гербера на длинном стебле. Она улыбалась, но не совсем естественно, а как-то нарочито, подчеркнуто беззаботно… При этом старательно смотрела в сторону, туда, где желтые клены уже сбрасывали листву на слегка поблекшие газоны, обнажая черные от частых дождей графические ветви.

На стоящего прямо перед ней высокого рыжего парня в черной кожаной куртке старалась не смотреть. Он даже немного наклонялся, стараясь поймать ее взгляд, но она упорно таращилась на живописный пейзаж, выдержанный в единой с парнем гамме – черное, рыжее, желтое…

– Барби, мне смешно оправдываться. Пойми, я – журналист, обширный круг знакомств – это часть моей профессии, издержки, так сказать… Я не виноват, что героиня моего репортажа оказалась симпатичной девчонкой. На тебя тоже, между прочим, многие оглядываются, – тем временем вдохновенно выступал рыжий. Его голос, со звенящими нотками юмора, как бы сдерживаемого смеха, действовал на Варю раздражающе.

Что бы он ни говорил, как бы ни витийствовал – факт оставался фактом: симпатяга Алексеев ухитрялся крутить романы одновременно с несколькими девчонками. Не понять этого после полугода знакомства могла только Варя, отличница Варя, у которой жизнь была расписана по минутам, у которой на свидания с Алексеевым были выделены редкие часы, у которой на жизнь были обширные планы, а для их воплощения нужно было учиться, а еще – работать, работать, работать… Вот она и работала! Училась, переводила, немножко репетиторствовала, готовилась в аспирантуру… Но от телерепортера Алексеева, от его чертова («профессионального», как он шутил по этому поводу) обаяния, от его сильных рук и веселых глаз, от его головокружительной нежности Варя просто потеряла чувство реальности.

Но свет не без добрых людей: раскрыли глаза. И подвели доказательную базу – в виде конкретных имен, «адресов и явок»…

– Да, но я не ловлю каждый взгляд! – уже без всякой улыбки ответила на хвастливую тираду Варя.

– Ну хорошо, а я ловлю! Этот взгляд может оказаться лучшим кадром в передаче! – парировал Алексеев.

Варя опустила голову, испугавшись, что сейчас заплачет. Но вместо этого решительно встала и сказала то, что меньше всего хотела сказать в этот момент:

– Знаешь, ты все-таки как-то определись со своими «лучшими кадрами». А потом позвони мне. Если захочешь…

Алексеев нахмурил густые, черные, несмотря на свою яркую рыжую масть, брови:

– А, по-моему, глупо ставить какие-то ультиматумы, Варя.

В его голосе явно просквозил холодок.

– А я вообще глупая. Ты ведь меня поэтому Барби зовешь? – дерзко вскинулась Варя. – Но я все же постараюсь, чтобы одной глупостью в моей жизни было меньше…

Варя встала, повернулась на каблучке ботфорта, как солдат из роты почетного караула, и, не оглядываясь, промаршировала до самого выхода из сквера…

* * *

– Легко быть гордой, когда одна. Когда не о ком больше переживать и заботиться, – горько сказала Варя, когда мамочки разнокалиберной стайкой возвращались из столовой в палату. Берестень шла замыкающей. Но по лицу ее было заметно, что она не упустила ни одного слова из рассказа Вари.

Оля Захарова спросила, любуясь грациозной, плывущей, как пава, Варей:

– Варя, а тебя так красиво ходить в школе стюардесс научили?

Варя засмеялась:

– Жизнь меня научила! – она взяла свою кружечку, которую несла в руках, и ловко водрузила на голову. Приподняла подол халатика и пошла, с гордо поднятой головой, ступая легко и плавно. – Представьте: по пацану на каждую руку, сумку через плечо, и каблуки, и глаз горит, и улыбка!

– Ты прямо королева, – засмеялась Оля и попробовала установить свою чашечку на макушку. Но чашечка скользила по волосам, не хотела становиться такой же фарфоровой короной, как у Вари…

– А чем мы не королевы, девчонки? Королевы! Королевы-матери!

Варя мельком оглянулась на бредущую последней несмеяну-Берестень и добавила:

– Просто не люблю, когда меня жалеют.

* * *

…Жалеть себя она не разрешала никому. Долгое время и повода для этого не было: длинноногая красавица, у которой от поклонников отбоя не было, к тому же умница, звезда курса с радужными профессиональными перспективами. Кому бы пришло в голову пожалеть Варю? Да ей многие просто откровенно завидовали, о какой такой жалости могла идти речь!..

Но наступил день… Тоже осенний, но уже совсем не золотой, а просто мокрый, серый и ветреный, когда Варя пришла к зданию телецентра и с нарочито отсутствующим видом стала смотреть на беспрестанно спускающихся и поднимающихся по лестнице молодых людей.

Пробегающий мимо симпатичный паренек, замотанный длинным шарфом, с сумкой через плечо, окинув взглядом стройную фигуру красавицы, спросил:

– Девушка, а вы не меня ждете?

– Нет, не вас, – рассеянно ответила Варя.

– Варь, не узнаешь, что ли? – все же не унимался парень, подойдя ближе и оттянув шарф с лица.

– А, привет, Никита! – как бы очнувшись, ответила Варя. Это был приятель Алексеева. Старательно изобразив – улыбкой и голосом – беззаботность, уточнила: – правда, не узнала. Ты Алексеева не видел?

На лице у парня отобразилась целая гамма чувств – от легкого недоумения до, пожалуй, мгновенно пришедшего в голову смутного решения…

– А, ты не знаешь… Понятно. Алексеев сейчас очень далеко – в Южной Америке. Собкором уехал в Рио. В смысле, де-Жанейро… Повезло парню – срочное назначение. У нас это называется «Вариант «Золушка»… Я смотрю, ему вообще по жизни везет: с работой повезло, с девушкой – тоже…

Дальше притворяться Варя не смогла и просто молча качала головой, не находя, что на все это сказать… И когда слезинка все-таки упала с ее накрашенных ресниц, Никита понял, что перехватить романтическую инициативу у отсутствующего Алексеева, пожалуй, не удастся. По крайней мере, не сейчас: девчонка всерьез расстроилась. Он поправил свою сумку на плече и произнес:

– Но телефон у него прежний, – и зачем-то добавил, – хотя со спортом у него, кажется, все кончено.

* * *

– Вот так он исчез из моей жизни. Но кое-кто… уже заменил его… Только я еще не знала, кто именно… – подвела итог Варя.

– А ты ему не дозвонилась? – уточнила Оля.

Варя покачала головой:

– Звонила. Много раз. Телефон в ответ говорил по-английски: абонент недоступен. «Ну, недоступен, так недоступен», – решила я…

– И сдалась? – подала голос молоденькая Лазарева.

Варя посмотрела на нее и ничего не ответила. «Сдалась…»

Военно-спортивная терминология тут не очень подходила, потому что «сдалась» – это проиграла. А Варя себя никогда не считала проигравшей. Как раз – наоборот!

* * *

Табло в салоне давным-давно зажглось, объявляя о скорой посадке, но Костя, пренебрегая правилами, снова заявился в Варин отсек.

– Варя… А вы, правда, придете на матч?

Варя кивнула:

– Да, скорее всего, приду. Сядьте на свое место, из-за ваших прогулок по салону у меня могут быть проблемы.

Костя с показной готовностью повернулся, чтобы уйти, и все же спросил:

– А потом мы с вами погуляем по городу?

Варя пожала плечами:

– Хорошо, давайте погуляем! И Сашу с собой возьмем. Мне кажется, так будет веселее.

Костя озадаченно посмотрел на нее:

– Если вы думаете, что близнецы всегда ходят парой, то вы ошибаетесь… ровно наполовину.

Варя засмеялась:

– А я обожаю близнецов! Так, Костя. Гулять пойдем, но с одним условием: только втроем…

Костя хотел сказать что-то еще, но Варя уже совсем серьезно пресекла всякие попытки:

– Скоро прилетим. Пройдите в кресло, пожалуйста…

* * *

Когда в палату вошла Прокофьевна, вооруженная шваброй и ведром, казалось, ничто не предвещало грозы. Мамочки с интересом слушали Варин рассказ, и даже Берестень, по обыкновению отвернувшаяся от всех, казалась не такой уж колючей…

Ловкими движениями орудуя шваброй, Прокофьевна прокладывала путь чистоте. Чтобы чистота была безупречной, ловкая бабка двигала тумбочки, залезала в самые труднодоступные уголки.

Когда она сдвинула с места тумбочку Берестень, дверца распахнулась. Бутылочка выпала на пол, незавинченная крышка, предательски блеснув, отлетела, ароматная жидкость растеклась. Надо сказать, Прокофьевна все же растерялась. Чего никак нельзя было сказать о владелице спиртного. Та только покосилась на лужицу, однако не двинулась с места и попытки как-то исправить положение не предприняла.

Мамочка Лазарева не смогла удержаться и присвистнула.

– Так, – резюмировала Прокофьевна, – спиртное выношу согласно внутреннему распорядку.

Дважды промыв пол на «месте преступления», старушка двинулась к выходу. Затормозив у дверей, она все же решила высказать и личное отношение к происходящему.

– Береженого бог бережет, а небереженого – конвой стережет, – изрекла санитарка и закрыла за собой дверь.

Пауза затянулась. Варе не хотелось продолжать свою историю: всем было немного не по себе.

Что обозначала загадочная фраза Прокофьевны, обитательницы тринадцатой палаты поняли тремя минутами позже, когда дверь распахнулась и на пороге возникла медсестра Таня:

– Берестень, зайдите, пожалуйста, в ординаторскую.

Берестень встала и, криво улыбнувшись почему-то одной Варе, вышла.

* * *

Тем временем в соседней палате сидели другие четыре женщины и не менее увлеченно разговаривали. Тема разговора была такая актуальная, что равнодушных не было: народные приметы!..

Мамочка Васильева, молоденькая первородящая, за год, прошедший после свадьбы, еще не успевшая отвоевать независимость от свекрови, живущей в полном соответствии с Домостроем, здесь, в роддоме, вовсю пользовалась правом голоса. Ни большим опытом семейной жизни, ни поучительными примерами из повседневной женской практики не обладая, она щедро делилась с подругами познаниями, доставшимися ей от мамы, бабушки и примкнувшей к ним свекрови.

– Ой, девочки, слышала я одну примету. Беременным страшное кино нельзя смотреть. Ужастики там всякие…

Скептически настроенная жгучая красотка Дороганова не смогла удержаться от смеха:

– А что, вампир родится?

Васильева наморщила лоб и сделала рот подковой: ей не понравился комментарий.

– Нет, просто ребенок некрасивый будет.

Еще одна мамочка, экономист Шустова, тоже не готова была наобум доверять стилизованным под фольклор приметам:

– Ерунда. И вообще: что это за примета? Примета – это когда старинное что-то, а ты говоришь про кино… Смешно просто. Это как некоторые через высоковольтные столбы не ходят, знаете, с опорами такие, говорят – «чертовы ворота». А какие они «чертовы», если они электропровода держат? Юмор.

Васильевой не хотелось сдаваться:

– Ну не кино, мало ли что страшное бывает.

Четвертая мамочка, голубоглазая, чернобровая, в бирюзовом хиджабе, неторопливо очищающая ножом яблоко, произнесла, чтобы просто поддержать разговор:

– Угу, крокодил…

Фамилия мамочки была Аль Катран, и получила она ее от мужа-сирийца. А имя Лариса ей дали родители-белорусы, знать не знавшие, что их дочери в двадцать один год на роду будет написано принять мусульманство, выйти замуж за сирийского студента и родить ему троих детей…

Похожая на Кармен до увольнения с табачной фабрики, яркая Дороганова и тут не упустила возможности подточить зубки и заострить язычок:

– Во, точно, соседка моя, Анжела Леонидовна. Никакого крокодила не надо. Тот еще монстр… Я заметила: если с утра Леонидовну встретишь – удачи весь день не будет. Не приведи господи.

Экономист Шустова сходу подкинула конструктивную идею:

– А ты ей навстречу с пустым ведром! А?

Васильева, затеявшая интересный разговор, упускать инициативу не хотела:

– А вот беременную встретить – всегда хорошая примета. Хоть с ведром, хоть без ведра. К прибытку!

Шустова легко рассмеялась:

– Да, неувязочка… 2:1 в пользу крокодила!

* * *

Мамочка Винникова сидела на кушетке с натянутым на животике халатом, в белоснежных носочках. На лице у нее было написано радостное смятение. Все девять месяцев ожидания, как в песочных часах, стремительно истекают. Счет пошел на минуты…

Вера Михайловна сняла перчатки, бросила их в емкость с дезраствором. Она видела, как просветлело пестрое от веснушек круглое личико Винниковой. Совсем, совсем с другим лицом – бескровным, с искусанными от боли губами – привезли эту женщину глухим ноябрьским утром, и встревоженный муж все тер глаза, то ли борясь с недосыпом, то ли стирая слезы. И вот…

– Ну вот, видите, как все замечательно? Кесарево мы планировали на среду, а мальчик ваш сам сегодня решил родиться. Так что сегодня будет его настоящий день рождения, а не назначенный, как вы выразились.

Винникова махнула рукой и стала осторожно, по выработанной уже привычке, подниматься:

– Ой, господи, да мне уже все равно – назначенный или нет… Лишь бы все хорошо. Я так боюсь, Вера Михайловна…

Вера Михайловна покачала головой:

– Все, не надо больше ничего бояться. Малыш сейчас боится вместе с вами. Настраивайтесь на хорошее… А трус… не играет в хоккей!

Мамочка Винникова прыснула:

– Ой, Вера Михайловна, не смешите меня… У меня фантазия богатая. Мне сейчас только клюшки не хватает…

Вера Михайловна, которая и сама очень любила «смеяться, когда нельзя», невольно улыбнулась, представив пузатенькую Винникову почему-то на воротах, в каске со щитком, в стеганых наколенниках… Хм, да. «Надо бы серьезнее, Вера Михайловна», – сама себе мысленно строго наказала Вера, чтобы погасить смех, а вслух спокойно сказала:

– Сейчас вас Света проводит в процедурный. Будем готовиться.

Когда Винникова вышла из смотровой, Вера Михайловна еще несколько секунд стояла неподвижно, а потом пошла в ординаторскую: там у нее была назначена другая, не такая приятная встреча…

* * *

Вера Михайловна едва успела сесть за стол, как дверь открылась и в нее вошла молчаливая девушка из тринадцатой. Та самая, о которой сигнализировала бдительная Елена Прокофьевна. Гестационный сахарный диабет, шоколадка на тумбочке, коньяк на полу и… взгляд в никуда…

Вера Михайловна повернула к ней голову.

– Вы меня вызывали, – скорее утвердительно, чем вопросительно произнесла Берестень. Голос у нее оказался низкий, с едва заметным металлом. Готовности общаться в нем Вера не услышала.

– Не вызывала, а приглашала, – мягко уточнила Вера Михайловна. – Садитесь.

Вышла из-за своего стола, подошла к дивану, жестом пригласила Берестень сесть рядом. Та села с очень прямой спиной, как кол проглотив. Стараясь не замечать холодного лица собеседницы, Вера Михайловна обратилась к ней спокойно и доброжелательно:

– Я хотела с вами поговорить, Светлана.

Берестень не двинула ни рукой, ни ногой, и в лице ничего не переменилось, но Вера Михайловна почувствовала, как она напряглась. Что-то в этой молодой женщине мешало Вере взять доверительный тон. Она почувствовала: до Берестень не достучаться. По крайней мере, сейчас.

Первая фраза никак не приходила в голову: «Как вы себя чувствуете?» или «Что у вас случилось?» И это после того, как на обходе Берестень не проронила ни слова, а потом Прокофьевна пролила коньяк?… М-да. Совестить Светлану, наверное, бесполезно: у нее сейчас весь мир виноват, а она – всего лишь жертва… Может быть, есть и в этом доля истины. Только вот крохотный теплый безымянный комочек ни в чем не виноват. И защитников у него, кроме Веры Михайловны, кажется, нет.

Вера решила обойтись без душеспасительных бесед, а просто, с места в карьер, рассказать, о чем она догадывается даже без «признательных показаний» нарушительницы больничного режима…

– Я так понимаю, Светлана, что ребенок для вас нежеланный и вы избавитесь от него так или иначе…

Ни слова в оправдание. То самое молчание, которое называется «знак согласия». И еще упрямо сомкнутые губы и взгляд, направленный себе на колени. «Вот и все ясно», – подумала Вера Михайловна. Все, можно не тратить время на увещевания и уговоры.

– В общем, вот, что я хотела вам сказать. Во-первых, пока вы находитесь в отделении, ответственность за вас несут медики. Отсюда – требования соблюдать внутренний распорядок. Это я об алкоголе. Второе. Выкидыша на этом сроке у вас уже не будет, даже если вы будете пить коньяк на завтрак, обед и ужин. И если будете передвигать свою кровать с места на место и поднимать тумбочку. Это я вам для сведения говорю. Итак, выкидыша не будет, а будут преждевременные роды. И мы обязаны будем спасать ребенка. Таким образом, все ваши… манипуляции приведут только к тому, что ребенок родится… не совсем здоровым. Рассказать, что будет дальше?

Берестень резко отвернула голову:

– Я ничего не хочу знать.

Но Вера Михайловна уже решила не жалеть эту женщину. Хотя бы потому, что та не жалеет своего нерожденного ребенка. Кто-то же должен быть на его стороне. Даже если этот «кто-то» – чужая женщина, от которой его отделяет целый космос – материнское чрево.

– А я должна вам это сказать. Чтобы вы представляли себе последствия… – Вера знала, что голос ее звучит сейчас отчужденно, почти монотонно. Ну и что! Она не собиралась устраивать перед Берестень «театр одного актера», делать драматические паузы, провоцировать ее на слезы. Нет. В конце концов, самые страшные вещи произносятся, как правило, без особого выражения. Пусть послушает.

– Здоровый новорожденный младенец имеет все шансы попасть в семью. Я думаю, вы даже не предполагаете, сколько женщин не в состоянии иметь детей и сколько семей хочет усыновить ребенка…

Вера Михайловна перевела дыхание: не то собираясь с мыслями, не то справляясь с подступающим волнением. Берестень по-прежнему молчала.

Вера Михайловна не прикасалась к руке Светланы, не заглядывала ей в глаза. Прочь эмоции, не до лирики, не до эффектных пассажей. Сейчас ей нужно было не аргументы выдвигать, а просто констатировать факты:

– Здорового ребенка усыновят, а больного… Очень сомнительно. Его будут передавать из одного детского дома в другой, пока он не достигнет совершеннолетия. Что потом?

Какой-то нетерпеливый жест – вот что было реакцией Берестень на слова Веры.

Вера Михайловна подумала и добавила:

– Надеюсь, вы поняли, что я хотела вам сказать. Если вы не хотите стать ему матерью, так не отнимайте у него возможность найти другую… маму.

Единственное слово – «мама» выпало из общей тональности. Или все-таки дрогнул голос?

Берестень неожиданно резко повернула голову и посмотрела Вере Михайловне в глаза:

– А у вас есть дети?

Вера Михайловна бесстрашно встретила этот взгляд и этот вопрос. Нужно ответить как можно суше. Ведь получается же иногда и на досужие расспросы, и на мельком брошенную реплику ответить одинаково легко:

– Нет.

А Берестень, похоже, догадалась, прежде чем спросить. Значит, почему-то заметно, что нет у нее детей. Очевидно – почему-то. А почему?…

– Вот и не надо меня учить, хорошо? – жестко продолжила Берестень. – У вас своя жизнь, у меня своя. Я же вас не спрашиваю, почему у вас нет детей. Тоже, небось, ранний аборт или еще что-нибудь? Вы же медики, вам проще…

Ах ты, господи, больно-то как… Ничего, сейчас пройдет.

Лишь на мгновение Вера Михайловна опустила глаза. А потом подняла их на собеседницу – свои большие, светлые, почти по-детски круглые глаза, перед которыми прошло столько мамочек!.. Но не рассказывать же ей – про тех… Которые инстинктивно, не замечая сами, обнимают свои животики, берегут их, на девять месяцев отрекаясь от своей красоты, от комфорта, если надо – от вкусной еды, если потребуется – от движения, и всего, что было важным «до»… Чтобы сохранить!..

– Еще раз у вас найдут спиртное – выпишем. За нарушение режима, – последнюю фразу Вера Михайловна произнесла специально казенным голосом.

Как и следовало ожидать, Берестень лишь цинично хмыкнула. Ну да, конечно, ой, как страшно. И что? С учета не снимут, а неоплаченный больничный… Да не то потеряно!

Самое время объявить «конец разговора», но уж больно независимо двинулась Берестень к двери. Вера Михайловна и сама не очень ожидала, что нарушит взятый в разговоре тон. А вот вырвалось, как-то мимо воли:

– И еще… Это я вам не как врач, как женщина говорю: если что… Вас Бог накажет. А теперь идите.

Берестень резко обернулась у самой двери и сказала с горькой завистью, кивнув на руки Веры – красивые, с длинными пальцами, с аккуратненько подстриженными, лаком не покрытыми ногтями:

– Одно обручальное, другое с бриллиантиком… Муж подарил?

Тут уж пришел черед Веры Михайловны усмехаться с тайной горечью:

– Вам больше подарили. Да вы не поняли. Поймете еще… но поздно будет.

Впрочем, кажется, дверь за Берестень закрылась чуть раньше, чем она это сказала. Последнее слово осталось не за Верой.

Та хлопнула с досадой по пачке историй болезни на своем столе:

– А вот посмотрим! Посмотрим еще, кто кого.

Она и сама толком не знала, кто – кого… Не войну же этой «мамочке» объявлять.

* * *

После разговора с Берестень Вера Михайловна долго не могла успокоиться. Все время ловила себя на том, что продолжала спор с Берестень, мысленно задавала ей какие-то вопросы, предлагала помощь… Потом вспоминала, что та по дурости, по незнанию пьет коньяк (надеясь, что расширение сосудов вызовет выкидыш?!. Дичь какая-то…), и какой стресс при этом испытывает малыш, и злилась на горе-мамку. А потом еще сильнее злилась на себя: надо найти подход к этой девице, а вот не хотелось, совсем не хотелось снова, с разбега упереться в железобетон ее взгляда, ее голоса, ее подлого решения.

Наконец, Вера встала, встряхнулась и решительно подошла к шкафу, начала сортировать и расставлять по порядку истории болезни. Достала список с указанием палат, время от времени с ним сверяясь, занималась этим рутинным, но действующим как успокоительное делом. Машинально перелистывала истории, перечитывала собственные назначения, результаты анализов… Думала о других мамочках, о нормальных, о тех, кто носит себя, как хрупкий сосуд, боясь стряхнуть бесценное содержимое. Перестраховываясь порой, требуя к себе особого отношения, повышенного внимания к своему состоянию… Они были не просто понятны Вере, но даже и особо любимы за эти многочисленные разнообразные «паньски вытребеньки». Потому что на самом деле все эти «капризы» – проявления мощного материнского инстинкта, перед которым несущественно, просто ничтожно все остальное.

Берестень с ее холодным сопротивлением законам природы противоречила Вериному представлению о жизни, выпадала из ее естественной, повседневной готовности сохранять, помогать, беречь. И с этим что-то надо было делать… Отказница мешала ей работать!

Не только беда не приходит одна, проблемы тоже любят сбиваться в компанию. Примета не народная, но действующая. Потому что Верин субботник в шкафу вскоре был нарушен еще одной новостью.

В ординаторскую тихо вошла медсестра Света и очень грустным голосом сообщила:

– Вера Михайловна, там в приемный покой девочку привезли. Бобровский вам сказал разобраться.

У Веры Михайловны снова упало настроение, но вида подавать не хотелось:

– К нам, вроде, мальчиков в принципе не возят. В каком смысле девочку? Ей что – шестнадцать, пятнадцать?

Света вздохнула:

– Нет, семнадцать. Несовершеннолетняя. Срок – шестнадцать недель, угроза выкидыша. Плачет, просит сохранить беременность. Не замужем…

И тут произошло нечто, весьма удивившее Свету. Вера Михайловна неожиданно ясно, почти ласково улыбнулась медсестре и едва ли не радостно произнесла:

– Понятно. Нужно вызывать родителей.

Света, заметив не вполне адекватную реакцию врача, тоже почему-то повеселела:

– Ну, вот я и говорю. А она просит никого не вызывать. По-моему, боится.

Вера Михайловна бросила еще один взгляд на наведенный порядок на полках и почувствовала, что внутренняя гармония постепенно возвращается к ней. Привезли девочку. Девочка просит сохранить ребенка. Хочет родить его, растить, любить… Все хорошо. Все – нормально!

– Ну, это не обсуждается. Закон никто не отменял. Выяснили адрес родителей?

Тут же направившись к дверям, Света кивнула:

– Сейчас все сделаю.

* * *

До невозможности скучающие мамочки в одиннадцатой палате уже, кажется, обсудили все текущие темы, когда красотка Дороганова вдруг вспомнила еще одну важную примету:

– А я слышала, что нельзя через полено переступать, – изрекла она. И добавила: – Мне одна старушка во дворе сказала.

Реалистка Шустова, конечно, не смогла удержаться от колкости:

– Ага, Буратино родится.

Молоденькая Васильева укоризненно посмотрела на соседку:

– А вот не смейся! Не переступай и все! Люди знают, что говорят.

Шустова потянулась за телефоном, но прежде чем набрать номер, подмигнула Дорогановой:

– Ну, уговорила… Не переступлю. Я его просто не найду в городе, полено это…

Дальше разговор не пошел: санитарка Елена Прокофьевна по коридору везла на своей каталке передачи – разноцветные пакетики и большущие пакеты. С видом Деда Мороза по очереди открывала она двери в палаты и выкрикивала фамилии. Дошла очередь и до одиннадцатой…

– Дороганова! – открыв дверь нараспашку, выкрикнула Прокофьевна. – Иди-ка, забирай, я одна не донесу. Как в пионерлагерь, честное слово… Голодаешь ты тут, что ли?… Васильева! Ананасы-то не проси, они аллергенные, спроси у доктора, если мне не веришь.

Васильева, пожав плечами, с нескрываемым удовольствием сообщила старушке:

– Да я и не просила. Я ему сказала: «Не знаю, чего хочу». Вот он и принес! Елена Прокофьевна, а возьмите себе! Кушайте на здоровье!

И Васильева расплылась в счастливой улыбке, скорее набирая номер мужа на мобильнике…

Взяв в руки следующий пакет, Прокофьевна озадаченно сложила рот подковкой.

– Альбатрос? Алькатрас? Не могу разобрать…

Голубоглазая красавица Аль-Катран в хиджабе спустила с кровати ноги, подошла ближе к тележке и протянула руки.

– Аль-Катран! У меня муж – сириец, – пояснила она Прокофьевне. Та покивала в ответ:

– А-а… Хинди-руси, пхай, пхай… Раньше песня такая была.

Девушка пожала плечами – старая песня ей была явно незнакома – и почти по-детски заглянула в пакетик. Муж всегда знал, чем ее порадовать: вот и снова – любимый сыр, фрукты, зерновые батончики… Но кое-что отвлекло ее внимание от передачи: коридор огласился какими-то посторонними шумами. А уж санитарка Прокофьевна замерла, почти остолбенев, потому что по коридору, топая сапогами, деловито шли трое молодцев в строительных робах, заляпанных брызгами известки и цемента.

Прокофьевна, мигом забыв о мамочках и о передачах, бросила свою тележку Деда Мороза на произвол судьбы и решительно метнулась наперерез красавцам в грязных робах:

– Это что? Это откуда? Это куда? А ну-ка, медленным шагом – робким зигзагом – геть отсюда! Бациллы!

Идущий посередине человек труда гордо пояснил:

– Мы не бациллы. Мы – в 3-ю гинекологию. Там ремонт.

Его коллега в вязаной шапочке, давно утратившей свой исходный цвет, добавил с достоинством:

– Мы на объект.

Однако объяснительная работяг на суровую старушку не подействовала:

– Что?! Можно вот так в сапожищах чапать?! В стерильном помещении? Через отделение патологии? Чтоб духу вашего тут больше не было! Тут – будущие матери!

Парни-строители одновременно вспомнили цитату из популярной комедии и поспешили ее весело хором проорать:

– А мы – будущие отцы!

Прокофьевна видела это старое кино, но чувство юмора при виде трех богатырей у нее пропало и все еще упорно не хотело возвращаться к хозяйке:

– Инвалиды вы будущие! Я вас живо без наследников оставлю, если еще раз увижу без бахил! – и для убедительности погрозила вслед удаляющимся парням своим маленьким кулачком.

Мамочка Аль-Катран, задумчиво очищая банан, укоризненно покачала головой и сказала, полуобернувшись к соседкам в палате:

– И моего-то вчера отсюда, как котенка, вышвырнули. В бахилах, в белой шапочке и халате! Нестерильный, сказали.

Санитарка Прокофьевна, одержавшая условную победу, реанимировала чувство юмора и откомментировала сообщение Аль-Катран, кивком указав на ее круглый животик:

– Вот и слава богу, что не стерильный!

* * *

Оля Захарова подошла к умывальнику, чтобы помыть яблоко, и в зеркальном отражении увидела Варю, которая расчесывалась, сидя на кровати. Варя распустила свои светлые, вьющиеся от природы волосы, аккуратно разделяла пряди, прочесывала сверху донизу каждую – сначала по одну сторону от пробора, потом по другую…

Оля полюбовалась немного, а потом спросила, обернувшись к Варе лицом:

– А ты и в первую беременность такая красивая ходила? Ни пятнышка у тебя пигментного, ни нос, ни губы не распухли. Не то, что я… – и Оля потрогала свои щеки, на которых, и правда, кое-где выступили пигментные пятна.

Варя собрала волосы в пышный хвост, задумчиво пожала плечами. Разве она думала тогда о такой ерунде, как пигментные пятна. Или – красота…

* * *

…Она лежала на кушетке, рядом сидел молодой врач, который ловко манипулировал датчиком и внимательно смотрел на монитор УЗИ. А еще пятью минутами назад он так же внимательно смотрел на нее. Вчерашний студент, он еще не научился пристально смотреть только в документы и на экран монитора. Нет, не заметить такую красивую блондинку он не мог. Тем более, такую печальную…

Увидев на экране две пульсирующие точки, молодой человек улыбнулся лежащей безучастно Варе:

– Не знаю, как вы к этому отнесетесь, но… два сердца!

Варя поменялась в лице и посмотрела на врача почти с ужасом. Врач уже и сам понял, что напугал красавицу и поспешил исправиться:

– Простите, я неправильно выразился. Все в порядке, успокойтесь: сердца два, потому что детей тоже двое – двойняшки или близнецы!

Но Варя почему-то и тут не улыбнулась, наоборот, закрыла лицо ладонями…

«Что-то с этой девушкой не так», – подумал врач. Бросил взгляд на правую руку, закрывающую глаза Вари. Так и есть: обручального кольца не наблюдается. Тогда понятно: одного еще можно воспитать без мужа, но двоих… Проблема.

Он отвернулся к столу, чтобы сделать запись, а когда обернулся с готовым бланком, Варя уже была одета и сидела на краешке кушетки, рассеянно глядя в окно за спиной врача. И тот решился дать совет:

– Ваш гинеколог предложит сохранять беременность. Но… время для решения у вас есть. Немного, но есть, – молодой человек сделал паузу и спросил не слишком уверенно, стараясь придать голосу максимум деликатности: – Простите, вы замужем? В смысле, семья у вас есть?…

И страшно смутился, почувствовав неловкость во проса.

Варя перевела взгляд на молодого врача и все-таки ответила – еще задумчиво, но уже вполне определенно:

– Вот это и будет моя семья.

* * *

Вера Михайловна вошла в ординаторскую и увидела, что там сидит в кресле и ждет ее доктор Бобровский. Он сидел усталый – с утра провел две операции – и задумчиво вертел в руках сто лет назад оставленный кем-то в отделении кубик Рубика. Вера ни разу не видела, чтобы Бобровский собрал хотя бы одну сторону…

– Владимир Николаевич, когда уже Наташины курсы закончатся? – спросила она без особой надежды, что Бобровский скажет что-нибудь оптимистичное, например, «завтра».

Бобровский озабоченно покачал головой.

– Еще шесть дней вам за двоих работать… Давайте кое-что обсудим, накопилось.

Вера согласно кивнула:

– Хорошо, как раз есть что обсудить, – глянула она на вертикальную морщинку, пролегшую между его бровей, и предложила: – А может, прервемся на минутку, чайку с лимоном попьем? По-моему, вчера оставалась еще половинка.

Вера Михайловна открыла небольшой буфетик и между делом, в который раз, отметила про себя забавную деталь. Они с Бобровским и сами не заметили, когда стали называть друг друга на «ты». То есть никак этот акт не фиксировали: не пили на брудершафт, не договаривались специально, что вот, мол, отныне и навеки… И поэтому, как бы спохватываясь, время от времени опять величали друг друга на «вы». Происходило это как на людях, так и наедине. Вот как сейчас.

– Я уже сам как выжатый лимон, – выговорил Бобровский, пересаживаясь поближе к их чайному столику, – денек под кодовым названием «ЧП»…

Вера Михайловна подлила воды в чайник и нажала кнопку:

– Это вы про отказницу из 13-й?

Бобровский изобразил на своем красивом лице интерес:

– Нет, про девочку из 8-й.

Вера улыбнулась, вспомнив про девочку… А Бобровский продолжал, видимо, решив, что она почему-то не в курсе, хотя он же и велел Вере оформить несовершеннолетнюю мамочку:

– Головная боль… Ей семнадцать, Ромео ее – девятнадцать. Хотят пожениться. Мальчишка «скорую» сам вызывал, сам с ней приехал. Короче, нормальные ребята. Но ты же лучше меня знаешь – разрешение на манипуляции нужно от родителей несовершеннолетней…

Вера Михайловна кивнула:

– Да, я уже навела справки. Девочка из области, родители к вечеру приедут. Она боится, просила никого не вызывать. Видно, внуку не обрадуются.

Бобровский сделал глоток чая и вытянул ноги, почти лежа в кресле:

– Господи, да еще не факт, что ребенка мы сохраним: девчонка очень нервничает, тонус высокий, анемия… В общем, что-то мне подсказывает – будут проблемы даже не с ее родителями, а с ней самой.

Вера Михайловна неожиданно хмыкнула, чуть не подавившись чаем:

– А помнишь, к нам в прошлом году привезли девочку-мамку: ей шестнадцать, папке – шестнадцать с половиной. Девочка рожает двойню. Так этот папашка-двоечник, как бы его помягче обозвать, и говорит: «Вот этот, что побольше, точно мой…»

А Бобровский продолжил, имитируя голос папашки-подростка:

– «А второй-то чей?…»

Вера засмеялась, а за ней и Бобровский начал смеяться – наверное, впервые за этот длинный день. Вера бросила на него быстрый взгляд и тут же опустила глаза. «Ну и зачем мужику такая красота, спрашивается? Работать же мешает…» И сразу вспомнился муж Сергей, его ревность – то шутливая, то самая настоящая, нескрываемая. Имела ли она под собой основание? Положа руку на сердце, Вера не знала, что на это ответить – даже самой себе. Владимир Николаевич Бобровский занимал в ее жизни очень значительное место. Она восхищалась им так искренне, уважала его так глубоко, что до влюбленности было – рукой подать. Одно неловкое движение, одно лишнее слово, один взгляд, пристальнее, чем нужно, и… Лишь какой-то безошибочный женский инстинкт подсказывал ей, что надо изо всех сил этого соблазна избегать. И не испытывать судьбу.

Как будто подслушав Верины мысли, Бобровский внимательно посмотрел на Веру Михайловну. Но – опоздал: она их уже прогнала, по крайней мере – с ясного чела. И теперь сидела, допивая ароматный чай, ощущая, как душевные силы возвращаются с каждым горячим глотком.

Владимир Николаевич отставил свою пустую чашку и сел по-другому: положил оба локтя на колени, сцепил руки под подбородком. Вопрос, последовавший далее, был вполне в его стиле: с места – в карьер, без преамбул и прочей беллетристики…

– Верочка, а ты ЭКО не хочешь попробовать? Будет сразу двойня. Или даже трое… пацанят. Муж на донора согласится? – спросил он.

«А здорово, что я в него не влюблена. Просто класс, – похвалила себя мысленно Вера, – а то бы сейчас зарделась как маков цвет, с его этими неожиданными перескоками с темы на тему». А вслух ответила:

– Я не соглашусь.

– А время, Вера, не упустишь? – продолжал допрос Бобровский.

Вера без особой нужды стала поправлять прическу:

– Вы же сами меня обследовали, Владимир Николаевич. И сказали: «Вера, верь!» Вот я и верю.

Бобровский понял, что сейчас Вера не особо расположена обсуждать самый больной свой вопрос.

– Я САМ сказал? – спросил он, сделав подходящее интонации важное лицо. – Ну, если сам Я… Ладно, Верочка, еще обсудим с тобой это дело…

– Не сегодня, хорошо? – тихо попросила Вера.

Она примерно знала, о чем может пойти речь. Одной коллеге врачи из центра репродуктивной медицины нашли донора, просто портретно похожего на ее мужа, причем все данные, включая довольно редкую группу крови и отрицательный резус, полностью совпадали с мужниными. У донора был тот же тип лица, голубые глаза, предрасположенность к гипертонии, он даже лысеть начал так же, со лба… В общем, они согласились. Девочки-близнецы родились потрясающе похожими на отца, не взяв от матери ровным счетом ничего. Муж был потрясен и счастлив. Особенно, когда малышки подросли и стали картавить «р» точь-в-точь, как он сам… Он по этому поводу даже к логопедам обращаться не хотел!

Вера совсем не была уверена, что Сергей проявит похожий энтузиазм по поводу ЭКО. Совсем не уверена. И, кроме того, она действительно доверяла Бобровскому, который, детально изучив ее проблему, не только сказал историческую фразу «Вера, верь!», но и подкрепил ее убедительными медицинскими выкладками.

* * *

А в тринадцатой палате Варя заканчивала телефонный разговор с мужем:

– Ты тепло их одел? Ну-ну, без фанатизма… Давай займемся закаливанием летом, да? Ну, все. Я на тебя надеюсь… И я…

Оля Захарова, украдкой слушавшая негромкий разговор, в котором Варя сказала лишь несколько фраз, спросила с улыбкой:

– Хороший у тебя муж, да, Варя?

Варя скосила глаза на читающую с безучастным видом Берестень и улыбнулась в ответ:

– Муж? Да я, пока не убедилась, что он хороший отец, не выходила за него замуж.

Дверь открылась и вошла мамочка Лазарева, зябко, несмотря на тепло в палате, кутаясь в свой пушистый халат. Она села на свою кровать и тяжело вздохнула:

– Завтра. Кесарево. Боюсь.

Залезла с ногами на кровать, повернулась к Варе:

– Ладно. Завтра будет завтра. Варя, ты же так и не рассказала про своего спортсмена…

Варя кивнула:

– Если хотите – расскажу…

И рассказала бы, если бы Прокофьевна не провозгласила в открытую дверь:

– Кушать подано!

* * *

Рассевшись по своим местам, мамочки с сочувствием заглянули в тарелку Берестень: девятый стол – перловая каша, не сдобренная маслом. Даже для нелюдимой Светланы такое гастрономическое наказание казалось жестоким. Но она, тяжело вздохнув, все же начала осторожно ковырять серую массу ложкой.

Варя улыбнулась Берестень, кивнув на ее тарелку:

– Что, невкусно?

Светлану даже чуть-чуть передернуло:

– Гадость… Ни соли, ни масла…

Варя, храбро хлебнув рассольника, который, будь она дома, был бы не диетическим, зато в тысячу раз вкуснее, ободряюще произнесла:

– Ну, ничего. Стоит потерпеть.

Берестень перестала жевать, подняла на Варю мученический взгляд:

– Хоть ты меня не лечи, Варя…

Это было так неожиданно, что мамочки замерли. А Оля Захарова, чтобы не спугнуть хрупкий мир, попросила:

– Дальше, Варя…

* * *

Кто бы мог подумать, что баскетбол можно смотреть, как лихо закрученный детектив! Исход этой «битвы гигантов» предугадать было просто невозможно: соперники были на равных, в каждой команде были яркие, непредсказуемые, почти артистичные «звезды», готовые на все ради победы. Игроки падали и взлетали, сшибаясь в полете мощными телами, точными движениями посылали мяч в корзину, на какое-то мгновение застывая в многофигурную скульптурную композицию, чтобы секунду спустя вновь превратиться в устремленное вперед и ввысь торнадо из мужских тел. В конце концов, это было просто отрадное для женского взгляда зрелище: такого количества великолепных мускулистых парней, собранных в одном месте, ни Варе, ни Наде раньше видеть не приходилось… Сосредоточенный и хмурый Чернобров бегал вдоль игровой площадки «черной молнии подобный»; близнецы, хоть и обещали посвятить Варе победу, ни разу даже не взглянули на сектор, где она сидела рядом с Надей.

Варя и припомнить не могла, когда она в последний раз испытывала такие яркие эмоции – чередующиеся всплески энтузиазма и отчаяния, нервотрепку последних минут и восторг трудной победы! Когда матч закончился, Надя и Варя побежали к раздевалке. Костя, устало улыбаясь, накинув на плечи большое полотенце, как часовой, стоял у выхода. Девушки с визгом повисли на его сильных руках и дружно поцеловали Костю в обе щеки. Парень мгновенно «расцвел» от губной помады, а выскочивший из раздевалки, уже успевший переодеться Саша только руками развел:

– И вот так всегда! С самого начала не везет: я как родился через пять минут после этого фрукта, так с тех пор на эти пять минут кругом отстаю! Верите?

– Нет, – кокетливо заверила Сашу Надя, переставшая бояться «здоровенных ребят», – это ведь ты решающий гол забил.

– Решающий, потому что его надо было забить… на пять минут раньше, – захохотал Костя, на что его брат ответил ощутимым тычком в бок:

– Завидуй молча!

Варя протянула братьям сразу обе руки и сказала:

– Спасибо за игру, мальчики, я давно так не кричала! Особенно – от восторга! А теперь… – Варя вздохнула, – извините, нам пора. Прогулка по городу откладывается. Не хотела вас огорчать перед матчем, но нас сняли с резерва и через полтора часа мы должны быть в аэропорту.

Костя почесал лоб, даже не пытаясь скрыть разочарование. Ему сразу расхотелось гарцевать перед девушками и пикироваться с братом. Он спросил у Вари, уже предчувствуя, что она скажет в ответ:

– Когда же мы увидимся, Варя?

Вместо ответа Варя прикоснулась к его руке, еще раз вздохнула. А уж потом сказала почти ласково:

– Костя… Я очень рада была познакомиться и с тобой, и с Сашей… Правда, вы чудесные ребята. Но, знаешь, близнецы в моей жизни уже есть – Пашка и Петька, Петр и Павел… И я их так люблю, что на большее меня уже просто не хватает.

Парень нахмурился и развел руками. А Варя добавила:

– Кстати, у них сегодня день рождения – ровно пять лет. Давайте считать, что ваша победа – это подарок мне и им, ладно?

Не дожидаясь, что он на это скажет, Варя вздохнула, открыла сумочку, достала записную книжку, оттуда – фотографию, на которой два рыжих мальчика в тельняшках стояли, по-взрослому обнявшись за плечи и смеясь во весь рот…

Костя озадаченно посмотрел на фото, потом на Варю, потом оглянулся на примолкшего брата. Он явно растерялся, чем немало удивил «младшего».

– Так ты замужем? – только и смог вымолвить бесстрашный центровой.

Варя невесело рассмеялась, пряча фотографию в сумочку:

– Предположим, замужем. А какие-то другие варианты исключаются? А если не замужем? Я тебе уже не нравлюсь?

Не совсем разобравшись, что хотела этим сказать Варя, Костя попытался вернуть себе «подачу»:

– Ну хоть телефон оставь… Пожалуйста.

Варя достала телефон и пошутила:

– Когда мне говорят: «оставь телефон», мне сразу хочется подарить свой мобильник. Ну, диктуй свой номер.

Костя хлопнул себя по карманам:

– Мой в куртке… А, неважно! Набирай, отобьется: шесть – восемьсот – сто тридцать два.

А потом хлопнул себя еще раз – на этот раз по лбу:

– Да, подарок!.. Подожди-ка еще секундочку… – и сорвался с места, мигом исчезнув из вида в темноте коридора.

Варя спросила, оглянувшись на непривычно молчаливого Сашу:

– Он далеко? Нам вообще-то пора…

Саша не успел ответить, как ураганом вернулся его брат. В руках он держал два роскошных профессиональных мяча, а на голове его красовались сразу две кепки с символикой чемпионата! Все это богатство он протянул Варе:

– Держи! Петьке и Пашке, апостолам твоим, пусть играют. Мячи счастливые, мы же победили… Пожелай им от нас… всего.

Варя взяла один мяч, второй дала подержать Наде, а кепки аккуратно засунула в сумку. Потом посмотрела на Костю чуть исподлобья и, как будто что-то решив для себя, сказала:

– Спасибо. И знаешь… Позвони. Я буду рада.

* * *

Медсестра Таня забрала из лаборатории результаты утренних анализов и зашла в ординаторскую за историями болезни, чтобы вклеить туда бумажки со свежими цифрами.

Вера Михайловна, объявив компьютеру временную капитуляцию, вручную заполняла бланки назначений. Таня встала рядом, прижав к груди истории, и некоторое время следила за тем, как Вера пишет. Почерк у Веры Михайловны, в отличие от большинства ее коллег, был вполне разборчивый.

– Вера Михайловна, вы сколько уже работаете? – спросила она.

– Ну, если считать… фельдшером на «скорой», интернатуру… что-то лет шестнадцать получается.

– Значит, уже больше, чем роман Тургенева «Отцы и дети» всего-всякого написали… – покачала головой Таня.

Вера Михайловна, не прекращая работы, кивнула:

– И значительно больше, чем «Мать» Горького.

Широко открылась дверь в ординаторскую: так обычно всегда входил Владимир Николаевич Бобровский. Бросив быстрый взгляд на руководителя, Вера Михайловна поняла: шеф не в духе. Предчувствие ее не обмануло. Бобровский, который всегда находил какие-то простые, но добрые слова для медсестричек, испытывавших к нему смешанные (в разных пропорциях) чувства влюбленности и уважения, на этот раз даже не глянул в сторону Тани. Той бы понять, что надо исчезнуть с начальственных глаз куда подальше, но, видно, чутье подвело девушку: она по-прежнему стояла возле стола Веры Михайловны, с праздным видом обнимая добытую из шкафа пачку историй болезни.

Бобровский обратился к Вере:

– Как там наша проблема? Отказница из тринадцатой?

Медсестра Таня, которая была, разумеется, в курсе истории с коньяком, от неожиданности допустила еще одну субординационную ошибку. Она не дождалась, что ответит на поставленный завотделением вопрос Вера Михайловна, и встряла со своей репликой:

– Подождите, какой отказ может быть? От чего? Это в родильном отделении пусть готовятся, когда ей срок придет.

Вера Михайловна выразительно посмотрела на Таню, но все же сочла необходимым объяснить ей ситуацию:

– Нет, все гораздо хуже. Она, дурочка, думает, что если будет коньяк пить и прикроватные тумбочки на грудь брать, то у нее выкидыш случится. Выкидыша не будет, а будет отслойка плаценты. Дальше вы все знаете лучше меня. Но ей я тоже все объяснила. Так что на данном этапе проблема наша.

Бобровский потер виски и перевел на Таню мрачный взгляд:

– Я что-то не понял, Татьяна. Почему стоим? В отделении работы мало?

Таня вспыхнула и побежала на выход.

Вера Михайловна вздохнула:

– Думаешь, она работать пошла?

– Надеюсь, – холодно отрезал Бобровский.

– Нет, реветь, – не оставила ему никаких иллюзий Вера Михайловна.

– Я бы и сам всплакнул, если бы мог себе эту роскошь позволить.

Вера Михайловна посмотрела на Бобровского так внимательно, что он понял: Вера его не видит.

– О чем думаешь? – спросил он.

– Это ей нужно выплакаться. Берестень. Очень нужно. Но, по-моему, она не умеет плакать.

– А так бывает? – спросил Бобровский озадаченно. И вздохнул. – Пойду Татьяну успокою. Попалась под горячую руку… Тот еще денек.

* * *

Спустя буквально двадцать минут ординаторская наполнилась уже другими людьми и другими речами.

– Я сказала – аборт! Завтра же! Придумала она, сохраняться легла! Не сохраняться, а предохраняться надо было! Раньше! А раз и на это ума не хватило – все! Аборт! – резко выкрикивала невысокая, крепенькая, судя по всему, деревенская женщина в накинутом на плечи белом халате для посетителей.

Рядом с солирующей разгневанной женщиной расположилась небольшая группа «фигурантов»: молчаливая Вера Михайловна, стоящая с руками, засунутыми в карманы халата, и мужчина средних лет, со странно отсутствующим выражением лица, подпирающий стену плечом. А еще – хрупкая русоволосая девочка Лена, сидящая на стуле, выдвинутом на середину комнаты.

Казалось, Лена поначалу не реагировала на этот крик: сидела, сцепив руки на животе, время от времени заправляла за уши выбивающиеся из хвостика прядки. Вообще, никто никак внешне не реагировал: все заметно пережидали эту эмоциональную вспышку. Но вспышка не затухала, а как будто разгоралась с еще большей силой. Голос женщины креп, набирал обертоны, гулко резонировал в небольшом помещении ординаторской. «Сейчас Бобровский на эти вопли прибежит, – мелькнуло у Веры Михайловны, – и хорошо бы, если бы пришел Владимир Николаевич: он в отделении считается специалистом по неврозам у беременных. А тут мама беременной: вдруг, сработает?…»

Мать Лены не умолкала, продолжая называть дочь в третьем лице:

– В институт она провалилась, ну ладно, бывает. Никто ей слова не сказал! Так вернись домой, работы всем хватит! Не-ет! В городе же интереснее. Вон оно как интереснее! – для полноты картины женщина сделала выразительный жест, обозначающий большой живот.

Ответом на ее тираду по-прежнему была тревожная тишина. Послушав общую тишину, женщина продолжила уже не столь запальчиво, но непреклонно:

– Доктор, вы поняли? Аборт. Как у вас там? По социальным показаниям. Что нужно подписать, давайте. Я подпишу, – женщина даже протянула руку, пошевелив пальцами, мол, «ручка где?».

Только тут Лена подняла голову и сказала тихо, но уверенно и всем сразу – матери, отцу, Вере Михайловне:

– Я не буду делать аборт. Вы права не имеете!

О, как будто бензина кто-то плеснул в костер – так вспыхнули гневом глаза ее родительницы:

– А ты вообще молчи! Кто твоего ребенка кормить будет? Кто его смотреть будет? Я? Я! Ты так думаешь! А я тебе говорю: не будет этого!

Когда приоткрылась дверь, Вера знала: это не Бобровский. Так и есть: в ординаторскую почти на цыпочках вошла медсестра Света. Подошла к Вере, одними глазами спросила: чем помочь? И Вера Михайловна прошептала ей на ухо чуть слышно: «Одиннадцатую веди…» Та, кивнув, вышла из ординаторской.

«Пролетел тихий ангел». Так можно было бы сказать о наступившем миге тишины, если бы присутствующие были настроены благодушно и миролюбиво. Но нет…

Заметив, что мама Лены хочет покричать еще, Вера вовремя переняла инициативу:

– Я должна уточнить некоторые детали. Предположим, что на этом сроке, принимая во внимание возраст пациентки, мы сделаем… прерывание беременности. Вернее, вызовем преждевременные роды. Подобная операция в этом возрасте может привести к необратимым по следствиям: девочка на всю жизнь может остаться бесплодной. И даже если ей… повезет, назовем это так, все равно: на всю жизнь останется психологическая травма в результате аборта.

После этих слов долго молчали все – думали.

Поняв, что у матери Лены прошел первый приступ гнева, Вера решила выдвинуть самый сильный свой козырь:

– И еще. Ваше заявление нужно в том случае, если Ваша дочь согласится сделать аборт. Если же она решит сохранить беременность – а это ее право, то вашего согласия не требуется.

Мать Лены почти что остолбенела от этой короткой лекции: ситуация уходила из-под контроля. Очевидно, в своей семье она привыкла все важные вопросы решать единолично. Вера уже видела, как мама девочки набирает воздуха для очередного выступления, но в этот момент раздался тихий голос Лены:

– Саша женится на мне. Его родители сказали, что помогут. Если бы мне плохо не стало, мы бы завтра заявление написали в загс.

Все, тайм-аут закончился, и мать закричала с новой силой:

– Заявление! Мы бы! Они бы! Если бы да кабы!.. Я еще и на него заявление могу написать! В милицию! Ты несовершеннолетняя!

Вера Михайловна бросила взгляд на молчаливого отца, но тот стоял в прежней позе, не выражая никаких эмоций.

– Может быть, вы тут в семейном кругу все решите, а потом я подойду, – сказала Вера, настойчиво глядя на отца. Но мать не давала своему супругу никаких шансов:

– Так, я уже все решила. Работу бросила, сюда приехала за дочкой. Давайте… Что там нужно? Тоже заявление какое-то? Нечего тянуть.

И только тогда Лена начала плакать. Отец протянул было к ней руку – погладить по головке, но под взглядом жены опустил, так и не дотянувшись до дочери…

Дверь открылась внезапно и эффектно. С громким «Разрешите!» в ординаторскую, наконец, зашли долгожданные (исключительно Верой Михайловной) обитательницы одиннадцатой палаты. Замыкающей шла медсестра Света. Красавица Дороганова, проинструктированная Светой, сразу перешла к цели визита:

– И чего это вы тут разорались на два этажа? Здесь женщин волновать нельзя! Мы на сохранении лежим.

Вера Михайловна чуть заметно улыбнулась. К счастью, эту улыбку, кроме Светы, никто не заметил. Мать Лены, женщина далеко не робкого десятка, грозно спросила:

– А вы кто такие?

– Будущие матери – это в наши-то годы! – в тон ответила тридцативосьмилетняя Дороганова. – Другие уже бабушки, кому повезло, а мы вот только рожать собрались!

Шустова, немногим младше Дорогановой, встав рядом с пряменько сидящей на стуле Леной и приобняв ее за плечи, тоже взяла слово:

– Рассказать, как я ребенка у Бога вымолила? Чем я за свои аборты заплатила?…

Вопрос был риторический, но отец Лены даже поежился от неловкости. Движение было замечено Дорогановой. Как никогда похожая на мятежную цыганку, она плавной походкой подошла к мужику и вперила в него сверкающие глазищи:

– А ты чего стоишь, голову свесил? Мужик ты или пустое место? Где твое слово? Твоего внука сейчас жизнь решают – убивать или не убивать. Или тоже, как твоя благоверная, внука на свиней меняешь? И внука у тебя не будет, и дочь потеряешь. Она ведь не простит.

Лена все же не выдержала этой сцены, встала и вышла за дверь, закрыв лицо ладошкой. За ней ушла Света, сверившись взглядом с Верой Михайловной. А две беременные женщины остались стоять, в упор глядя на Ленину мать.

Та, пристыженная, но не сдавшаяся, стояла с гордо поднятой головой и не хотела признавать поражения:

– Коля, поехали. Пусть своим умом живет. У нее тут, кроме нас, советчиков полно. Все. На выход!

И только тогда доселе бессловесный Коля подал голос, чуть охрипший после долгого молчания:

– Что надо подписать, доктор? Я разрешаю… Делайте, что надо. Сохраняйте. Пусть рожает Ленка. Не слушайте вы мать, поможем… И мать… она тоже поможет.

Губы задрожали у вышеназванной матери, полезла в сумку, ничего подходящего там не нашла, махнула рукой, выскочила за дверь…

– Ой! – Шустова положила руку на живот и улыбнулась. – Толкнулся! Радуется, наверное…

* * *

– И он позвонил, Костя этот? – уютно закутавшись в одеяло, спросила Оля Захарова. Ей не терпелось услышать хеппи-энд.

Варя нажала кнопку на мобильнике: было уже почти семь часов вечера…

– Нет, но его телефоном воспользовался тот, кто надо.

– Как это? – спросила Лазарева, очищающая мандаринку.

Варя улыбнулась:

– А вот так…

* * *

В телецентре Дворца спорта за пультом видеомонтажа сидел, не сводя глаз с монитора, рыжеволосый Алексеев. Вот уже несколько раз он гонял взад-вперед запись, на которой две красивые девушки в форме стюардесс размахивали флажками и кричали вместе с толпой, заполнившей трибуны стадиона. Вернее, гонял запись его коллега Дима, а Алексеев с довольно озадаченным видом всматривался в изображение.

– А ну-ка, возьми чуть крупнее, – попросил он. Дима укрупнил картинку.

– Что, знакомый кто-то? – спросил он.

– Варька… – не то товарищу, не то себе объяснил Алексеев и снова уставился в экран.

– Которая из них? Блондинка, да?… Что они, стюардессы, что ли? – уточнил Дима.

Телевизионная картинка получилась очень эффектная, почти рекламная: красивая девушка-блондинка открыто выражает свои эмоции, волосы растрепались, глаза блестят… Алексеев перебил коллегу:

– Димон, какой это сектор?

Поворот верньера – и вот он, номер сектора на мониторе.

– Ага, – удовлетворенно произнес Алексеев, глядя, как в замедленном темпе Варя машет рукой – явно кому-то на площадке, – а отследи-ка, кому это она машет.

Увлеченный телевизионным расследованием Дима старательно отследил: вот, Варя машет центровому.

– Мастерски! – хлопнул Диму по плечу Алексеев.

…Ровно два звонка и десять минут понадобилось Алексееву для того, чтобы «выйти» на центрового. И вот уже оператор установил свою аппаратуру, и вот уже Алексеев обращается к Косте, протягивая микрофон:

– Зрители все видели, поэтому – всего несколько слов: как настроение и какие, по-вашему, у нашей команды шансы на победу на чемпионате мира?…

Костя ответил лаконично, как попросил Алексеев:

– Если честно, игра была неровная, но победителей не судят. Поэтому настроение праздничное и боевое. Выводы мы уже сделали, на «мир» поедем, скажем так, обогащенные опытом. На победу надеемся! Шансы есть, вы сами видели.

Алексеев сделал руками «крест» оператору – все! – и снова повернулся к спортсмену:

– И еще один, личный вопрос: где девушка, которой вы махали рукой, забив тот шикарный мяч на шестнадцатой минуте?…

…Варя и Надя уже ехали в автобусе по летному полю, когда в сумочке у Вари зазвонил телефон. Варя посмотрела на незнакомый номер, а потом поняла: Костя. Улыбнулась и нажала клавишу:

– Костя, я слушаю!

Но голос, который зазвучал в трубке, застал ее врасплох: это был Алексеев.

– Я… Ты откуда? Да нет, это я с неба! – скрывая волнение, отвечала Варя.

В это время Алексеев шел по коридору Дворца спорта и на ходу разговаривал по телефону с Варей. За ним, на некотором удалении, шел озадаченный Костя. Казалось, журналист просто забыл о его существовании:

– Я работаю на чемпионате. Увидел тебя и… Не знал, что ты стала стюардессой.

Задержавшись на трапе самолета, Варя отвечала ему, уже совсем справившись с волнением, спокойно, почти весело:

– Я и сама не знала, что буду летать. Стечение обстоятельств… Удобный график, ранняя пенсия, много льгот. Надбавки за вредность…

Алексеев по привычке перебил:

– Неужели, Варька, тебе за твою вредность теперь еще и приплачивают? Не обижайся, шучу, как всегда…

Из салона выглянул второй пилот Володя, жестом поманил – «давай, заходи!». Варя медленно двинулась в салон, продолжая разговаривать:

– Алексеев, я не вредная, я очень полезный член экипажа. Но если бы даже надбавок не было: языки не забываю. И мир можно повидать без отрыва от производства, Южную Америку, например… Я слышала, ты там работал какое-то время.

Двигатели рядом стоящего самолета включились неожиданно: Варя закрыла второе ухо ладонью. Хорошо поставленный голос Алексеева был слышен по-прежнему четко:

– Да, работал, два года собкором. Вырванные годы… Зато я теперь – ТОРО КОРРИДА, стреляный воробей! – гул двигателей донесся и до него. – Ты уже улетаешь?

Варя почувствовала, что слезы помимо ее воли выступают на глазах. Но продолжала говорить:

– Нет, вылет через два часа.

Алексеев уже заходил в монтажную:

– Так я еще успею? – он посмотрел на часы и на монтажера, сделав несколько движений пальцами свободной руки: сначала изобразил «два», в смысле часа, а потом «пошагал» по направлению к двери, в которую только что вошел… Дима все понял без лишних слов, но отрицательно повертел головой.

Алексеев взъерошил рыжую копну:

– Черт, не выйдет… Понимаешь, нужно еще все смонтировать и срочно в эфир.

Варя, глядя в синее вечернее небо, печально кивнула невидимому собеседнику:

– Да, монтаж – это серьезно.

Сделала паузу и подождала реакцию. Но ее не было.

Варя едва заметно нахмурилась и тут же, почти с усилием возвратив лицу обычное, приветливо-безмятежное выражение, легко произнесла:

– А ты не изменился…

Алексеев, уже устроившись за монтажным столом, не прекращая разговора, жестами давал распоряжения монтажеру. Но на этих Вариных словах вздохнул и он:

– Ну, как сказать… А вот ты все такая же.

И, конечно, Алексеев не мог видеть, как зажмурилась Варя на том конце «провода»… Ей все же удалось ничем не выдать своих чувств:

– Я очень изменилась, ты просто не заметил. Прошло ведь уже… пять лет… и девять месяцев.

Она замерла, ожидая ответной реплики. А Алексеев и не заметил ничего особенного, только удивился:

– Господи, да неужели? Ты так быстро посчитала…

На этот раз Варя нашла в себе силы для иронии:

– Да, в таких пределах я довольно бегло считаю. Ну ладно, Алексеев. Будешь в наших краях – заходи… Пока!

И, сделав над собой никому не заметное, но титаническое усилие, Варя «отключилась». А потом, запрокинув голову, еще минуту смотрела в стремительно темнеющее небо. И слезы высохли, так и не пролившись.

* * *

– Что было дальше, мне рассказал уже сам герой моего романа, – сказала Варя и почему-то посмотрела на Берестень. Света сидела на своей кровати, прислонившись спиной к стене, и внимательно смотрела на Варю. Кажется, и у нее в глазах стояли непролитые слезы…

* * *

Голос Кости, зашедшего в монтажную, окончательно вернул Алексеева в реальность:

– Я прошу прощения, но можно я заберу свой мобильный телефон?

Алексеев смутился:

– Тьфу… Прости. Да, да… конечно, я сейчас номер перепишу.

И пока он царапал маркером Варин номер, Костя не удержался и выдал:

– Опоздали…

Алексеев внимательно посмотрел на парня:

– Кто опоздал?

Тот смотрел на него без всякого вызова:

– Ну, и вы опоздали, и я тоже… Девушка Варя замужем, у нее двое мальчишек. Близнецы. Петя и Паша. Тоже рыжие, между прочим… Ну, привет!

Костя вышел, так и не заметив, как поменялся в лице Алексеев…

* * *

Из коридора раздался командный голос Прокофьевны:

– Мамочки! Кефир!..

Но тринадцатой палате разве было до кефира…

– Так он нашел тебя? – спросила нетерпеливая девчонка Лазарева.

И в эту самую минуту в оконное стекло что-то мягко стукнуло.

– Конечно, нашел, – улыбнулась Варя, поднимаясь с кровати. Она подошла к окну, оглянулась на подруг и сказала просто:

– Идите сюда…

Любопытные мамочки с разной скоростью приблизились к окну. А там, за окном, во дворе, стояла очень симпатичная троица – высокий красивый папа и двое близняшек в одинаковых пуховиках и шапках. Завидев Варю, мальчишки закричали:

– Мама! Мама! – и стали бросать в воздух свои шапчонки…

– Какие рыжие! – прижала к груди руки Оля Захарова.

– Так есть в кого, – засмеялась Варя.

Негромкий звук закрывающейся двери заставил их обернуться: это Света Берестень вышла из палаты.

* * *

Вера Михайловна сидела за столом и заполняла истории болезни: работа нудная, но необходимая. «Вернется Наташа, сброшу на нее всю писанину», – мечтала Вера, зная при этом наверняка, что фантастическим мечтам ее вряд ли суждено сбыться. Заполнение документации всегда напоминало ей рабочий процесс в обувной мастерской: только починишь партию, как тут же накидают новую гору… Наташа не в пример лучше ее владела компьютером, так что по-любому будет легче. Так, еще шесть… Нет, уже пять дней до ее возвращения.

Раздался негромкий стук в дверь.

– Войдите, – позвала Вера Михайловна.

В ординаторскую вошла Берестень. Вошла и встала, глядя, как обычно, куда-то вбок, вертя в руках свою пеструю кружечку.

Вера Михайловна удивилась этому явлению. Однако отметила про себя, что злостная нарушительница режима уже сходила в столовую, выпила на ночь кефир… Молодец, что тут скажешь. Ну, и чего стоит, чего молчит?…

И все же не стала спрашивать, зачем пожаловала к ней пациентка: захочет – сама расскажет. Однако ручку отложила, выжидательно глядя на молодую женщину.

Берестень, так и не услышав приглашения, робко присела на диван.

Молчание затянулось. В этой странной тишине с резким щелчком отключился вскипевший чайник, стоящий на столике в углу.

Вера Михайловна неторопливо встала и подошла к столику. Взяла чашку и положила в нее пакетик с чаем.

Оглянулась на Берестень:

– Чай будешь?

Берестень, наконец, посмотрела ей прямо в глаза и улыбнулась. Улыбка – как трещинка…

– Да… – почти прошептала Светлана. И добавила: – Без сахара.

* * *

А в одиннадцатой палате на сон грядущий молоденькая мамочка Васильева вспомнила вдруг еще одну важную примету:

– Чтобы роды были легкими – надо в доме все открыть.

Экономист Шустова на автомате поддержала разговор:

– Это типа двери?

Васильева кивнула:

– Да, все, что открывается… Окна, двери, кастрюли и духовки…

Реалистка Аль-Катран все же усомнилась:

– А если зима? Вот как теперь?

Шустова тоже «въехала»:

– Да, странная какая-то примета. Входную, значит, дверь открыть и на работу? Ну-ну.

Дороганова неожиданно засмеялась:

– Ой, мамочки! Не могу… Мой-то муж примет никаких не знает, но эту точно соблюдет!

Шустова уточнила:

– В смысле?

Дороганова беззаботно махнула рукой:

– Вот как срок придет, что мой в первую очередь откроет, я знаю…

Наивная Васильева спросила:

– А что?

Тут уж, переглянувшись, засмеялись и Дороганова, и Шустова. И до Васильевой дошло:

– А, бутылку…

– Да уж не Америку! – добродушно сказала Дороганова. Помолчала и сказала: – А я ругать не буду. Сколько ждали мы, сколько надеялись…

* * *

Коридор опустел, отделение затихло. Из ординаторской вышли Светлана Берестень и Вера Михайловна. Вера закрыла дверь, посмотрела на Свету. Та, в свойственной ей манере, сказала только:

– Пойду.

Вера кивнула и спокойно пошла к выходу из отделения…

…Она не видела, как, оглянувшись на удаляющуюся по коридору фигуру врача, Света Берестень осторожно поставила на голову свою пеструю кружечку. И пошла вперед – шаг, другой, третий, изящно подняв вверх руки, балансируя ими на ходу, чтобы не уронить свою хрупкую фарфоровую «корону».

Чашечка не упала – до самых дверей палаты № 13, самой экстремальной из палат Веры Михайловны Стрельцовой…

* * *

Уже в дверях, выходящих во двор Большого Роддома, Вера Михайловна и медсестра Света столкнулись с вновь прибывшей беременной. Она была очень веселая и молодая, рядом с ней шел такой же молодой муж. В руках он нес пакеты с какими-то вещами, а жена шла налегке, если это вообще возможно на таком сроке…

Муж шутливо подтолкнул женщину в сторону двери.

– Иди уже, чудо пузатое…

И, безошибочно почувствовав в проходящих мимо женщинах медиков, на всякий случай вежливо поздоровался:

– Добрый вечер!

Вера Михайловна ответила с улыбкой:

– Здравствуйте…

А потом наклонилась и сказала на ухо Свете:

– Ты поняла, что такое «ЧП»? «Чудо пузатое»!

Света рассмеялась:

– Эх, всегда бы так…

И еще раз с улыбкой оглянувшись на будущего папашу, они вышли на вечернюю улицу, где Веру уже ждал терпеливо сидящий в машине Сергей.

– Ну, пойду, – помахала она спешащей в ближайший магазин Свете.

…Телефон в сумочке зазвонил неожиданно. Сначала Вера глянула на Сергея: нет, не он. Может, шеф?… Но нет: это была Наташа!

– Наташка! Привет! Ты телепат! Я тебя сто раз сегодня вспоминала! – закричала Вера в трубку.

Звонкий голос подруги звучал как всегда весело:

– Верунчик! А я сегодня все экстерном сдала! В комиссии Селивончик и Паршин сидели, ну, ты понимаешь – учителя, отцы родные…

– Что, и спрашивать не стали? – спросила Вера.

– У меня же Селивончикова невестка рожала! Ему ли не знать, с какими проблемами была девушка… Так что я свой экстерн ему два года назад сдала. Короче, завтра выхожу. По работе соскучилась, веришь?

– Приходи, заждались тебя уже. До завтра!

И Вера почти побежала к машине. У нее было очень хорошее настроение…

Глава вторая

Трусишка зайка серенький…

Вера Михайловна захлопнула дверцу машины, и она сразу, ворчливо фыркнув выхлопной трубой, тронулась с места. Вера немного постояла, провожая взглядом отъехавшего мужа. Ей показалось, что даже задний бампер их машины удалялся от нее с сердитым выражение «лица».

Еще бы: ведь Вера с мужем вполголоса пререкались все утро дома и еще полчаса по дороге на работу. Да и расстались, в который раз не придя к компромиссу, твердо уверенные в своей правоте, каждый – в своей. Тема стара как мир: Вера, мол, горит на работе, не жалеет себя, принимает чужие проблемы куда ближе к сердцу, чем свои. Работает за двоих, и не только когда Наташа отсутствует – на курсах повышения квалификации, в отпуске или на больничном, а постоянно. Вера, конечно, цветущая красавица и все такое прочее, но годы-то идут, и здоровье не добавляется, а с таким режимом жизни – тем более.

Ну, может быть, кое в чем Сергей и был прав. Только Вера, по ее разумению, не совершала ничего экстраординарного, тем более, героического, а просто любила свою работу!

Очень любила и очень часто говорила об этом. И при этом места ни пафосу, ни романтике, ни пионерскому задору в ее речах не было. Потому что делала она это не в публичных выступлениях – такого случая до сих пор как-то не выпадало: вариации на тему «Я очень люблю свою работу и не поменяю ее ни на какую другую» чаще всего звучали в домашних разговорах, которые время от времени случались с мужем. К примеру, когда он пытался доказать ей преимущества научной деятельности по сравнению с практической гинекологией и намекал, что не худо было бы сменить роддом на институтскую кафедру. Когда увлеченно рисовал радужные перспективы врачебной деятельности в коммерческих медицинских центрах, о которой при этом имел самое поверхностное представление… Или когда Сергей просто высказывал что-нибудь похожее на утреннее недовольство по поводу частых дежурств и сосредоточенно-отсутствующего вида, с которым Вера ходила по дому уже несколько дней кряду. Она и в самом деле ходила: в отделении, в палате Веры Михайловны лежала очень трудная пациентка – каждый день ее беременности был… Вот именно – маленьким женским подвигом.

Вообще-то, откровенно говоря, на протяжении всей семейной жизни Вера Михайловна вынуждена была отстаивать собственное право заниматься любимым делом. Да, работа, в самом деле, трудная во всех смыслах: бывало тяжело физически, нелегко морально, порой невыносимо нервно, постоянно суетно. А еще – к счастью, иногда – даже обидно… Да и бессонные ночи врачей – это не красивая метафора, а скучная обыденность. И все-таки ни одна профессия в мире не приносила бы Вере такого яркого ощущения счастья. В этом она была абсолютно убеждена, потому что рождение ребенка – это именно счастье! Не удача, не производственное достижение, не научное открытие, не баснословная прибыль, не престижная награда, ЭТО – СЧАСТЬЕ! Ну-ка, кто еще каждый день работает со счастьем? Два шага вперед! А, то-то же…

Итак, Вера Михайловна открывала дверь приемного покоя и думала: «Доброе утро. Еще одно утро еще одной жизни…» И улыбка сама собой растягивала ее губы…

Да, случалось, – вот как сегодня – она приходила на работу уже усталая. Если бы Сергей хоть иногда задумывался: их распри выбивают из колеи куда сильнее, чем больничная текучка. Но в отделении усталость проходила сама собой. Очень уж всегда бодрила обстановка, да и контингент держал в тонусе.

Хотя здесь, в отделении патологии, выражение «в тонусе» в положительном смысле, как правило, не употребляют: на местном языке «тонус» – совсем не хорошо, тонус матки – это угроза выкидыша. А отделение патологии для того и существует, чтобы никакой угрозы ничему и никому не было…

* * *

Сняв пальто, переменив обувь на удобные туфельки, Вера Михайловна вышла из гардероба для медперсонала, мельком глянула в окно… И тут ее внимание привлекла интересная кавалькада, въехавшая во двор Большого Роддома. Первым на территорию ворвался, сделав крутой «полицейский разворот», милицейский газик с «мигалкой». Следом въехало такси. Если бы наоборот, то было бы понятно: таксист превысил скорость, за ним рванули бдительные «дпсники»… А тут было что-то не так. Вера прищурилась: ух ты! В окне такси совершенно определенно виднелась… чья-то белая меховая задница с пушистым круглым хвостом!

Передняя дверца машины открылась и из нее выскочила – батюшки-светы! – Лисичка-сестричка, с сильно загримированным, но очень хорошеньким личиком, высокая, фигуристая, с самым настоящим, пушистым лисьим хвостом, украшающим ярко-оранжевую стильную юбку… Из другой двери синхронно появился высокий плечистый Дед Мороз. Лисичка метнулась к милицейской машине и стала, кивая украшенной рыжими ушками головкой, судя по всему за что-то благодарить милиционеров… А Дед Мороз открыл дверцу с задницей и извлек оттуда ее… хм… обладателя, коим оказался невысокий, но очень упитанный Зайчик. Газик уехал, а Дед Мороз без особого усилия подхватил Зайца на руки и широкими шагами пошел к приемному покою. Лисичка семенила следом. Хвост, похоже, жил своей, увлекательно-кокетливой жизнью…

– Дверь открой, – не слишком любезным, но мелодичным сопрано скомандовала Лисичка подошедшему к двери чуть раньше человеку в белом халате. Тот послушно отворил входную дверь. Процессия прошествовала мимо врача, тот вошел замыкающим.

Вера, разумеется, этого не слышала. Но общая картина происходящего была ей и без этого ясна. «Так, кажется, нашего полку прибыло, – подумала Вера, – вряд ли роженица: на сносях Зайцами не скачут. Ладно, если к нам – познакомимся позже, когда начну обходить двенадцать моих палат…»

* * *

Владимир Николаевич Бобровский шел к приемному покою, не глядя по сторонам. Настроение у него было, как и давление, – ниже нормы. И так же, как давление, его уже можно было признать «рабочим». Вчера вечером и сегодня с утра несколько раз звонила бывшая жена Оля с разнокалиберными материальными требованиями: никак не могла смириться с решением суда, разделившего их совместно нажитое имущество. Причем, разделившего вполне по справедливости. Мало того, Бобровский судебную справедливость усугубил, добровольно расставшись с частью библиотеки, огромным диваном, всеми имевшимися сервизами и столовым мельхиором. Но вот машину отдавать по-прежнему не хотел. А бывшая жена, сроду не имевшая водительских прав и панически боявшаяся дороги, требовала отдать и ее.

На самом деле ей просто хотелось сбросить на бывшего мужа раздражение, которого скопилось очень много за эти полгода их жизни в статусе официального развода. Для Бобровского поведение жены было и понятно, и необъяснимо одновременно. В самом деле: какого черта? Сначала на протяжении примерно четырех лет инициировать развод, последние полгода жить в добровольной ссылке у родителей, а потом, добившись-таки своего, обвинять мужа в том, что он поломал ее жизнь. Да еще и требовать дополнительной компенсации в виде оставшегося семейного скарба!

Бобровский догадывался, что Оля давно изменяла ему. Впервые заподозрил, когда однажды жена устроила ему душераздирающую сцену ревности на ровном месте. Так бешено ревнуют только те, у кого совесть нечиста. А поводом был пустяк: как-то в универсаме случайно встретились со знакомой дамой из горздрава. Поздоровались, поулыбались – и все! Дама была очень симпатичная и довольно дельная, она нравилась Бобровскому. Но мало ли кто кому нравится!

…Если уж на то пошло, то по-настоящему ему нравилась Вера Стрельцова, его непосредственная подчиненная. Вот она – точно нравилась! И всегда, то есть с первой встречи, привлекала его как мужчину – между прочим, и своим мягким очарованием порядочной женщины, в том числе. Но, в первую очередь, конечно, чем-то другим. Красотой… Статью… Манерами: она всегда такая серьезная – на первый взгляд, а на самом деле на губах дремлет всегда готовая расцвести улыбка, а в глазах – юмор, а уж в ее умной головке всему хватает места: и профессиональным знаниям, и житейской мудрости. И еще – она добрая. А древние, которые никогда не трепались зря, утверждали: если женщина добра, она уже состоялась как женщина. Во всех смыслах… Или это не древние придумали, а сам Бобровский?… Неважно, это истина, и Вера ей – живое подтверждение.

Он шел, машинально здороваясь с проходившими мимо коллегами, привычно обозревая обычный для больницы интерьер: вереницу палат, украшенных розовыми табличками, холл с креслами и телевизором под потолком, на стенках – яркие плакаты с разнообразными полезными советами, многие украшены фото толстеньких, большей частью импортных карапузов и улыбающихся модельных матерей…

В приемном покое было, как обычно, людно и пестро. Но неожиданный «ай-стоппер» все же тормознул опущенный долу взгляд Владимира Николаевича: на скамейке так же понуро, как шел он сам, сидел Дед Мороз. Не удержавшись, Бобровский подошел к «старику»:

– Дедуля, а ты не рановато?

– Что? – переспросил от неожиданности «дед» и поднял на врача молодое веснушчатое лицо. – А… Я это…

– Снегурочку привез? – пришел на помощь Владимир Николаевич.

– Нет, – застенчиво улыбнулся ранний вестник Нового года, – Зайку. Коллегу, то есть. Вот, – и для пущей убедительности поднял за уши пустой меховой комбинезончик с хвостом.

– Здрасьте, доктор, – мелодичный голос заставил Бобровского обернуться. Даже сквозь густой фантазийный грим можно было разглядеть красавицу: большие светлые глаза, аккуратный носик, красивый ротик. Черное блестящее пятно на кончике носа и нарисованные над верхней губой, уходящие на щеки усики общего впечатления не портили.

– Здравствуй… Белочка, – осторожно ответил Владимир Николаевич на приветствие. Ошибся! Потому что красавица даже несколько обиделась:

– Я – Лисичка. Доктор, мы волнуемся, как там у нашей подруги дела. Может, ей что-то понадобится, мы ведь прямо с утренника сюда.

– А вот сейчас и узнаем, – заверил доктор и вошел в смотровой кабинет.

Лисичка присела рядом с Дедом Морозом:

– Слушай, а у нас же еще сегодня в 16.00 во Дворце железнодорожников утренник. Ладно, я на всякий случай Людке Колесовой позвоню, подменит Зойку.

Дед Мороз издал какое-то хрюканье:

– В Людке метр восемьдесят без каблуков. Заяц-мутант, блин…

Лисичка покосилась на коллегу:

– Ну и ладно, смешнее будет. Лишь бы тут, – она кивнула в сторону закрытой двери, – все в порядке было.

* * *

А за дверью врач приемного покоя заполняла карточку сидящей на кушетке мамочки. Бобровский, скрестив руки на груди, внимательно слушал и так же внимательно разглядывал молодую женщину. Хотя разглядеть было мудрено: большущий казенный халат скрывал небольшое тельце, а уж лица было и вовсе не разглядеть. Кроме глаз, конечно. Глаза – наивные, голубые, с наклеенными длинными ресницами, вполне подошли бы Мальвине, например. Однако два больших белых зуба, мастерски нанесенные рукой художника-гримера сразу под носом, не оставляли никаких сомнений: это – Заяц. Бобровский стоял и думал: как бы так изловчиться, да и сфотографировать этот персонаж на телефон, но чтобы мамочка не обиделась?…

– Сколько полных лет?

Заяц ответил вполне женским, чуть с хрипотцой голосом:

– Тридцать пять… С половиной…

Врач привычно поправила:

– Тридцать пять… Какая беременность?

Вопрос почему-то озадачил мамочку:

– Какая беременность?

Врач констатировала:

– Первая, значит… – и ошиблась, потому что мамочка уточнила:

– Нет, не первая. Ну да, первая, в общем, получается…

Бобровский решил вмешаться:

– Первый раз – аборт?

Мамочка обратила к нему свою потешную мордашку:

– Выкидыш.

Врач молча записала что-то в карточке, а потом ненароком глянула на пациентку:

– Да ну вас, в самом деле, – и засмеялась.

А Бобровский не засмеялся, хотя давно уже не видел на этом месте никого смешнее. Он просто увидел, как у мамочки задрожали губы.

– На каком сроке? – спросил он, и Заяц повернула к нему свое лицо и свои, полные слез, прекрасные глаза. Увидела доктора, похожего на голливудского актера, и мигом прониклась к нему доверием:

– На малом.

Бобровский кивнул:

– И после… Не беременели?

Заяц опустила глаза и нахмурилась:

– Развод был после… Да, в смысле, больше беременностей не было.

– Ну, все ясно, – подытожил Владимир Николаевич и, подойдя поближе, заглянул в записи врача.

– Карницкая Зоя… – прочитал Бобровский. – А как вас друзья зовут?

Неформальный вопрос заставил Зою улыбнуться:

– Зайка…

Бобровский вернул ей улыбку:

– Я почему-то именно так и подумал…

* * *

В палате, куда определили Зойку, уже лежали четыре мамочки. Двое спали, одна стояла и задумчиво смотрела в окно, за которым тихо кружился снежок. Еще одна сидела в постели с книгой и грызла яблоко, каждый раз едва заметно морщась: оно было явно кислое. Когда дверь открылась, женщина отвлеклась от чтения и с интересом посмотрела на вошедшую.

На пороге стояла крохотная, не более метра пятидесяти двух, мамочка. На ней был надет смешной, потому что на несколько размеров больше и длиннее, чем нужно, халат, завязанный под грудью. В руках она держала обычные для ложащейся на сохранение женщины пожитки, с одной поправкой – все только что из магазина. Подруга Женька, благодаря оперативности которой Зоя оказалась в больнице, живой ногой сбегала и купила зубную щетку, мыльницу, полотенце, белые носочки… На первый взгляд новенькая показалась тем, кто не спал, девочкой. На второй – что она, конечно, не девчонка, но все равно – совсем молоденькая. И только в шагах двух-трех становилось видно: ей уже немного за тридцать.

– Здравствуйте, – приятным, немного как будто простуженным голосом сказала Зоя.

Стоявшая у окна мамочка улыбнулась вошедшей:

– Привет.

Зоя подошла к незанятой кроватке, которая стояла у входа, присела, открыла тумбочку:

– Меня Зоя зовут, – представилась она. И стала доставать из пакетика купленные Женькой мелочи, попутно отрывая и отклеивая этикетки.

Улыбчивая мамочка у окна тоже представилась:

– Я – Света, спящие красавицы – Оля и Лена.

Мамочка с яблоком и книгой, тоже улыбнувшись, сказала:

– Катя, – а потом присмотрелась к новенькой Зое, – Зоя, а ты не артистка, случайно?

Зоя кивнула, немного грустно улыбнувшись в ответ, и пошутила:

– Артистка. Только не случайно…

Катя радостно кивнула и продолжила интервью:

– Ты же в детском театре работаешь, да? Я со старшей дочкой часто в ТЮЗ хожу.

На кровати потянулась проснувшаяся Оля:

– Ой, как я заснула сладко… Здравствуйте… Кто это у нас артистка? Вы?

Зоя подняла руку и помахала ладошкой:

– Я.

Оля, протирая заспанные глаза, потянулась за зеркальцем:

– Ой, как интересно! Что, и в кино снимаетесь?

Зоя застенчиво пожала плечами:

– Ну, да… В эпизодах… Немного. В сериалах. Ну… «Сестренки напрокат»… «Приключения в Самоварове»… «Змеиная кровь»… Смотрели?

Катя, первой узнавшая Зою, устроилась поудобнее и попросила, прямо излучая интерес:

– Здорово! Расскажешь нам что-нибудь интересное?

Оля с энтузиазмом поддержала соседку:

– Да, да, из жизни «звезд»!

Зоя, совсем не готовая так сразу начинать актерские байки, задумалась, приподняв брови и опустив глаза. Посмотрела на сидящих и глядящих на нее во все глаза мамочек. Но вместо того, чтобы начать рассказ, вдруг принялась тихо плакать…

Женщины переглянулись, а Катя быстро – насколько ей позволило положение – подошла к плачущей Зое:

– Ты чего? Обиделась, что ли? Не плачь… Нам нельзя плакать: ребеночек нервный будет…

Зоя отрицательно покачала головой:

– Что вы, девочки… Это я так… Вспомнила кое-что… Из жизни «звезд»…

* * *

В родном Зайкином ТЮЗе шла репетиция спектакля «Белоснежка и семь гномов». Главреж принципиально ставил традиционную сказку, так, чтобы без новомодных вывертов, без парадоксальных перевертышей: типа, и Бело снежка не такая уж «белая», и к требовательной Мачехе, возможно, стоит прислушаться, и гномы, если задуматься, просто шайка «черных копателей»…

Белоснежка была прекрасна (ее, как и всех сказочных красавиц, играла Зайкина подруга Женя), гномы веселы, добры и трудолюбивы, Мачеха стервозна и так далее. Хорошая, понятная сказка со справедливой развязкой – дети такие любят.

Репетировали актеры с удовольствием, как чаще всего и бывало в этом небольшом, уютном театре.

Гномы, положив на плечо свои крохотные заступы, шли смешной походкой в ногу, пели свою строевую песню. Зоя, самый маленький гном в забавной шапочке, шла «замыкающей», немного не попадая в общий ритм. Семь веселых голосов выводили нехитрый мотив:

Если злата не добудем,

Пусть найдется серебро:

Значит, самым добрым людям

Будет счастье и добро!

Самоцветы и алмазы

Мы в пещерах не храним!

Все свои богатства сразу

Добрым людям отдадим!

Главный режиссер внимательно смотрел на гномов и думал: «Что-то не то…» Переводя взгляд с одного гнома на другого, заслуженный деятель культуры анализировал свои ощущения, но никак не мог понять – а что, собственно, не то? Пока взгляд его не остановился на Зое. Ах, вот оно, что мешало полному восприятию, вот оно, что диссонировало с трудовым энтузиазмом бригады низкорослых кладоискателей!.. Так-так.

Гномы допели свою удалую песню и остановились в разнообразных замысловатых позах. Отдаленно эта композиция напоминала немую сцену из «Ревизора», но в еще более смешном варианте. Гномы замирали, потому что в этот момент должны были впервые увидеть прекрасную Белоснежку, но до нее у режиссера еще очередь не дошла, поэтому Белоснежка-Женя ходила вдоль задника, время от времени разминаясь – глубоко склоняясь в изящном реверансе. При пышном Женином бюсте этот реверанс должен был доставить большое эстетическое удовольствие не только гномам мужского пола, но и всем присутствующим на представлении папам…

– Супер, молодцы. Перерыв пятнадцать минут. Зоя, подойди ко мне, пожалуйста, – громко сказал режиссер.

Гномы неторопливо разошлись по сцене. Один извлек из-за кулис бутылку с минералкой, другой тут же достал мобильник, самый высокий подошел к Белоснежке и позвал ее на перекур…

Зоя неторопливо спустилась со сцены, подошла и села рядом с режиссером. По ее обреченному виду и замкнутому выражению лица тот понял: она знает, о чем будет разговор.

– Ты ничего не хочешь мне сказать? – спросил режиссер.

«Вот и хорошо, – подумала Зоя, – и не надо ничего объяснять», а вслух сказала:

– Завтра собиралась.

Режиссер откашлялся деликатно и задал следующий вопрос:

– Извини, не мое дело, конечно… Ты замуж, что ли, втихаря вышла?

Зоя молча отрицательно покачала головой.

– Так, понятно, – хмуро заключил главреж.

Зое не понравилось, как он это сказал. Она повернулась к нему всем корпусом:

– Николай Михайлович, давайте это мы не будем обсуждать. Это исключительно мое личное дело.

Но Николай Михайлович, игнорируя ее готовность защищать неприкосновенность личной жизни, только махнул рукой:

– Зоя, ты за кого меня принимаешь? За идиота? За ханжу? Я, по-твоему, мораль тебе собрался читать? Смешно. Вроде ты меня не первый год знаешь.

Главреж замолк, а потом перевел на Зою потеплевший взгляд и неожиданно ласково улыбнулся ей:

– Зоя, в этом году – ровно пятнадцать лет, как ты работаешь под моим чутким руководством.

Зоя, не настроенная на юбилей, только покачала головой:

– Кошмар.

Режиссер почему-то легко согласился с этим неожиданным резюме:

– Да, время идет… Ладно, Заяц, кем тебя заменять будем, вот я о чем думаю. Сколько у нас в запасе? Пара месяцев есть, я так прикидываю…

Вот тут Зоя заволновалась, даже прижала руки к груди:

– Николай Михайлович, вообще-то срок небольшой. Мне в декрет нескоро. Это просто вы такой наблюдательный, еще же… даже ничего не видно. Я до последнего работать буду. Чувствую себя хорошо…

Режиссер хлопнул себя по колену ладонью:

– Зоя, ты меня прямо удивляешь сегодня до невозможности! Я вижу, в некоторых вещах лучше тебя разбираюсь.

Не удержавшись, Зоя съязвила:

– По определению…

Не обращая внимания на «огрызок», режиссер продолжил:

– «До последнего» она работать будет. До чего – последнего? Пятнадцать лет не тебе, моя дорогая, а ты уже работаешь пятнадцать лет! Беречь себя надо, мамочка!

– Ну да, не пятнадцать. Даже не двадцать. Да что там – уже и не тридцать!..

У Зои на глаза навернулись слезы. Режиссер заметил, конечно, вздохнул, обнял ее за плечи. И добавил:

– Не плачь, Зоя. Я ведь все понимаю… У меня вся семья бабская… Жена, теща жива, Бог дает, плюс две дочери и три внучки – семеро юбок… О! А я среди них, как Белоснежка! Все про всех знаю: кто когда беременный, у кого, наоборот… Я пеленаю, чтоб ты знала, получше любого фельдшера! В смысле, акушера. Не плачь.

Гномы тем временем неспешно возвращались на сцену, разбирали брошенные в кучу заступы. Тот, что говорил по мобильнику, деловито сунул его в заплечный мешок и поправил бороду.

Из-за кулис появилась, дожевывая жвачку, Белоснежка-Женя. Посмотрела в зал, увидела, как Зоя сидит рядом с режиссером, утирая глаза, а тот гладит ее по голове, как маленькую. Женя еще несколько раз поприседала в реверансе и «поудивлялась» всем лицом: прорепетировала встречу с гномами. Потому что слезы Зойки и отеческая ласка Николая Михайловича удивить ее не могли: Женя давно, вот уже пять месяцев, как была в курсе подругиных дел.

– Вот и хорошо, – вполголоса сказала Белоснежка, – вот и славно.

…Но совсем славно не получилось.

Была обычная предновогодняя запарка. Это у взрослых Новый год отмечается на работе – 30, дома – 31 декабря, а дети начинают радоваться празднику недели за две до общепринятой даты. Причем – массово: в детских садах, школах, домах культуры… Артисты, сутками не выходя из сказочных образов, десантируются на три объекта в день, а то и на четыре, если нужно!

Тот роковой новогодний утренник в районном ДК не был шедевром драматургии и не требовал полной актерской «отдачи», но дети реагировали на представление очень хорошо: не только по команде хлопали в ладоши, смеялись, вступали в разговоры с действующими лицами… А действующие лица – Дед Мороз, Снегурочка, Лисичка и Белочка – увлеченно гонялись друг за другом, декламировали стихи, загадывали детям загадки. Вокруг высокой елки, установленной в большом светлом вестибюле, вышагивал любимец детворы Зайчик. Ему, бедолаге, по сюжету, не хватило подарка – прямо вместе с мешком Деда Мороза его унесла скандальная Ворона (и, между прочим, тут же уехала в подшефный детский сад, где мигом перевоплотилась в миловидную Снегурочку…). Надо было как-то решать эту сказочно-продовольственную проблему: дети всей душой хотели помочь симпатичному зверьку, да и самим оставаться без конфет было обидно. В общем, эмоции перехлестывали, как у артистов, так и у маленьких зрителей… Заметно округ лившийся, просто пузатенький Зайчик уже не прыгал под елочкой, а плавно ходил, стараясь при этом прикрыть животик большой поролоновой морковкой.

Лисичка-Женя первая увидела, как внезапно побледнела под гримом Зоя, как, не выпуская морковки, взялась за живот, как подкосились у нее ноги…

Почти вприпрыжку подбежала она к оседающему под елку Зайцу:

– А скажи-ка мне, Зайка, ты сегодня к детям на елку откуда пришел? В гостях у Ежика был?

– Да, Лисичка-сестричка! У Ежика… – натужно пропищал Зайчик.

– Наверное, там много конфет было, я знаю, Ежик конфеты о-очень любит. Признавайся, много съел? – спросила Лисичка громко, ухитрившись подмигнуть разнокалиберной детворе, обступившей захворавшего Зайца. И тут же добавила шепотом: – Плохо тебе, да, Зоя?

– Много! – сначала ответил верный актерскому долгу Заяц, а уж потом адресовался Жене: – Что-то как будто живот твердый…

– Ну вот! – не то «по роли», не то «по жизни» укоризненно протянула Лисичка. – Ай-яй-яй! Много конфет кушать нельзя! Животик заболит – вот как у Зайки! Правда, ребята?

Ребята дружно хором протянули: «Пра-а-вда!»

– Пойдем-ка, Заинька, Доктора Айболита поищем… – и Лисичка повела Зайчика в боковую дверь. Тот еще пытался приплясывать и махал детворе лапкой…

Как только высокая Лисичка и маленький беременный Заяц скрылись в полутемном коридорчике, ведущем из вестибюля к кабинету замдиректора ДК, раздался бодрый крик Деда Мороза, контролировавшего нештатную ситуацию:

– Дети, а что я нашел! Это же ваши подарки!..

Лисичка-сестричка толкнула дверь в кабинет и, обращаясь к сидящему за столом мужчине, сказала уже совершенно взрослым голосом:

– «Скорую» вызывайте… У нас тут проблемы.

Замдиректора смекнул сразу, что к чему, и внес дельное предложение:

– Знаете, лучше такси: придет быстрее! – и стал диктовать в трубку адрес.

– Три минуты, синий «минивэн», – заверила оператор такси. И не обманула!

* * *

В ординаторской отделения патологии царила мирная, почти семейная атмосфера. Палатный врач Вера Михайловна Стрельцова и вверенные ей Владимиром Николаевичем интерны обсуждали план работы на день. Интерны в отделении – это всегда хорошо: достаточно квалифицированная, а главное – безотказная помощь в любом вопросе. А эти ребята – девушка Валерия и молодой человек Саша – оказались просто чистым золотом: исполнительные, аккуратные, неизбалованные. Такие – «свои»…

– Сложный случай в одиннадцатой палате: возрастная первородящая, ЭКО-оплодотворение, двойня. КТГ плодов нужно сделать и сегодня, и завтра, – сказала Вера и обратила испытующий взгляд на молодых медиков.

– Можно я, Вера Михайловна? – по-школьному подняла руку девушка.

Вера Михайловна кивнула:

– Давай, Лера. Потом возьму тебя в родзал, а Сашу – в предродовую. Впрочем, нет: Саша, ты – в родзал. Я заметила, в прошлый раз ты чуть в обморок не упал. Привыкать надо…

Саша хотел было оправдаться, но Лера не удержалась и «настучала» врачу:

– Вера Михайловна, он мне сказал, что будет на стоматологию переводиться, пока не поздно.

Саша легонько толкнул девушку локтем и горячо возразил:

– Не слушайте ее, Вера Михайловна. У меня просто зуб болел. Мудрости. Я в родзал.

В дверь просунулась голова медсестры Тани:

– Вера Михайловна, можно вас на минуточку?

– Что случилось, Таня?

Таня вошла:

– Я сейчас лекарства разносила. Что-то мне мамка из одиннадцатой палаты не нравится. Как ее… Костюченко… Что-то с ней не то. Сама-то она говорит, что все в порядке, но уже два раза спрашивала, будет ли вечерний обход. По-моему, она мне просто ничего не хочет говорить. Лежит, в потолок смотрит. Вроде, плачет.

Вера Михайловна подняла брови, посмотрела на часы: как же порваться… Бобровский на операции. Господи, ну когда уже Наташа…

– Может, настроения нет, может, с мужем поругалась или домой хочет отпроситься, мало ли что, – заметив замешательство на лице врача, предположила Таня. Не очень уверенным голосом, впрочем.

– Я утром у нее была. Что могло… Ладно, через полчаса освобожусь и посмотрю, – приняла решение Вера Михайловна.

Медсестра пожала плечами:

– Ну, хорошо. Пойду.

И вышла из ординаторской. Пока шла по коридору, еще пару раз оглянулась. И не ошиблась: Вера Михайловна вышла сразу вслед за ней, снова глянула мельком на часы, а потом решительно направилась в одиннадцатую палату…

* * *

…В одиннадцатой, на первый взгляд, была вполне спокойная обстановка: одна мамка болтала по телефону, другая спала, третья листала яркий журнал «Мой малыш». А еще одна, та самая Костюченко, действительно лежала и, не мигая, глядела в потолок, и глаза у нее были полны невытекающих слез, как два серых озерца.

Вера Михайловна подошла ближе, подвинула стул к кровати, достала слуховую трубку, спросила вполголоса:

– Как вы себя чувствуете?

Мамочка повернулась на бок, и слезы из обоих глаз дружно потекли по щекам:

– Себя – нормально. Я его не чувствую.

Как-то сама собой в палате образовалась тишина. Голос Веры прозвучал в этой тишине неожиданно громко:

– Давно?

Мамочка Костюченко не могла уже говорить, просто кивнула, прижав обе руки к перехваченному горлу.

Вера Михайловна мягко дотронулась до мамочки:

– Почему сразу не позвали меня? Лягте на спину, – и склонилась к ее животу.

Вслушалась, нахмурив брови:

– Тоны приглушенные, но я их слышу. Дышите спокойно и глубоко. Не плачьте, этим вы вредите ребенку…

* * *

Зоя сидела на своей кровати, а остальные мамочки окружили ее со всех сторон. Не замечая того, все они сидели в одинаковых позах – обняв животики. Рассказ «из жизни звезд», со множеством реминисценций, затянулся. Но никто не проявлял нетерпения. Еще бы – ведь речь шла об очень популярном, очень «медийном», как принято теперь именовать, актере, звезде центрального телеканала Михаиле Сергакове. Редкий сериал обходился без участия этого обаятельного молодого человека. Причем обаяние его могло быть как отрицательным, так и самым что ни на есть положительным. Он и героев неотразимых играл, и симпатичных негодяев, и отважных ментов, и привлекательных бандитов… В телемувике, на котором судьба свела его с Зоей Карницкой, обаяшке Сергакову досталась роль директора рекламного агентства.

– В общем, он меня и не замечал сначала: ну, прыгает кто-то там, на заднем плане, с мобильником… Я его секретаршу играла, дурочку такую хорошенькую с «фишкой» – мобильники через день менять и полифонию всякую смешную скачивать. В общем, эпизодики, но их много набралось, за столько-то серий.

Зоя помолчала.

– Я не скажу, что в восторге от него была. Он ведь такой раскрученный, растасканный по сериалам. Да, красивый, конечно, обаятельный, но… Улыбка как наклеенная, будто из кадра не выходит никогда…

В палате висела внимательная, как в зрительном зале, тишина. Мамочки слушали и переживали, как будто видели все – как на телеэкране…

– А потом… – Зоя опустила голову: снова чуть не заплакала.

Кто-то из мамочек сочувственно вздохнул, а Оля все же попросила – только голосом:

– А потом?

Зоя подняла глаза: мамочки смотрели на нее не просто с любопытством – с сочувствием, пожалуй, даже с солидарностью. И она продолжила:

– А потом был последний съемочный день…

* * *

…Это только на посторонний взгляд на съемочной площадке вечная суета и хаос. Ничего подобного: у каждого свое дело. Гример уже все поправил на лицах актеров. Те уже сверились со своими текстами и готовы войти в кадр. Ассистент по актерам уже сделала режиссеру кофе и выложила перед ним на столике нужные страницы сценария. А то, что осветители куда-то ушли и второй режиссер шипит, что «из графика выбиваемся, будет вам пролонгация, а на премию не рассчитывайте», так это в порядке вещей – плавное течение жизни, так сказать…

Красивый столичный «премьер» Михаил Сергаков, одетый в гламурном соответствии со своим персонажем, с действительно приклеенной улыбкой, отказался репетировать сцену и предложил «уже снимать». «Уже давайте», – в тон согласился режиссер. Через плечо кинул «Мотор!», девушка-хлопушка буднично пробормотала название «Любовь была» и номер дубля, актеры начали сцену в приемной.

Он, элегантный и холеный владелец рекламного бизнеса, в присутствии своей секретарши (ее играла Зоя), холодно и бесстрастно распекал молодую и красивую агентессу, не сумевшую найти компромисс с заказчиком. Голос его звучал вкрадчиво, почти бархатно, но затаенное недовольство слышалось в каждом звуке:

– Ну, и что показалось вам неприемлемым во встречном предложении клиента, Светлана Георгиевна? Надеюсь, не сумма нашего гонорара, проставленная в договоре?

Агентесса (в исполнении звезды помельче, но тоже хорошо знающей себе цену) отвечала с чувством собственной правоты, без малейшего намека на испуг:

– Да эта сумма его рассмешила просто. Он сказал, что готов ее удвоить или вообще умножить на четыре, если мы как-нибудь смешно, а лучше – обидно зарифмуем в слогане фамилию его основного соперника в бизнесе. Ну, не фамилию, то есть, а… псевдоним.

Сергаков отыграл тень сомнения на лице своего самоуверенного героя:

– Хм… И кто у нас… основной соперник?

Агентесса буквально заранее наслаждалась эффектом, который произведет ее следующая реплика:

– Караваев.

Директор даже помотал головой от неожиданности:

– Вот так, да?… Караваев. Погоняло «Колобок»… Идите, Светлана Георгиевна. Вы все правильно сделали.

Агентесса, сделав красноречивый жест («так получилось»), вышла из кадра, а секретарша директора (мелко завитая и накрашенная чуть сильнее, чем нужно для соблюдения хорошего тона, Зоя), круглыми глазами наблюдавшая эту сцену, задумчиво процитировала детскую считалку: «Каравай-Каравай, кого хочешь – выбирай…»

Шеф целых три секунды смотрел в ее сторону, а потом предложил свою версию слогана:

– Если хочешь пику в бок, обеспечит Колобок…

И тут в соответствии со сценарием зазвонил телефон на столе.

Шеф, уже повернувшийся, чтобы уйти из приемной, посмотрел вопросительно на секретаршу. Та мяукнула в телефон:

– Приемная господина Молчанова, – выслушала тираду абонента, но не успела ничего произнести в ответ: начал «петь» ее мобильник – «Судьба стучится в дверь». Зоя сказала в телефонную трубку: «Одну минуту», а мобильник протянула шефу:

– Это Лисицкий…

Потерявший было лицо красавец ответил с явным облегчением:

– Слава богу, что не Колобок…

И с этими словами удалился из кадра – в дверь «своего» кабинета.

Режиссер громко сказал, отведя взгляд от монитора компьютера и повернувшись всем корпусом к оператору:

– Снято! Нормально…

Красавец-актер Сергаков вышел из «своего» кабинета, в руках у него было уже два мобильника – Зоин и его собственный. Он быстро пролистал меню и сказал Зое:

– Давайте для прикола вам вот это сбросим…

Нажал кнопку и из динамика послышалась очень красивая песня: Зоя узнала эту мелодию из французского мюзикла «Ромео и Джульетта»:

– «Короли ночной Вероны» – для прикола?

Сергаков усмехнулся:

– Нет, это для души. Сейчас найду… Вот что для прикола.

И над съемочной площадкой полетел разудалый пьяный крик-песня в исполнении не попадающего в ноты мужского голоса. Мужчина пел в сопровождении какого-то, наверное, ресторанного оркестра, который очень старался хоть как-то успевать за солистом. Однако тот слышал только себя, своими криками в микрофон заглушая остатки доносившейся мелодии:

– «Капитан! Капитан! Подтянитесь! Только смелым! Покоряются! Моря!»

Зоя засмеялась: узнать популярную песню можно было только по словам.

– Что это? – спросила она у Михаила. Тот не стал подбирать какие-то слова для объяснений, а просто объявил:

– Это я пою.

Зоя уже и не знала, как реагировать на признание:

– Зачем вы… Я же слышала, как вы поете. У вас хороший голос. И слух… Это не вы.

Актер оставался серьезным:

– Ну, можно и так сказать… Не совсем я. То есть, я, только до подшивки, пьяный в хлам. Друзья записали, а наутро прокрутили мне этот саундтрек. Впечатлило, знаете… Пошел и подшился. Да, я ведь «торпедоносец», а эту арию сохранил, как напоминание самому себе. Ну, давайте, скачаем. Где у вас блютуз?

Зоя посмотрела на актера другими глазами – неожиданная искренность Сергакова обезоружила ее. Она мягко, но решительно освободила свой мобильник из его рук:

– Нет, не надо. Это не смешно, а грустно.

Он улыбнулся:

– А вы что, пожалели меня, Зоинька?

У Зои, за все время съемок впервые услышавшей свое имя из уст «приглашенной звезды», видимо, большие голубые глаза стали еще больше и голубее от удивления, потому что Михаил засмеялся. Но Зоя все равно смотрела недоверчиво:

– А вы знаете, как меня зовут?

Сергаков ответил вполне серьезно:

– Конечно, знаю. У меня ведь есть уши и глаза…

«Очень красивые глаза», – успела подумать Зоя. И влюбилась.

* * *

Зоин рассказ был прерван на самом интересном месте: пришла медсестра Таня и пригласила ее на КТГ. Зоя улыбнулась подругам и, прихватив казенную пеленку, направилась вслед за Таней.

Таня, тоже, между прочим, узнавшая в крохотной мамочке актрису, время от времени появляющуюся «в телевизоре», спросила:

– Ну, как там ваш хулиган, успокоился?

Зоя кивнула радостно:

– Да, притих. По-моему, все в порядке. Может, меня сразу и выпишут?

Таня покачала головой:

– Ну, уж нет, даже не мечтайте. Доктор Бобровский только на вид такая лапочка, а на самом деле… В общем, никуда он вас не отпустит. Сначала убедится, что состояние стабилизировалось, кучу анализов заставит сдать, а уж потом. У вас ведь, извините, возраст… Надо беречься.

Зоя бросила взгляд на молоденькую Таню и ничуть не обиделась. Даже наоборот:

– Да мне все об этом говорят…

* * *

…А упомянутый Таней доктор Владимир Николаевич Бобровский уже некоторое время находился в кабинете КТГ. Он сидел на стуле рядом с кушеткой, на которой лежала мамочка Костюченко, и внимательно рассматривал выползающую из аппарата длинную ленту КТГ плода. Мамочка с тревогой следила за его лицом. Лица Веры Михайловны, своего палатного врача, она не видела: та стояла у нее в голове, так же не сводя глаз с бумажной ленты в руках Бобровского. Из аппарата к животу мамочки Костюченко тянулись провода с датчиками. Такие же провода присосались к животику еще одной мамочки, лежащей на кушетке, которая стояла в углу. Отовсюду из динамиков доносились какие-то ритмично булькающие звуки.

Таня помогла Зое расстелить пеленку на кушетке рядом с той, на которой лежала мамочка Костюченко. Несколько ловких движений – и вот на Зоином животе слегка завибрировали присоски, а из прибора, стоявшего рядом, раздался мерный стук: это застучало сердце ее малыша.

– Сердцебиения нет, – негромко произнес Бобровский, – это пульс матери.

Мамочка Костюченко заморгала глазами, повернула голову, чтобы посмотреть на Веру Михайловну… У нее это не получилось, и хорошо: у Веры было совершенно потерянное лицо.

В одно мгновение прочувствовав все, чему стала свидетельницей, стала плакать Зоя. Сердце ее малыша тут же откликнулось на слезы матери – в динамике забулькало-застучало чаще, и Зоя с испугом посмотрела на врача. Вера Михайловна поймала ее взгляд и многозначительно, с осуждением покачала головой. Зоя все поняла: вытерла слезы и закрыла глаза, не в силах смотреть на то, что будет дальше с бедной мамочкой Костюченко.

И уже с закрытыми глазами услышала, как Владимир Николаевич Бобровский сказал:

– Я направлю вас на УЗИ с допплерометрией. Чтобы… удостовериться.

* * *

…Зоя вернулась в палату, и никто из мамочек не заметил, как изменилось ее настроение. Зоя и правда была хорошей актрисой: выйдя из кабинета КТГ, она взяла себя в руки, запретила себе плакать и расстраивать подруг по палате: здесь, в больнице, новости и так распространяются быстро. Зоя снова вспомнила, как тревожно застучало сердечко ее малыша от страшных слов, сказанных другой маме…

– Мы тебя ждем. Пошли обедать.

* * *

Только после обеда, вымыв свои кружечки и ложки, мамочки вернулись к Зоиной «лав стори».

– Да, глаза у него оказались очень красивые… И улыбка совсем не приклеенная. А я раньше и не видела, какой он на самом деле. В общем, сняли последние сцены, а потом была «шапка». Это такая киношная традиция: в конце работы все сбрасываются в «шапку» и идут в ресторан. После банкета он со мной танцевал. Только со мной… И мы все время говорили и смеялись… А потом поехали ко мне в гости. И все было очень хорошо.

Мамочки реагировали по-разному: кто-то с улыбкой отвел глаза, Катя тоже улыбалась и смотрела испытующе… Зоя вернула ей улыбку:

– Он мне рассказывал про себя. Как женился в первый раз в институте. Как у него преподаватель жену отбил. Да, в общем, она сама, конечно, отбилась… Как в кино попал. Ну, это отдельная история… И как наблюдал за мной – с самого первого съемочного дня. Пародировал даже чуть-чуть, так смешно, так по-доброму… Мне показалось – любя. Он сказал: ему понравилось, что я одна с ним не кокетничала, глазки не строила. Даже не улыбнулась ни разу. Я же не могла ему объяснить, что мне он просто сразу не понравился. Не понравился и все…

Зоя помолчала.

– И знаете: он действительно не выпил на банкете ни капли спиртного. Только томатный сок. «С детства, говорит, люблю». И я с ним пила томатный сок. На брудершафт…

Зоя засмеялась. А потом добавила:

– Ну, в общем, это все.

Катя спросила тихо и осторожно, чтобы не испортить Зоин рассказ, и чтобы Зоя снова не заплакала:

– А он знает, что ты беременна?

Зоя отрицательно покачала головой:

– Конечно, нет. Ему, наверное, и в голову не может прийти, что я все так… всерьез восприняла.

Катя подумала немного и спросила еще:

– Зоя, а ты, правда, всерьез восприняла… его ухаживания?

Зоя опустила глаза. Но когда подняла их на Катю, в них не было слез, наоборот – она смотрела ясно и ласково, очень по-матерински:

– Да нет, Катя. Все я понимаю, не девочка же. За ним такой шлейф тащится – поклонницы, подруги, коллеги по театру, партнерши по кино, журналистки… Нет, не ухаживания я всерьез приняла, а беременность. Мне ведь говорили, что после выкидыша… У меня выкидыш был, потом воспалительный, потом чистка – обычное дело… Сказали, что я больше забеременеть не смогу… И вдруг – я беременна! Как же мне не быть серьезной?

* * *

…Заручившись поддержкой своего главрежа Николая Михайловича, Зоя не ходила, а летала по родному городу. Так хорошо ей не было никогда. Ей казалось, что, даже выйдя замуж, молодой женой она не была так счастлива, так беззаботна, так уверена в будущем… Преисполненная благодарности к Николаю Михайловичу, она решила, что сама найдет себе замену. Понятное дело, травести на дороге не валяются – это почти раритет на фоне всеобщей акселерации. «Высоковольтных» топ-моделей – пруд пруди, а талантливых «дюймовочек» – днем с огнем не найдешь.

Но попытаться все же стоило. И Зоя направилась в альма-матер – в славную кузницу театрально-художественных кадров, Академию искусств. Шла по коридору, с улыбкой рассматривала развешанные по стенам фотографии мэтров, афиши студенческих спектаклей. Постояла возле расписания, с удовольствием обнаружила среди преподавательского состава несколько фамилий своих однокурсников. Ее, замеревшую возле доски объявлений, едва не сшибли озабоченные студенты-скульпторы, которые дружно тянули огромную сложно-соединенную конструкцию. Блестя зубами и белками глаз, выплыли из темноты коридора загримированные под негров мальчишки-актеры.

Зоя спросила у русоволосых через одного «африканцев»:

– «Десять негритят» репетируете? Или «Отелло»?

Один из «закопченных» блондинов тут же нашелся:

– А як жа! Цi ты малiлася сёння, Дэздэмона?

Парни радостно заржали, но последний сжалился над Зоей и пояснил:

– Сценгрим сдаем.

Зоя кивнула:

– А… Ни пуха!..

Зоя проходила мимо родных по-прежнему, знакомых до слез аудиторий, из которых раздавались то громкая декламация, то крики фехтующих на шпагах студентов и звон этих самых шпаг…

Вся в воспоминаниях прошла мимо двери со строгой надписью «Деканат». Постучалась и зашла в дверь с табличкой «Кафедра сценического движения и речи».

Стройная сухощавая дама, такая же, как Зоя, «травести», только пенсионного возраста, радостно воскликнула, увидев бывшую студентку:

– Зоинька! Какими судьбами!

Зоя обняла даму, прикоснулась губами к ее щеке:

– Вера Семеновна, здравствуйте! Вот, пришла посмотреть на подрастающую смену…

– Ты ведь в ТЮЗе весь репертуар тянешь, – внимательно поглядела на Зою Вера Семеновна. – Зачем тебе смена? Что, уходить собралась?

Зоя не стала отпираться:

– Ненадолго: в декрет.

Новость просто ошеломила пожилую даму. Зоя, да и все остальные ученики Веры Семеновны знали, что сама она замужем никогда не была, ни детей, ни, соответственно, внуков у нее не было. Она грелась возле своих бывших и нынешних студентов, радуясь их успехам, их женитьбам, их детям… Эта счастливая (и достаточно редкая в артистической среде) способность радоваться чужому счастью, кажется, продлевала Вере Семеновне молодость. Ее настоящие годы ей никто и никогда не давал. Она шутила в ответ на всегдашние комплименты: «Да я половину жизни была ребенком. И ладно бы еще девочкой – так ведь мальчиком!» Да, Вера Семеновна когда-то была лучшим Томом Сойером Советского Союза: именно эта роль принесла ей звание народной артистки…

– Да что ты, Зоинька! – Вера Семеновна всплеснула руками. – А я как будто слышала, что ты с Игорем развелась…

Зоя склонила голову к плечу, кривовато улыбнулась:

– Правильно слышали. Развелась.

Пожилая дама, до которой время от времени доносились кое-какие разноречивые слухи о бывшем муже Зои Карницкой, не стала уточнять, что послужило последней каплей в чаше терпения его жены: бурные романы, игромания или банальное пьянство. Нет, кажется, пьянство – это не про Карницкого. А вот увлеченность Игоря противоположным полом сильно мешала ему еще в институте. Исключительно «на таланте» он институт закончил, но ни один из столичных театров не выразил желание видеть его в своей труппе. Принял под свое крыло ТЮЗ: там почему-то красавцы-премьеры надолго не задерживались. Хотя, что за вопрос – почему? Ясно, почему! Поиграешь-поиграешь Серых Волков и Иванов-Царевичей в очередь – да и взвоешь… В общем, в какой-то период Игорь пришелся в детском театре ко двору. И там, в ТЮЗе, «разглядел» Зойку, которую в упор не замечал в институте. И, кажется, они очень полюбили друг друга. А потом что-то произошло… Что?

Зое не хотелось объяснять Вере Семеновне, что яркий, темпераментный, всегда такой эмоциональный Игорь проявил удивительное безразличие, когда ее первая беременность закончилась так плачевно. Для нее это стало трагедией, а он, кажется, переживал только по поводу затянувшегося воздержания. Да. Попереживал-попереживал – и перестал… воздерживаться.

Зоя даже поморгала глазами, как будто сморгнула ожившие воспоминания, и от Веры Семеновны не укрылось это непроизвольное движение.

– А-а… Ладно, не буду тебя об этом спрашивать, раз не хочешь сама говорить. Хорошо, чем помочь-то могу? Девочка нужна, на тебя похожая?

– Не обязательно на меня. Можно – на вас…

– Да ладно тебе, льстюха… Сейчас таких-то недокормышей не делают уже. Дай соображу…

Зоя стала перечислять «приметы» своей преемницы:

– Невысокая, спортивная, чтобы и девочка, и мальчик, и с пальчик…

– Вспомнила! Есть такая. Наташа Рыбкина. 3 курс. Не совсем «с пальчик», но невысокая. Ловкая такая, сальто крутит. Сама увидишь. Пошли, позову ее, у них сейчас сцендвижение как раз…

* * *

В палату, прервав Зоин рассказ, заглянула санитарка Прокофьевна:

– На выход, девушки! Палату кварцевать пятнадцать минут.

Катя, кутаясь в свой длиннополый халатик, спросила у Зои:

– Зоя, а расскажешь, что дальше было?

Зоя, уже от двери, улыбнулась и погладила животик:

– Дальше ничего не было. Дальше – будет!

А сама, подойдя к окну, вернулась в недавние события…

* * *

…Маленького роста коренастая девчонка в черном гимнастическом купальнике и короткой пышной юбочке стояла между Зоей и Верой Семеновной и слушала их по очереди.

Зоя без лишней лирики уточняла порядок трудоустройства:

– Тебя возьмут на полставки, а потом, если захочешь, оформят заявку на тебя. Или другие планы какие-то есть?

Девчонка отрицательно покачала головой:

– Да не рвут меня на части…

Вера Семеновна с энтузиазмом произнесла:

– Наташа, ТЮЗ – это хороший старт.

Наташа посмотрела на пожилую женщину, как на инопланетянина, и иронично закончила:

– И такой же финиш. Ладно вам, Вера Семеновна, чего я – маленькая что ли… Но я все равно согласна, правда. Джульетту мне нигде сыграть не дадут, а в ТЮЗе, глядишь, и пригожусь.

Зоя послушала ее хрипловатый голос и спросила:

– Много куришь?

Рыбкина рассмеялась и ответила с каким-то детским вызовом:

– А кто не курит?

Зоя, долгое время сама курившая, как паровоз, сочла необходимым назидательно заметить:

– Красная Шапочка не курит. Золушка – тоже некурящая. Дюймовочка дыма не выносит.

Девчонка иронично покивала:

– Ну да, ну да… Можно подумать, я на сцене курю.

Вера Семеновна, у которой стаж курения составлял куда больше лет, чем прожила на свете дерзкая кнопка Наташка Рыбкина, примирительно засмеялась, обняв Зою за талию:

– Ничего, Наташенька, жизнь заставит, и ты бросишь. Вот, Дюймовочка, например, курить совсем недавно бросила! Забеременела – и бросила!..

* * *

Специальную гимнастику для беременных в отделении делали по гибкому графику – то до обеда, то после. Бывало, пропускали день. И в плане упражнений все было сугубо индивидуально: кто-то делал их лежа, кто-то – сидя, кое-кто не делал вовсе, по медицинским показаниям. Физруком в патологии подрабатывала старшая акушерка, дама внушительных размеров, но очень гибкая, вот примерно как… график занятий.

Зоя наблюдала за телодвижениями инструктора едва ли не со священным ужасом: еще немного – и тетка сядет на шпагат. Вот молодец! Мамочки старались по-честному, повторяли движения, выдерживали темп дыхания.

– Глубокий вдох, выдох… Отдыхаем! – могучая инструкторша была от души довольна своими «спортсменками». – Молодцы, девочки. А теперь переходим к народным рецептам. Проверено на себе! Будете принимать душ, полейте на животик теплой водичкой, на спинку – горячей… Это расслабляет очень. Расплетите косы, снимите заколки, резинки. Мы – женщины, у нас связь с космосом через волосы…

Веселая Катя не преминула переспросить:

– А у меня стрижка если?

Акушерка не полезла за словом в карман:

– Ну и хорошо, что стрижка. Как у космонавта… «Он сказал – поехали, он взмахнул рукой…» До завтра, красавицы!

И удалилась за дверь на этой оптимистической ноте.

Мамочки снова собрались в кружок около Зои. Все как-то очень близко к сердцу приняли историю ее телевизионного романа, каждая примерила ее ситуацию на себя, и каждая в глубине души согласилась с принятым Зоей решением. Молчали…

Только Катя, единственная из мамочек близкая Зое по возрасту, спросила, чтобы закрыть тему:

– А когда ты его последний раз видела?

Зоя усмехнулась:

– Вчера. По ТНТ «Часовые любви» показывают. Он там поручика Оболенского играет. Но это – повтор.

А потом махнула рукой:

– Разве это главное теперь… А вообще, девчонки… Сказки – это только у нас в театре. Да еще в кино… В жизни редко бывают.

Зоин телефон завел веселую трель.

– Женька! – сказала Зоя мамочкам и поприветствовала в трубку: – Привет, Женя… Где? Ну, хорошо, бегу… Девочки, а где это тут… закуток?

* * *

Закуток она нашла легко: здесь полулегально встречались с родственниками лежащие на сохранении мамочки. Несмотря на строгий режим и перманентный карантин, медперсонал сквозь пальцы смотрел на посетителей. Потому что не все можно делать сугубо по «медицинским показаниям», кое-какие правила стоит порой и нарушать, если это пойдет на пользу будущей матери. Красавица Женя стояла, не скрываясь, посреди коридора и с улыбкой наблюдала, как крадется вдоль стены ее маленькая подруга.

Своим певучим, хорошо поставленным, профессиональным голосом Женя издалека обратилась к Зое:

– Ну что, трусишка зайка серенький, под елочкой скакал? Привет!

Женька обняла Зою и протянула ей объемный пакет:

– Вкусненькое тут, я спрашивала – тебе все можно, – она бросила взгляд на свои гламурные часики, – пойдем, посидим где-нибудь… У меня минут пять есть.

Зоя, конспиративно оглянувшись, свернула в закуток. И каково же было ее изумление, когда она увидела в закутке удобный диванчик… То есть, не такой уж строгий тут был запрет на посещения, так что ли?

Очень решительная по жизни Женька сразу перешла к самому волнующему ее вопросу:

– Сергаков-то… не объявлялся?

Зоя отрицательно покачала головой:

– Он один раз звонил из Москвы… Осенью еще. Говорил, что приедет в ближайшее время. Что работы много, в три сериала утвердили…

Женя с преувеличенным пониманием покивала в ответ:

– Ну, еще бы… Сергаков. Сергаков здесь, Сергаков там. По утюгу только не показывают.

– Да ладно, Женя, – попыталась оправдать Михаила Зоя, – он, правда, занят. И вообще…

Женя с силой хлопнула себя по коленке.

– Нет, Заяц, надо было ему сказать! Как хочешь, это его тоже касается. Звездец залетный. Знаешь, позвони ему. А то я сама позвоню, побей Бог мою душу – позвоню!

Зоя, глядя на подругу умоляющими глазами, заговорила:

– Женя! Ну, сама подумай! Зачем звонить? Что говорить? «Миша, случилось чудо: я забеременела. Ах, для тебя это не чудо? А, наоборот, досадная неожиданность? И ты ничего такого не имел в виду, когда?…» Да я даже ему успела объяснить, что чисто теоретически это нереально.

Женя округлила глаза. В это самое время из-за угла вышла старушка-санитарка Прокофьевна и, с шумом поставив на пол ведро со шваброй, обратилась к Зое, обнаружив тем самым как свое давнее присутствие за углом закутка, так и полное знакомство с темой:

– Дуреха ты, дочка. Чего их, мужиков, в наши подробности посвящать? Надо все же оставлять место для сурпризов.

Не успев обидеться на столь бесцеремонное вмешательство в частную жизнь, женщины дружно засмеялись.

А Зоя, которой вдруг стало легко и просто, согласилась:

– Верно, сюрприз удался…

– Смейтесь, смейтесь, – продолжала учить мудрая Прокофьевна, – я гляжу, ты все сама решила и за мужика своего. Сказать ему боишься. Да ты жизни боишься… Заяц ты и есть. А ты не бойся! У твоего дети-то есть еще?

Зоя пожала плечами:

– Кажется, нет.

Прокофьевна торжествующе стукнула шваброй по полу:

– Вот! Так, может, пусть сам решит – стать ему папашей или дальше… по жизни скакать.

Женька горячо поддержала решительную старушку:

– И я так считаю. Правильно вы, тетенька, говорите! – и вдруг она загрустила: – А вообще… Чего я тебя учу, Зойка?… Можно подумать, я в своей жизни что-то по уму сделала. Три раза замужем была, снова вот собираюсь.

Зоя умильно сложила ручки на груди:

– Да что ты?… А за кого?

Женя махнула беззаботно рукой.

– Его имя на этот раз никому ничего не скажет. Одноклассник мой. Дождался…

И вдруг лицо ее расцвело неожиданно милой и трогательной улыбкой. Зоя, хорошо знавшая Женю уже… хм… немало лет, поняла – Женька размечталась:

– И знаешь что: рожу! Вот я сейчас прямо решила: вот рожу! И черт с ней, с фигурой! О карьере речи нет, это ж понятно…

Женя на глазах у Зои и Прокофьевны загорелась так, как актриса загорается новой ролью, даже встала с места. Зоя засмеялась:

– Женька, из тебя классная мамка получится! А это – она обняла свой животик – лучше, чем фигура.

– И чем карьера… – философски добавила Женя.

Но последнее слово все же должно было остаться за Прокофьевной: такая у старушки была привычка. И она сказала его:

– Вот!

И с довольным видом удалилась…

* * *

Вера Михайловна с мамочкой Костюченко шли мимо сестринского поста. Медсестра Таня давала задание девушке-интерну Валерии:

– В пятой палате «капалку» поставь Ворониной. Только не перепутай с Сорокиной, там еще Сорокина есть.

Лера засмеялась:

– Надо же, как слетелись в одну палату… Не перепутаю, не бойся.

Вера Михайловна посмотрела на мамочку Костюченко, но она даже внимания не обратила на молоденьких болтушек. Она не слышала их разговоров, вообще не слышала ничего. Только в ушах стучала кровь. А может быть, это было эхо остановившегося внутри нее маленького сердечка…

Вера зашла в лифт с мамочкой Костюченко. Та смотрела в пол. В руках сжимала пакеты с вещами, многие из которых уже решила выбросить – чтобы ничего не напоминало ей об этих днях, когда надежда обернулась отчаянием. Женщины ехали на другой этаж, в обсервацию… Лифт остановился, двери лязгнули механически и безжалостно…

Костюченко, погруженная в свои мысли, и представить не могла, что Вера Михайловна, такая улыбчивая и спокойная, буквально считала минуты, чтобы скорее остаться одной, чтобы заплакать, наконец, чтобы позвонить мужу. Только с ним она могла себе позволить быть слабой. И то – не всегда.

* * *

Владимир Николаевич Бобровский смотрел на своих интернов, по очереди передававших друг другу листки анализов, историю болезни мамочки Костюченко. Все было изложено в документах, но Бобровский повторил:

– Антенатальная гибель плода. В период эпидемии перенесла грипп.

Девушка-интерн почувствовала в его интонации что-то личное. Или показалось? Она спросила:

– Во время болезни она знала, что беременна?

Врач кивнул:

– Знала.

* * *

Вечерняя трапеза в столовой была похожа на полдник в детском саду: рядом с каждой мамочкой стояла кружечка с питьем, на тарелках – свежеиспеченные булочки. За исключением тех страдалиц, которым была предписана строгая диета… Зое и ее подругам по палате повезло: им, как сказала Женька, «можно все».

Они допивали компот, когда у Зои вдруг очень немелодично заорал мобильник: «Капитан! Капитан! Подтянитесь! Ведь улыбка…» За соседним столом мамочка оглянулась на этот звук:

– Это что у тебя? «Вопли Видоплясова»?

Зоя только улыбнулась в ответ и очень покраснела: палец никак не попадал на кнопку приема…

– Да, да… Я. Ну конечно, узнаю, – почему-то тоненьким, почти детским голосом ответила она, наконец, в трубку, – нет, не забыла… Где я? Я в больнице. Да нет, в общем-то… здорова…

Все ее подруги-мамочки сидели, замерев, боясь лишний раз стукнуть ложкой…

– Когда выпишут?… Через две недели. Хорошо, позвони… – Зоя слушала голос в трубке внимательно и недоверчиво. И, в конце концов, улыбнулась мягко и светло. – Приедешь? Приезжай…

Она отключила телефон, положила его рядом с собой на стол и некоторое время продолжала на него зачарованно смотреть.

Заводная Катя легонько толкнула ее локотком, подняла стакан с остатками компота, жестом пригласила подруг «чокнуться» и вполголоса запела, и все мамочки, кроме никак не приходящей в себя после звонка Зои, подхватили:

– Капитан, капитан, улыбнитесь! Ведь улыбка – это флаг корабля!..

* * *

Бобровский зашел в ординаторскую, где за столом сидела тихая и задумчивая Вера Михайловна.

– Ну что, дежурим? Спокойно все?

Вера ответила, сделав над собой усилие:

– Пока – да. Ночь впереди.

Владимир Николаевич прекрасно понимал, почему подавлена Вера: никак не могла успокоиться после истории с мамочкой Костюченко. Бездетная Вера «вынашивала» вместе с мамочками всех детей. И теряла – тоже…

И так же хорошо Бобровский знал, что не стоит возвращаться к этой теме. Помочь бедной мамочке уже ничем нельзя, а настроение у врача должно быть… Каким же должно быть сейчас настроение у Верочки? Рабочим. Да, так и решим: рабочим…

– Слава богу, не праздник и не выходной, – говорил он спокойно и буднично, возвращая Веру к повседневности, – это у них любимое время. Час пик в роддоме, честное слово…

Вера кивнула, посмотрев Владимиру Николаевичу в глаза. Она поняла: он просто хочет ее утешить. Как-то внушить: жизнь продолжается, Вера…

«Какой он хороший», – подумала Вера. Но развить эту мысль ей помешал зазвонивший телефон у нее на столе. Она взяла трубку, и лицо сделалось озабоченным и даже тревожным:

– Да… Да… Что, уже?

Вера посмотрела на часы и привстала. Лицо Бобровского тоже стало напряженным. Вера серьезно проговорила в трубку:

– Все. Иду. Бегу.

Бросила трубку на рычаг и объяснила:

– Пойду. В приемный зовут. Кофе у них готов.

Тот облегченно вздохнул:

– Ох… Слава тебе, господи… Все, Верочка. Поеду. А тебе – счастливо отдежурить.

… Проходя через свое отошедшее ко сну отделение, Вера Михайловна только на минуточку остановилась возле тихо работающего телевизора, который в одиночестве смотрела медсестра Таня.

С экрана очень симпатичный и, кажется, популярный актер («По-моему, его фамилия Сергаков», – мельком подумала Вера) рассказывал о своей последней роли. О том, как снимался в Минске, о том, как, закончив снимать, режиссер неожиданно поменял название фильма – с «Любовь была» на «Любовь будет»… Вера улыбнулась: ей показалось, что это очень правильное решение. И пошла дальше…

Глава третья

«Ода к радости»

Стрельцовы въехали во двор Большого Роддома в свое обычное время, то есть довольно рано – не было еще и восьми утра. Поэтому молодые ребята, человек семь, ровно стоящие вдоль больничного забора, как призывники перед военкоматом, удивили не только Сергея, но и Веру. Предположить, что все эти молодцы одновременно стали папашами и по зову сердца все вместе явились под светлые очи своих юных жен (буквально до зари!), было трудно даже видавшей и не такие виды Вере.

Но и это бы ничего, если бы из шеренги не выделился один паренек и, прижав телефон к уху, не крикнул:

– Наташка, смотри! – а потом скомандовал зычно: – Делай – раз!

И «призывники» вдруг упали, как подкошенные! Но уже лежа на земле, каждый сделал еще какое-то одно, завершающее движение.

– А, это флешмоб, – догадалась Вера и засмеялась от радости за этих мальчишек, бесстрашно попадавших на жидкий газон, и за мамочку, которой весь этот цирк посвящался.

– Не понял, что получилось-то у них? – вытянул шею Сергей.

– А ей сверху видно, – пояснила Вера, – она наверняка уже родила, значит, сейчас – на третьем…

Мальчишка-папа не успокоился на одном трюке и выстрелил в небо ракетницей, рассыпавшейся в воздухе серебристым конфетти. Его друзья вскочили, все дружно помахали какой-то счастливице на третьем этаже Большого Роддома и, весело переговариваясь, направились к выходу…

Верочка, чмокнув мужа в щеку, пахнущую «Хьюго Босс», побежала на работу, а Сергей дождался, пока парни поравняются с его машиной, и спросил у «главного» – молодого папаши:

– А чего вы там изобразили, ребята?

Мальчишка весь расплылся от гордой улыбки:

– «Я – ПАПА!»

Сергей грустно подумал: «А я – нет». Но тоже улыбнулся креативному папочке:

– Поздравляю! Молодец…

Оглянулся на Веру. Та стояла на крыльце, придерживая дверь, уже готовая войти. Увидела, что он посмотрел на нее, и радостно помахала ему рукой. Сергей поднял руку в ответ…

* * *

Когда позвонил Бобровский и сказал Вере Михайловне: «Вера, ну, давай сюда, срочно…», она сразу поспешила в приемный покой, тревожась, что привезли экстренную пациентку.

Но обстановка в приемном была нормальная, рабочая такая обстановка: на скамейках и стульях, расставленных вдоль стен, сидели женщины и ждали своей очереди. В руках у каждой из них были какие-то пакеты, свертки, рядом сидели мужья, свекрови, подруги. Никакого ажиотажа не наблюдалось, пока…

… С истошным воем и пульсирующими мигалками к корпусу подъехала «скорая» – все это было видно через широкое окно вестибюля. Внимание всех присутствующих немедленно обратилось туда. Из «скорой» при помощи медиков вышла кругленькая, как колобок, молодая девчонка, следом вылезла стильно, но строго одетая, высокая, стройная и даже на вид суховатая дама неопределенного возраста – не то тридцати пяти, не то пятидесяти лет. Пока эта группа входила в вестибюль следом за медиками «скорой», одетыми в фирменные бордовые костюмы, у Веры снова зазвонил телефон:

– Верочка, где ты?

– Здесь, – четко ответила Вера и отключилась.

Вера пропустила вперед в приемник всех приехавших на «скорой» и зашла сразу за ними. Возражений в публике не было…

Вошедший врач «скорой», в фирменном бордовом медицинском костюме, с непременным стетоскопом на шее, положил перед врачом приемного покоя свой листок:

– Петровская. 22 года. Схваткообразные боли. Схватки редкие. Воды не изливались. Шевеления плода нормальные.

Вера Михайловна в полной уверенности, что Бобровский вызвал ее для приема именно этой мамочки, кивнула коллеге:

– Спасибо.

И внимательно посмотрела на вновь прибывшую – маленького роста девушку с объемистым круглым животиком, одетую явно не для больницы: в нарядный темно-синий сарафанчик для беременной, в белую блузочку с трогательным круглым воротничком.

– Раздевайтесь и на кресло, – скомандовала она. И, заметив, что рядом с Петровской, как телохранитель, стоит приехавшая с ней высокая дама с красивым, но строгим и тревожным лицом, сказала, обращаясь уже к ней лично:

– Мама может подождать в коридоре.

Даму едва ли не передернуло. С недовольным видом, строгим учительским голосом она тут же уточнила:

– Я не мама. Я преподаватель, – и, не сумев подавить раздражение, добавила, – троечницы этой.

Вера Михайловна даже рассмеялась от такой формулировки:

– А мы тут и двоечниц принимаем, и кандидатов наук. Тут все равны. Подождите там, если хотите.

Преподаватель кивнула, а потом добавила с непонятной интонацией:

– Да уж подожду, разумеется.

Но почему-то осталась стоять рядом со студенткой Петровской, как будто опасаясь, что она сейчас сбежит…

Девчонка-колобок Петровская в это время, нерешительно спустив шлейку сарафана, жалобно смотрела на суровую преподавательницу. Потом, видимо, преодолела страх и почти проблеяла:

– Спасибо, Людмила Викторовна. Вы уже не ждите, скоро Вася приедет, мы сами уже…

Людмила Викторовна повторила назидательно не терпящим возражений голосом:

– Нет уж, я подожду, Петровская! Что врач скажет…

И только потом вышла из кабинета, гордо подняв голову.

* * *

Спустя буквально десять минут слегка нахмуренная Вера Михайловна стягивала с рук резиновые перчатки, а колобок-Петровская спускала ножки с кресла, украдкой бросая тревожные взгляды на врача.

– Ну, ты еще не рожаешь. Но я тебя уже не отпущу: мало ли что. Полежишь недельку, там видно будет. «Скорую» зачем вызывали? Ничего критичного…

«Колобок» на этих словах начал тихо поскуливать…

Вера Михайловна, привыкшая к разным проявлениям эмоций у беременных, заговорила с девчонкой по-доброму, но строго:

– А ну-ка, прекрати! В чем дело?…

Та, помотав головой, все же захлюпала носом:

– Понимаете, я перенервничала очень, преддипломная сессия, пятый курс, последний экзамен…

Вера, скрестив руки на груди, приготовилась внимательно слушать…

* * *

Лена Петровская вышла замуж не на пятом курсе, как все умные, а на четвертом, но не «по залету», как говорят в таких случаях циники, а по большой любви. Беременность наступила позже, и не очень-то вовремя… Но! Судьба – она и в Африке судьба! Значит, так надо было.

Лена (тогда еще Колеченок) хорошо окончила школу, довольно легко поступила на экономический факультет вуза, готовившего технические кадры для народного хозяйства. Полученных при поступлении баллов хватило для того, чтобы хорошей девочке из провинции сразу дали общежитие. Это было очень кстати: небогатые Ленины родители не смогли бы снимать ей квартиру в столице.

Своего Васю, свою Судьбу с большой буквы, Лена встретила в общаге при пикантных обстоятельствах.

…Вечерело. А в длинном коридоре общежития смеркалось еще раньше, чем вечерело, – по причине некомплекта ламп дневного света. Не чуя, что судьба уже стучится в ее дверь, Лена шла из кухни, радостно неся в мисочке свежесваренные пельмени с тающим кусочком масла наверху. Не то, чтобы Судьба стучалась в дверь… Она угрюмо ковырялась в замке ключом. И тихо ругалась матом: замок почему-то не реагировал на ключ. Судьба, уперев руки в боки, даже пнула в сердцах хлипкое заградительное сооружение. Дверь гулко простонала, но выстояла.

Лена недавно вселилась в общежитие и еще не до конца акклиматизировалась… или адаптировалась, что, в общем, не очень важно. Потому что по всем законам общежития – в самом широком смысле этого слова – влезать в чужую комнату без спроса не стоит. Лена не стала кричать. Напротив, она неслышно подошла к взломщику сзади и тихо осведомилась:

– Ты что тут делаешь?

Парень среагировал на свистящий шепот неадекватно: резко повернулся, как-то нелепо взмахнув рукой, да и выбил из ее рук мисочку с ужином.

Пельмешки живописно разлетелись по полу. Бли-и-ин…

Секунду они тупо смотрели на пельмени, потом друг на друга. Парень криво улыбнулся и сказал:

– Смотри: на Большую Медведицу похоже.

Пельмени и впрямь лежали красиво – в виде ковша.

– Сам ты белый медведь, – грустно сказала Лена, – пьяный, что ли? Чего ты в чужую комнату полез?

Парень диковато глянул на номер… И ошибка прояснилась! Номер Лениной комнаты был 366, а Вася жил через одну, в 368. Но на номер он и не глядел – он ориентировался по лежащему у порога грязно-оранжевому коврику, оставшемуся ему в наследство от прежнего хозяина.

Как коврик переполз к Лениной двери, история умалчивает. Может, старательная уборщица вытряхнула с балкона, а потом положила не по адресу. Может, лихие студенты, спеша на лекции, зацепили ногой. А может… все та же Судьба?

Вася предложил Лене на выбор: а) собрать пельмени, снова бросить в кипяток для дезинфекции и совместно съесть; б) забить на это дело и сбегать куда-нибудь, например, в «МакДональдс»; в) пожарить картошки и поужинать вдвоем… Все три предложения были рассмотрены благосклонно, потому что содержали в себе весьма конструктивный момент: выход из ситуации Вася предлагал искать вместе.

Она влюбилась в него с той самой, первой встречи. Ей понравилось, как аккуратно он чистил картошку, как смешно рассказывал про «абитуру», как накрывал ужин на две персоны на заслуженном, прихрамывающем от старости столе, как трогательно ухаживал за ней, галантно предлагая, за неимением других деликатесов, вкусно пахнущие домашние соленые огурцы. Но главное, конечно, ей понравилась его добрая улыбка, веселые глаза, понравилось, что он такой высокий и угловатый, как щенок дога. Оказалось, что он студент того же вуза, но другого, технологического факультета.

Не долго раздумывая, Лена перевелась с девичьего экономического факультета на сложный технологический.

Вася, увидев ее в своей аудитории чуть ли не в середине семестра, просто дар речи потерял, и не только потому, что она была четвертой, а отныне и самой симпатичной девушкой на их курсе! Он понял: Лена приняла важное решение.

Вася проглотил язык, а у Лены разговорная речь всегда была сильным местом. Она подошла к Васиному соседу по парте и, сопроводив слова небрежным жестом, сказала:

– Ну-ка, подвинься.

– А че тебе, места мало? – изумился сосед.

– Вот тут и будет мое место, – веско проинформировала Лена непонятливого соседа.

В общем, после этого отважного поступка все стало ясно окончательно: они теперь вместе. И если с любовью все было замечательно, то учеба давалась Ленке очень тяжело. Но верный Вася, надежный Вася, любимый Вася ей всегда помогал.

…Конечно, всерьез задуматься о детях Петровские хотели после диплома, но Лена нечаянно забеременела, и планы пришлось подкорректировать.

Скорректированный план был такой: Лена должна была успеть до родов сдать последнюю сессию и с чистой совестью уйти на преддипломную практику. А умный Вася, родной Вася, самоотверженный Вася как-нибудь написал бы два диплома – себе и ей. Он-то все успевал! На старших курсах он уже работал по специальности, и ему, студенту, сразу после защиты предлагали довольно престижную работу в его родном городе. Они собирались поехать туда всей семьей!..

В общем, все было рассчитано: Лена специально не стала оформлять академический отпуск, хотя срок ее беременности позволял не выходить на эту сессию. Но Лена рассудила здраво: через год, с ребенком и без Васи, она уже не сможет учиться. И, конечно, «против» законной «академки» был еще один важный момент: все преподаватели-мужчины (а их, как и парней-студентов, было в институте большинство) традиционно снисходительно относились к немногочисленным девочкам на этом факультете, а уж к беременным… Достаточно просто прийти на экзамен – и тройка тебе гарантирована.

Ребята не ошиблись в своих психологических расчетах. И до поры до времени все шло как по маслу…

…Маленькая, в своем очаровательном «беременном» сарафанчике Лена выглядела в экзаменационной аудитории необыкновенно трогательно: большие наивные глаза, светлые волосы, на безымянном пальчике правой руки, которой она все время поправляла волосы, ярко блестело обручальное колечко. Ангел!

На столе перед ней лежал небогато исписанный листок бумаги, который она задумчиво крутила по часовой стрелке. Седовласый патриарх-профессор сначала смотрел на студентку с умилением и симпатией, а потом, послушав ее бессвязное блеяние, начал хмуриться: она очевидно не знала предмета…

И тут Лена, картинным, явно позаимствованным из кино жестом схватившись за кругленький животик, всем лицом выражая страдание, протянула руки в сторону двери:

– Ой, мамочки! Кажется, началось!.. Позовите мужа… Вася!

Пожилой профессор немедленно подвергся панике и, подавая какие-то невнятные голосовые сигналы, метнулся в сторону двери…

Дверь мгновенно широко распахнулась, в проеме возник долговязый юнец с тревожным лицом. Малоприличным жестом показывая преподавателю такое же новенькое, как у Лены, обручальное кольцо на безымянном пальце правой руки, он крикнул хриплым от волнения голосом:

– Я здесь! Я – муж!

Вася подхватил одной рукой супругу, которая со страданием на лице, как бы последним усилием подтолкнула преподавателю зачетку… Тот нервно и быстро сделал запись: «отлично»…

Номер со «схватками» раз за разом проходил «на ура»: мужественные педагоги, повидавшие на своем веку немеряно прогульщиков и халявщиков, шпаргалочников и хвостистов, без боя сдавались при первых же признаках надвигающихся родов. Был, был шанс сдать эту сессию блестяще! Но…

Преподаватель Бурмистров, читавший курс с таким многоэтажным и неудобоваримым названием, что студенты назвали его «Бурмистроведение», человек интеллигентный и покладистый, явной угрозы для студентов не представлял. Лена шла на последний экзамен, как на праздник, предвкушая очередную победу законов природы над всеми остальными законами, закономерностями, правилами, теоремами и аксиомами.

…Но праздник окончился, так и не начавшись. Уже на подходе к аудитории, где должен был проходить экзамен, Лена стала замечать сиротливо, жидкими кучками стоящих однокурсников, уткнувшихся в конспекты. Лена удивилась: обычно на зачетах у Бурмистрова было куда веселее. Никто не парился с конспектами, стояли, как в очереди на «хали-гали». Шутили, смеялись, встречали «вернувшихся с холода» аплодисментами: незачетов добряк Бурмистров не ставил. Если кто-то уж вовсе ничего не знал, он коротенько объяснял суть вопроса прямо за экзаменационным столом.

Студенты любили Бурмистрова. В общем, что-то было не то…

Староста, стоявший рядом со входом в «чистилище», кивнул Лене:

– Гуляй, Петровская, минут двадцать. По списку идем.

– Бурмистрыч умом тронулся? Решил за все пять лет отыграться? – недоверчиво спросила Лена.

– Доигрался Бурмистрыч! – горько срифмовал староста. – Гонял в субботу в футбол на даче – мениск выбил!

Открыл сезон! Все, ку-ку, нога в лубке, а мы… сама знаешь, в чем. Людоед принимает!

Староста присмотрелся к Лене и забеспокоился:

– Э, э! Ты чего, Петровская? Ты в порядке? Чего побледнела?…

Лена махнула рукой и пошла прочь, судорожно нажимая кнопки телефона.

– Вася! Все, мне конец! Бурмистрыч ногу вывихнул, а принимает Людоед.

Муж Вася, как назло, именно в этот день и час сдавал нормативы физкультурнику: накопилось за пять лет задолженностей – по единственному, кстати, предмету!..

Надо сказать, это была не первая встреча Лены Петровской с Людоедом, как звали хладнокровную и беспристрастную Людмилу Викторовну Крылович. Она была хорошим преподавателем: объясняла материал доходчиво и просто, систематизировала полезные сведения по своему предмету таким образом, что все желающие выучить знали его в результате назубок. Но ошибок не прощала: считала, что любая небрежность в расчетах могла привести в итоге к глобальной техногенной катастрофе.

Первая встреча с Людоедом состоялась задолго до того, как Лена стала Петровской. И мозги тогда работали куда лучше. Вместе с беременностью пришла ужасная рассеянность, забывчивость. Лена не рассказывала Васе, но уже несколько раз полузадушенный рингтон ее телефона раздавался из холодильника. В другой раз, опять же, по звонку она обнаружила телефончик в мусорке. Как он туда попадал, Лена даже самой себе ответить не могла: не помнила… А когда в женской консультации, ставя ее на учет, спросили, кто у нее муж, она ответила исчерпывающе: «Муж», чем вызвала веселье у скупых на улыбку медиков.

«А, чего я боюсь, в конце-то концов! Должна же она меня понять, как женщина!.. – уговаривала себя Лена. И сама понимала, что не стоит рассчитывать на обычные человеческие чувства, если речь шла о Людоеде. – Никакая она не женщина. Гуманоид. Пятый элемент…»

Ну да, что-то было в Людмиле Викторовне от ее голливудской тезки Миллы Йовович – в той части знаменитого фильма, где привлекательный биоробот стрелял без промаха, бил без жалости, подсекал и перекидывал через плечо…

…Нет, она все же сделала попытку! Взяла билет, выразительно прочитала вопрос, высказала рабочую гипотезу относительно правильного ответа. На красивом и суровом лице Людоеда отразился скепсис – она приподняла бровь. Девчонка увидела это и начала кусать ноготь большого пальца… Произнесла что-то еще околонаучное, с угасающей надеждой вглядываясь в непроницаемое лицо преподавательницы. Людмила Викторовна нахмурилась…

Она еще не сказала ни слова, но Петровская вдруг начала закатывать глаза, прижала руку к круглому животику, охнула…

Сидящие за другими партами однокурсники замерли. В наступившей тишине зазвучал необыкновенно холодный, какой-то ирреальный голос Людоеда, слегка резонируя в полу пустой аудитории:

– Петровская, если бы ты рожала каждый раз, как об этом сообщаешь экзаменаторам, ты уже была бы матерью-героиней. И демографический кризис нашей родине не грозил бы. Все, концерт окончен. Родишь – придешь на пересдачу.

Юная «мать-героиня», тут же перестав страдать, явственно изменилась в лице:

– Людмила Викторовна, не ставьте в ведомость… Подождите… Мне, правда, плохо…

Преподаватель ровно одно мгновение приглядывалась с недоверием к мамочке Петровской, несколько раз постучала ритмично ручкой по столу, как бы раздумывая. Затем сделала очевидный вывод и уже тогда резюмировала:

– Плохо, Петровская, старших обманывать. Плохо, Петровская, ты учишься последние два семестра. Плохо, Петровская, ты воспитана. Вот что, Петровская, плохо. И притворяешься ты тоже плохо. Сейчас выйдешь отсюда, зайди в медпункт. Скажи, что у тебя «неуд», попроси валерьянки. До свидания.

Но на этот раз, Петровская, похоже, не притворялась: она внезапно побледнела, на лбу у нее появилась испарина. Людмила Викторовна увидела все это и… бросилась нажимать кнопки мобильника, что-то стала туда нервно кричать, подскочила к студентке…

* * *

Лена уже все рассказала, уже оделась, а Вера Михайловна все стояла, глядя на девушку с задумчивой улыбкой. Посмотрела-посмотрела, да и погладила Ленку по кудрявой светлой головке:

– Ладно, не переживай. На учебе свет клином еще не сошелся. У тебя сейчас главный экзамен впереди – ребенка нормально родить. Пошли!

…Людмила Викторовна, как и обещала, терпеливо дожидалась, что решит врач.

Вера подвела Лену к преподавателю, слегка приобняв за плечи, как бы взяв ее под защиту и говоря ей: «Не робей!». Но Лена все равно робела…

– Все, студентку вашу госпитализируем. Есть кое-какие проблемы у девочки. В любой момент могут наступить прежде временные роды. В общем, не зря вы ее привезли. Спасибо за оперативность: решение вы приняли верное.

У Людмилы Викторовны неожиданно как-то смягчилось лицо, и она кивнула Лене вполне сочувственно.

– Понятно… Ты Васе позвонила?

Петровская покивала:

– Он сегодня физкультуру досдает. Потом… придет.

«Людоед» на эти слова выразительно вздохнула, металл вернулся в ее голос:

– Ясно, что досдает. Это у вас, видимо, семейное… Ну все, успокаивайся, настраивайся. Не ты первая, как говорится… Счастливо.

Кивнула на прощание врачу и удалилась, прямая, как циркуль.

Посмотрев ей вслед, Лена еще раз тяжело вздохнула.

– Ну, все, все, Лена! Сейчас тебя отведут в палату, располагайся, потом сестра поведет на анализы. Хватит уже страдать. Вот и профессорша твоя сказала: «Настраивайся!» На хорошее настраивайся… – потрепала Вера Михайловна девчонку по плечу.

Лена решила, что хватит грузить врача своими проблемами, и послушно опустилась на скамеечку – ждать, когда ее поведут в палату.

В дверь приемного вошли новые посетители – беременная женщина в сопровождении плечистого молодого человека. Богатырь спросил у Лены, которая сидела ближе всех к нему:

– Это… А куда жену сдать?

– Экзамены сдают, – внушительно, со знанием дела произнесла Лена, – и стеклотару. А жену оформляют. Вон там.

– Петровская, пойдемте, – сказала подошедшая медсестра и повела послушную Лену прямо по коридору и наверх – в отделение патологии…

* * *

Вера Михайловна вернулась в ординаторскую в полной уверенности, что именно затем, чтобы принять Лену Петровскую, ее и вызывал в приемный покой Бобровский. Она ошиблась. Но ошибка выяснилась чуть позже… когда у нее снова зазвонил телефон с высветившейся на табло фамилией завотделением.

Бобровский говорил с тщательно скрываемым раздражением:

– Вера Михайловна, за то время, пока я вас ждал на консилиум и данный консилиум длился, можно было связать шерстяной носок сорок второго размера. Вы не этим занимались случайно последние двадцать пять минут?

Вера округлила глаза:

– Владимир Николаевич, я же принимала студентку Петровскую, по «скорой»! Все с ней в порядке! И вас там не было! В чем дело-то?

– Ве-ра! – бархатно рыкнул Бобровский. – Я ждал тебя в операционной. И принимать надо было не студентку, а двойню «экошек» у Черновой. И мы разговаривали с тобой на эту тему вчера вечером.

– Кто заменил? – в одно мгновение вспомнив вчерашний уговор и нахмурившись, спросила Вера.

– Лариса Петровна, как обычно. Но Чернова – твоя пациентка, ты же ее полгода вела… Все, ты меня расстроила, мне нужно успокоиться. Отбой.

«Черт!» – хлопнула ладонью по столу Вера. Как она могла не понять, в чем дело?

И она вспомнила, как беременная «троечница» Петровская жаловалась на память: то телефон в холодильник засунет, то имя-отчество мужа забудет…

Снова зазвонил телефон. Она нажала кнопку:

– Да, Сережа…

Муж Веры Сергей, в своей роскошной белоснежной каске, предусмотренной техникой безопасности на стройке, в это время поднимался на двенадцатый этаж строящегося дома. Идти ему было тяжело, но не от усталости, а от непрошенного волнения, которое он никак не мог унять:

– Привет… Ну что, минут через пятнадцать поеду. К Светилу вашему.

Вера Михайловна тоже заволновалась, даже приложила руку к груди:

– Ой… Да… Ну, поезжай, Сережа. С Богом… Знаешь, Бобровский говорит, что он, Светило этот, эксцентричный немного, но врач – от Бога. Очень добрый. Оптимист! Говорил, что пациентки шутят: с профессором Мищенко поговоришь – и все, уже беременная…

Сергей хохотнул довольно нервно:

– Да ты что… Вот так прямо сразу и беременеют?… Ладно, буду отвечать односложно, междометиями, смотреть в сторону… А то, неровен час…

Вера поняла, что за неловкой шуткой Сергей прячет нешуточное волнение. Это понятно: еще один консультант, еще одно медицинское заключение… Ну, и каким оно будет? И будет ли эта консультация последней?…

– Кстати, Светило вообще-то хотел нас двоих видеть.

Вера покивала невидимому мужу:

– Сереж, да я в курсе, обследоваться будем вместе. Но сегодня я никак не могу замениться… – а потом спросила нежно, чтобы не обидеть: – Сережка, ты трусишь, что ли?

Сергей на своем открытом всем ветрам небоскребе поежился совсем не от холода:

– Да, есть немного… Я тут поинтересовался в интернете, что мне предстоит пройти. Не то, чтобы страшно… Чего там страшного, но… Я даже не об анализах говорю, пойми.

Вера перебила Сергея, чтобы он не углублялся в свои переживания:

– Я все понимаю, не объясняй. Своим пациенткам я всегда говорю: «Доктор не выносит приговор, доктор ставит диагноз. И чем раньше это произойдет, чем точнее будет диагноз, тем успешнее пройдет лечение». Ты мне веришь?

Сергей глянул на часы и ответил со вздохом:

– Верю-верю моей Вере! Просто под ложечкой сосет, прямо как на экзамене.

А она улыбнулась, подумав, что с утра очень много разговоров про экзамены:

– Ты у меня по жизни отличник!

На деле Сергей был «отличником боевой и политической подготовки» только в армии, но похвала жены ему понравилась. Он немного успокоился:

– Позвоню, как только выйду от доктора. Целую…

* * *

Лена Петровская, пройдя все формальности, лежала в своей палате, на своей кроватке, уютно свернувшись калачиком. Одета она была в явно больничный, не домашний халатик, который был ей не по размеру велик. В ее палате находились еще три мамочки. Одну из них медсестра называла по фамилии – Сазонова: ей было около тридцати и это оказалась очень продвинутая в медицинских делах мамочка. Она с аппетитом ложечкой ела йогурт, пока другая, мамочка по имени Катя, кажется, Молчан, в наушниках слушала музыку. Третья мамочка, Юля, накладывала на лицо маску – что-то нежно-розовое.

Ленка думала о своем. Оказавшись в роддоме, она понимала, что ей дадут возможность пересдать экзамен, но при этом была абсолютно уверена, что ни за что не сможет сдать экзамен Людоеду. Вот если бы наоборот, не Бурмистров, а Людоед играла в футбол, да и слегка подвернула свою стройную ножку… пусть не перелом, но так, чтобы в гипс… месяца на два… Ленка хихикнула, представив себе эту «картину маслом». Да, а Бурмистров, с уже здоровой ногой, пришел бы на замену Людоеду. Мечты, мечты… Лена не была уверена даже в том, что Людоед умеет танцевать, не то, что спорт… Реальных шансов на перелом у несгибаемой Людмилы Викторовны не было.

Коварство мечтаний бедной Ленки было извинительно. Во-первых, по молодости лет. Во-вторых… Это был один из самых сложных предметов, а она феноменально отупела на последних месяцах беременности. Вот и в приемном покое опять «блеснула»: никак не могла сообразить, сколько ей полных лет…

В общем, было совершенно очевидно, что из-за этого экзамена ей диплома не получить. Ленка еще успокаивала себя, что ребенок важнее, что Вася будет любить ее и без диплома, с незаконченным высшим образованием… Но вот маму с папой жалко: они расстроятся. И Васю жалко: родители ему никогда не простят, что он, голоштанный студент, мало того, что сбил с толку их золотую девочку, которая могла стать экономистом, так еще и вон что!.. Типа, что, нельзя было подождать с детьми? Сами еще дети… И так далее, и тому подобное…

Ленка вздохнула. Срочно нужно было чем-то успокоиться. И она быстренько нашла, чем!.. Зато у нее есть Вася и вместе им ничего не страшно. А у Людоеда такого Васи нет, не было и уже никогда не будет. Пусть со своими «неудами» целуется…

Когда Лена вернулась из своих тяжелых мыслей в реальность, мамочки уже давно о чем-то негромко, но увлеченно беседовали. Сазонова рассказывала:

– Я долго забеременеть не могла. Ну, все как у всех: в историю болезни написали «бесплодие» с большим вопросительным знаком – типа, под вопросом. Советовали ЭКО… Ну, я бы, наверное, и на ЭКО пошла, но тут мне одна умная тетка посоветовала.

Мамочка с наушниками тут же вынула их из ушей и вся обратилась в слух.

– Говорит: «Есть одна примета – гарантия сто процентов, что сработает. Надо за беременной что-то доесть или допить…» Я спрашиваю: «Чтобы она не видела?» Тетка говорит: «Ну, желательно по секрету».

Лена Петровская, с интересом выслушав рассказ, спросила:

– Ну и за кем вы доедали?

Сазонова озорно засмеялась:

– А я сразу за двумя доедала. Чтобы наверняка. За сотрудницей Мариной: ну, печенье доем там, когда она не видит… И еще специально в гости двоюродную сестру приглашала. Таня уже в декрет ушла, времени у нее много… Так за Таней я чай допивала несколько раз. Ну и помогло. Вот хоть верьте, хоть нет.

И, разведя руками, с улыбкой показала на животик. Остальные мамочки с одобрением посмотрели на него…

Катя с наушниками махнула рукой и добавила:

– Я вообще слышала, что даже посидеть на стуле сразу после беременной – тоже помогает.

Юля с наложенной на лицо маской начала смеяться. Все посмотрели на нее, а Лена мимоходом подумала: «Как будто пирожное засмеялось, безе…» Веселое «безе», забавно округляя свободный от крема ротик, поведало:

– Ага, точно! Я помню, прямо перед вот этим всем… на профосмотр пришла, санкнижку оформлять, к гинекологу участковому. А у нее до меня беременная была. Тоже плановый осмотр. Она – с кресла, я – туда. И все! Готово!

Слово снова взяла Сазонова:

– Да, девчонки! Слышали б нас сейчас мужики наши!.. Вот бы удивились! Типа: «А мы, значит, не при чем! Стул и печенье!»

Юля добавила веселья:

– … и чаем запить!

В дверь заглянула медсестра:

– Петровская, Сергейчук, давление мерить!

Юля, мамочка в маске, оказавшаяся к тому же Сергейчук, спросила только:

– А можно я это смывать не буду?

– Да ради бога… – пожала плечами медсестра.

Лена спустила ноги, нащупала тоже большие, как и халат, не по размеру тапки. В этом нелепом цветастом халате, в огромных тапках она была похожа на маленького Мука…

* * *

По пути к сестринскому посту, где обычно мерили давление, Ленка тихо напевала под нос:

– Я маленький Мук, я узнал много мук…

В пути дитя тихонько шевельнулось внутри. Лена остановилась, прислушалась к ощущениям… Ох…

Возле столика уже выстроилась маленькая очередь. Пристраиваться к сопалатнице Сергейчук, опередившей ее на два шага, не хотелось: куда спешить?

– За кем я буду? – спросила Лена.

Симпатичная беременная мулаточка молча подняла руку…

Очередь прошла быстро, и когда медсестра, больно перетянув руку манжетой, уже измеряла давление у Лены Петровской, в кармашке ее безразмерного халате начала звучать «Ода к радости» Бетховена. Лена поспешно отключила телефон свободной рукой.

Дождавшись пульсирующего стука в мембране фонендоскопа, медсестра сообщила Лене:

– Девяносто на шестьдесят. Низкое у тебя давление, Петровская! А какое рабочее, знаешь?

Лена беззаботно махнула рукой:

– Не знаю! Мне в поликлинике говорили, что надо было до беременности измерять. Да я как-то не думала про давление… Спасибо, пойду…

Петровская покивала медсестричке с благодарностью, опустила рукав халата и достала из кармана телефон: так и есть, Вася:

– Вася, ну что, пересдал? – с улыбкой выслушала ответ. – Порядок, одной заботой меньше. Да, все нормально… Ты мне халат мой привези, тапки, шампунь, щетку зубную, почитать что-нибудь. Нет, учебник не надо, а то у меня схватки раньше времени начнутся…

* * *

Медсестра Таня постучала в дверь кабинета завотделением и осторожно приоткрыла ее. Доктор Бобровский стоял возле окна, прижав телефон к уху, и молчал. По виду – не ждал ответа, а слушал долгую тираду. Наконец, кивнул невидимому собеседнику и сказал:

– Ты очень убедительна. Как всегда. А я, как обычно, неправ. Но у меня на все твои аргументы – один бесспорный факт: штамп в паспорте.

Услышав эти слова, Таня предпочла закрыть дверь… Бобровский, не заметивший ее маневров, продолжал в трубку:

– Скоро полгода, как развелись, и это был твой выбор… Извини, Оля, я должен работать…

Он нажал кнопку отбоя, какое-то мгновение постоял на месте, глядя в никуда. Но лишь мгновение, а потом, стукнув по подоконнику ребром ладони, решительным шагом направился в сторону двери. Так же решительно распахнул ее и увидел стоящую в засаде Таню.

– Что? – резко спросил он.

– Ничего, – в тон ответила Таня, – интерны без дела сидят в ординаторской. Вас ждут.

* * *

Девушка и молодой человек в наглаженных белых халатиках, только что вполголоса хихикавшие над анекдотами, при появлении Владимира Николаевича повели себя по-разному: парень мигом стал очень серьезным, а девушка едва заметно прихорошилась, поправила волосы, кончиком ногтя подровняла помаду в уголке губ… И тихонько вздохнула: доктор Бобровский такой красивый, мама не горюй…

Красивый доктор обошелся без преамбул:

– Добрый день, молодежь! Сегодня две плановые операции. На первой мне будет ассистировать завтрашняя звезда отечественной гинекологии Александр Сосновский, на второй – надежда мирового акушерства Валерия Кошелева.

Бобровский стремительно направился к письменному столу, стоящему возле стеллажа с какими-то папками и специальной литературой, пошевелив в воздухе пальцами, достал нужный журнал.

Интерны оставались на месте, одновременно выражая лицами готовность работать, и тихо, односложно переговаривались…

Бобровский присел за стол, стал быстро вносить какие-то записи в журнал…

Саша Сосновский позволил себе задать вопрос:

– Владимир Николаевич, а можно узнать, какие именно сегодня операции?

Доктор кивнул, не прекращая своей работы:

– Конечно: обе – гистерорезектоскопия по поводу субмуккозной миомы. Не самые сложные операции, слава богу. Насчет ассистанса я немного преувеличил, но некоторую свободу действий я вам предоставлю. В разумных пределах, конечно.

Интерн Сосновский важно кивнул и что-то записал в блокнот. Бобровский, бросив в его сторону взгляд, с одобрением понаблюдал за его манипуляциями и неожиданно обратился к девушке Лере, которая ничего не записывала, а напротив, с отсутствующим видом крутила свой мобильник:

– А как у вас рабочее настроение, Лера? Надеюсь, хирургия входит в область ваших профессиональных интересов? – с едва заметной иронией спросил он.

Лера залилась краской:

– Ну… Если честно… Меня, правда, больше привлекает акушерство…

Бобровский улыбнулся, приветливо глядя на тоненькую девушку:

– Что ж, это понятно. Но ваша специализация предполагает и умение оперировать.

Девушка смутилась, но все же решила объясниться:

– Мне кажется, роды – это всегда чудо, даже когда очень трудные. А оперативная гинекология – это всегда… какая-то проблема.

И вдруг улыбнулась – открыто и ясно, став при этом еще симпатичнее.

– В общем, я предпочитаю чудо!

Бобровский на мгновение задержал на девушке свой внимательный взгляд, а потом жестом пригласил интернов на выход:

– Пойдемте, коллеги. Чтобы случилось чудо, иногда сначала нужно решить проблему.

* * *

«Светило», как окрестили его супруги Стрельцовы, более известный в профессиональных кругах как профессор Александр Александрович Мищенко, сидел на крутящемся стуле за совершенно не деловым столом, украшенным безделушками, разнокалиберными фотографиями в рамках и двумя букетами различной свежести, поставленными в простые трехлитровые стеклянные банки. Перед ним в кожаном кресле сидел муж Веры Михайловны. Сидел и чувствовал себя не в своей тарелке, пока доктор внимательно, чуть хмуро, смотрел в бумажки, скопившиеся после предыдущих консультаций. Сергей ждал, когда он их пересмотрит, глядя в пол, как провинившийся школьник.

Наконец Светило отложил последнюю прочитанную бумажку в сторону и изрек:

– М-да. Ну, что, Сергей Анатольевич: проблема ваша довольно типичная, можно сказать, из учебника. Все предыдущие назначения я одобряю и подтверждаю. Думаю, все они сработали на результат, каждый по-своему… Нет, это не безнадежный случай, совсем не безнадежный. Будем намечать перспективы!

Мищенко вскинул голову, изучающе разглядывая пациента. Непонятно, что разглядев в нем, произнес:

– Так, с этими анализами мне все понятно… Давайте-ка мы с вами вот о чем поговорим, голубчик. Какие напитки предпочитаете?

Сергей приподнял брови:

– Молоко или кефир?…

Светило покачал головой:

– В смысле, чем душу лечите?

Сергей сразу подозревал, о чем именно спрашивает врач, но – кто его знает! Может, жирность кефира на что-то влияет… Он спокойно ответил:

– А, вы об этом. Нет, доктор, с этим все в порядке – практически не пью. Удар держу.

Профессор оживился:

– Боксер?

Сергей усмехнулся:

– Многоборец.

Мищенко одобрил:

– Очень хорошо. Хорошо, что не велосипедист.

Немой вопрос во взоре Сергея заставил врача пояснить позицию:

– Вот сына родите, с ним тогда и будете сердце тренировать, а пока воздержитесь от велосипедных прогулок.

– Да с удовольствием, профессор! Я большей частью за рулем…

Но врач уже перешел к другому аспекту:

– А как у вас с другими приятными пороками? Наркотики, женщины?

Сергей даже слегка развеселился от очевидной, как ему показалось, нелепости вопроса:

– Из наркотиков только работа, рыбалка, машина. С женщинами сложнее…

– Так-так-так… Распыляетесь? – испытующе глянул Мищенко.

Стрельцов развел руками:

– Разрываюсь, профессор! Между женой, сестрой и мамой.

Профессор легонечко стукнул по столу:

– Понял. Опять мимо… – прищурился, посмотрел на Сергея и спросил: – Говорят, жена у вас красавица? Почему она, кстати, сегодня не пришла?

Сергей, отлично знавший, что пришел сюда по личной протекции Бобровского, еле заметно нахмурился и на «красавице» акцентировать внимание не стал:

– Дежурит. Вы, наверное, в курсе: она ваша коллега, врач. Гинеколог.

Мищенко внезапно погрустнел:

– Понятно, сапожник без сапог. Работа тяжелая, ночные дежурства, стрессы постоянные… Только бы до постели добраться. Я прав?

Сергей всем сердцем был готов согласиться с доктором, чуть было не попросил его озвучить эти выводы самой Вере при встрече, но… Вспомнил недавнюю ссору с женой и ответил совсем по-другому:

– У нее график оптимальный, дежурства – сутки через трое. Так что мы и выспаться успеваем, и домашнее задание выполнить.

Светило придал своему лицу деликатное выражение:

– Так, а в браке давно? Привычка сказывается… на домашнем задании?

Сергей отрицательно помотал головой, подумав мельком: «Верочку мою ты не видел…»:

– Мы… Да, уже десять лет женаты. Привычка? Нет, все хорошо у нас. Ну, я за себя говорю… в первую очередь.

Доктор сложил на груди руки, склонил голову к плечу, наблюдая за Сергеем. Тот уже овладел ситуацией и чувствовал себя куда свободнее, чем в начале разговора.

– Ну, я смотрю, вы – молодец… – Мищенко наклонился к бумагам. – Сергей Анатольевич. Тогда направляю вас на спермограмму: проверим, что там с вашими живчиками и почему время от времени подводят эти бойцы невидимого фронта своего доблестного командира.

Мищенко вышел из-за стола и неожиданно для Вериного мужа спросил:

– А вы танцуете?

Сергей тут же вспомнил, что о Мищенко говорили – «эксцентричный». Ну да, ну да, что-то есть…

– В каком смысле? – максимально сохраняя серьезность, уточнил он.

Мищенко развел руки:

– А в каком смысле танцуют? Вальс, танго, ча-ча-ча…

Сергей, решивший ничему не удивляться, даже «ча-ча-ча», подтвердил:

– Ну… Да, могу. Если надо.

Светило почти обрадовался:

– Надо! И знаете, что именно надо? Сальсу! И не один, естественно! С женой.

Воодушевленный своей странной идеей, Мищенко начал мерить кабинет шагами. Резко остановился. «Ишь ты, как глаза-то горят…» – подумал Сергей про себя.

– Во-первых, сальса очень освежает чувства. Во-вторых, активный массаж органов малого таза. Вот так… – он сделал несколько округлых движений бедрами, это вышло у него очень ловко, даже изящно, но неожиданно смешно. – Да, решено. В рецепт писать не буду, а вот телефончик дам. Не вы первый! Вот, пожалуйста… Позвоните, запишитесь, потанцуйте… недельку. Лучше две! И десятого прошу явиться на спермограмму. Прямо ко мне.

Откланявшись, Сергей вышел из кабинета. В руках у него была объемная папка с накопившимися результатами прежних исследований и рекомендациями предыдущих специалистов. От Мищенко он вынес один-единственный бумажный «трофей» – написанный косым почерком на крошечном листочке бумаги городской телефон с подписью «Сальса!». Именно так, с восклицательным знаком… Сергей засунул его в файлик поверх остальных рецептов родительского счастья и пошел к выходу.

* * *

Окно палаты на втором этаже открывать разрешали, но ненадолго – только для проветривания: сквозняков опасались. Поэтому мамочки общались со своими мужьями чаще всего по телефону, глядя в окно. Один из них – долговязый Вася Петровский – стоял внизу с чувством выполненного долга: он уже передал Ленке все, о чем она просила, и теперь был спокоен за жену. Лена, уже в своем домашнем нарядном халатике, с нежностью смотрела на своего юного мужа, негромко говоря в телефон:

– Ты Спока зачем мне привез? Тебя, что ли, воспитывать?…

Вася засмеялся:

– Учи матчасть, пригодится! – а потом нахмурился. – Маме звонил.

Лена тоже сразу заметно опечалилась:

– Ну, что она говорит?

Вася махнул рукой:

– Что раньше, то и теперь… Ничего, справимся.

Лена грустно призналась:

– И я своей позвонила… Сказала, приедет, как рожу, на недельку. Дальше – сами. На пенсию, говорит, выйду, вот тогда… И опять за свое: «О чем вы думали? Чем думали?… Чем твой Вася думал, я догадываюсь…»

Вася понуро признал очевидное:

– Не любит она меня.

На что Ленка сказала так нежно и так тихо, как смогла, чтобы не слышали посторонние:

– Зато я тебя люблю… Я так тебя люблю… А маме моей до пенсии еще двенадцать лет.

Вася смотрел снизу, как маленький мальчик, потерявшийся в магазине:

– Да ладно… Может, моя все-таки как-нибудь поможет…

Ленка кивнула ему, чтобы он видел, и быстро сказала:

– Конечно, кто-то из них… Твоя или моя… обязательно поможет…

Но что-то в Ленкином бодром голосе заставило Васю усомниться в этом. И тогда он сказал решительно и твердо:

– Лен, да мы сами… Ну решили же…

* * *

Был конец рабочего дня…

Доктор Бобровский шел по коридору по направлению к выходу из клиники, прокручивая в памяти все важные и неважные события прошедшего дня, когда навстречу ему в коротеньком бежевом пальто, туфлях на высоких каблуках, плавно переходящих в темные, подчеркивающие стройность ног колготки, с разбросанными по плечам светлыми волосами продефилировала докторесса Наташа, Наталья Сергеевна Бондарева собственной персоной. Увидев Бобровского, она буквально взлетела над землей: походка легка, улыбка светла… Поздоровалась первой, согласно субординации.

– Здравствуйте, Владимир Николаевич. Как я рада вас видеть… А вы меня?

Бобровский никуда не спешил, дома его никто не ждал, а с белозубой Наташкой всегда было приятно поболтать: она так мило кокетничала в любой, самой рабочей обстановке, не давая забывать, что он – вполне привлекательный для женщин (за исключением родной жены) мужчина… Бобровскому было просто невдомек, что легкость, с какой кокетничала Наташа, была довольно… трудоемкой для нее. Потому что она была давно – наверное, года четыре – и безнадежно, судя по его упорному ровному дружелюбию, влюблена в своего начальника. Бобровский ответил с улыбкой:

– Здравствуй, Наташа. Рад… видеть профессиональное рвение. По-моему, у тебя отгул значился.

– Вера попросила подменить, у нее семейные обстоятельства какие-то. В общем, дежурить сегодня ей никак, а я – что? Я девушка незамужняя…

Наташка глянула исподлобья на Бобровского, но тот так привык к ее обольстительным манерам, что не реагировал на них. Попросту никогда всерьез не воспринимал, что ему, специалисту по многим женским вопросам, было, мягко говоря, непростительно.

Бобровский пожал плечами:

– Да надолго ли ты незамужняя, с такими-то ногами… В смысле, глазами, – поправился он, усмехнувшись. Наташа воодушевилась было, но он уже потрепал ее по рукаву пальто и, повернувшись, задал себе курс на выход. – Ну, давай, иди, совершай подвиг дружбы.

Наташа с нескрываемым сожалением вздохнула:

– Вашими бы устами… Пойду. Раз я дежурю – значит, двойню привезут.

Бобровский поднял брови:

– Да ну? Что, каждый раз на твоем дежурстве двойня?

Наташа кивнула, засмеялась, показывая свои красивые зубки:

– Или повторное кесарево. Вот такая я везучая!.. Зато квалификацию не теряю, всегда в форме!

Бобровский снова остановился, с симпатией глядя на молодую коллегу:

– В отличной форме, Наташа. Стать какая, цвет лица, ну и… Все остальное… Правда, правда. И кому такая красота достанется? Вот смотрю на тебя… И, чувствую, повышается… тонус… жизненный… Тебе бы не акушером-гинекологом, а врачом-сексопатологом трудиться, сколько пользы человечеству могла бы принести, эх!.. – хитро улыбнулся Бобровский. – Вот на этой оптимистической ноте пошел я домой. Успешного тебе дежурства, Наташа. Счастливо!

И пошел. Походка уверенная, плечи развернутые, а голову опустил…

Наташа вздохнула, затянула потуже пояс своего элегантного пальто и, прежде чем отправиться в гардероб, проговорила негромко и неожиданно горько:

– А вот со счастьем у меня как раз – не очень. Из-за вас, между прочим, доктор Бобровский.

* * *

В ординаторской дежурная бригада медиков бодро принимала дела у отработавших трудовую смену коллег, а заодно и чай пили в честь благополучного во всех отношениях трудового дня: один мальчик, одна девочка, две плановые операции…

«Дресс-код» у всех присутствующих был примерно одинаковый – белые пижамы, на ногах – удобные лодочки. А у красавицы Наташи – все на особый манер: белый халатик изящно притален, контрастно с халатом – темные колготки, подчеркивающие стройность длинных ног, туфли – хоть на танкетке, а все равно ультрамодные.

Все были рады всегда веселой, дружелюбной, энергичной оптимистке Наташе, но особенно – Вера. На Наташу всегда можно было положиться: она и подменит, когда нужно, и настроение всегда поднимет, а когда трудно и плохо, то и поплачет вместе с ней, от души… Вера вспомнила, как она скучала без подруги, когда та повышала свою «и без того высокую квалификацию», а ей пришлось вести Наташины палаты во время ее отсутствия:

– Сто лет одиночества! Я как-то Бобровскому на операции говорю: «Наташа, подтяни-ка вот здесь…» Интерны хрюкнули, а то я бы и не заметила, как оговорилась. Вот как я тебя долго ждала…

Медсестра Таня поставила на столик большую пластиковую коробочку, сняла крышку:

– Вера Михайловна, Наталья Сергеевна, а я сегодня пирожков принесла. Угощайтесь.

Наташа, чья замечательная фигура никак не реагировала на количество калорий, поглощаемых ее обладательницей, тут же протянула руку:

– Дайте, дайте углеводика… Танечка, когда же ты успеваешь пироги печь?

Таня не стала присваивать чужие заслуги и честно рассказала:

– Да что вы! Это мама ко мне в гости приехала, на радостях готовит не переставая – откормить меня хочет. Ей все кажется, что я голодаю.

А Наташа уже потянулась за вторым пирожком:

– Маленькие какие-то… А вкусные – язык проглотить можно! Это что – грибы, капуста и еще что-то?

Таня улыбнулась:

– Да, это наш фамильный рецепт, секретный.

Наташа помотала головой:

– Да чего там… Сейчас разберусь… Зелень какая-то еще… Вер, что это? Сельдерей, что ли?

Вера, с не меньшим удовольствием уминая крошечные золотистые пирожки, помотала головой:

– Нет. Петрушка по-моему.

Таня уточнила:

– Латук и петрушка. Но секрет даже не в ингредиентах, а в пропорции и тепловой обработке начинки – что-то жареное, что-то – свежее. Ну и еще кое-что…

Таня загадочно прищурилась.

Наташа, прервав раздумья, съесть третий пирожок или сдержаться, спросила:

– Кое… что? Ну, давай уже, рассказывай, в чем секрет?

Таня торжествующе объявила:

– Всех женщин в нашем роду звали замуж сразу после угощения этими пирожками. Дед нашу бабушку посватал на следующий день после пирожков, папа шутит, что решил жениться на маме уже на третьем пирожке. Тетка, правда, замуж не вышла, но зато повышение по службе получила. И то, потому что у нее начальник – дама.

Вера улыбнулась:

– Ну, исключение, как известно, только подтверждает правило. Ну, а ты уже испытывала этот рецепт?

Таня вздохнула:

– Да не на ком, пока… Пока только друзей угощаю. Девчонок…

Таня поднялась и пошла к двери:

– Пойду, надо лекарства раздать перед ужином…

Наташа поправила макияж, подкрасила губы. Хороша!

Вера встала, стала собирать в сумочку свои вещи со стола. Мельком бросила взгляд на подругу:

– Наташа, когда ты успеваешь такой макияж нанести? Хоть сейчас на подиум. Мне на такой подвиг часа три понадобилось бы, наверное… Два с половиной на глаза и полчаса на губы.

Наташа ответила с загадочной улыбкой:

– Успеваю. У меня стимул есть.

Вера удивленно подняла брови:

– Да ну? Я что-то пропустила?

Наташа грустно кивнула:

– Да уж, пропустила, наверное. Наш Бобровский полгода назад развелся.

Вера присмотрелась к подруге внимательнее:

– Да я знаю. Вот почему – не помню. Вроде, слышала что-то краем уха… Нет, не помню. И жену его видела. Так, пару раз, случайно… Детей у них, кажется, не было. Красивая такая женщина, но, по-моему, истеричка. Знаешь, бывают такие: вроде улыбается, а глаза напряженные… Мне кто-то говорил, что они давно жили врозь.

Вера помолчала и спросила осторожно:

– А ты, Наташа, значит, надеешься?…

Наташа кивнула, разглядывая свои руки с аккуратным маникюром:

– А чего теперь-то скрывать, Вера Михайловна? Надеюсь…

Вера задумчиво посмотрела куда-то за окно:

– Я еще осенью видела у него на безымянном пальце след от обручального кольца… Тоже подумала: вот, и кольцо снял.

Наташа, которая все же смеяться всегда любила больше, чем грустить, спросила с иронией:

– Ну, и какой у него там след? Шрам, что ли? Или мозоль?…

Молодые женщины тихо рассмеялись. Но Вера все же объяснила:

– Полоска незагорелая…

Доктор Наташа встала, поправила халатик, огладив свою ладную стройную фигурку, подтянула колготки. Взглянула в зеркало и сказала с восхищенным придыханием, не о себе – о нем:

– И оперирует академически!

Вера уже подошла к двери:

– Что есть – то есть. Пациентки не зря на него молятся! Все, подруга, пойду. За выручку – спасибо, за мной не пропадет.

А Наташа все никак не могла сбросить с себя лирическую грусть:

– Вера, я, когда смотрю на него, просто млею. От одной его улыбки теряю голову.

Вера с неожиданно понимающей улыбкой покачала головой:

– Как я тебя понимаю! – и оставила Наташу в раздумье: что бы это могло обозначать?… Но спросить, что именно, Наташа не успела.

Вере нужно было срочно бежать к мужу: он ведь был на очень важной консультации, у доброго волшебника Мищенко. Того самого, от одних душевных разговоров с которым, по легенде, женщины становились мамами. А папы? Как реагировали на беседы со Светилом папы?…

* * *

Утро следующего дня в отделении патологии ничем особенным отмечено не было.

Конечно, не для всех… Для кого-то это было лучшее утро в мире!

Дверь с надписью «Клизменная» открылась и оттуда осторожно выплыла мамочка Сергейчук. Медсестра, вышедшая следом, закрыла дверь и сказала плавно удаляющейся женщине:

– Бежать не надо, Сергейчук.

Мамочка Сергейчук даже головой замотала от возмущения и жалобно ответила:

– Кто бежит-то? Сами бы попробовали…

Практически не дыша, пошла дальше…

… мимо медсестры, на специальном раздаточном столике раскладывающей таблетки, иногда сверяясь с предписаниями врача…

… мимо еще двух мамочек, озадаченно изучающих страшноватый медицинский плакат, посвященный вреду курения и алкоголизма. На нем была изображена мама в разрезе, внутри – скрюченный скелетик с сигареткой в зубках…

Юлю Сергейчук, неуклюже перебирающую ногами, легко обогнала Вера Михайловна, которая шла в палату, где лежала и сама Юля, и Лена Петровская.

Вошла и села на свободную койку, доброжелательно улыбаясь мамочкам:

– Ну, как самочувствие?

В ответ раздался нестройный хор:

– Ничего… Нормально…

На этих словах подруг по палате в помещение вплыла мамочка Сергейчук… чуть было не ошибившаяся дверью:

– Ой, мамочки… Нет, мне не сюда… – и свернула в туалет.

Вера Михайловна бросила на нее мимолетный взгляд, вспомнив, что Наташа как раз сейчас уже готовилась к операции кесарева сечения…

Недолгий визит Сергейчук на мгновение отвлек внимание врача, и в это время одна из мамочек, Сазонова, что-то быстро спрятала в тумбочке, стараясь скрыть это «что-то» от врача.

К ней первой и подошла Вера Михайловна:

– Сазонова, ну, что вы как маленькая. Я все вижу – снова нарушаете диету!

Сазонова, и без того «кровь с молоком», прямо персик, покраснела и смутилась, пытаясь замести следы:

– Это все… диетическое…

Вера Михайловна, проверяя, не отекают ли ноги у пациентки, несколько раз нажала пальцем, наблюдая, как быстро расправляется след, проговорила с укоризной:

– Вы же не меня обманываете – вы своего ребенка обманываете. У вас гестоз, а вы зефир в шоколаде кока-колой запиваете. И после этого говорите, что у нас весы барахлят…

– Они не очень… точные у вас, – неуверенным голосом ответила Сазонова.

Вера Михайловна перешла к другой пациентке, Лене Петровской, а Сазоновой ответила:

– Ну да, не электронные. Плюс-минус тридцать граммов.

– Приляг! – это Вера Михайловна обратилась уже к Лене и стала слушать трубочкой животик. – Ребеночек шевелится.

Лена кивнула со счастливой улыбкой, а Вера добавила:

– Поменьше бегай, соблюдай постельный режим. Не волнуйся. Не вздумай конспекты штудировать.

Прослушав еще, оценивающе глянула на нее, потом спросила строго:

– Не куришь?

Уже севшая на кровати Лена испуганно замотала головой:

– Я еще на первом курсе бросила!

Врач усмехнулась:

– Вот и молодец, что бросила… – и перешла к Кате Молчан. Та, судя по объемному животику, находилась накануне родов:

– Как чувствуете себя?

Молодая женщина ответила с улыбкой:

– Не спала сегодня почти… Толкается…

Катя бережно держалась за живот, а Вера, приложив трубку к животу и отняв ее, сказала ей ласково, почти просительно:

– Давайте-ка на осмотр сейчас сходим, а потом на КТГ… И будем готовиться…

Катя обеими руками взялась за щеки…

– Не бойтесь, все хорошо, – погладила мамочку по плечу Вера. – Пора.

В это время в палату заглянула санитарка Елена Прокофьевна со своей тележкой:

– Кто Петровская?

Ленка совсем по-школьному подняла руку.

– Принимай витамины!

Старушка поднесла большущий пакет к ее кровати, посмотрела на нее по-матерински ласково:

– Ты не школьница ли? В куклы, небось, еще играешь?

Ленка растерялась:

– Ну, что вы, бабушка! Я уже замужем. Я студентка.

– И-и… – махнула рукой Прокофьевна, вся сморщившись от улыбки. – Первое дите – последняя кукла!

Лена взяла в руки яркий полиэтиленовый пакет – тяжелый! Что там?… Фрукты, соки, минералка, йогурты… Положила пакет на кровать и бросилась набирать номер на телефоне:

– Вась, ты чего, банк ограбил? Откуда деньги? Ну, в смысле, это ты передачу?… Нет?

Вася что-то ответил, отчего брови Петровской изумленно полезли вверх. Она отключила телефон со словами:

– Ну, ладно… Странно как-то.

* * *

Лена вышла в коридор и без особого труда догнала шедшую со своей вкусной тележкой дальше по коридору Прокофьевну.

Старушка как раз открывала следующую дверь.

– Скажите, а кто это мне передал? Ну, в смысле, пере дачу Петровской? – немного стесняясь, спросила Лена.

Прокофьевна, перебирая пакеты, сверяла номер палаты с номером и фамилией на бумажке. Оторвавшись от этого важного дела, посмотрела на Ленку с отсутствующим видом, но потом что-то припомнила:

– Ну, по виду – не мама, точно. Строгая такая. Не улыбается. Но красивая. На артистку похожа. И гостинцы хорошие. Свекровь, наверное?…

Лена пожала плечами:

– Моя свекровь в Бресте живет… И вообще, позвонила бы… Я бы к ней вышла…

Задумавшись, Лена медленно пошла в обратный путь, по направлению к своей палате. И вдруг остановилась в замешательстве… Опять обернулась к Прокофьевне за неимением другого источника информации:

– Неужели Людоед?… Людмила Викторовна?

Прокофьевна даже перекрестилась:

– Борони, Боже!.. Неужели фамилия такая страшная, как у нехристя… Людоедова!.. Надо же…

Пошла дальше, вся погруженная в анализ «страшной» фамилии. Потом повернулась к Лене, которая еще стояла посреди коридора:

– По мужу, видать. Тут уж как повезет… Вот одна мамка лежала – Крысь. Да. Ну, это еще куда ни шло… И Песюган еще была, Жанна…

Лена, решив не посвящать добрую старушку в тайну прозвища «Людоед», покивала и пошла в палату. А Прокофьевна продолжала вспоминать уже без слушателя, как бы сама с собой:

– Да. И еще говорила: «Я Песюган, через «е». Хотя – чего уж… Хоть и через «е», а все одно… Людоедова!.. Ну-ну.

* * *

День катился к закату. Вера и Наташа в ординаторской в две руки набирали эпикриз на компьютере. Вернее, Вера набирала, а Наташа по ходу корректировала ее работу. Наташа взяла в руки историю болезни, прочитала про себя, как стихи, а потом воскликнула:

– Надо же! Произведена консервативная миомэктамия с метропластикой. Удален узел 15 см!.. Ого! Матка при этом сохранена, и женщина может иметь ребенка.

Вера кивнула, не отрываясь от клавиатуры:

– Да, это в самом деле здорово… Еще недавно… о ребенке уже нужно было бы забыть… Нет, Бобровский, конечно, врач Божьей милостью…

Наташа, как будто не услышав этой реплики, мечтательно смотрела в потолок, на губах замерла нежная улыбка влюбленной женщины.

– И оперирует, как бог, и вон, даже эпикризы пишет – хоть в диссертацию, хоть в учебник вставляй. Как стихи!

Вера Михайловна коротко и с симпатией, но все же с легкой иронией посмотрела на коллегу. Затем произнесла с ностальгией в голосе:

– Знаешь, он ведь хотел быть кардиологом… В институте еще шутили: Бобровский без работы не останется – сколько сердец разобьет, столько и починит. И чем больше – тем лучше! Чтоб до пенсии хватило!..

Наташа удивленно подняла брови:

– Что ж его в гинекологию из кардиологии-то кинуло? Есть, по-моему, кое-какая разница. Довольно существенная.

Вера отложила историю болезни, откинулась на стуле и пожала плечами:

– Да, он потом в интернатуре перепрофилировался, и как-то вдруг… Подумал, взвесил… Возможность быстрого карьерного роста, наверное.

Наташа вздохнула:

– Ладно. Давай дальше. «Показана комплексная гормональная терапия…»

* * *

Вера Михайловна целый день продержалась и никому, даже Наташе, не проговорилась, куда собирается идти вечером. Но для данного мероприятия просто необходимо было переодеться. Нужный наряд она предусмотрительно взяла из дому и оставила в объемном пакете в гардеробе. И вот, дождавшись конца рабочего дня, переоделась и, надеясь не встретить никого из коллег, с которыми попрощалась, сославшись на необходимость уйти чуть раньше, выбегала из отделения. И надо же: на первом же повороте коридора столкнулась с доктором Бобровским.

Двух секунд ему хватило, чтобы разоблачить Веру. Фамильярно распахнув полы легкого пальто и оценив покрой яркого облегающего платья с широкой юбкой, он пропел:

– Вера Михална, это что ж вы такое творите! Это для кого же такая красота на рабочем месте? И кто этот счастливец, к которому вы спешите, алая как заря? Если не муж, вызову на дуэль! На скальпелях и стетоскопах!

Вера сразу поняла: не стоит отпираться, лучше сознаться раньше, чтобы избежать завтрашних разборок в ординаторской:

– Не поверите, Владимир Николаевич, на танцы иду.

Бобровский позволил себе усомниться:

– Что, одна?

Вера засмеялась озорно: уж очень богатая интонация получилась у начальника – тут тебе и ревность, и надежда, и даже – чуточку – обида. Ишь ты, кардиолог!..

– С кавалером! – прищурилась она загадочно. – С кабальеро, то есть!..

А потом решила не интриговать и сказала просто:

– С мужем. Сальсу танцевать! По рекомендации вашего профессора Мищенко, кстати.

Не успел Бобровский высказать Вере свое отношение к рекомендации специалиста по планированию семьи, как со двора раздался их с Сергеем условный сигнал – три коротких гудочка с «притопом».

– Все, побегу: сигналит… – и Вера, уходя, не удержавшись, немного вильнула бедром: а, пусть завидует!

И убежала.

Бобровский с интересом посмотрел ей вслед:

– Да слышу… Ну, дает Сан Саныч: сальса… Надо же. А я думал, это соус… Острый…

* * *

Вера и Сергей пришли в назначенное место заранее. С первого взгляда этот танцевальный клуб производил очень приятное впечатление: в довольно просторном, хорошо освещенном гимнастическом зале, украшенном зеркалами во всю стену, откуда-то сверху звучала пленительная латиноамериканская мелодия. Под эту томную, немного тягучую, но все же ритмичную музыку на блестящем полу танцевали пары. Инструктора пока не было: до начала занятий оставалось минут пять.

Вера Михайловна вполголоса обратилась к мужу:

– Давай попробуем сами… Посмотрим и попробуем.

Сергей помялся, но подчинился Вере. Он ведь неплохо танцевал традиционные танцы – танго, вальс. Почему бы и не сальса? Обнял жену так же, как партнер тоненькой девушки, танцующей рядом. Тоже хорошо танцевавшая и всегда легко увлекающаяся Вера, вертя головой по сторонам, быстро поняла, как именно нужно двигаться, и своими движениями пыталась «растормозить» сдержанного Сергея. Сначала получалось не очень…

Но потом они начали входить во вкус – все свободнее и эротичнее двигалась Вера, и постепенно ее грациозная пластика заметно воодушевила Сергея…

Инструктор появился из-за зеркальной двери, как фокусник. Каково же было изумление Стрельцовых, когда он оказался ни кем иным, как профессором Мищенко, собственной персоной!

Поприветствовав присутствующих, профессор начал мастер-класс:

– Минуточку внимания! Я к дамам сейчас обращаюсь. Представьте себе, что вашего партнера вы видите сегодня впервые. И внезапно в вас вспыхивает страсть! Удар молнии! Прямо в сердце! Вам во что бы то ни стало нужно его обольстить. Сегодня или никогда!

Инструктор на глазах заводился, входил в роль… Светило притянул к себе ближайшую танцовщицу, изобразил томный и загадочный взгляд, начал делать резкие повороты, протянул призывно руки: пальцы трепетали, плавно изгибалось все его небольшое ловкое тело… Остановился – вдруг. Зорко оглядел пары, и его выбор пал на красивую Веру и атлетичного Сергея, которые стояли в первой линии.

Мищенко хитро улыбнулся им и поманил к себе двумя ладонями:

– Так, попробуем продемонстрировать… Вот вы, будьте любезны, выйдите в центр. Дама, попробуйте заинтриговать своего кавалера так, чтобы… к концу вечера он сделал вам предложение! Как минимум – руки и сердца!

И рассмеялся, весьма довольный своей остротой.

Вера приняла вызов. Посмотрела на Сергея немного исподлобья и начала танец соблазнения и страсти. Сергей улыбнулся жене: что ж, еще посмотрим, кто кого…

Мищенко, похоже, не ожидал подобной прыти от новичков. Он даже захлопал в ладоши:

– Вот! Вот что я имел в виду! Сергей! Не сдавайтесь! Наступайте! Прижмите ее руки к своим бедрам! А теперь оттолкните! Нет-нет, руку не отпускайте! – Вера и Сергей повторяли его команды, не забывая об импровизации. – Назад! Ага-а! Она целиком в вашей власти! Вы – мужчина! А она – ваша законная…

Инструктор при этом бегал вокруг танцующих Стрельцовых, как рефери по боксерскому рингу, а остальные танцоры, не сводя глаз с «показательных выступлений», послушно повторяли их движения.

– … добыча, которая только думает, что она – охотница! Она попалась! Крепче прижмите ее к себе! А теперь поворот! – Мищенко почти кричал, так увлекся. – Наклоните до земли! Ниже! И – рывок к небесам! И смотрите, смотрите ей в глаза. Так, чтобы ваш взгляд проник в ее сердце! И она ответит вам «ДА»!..

Сергей приблизил лицо к Вериному и, под заключительный аккорд, уже без команды инструктора, а по своей личной инициативе коснулся ее губ быстрым поцелуем. И так, чтобы слышала только она, спросил:

– Да?…

* * *

По коридору отделения, чуть-чуть излишне покачивая бедрами, шла красивая, но усталая докторесса Наташа, уже без халата: рабочий день окончился. Закрывая дверь своего кабинета, Бобровский улыбнулся ей и приветливо спросил:

– Ну, как, двойню сегодня приняла, Наташа?

Наташа покосилась на него, отрицательно покачала головой:

– Владимир Николаевич, я же вчера дежурила. У меня только на дежурстве двойни через раз. А сегодня Сергейчук кесарили. Девочка, доношенная, все в рабочем порядке.

Бобровский потер виски:

– Черт, день на день похож. К вечеру себя в зеркале не узнаю. В самом деле, дежурила ты вчера!.. Старею, по всему видать. А вчера как отстрелялась – «дуплетом»?

Наташа улыбнулась «старику»:

– Нет, как-то обошлось… Но вообще, тяжелое было дежурство… Пришлось покрутиться…

Владимир Николаевич повторил задумчиво:

– Покрутиться… Наташа, а ты знаешь что такое – сальса?

Наташа пожала плечами:

– Знаю, это танец такой латиноамериканский, – и после секундной паузы уточнила, внимательно глядя на Бобровского (что он имеет в виду?): – танец страсти и любви…

Тот одобрительно кивнул:

– Молодец, знаешь. А вот я думал, что это соус такой.

Наташа всплеснула руками:

– Бог ты мой! Ну почему у вас, мужчин, еда всегда на первом месте? Никакой романтики.

Бобровский взял ее под руку и повел к выходу:

– Наташа, мы с тобой медики, и оба знаем, что на первом месте и у мужчин, и у женщин стоит основной инстинкт. Только женщинам, чтобы он проснулся, нужны душевные силы, а мужчинам – физические.

Наташа испытывала большое удовольствие от того, что они с Бобровским шли вместе, и разговор завязался такой интересный, такой содержательный:

– Похоже, что вы у нас явно недоедаете, Владимир Николаевич.

Эта мысль удивила Бобровского:

– Да нет, просто острые соусы… – а потом понял, что лихая Наташка намекает на другое, – … ты в этом смысле?

И даже сразу не нашелся, что сказать.

Та обрадовалась минутному замешательству и решила перенять инициативу, резко затормозив движение:

– Пойдемте, доктор, я вас пирожками угощу, волшебными. Домашние, вкусные, не оторваться. Два шага назад – в ординаторскую.

Бобровский прищурился:

– Да я уж и не знаю, как теперь реагировать – это что, предложение?

Наташа не стала скрывать:

– Это приглашение. Вы ведь не спешите никуда? Ну, соглашайтесь. А я вам кофе сделаю по своему фирменному рецепту. Очень вкусный. Я ведь тоже не спешу…

Бобровский разрывался между пирожками и…

– Наталья – змей ты искуситель! – он смотрел женщине прямо в глаза, и взгляд этот голубоглазый был вполне красноречив: ее маневры ему вполне понятны. – Ведь не устою, паду под натиском, слаб человек… и голоден, а значит, беззащитен. Ты на это рассчитываешь?

Она и не думала отпираться:

– Вот на это-то вся моя надежда. Пойдемте-пойдемте, Владимир Николаевич… Слава богу, девчонки вчера все не съели.

Бобровский глянул на часы:

– Так, я сейчас поднимусь к начмеду, а то он домой уйдет, и сразу вернусь. А ты пока ставь чайник.

Уходя по коридору, он все же обернулся:

– Наташка! Пирожки я люблю с мясом. Я Тигр.

Не скрывая своей радости, Наташа сделала жест – «йесс!»

И в этот прекрасный момент, когда счастье было так близко, послышался какой-то топот по коридору, на который обернулись и Наташа, и не успевший далеко уйти Бобровский. К Наташе, запыхавшись, подбежала медсестра из оперативной гинекологии:

– Наталья Сергеевна, к нам пациентку в гинекологию по «скорой» привезли, она говорит, что ваша соседка… Или подруга… Уже к операции готовят… Она просит, чтобы вас позвали, а у вас мобильник отключен, что ли?…

Наташа машинально достала мобильник: да, как отключила на время операции, так и… Потом поменялась в лице и почти побежала, мгновенно забыв про оставшегося стоять на месте Бобровского, говоря медсестре на ходу:

– Господи! Аня! Это Аня Пранович, да? Она меня утром по телефону спрашивала, с какой стороны аппендицит… Я так и знала, что не аппендицит…

– Нет, не аппендицит, – подтвердила на бегу медсестра, – разрыв яичника.

– Ну, конечно! Вот дурочка упрямая… – говорила Наташа на бегу, – я же говорила…

Только на секунду Наташа обернулась на Бобровского, но увидела только его удаляющуюся спину…

* * *

…Странновато расставшись с Наташей и быстро решив вопрос с начмедом, доктор Бобровский, не отведавший волшебных пирожков, шел по улице, по-прежнему никуда не спеша. Машину он на днях сдал на диагностику знакомому механику, то есть стал временно «безлошадным». Но – нет худа без добра, зато можно вот так прогуляться до маршрутки, подышать вечерним прохладным воздухом…

Вокруг текла своя жизнь: шли с работы медики, кое-кто здоровался с ним; спешили с передачами родственники, под окнами роддома маячили молодые отцы. Один из таких свежеиспеченных папаш с нежностью кричал в телефон:

– Люда! Людаша! Не плачь, Людасик! Все пройдет, а сынок – вот он! Не плачь, мое солнышко…

Бобровский даже замедлил шаг: что там, с этим «Людасиком»? И тут на него накатили воспоминания…

* * *

…Купаловский сквер зеленел и цвел, фонтан с девушками, бросающими венки, журчал, и вообще – все вокруг просто нежилось в лучах все еще высокого, но уже вечернего июльского солнца.

На одном конце скамьи сидела красивая девушка с распущенными темными волосами и стройными ногами, спрятавшая лицо в руки. Он никак не мог понять – то ли она плачет, то ли уже не плачет и просто закрывает лицо. Впрочем, с его места ничего не было видно: лицо было укрыто ладонью и волосами. В общем, он сидел на другом конце скамейки, уперев руки локтями в колени, – молодой, красивый, одетый в модную джинсовую «варенку», привезенную отцом из Италии… Можно было бы подумать, что они незнакомы. Но лицо у него было такое растерянное и хмурое, что проходившие мимо гуляющие граждане, мельком бросавшие взгляды на пару, мгновенно понимали: эти двое поссорились.

Откуда-то издалека зазвучала мелодия, которую они оба любили, – «Леди ин ред» Криса де Бурга, но сейчас она казалась чужеродной: атмосферу, что называется, можно было резать ножом.

Потом, с очевидным усилием поднявшись со скамьи, он подошел к сидящей все в той же позе девушке. Попытался говорить рассудительно, но голос жалко подрагивал:

– Ну, ты не расстраивайся… Ты… Спасибо тебе… Ну, нельзя нам жениться, рано… На две стипендии не проживем… Второй курс… Меня, может, в армию заберут… Ну, не плачь… Что ты, первая, что ли? Все пройдет… Медицина у нас всесильна. Я тебе как медик говорю…

На этих его словах девушка, наконец, отбросила руки от лица и взорвалась:

– Пошел ты к черту, медик! У меня детей больше не будет! Мне об этом другие медики сказали!..

* * *

Доктор Бобровский шел дальше. Остановился, поискал глазами – не пройдет ли кто-то знакомый, но коллеги больше не попадались.

Бобровский обратился к молодому мужчине, проходящему мимо, но по направлению к роддому:

– Простите, у вас закурить не найдется?

Прохожий улыбнулся, разведя руками, и коротко бросил:

– Извини, не курю.

Бобровский задумчиво кивнул и пошел дальше, буркнув себе под нос:

– Да я и сам не курю… И другим не советую…

Он вышел на проспект, поднял руку, увидев проезжающее такси. Машина остановилась, и в этот момент со стороны роддома раздался хлопок… Владимир Николаевич обернулся на звук: это хлопнула петарда, выстрелив в небо голубой цветок фейерверка. Потом еще один… Потом еще…

Водитель хохотнул:

– Во, дают!

Врач пояснил:

– Мальчик у кого-то родился! Если бы розовый был – то девочка… И сердечки… – сел в машину и захлопнул за собой дверь…

* * *

Утром Вася прибежал к Ленке и им удалось занять место в любимом всеми посетителями закутке, на скамейке. Мимо них по коридору за высоким серьезным доктором Бобровским прошла пара таких же серьезных интернов…

Лена сидела, прижавшись лицом к плечу мужа:

– Ну, если бы мне кто-то сказал, что Людоед мне хоть конфетку передаст, – не поверила бы. А тут – фруктов целую тонну, соки всякие, минералка дорогая, печенье импортное, йогуртов на месяц хватит. Прямо как будто и не Людоед…

Вася беззаботно махнул свободной рукой:

– Да какой она Людоед! Просто старая дева.

Лена посмотрела на мужа каким-то странным взглядом:

– А ты откуда знаешь, что старая дева?

Вася захохотал:

– Это все знают. А чего особенного? – потом поднял бровь. – Ну, может, не совсем уж такая дева…

Ленка, чисто из женской солидарности, протянула с иронией:

– Ну, и не совсем уж старая… – а потом добавила, вспомнив лицо Людоеда: – И вообще – красивая. Я как-то не задумывалась: ей сколько лет?…

Вася срубил с плеча:

– Сто! В смысле, сороковник есть, точно!

Его жена задумалась:

– Не уверена. Она серьезная. Вот и выглядит старше. А вообще она очень умная и красивая и одевается всегда стильно. У нее и поклонник есть… Может быть, и не один…

Но Вася уже потерял интерес к теме:

– Ну, хватит уже про Людоеда. Кто ее полюбит – тот дня не проживет. От нее полфакультета плачет и без стипендии сидит.

Но Лена, легонько отстраняясь от мужа, все же хотела докопаться до сути:

– Вася, я вот как-то раньше внимания не обращала на Людоеда, но однажды видела: у нее на кафедре стояли свежие фрезии, белые. Я еще подумала, может, праздник какой.

– Сама купила, – брякнул безжалостный Вася. Но Лена пропустила его выпад без внимания:

– А помнишь, мы ее ждали, она на зачет опаздывала, я тогда еще перекрестилась: подумала, что пронесет. Мы с девчонками уже на крыльце стояли, думали куда пойти на радостях… Вдруг подкатывает такая крутая тачка и из нее выходит она. Ну, мы даже не посмотрели, кто за рулем: не до того… А сейчас я так понимаю, что это кто-то из ее воздыхателей был, – и заключила, покачав головой, – и совсем она не такой «сухарь», как хочет казаться.

Вася выслушал размышления Ленки, пожал плечами:

– Соков она принесла… Ну и что? Замучила тетку совесть, что она беременной неуд влепила, вот она и замаливает грехи апельсинами. Наплюй ты на нее!

Лена, согласная в душе с Васей, все же вздохнула:

– Бессовестный ты, Васька. Все равно… Ну, принципиальная. Ну, чокнулась уже на своем предмете. Она же твою жену не бросила, до больницы довезла, врачам с рук на руки передала, ждала, пока скажут, что со мной, а ты…

Вася смягчился:

– Ну ладно уже. Пойду завтра в деканат, спасибо скажу грымзе. Фрезий принесу.

Обнял Лену покрепче, двумя руками:

– А кто у нас будет, что говорят?

Ленка засмеялась счастливым застенчивым смехом:

– А он все время попой поворачивается. Не разобрать.

* * *

Возвращаясь с практических занятий в предродовой палате по коридору отделения, интерн Саша Сосновский резко затормозил: мамочка, показавшаяся ему смутно знакомой, самостоятельно взвешивалась на весах, озабоченно передвигая гирьки. Саша окликнул ее осторожно.

– Катя!

Катя Молчан на весах обернулась на голос парня в белом халате. И заулыбалась:

– Приве-ет! Сосновский, ты, Сашка?… Ой, тебя не узнать! Стрижка!.. Какой серьезный! Чего в халате? Навещаешь кого-то?

Сосновский солидно поправил халат, достал из кармана трубку для прослушивания плода, выразительно продемонстрировал ее Кате:

– Я тут интернатуру прохожу, у Бобровского.

Катя спустилась с весов, несколько недоверчиво, новыми глазами осмотрев интерна:

– Да ладно… Ты – врач? Да еще гинеколог? Не шутишь? Кто бы сказал, не поверила бы! Как ты в медицинский поступил, у тебя же по химии твердая «пятерка» была: то «тройка», то «двойка»… Помнишь, как ты химичке сказал:

«Маргарита Ивановна, три плюс два – в сумме пять. Поставьте в аттестат…»

Саша смущенно потер нос:

– Да Марганцовка мне по поведению двойки ставила, а не по химии. Не могла понять, что у меня научный склад ума!

Катя вспомнила и засмеялась:

– Ну да, Марганцовка… А как вы золотое перо из ее любимого «паркера» сперли для эксперимента, помнишь?

Сосновский махнул рукой:

– Сама виновата: сказала, что «царская водка» золото растворяет. Что перо? – увлекся воспоминаниями Саша. – Ха! Мы еще и водку в школу принесли. «Императорскую». Кто ж знал, что для этого кислота нужна? И «паркер» левый был, и водка оказалась паленая… Эксперимент не удался.

Посмеялись…

– Вообще-то свою пятерку по химии на экзамене я получила только благодаря тебе. У тебя такие шпоры были классные… – вдруг сказала Катя.

Сашка приосанился:

– О, помнишь, значит! Один раз помог – и еще помогу. Родишь на пятерку!

Катя засмеялась:

– Во-первых, сейчас в школе десятибалльная система. Во-вторых, я к тебе рожать не пойду! Ни за что!

Сосновский немножко обиделся и в тон сказал:

– Это еще почему?! Во-первых, я в институте химию как-нибудь наверстал. Во-вторых, я принимал уже роды. У меня самая лучшая статистика в группе. То есть сам Бобровский меня хвалит, а ты не доверяешь?

Катя не сдавалась:

– Могу себе представить встречу одноклассников. О, привет! А вы знаете, как Катька Троянович рожала!? Щас расскажу…

Сосновский покровительственно положил ей руку на плечо:

– Ну, здесь ты, Катенька, не права! Я же врач. Клятву Гиппократа давал!

И звучно произнес нечто непередаваемое на латыни…

Катя изумленно-уважительно вняла непонятной мудрости и все же уточнила:

– Что это значит?

– Пусть отсохнет мой язык! – вольно перевел Сосновский. – Врачебная тайна, короче.

Катя оценивающе глянула на одноклассника:

– А ты на моем месте пошел бы к однокласснику рожать?

Тут уж Сашка засмеялся от души, даже согнулся слегка:

– Я бы ни к кому рожать не пошел. Да я и не пойду!

И вдруг Сосновский буквально онемел. По коридору шла красавица-докторесса Наташа. Шла, как Дайана в клипе Майкла Джексона: свет в конце коридора просвечивал через стройные линии ее передвигающихся длинных ног. Саше показалось, что он даже слышит мелодию и слова: «Dirty Diana…»

На самом деле Наташа сказала вполголоса:

– Молчан, в палату. Обход.

Сосновский «отмер» и чуть охрипшим голосом поздоровался:

– Здравствуйте, Наталья Сергеевна.

Та вежливо кивнула:

– Здравствуйте… – было очень заметно, что она его едва видит: вся в своих мыслях.

– Да, доктор, я сейчас! – сказала Катя и, прищурившись, посмотрела на Сашу.

Сосновский проводил глазами удаляющийся силуэт Наташи и продолжал молчать, пока Катя не дернула его за рукав халата. Наконец, парень вернулся на землю, улыбнулся Кате.

– Так ты теперь Молчан? И чем ты, Молчан, занимаешься по жизни?

– Да я же гуманитарием с первого класса была. В отличие от тебя, Сосновский. Между прочим, я теперь сама учительница, преподаватель английского языка. Высшей категории!

– Пойдем, гуманитарий беременный, высшей категории. Провожу до палаты. Забегу к тебе после обхода, Молчан!

Пошли к Катиной палате.

– Сашка, а ты кого-нибудь из наших встречал? Ну, когда работать начал?

Сосновский улыбнулся:

– Да нет. Ты у меня здесь первая из наших! Надеюсь, не последняя.

* * *

Второй визит к Светилу дался Сергею, как ни странно, куда легче. Видимо, сказался танцевальный клуб: Вера и Сергей хорошо вписались в этот «кружок единомышленников», да и с профессором в неформальной обстановке оказалось очень легко общаться – он был настоящей душой компании. Правда, Сергею не давал покоя вопрос: много ли среди пар, танцующих в клубе, пациентов Мищенко? Спрашивать ни у кого не хотелось: неделикатно как-то. Даже у самого Сан Саныча.

Муж Веры удобно расположился в уже знакомом низком кресле. Профессор Мищенко ровненько, с прямой спинкой, восседал за своим столом. Что-то еле слышно бурча себе под нос, долго заполняя какие-то бланки, он, наконец, обратил свой благожелательный взор на Сергея:

– Ну, и как вам сальса, Сергей Анатольевич? Втянулись? Я-то сам не всегда могу присутствовать…

Сергей кивнул:

– А мы с Верой стараемся не пропускать. Два раза в неделю… еще ни разу не прогуляли. Бросать не собираемся.

Светило улыбнулся одобрительно:

– Два раза! Увлеклись или так, отрабатываете?

Сергей потер пальцем под носом, раздумывая, сказать ли правду… И сказал:

– Я думаю… Вы были правы. Это, конечно, игра, но я вижу, как Верочка готовится к этим вечерам… Какая приходит… Как на свидание! У нее отлично все получается, она говорит, что похудела немного… Вы знаете, я рад уже тому, что она переключается. А если ей хорошо – я просто счастлив.

Профессор радостно закивал:

– Я так и знал, что вам понравится! И не бросайте это дело! До победного конца! Поверьте, это не блажь, не отвлеченная фантазия. Вы мне, конечно, не все рассказываете, но я же догадываюсь, что ваши свидания на танцполе имеют потом не менее прекрасное продолжение. Поймите меня правильно, все средства хороши для достижения вашей цели. И этот «комплекс упражнений» не просто полезен: он формирует особый психологический фон – радость, обновление чувств, уверенность в своей привлекательности. И вот это особое чувство партнера, когда знаешь, как он отреагирует на твое движение, как ты откликнешься на его призыв…

Муж Веры молчал, но это было особое молчание. Он во всем был согласен со Светилом, но ему не хотелось даже словами спугнуть ту необычайную гармонию, которая установилась с некоторых пор между ним и Верой. А всего-то, если задуматься, стали вместе ходить в «кружок танцев» для взрослых…

Мищенко вернул его на землю простым предложением:

– Ну что ж, а сейчас займемся аналитикой. В смысле, поработаем на результат анализов. Надеюсь, вы серьезно подошли к нашей сегодняшней процедуре, все предписания выполнили?

Сергей кивнул:

– Так точно.

Мищенко встал:

– Вижу, вижу, настрой боевой, очень хорошо! Ну-ка, небольшой тест, – профессор показал на стоящий на полке армянский кувшинчик – узкогорлый, плавно расширяющийся, а после резко сужающийся возле самого дна сосуд, – на что похоже? Ну… ну… что вам подсказывает ваша фантазия?

«То же, что и ваша», – подумал Сергей, а вслух сказал с нескрываемой иронией:

– На астролябию!

Светило с изумлением посмотрел на вазу «свежим» взглядом:

– Да что вы? В самом деле? А, шутите. Это хорошо!

Сергей даже немного устыдился своей подколки:

– Доктор, простите, конечно… Но я же взрослый человек, не юноша в пубертатном периоде. Все ваши рекомендации я выполнил, готовясь к этому визиту. Сделал все, как вы велели. Воздержание трое суток. У меня жена врач, если помните. У нее не забалуешь. А ваза, разумеется, похожа на женский силуэт. Но ноги, на мой вкус, коротковаты. А талия хороша.

Профессор обрадовался всей этой тираде несказанно:

– Вот и славно, вот и славно! Будем считать, что вы в отличной форме. А теперь пойдемте, посмотрим что-нибудь вам в помощь!

«Час от часу не легче», – подумал Стрельцов, а Сан Саныч уже подошел к полочкам с DVD-дисками и начал перебирать их, мечтательно перечитывая названия:

– Классика! Мой золотой фонд! «Дикая орхидея», «Греческая смоковница», «9½ недель»… Эх, молодость, молодость. Нам тогда еще говорили, что секса у нас в стране нет. Ха! А вот и дудки! Еще как был!.. Вот это, я думаю, подойдет. Ремейк – «Черная орхидея». Тонко. Очень тонко. Или у вас есть… свои предпочтения?

Муж Веры с тяжелым вздохом взял первый попавшийся диск. Спокойно стал рассматривать обложку. Мищенко глянул мельком и не смог удержаться от комментария:

– Вот так, да? «Империя страсти»? Экстремально! Остановимся на этом? Давайте я поставлю в плеер. Он у меня старомодный, знаете ли…

Сергей, однако, передумал и решительно засунул диск на место:

– Спасибо доктор, у меня хорошая фантазия. Я справлюсь.

Светило развел руками:

– Там у нас журналы для подстраховки разложены. Ну, сами понимаете – тематические.

Сергей глянул на часы:

– Сколько у меня времени?

Сан Саныч пожал плечами:

– Лимита нет. Ну, и… Бланк на столе, баночку поставьте потом в окошко.

И распахнул перед пациентом дверь с матовым стеклом и надписью «Процедурный кабинет»…

Но за одно мгновение до того, как Сергею зайти в процедурный кабинет, он остановил его за локоть и очень просто, почти извиняясь, произнес:

– Я уж вас веселю, как могу… Понимаю, процедура не из приятных. И не последняя, должен вас предупредить. Запаситесь терпением! Очень многие не выдерживают, сбегают. Но женщинам-то труднее! Просто помните об этом – и все…

* * *

Мамочки всей палатой дружно лежали на кушетках, облепленные датчиками, в динамиках громко стучали детские сердечки… Ритмы были и похожие, и разные, словно оркестр настраивался. И вдруг раздался звонок телефона Лены Петровской, звонкая «Ода к радости» Бетховена, отчего пошла заметная звуковая помеха. Медсестра строго проговорила:

– В чем дело? Для кого надпись на дверях «Отключить мобильники!»?

Лена быстрым движением отключила телефон, мельком заметив: номер неизвестный.

Вместе прошли КТГ, вместе вернулись в палату, улеглись по своим кроваткам. Все в сборе, кроме мамочки Сергейчук, которая сейчас, этажом выше, наверное, уже отходила от наркоза… Мамочки лежали на койках, как в пионерском лагере после отбоя, и смотрели на Сазонову, которая рассказывала «беременные страшилки»:

– Мать ей говорила: «Не вешай белье на веревку!» Бабушка говорила: «Ребенка своего пожалей!» А она не слушалась…

Катя Молчан с придыханием произнесла:

– Ну и что?

Сазонову не надо было просить дважды: с мрачным торжеством в голосе она объявила:

– Двойное обвитие пуповины! Едва спасли…

Катя Молчан непроизвольно опасливо перекрестилась… Раздался общий вздох.

На паузе в палату вошла Прокофьевна и начала буднично махать своей шваброй. Она не слышала начало разговора…

Сазонова с явным знанием предмета продолжила свой доклад:

– Воровать ничего нельзя: ребенок вором будет.

Тут уж все дружно захохотали, а остолбеневшая от услышанного Прокофьевна едва выговорила:

– А что, кто-то на дело собрался, девки?… Самое время!

У смеющейся вместе со всеми Лены Петровской зазвонил телефон. Лена с недоумением посмотрела на номер, высвеченный на дисплее: она его не знала, это точно. Нерешительно нажала кнопку вызова…

– Алло… Да, это я… Лена Петровская… – и вдруг узнавание озарило ее нежное лицо. – Да, Людмила Викторовна, я узнала…

И Ленка невольно расплылась в довольной улыбке…

* * *

На скамейке, где совсем недавно сидели Вася и Лена Петровские, теперь вместо Васи сидела Людмила Викторовна Крылович, в просторечии – Людоед. Она пришла к Лене прямо из дома: одетая чуть иначе, чем в институте, без обычного своего элегантного портфеля, какая-то неуловимо трогательная. Потому что – женственная… Все это Лена почувствовала сразу, только даже в мысли свои ощущения не перевела, как будто сфотографировала и – no comment…

Лена, время от времени делая смешные, характерные для нее, жесты растопыренными ладошками, как на духу рассказывала совсем не страшному Людоеду свою историю:

– Я сама из Столбцов, а Вася – из Бреста. Он такой хороший у меня… Я в него сразу влюбилась, как только встретила. Родители против были, когда мы с Васей решили пожениться. Рано, типа того… Ну да, рано, я понимаю. Я думала, диплом успею защитить, а теперь вот…

Людоед слушала девочку очень внимательно. Заметив такой пристальный интерес, Лена продолжала убеждать ее в чем-то, со все возрастающей горячностью. В общем, она в этот момент не только с Людоедом разговаривала, но и с собой, и со своей мамой, и с Васиной:

– Ну да, с ребенком можно было подождать. Годик. Ну, вышло так, не подождали. Мне девчонки советовали… ну, в смысле… аборт сделать. Я не согласилась. И не жалею! Мы – не жалеем!

За своими эмоциями Петровская и не заметила, как тень пробежала по лицу Людмилы Викторовны, и продолжала:

– И что теперь? Васина мать сказала, чтобы мы распределение просили в Брест, она тогда хоть как-то помочь сможет. Вот. Васю на работу возьмут, уже обещали. А у моей мамы работа такая, что она нам помогать точно не будет. Тем более, что я старшая, у меня еще сестра маленькая есть… Нет, рассчитывать будем на себя. Диплом, конечно, теперь закрытая тема… – Ленка вздохнула, как будто мячик сдулся. – Ну, нет худа без добра! Я – в академку, значит, из общаги не выгонят. Вася работать будет. В Бресте… Ничего! Нормально все. «Трудности проходят, а дети остаются», – это мне Вера Михайловна, врач мой, сказала…

Людоед, очень внимательно выслушавшая Лену, проговорила задумчиво:

– Молодец, Петровская. Правильно Вера Михайловна говорит. И ты правильно все решила!

И вдруг посмотрела на девчонку озорно, с улыбкой:

– Вот гляди, как получается интересно. Ведь балбеска балбеской, мой предмет с таким сопротивлением материала, – на этих словах Людоед легонько постучала девчонку по лбу, – на втором курсе сдавала, что скрежет стоял, а какие-то вещи, оказывается, очень правильно понимаешь.

Людмила Викторовна сделала паузу, посмотрела в окно.

– Ну, есть у меня ученая степень. Доцент. Ну, доктор наук я без пяти минут. И в институте тоже круглая отличница была. И что?

Петровская спросила, как могла, более деликатно:

– А что, Людмила Викторовна?…

Людоед посмотрела на студентку с грустной улыбкой.

– А ничего. Больше – ничего. Так уж вышло. Ладно, Петровская, я пошла. Я тут рядом живу, так что загляну еще. Держись, девочка!

Преподаватель уже направилась к выходу, когда Петровская, повинуясь какому-то внезапному порыву, сказала ей вслед:

– Людмила Викторовна, я в вашу честь ребенка назову!

Названная Людмила Викторовна остановилась и засмеялась. И Ленке стало особенно заметно, что совсем она и не старая и, действительно, красивая.

– Вот спасибо! А если мальчик будет?

Теперь пришла очередь смеяться Петровской:

– Ну… Тогда – Людвигом!

Преподаватель Крылович, со свойственной ей иронией, прокомментировала:

– Так это будет в честь Бетховена! Людвиг ван… Петровский. Все, оставайся с Богом, Лена. Рожай спокойно. «Удочку» я тебе поставила, задним числом. Пошла на должностное преступление. Все у тебя будет хорошо.

Петровская расцвела, открыла рот, глаза, прижала руки к груди… И вложила в веселый девчачий писк всю свою благодарность:

– Спасибо, Людмила Викторовна!

Людоед засмеялась:

– А то, говорят, если беременной откажешь, так все мыши съедят… Все, пока!

* * *

С прямой спинкой, стройная, с горделивой головкой на длинной шее, Людмила Викторовна направилась к выходу. Петровская, проводив ее взглядом, – к дверям, которые вели в отделение патологии.

Из этих дверей вышел как всегда очень красивый и очень серьезный доктор Бобровский. Машинально проследив взгляд девчонки, он увидел удаляющийся силуэт в конце коридора. Почему-то нахмурился… Кого-то эта женщина ему напомнила. Неужели…

Лена, уступив врачу дорогу, уже входила в отделение, когда он остановил ее:

– Извините, это не к вам приходили?

Лена кивнула:

– Ко мне.

Бобровский неуверенно спросил:

– А это… не Мила? Раньше была Крылович?

Лена смотрела на врача внимательно – к чему он клонит:

– Она и сейчас Крылович… Людмила Викторовна.

Бобровский подошел к окну, выходящему во двор, посмотрел вслед уходящей женщине.

Лена стояла, ожидая дальнейших вопросов. И следующий не заставил себя ждать:

– Кто она вам, простите?

Лена пожала плечами:

– Преподаватель сопромата.

Больше вопросов он задавать не стал, продолжая с несколько отсутствующим видом стоять у окна.

* * *

И в его памяти вновь возникла девушка, сидящая на скамейке у фонтана и закрывающая заплаканное лицо руками.

Внезапно там, в прошлом, она отняла руки от лица и одним движением откинула всю свою роскошную гриву назад… Это была Мила Крылович, которую студенты так обидно прозвали Людоед, только… почти 20 лет назад…

* * *

…Когда доктор Бобровский вернулся в реальность, пузатенькой девочки рядом уже не было. Владимир Николаевич побарабанил пальцами по подоконнику и решительно двинулся обратно в свое отделение. Уж беременную студентку здесь найти – вопрос пяти минут!

Так и вышло. Уже через пять минут в Ленкину палату вошла Вера Михайловна, за ней – завотделением.

– Добрый день, – вежливо поздоровался врач.

Мамки на койках смотрели выжидательно. А Вера Михайловна обратилась к доктору, с улыбкой показывая на кровать Петровской, которую, впрочем, доктор уже узнал:

– Вот, Владимир Николаевич… Студентка Лена Петровская… Она?

Бобровский кивнул Вере, одновременно улыбаясь уже лично Ленке:

– Спасибо, Вера Михайловна. Да, эта девочка…

Сазонова шепотом спросила у Кати Молчан:

– Чего это они все сбежались? Анализы, что ли, плохие?

Владимир Николаевич услышал эту негромкую реплику, с извиняющейся улыбкой обернулся к Сазоновой:

– Все в порядке… Это не консилиум. Я по личному вопросу… Разрешите?

Он подошел к Лене поближе, присел на стул около кровати. Мамки с интересом – кто явно, кто тайком – наблюдали за красивым доктором.

– Лена, – негромко начал Бобровский, – к вам недавно приходила ваша преподавательница, Людмила Викторовна Крылович.

Лена кивнула, признавая очевидное и со все возрастающим интересом глядя на Владимира Николаевича. У нее на лице проявилось совершенно особое женское выражение – любопытства, смутной догадки и скрытого удовольствия от того, что она сейчас, возможно, участвует в устройстве личной жизни «Людоеда». А доктор при этом, как ни странно, смущается! Он и в самом деле едва не ежился под ее по-женски прозорливым взглядом.

Секунду раздумывал, а потом решил обойтись без экивоков:

– У вас ее телефон есть?…

Ленка Петровская чуть не упала, со всей возможной быстротой и готовностью, на которую была способна со своим животиком, потянувшись к тумбочке за мобильником…

* * *

А в другом отделении, в другой палате, рядом с молоденькой пациенткой, лежащей под капельницей, сидела доктор Наташа. Пациентка слабо улыбалась ей:

– Надо было тебя сразу послушать Я думала – аппендицит… У меня же хронический…

Наташа погладила ее по руке:

– Надо было меня слушать, альпинистка! Скалолазка! Ну не женское это дело! Такие физические нагрузки… Ладно бы вы любовью занимались до одури, я бы хоть это поняла… А то ведь: подъем по вертикали с отягощениями! Жуть! А потом, конечно, «аппендицит»… Симптомы, конечно, кое в чем совпадают, но живот-то был – как доска! Первый признак разрыва яичника. Упрямая ты, Анька, все твои проблемы из-за этого. И чего себе твой Борис думает? Лучше бы вы дайвингом занимались, честное слово!

Аня покивала грустно, но в качестве оправдания напомнила:

– Так хотелось поехать… Мы же с ним там и познакомились, в Домбае…

Наташа иронически скривила губки:

– А лучше бы – в Дубае! Ладно, слава богу, все нормально теперь будет. После лапароскопии быстро заживет.

Аня неожиданно всхлипнула:

– А, все равно, накрылись наши сборы. Вся команда там, а мы здесь. Борька же меня не оставит одну. Вот тебе и чемпионат, вот тебе и кубок…

Наташа в ответ на эту очевидную, с ее точки зрения, нелепость только руками развела:

– Ну не дура ты, Анька? Вот тебе и свадьба, вот тебе и дети – вот о чем думать надо! Кубок… Скажи спасибо, что не в горах все это случилось! У нас хирурги – золото! Никуда твой кубок не уйдет…

Задумчиво посмотрела в окно. Продолжила печально:

– А у меня тоже одно мероприятие интересное… сорвалось… И хирургия здесь совершенно бессильна…

* * *

В своем кабинете, за столом, на котором возвышались разнообразные папки, задумчиво держа в руке телефон, сидел доктор Бобровский. Он молча смотрел на дисплей. Номер уже был набран… Оставалось одно простое движение – нажать кнопочку с зеленым телефоном.

Он встал и подошел к окну… Увидел идущую по дорожке, которая вела к соседнему корпусу, длинноволосую девушку и вспомнил…

…как по другому двору уходила другая, длинноногая, с волосами по плечам девушка. Не оглядываясь…

Доктор Бобровский сделал выдох, нажал «вызов» и даже зажмурился. В трубке послышался длинный гудок… Один… Второй… Третий…

Каждый из них сопровождался с трудом контролируемой мимикой Бобровского: он закрывал глаза, глубоко вздыхал, хмурился… Пауза, заполненная гудками, была почти мучительна для него… И, наконец, в трубке прозвучал такой знакомый… нет, совершенно незнакомый женский голос:

– Я вас слушаю… Слушаю! Алло, вас не слышно. Перезвоните, пожалуйста…

Все, она положила трубку. И Владимир Николаевич отбросил на стол свою…

* * *

Вера Михайловна и ее муж Сергей с недавних пор стали замечать, что ходят теперь не под руку, а за руку: так, как выходят на танцпол. А сейчас, в кабинете Мищенко, они и сидели так же, сами не замечая того, что держатся за руки. Светило стоял перед ними, уперев руки в стол, вид у него был торжественный, а взгляд – «свадебный», как у работника ЗАГСа.

Голос звучал тоже – почти торжественно…

– Ну, что ж! Вера Михайловна, Сергей Анатольевич! Объявляю вас будущими родителями! Не вижу оснований для отчаяния! Поверьте моему опыту! Прогноз самый позитивный.

Вера прижала свободную руку к груди, да и Сергей заметно заволновался.

Сан Саныч сделал было эффектную паузу, хотел сказать еще что-то, подходящее случаю, но передумал. Стал менее торжественным, сел на свой стульчик с прямой спинкой и продолжил без всякого пафоса:

– Вам, друзья, предстоит еще несколько месяцев комплексного лечения. Обоим. Но я в вас уверен. Более чем! Во-первых, вы выдержали испытание сальсой… Да-да, Вера Михайловна, все не так просто! Космонавтов, прежде чем в космос запустить в одном экипаже, еще и не так проверяют… А вы – молодцы: отлично работаете в паре!

Светило сделал паузу, посмотрел на супругов серьезно, без тени юмора. Он уважал их – без всяких шуток. Сочувствовал и от всей души желал счастья. Но сейчас было не до сантиментов и не до прочувствованных речей.

– А во-вторых… Вы молоды, здоровы… Красивы! Особенно, конечно, вы, Вера Михайловна! И настроены очень серьезно. Думаю, к процедуре ЭКО прибегать не придется. Все состоится естественным путем. Вот вам мой вердикт. А я за свои слова отвечаю: вот уже тридцать шесть лет!

Вера смотрела на врача почти влюбленными глазами:

– Сан Саныч… Скажите, а у вас дети есть?

На лице у Светила расцвела не довольная, а даже горделивая улыбка. Что ж, он имел право так улыбаться:

– Четверо. Уже внуку год, а младшему сыну, между прочим, три с половиной!

Восхищенная Вера Михайловна засмеялась и начала аплодировать – эта привычка появилась у нее тоже в танцевальном клубе. Светило, давно отметивший, что женщины с открытыми эмоциями, как правило, легче беременеют, улыбнулся Вере, встал и откланялся, как удачно выступивший артист:

– Да! Так-то!

А потом, сев на свое место, произнес уже совсем тепло и сердечно:

– Все у вас хорошо. А будет еще лучше. Обязательно. Будет.

* * *

…Спустя полгода Лена и Вася Петровские, сидя в маленькой комнате, которую выделили молодой семье Васины родители, смотрели на экране монитора любительский фильм. Смотрели не в первый и даже не в двадцать первый раз. И им не надоедало! Слава Богу, Котя, как они называли своего сына Константина, спал, наевшись Ленкиного молока, как сурок, и при нем можно было хоть в барабаны бить, не то, что кино смотреть.

Изображение поначалу скакало, как если бы этой камерой орудовал ниспровергатель стереотипов Ларс фон Триер. «Картинка» черно-белая, сбоку – буковки «REK» и цифры – год, число, время… За кадром царило какое-то веселое оживление, слышны были отдельные реплики… Но громче всех звучал голос «оператора» – им на проекте работал муж Лены:

– Блин, где тут запись? Ты не знаешь?

Дальше вступал второй молодой мужской голос. Он принадлежал, судя по изображению, обладателю огромных кроссовок, крупный план которых время от времени украшал прыгающий кадр:

– Да ты включил уже, вот лампочка светится… Хэндикам, старье…

Супруги Петровские покатывались со смеху…

Вася, тот, который говорил в кино, отвечал:

– Ну, что есть… Не до «3D», сам понимаешь…

Пока парни, ворча, разбирались с камерой, она работала: в перевернутой картинке видны были люди – мамы Васи и Лены, их однокурсники. Камера еще несколько раз переворачивалась в «умелых» руках оператора и его ассистента… В одном из таких перевернутых ракурсов стала видна Людмила Викторовна, стоявшая чуть поодаль, о чем-то оживленно беседовавшая с Васиной мамой. В руках у очень красивой Людмилы Викторовны красовался букет белых фрезий.

Откуда-то со стороны к ней вдруг подошел доктор Бобровский. Лена Петровская, как всегда в этот момент, вся обратилась в зрение, но…

Васька фон Триер снова качнул камерой, и картинка изменилась!..

Раздались ликующие возгласы, изображение еще раз перевернулось, как зеркало, повисшее на одном гвозде… И в этом опрокинутом кадре стало видно, как вся небольшая толпа срывается и устремляется куда-то в едином порыве.

Голос ассистента на этом фоне проговорил:

– Ладно, давай, папашка, иди сына встречай… Сам разберусь…

И вот только с этого момента картинка приобрела нормальный вид и цвет, и зрители, вместе с объективом видеокамеры, получили возможность наблюдать, как…

…из дверей вышла медсестричка со сверточком в голубом одеяльце, за ней – уже не очень кругленькая улыбающаяся Ленка, к которой тут же с поздравлениями и букетами бросились все. А Вася, кажется, готовый расплакаться, осторожно принял на руки сына…

Немного ворчливый голос ассистента по-прежнему перекрывал все остальные звуки:

– Может, обернетесь все-таки, а? Съемка же идет, историческая, между прочим! Семейная хроника!..

…В маленькой комнате в Бресте Лена и Вася целовались, забыв выключить свое кино. Сын Котька мирно спал…

* * *

Эпизод, не вошедший в семейную хронику Петровских, в жизни выглядел так.

Доктор Бобровский, волновавшийся в утро выписки Лены Петровской не меньше, чем свежеиспеченный отец семейства Васька, долго наблюдал из-за дверей за группой встречающих молодую мать. Среди них была и Мила, державшаяся в самом центре: с ней то разговаривала чья-то мама – то ли теща, то ли свекровь, то она смеялась со студентами, на тот момент – уже бывшими… Как к ней подступиться, не сильно привлекая к себе внимание, Владимир Николаевич не знал.

Но время шло, ребенка уже готовили к торжественной встрече с родственниками, и дальше стоять в засаде было нельзя.

Бобровский вышел из укрытия и с деловым видом направился к служебной лестнице. И, как будто он только что заметил Людмилу, остановился, сделав лицо приятно удивленным, а уж потом направился прямо к ней. Она тоже улыбалась, но не ему…

– Здравствуй, Мила.

Услышав имя, которым ее давным-давно никто не называл, Людмила Викторовна нахмурилась – чуть-чуть, лишь вертикальная морщинка между бровей появилась-исчезла:

– Ты?…

Он взъерошил волосы, стараясь держаться как обычно – «козырем», гордо расправил плечи. У Милы сжалось сердце: она поняла, что он по-настоящему взволнован. Поняла, что встреча не случайна. Что ему очень трудно сейчас. Все, все сразу поняла.

Володя спросил:

– Что, сильно изменился?

Мила внимательно, прищурив глаза, всматривалась в когда-то любимое лицо:

– Конечно, изменился. Наверное, изменился…

Это был их первый разговор спустя много-много лет. И не последний. Но это уже совсем другая история…

Глава четвертая

«Буслы прилетели!»

– Все. Я – к моим мамочкам. Как у тебя настроение? – спросила Вера и открыла дверцу машины. Вгляделась пристально в сосредоточенное лицо мужа и, не дождавшись ответа, заявила: – У меня – супер!

Заявка прозвучала уж очень категорично: как последнее предупреждение или рекомендация врача.

Стрельцов с улыбкой посмотрел на жизнерадостную Веру. С ней рядом подолгу грустить не удавалось. У Веры с первых их дней была одна хорошая привычка: стоило ему приуныть – жена тут как тут: растормошит, рассмешит, зацелует. А если и это не работало – принималась щекотать. Он всю жизнь очень боялся щекотки и начинал по-дурацки хихикать, если Вера донимала его этим простым своим методом, чтобы вывести из эмоционального ступора. Да еще и приговаривала: «А-а, боишься! Щекотки боятся только ревнивые… Отеллы всякие боятся, африканские вожди и каннибалы Берега Слоновой кости…» И от этой смешной ерунды, от этих ее хулиганских манипуляций он начинал смеяться…

– У меня тоже хорошее. Дай поцелую… Никуда бы тебя не отпускал…

Сергей поцеловал жену – душистую щеку, брови, хотел бы и глаза, и эти смеющиеся губы… Но губы и глаза нельзя: Верочка с утра уже накрашена. А как же: перед мамочками нужно «выглядеть»!

И Вера нежно погладила его по щеке:

– Все, побегу, Сережка… Бобровский с утра Наташу отпустил, а я ему не говорила, что мне самой надо анализы в клинике сдать. В общем, надо подстраховать подругу, а уже… – она бросила взгляд на часы, – ой, мамочки! Все, все, все, пока!..

И, еще раз оглянувшись, побежала в сторону крыльца.

* * *

Спустя буквально двадцать пять минут после приезда Веры раскрасневшаяся Наташа, уже в белом халате, быстрым модельным шагом шла по коридору в сторону ординаторской, по дороге здороваясь со всеми, кого видела. Бравая Прокофьевна домывала пол в сестринской, Света сидела на посту, сосредоточенно углубившись в журнал выдачи лекарств, прячущий детектив в мягкой обложке.

Прокофьевна проявила бдительность:

– Опаздываешь, Наташка Сергеевна.

– С разрешения начальства, – отмахнулась Наташа.

Прокофьевна покивала из вежливости, но ехидно улыбнулась:

– Вчера разрешал, сегодня забыл.

Наташа, уже поравнявшись со Светой, уточнила:

– В чем дело-то? Случилось что?

Света махнула рукой:

– Пришел ни свет ни заря. Ни тебя, ни Веры. Один в ординаторской сидел, как тигр в засаде. Вера Михайловна тоже опоздала на две минуты, так он ей выговор сделал на пустом месте. Что с ним такое сегодня…

Но отважную Наташу трудно было напугать выговором на пустом месте:

– Ух ты, выговор… Как страшно, – с этими словами она решительно поменяла направление и двинулась в кабинет Бобровского.

* * *

Уверенно постучав в дверь, Наташа вошла в кабинет завотделением, где Владимир Николаевич Бобровский сидел, задумчиво перелистывая какой-то иллюстрированный каталог-справочник импортных медпрепаратов, пестревших фотографиями людей, по виду которых можно было уверенно сказать: им медпрепараты ни к чему. Они здоровы и счастливы. И, скорее всего, богаты.

– Доброе утро, Владимир Николаевич, – максимально уважительно произнесла Наташа, отвлекая его от анализа каталога-справочника.

Но начальник, даже и ознакомившись с новинками зарубежной фармацевтики, кажется, упорно не хотел менять гнев на милость:

– Утро. Просто – утро, Наталья Сергеевна. Рабочее утро трудового дня.

Наташа заметила, что заведующий по-прежнему чем-то раздражен, но все еще не могла понять, почему. Не зная другого способа нормализовать его настроение, «включила» свое бронебойное кокетство:

– А что, позволю себе спросить, господин заведующий с самого рабочего утра делал в ординаторской?…

Красивое лицо Бобровского озарилось деланной улыбкой:

– А потому что кто-то из людей в белых халатах все-таки должен работать в отделении! Но, видимо, сегодня все решили устроить забастовку.

Наташа мельком глянула на часы:

– Извините за опоздание: я и так на такси ехала. Таксист даже решил, что я рожаю – так я его торопила: гони в Большой Роддом, гони, милый, не подведи!.. А он мне: я и так нарушаю… Еду, говорит, как дальтоник, не разбирая цветов… Типа, только не роди у меня здесь! А я говорю: ладно, не рожу, я, вообще-то, на работу еду, у меня начальник такой строгий, гони!.. У начальника характер сложный, а внешность прекрасная, глаза, улыбка… Да… Все при нем! Но вот память ни к черту, совсем плохая память: он меня вчера отпустил, а сегодня уже наверняка забыл…

Наташа «пересказывала» свои утренние приключения, прижимая руку к высокой груди, закатывая глаза – актерствовала вовсю. Бобровский покосился на народную артистку, уже начиная улыбаться краешком губ:

– Ну, разрешил задержаться… Так ты же еще и опоздала на пятнадцать минут…

Наталья Сергеевна мигом прекратила играть:

– На шесть.

Бобровский проигнорировал уточнение:

– А ты знаешь, что каждую минуту на Земле рождается 240 человек?

Тут уж Наташа засмеялась:

– Значит, я пропустила… что-то около полутора тысяч… Это я виновата, конечно.

– И ты виновата, и Веры не было. А вдруг проверка из Минздрава? Даже если из Горздрава, а?…

– А Вера Михайловна мне вчера говорила, что если и задержится, то буквально на пять минут. Она с утра была у врача. У вашего профессора, кстати. Так и ей, по слухам, досталось на орехи. И как нам теперь работать целый день? Ведь руки дрожат! Вот!

И Наташа женственно и драматично вытянула вперед красивые ручки. Они, разумеется, не дрожали, но тут Бобровский, наконец, что-то вспомнил и несколько даже стушевался:

– Вера… Да, Вера… Но Наталья, ведь ты каждый божий день опаздываешь! И что, тоже к врачу ходишь? Руки у нее дрожат…

Кокетливо глядя исподлобья, Наташа произнесла с придыханием:

– Ах, если бы к врачу… Есть у меня один врач знакомый… Но – увы!.. Не принимает! Ни-как!

Бобровский даже крякнул от смущения: понял, откуда ветер дует, и решил прекратить начальственный разнос:

– Так. Все. Разбор полетов окончен. Иди. За работу.

Но Наташку разве остановишь, когда она «на коне»:

– Я готова… Как всегда… – и вышла горделивой поступью победительницы.

– И, может, хватит уже опаздывать?… – плачущим голосом сказал ей вслед Бобровский. – И что я за начальник после этого? Тряпка!

Но его уже никто не слушал.

* * *

Соня, лежащая в Катиной палате возле окна, была просто «завернута» на составе всех продуктов, которые ей попадались. Она всегда читала все, что написано на упаковках мелкими буквами, считала (и небезосновательно), что там порой содержится очень важная информация. И покупала принципиальная Соня только то, что считала абсолютно безопасным для здоровья.

Вот и сейчас она сидела на кровати и внимательно изучала состав овсяного печенья, читая вслух:

– Ну, мука пшеничная, высший сорт, ладно… Маргарин, сахар-песок, меланж, молоко цельное сухое, соль поваренная пищевая, углеаммонийная соль, эмульгатор. Это что? Это зачем? Зачем здесь эмульгатор? Да и углеаммонийная соль – как-то несъедобно звучит. Химикат? Как удобрение…

Ответить ей на поставленные вопросы никто из двоих ее подруг по палате не успел, потому что в этот момент из коридора послышался голос Елены Прокофьевны, развозившей по палатам продуктовые передачи от заботливых родных и близких.

* * *

…День, не задавшийся с утра, продолжился, однако, просто отлично: не было еще и десяти часов утра, когда дверь ординаторской широко распахнулась и в нее, с лукавой улыбкой на милом старушечьем лице, широкой, праздничной поступью вошла санитарка Елена Прокофьевна. В руках у нее приятно тяжелела большая корзина, полная всякой домашней снеди. Яркие поздние яблоки, банка клубничного варенья и банка с огурцами, бодро торчащая деревенская колбаска, обольстительно желтеющий край домашнего сыра – и это только то, что было видно, а что еще скрывалось за плотным плетением из золотистой лозы… Довершала это гастрономическое буйство бутылка с прозрачной жидкостью с длинной травинкой внутри, известной в народе как «зубровка», что не оставляло никаких сомнений по поводу природы и назначения напитка.

– Вот! – без лишних слов водрузила Прокофьевна свою вкусную ношу на стол, за которым обычно все пили чай.

Вера Михайловна и Наташа, по-сестрински делившие истории болезни вновь поступивших, в один голос спросили:

– Что это?

Прокофьевна вместо ответа сначала принюхалась, закатила глаза:

– На можжевельнике коптили… И чесночком пахнет… Это вам передали. Я тоже говорю: почему в корзине? Не положено! А он говорит: у пакета ручки оторвались. И еще говорит, про травку-то: «А это букет такой! Типа икебана!»

Врачи переглянулись с улыбкой. Вера Михайловна задумчиво понюхала источающую невероятный дух колбаску:

– А кто это такой оригинал? Не японец, случайно?

Прокофьевна с чувством исполненного долга уже повернулась к двери, готовясь пуститься в долгий путь по палатам:

– Да нормальный мужик вроде, наш. Веселый такой. Да там и записка есть.

Наташа осторожно вытащила сорокаградусную «икебану», а под ней, действительно, лежала открытка.

Вера Михайловна с улыбкой склонилась к яркой открытке, которую держала в руках Наташа, и прочитала вслух:

– «Спасибо за нашу Катю. Бусел». Что-то неразборчиво: то ли за Катю Бусел спасибо, то ли за Катю, точка, Бусел…

Наташа задумчиво повторила:

– Бусел… Может, он в гинекологию нес?

Вера Михайловна спросила у санитарки:

– Елена Прокофьевна, а это точно нам?

Прокофьевна, похоже, немного обиделась:

– Когда это я кому-то не тому, кому надо, передачу вручила? Ну, да. Мужчина этот говорит: «Вот, передайте в патологию, врачу». Я говорю: «Кому? Вере Михайловне или Наталье Сергеевне?» Он говорит: «Вот-вот, Вере… Сергеевне, Наталье тоже… Михайловне… им и передайте…» Ладно, пойду, я еще не все по палатам развезла…

Наташа задумчиво повертела открытку в руках:

– Спасибо, конечно, но вот Бусел – какая-то фамилия незнакомая. Нет такой в отделении.

Потом ее мысли потекли в другое русло:

– А мне папа в детстве принесет конфетку с работы и скажет: «От Зайца!» Я верила… А тут Бусел прилетел с подарками.

Вера Михайловна выбрала себе яблочко и пошла мыть его к умывальнику в углу ординаторской:

– Ну, что ж, ладно, спасибо неизвестному Буслу. Только я и правда что-то не припомню, чтобы у нас в отделении лежала мамочка Катя по фамилии Бусел… Если «спасибо», значит, ее выписали уже?

Наташа, вслед за подругой выбрав себе маленькое крепкое яблочко, с веселой улыбкой подтвердила:

– Да, не было. А вот Павлова есть Катя, есть Катя Спиридович. Да ладно! Даритель пожелал остаться неизвестным. А бусел, кстати, это же – аист. У нас тут аисты днем и ночью кружат!.. На бреющем полете… Давай холостяку нашему половину отгрузим. Как подумаю, чем он питается, разведенец несчастный… Деклассированный, в сущности, элемент… Потому и злой. Набери его, деспота. Пусть зайдет.

– Ладно, – кивнула добрая Вера, – отгрузим разведенному деспоту.

* * *

А по больничному коридору с тихим скрипом ехала дальше тележка с передачами для женщин, лежащих на сохранении. Прокофьевна заглядывала в каждую палату и выкрикивала имена. Подойдя к четвертой палате, громко позвала:

– Павлова Катерина! Принимай!

Мамочка Павлова подошла к старушке и приняла пакет, плотно набитый какими-то баночками и свертками: на самом верху лежал завернутый в чистое полотенце деревенский сдобный каравай, рядом – дивно сохранившиеся, будто только снятые, налитые яблочки; клинковый сыр домашнего изготовления уютно располагался по соседству с колечком деревенской колбаски…

– Ну, дядя Петя дает… Вот, в другое время, знаете, как я бы это назвала? Вернее, как он сам это называет? Закуска! – выкладывая продукты на стол, рассказывала она соседкам по палате. – Деревенская родня, это, девочки, просто клад! Сейчас мы эти дары природы помоем, порежем… Ой, как пахнет… Девочки, а у меня, кажется, ножа нет, дайте кто-нибудь…

Одна из ее соседок по палате, молодая женщина Ксения, полезла в тумбочку за ножиком, но в это время зазвонил Катин телефон. Катя глянула на высветившийся номер, отвлеклась от даров родни и природы и сказала в трубку серьезным, официальным голосом:

– Да, Вадим Леонидович, здравствуйте. Нет, меня на две недели госпитализировали. Думаю, что мы все нормально успеваем: восьмая и девятая главы у вас особых нареканий, как я поняла, не вызвали. А над десятой я еще поработаю. Да, название предлагаю конкретизировать. Вот так, наверное, будет лучше: «Инициирование детонации при горении газовых смесей в трубах с пористым наполнением и при дифракции волн горения». Ну, что еще… Список ваших замечаний у меня с собой, я уже просмотрела. Есть мысли. Да… Спасибо большое, постараюсь. До свидания.

…Катя Павлова с первого взгляда казалась почти анекдотической «блондинкой». Да она и была очень светлой шатенкой, – рафинированная городская жительница, хрупкая, животик аккуратный, французский маникюр. Закончив разговор, она машинально поправила загнувшееся одеяло и только тут заметила, что Ксения протягивает ей ножик и смотрит на нее с почти священным ужасом.

– Вот это да… Кать, а про что это ты… Вот детонация… рефракция… Это про что?

Катя беззаботно махнула рукой:

– Это термодинамика… Перевести на простой язык не очень получится: там терминология такая специальная… Но дело, в общем, житейское: исследование оптимальных условий процесса зажигания для более эффективного сгорания топлива в системах…

Ксения помотала головой:

– Ну, ты профессор! А я только отдельные слова поняла: топливо, сгорание, зажигание…

Катя кивнула с улыбкой:

– Ну, так ты самые главные слова поняла. Я же говорю, дело житейское, – разговаривая с Ксенией, Катя успела разобраться с дядькиной передачей. Помыла под краном румяные яблочки, разнесла их мамочкам:

– Угощайтесь, девочки. Вот что значит, на деревенском чердаке хранились: как вчера с дерева… А я не профессор, я кандидат наук. Буду доктор, если все нормально будет.

* * *

А в это время доктор Бобровский шел по коридору в сопровождении своих интернов – Саши Сосновского и Леры Кошелевой. Недалеко от ординаторской Владимир Николаевич остановился и обратился к интернам:

– Так, коллеги, ждите меня в процедурном кабинете. Ознакомьтесь с документацией, внимательно изучите истории болезни. Через десять минут начнем.

Он не успел дойти до ординаторской, как из дверей вышла, направляясь к нему походкой молодой тигрицы на охоте, Наташа. Улыбнулась, как всегда, без тени робости – одна лишь радость на лице да чертики в голубых глазах:

– Ой, Владимир Николаевич, а я за вами. Вы как почувствовали, что я вас пошла искать… На ловца и зверь…

Только Наташа, не ведавшая смущения, да и про субординацию вспоминавшая только в случае острейшей необходимости, могла вот так запросто кокетничать со своим непосредственным руководителем на виду у интернов. Но вот этот самый руководитель не имел ни малейшего желания поощрять ее мелкое хулиганство на… хм… сексуальной почве. Поэтому сдвинул брови («Господи ты, Боже мой…» – подумала Наташа, с нежностью глядя в любимое лицо) и сказал сурово:

– Вера Михайловна звонила: что там у вас такое неотложное?

Эта напускная суровость Наташу не испугала: напротив, она моментально поняла – а ведь Бобровский, пожалуй, еще не забыл про их несостоявшийся ужин с волшебными Таниными пирожками. Возможно, жалеет…

– На словах не расскажешь, – проворковала Наташа, максимально приблизившись к уху завотделением, так, что на Бобровского повеяло ее теплыми духами «Жадор», – но, в общем, неотложное. Цито! В смысле, скоропортящееся.

– Вы меня пугаете, Наталья Сергеевна.

Все, оттаял! И Наташку «понесло»…

– А вас можно напугать, Владимир Николаевич? Вот не знала!

Тот, шаг за шагом продвигаясь к ординаторской, поддерживал куртуазный разговор почти нехотя, на автомате:

– Меня можно напугать, Наташа. Еще как…

Наташа шла рядом, намеренно тормозя: в ординаторской Верочка, может, и Таня заскочила, при них с Бобровским даже кокетничать неинтересно: он отвлекается, рассеивает внимание по сторонам…

– Ну чем, Владимир Николаевич? Откройте секрет. Я хоть попытаюсь…

Пришла пора Бобровскому развлекаться на всю катушку:

– Ну, например… Весь наш медперсонал – ты, Вера, Таня, Света – ляжет на сохранение… сюда же… И родит в один день! А? Не страшно, скажешь? То-то. Чего у вас там, внеплановые роды?

Все, уже некуда отступать – вот дверь. Наташа толкнула ее, открывая дорогу Бобровскому:

– Внеплановый сюрприз…

Они привычно пикировались, перекидываясь намеками и подколками, и, конечно, не заметили, какими глазами посмотрел на Наташу высокий симпатичный интерн Саша Сосновский, прежде чем уйти в процедурный кабинет…

Наташа картинно вытянула правую руку прямо перед Бобровским:

– Прошу!..

* * *

А Вера Михайловна наносила последний штрих на «икебану»… Вся корзинка от Бусла по-братски была поделена на части, а яблоки стояли в вазе на столе. Бобровский даже глаза притворно прикрыл от ослепительной картины:

– Добрые самаритяне про День медицинского работника неожиданно вспомнили, чуть ли не полгода спустя? Как бы поздновато уже. Или с ваших дачных угодий урожай?

Наташа полюбовалась маникюром:

– У меня на даче только цветы растут. Сами по себе.

Бобровский вспомнил:

– Моя мама тоже насадила целую альпийскую горку.

Вера Михайловна протянула аккуратно упакованную корзинку:

– В общем, это вам, Владимир Николаевич. За то, что мы вас любим и уважаем…

Завотделением не стал отнекиваться:

– Принимаю с благодарностью… Вот, с утра погонял, глядишь – сделали правильные выводы. О-о, кабачок знатный! Кабак! Беру! Яблоки-то какие, селекционные прямо! А помните, девушки, в древней Греции республиканский конкурс красоты проводили. Мисс… Пардон, миссис Троя, кажется? С призовым фондом в виде яблока!

Вера Михайловна усмехнулась, сложив руки на груди:

– Все-таки заметно, Владимир Николаевич, что ваши познания в греческой мифологии базируются на кроссвордах в пятничных газетах. Прекрасная Елена была не «миссис Троя», а «миссис Спарта». А конкурс устроили три богини – Афина, Афродита и Артемида. Судил девушек Парис. Приз достался Афродите, за это она и внушила Прекрасной Елене любовь к Парису…

– Ну, а тут две богини!.. – нимало не смутился Бобровский. – Прекрасная Вера и прекрасная Наташа! В общем, яблок мне не надо, это вам! Ладно, я пошел. У меня интерны простаивают. Спасибо!.. Корзинку спрячьте в шкаф, вечером домой завезу. Черт, помимо водки есть грешно…

– А там кое-что есть, в тему! – Наташа лихо подмигнула Бобровскому.

Тот погрозил ей пальцем:

– Не время, товарищ!.. Пойду. Уже ушел.

Наташа вздохнула вслед:

– Ну, ты слышала? Товарищ я…

Вера приобняла ее за плечи:

– Ну, чего ты, хватит уже…

Наташа приосанилась, несколько принужденно-бодро проговорила:

– Сердцу ведь не прикажешь: а ну, молчать! И не стучать!.. Конечно, он мне нравится. Очень…

Вера заглянула ей в глаза:

– Нравится?…

Подруга первой отвела глаза:

– Да люблю я его.

* * *

…Кто-то раздражается от разнообразных звуков, которые бывают при отделке квартир нового дома. Но только не Сергей Стрельцов. В высотном доме, который строил трест Сергея, была и их с Верой квартира. И уже сейчас на разных этажах «раздавался топор дровосека».

«Скоро-скоро и я постучу, и я посверлю», – с удовольствием подумал Стрельцов, открывая дверь.

С высоты двенадцатого этажа – прекрасный вид. Полюбовавшись на далекие новостройки, Сергей глянул вниз. Дом еще не был сдан – не все жильцы подписали «протокол разногласий», а внизу уже смонтировали детскую площадку – яркие новенькие горки, грибки, песочницы, лестницы… Правда, фиолетовый цвет грибков неприятно удивил Стрельцова: ну что еще за сатанинский гриб? «Пере крашу, – решил он, – переедем и лично перекрашу».

Сергей стоял, смотрел по сторонам и невольно улыбался своим мыслям…

* * *

Катиной соседке по палате Ксении было не больше двадцати пяти, но выглядела она еще моложе. Она не производила впечатления совсем уж девчонки, но что-то детское все еще проглядывало в ее лице, слышалось в ее голосе…

– Молодец ты, Катя. А я теперь уже и не знаю, когда в институт поступлю. Хотела после техникума на заочное в «пед» поступить… Я воспитательница в детском саду. Да вот… У меня старшая в этом году в полиграфический колледж поступает. Двух студенток в семье не потянем…

После этих слов в палате повисла минута молчания, и все внимание соседок переключилось на эту мамочку, Ксению.

Катя, уже укусившая свое яблоко, от такой неожиданной заявки даже начала кашлять – яблоко попало не в то горло:

– Что-что? Старшая? А ей сколько?

– Пятнадцать, – с гордостью сказала Ксения. – Да вы не удивляйтесь, я ведь многодетная мать. У нас уже трое, вот – ждем четвертого.

Оправившиеся от первого удивления женщины начали почти кричать на разные голоса:

– Да ты что, ударница? Это как – двойня, что ли? Почему дочке пятнадцать, ты во сколько же ее родила, в первом классе, что ли? А тебе самой сколько?

Рациональная Катя спокойно спросила:

– Наверное, у твоего мужа… от первого брака была вот эта девочка, дочь… Или даже двое детей, да?

Выслушав это вполне правдоподобное предположение, Ксения все-таки отрицательно покачала головой:

– Нет, по-другому все… Нашему Витальке пять, а девочкам, Соне и Юле, – десять и пятнадцать. Это вообще-то сестры моего мужа, Ванечки.

Катя, пожалуй, первая поняла, в чем дело. Поняла, что с родителями Вани что-то случилось. Но что? Умерли? Лишены родительских прав? И почему Ксения…

А Ксения рассказывала дальше:

– Ему, как и мне, 24. И не был он ни на ком женат раньше, только на мне. Мы и поженились-то в восемнадцать.

* * *

…Ксения часто вспоминала тот день. Когда она слышала, как кто-то говорит о счастье, она примеряла это слово, это ощущение к себе. И всегда вспоминала тот день. Сама удивлялась: почему не свою свадьбу, не день рождения первенца, а именно этот, в общем-то, ничем не примечательный вторник она вспоминала. Может, потому что такое полное ощущение счастья и покоя больше никогда не повторилось.

…Был тихий летний день. С утра переделав все хозяйственные дела, они со свекровью сидели во дворе их большого общего дома, готовились к обеду: муж и свекор всегда приходили обедать домой.

Свекровь, совсем еще не старая, круглолицая женщина, сидела за широким деревянным столом под большим деревом, чистила картошку. Где-то из глубины двора слышались девичьи голоса, смех… Ксения сидела рядом со свекровью в легком сарафанчике, босая, шлепанцы лежали рядом в траве, и немножко помогала ей – резала картошку напополам и бросала в большую, чтобы хватило на всю их семью, кастрюлю. В коляске, стоящей под раскидистой яблоней, лежал младенец Виталька, раскинувший ручки во сне… Ксения подошла к сыну, наклонилась, поцеловала маленькую ручку, повернутую ладошкой вверх. Сынок почувствовал, пошевелил длинными пальчиками, но не проснулся.

Пели птицы, стрекотали кузнечики. Солнце стояло в зените.

Свекровь сказала вполголоса:

– Доча, пойди глянь, сколько там натикало! – а потом увидела, с какой нежностью юная мать смотрит на своего сыночка, и сказала: – Сама схожу. Еще Соню за хлебом послать надо.

Ксения стояла возле коляски в кружевной тени от дерева и чувствовала, как молоко прибывает в груди. И все в ее маленьком мире было прекрасно – «сыночка-косыночка», добрые люди, ставшие ее семьей, теплый дом. Счастье, как молоко, переполняло ее грудь…

* * *

«Многодетная» Ксения сидела на своей кровати, перебирая поясок халата: воспоминания были такие яркие, как будто это было вчера:

– Ванина мама, конечно, сразу не хотела, чтобы мы женились: рано, мол, и ладно бы еще – один новый горшок в дом покупать, а тут сразу два… Ну, на беременность мою, с намеком… Конечно, рановато. Но я как узнала, что у меня маленький будет, сразу Ване сказала: хочешь – поженимся, не хочешь – сама воспитаю, я сильная, хоть троих одна воспитаю!

Женщины внимательно слушали.

Ксения улыбнулась:

– Нет, потом свекровь смирилась, конечно: ну, куда деваться? Люди-то они очень хорошие… были… Ваня у меня первый: он ей, видно, про это сказал, чтобы она не сомневалась. Она шутила потом еще: «Тогда на одном Виталике не останавливайтесь, раз тебя на троих хватит. Пока хватает – рожай, вырастим…» А потом это все вот и случилось… Как в воду глядела – трое у нас. А теперь и четвертый будет…

Молодая женщина вздохнула и, как на исповеди, прижала руки к груди:

– Знаете… Я в Бога верю. В церковь хожу не часто, но хожу иногда. А сейчас-то особо и некогда… Не в этом дело. Это он не мне такую судьбу… решил. И даже не Ванечке моему. Это он свекрови меня дал.

Ксения посмотрела на подруг по палате, но по их лицам увидела, что они не совсем ее поняли. Тогда она объяснила:

– Хорошо, что она поняла, какая я на самом деле, что мне можно доверять. Я думаю, если она видит нас… Она спокойна. Так вот и живу.

Катя спросила:

– Ты из верующей семьи?

Ксения пожала плечами, посмотрела какое-то время в сторону:

– Да как тебе сказать? После всего, что с нами случилось, я думаю, любой бы поверил…

* * *

…Ксения снова вернулась в тот солнечный летний день, в тот зеленый кружевной сад. Услышала, как жужжат мухи, а где-то, в конце деревни, заполошно лает собака. Младенец повернулся в коляске, по-другому раскинул ручки. Ксения покачала коляску локтем. Последняя разрезанная картошка упала в кастрюлю с водой. Свекровь вышла на крыльцо, вытирая руки чистым полотенцем. Посмотрела на Ксению, на малыша и улыбнулась – так улыбаются только очень родным людям. Невдалеке послышался шум колес и гудок проходящего поезда…

* * *

– Они поехали с отцом в райцентр, на машине. За деревней, прямо на выезде, железная дорога. Вот… Они на переезде застряли: мотор заглох. А товарняк как шел, так и пошел…

Ксения замолчала, и никто не произнес ни слова. Соня достала из пакетика бумажный носовой платок и, забыв прочитать состав на упаковке, вытерла слезы…

Катя тоже не сразу подключилась к разговору:

– И вам отдали детей? Под опеку?

Ксения отрицательно покачала головой:

– Сначала нам предложили оформить их в интернат. Типа, по выходным будете забирать домой… А мы с Ваней решили: нет, надо удочерять, имеем право. Прошли все инстанции, сколько характеристик всяких, справок оформили. Нам пошли навстречу.

Ксения помолчала.

– Девочки большие, они меня мамой, конечно, не зовут. Да и брата не звать же им папой. Но это ведь не важно… Мы вместе, у нас есть дом, мы семья. Вот и все.

Всем женщинам стало грустно, но ясное лицо Ксении возвратило им хорошее настроение. Что-то было в этой девочке-маме такое, что думать хотелось только о хорошем.

Катя подумала про себя: «Меня тут профессором назвали, такая я вся из себя умная, такая амбициозная… А Ксении продолжить учебу вряд ли удастся. Да только она сама, кого хочешь, может научить – жизни, терпению, любви…»

Ей так хотелось найти для Ксении какие-то особенные слова. Но все эти слова казались лишними, стоило взглянуть на ее ясный лоб и прямой пробор в волосах, на тонкие и сильные руки, привыкшие к работе. Да, все особые слова прозвучали бы фальшивой нотой рядом с этой девочкой.

В дверь заглянула медсестра Света:

– Девушки, про уколы не забываем!

– Ну что? На выход! – организовала свой маленький отряд Катя, и мамочки дружно направились в процедурный кабинет… Выходя из палаты, Катя дождалась Ксению и ласково, как младшую сестру, обняла ее за плечи, а Ксения подняла на нее свои смеющиеся глаза. И слова не понадобились.

* * *

Денек судя по всему весь должен был пройти под знаком сюрпризов, потому что ближе к обеду во двор больницы въехал белоснежный лимузин, пышно украшенный шариками и цветами. Стоящий у окна чей-то муж даже присвистнул от удивления:

– Во дают!

Из лимузина дружно вывалились нарядные и веселые, с подарочными пакетами, бутылками шампанского и цветами, но все же немного нервные, встревоженные гости… Вылез жених и бережно достал из машины невесту и быстро набросил ей на плечи легкую шубку.

Невеста была буквально на сносях, но одета в прелестное белоснежное платье с завышенной талией, которое и не думало скрывать очень приличный срок…

Гости, как птичий базар, шумели на весь больничный двор, всячески ободряя и утешая молодоженов. Жених с некоторым усилием поднял невесту на руки и потащил ее в приемный покой. Длинная фата празднично колыхалась на ветру… Кто-то из гостей открыл дверь приемного отделения, остальная «группа поддержки» проследовала за женихом и невестой…

Когда свадебная процессия завалилась в приемный покой, вызывая немалое оживление в рядах ожидающих приема мамок с родственниками, веселый папашка у окна приветственно прокричал:

– Горько!

Жених бросил на него быстрый взгляд и со смущенно-озабоченной улыбкой ответил:

– Спасибо! В смысле… Кажется, началось уже…

Веселый папашка с пониманием кивнул:

– Ну, ясно! Вноси! Невеста… или жена уже?

Невеста смущенно подала голос:

– Жена… – и оттопырила пальчики руки, которой обнимала мужа за шею. Новенькое колечко сияло на весь приемный покой.

Жених, которому было явно тяжело держать в руках свое семейное счастье, добавил:

– Успели с ЗАГСом! – и толкнул дверь в смотровую… откуда тут же донесся дружный неконтролируемый смех врачей…

Мужчина, по виду старший среди гостей, с виднеющейся в распахнутое кашемировое пальто традиционной перевязью «Сват» через плечо и явной повадкой кадрового военного, обращаясь к своей группе, зычно произнес:

– Ну что, товарищи гости, родственники и сочувствующие? Кого оставляем для координации действий? Добровольцы есть?

Свидетель в нарядной перевязи героически шагнул вперед, крепко держа за руку хорошенькую и тоже «перевязанную» свидетельницу.

Сват, сделав начальственный жест, отрицательно покачал головой:

– Нет, ребята. Вы нам там нужны. Как свидетели! Кто целоваться-то будет? Невеста по уважительной причине на свадьбе присутствовать не может. Жених пока тоже выведен из строя. Вот вы и будете… замещать.

Ребята озорно и смущенно переглянулись. Какая-то женщина средних лет по-школьному подняла руку:

– Вадим Диамарович, можно я останусь!

Сват поощрительно кивнул доброволице:

– Отлично! Тетя невесты остается для решения текущих оргвопросов. А мы, товарищи, в ресторан! Организованно продолжаем праздновать наше большое семейное событие!

Папашка-балагур у окна бросил еще одну реплику:

– Или два!..

Старший в группе гостей кивнул ему в ответ с неожиданно застенчивой улыбкой и развел руками:

– Не исключено! Дело-то житейское!..

И вся веселая процессия удалилась из приемного покоя. Лимузин, празднично погудев на прощание, уехал… В приемном покое постепенно воцарилась тишина. Но нет-нет, да кто-то из сидящих снова улыбался, глядя на забытый кем-то из гостей на подоконнике завернутый в целлофан букет…

* * *

…Прораб Андрей Петрович Капустин, по прозвищу «Ядерна Кочерыжка» и муж Веры Михайловны Сергей Анатольевич Стрельцов, задрав головы, смотрели на отстроенный дом, готовый к госприемке.

Сергей первым вынес оценку:

– Красиво.

Капустин покивал, а потом вдруг неожиданно и смачно плюнул на асфальт.

– Мне эта красота… вот! – резанул себя ладонью по горлу. – Все, Анатольевич! Вот отстреляемся, список претензий закроем – и все, детсад строить. Триста сорок первый, типовой. А то, блин… как в том анекдоте: работа-то хорошая, если бы еще не новоселы…

Сергей похлопал Капустина по плечу:

– Садик – это хорошо, Петрович. Это правильно.

Капустин покосился на Стрельцова: шутит или как? Вроде не шутит.

– Во-во! Садик! Или баню. По плану, по-моему, еще баня есть.

– По плану у нас – садик. Я тебе точно, Петрович, говорю, – улыбнулся Сергей. Хмыкнул и Петрович:

– Ну, Анатольич, ты – начальство, тебе видней, – не стал спорить прораб. Задрав голову, снова осмотрел каркасно-монолитную громадину, которую знал как свои пять пальцев, потому что не было практически места в этом доме, которого он не коснулся бы так или иначе. Петрович хотел в сердцах еще раз плюнуть, вспомнив все производственные приключения, с этим домом связанные. Но… Стены радовали глаз продуманностью линий, огромные окна сияли, соперничая в блеске с металлической фурнитурой, этажи уносились вверх, утверждая оптимистическую концепцию современной городской архитектуры. В общем, плевать прораб передумал и сказал:

– Да, хорошо сработали. Прямо… – Петрович поискал подходящее цензурное слово, чтобы передать свое впечатление. Нашел нецензурное, но споткнулся, прежде чем его употребить.

– Красиво, – подсказал Сергей, как-то прочувствовав внутренние искания прораба.

– Ну да, – потер под носом Ядерна Кочерыжка, – типа того.

* * *

День сюрпризов продолжился, когда в ординаторскую зашла Наталья Сергеевна, со странным выражением лица читающая на ходу какую-то бумажку. Молча подошла она к своему столу, все так же молча села… Долгое молчание для Наташи в принципе было не характерно, поэтому серьезная и сосредоточенная Вера Михайловна отвлеклась от своей вечной каллиграфии на страницах историй болезни, присмотрелась к подруге и спросила:

– Наталья, отомри. У тебя такой вид, как будто ты миллион долларов в лотерею выиграла… Или проиграла.

Наташа все с тем же выражением лица подняла на Веру глаза, медленно отрицательно покачала головой и сказала:

– Нет, это не лотерея… Ты вот послушай:

Скорей, скорей пусть станут дни теплей,

Пусть распускаются под солнцем клены!

Я вышел в путь, я где-то по земле

Иду, в тебя уже чуть-чуть влюбленный…

– И главное, – таинственным голосом произнесла Наташа, – вот, взгляни…

Настала очередь Вере Михайловне поднимать брови:

– Что-что?… Кто это идет, в тебя влюбленный? – Вера встала и подошла к Наташе. Над лирическими строками виднелось посвящение: «Н. Б.».

– Откуда это у тебя?

Та рассмеялась с радостной растерянностью:

– В истории болезни нашла, в Шапочкиной.

Вера Михайловна посмотрела на Наташу недоверчиво:

– А туда кто положил? Не Шапочкина же?

Наташа развеселилась еще больше:

– Ума не приложу!

Вера посмотрела в потолок, что-то прикидывая. Обернулась к Наташе:

– А ты приложи, ум-то. У нас тут не густо с таинственными незнакомцами. Тем более, с поэтами. А стихи душевные, даже если кто-то из интернета скачал.

Наташа почувствовала минутное разочарование:

– Думаешь, списал, да? В интернете?… Ну, может быть… Да кто списал-то, вот что мне интересно! Так. Владимир Николаевич Бобровский не в счет… Как ни печально мне это признавать…

Наталья Сергеевна вздохнула.

– Кто же еще у нас способен на большое светлое чувство… Чтобы вот так, знать тебя и любить тайно… Андрей Анатольевич? – подсказала Вера.

Наташа захохотала, как филин: настолько нелепым показалось ей это предположение:

– Не смеши ты меня! Он давно и безнадежно женат. И вообще… С чего бы?…

– Да уж, – согласилась Вера, вспомнив, что Быстров пару раз пытался всерьез приударить за ней самой: она была очень даже в его вкусе, – да и на поэта наш начмед совсем не тянет. У него одна рифма «служебная-докладная-нецелесообразная-дисциплинарная».

– Еще «объяснительная», – добавила Наташа. Аккуратно сложила листок и положила его в нагрудный карманчик. – Так, неважно, кто, важно – что! Мне первый раз посвящены стихи, и они мне очень нравятся. Спасибо, неизвестный друг и поклонник! Я поднимусь в родзал, там моя мамочка Семенова сейчас рожает.

И Наташа, полюбовавшись на свое отражение в зеркале, вышла из ординаторской, красивая, сияющая, как невеста. Вера улыбнулась ей вслед…

* * *

Очень нарядно для больницы одетая, увешанная золотыми побрякушками и ярко накрашенная хорошенькая мамочка ходила по коридору и разговаривала по телефону. Ее нежный, немножко в нос голос звучал в больничной тишине громко, почти вызывающе. Ей было явно все равно, услышит ее кто-то, кроме невидимого собеседника, или нет:

– Ну, пару дней я в этом колхозе полежу. Но не больше. Разговоры тупые, одно и то же, телевизор в палату взять не разрешили, читать невозможно – свет в девять вечера выключают… Постель – можешь себе представить, туалет, естественно, в палате, тоже на четверых, и это что – комфорт? Напрягу своего, пусть думает. Без вариантов.

Ее собеседника или собеседницы не было слышно, но Вероника, так звали мамочку, вдруг капризно вскинулась, заговорив еще громче:

– А при чем тут другие? Я же – не другие. Есть еще и платные палаты, повышенной комфортности! Есть, в конце концов, личный врач. Ну, если нет, так надо обеспечить, заинтересовать как-то. Кого-то. Почему это меня должно беспокоить! Я – рожаю. Все! Я тебе рожаю, а ты мне обеспечь условия! Ну что, я не права?

По коридору, как всегда, деловито шла санитарка Елена Прокофьевна, неся в одной руке пульверизатор с дезинфектором, в другой – пучок тряпок. Покосилась на манерную мамочку. Та на нее тоже взглянула мельком, но почему-то раздраженно… Прокофьевна улыбнулась хорошенькой, с длинными, как у леди Годивы, белокурыми волосами молодой женщине:

– Ты чего, дочка, такая сердитая? Чего кричишь? Тихий час… Девушки спят. Шла бы и ты поспала.

Мамочка, не отнимая трубку от уха, резко ответила старушке:

– Не делайте мне замечаний!.. Это я не тебе. Так, младший обслуживающий персонал…

Изумленная Прокофьевна приподняла брови и еле заметно кивнула: ну да, персонал я тут… обслуживающий. Только не младший, а самый старший: скоро уж семьдесят годков по темечку стукнет.

С Прокофьевной в отделении никто так не разговаривал. Ее здесь любили… Когда друг за другом пришли в отделение совсем молоденькие врачи (не врачи, а врачики, врачата – Верочка Стрельцова и Наташа Бондарева), Прокофьевна им за все про все была и мамой, и бабушкой, и нянькой. Что одна, что вторая – девчонки золотые. Работы не боялись, учиться не стеснялись, да и спрашивать совета у нее, медсестры, не гнушались. Еще бы: Прокофьевна такую жизненную и медицинскую школу прошла, что в ней год за три считаться может… Она ведь и на войне побывала, но не на той, совсем далекой: в военный год она сама родилась. На близкой, но чужой войне: судьба застала ее в самом эпицентре военных действий. Приехала к родственникам отдохнуть на теплом берегу, а тут и началось. Эвакуироваться сразу не удалось. Тут-то профессия не просто пригодилась – понадобилась. А когда, наконец, вернулась с чужбины, пошла работать сюда, где рожают, а не убивают…

Руки работу и сейчас помнили, а вот глаза стали подводить. Теперь уборкой заведовала Елена Прокофьевна. И тут свое дело знала…

Только ведь не будешь все это выкладывать молоденькой грубиянке в бриллиантовой мишуре, нарядной, как новогодняя елка…

Прокофьевна тщательно обтирала ручки дверей, а надменная мамочка продолжала вещать, ничуть не убавляя громкость:

– Токсикоз у меня… На все! И на мужа тоже… Да не могу дозвониться до него… Недоступен что-то. Может, на переговорах… Вот на тебя все это сбросила… Ну, ничего, я своего часа дождусь!.. Я ему устрою бег в мешках с подарками! Он у меня попрыгает под окном, олигарх хренов! Пусть только явится!..

Вероника остановилась у окна, гневно вперив взгляд в окно. А за окном искрился свежей радостью морозный ясный день, бодро шагали по своим делам люди, нахваливали друг другу прекрасную погоду сытые больничные голуби…

* * *

Это только на первый взгляд кажется, что мамочки в палатах ничего не делают. На самом деле они постоянно ужасно заняты. Кто-то проходит процедуры, важность которых даже сомнению не подлежит. Кто-то внимательно вчитывается в разнообразные и разножанровые печатные строки: информация – это сила! А кто-то стоит у окна, пробуя деревенские деликатесы и заочно развивая органолептические навыки у своих будущих детей…

Катя Павлова нарезала клинковый сыр и предложила его Ксении со словами:

– Угощайся, кальций в чистом виде, ребеночку полезно. Соня, возьми кусочек – тут ни одного «Е» нет, и соль исключительно поваренная… У моей тети Гали детей целых пятеро, так что о вкусной и здоровой пище она сама может книгу написать. Некогда только… А фамилия у них, знаете, какая? Бусел. Ой, девочки, если бы не эта банда Буслов, меня бы сейчас тут, с вами, наверное, не было…

И Катя неожиданно, вспомнив что-то, заразительно рассмеялась…

* * *

Катя и ее муж Кирилл пришли домой, неся на локте свою верхнюю одежду: весна была в разгаре, в плащах и куртках становилось жарко… Первой, кто встретил вошедших в элегантно обставленной городской прихожей, была крохотная кривоногая собачонка в розовом банте на хохолке, в ожерелье на шее, вся дрожавшая от счастья, издававшая радостный пронзительный визг.

Катя, поспешно повесив плащ на вешалку, бросилась к нервной собачонке:

– Жуженька, доченька! Твоя мама пришла и что тебе принесла… Посмотри-посмотри, что принесла… Какую игрушечку принесла…

Катя полезла в сумку за сушеным собачьим «бантиком» для точки зубов. Жужа сморщила нос, бантик взяла, но эмоции перехлестывали, бантик упал, и она продолжала верещать довольно противным голосом…

Откуда-то из глубины квартиры вышла Катина мама, ухоженная стройная женщина предпенсионного возраста, одетая по-домашнему, но нарядно. Прислонилась к косяку, с улыбкой посмотрела на дочь и зятя.

– Катя, уйми собаку. Жужуня, ну-ка, тихо! – прикрикнула женщина на собачку. Та, в общем, не реагировала, поэтому Катина мама продолжила, перекрывая звучным грудным голосом Жужин визг. – А у нас новости: Галя звонила, приглашают нас на серебряную свадьбу, в Озерки, в следующую субботу.

Катя, не спуская с рук Жужу, норовящую слизать макияж с ее глаз, спросила:

– Ух ты, это что, двадцать пять лет совместной жизни? – бросила озорной взгляд на мужа. – Кирилл, прикинь: четверть века кто-то рядом… день и ночь… Мелькает – туда-сюда, туда-сюда…

Кирилл пожал плечами:

– Ну, мы с тобой за семь лет не примелькались же еще, пока… Тут главное: траекторию мелькания правильную выбрать. Я думаю, вот так надо, – Кирилл красиво показал жестами двух рук одновременно, как он это видит, – то туда, то сюда… То туда, то сюда…

Катя шутливо хлопнула мужа по руке, отпустила Жужу на волю:

– Что-то меня эта перспектива не радует. В плане хаотического броуновского движения. Куда – туда? Куда – сюда?

Кирилл примирительно обнял ее:

– Да я шучу, солнце мое.

Катина мама снова привлекла внимание к себе:

– Ну, так что, едем к Буслам, ребята?

Катя освободилась из Кирилловых объятий и, взяв сумочку с тумбочки в прихожей, сказала:

– Конечно, едем. Я – за! Поздравим родственников. И Жужа по травке побегает, мух половит, воздухом подышит… Я хоть от диссертации своей отвлекусь ненадолго, – и с этими словами достала из сумки несколько плотно заполненных файлов с выведенными главами ее научного труда.

Кирилл заметил, что Катя достала листы своей диссертации, украдкой вздохнул и добавил:

– Жужа кур погоняет, а я пешком по земле похожу, даже, может, босиком. Конечно, съездим! Поучимся. В смысле, обменяемся опытом семейной жизни… Покушаем натурпродукта… Мы с Николаевичем «Хенесси» деревенского тяпнем… От души… – Кирилл мечтательно завел было глаза, но потом вернулся к действительности. – Давненько я в деревне не бывал… Хорошо там весной, должно быть…

Жужа, как будто поняв, что предстоит интересное путешествие, прибежала из недр квартиры, подняв смышленую мордашку, по очереди оглядела членов своей семьи и радостно залаяла, ожерелье затряслось на ее тщедушном тельце…

* * *

В коридоре, ведущем на боковую лестницу, у открытого окна, выходящего в больничный двор, стоял долговязый симпатичный молодой человек в белом халате и курил. Мимо деловито простучала каблучками Наталья Сергеевна, быстро перелистывающая какой-то исписанный от руки канцелярский журнал.

Интерн Саша Сосновский (а это был он) поздоровался:

– Здравствуйте!

Наташа, бросив на парня незаинтересованный взгляд, машинально ответила:

– Добрый день! – в тот же миг у нее зазвонил мобильник и она ответила в трубку: – Нет, Лариса Петровна, Бобровский и Вера Михайловна на операции, поэтому не отвечают. Я сейчас подойду. Поняла.

Наташа скрылась за дверями, ведущими в отделение. Саша потушил сигарету. Достал из кармана блокнот, ручку и стал писать, зачеркивая слова, меняя их местами, пока не получилось вот такое произведение:

Давай сегодня просто помечтаем!

Что предначертано, то сбудется само:

Так в цель далекую случайно попадает

Из снега слепленный и брошенный комок…

Порывшись в кармане, он достал чистый бланк анализа мочи, написал на нем четверостишие, пририсовал сверху две буквы «Н. Б.» и, хитро улыбнувшись, направился к двери, в которую недавно ускользнула его Муза…

* * *

Столичные жители Ковалевы-Павловы с ветерком ехали в деревню Озерки.

На фоне мелодии, несущейся из автомагнитолы, проплывающие мимо окон пейзажи казались фрагментами музыкального клипа. И все так органично вписывалось в ритм музыки: обгоняющие их «туран» разно цветные машины, лесные массивы и широкие поля, церкви и костелы, жители деревень и маленьких городков, сменяющих друг друга по пути…

Сначала машина ехала по гладкому шоссе, затем свернула на деревенскую дорогу: в днище стали биться, как горох, маленькие камни. Потом Кирилл объявил:

– А вот сейчас мы еще раз повернем, и начнется дорога, которая в атласе гордо называется «улучшенная». Заранее приношу извинения пассажирам за… улучшенное качество поездки.

– Улучшенное, по сравнению с чем? – спросила Катя.

– По сравнению с гужевым транспортом.

Хорошая немецкая машина с успехом проехала и по «улучшенной» гравейке, свернула пару раз на развилках – и вот он, конечный пункт назначения, небольшой прямоугольный щит с надписью на белом фоне «Озерки».

Катина мама заволновалась:

– Ну почему мы сюда чаще не ездим! И всего-то полтора часа…

– Чаще не зовут, – заявил Кирилл.

Катина мама даже замахала руками:

– Ты, наверное, шутишь, Кира! Да все время зовут! А нам некогда все, все у нас дела… Как я давно в родной деревне не была, господи…

Машина плавно подъехала к дому, остановилась. Кирилл повернул голову, и широкая улыбка сама собой появилась на его лице: во дворе возле большого кирпичного дома кипела жизнь: раздавались звонкие детские и птичьи голоса да еще что-то из сарая мелодично бренчало, как молоток по наковальне!..

Сначала всем, кто вылез из машины, разминая ноги, показалось, что там, во дворе, довольно многолюдно:

– Что, уже гости пришли? – спросила Катя. – А не рановато?

– Какие гости, все свои, – всхлипнула ее мама, – это же племяннички мои, как выросли, какие взрослые…

Так и есть! Увидев, что к воротам подъехала машина, со двора, навстречу гостям с веселыми возгласами вышла вся семья: мать, отец и четверо детей разного возраста – два мальчика, две девочки. Полноватая, но статная, яркая брюнетка Галина, Катина тетя, с радостными слезами обняла сестру:

– Валя, вот вы молодцы, как вовремя! А то я уже зашиваюсь с этой свадьбой…

Валентина тоже радостно засуетилась, затормошила мужа:

– Коля, Кирилл, выгружайте сумки… Сначала с продуктами, вон те… И не разбейте!

Николай Николаевич усмехнулся:

– Вот не разобьем, так уж не разобьем.

С раскрытыми объятьями подошел к родственникам и муж Галины, невысокий, кряжистый, русоволосый Петр, до смешного похожий на американского киноактера Роберта Редфорда, но в несколько упрощенном варианте. О сходстве с кинозвездой ему не раз говорила племянница Катя. Петр Редфорда ни разу на экране не видел, но сходством втайне гордился: Катя объяснила, что американский красавец всю жизнь играл героев и любовников. Петр, тоже довольно героически, работал сельским строителем, и это не мешало ему пользоваться женским вниманием всю его трудовую, да и, что скрывать, семейную жизнь. Внимание – вниманием, но второго такого мужа и отца, каким был Петр Васильевич Бусел, еще надо было поискать! Хоть бы и в той же Америке!..

– Здорово, родня! С прибытием!

Пока горожане вытаскивали весь скарб из машины и по очереди обнимались с Буслами, мальчишки со знанием дела осматривали минивэн. А когда Кирилл открыл багажник, с детской непосредственностью заглянули и туда…

– Электроника кругом, – сипловатым голосом сказал старший мальчишка, Петр Петрович. Второй, Василий, солидно молча покивал…

Катя, держащая на руках Жужу, закурила тонкую длинную сигарету, любуясь деревенскими красотами: ухоженным огородом, аккуратным садом, курицами, бродящими по двору… Внезапно из курятника раздалось страшное хлопанье крыльев и какой-то зловещий, истерический куриный клекот! Но что там происходило, Кате не было видно. Она вздрогнула и спросила у проходящего мимо с сумками Кирилла:

– Кира, что это? Коршун напал, что ли?

Кирилл загадочно усмехнулся и произнес вполголоса, на секунду сбавив шаг:

– М-м… Я тебе потом объясню. Это – петух. Но фактически – горный орел… Гордая, сильная птица… Вожак своей стаи… Одно слово – мужик!..

До Кати запоздало дошел смысл происходящего. Она легонько толкнула мужа:

– Да ну тебя… Я поняла…

Петр, проходя с оставшимся багажом мимо, кивнул на собачонку:

– Это что, собака ваша?

Катя нежно погладила Жужу:

– Дядя Петя, это доченька моя, Жуженька. Полное имя – Жизель. Собака, конечно…

Дядька подмигнул Кате:

– Хату, значит, сторожит, балерина?

Катин папа Николай Николаевич засмеялся, услышав, как Петр обозвал дочкину любимицу:

– Ну… Не Мухтар, понятно, но в кресло никого не пускает, ни-ни… У нее свое кресло есть перед телевизором.

– Да она нам как ребенок… – покачала Жужу Катя. Та, вытянув вперед свою серьезную мордочку, слушала, поворачивая большие уши на звук.

– Я и гляжу… носишь ее, как грудную. Соски только не хватает. Жужа Кирилловна… М-да… Вот у нас на стройке случай был. У одного мужика собака была, – Петр обращался к Кате, но рассказывал всем, как прирожденный конферансье, – мелкая, ростом с тапок. Но злая. Он ее Нюсей звал, Нюськой. Потом женился. Пришлось перезвать на Люську, потому что жена его – Анна Афанасьевна, бухгалтер. Родилась дочь, Людмила. Что делать? Муськой собаку теперь зовут. Отзывается! И не столь важно, что теща у него Мария Дмитриевна. А может быть, вполне продуманная акция… А ты правильно Жужей назвала. Уже ни с кем не перепутаешь.

Николай Николаевич рассмеялся, Катя тоже вежливо улыбнулась. Но сделалось немножечко, самую чуточку обидно – за Жужу, за себя…

А Петр, глубокомысленно кивнув, пошел дальше. Их сторожевая собака, лежащая возле будки, для порядка подала голос, будто услышав, о чем шла речь. Жужа от ее рыка нервно вздрогнула всем телом, вместе со своими жемчужными бусами.

Обе девочки, десятилетняя «булочка» Маша и Оля, барышня четырнадцати лет, ходили следом за Катей и рассматривали ее, почти не скрываясь. Конечно, у Кати была необычная для деревни манера одеваться: одежда очень светлая, блузочка очень легкая, юбка слишком короткая, каблуки слишком высокие… А уж такой собаки, как Жужа, девчонки отродясь не видели: нарядная, в самом деле, как балерина – в розовом платьице с пышной юбочкой, с ожерельем на шее, бантиком на хохолке…

Младшая Маша, с улыбочкой на миловидном личике, спросила, с обожанием глядя снизу вверх:

– Катя, а ты кто нам – тетя?

Оля уточнила:

– Тебя как называть можно?

Катя погладила Машу по светленькой головке:

– Просто Катя… Я вам, вообще-то, никакая не тетя, я сестра двоюродная.

Кирилл, гуляющий с экскурсией по подворью, мимоходом уточнил:

– Кузина!

Девочки переглянулись. Катя заметила это и, примирительно обняв девчонок за плечи, сказала:

– Это во Франции кузинами называют двоюродных сестер. А я – Катя!

Младшая Маша внимательно посмотрела на Катю и изрекла:

– Модная ты, Катя. И красивая. Ты где работаешь, в магазине, наверное?

Катя наклонила голову, с интересом разглядывая сестренку:

– Нет, в НИИ одном, тепло– и массообмена. В Академии наук, в общем. Я – научный сотрудник.

Оля, легонечко толкнув Машу, сказала:

– Да хватит тебе, Машка, чего пристала? Пошли в хату, мама уже стол накрыла… Катя, ты колдуны любишь?…

…В доме царили порядок и чистота, наведенные по случаю семейного торжества, но то там, то сям виднелись милые приметы обжитого многочисленной ребятней жилища: на стене прикреплены детские рисунки, у входа – целая шеренга детских босоножек, сандаликов, сланцев…

Стол был накрыт не просто богато – он буквально ломился от невозможно вкусных белорусских и международных блюд: тут и драники, и колдуны, и соленья, и салаты. Нарезка украсила бы любой пафосный фуршет: серебрящаяся на срезе полендвица, колбасы двух сортов, сало в аппетитной посыпке из пряных трав и зерен… Блестели бутылки – как без того…

Петр Васильевич, одобрительно подмигнув Галине, радушно пригласил родню за стол:

– Смачна есцi, сваякi! Запрашаем да стала!

Николай Николаевич даже потер руки:

– Да уж: что смачна, то смачна!

А Кирилл просто замер в благоговении, завороженный этим буйством гастрономии:

– Галина Ивановна, вон тот… чудный… вон тот зверь… Юный свин… О-о… С голливудским загаром, – он указал на аппетитного жареного поросенка с кудрявой петрушкой во рту, – это не мираж? М-м, пахнет! Это не галлюцинация… органолептическая? Дайте-ка я его вилочкой протестирую…

Все шумно, весело и быстро расселись за большим семейным столом. Мальчишки Вася и Петя, втиснувшиеся было за стол, были мгновенно изгнаны: мать молча, выразительным жестом указала им на грязные руки… Девочки сели по обе стороны рядом с Катей, буквально не сводя с нее глаз. Мать попыталась было прогнать их и освободить место для Кирилла, но тому уже было явно не до условностей. Он с восхищением во взоре накладывал себе на тарелку и того, и сего… Оглядев стол с высоты своего роста, произнес прочувствовано, с выражением:

– Это просто праздник какой-то! Катерина, спиши рецепты!

Отец семейства Петр Васильевич с очень довольным видом встал во главе стола с поднятой полной рюмочкой:

– Праздник, Кира, будет у нас завтра. А это у нас просто семейный обед. Семья-то – вон какая! А вот представьте, как мы за стол сядем, когда у вас дети пойдут!

Кирилл и Катя мельком переглянулись, и это не укрылось от зоркого глаза Петра Васильевича:

– А к слову… Чего это вы тянете, молодежь? У нас в вашем возрасте уже Валерка бегал… в школу. Приедет завтра, студент. Да, пора уже, пора… А то… Жужу привезли… в бантике.

Галина выразительно нахмурила брови, незаметно для остальных дернула мужа за рубашку. Тот добродушно отмахнулся:

– А чего? Все ж свои. Так, у всех налито? Тогда, давайте, за все хорошее. За встречу!

Пока взрослые выпивали, голос подала сидящая возле Кати Маша, воспользовавшись паузой:

– Ты, Катя, рожай, не бойся. Только девочку рожай. Я ей тогда кукол всех своих передам. У меня их, знаешь, сколько? Я уже большая. И платья пышные тоже. Мне не жалко. Я из них выросла. Розовое бальное и сиреневое, с рюлексом.

Манера говорить Маше явно досталась от отца: дядя Петя вот так же отсекал одну мысль от другой, поступательно донося до собеседника, в общем, простые истины. Катя одной рукой придерживала на колене Жужу, а другой ласково обнимала дитя за плечики. Поцеловала сестричку в головку, украшенную разноцветными пластмассовыми заколочками… Заговорила с Машей, но смотрела почему-то на Кирилла, который в этот момент как-то излишне тщательно начал накалывать на вилку помидорные колечки и старательно не смотрел на жену: как будто ждал, затаившись, – что же она ответит девочке…

– Маша, я обязательно рожу кого-нибудь… Только не скоро… – Кирилл на этих словах как-то втянул голову в плечи. – Ну, не сейчас… Сейчас не могу: мне скоро защищаться надо будет…

Маша, сделав страшные глаза, тихо переспросила:

– От кого защищаться? Обижает тебя кто-то?

Кирилл услышал этот тихий детский шепот, оставил в покое недоеденный помидор, улыбнулся не сильно весело и тоже шепотом ответил, обращаясь к ребенку:

– Маш, ну кто ее в обиду-то даст? Я ведь рядом, Жужа не дремлет… Жужа, голос! Охраняй! – и Жужа послушно залаяла. – Просто Катя хочет стать доктором наук.

И после этого он отправил наколотые помидорные кружки в рот.

Катя, от которой не укрылась тщательно замаскированная ирония, прозвучавшая в словах мужа, объяснила девочке:

– Это так называется – защита докторской диссертации…

Было заметно, что Маша поняла не все, но все равно довольно и хитренько улыбнулась:

– Доктор – это хорошо. Детей лечить будешь? А куришь тогда зачем? Я видела, как ты курила… Доктора не курят.

В разговор вступилась старшая Оля:

– Отстань, Машка. Сейчас все курят. Почти. И доктора тоже.

* * *

Перед кабинетом УЗИ чинно сидели мамочки, одна из которых странно выделялась на общем фоне роскошной свадебной прической, украшенной беленькими цветочками, стразами и прочей свадебной мишурой. Унылое ее личико было покрыто таким же праздничным – с нарощенными ресницами и стразами – макияжем. Халат, впрочем, контрастировал с кукольной головкой, потому что был он обычный, видавший виды, одним словом – казенный. Мамочка была сколь прекрасна, столь же и грустна.

Сидящая рядом мамочка, ничем, кроме «крабика» в волосах, не украшенная, с любопытством рассматривала соседку. Спросила запросто, без церемоний:

– Ты откуда, такая красивая? Из ресторана привезли?

Невеста покачала произведением парикмахерского искусства:

– Не доехали. Из ЗАГСа.

Вторая мамочка продолжила интервью:

– А чего так? Срок какой?

Невеста пожала плечами:

– Двадцать четыре. С половиной… До родов далеко. Букет подружкам за спину бросила и… Так схватило… А врач сейчас говорит: да ничего страшного, бывает. Полежи недельку… Вот тебе и свадьба, вот тебе и медовый месяц.

Любопытная мамочка хмыкнула:

– Ну, по-моему, медовый месяц у вас гораздо раньше был… Нормальный ход… А букет-то твой поймал кто-нибудь?

Успевшая стать женой иронично кивнула:

– Ага. Фотограф поймал. Чуть камеру ему не разбила…

Ее собеседница и вовсе развеселилась:

– Да, не повезло, так не повезло!

Невеста покосилась:

– Кому – мне или фотографу?

Мамочка в «крабике» уточнила:

– Обоим, по-моему…

Новобрачная задумчиво почесала носик – и маникюр оказался тоже со стразами:

– Еще Кристинке, свидетельнице, не повезло. Она так хотела букет словить. Надо ей, понимаешь. Никак на ней ее этот не женится…

Из кабинета УЗИ выглянула медсестра, выкрикнула негромко:

– Колесникова, пройдите!

Невеста еще пару секунд сидела, как будто этот призыв ее не касался, потом подхватилась:

– Ой, это же меня! Я – Колесникова! Не привыкла еще…

И улыбнулась, в одно мгновенье став удивительно красивой, как и положено девушке в лучший день ее жизни…

* * *

На операционном столе лежала родильница, от пояса закрытая занавеской. Вера Михайловна и Бобровский стояли рядом, полностью готовые к работе: в операционных халатах, в шапочках, в повязках на лице, за которыми, как в амбразуре, виднелись глаза. Пока анестезиолог вводил наркоз и вполголоса разговаривал с пациенткой, Бобровский внимательно смотрел на Веру Михайловну:

– Верочка, а у тебя глаза усталые. Только сейчас заметил. Не высыпаешься?

Вера улыбнулась в ответ – одними глазами:

– Да по-разному… Кстати, у вас тоже глаза… грустные.

Бобровский тоже улыбнулся, и его большие глаза едва заметно сузились:

– Причину знаешь?

Вера Михайловна пожала плечами, глядя в сторону: «О чем бы это он?»

Тем временем анестезиолог предложил пациентке:

– Давайте посчитаем от одного до двадцати…

Мамочка, закрыв глаза, послушно начала считать:

– Один… Два… Три…

А Бобровский все смотрел на Веру Михайловну, внимательно и нежно. Сейчас, когда лицо было полностью скрыто маской и на лоб надвинута шапочка, видны были только глаза. Вера Михайловна неожиданно смутилась: это был очень мужской взгляд…

Тысяча мыслей пронеслась в воображении Веры. Среди них – две-три фантастические, парочка крамольных, одна – грешная…

– Владимир Николаевич, вы меня смущаете, – честно сказала она.

В глазах Бобровского тут же начали посверкивать искорки:

– Не все же вам меня смущать, Вера Михайловна.

Анестезиолог их не слушал, он скомандовал:

– Можно оперировать.

Бобровский поднял правую руку, в которую ассистент (а это была медсестра Света) положил скальпель. Все, шутки кончились, врач опустил глаза и едва заметно нахмурился: он работает…

* * *

А в четвертой палате Катя продолжала рассказ:

– Знаете, как в науке бывает? Если какое-то явление в процессе опытов повторяется с такой степенью частоты, что наблюдается определенная закономерность, значит, пора делать выводы.

Соня попросила:

– Кать, а попроще?…

Катя рассмеялась в ответ:

– Да проще не бывает!.. Когда вокруг много детей, начинаешь понимать, чего конкретно тебе в жизни не хватает. Ребенка!

* * *

Двое мальчишек, Вася и Петя, мигом проглотившие все положенное матерью на тарелки, как ураган, убежали из-за стола. И через мгновение со двора уже слышался их победный крик, с которым мальчишки на хорошей скорости убегали прочь…

Петр Васильевич, кивнув в сторону окошка, за которым стих, удаляясь, боевой клич сыновей, сказал:

– Лето! Скоро жабры вырастут: день и ночь на речке…

* * *

– У этих мальчишек, братьев моих младших, Васьки и Петьки, не только жабры выросли, у них явно еще по пропеллеру в заднице выросло. Нет, хорошие мальчишки: мать сказала в магазин за хлебом сбегать – мигом! Сбегали – и опять куда-то погнали, по своим делам… Кирилл машину открыл – здесь уже! Вопросы задают, под капот заглядывают… За руль попросились! Кирилл же не знал, что отец их называет «сверхзвуковые истребители»… Оказалось – да! Сверхзвуковые! И именно – «истребители».

* * *

Мальчишки ползали по всей машине и под ней тоже. Кирилл, сдержанно-солидно жестикулируя, показывал им, как включается то, как – это, как работает кондиционер, как дворники, как опускаются стекла в окнах… Неожиданно включилась сигнализация, Кирилл выключил ее, потом мальчишки несколько раз провели эксперимент со «сработкой»…

И вот уже, скроив просительные мордашки, мальчишки попросили порулить. Сначала Кирилл, стоявший уперев руки в боки и нахмурив брови, отказал. Но когда подошедший ближе Петр солидно кивнул: мол, да, умеют, Кирилл разрешил, сделав гостеприимный жест рукой. Старший Петя сел за руль, сам Кирилл сел в качестве инструктора рядом, сзади маячил Васька. Тронулись… Поехали… Резко набрали скорость… Петр Васильевич, кляня себя за поспешную выдачу гарантии, понесся следом! И если бы не хорошая реакция хозяина машины Кирилла, экипаж непременно врезался бы в яблоню!

Петр вытащил наследника из-за руля, наградил за успешное вождение звонким подзатыльником. Васька не стал дожидаться своей доли и выпрыгнул сам. Миг – и двух «сверхзвуковых истребителей» уже простыл след…

Затишье продолжалось недолго: в дом забежал соседский мальчишка и голосом мультяшного плохиша донес, что «Васька и Петька на стройке шифер в костер бросают». Кирилл и дядя Петя побежали туда…

…чтобы спустя минут пятнадцать прибежать обратно: первенство осталось за «истребителями», а с небольшим отрывом за ними примчалось старшее поколение. Мальчишки успели не только вбежать в дом, шустро, не сговариваясь, метнуться в спальню, но и – с ловкостью необыкновенной – забиться под широкую родительскую кровать…

Катя с тетей и матерью готовила на кухне. Но Галина маневр мальчишек заметила и сразу поняла, в чем дело:

– Ага, ясно. Опять чего-то насобачили…

И решительной походкой направилась в спальню.

Вся стайка женщин побежала следом, а ничего не понимающая «тусовщица» Жужа возглавила всю эту процессию. Девчонки Маша и Оля хихикали, наперебой на бегу объясняя Кате:

– Сейчас будет концерт по заявкам… Запоют, как нищие в электричке… Мамину любимую, про сыночка…

Тетя встала возле кровати на колени, заглядывая вниз:

– Чего забились уже? Вылезайте сейчас же! Вон, отец идет… Что натворили? А? Думаете, защищать буду? А ну признавайтесь!

В темном углу под кроватью виднелись два хитрых чумазых личика. И вдруг одновременно, неожиданно слаженно, на два голоса, пацаны начали исполнять старинную песню: «Жена найдет себе другого, а мать сыночка – никогда…»

От этих тонких и «жалестных» голосов начали хохотать городские женщины и мелко хихикать девчонки. Когда в комнату вошли злой Петр и веселый Кирилл, голоса из-под кровати начали звучать громче и выразительнее.

– Эй, песняры! – вклинился в выступление отец дуэта. – Если бы шифер кому-то из вас в лоб попал, сейчас один бы уже запевал… как Робертино Лоретти!

Кирилл добавил, в тон дяде:

– А если бы в глаз – как Стиви Уандер!

Петр, нахмурившись, уточнил у Кирилла:

– Это кто?

Кирилл не выдержал, засмеялся:

– Один знаменитый американский певец. Но слепой. «Ай джаст кол ту сей: ай лав ю…»

Мальчишки под кроватью замолкли. Потом младший Васька проговорил тихо, виновато:

– Батя! Мы пошли карбид искать, в речку бросать… Шипел чтобы… Не нашли. Шифер только нашли. Ненужный.

Петр упер руки в боки и выразительным жестом указал матери на супружеское ложе, то есть на скрывающихся под кроватью сыновей:

– Мать! У тебя работы по дому нет срочной? Грядки прополоть? Двор подмести? Корову напоить? У мужиков от безделья крышу сносит.

* * *

Катя сидела на своей кровати оживленная, будто вновь оказалась в Озерках…

– Но крыша поехала у сарая. И все бросились ее чинить. А как же: там ведь у них – стационарное гнездо аистов… Аисты живут, живые! А потом была свадьба!..

* * *

Серебряную свадьбу Буслов запомнила не только их столичная родня: хороший праздник имел продолжение – еще две пары поженились потом!

Сидящий во главе стола Петр, и в мирное время любивший поговорить, на правах хозяина не прекращал общаться с гостями ни на минуту. И если не провозглашал тост, так травил обычные свои байки-притчи.

– А вот у нас на стройке случай был, – подобно былинному сказителю начинал он со своего обычного эпиграфа, – поехал один наш мужик, Игорь, с женой в Египет, по горящей путевке, недорого. И взяли с собой тещу. А она женщина видная, выразительной внешности, хотя ей уже… ну, не знаю. Не сорок даже лет. Года 43. Зашли они в магазин. Продавец-египтянин смотрел-смотрел на эту тещу и говорит: «Эта мадам кто тебе?» Игорь говорит: «Теща, а чем, мол, вызван вопрос?» Продавец говорит: «Красивая. Замужем она?» Нет, мол. В разводе. Египтянин заволновался: «Я бы женился на ней. 150 верблюдов дам за нее». Игорь тут же теще говорит: «Анастасия Анатольевна, вас сватают за 150 верблюдов». Она опешила слегка, но потом тихо так говорит: «Да я и за одним досыта нажилась…» А потом уже серьезно: «А чего так много дает за меня?» Был задан и этот вопрос. А египтянин Игорю объяснил: «Это не много, это нормально. А вообще – женщина как бриллиант: чем больше граней, тем дороже…»

* * *

Вероника стояла и внимательно читала распорядок дня в отделении, в задумчивости кусая длинный ноготок. На пальце сверкал нескромный бриллиант, который не мог не привлечь внимание медсестры Светы, которая подошла к ней и протянула направление:

– Кругликова, вам на КТГ. Возьмите пеленку. Кабинет 208. И… наденьте халат.

Вероника проигнорировала слова медсестры, двумя пальцами взяла бумажку, неторопливо направилась к палате. Прокофьевну, которая мыла стеклянную дверь в процедурную, она не заметила. Но та заметила ее и, главное, прекрасно слышала, что сказала медсестра Света. Старушка доброжелательно обратилась к Веронике, не чуя беды, просто из желания объяснить:

– Ты штанишки эти, лосины, сними. Животик-то вон как перетянут. Тебе оно красиво, идет, ты вон какая аккуратная. А маленькому, может, неудобно. И врачу неудобно тебя смотреть. Ты рубашечку надень…

Вероника, которая до этого момента была сосредоточена на своих мыслях, вскинулась с ее обычной вздорностью:

– Что вы все время лезете ко мне? Какое вам дело? Это специальные лосины, из бутика для беременных, они сорок евро стоят, ясно? И чего это вы мне тыкаете? Чего вы меня нервируете? Вы не врач, ваше дело, вон – тряпка! И швабра! Я понятно выражаюсь? Черт знает что!

Прокофьевна с искренним недоумением смотрела на злючку:

– Ой! И черта поминать не надо бы! Не надо, дочка! Ты же беременная. Не чертись! Нечистого помянешь, а он – вот он, тут как тут!

На этих словах белокурая бестия прищурила глаза:

– Хватит всякую ерунду городить! Я на вас врачу пожалуюсь!

Поняв, что неуравновешенная мамочка просто не слышит ничего из того, что ей говорят, Прокофьевна развела руками:

– Ну, тогда ты первая будешь, кто на меня пожалуется! За сорок-то лет работы!..

Однако это не впечатлило вредную Веронику:

– Но не последняя, я так думаю! – отрезала она и удалилась в палату, еще раз смерив маленькую старушку взглядом.

Та осталась стоять с зажатой в руках тряпкой. Озадаченно посмотрела на эту тряпку и, махнув рукой, снова взялась за работу. В конце коридора показалась Наталья Сергеевна. И у старушки немножко отлегло от сердца: была бы Наташа тут рядом, чуть раньше, уж она бы ее в обиду не дала. Ни за что бы не дала.

* * *

В четвертую палату вернулась с УЗИ Соня. Аккуратно свернула пеленку, положила ее в тумбочку и рассказала подругам по палате новость:

– А сегодня невесту из ЗАГСа прямо привезли.

Катя спросила:

– Переволновалась? Или уже на сносях?

Соня пожала плечами:

– Да срок приличный, ну, может, чуть меньше, чем у меня…

Ксения заметила:

– Сейчас многие вот так, до последнего с ЗАГСом тянут.

Соня кивнула, соглашаясь:

– Да потому что по залету женятся. Что, не так?

Катя примирительно проговорила:

– Да ладно, девочки… Залет… Все равно же любовь. Залета одного маловато, по-моему, чтобы пожениться.

Веселая Ксения подтвердила:

– Это точно. И с залетами не женятся, если не хотят. А многие и вообще в ЗАГС не ходят, принципиально. Большое дело – штамп в паспорте! Так уж, дань традиции…

Катя посмотрела на девчонок с веселой укоризной в глазах:

– Но ведь неплохая же традиция, а?

И, отвернувшись к окну, вспомнила…

* * *

Семейный праздник был в разгаре. Бегали вокруг порядком разоренного стола дети, куда веселее и оживленнее разговаривали взрослые. Благостный гурман Кирилл пересел поближе к жене… Приехавший позже всех на родительскую свадьбу старшенький, студент Валерка, привез с собой подружку – миловидную длинноногую студенточку-горожанку, которая очень симпатично смущалась, когда Валеру в который раз за вечер спрашивали, «как невесту зовут».

Настоящая, серебряная «невеста» тетя Галя встала со своего места и обратилась к сидящим за столами гостям:

– Ну что, родня! Спасибо, что пришли к нам с Петей на свадьбу, большинство – во второй раз… Принесли нам подарки, спасибо, все пригодится… А я тоже хочу вам подарок сделать. Вернее, не всем, а только женщинам – большим, маленьким, невестам, замужним… Мы с дочками сами делаем… Оля, принеси!

И Оля вынесла из глубины дома большую плетеную корзинку, полную самодельных куколок – из намотанных на палочку тряпочек, с поднятыми кверху руками, – начала обносить всех гостий. Остановившись возле Кати, долго выбирала и, наконец, протянула ей куклу-маму с куклой-дочкой, держащейся за подол.

Галина с удовольствием наблюдала за ловкой дочкой, которая быстро раздала куколки-обереги…

– Вот, мои дорогие. А куклы – со значением: чтобы руки вы не опускали! Пока мы с вами рук не опускаем, семья и держится. И желаю вам всем дожить до своих серебряных и золотых свадеб.

Катя растрогалась от этих простых слов, наклонилась к плечу Кирилла, а Жужа, как будто прочувствовав волнующий момент, лизнула свою «маму» в лицо… А Катя встретилась глазами с невестой-студенточкой, и в какое-то мгновение между ними возникло тонкое взаимопонимание. Они обе были немного чужими здесь, в деревне, и в то же время – своими. Потому что эти люди, сидящие вокруг, были их родней: для Кати – настоящей, для Валеркиной подружки, возможно, будущей…

* * *

Наташа стояла возле сестринского стола, на котором лежала пачечка листков со свежими анализами, и читала строчки, написанные на таком же желтоватом листочке, на чистой стороне:

… Нам в Книге Судеб не дано читать,

Ну и не надо: знать – не интересно.

Когда словам просторно, чувствам – тесно,

Мы не гадаем, наш удел – мечтать.

Она и не заметила, что читала стихи вслух… Оглянулась по сторонам. Из ближайшей палаты выплыла и прошествовала далее санитарка Елена Прокофьевна. Наташа окликнула ее:

– Елена Прокофьевна! Вы не заметили, кто анализы из лаборатории принес?

– Таня, вроде. Или Света? Кто-то из сестер, как всегда. А что? Потерялось что-то?

Наташа улыбнулась, глядя в пол:

– Да нет, нашлось…

* * *

…По двору под окнами отделения, не торопясь, шла небольшая семейная группка: молодой человек с двумя чем-то наполненными пакетами, две девочки-подростки и мальчик лет пяти. Все четверо были повязаны одинаковыми шарфами, только у мужчины он виднелся из ворота куртки. Девчонки вели малыша за руки, мужчина на ходу набирал номер на телефоне…

В четвертой палате Катя стояла и смотрела в окно. Первая увидела идущих по двору посетителей:

– Господи, как на Буслов моих похожи издалека… Но дядя Петя, видно, с утра один приезжал. Он такой, ранняя пташка…

И тут у Ксении на тумбочке зазвонил телефон. Она приняла вызов, приподнимаясь на кровати:

– Что, уже пришли?

Ксения подошла к Кате и тоже стала смотреть в окно:

– Вижу, вижу… Молодцы. И Виталика привели, зайки вы мои… Сейчас спущусь. Вы во двор идите, налево…

Катя все смотрела на Ксенину семью:

– Слушай, а мне и правда показалось: мои из деревни приехали!.. Это я, наверное, просто соскучилась… – Катя бросила взгляд на часы. – О, скоро уже Кирилл придет.

* * *

Веселая Ксения как могла быстро шла по коридору: не терпелось обнять своих…

А на весах стояла капризная Вероника, пытаясь двигать гирьки, что у нее плохо получалось. Обводя сердитым взглядом окрестности, Вероника сканировала, как из ординаторской вышла Вера Михайловна, и властно, тоном, не терпящим возражений, обратилась к ней:

– Доктор! Подойдите, пожалуйста. Что-то у меня не выходит тут…

Вера Михайловна без лишних разговоров передвинула гирьки как надо и объявила результат:

– Пятьдесят восемь килограммов триста сорок граммов. Сколько вы весили до беременности?

– Пятьдесят два-три, вот так…

Вера Михайловна улыбнулась:

– Ну, значит, все нормально. Хорошо набираете, не переедаете, не отекаете.

Вероника скривила полные губки:

– Да что вы такое говорите! Придется поработать над собой. Фитнес, сауна, бассейн, – и ткнула пальчиком в живот, – я уже в ужасе от всего этого жира… Сама кормить не буду! И грудь перевяжу, однозначно. А то знаете, обвиснет потом, а маммопластику… не хотелось бы.

Вера Михайловна с терпеливой улыбкой посоветовала:

– Даже не думайте об этом. Надо, обязательно надо кормить. Сейчас во всем мире тенденция: кормить до тех пор, пока есть молоко. Даже голливудские звезды кормят своих детей грудью!

Вера Михайловна намеренно помянула голливудских мамочек: должны же быть у этой гламурной первородящей какие-то авторитеты… М-м, нет, хотя бы – кумиры!.. Но Веронику переубедить ни в чем было невозможно: она, как всегда, все знала лучше других:

– Ну да, конечно! Чужой грудью они кормят! Кормилиц нанимают, мексиканок! А свою грудь страхуют на миллион долларов. И вообще: что сравнивать? Как у них, как у нас! Там все на высшем уровне: аппаратура, условия, уход, персонал.

Не замечая, как едва заметно нахмурилась Вера Михайловна, Вероника запальчиво продолжила:

– Да, кстати, о персонале. Ходит тут у вас старушонка одна… Полтора метра вредности. Покемон в юбке! У меня и так нервы на пределе, а тут… Постоянно третирует меня какими-то своими неуместными замечаниями. С персоналом нужно работать! Она не медик, просто уборщица, а суется с советами.

Вера Михайловна выслушала эту тираду, уже совсем нахмурив брови:

– Одну минуточку… О ком идет речь? У нас нет никакой вредной старушонки. Вы ничего не перепутали?

Вероника привычно вскинулась:

– Ну да, конечно, нет! Противная такая, мелкая, – она даже скорчила гримасу, изображая Прокофьевну, как ей самой показалось, очень похожую на оригинал, – указывает, куда идти, чего делать. Я ее, разумеется, не слушаю: еще чего не хватало. Но пусть свое место знает. Ведьма старая! Представьте: я ей еще замечание делаю, а она огрызается! Чуть ли не чертом меня назвала! Да! Вы же – палатный врач, вот и разбирайтесь! Или мой муж разберется!..

Врач очень внимательно посмотрела на Веронику, а потом сказала довольно строго:

– Пожалуйста, пройдите в палату. С нервами, я вижу, у вас действительно проблемы. Советую вам отдохнуть. Я пропишу успокоительные. Потому что… Я лично не знаю никакой мелкой вредной въедливой старушонки, работающей в нашем отделении.

Не привыкшая к строгости Вероника опасливо посмотрела на Веру Михайловну:

– Мне что, показалось, что ли? Хотите сказать, глюки? У меня, конечно, токсикоз, но галлюцинаций нет! Вы меня разыгрываете?

Вера Михайловна отрицательно покачала головой:

– Я просто говорю, что никого похожего на ту, о ком вы говорите, у нас нет. Вот и все. А нервничать вам вредно. И не только вам, но и ребенку вместе с вами. Я вам пропишу слабое успокоительное на растительной основе. Будете принимать после обеда и перед сном.

И повернулась, чтобы уйти. Хмурая Вероника бросила ей вслед:

– Только вот не надо из меня дуру делать!

Вера Михайловна тут же обернулась на эту реплику, и выражение ее лица заставило Веронику осечься. Она слезла с весов, сразу утратив превосходящую позицию, и надменно прошествовала мимо врача по коридору.

Зашла в свою палату, закрыла дверь и еще раз громко сказала, обращаясь к двери:

– И не надо дуру из меня делать!

И с видом непокоренной героини обернулась к сопалатницам, которые смотрели на нее с легким недоумением… На их лицах было четко написано: «А кто же ты еще?…» Ну, по крайней мере, обиженная на полмира Вероника именно это прочитала.

* * *

В дверь приемного покоя с независимым видом, в пуховике «Коламбиа» вошел симпатичный молодой человек. Жестом фокусника он достал из кармана белый халат и набросил его прямо на плечи. Его, такого уверенного и решительного, никто не задержал и не спросил: «Кто? Куда? Зачем?».

Он прошел через коридор и свернул к пожарной лестнице. Быстро, пружинистой спортивной походкой, перешагивая через две, а то и три ступени, поднялся на второй этаж…

Возле двери, ведущей в отделение патологии, его уже ждала Катя.

– Ух!.. Пришли! – сказал Кирилл и расстегнул куртку, откуда тут же высунулась мордочка Жужи, которая принялась тоненько взвизгивать от восторга.

Катя потянулась губами к Жуже, а Кирилл такими же вытянутыми в трубочку губами уперся жене в темечко.

– Тише, Жуженька! Тише, девочка моя! Котенька!.. – сюсюкала Катя.

Кирилл деликатно кашлянул:

– И она… собака, а не кот… И я… муж, между прочим…

Катя, не отнимая рук от собачки, нежно обняла Кирилла, несколько раз поцеловала, а тот прижал ухо к ее животику и негромко спросил:

– Ку-ку! Ты там как? Отзовись…

Катя рассказала:

– Он по утрам стучится. То ручкой, то ножкой. Сейчас спит. У него тихий час…

И в этот трогательный семейный момент на лестницу неожиданно вышла Прокофьевна с кипой белья в руках. Увидела Жужу, всполошилась…

– Ой, что же это вы собаку-то с собой привели… Нельзя, не положено! Уносите, давайте, пока врачи не увидели. Да как это вы сюда псину протащили?

Катя прижала умоляюще руки к груди:

– Они на минуточку! Сейчас уже пойдут…

Симпатяга Кирилл улыбнулся старушке:

– Она привитая, – оценив доброе лицо Прокофьевны, решил рассмешить бабку он, – это наша старшенькая, Жужа.

Но номер не выгорел:

– А вот ты не шути так, нехорошо.

И тут же направилась по своим делам, с осуждением качая головой. И вдруг обернулась, решив тоже пошутить по-молодежному:

– Похожа на тебя старшенькая-то – вон, какая глазастая! – и объяснила: – А теперь это я пошутила!..

Тихо, по-старушечьи засмеялась и ушла. Кирилл и Катя переглянулись и снова обнялись. Жужа, чье тщедушное тельце пришлось в самую середину их объятий, судя по мордочке была абсолютно счастлива…

* * *

Вера Михайловна заполняла журнал дежурств, сверяясь с какими-то записями в компьютере. Вошел Бобровский и буквально упал на диван.

Вера Михайловна мельком подняла на него смеющиеся глаза: вспомнила его гусарские «заходы» перед операцией.

А тот как будто ничего уже не помнил:

– Есть что-нибудь новенькое?

Вера Михайловна пожала плечами:

– Все новенькие приняты, рожать никто не просится. С невестой все в порядке, типичные предвестники родов, выкидыша не будет.

Бобровский покивал, заботливо осведомился:

– А жених как?

Вера встала со своего места, пересела на диван:

– Жениха не осматривала, думаю, тоже пришел в себя. Да, вот еще кстати… стихи…

Завотделением округлил глаза:

– Какие еще стихи?…

Вера с улыбкой, мечтательно произнесла:

– Лирические!

Владимир Николаевич, в общем, чуждый сантиментов, нетерпеливо уточнил:

– Ну-ну. Стихи, – посмотрел выжидательно на все еще мечтательную Веру, – Верочка, у нас тут проза жизни большей частью. Не томи, причем стихи? Кто пишет-то? В стенгазету, что ли?

Вера Михайловна рассмеялась:

– Скажешь тоже. Ты бы еще другой поэтический сборник – «Медицинский вестник» – вспомнил. Кто пишет – не знаю… Не знаем. Наташу кто-то стихами забрасывает. Хорошими, кстати… На бланках анализов пишет.

Владимир Николаевич захохотал:

– А творения – не про анализы, надеюсь?

Вера укоризненно посмотрела на весельчака в белом халате:

– Про любовь.

Переставший смеяться Бобровский посмотрел на нее с извечной иронией мужчины, не способного до конца постичь странности женщин: типа, и что им только в голову не придет, да еще на рабочем месте…

– М-да. «Я вас любил, любовь еще, быть может…» – резюмировал Владимир Николаевич, – и на бланках… Без подписи, конечно?… Оригинал. Ну, у меня алиби: я не поэт, к сожалению. Я, как в старом анекдоте: «про заек…», про разных, сплошь беременных таких заек…

* * *

В дверь четвертой палаты заглянула Прокофьевна:

– Мамочки, кефир!

Катя Павлова отложила книжку, положила ее на тумбочку: это какая-то техническая литература. Ее соседка Соня положила на стоящую рядом тумбочку книжку в «розовой» обложке. Обе спустили ножки с кроватей, посмотрели друг на друга с улыбкой. Соня сказала Кате:

– А мой кефир не любит. Икает потом…

Катя в ответ погладила животик:

– А мой вроде ничего, пьет…

Компания из четвертой влилась в забавное пузатенькое шествие по коридору: из палат не спеша выходили мамочки, направляясь к столовой со своими разномастными кружечками…

Мамочка Ксения несла свою наполненную кружечку в палату: хотела выпить перед сном. Шла медленно и осторожно, но тут в кармане ее халатика зазвонил телефон. Когда Ксения доставала телефон, кружка немного наклонилась и из нее немного вылился на пол кефир…

Ксения ойкнула, а в телефон сказала:

– Мама, привет… Слушай, я тут кефир пролила, подожди секундочку…

Мимо шла медсестра Таня, к ней Ксения и обратилась:

– Извините, я тут пролила немножко…

Таня кивнула на ходу:

– Не страшно… Сейчас Прокофьевне скажу.

Ксения заговорила снова в телефон, уходя дальше от оставшейся на полу небольшой лужицы:

– Мама, ну, все в порядке. Да, были… Да сытые они, сытые! Девчонки же готовят…

* * *

…Тем временем из своей палаты (пункт А) с важным видом и изящной чашечкой в руках выплыла Вероника. Она, как всегда, была при полном параде, подмазанная, гладко причесанная, да еще и по случаю вечера – в сабо на каблучках-рюмочках…

…из бокового коридора (пункт Б) с маленьким ведром и покорностью во взоре одновременно неторопливо выдвинулась Прокофьевна…

…они почти сблизились, но Вероника буквально на полшага опередила Прокофьевну, для того чтобы…

…неловко поскользнуться на разлитом Ксенией кефире и…

…нелепо взмахнув руками…

…угодить прямо в подставленные руки оказавшейся сзади Прокофьевны…

– А-ай!.. – запищала так и не упавшая Вероника, цепляясь за старушку. Та держала крепко:

– Держу, держу, дочка!..

Вероника, наконец, выровнялась. Изящная туфелька-сабо валялась рядом. Вероника мигом оценила ситуацию и тут же вышла из себя:

– Кто это разлил? Черт, чуть не упала!

– Да не чертись ты, доча!.. – опять начала увещевать ее Прокофьевна. – Ну, пролил кто-то кефир, ну и что? Не упала же ты…

Вытерла тряпкой ее туфельку, наклонившись, поставила прямо перед ней.

Вероника – первый раз на памяти Елены Прокофьевны – немного смутилась и еле слышно произнесла:

– Спасибо… бабушка. Я испугалась очень…

Старушка расплылась в своей доброй улыбке. Она несмело протянула к мамочке морщинистую свою руку, ласково погладила по худенькому плечу:

– А ты не бойся. Нечего бояться тут. Туфельки-то попроще надень, тапочки. А то каблуки скользят. Тут и кефир не нужен, чтобы брякнуться.

Вытерла насухо пол и повернулась, чтобы уйти. Вероника заметно растерялась… И вдруг начала тихо плакать, прислонившись спиной к стене. Прокофьевна не услышала, а скорее, почувствовала это и вернулась. Но утешать Веронику не спешила, зная взрывной характер девушки. Стояла рядом, слушала тихие всхлипы… Та, вновь увидев перед собой сочувствующие глаза, принялась жаловаться…

– А если бы я упала… Нет тут порядка… Я завотделением пожалуюсь, главврачу. И выше!.. И мужу… Я же чуть не упала…

И тут на лице Прокофьевны появилось такое выражение, как будто вдруг она что-то поняла…

– А он часто… приходит, муж-то? – спросила она вполголоса.

Вероника посморкала носик:

– Да я тут всего… целых три дня… уже лежу, – пере вела дыхание, – нет, не приходил. Звонит только. У него все дела какие-то… Договоры-переговоры… Он бизнесмен.

Прокофьевна понимающе покивала:

– Ну, ничего, придет… Вот завтра и придет.

Вероника передернула плечами и ничего не ответила.

Шмыгнула носом, утерла слезки и уже не так самоуверенно пошла со своей хорошенькой чашечкой в столовую.

Потом что-то – может быть, совесть? – заставило ее оглянуться. Но коридор уже опустел. Даже влажного пятна на полу не осталось от ее «галлюцинации»…

* * *

Вера Михайловна собиралась домой. Достала из ящика стола и, подержав в руках, положила в сумочку свою косметичку. Потому что подумала и не стала красить заново губы: а пусть Сережка поцелует, не боясь запачкаться или «размазать»…

В кабинет заглянул Бобровский:

– Вера Михайловна! Интернов забирают у нас, подпишите им документы. И пару слов от себя в качестве отзыва. Проходите, ребята…

Вошли – Саша и Лера, Сосновский и Кошелева. Лера – веселая, как птичка, Саша… Хм, а Саша – не очень…

Вера Михайловна взяла протянутые ей парнем бумаги. Пролистала, бегло прочитала, вскидывая время от времени на ребят внимательные глаза:

– Ну что, понравилось у нас? Или в гинекологии интереснее?

Лера радостно прочирикала:

– В родильном интереснее всего. Каждый день – что-нибудь новенькое! Кто-нибудь, вернее!..

А вот парень молчал. И вдруг Вера заметила, с какой тоской посмотрел он на фото, стоящее у Веры Михайловны на столе, то, на котором стояли вместе она сама, Наташа и медсестра Таня.

Вера написала отзыв о практике сначала в Лериной брошюрке, потом в той, что принадлежала Саше Сосновскому. Коротко посмотрела на него: сколько ему – года двадцать четыре… пять… Вера спрятала улыбку и решила проверить догадку…

– Ну, вот, все готово. У вас еще есть время, чтобы определиться с выбором. Знаете, есть такие стихи: «Что предначертано, то сбудется само».

Саша Сосновский отвел глаза от фото и встретился взглядом с улыбающимися, все понимающими глазами Веры.

– Так что, может, еще будем работать вместе, – продолжала она, – а вы – молодцы, старательные, исполнительные, инициативные. Можно сказать, талантливые… Всем тут понравились. Спасибо вам за помощь, за сотрудничество.

Вера встала и протянула ребятам дневники. Они направились к двери.

Саша у порога обернулся, немного даже поклонился:

– До свидания.

Вера Михайловна приветливо кивнула:

– Всего хорошего!

Парень как будто еще что-то хотел сказать или спросить, но тут у Веры Михайловны зазвонил телефон.

– Приехал? Все, бегу… – сказала она в трубку.

А Саша вышел.

* * *

Вера прибежала от дверей приемного покоя к машине, села на переднее сиденье, звонко поцеловала мужа:

– Поехали!

– Поехали, Гагарин мой любимый… – ответил Сергей, включая зажигание и плавно отъезжая в сторону ворот.

Вера тихонько засмеялась.

– О, чуть не забыл! Открой-ка бардачок…

– Ух, ты!.. – Вера открыла бардачок, а там лежало большое, как мячик, и очень красивое яблоко. Она взяла его, понюхала, прижала глянцевый бочок к щеке и в тот же миг вспомнила, что вкусное подношение Бусла забыла в ординаторской. Ну, не возвращаться же! – Спасибо… Целый день так хотелось яблочка…

Вера повернулась, с улыбкой посмотрела в окно…

И, уже выезжая за ворота, увидела, как долговязый интерн Сосновский стоял, прислонившись к турникету, курил и неотрывно смотрел на дверь…

* * *

А оставшаяся на дежурство Наталья Сергеевна стояла рядом с кроватью Вероники Кругликовой и меряла ей пульс, сверяясь со своими часами. Та терпеливо ждала, что скажет врач.

– Все нормально, не волнуйтесь, – сказала Наташа, отпуская руку Вероники, – ну, ничего, бывает… Слава богу, Елена Прокофьевна оказалась в нужное время в нужном месте. Как обычно, впрочем…

И повернулась, чтобы уйти.

Мамочка, стоявшая у окна, сказала:

– Девочки… Вон там чей-то муж стоит. Уже час, по-моему…

Наталья Сергеевна, мельком глянув в окно, уточнила с улыбкой:

– Это чей-то будущий муж. Не женат еще. Наш интерн, Сосновский Саша… – и открыла дверь.

Вероника еще спросила ей вслед:

– А у меня не будет преждевременных родов? Мало того, что токсикоз, так еще и этот случай…

Наташа покачала головой:

– Из-за этого случая – нет. По показаниям у вас будет кесарево сечение. В двадцатых числах июля, если не ошибаюсь. Плюс-минус один день…

* * *

…Наталья Сергеевна вышла из палаты, закрыла за собой дверь. Шла по коридору в сторону ординаторской, глядя в уже потемневшие окна. И каждый раз видела внизу, во дворе, огонек сигареты в руке стоящего «в карауле» интерна Сосновского.

И вдруг заметила, что он покинул свой пост и тоже переместился.

Она остановилась. И интерн остановился тоже. Он явно видел ее: в коридоре ярко горел свет, а на улице все чернее сгущались сумерки… Наташа подошла к окну и внимательно посмотрела на парня. Потом негромко, как девчонка, рассмеялась и толкнула дверь ординаторской. Там, на столе, лежал в ее папке еще один опус, написанный на оборотной стороне кардиограммы Кати Павловой.

Наташа села за стол и вполголоса прочитала стихи интерна Сосновского:

Ты попадешь под счастье, как под дождь:

И ни плаща, ни зонтика, ни крыши!

Нежней любовь, когда ее не ждешь,

Светлей она, когда ее не ищешь…

Глава пятая

Плюс-минус один день

Бывает ли так, что двое мужчин соперничают… в одностороннем порядке? То есть когда один всерьез считает другого соперником, но не догадывается, что это взаимно? Правильный ответ: да, бывает.

Пример: Владимир Николаевич Бобровский въехал в больничный двор за несколько минут до того, как Сергей Анатольевич Стрельцов привез на работу Веру. И значит, сегодня он вышел победителем в маленьком негласном соревновании «Кто раньше?», которое проводилось во дворе Большого Роддома каждое утро, примерно около 8.00. В течение уже… да, уже многих лет.

Однако радость от утренней победы у Бобровского была недолгой: заглушив мотор, он увидел, что в это же время со стороны ворот к корпусу быстрым шагом подходит Вера Михайловна Стрельцова. Одна. Без мужа.

– Верочка, а почему пешком? – спросил вместо приветствия Бобровский.

Вера Михайловна ответила:

– Здравствуйте, Владимир Николаевич. Сергей сегодня встречает какую-то делегацию в аэропорту, уехал еще два часа назад. Да я и на маршрутке не опоздала. Не опоздала ведь?

Благодушно настроенный начальник милостиво ответил, забыв про еженедельные дисциплинарные разборки с коллективом:

– В нашей с вами работе, Вера Михайловна, и торопиться нужно не спеша. Так что, все нормально…

Вера, которая ничуть не обольщалась по поводу сиюминутного демократизма Бобровского, улыбнулась в ответ. Она просто не могла отделаться от навязчивой мысли, что Сережка сейчас накручивает себя в ожидании больших и малых косяков на стройке: как же, он ведь не привез, как положено, Веру на работу, теперь – край…

В этот момент на территорию больницы на повышенной скорости въехал красный «форд-сиерра» и резко остановился у входа. Буквально через несколько секунд к этому же месту, с сиреной и мигалкой, подъехала машина ГАИ, из которой выскочили сразу два бравых инспектора.

Все это время Бобровский и Вера молча наблюдали за происходящим, переводя взгляды с одной машины на другую. Один из инспекторов шустро подбежал к нарушителю на «форде», резко открыл водительскую дверь и замер с изумленным выражением лица. Потому что за рулем сидела и мрачновато смотрела на гаишника исподлобья сильно беременная женщина. Затем лихач на сносях с заметным усилием вылез из машины и выжидательно встал возле своего авто, для удобства поставив одну руку на бедро, другую – на капот. Получилась почти угрожающая, в сочетании с выдающимся животом, поза. Гаишник сначала развел руками, а потом как-то безнадежно посмотрел на подошедшего товарища. Что-то буркнув водителю и кивнув друг другу, рыцари полосатого жезла ретировались. Вж-ж-ж – и их не стало. А женщина, хлопнув дверью и пиликнув пультом, с достоинством направилась к приемному покою.

Водительская солидарность – большое дело, поэтому Бобровский с улыбкой констатировал, обращаясь к Вере:

– О как! Мадам Шумахер! Наш клиент.

* * *

Вера и Бобровский шли по коридору молча. Вообще-то им всегда было о чем поговорить, поэтому Владимир Николаевич спросил осторожно:

– Верочка, а ты чего такая смурная? В маршрутке нахамили? Или… Дома-то все в порядке?

Вера не была расположена откровенничать, поэтому ответила банально:

– Нормально все. Погода какая-то безрадостная. По солнышку соскучилась, наверное. А ты чего весь светишься?

Бобровский не стал отрицать:

– Жизнь прекрасна и удивительна, Верочка, а главное, полна приятных неожиданностей. Вот сейчас мы с тобой дверь откроем, а там…

Вера прищурилась:

– Ну, за этой дверью я примерно все сюрпризы знаю. А вот с вами произошло что-то из ряда вон выходящее. Я права? Мне выдвинуть рабочие версии или сами расскажете?

Бобровский усмехнулся:

– Ничего-то от тебя не утаишь. Ладно, пока только между нами. Мне предложили стажировку в Германии, в клинике Эссена. Представляешь, один из крупнейших медицинских центров Европы – история, традиции, инновации! Есть, оказывается, такая программа обмена для специалистов. Мы к ним – они к нам.

Вера сразу оценила новость по достоинству:

– Да, заманчивое предложение. Я тебе завидую, Бобровский.

Завотделением согласился с мнением Веры:

– Я тоже подумал, а не первое ли апреля сегодня? Вроде нет. И на розыгрыш не похоже: мне уже список документов продиктовали, нужно готовить… В общем, настроение у меня сегодня отличное!

Вера Михайловна вздохнула:

– И когда вы нас покинете, доктор? Когда все определится? К чему нам готовиться?

Бобровский вновь засиял, как звезда Альтаир:

– Cказали – до конца этой недели. Ну, плюс-минус один день.

* * *

– В пятую еще одну мамочку возьмешь? – спросила Наташа у Веры Михайловны.

– Возьму, – ответила Вера, – Рыжакова родила, место есть.

Для решения этого простого вопроса им хватило пятнадцати секунд.

Трудные вопросы появились, когда решение вступило в силу…

* * *

Лиза Тарасова с детства была «жаворонком»: просыпалась всегда в одно и то же время, в 6.30 утра. Зимой, летом – без разницы, ей и будильник был не нужен. Девчонки в палате спали «до упора»: пока не разбудят медсестры, они не встанут. Хорошо, что Лизина кровать стояла рядом с дверью: через дверное стекло проходило много света, можно было читать, никому не мешая…

Рита Королькова, очень ранним утром возникшая в проеме двери палаты номер пять, сразу понравилась Лизе. Наверное, тем, что очень уж эта женщина была не похожа на саму Лизу: высокая, с длинной стройной шеей, с короткой, цвета пшеницы, мальчишеской стрижкой. Если бы Лиза даже всю жизнь тренировалась, так ровно держать спину у нее бы не получилось. А еще у Риты была такая горделивая головка, такая красивая улыбка… Она вела себя так, как будто на нее нацелилась фотоаппаратами целая толпа репортеров, и никак нельзя допустить, чтобы хоть один кадр получился испорченным. Не позировала, а просто так у нее получалось.

Такая же беременная, такая же ненакрашенная, и тапочки такие же, без каблуков, и куча пакетов в руках: с сумками в отделение нельзя… А вот, однако, даже в этих интерьерах, даже с этими клунками, – стильная, элегантная, изысканная даже. Обернулась, прежде чем закрыть за собой дверь, и негромко сказала «спасибо», видимо, медсестре, проводившей ее…

Невысокая, аккуратненькая, очень женственная Лиза, миловидное лицо которой украшали большие и, на первый взгляд, наивные голубые глаза, тоже понравилась Рите.

Так кудрявым от природы женщинам нравятся чьи-то прямые волосы…

– Доброе утро… – шепотом поздоровалась Рита, увидев, что двое из троих мамочек в палате еще спят, – я к вам…

Лиза, закрывая книгу, которую читала до этого момента, тоже тихо ответила:

– Добро пожаловать… Да не надо шептать. Девчонки после уколов спят, но все равно скоро уже Прокофьевна разбудит, завтракать пойдем. Сейчас таблетки принесут…

Рита осторожно села на краешек постели, глубоко вздохнула:

– Мне тоже навыписывали всего в приемном покое… Но если честно, то вполне достаточно, что «скорая» вколола. Я по «скорой» сюда… А сейчас уже лучше, уже все нормально. Я бы лучше дома полежала.

Лиза согласно покачала головой:

– Перестраховываются… Но знаешь, если на нашем сроке есть проблемы, лучше здесь, все же – под присмотром специалистов. А дома – только близких пугать, да «скорую» вызывать.

Рита приподняла одну бровь:

– Ну да, если дома есть кого пугать… Ой, забыла совсем: меня Рита зовут.

Лиза улыбнулась:

– Я Лиза. Очень приятно.

* * *

Как и следовало ожидать, известие о предстоящей зарубежной стажировке Бобровского могло порадовать только самого Бобровского.

Наташа выслушала новость с нахмуренным лицом:

– Нет, ну что это такое? Только забрезжит какая-то слабая надежда, и вот, на тебе – стажировка.

Вера, тут же почувствовавшая себя «черным вестником», сказала примирительно:

– Ненадолго же. Ничего, его за эти две недели ностальгия замучит. Вернется с новыми силами и, возможно, все будет по-новому… Большое видится на расстоянии.

Наташино лицо даже разгладилось от подступившего возмущения:

– Вера, что ты со мной так разговариваешь, будто я больная? Или беременная? Мне вполне можно правду говорить – у меня психика устойчивая, выдержу. Я с тобой, как с подругой, а ты со мной, как психотерапевт с невротиком.

Вера Михайловна предпочла ничего не отвечать на эти слова, только кротко посмотрела в потолок… Но долго любоваться побелкой не удалось: в ординаторскую вошел герой дня.

– И с победным отрывом в пять минут, в зеленой пижаме лидера доктор Бобровский сегодня первым приступил к работе. Или вторым?

Подчиненные с олимпийским спокойствием пропустили мимо ушей дисциплинарный заход начальства. Вера Михайловна, выкладывая мобильник из сумочки на стол, сказала:

– Прямо завидую тебе. Настроение бодрое, чемоданное… Сразу в отпуск хочется, на тебя глядя.

– А, не завидуйте! Во-первых, я не в отпуск. Но настроение, конечно, чемоданное, сам я тоже бодрый, вот только… Есть у меня кое-какая проблема.

Наташа быстро изменила кислое выражение лица на сочувствующее и, с тайной надеждой, что это по-настоящему серьезная проблема, спросила:

– Серьезное что-то?

– Для меня – да. У тебя вот, Наташа, как с языком?

Наташа, оглянувшись на зеркало, кокетливо высунула язычок:

– Нормально. Налета нет.

Бобровский, иронически подняв бровь, уточнил:

– Шпрехен зи дойч, я спрашиваю?

Наташа, слегка откашлявшись, ответила специальным голосом, похожим на голос из звукового приложения к учебнику:

– Йес, ай ду, в смысле – спик инглиш. Со словарем.

Бобровский печально покачал красивой головой:

– Вот и я – со словарем. Или – словарь со мной? Короче, давно это было, когда я по-немецки хоть что-то связное мог сказать. Хотя бы: «извините, я учил». Да…

Владимир Николаевич сделал задумчивый круг по ординаторской: подошел к окну, пощупал зачем-то лист герани, отчего в воздухе разлился ее тревожный резкий запах, потом продвинулся к стеллажу с историями болезни, последним пунктом стало зеркало. Бобровский пятерней поправил прическу, и только затем его внимание вновь было обращено к сотрудницам:

– У меня, собственно, и в личном деле указано – «со словарем». Я так думаю, что когда мою кандидатуру утверждали, никто особо и не заморачивался на этом. За что, конечно, большое всем спасибо. Но нужно срочно что-то делать с языком. А то толку от моей стажировки будет с гулькин нос.

Вера Михайловна, как ни крепилась, больше молчать не могла и начала подтрунивать:

– Подумать только! У Владимира Николаевича Бобровского возникла проблема с его острым язычком!.. Латынью – владеет! Русский разговорный – в совершенстве, хоть преподавать иди! А вот язык Гете и Шиллера – только со словарем. Ну и что, как будете наверстывать упущенное, герр Бобровский?

Гордо расправив плечи, чем вызвал у молчаливой, как никогда, Наташи острый приступ влюбленности, Бобровский парировал:

– Натюрлих, наверстаем, – общими силами. Цузамен, так сказать. Я, Верочка, верю в коллективный разум!

* * *

Спустя двадцать минут и две консультации Бобровский двигался по направлению к своему кабинету. Навстречу шла Прокофьевна со своей обычной машинерией – ведро, швабра, объемная тряпка…

Приветливо кивнув Бобровскому, старушка выразительно произнесла:

– Хенде хох, Владимир Николаевич!

Бобровский живо сгруппировался и ответил в тон:

– Рот фронт, Елена Прокофьевна! Гитлер капут!

Отойдя два шага, он поравнялся с сестринским постом и произнес вполголоса, усмехнувшись:

– Вот за что люблю свой коллектив: все про всех все всегда знают!

Повертев головой в поисках оставившей свой пост Тани, он застыл с выражением крайнего изумления на лице. Потому что к своему рабочему месту в темпе приближалась Таня. Но в каком виде: волосы всклокочены, рукав халата оторван, в глазах полная отрешенность. Она увидела, что завотделением явился явно по ее душу, и даже попыталась привести в порядок прическу. Но было заметно, что она находится под каким-то сильным впечатлением и мысли ее далеко. Она подошла к столу, достала из верхнего ящика стола расческу, двумя движениями расчесалась, одновременно скороговоркой произнеся:

– Владимир Николаевич, я вас слушаю.

– Танечка, а позвольте узнать, вы откуда, голубушка, такая… фантастиш фройляйн? – спросил Бобровский, пытаясь приладить ее оторванный рукав на место.

– Из родильного, – ответила Таня и, почтя за лучшее снять порванный халат совсем, расстегнула пуговицы, – разрешите, я переоденусь.

Бобровский кивнул:

– Разумеется. А что у них сегодня, блицкриг?

Таня посмотрела на Бобровского, недоумевая, что это он такое спросил.

– Там сегодня аврал, – пояснила она. – Сестер не хватает, меня попросили помочь довезти на каталке роженицу до родзала.

Бобровский глубокомысленно покачал головой:

– Ну, тогда это все объясняет. Татьяна, ты себя в зеркале видела? Вы что, в аварию с роженицей попали? С другой каталкой столкнулись?

Таня улыбнулась:

– Да у нее схватки усилились. Я ей говорю: держитесь за мою руку – вам легче будет. Она как вцепится, как давай меня трепать. Я везу, а она зубы стиснула и рукав рвет. Так и бежали в родзал, пока она мне рукав не оторвала… Приехали, врачи попробовали пальцы разжать – без толку. А она уже в родах, бедная девочка…

– Господи, как интересно люди живут! С огоньком! А у нас в патологии такая скукотища… Ну, ладно, иди, приведи себя в порядок. Тебя ждет девятая палата: консультацию я закончил, теперь время процедур.

Но тут в Тане сказалось пережитое нервное перенапряжение. Голос задрожал, но она спросила:

– Владимир Николаевич, я вот думаю: ну что, ничего нельзя сделать, чтобы женщинам так не мучиться?

Бобровский глянул на нее с интересом:

– Ну почему же, можно – предохраняться. Ты только нашим-то ничего не рассказывай, как ты сегодня пострадала и почему. А то рожать передумают и разойдутся по домам, останемся мы здесь совсем одни.

Таня отмахнулась:

– Скажете тоже, Владимир Николаевич.

Возникшая из своего «кабинета» Прокофьевна едва не выронила тряпку при виде Тани:

– Татьяна, ты откуда такая… модная?

«Модница» сняла халатик и протянула старушке:

– Из родильного. Прокофьевна, принесите мне, пожалуйста, новый халат, а то меня мамочки уже ждут в процедурном.

Прокофьевна приняла халатик и засеменила по коридору, ворча:

– Всежки, рожать как-то вежливее надо, что ли… А то – хрясь! Будьте любезны! Так если все рожать повадятся, так в родильном халатов не напасешься.

* * *

Пока Рита натощак досдавала нужные анализы, прошло время, а пакеты с вещичками остались не разобранными. Теперь Рита стояла возле тумбочки между кроватями и спрашивала у Лизы, уютно, как кошка, расположившейся на своей кровати:

– Так, вот эта тумбочка – моя, да?

– Нет, твоя с той стороны, – показала Лиза рукой вправо от Ритиной кровати.

– Ясно, – не стала перечить Рита и направилась к указанной тумбочке. Открыла пустой шкафчик, стала нехотя доставать и раскладывать вещи. А потом села на кровать, огорченно сложив на коленях руки:

– Даже пакеты разбирать не хочется. Не знаю, может, все же отпустят через пару дней, если попроситься?… Не хотелось бы мне тут надолго…

Лиза улыбнулась понимающе:

– Знаешь, пусть медики решают. Я сама тут недавно, но вижу: зря никого не кладут и не держат. Если зачем-то оставляют – значит, причина есть. У меня, например, точно есть причина… никуда не отпрашиваться. Мы ведь ровесницы, кажется? Тебе сколько? – она почему-то сразу поняла, что Рита не станет жеманничать – «а сколько дашь?…».

Так и случилось – Рита просто ответила:

– Тридцать один.

Лиза кивнула:

– Ошиблась, значит, немножко. Мне двадцать восемь. Ну, в общем, девчонки еще… – и засмеялась.

И Рита засмеялась, с пониманием:

– Нам, блондинкам, много глупостей приписывают – это минус, а возраст нам всегда снижают – это плюс.

Смех у Лизы оказался совсем тихий, мелодичный:

– Ты не обижайся, я совсем не это имела в виду. Выглядишь ты отлично, и совсем ты не «блондинка». То есть, блондинка, конечно… Ну, в смысле… Совсем я запуталась. А работаешь ты кем?

Рита и тут не стала уходить от ответа:

– Я юрист. Специалист по авторскому праву.

Ее собеседница, похоже, удивилась:

– Да!.. Серьезная профессия… А ты говоришь – «блондинка».

Рита под эту неторопливую беседу успокоилась и стала, наконец, раскладывать свои пожитки. Взглянула с симпатией на Лизу:

– А ты чем занимаешься?

Лиза ответила, как Рите показалось, не очень охотно:

– Для меня, если честно, главное – дом.

Внимательно посмотрев на Лизу, Рита сказала:

– А знаешь, я почему-то так и подумала… – она сделала паузу и добавила: – А вообще – для меня тоже…

* * *

…Кажется, это было только вчера. Рита с утра хлопотала на кухне, доставала из холодильника все новые деликатесы: не знала, чем бы еще угодить Максиму… Она накрывала стол к завтраку, а чувствовала себя так, будто им предстоит свадебный обед! Чайник закипел, и вместе с его победным «выстрелом»-отключением в кухню зашел Макс. Уже одетый, уже в костюме…

Сел за стол, потянул к себе Риту за краешек пестрого халата. Она просто повернулась и приникла к нему: его голова была на уровне объемного животика. Максим тут же прижался ухом к этому цветному «глобусу»:

– Как ты себя чувствуешь, как там мой малыш?

Рита погладила его по голове, ответила тоненьким детским голосом:

– У меня все хорошо!

Максим заулыбался, отпустил Риту:

– Ну, что за парень у нас, мамочка! Умный, веселый, боевой!

Рита уже наливала ему чай:

– А почему ты называешь его парнем? Мне даже врач пока ничего не сказал определенно. А если там девочка?

Макс придал лицу выражение важности и компетентности. Умело намазывая бутерброды себе и Рите, красиво, профессионально оформляя слой из мягкого сыра кусочками маслин и семги, он объяснил:

– Девочка у мамы красоту забирает, а сын маме красоты добавляет. Посмотри в зеркало – от тебя же глаз не отвести! Сын у нас будет, точно – сын!

Что-то в его преувеличенно оптимистичной интонации насторожило Риту:

– Максик, а чего это ты… Чего это ты так подлизываешься?

Максим возмутился – и тоже чуть-чуть с перебором:

– Подлизываешься?! Я – подлизываюсь? Я тебя люблю! Ты редкая красавица, ты умница, ты… ммм… как бы это сказать? Волшебница! Ты – лучше всех. Я тебе это говорил, говорю и буду говорить – всегда!

Лицо у Риты стало вдруг такое, что с лица Максима постепенно исчезла восторженность. А она уже и руки на груди скрестила, уже и смотрела в упор:

– Говорил-говорил. А теперь – правду и только правду.

Какое-то последнее усилие Макс сделал над собой, чтобы продолжать в прежнем духе, но внезапно потерял весь кураж и сказал очень буднично:

– Рита, мне нужно уехать дня на два… ну, на три. Максимум – на пять. Да, в общем, на неделю. В область, недалеко… Приступаем к реализации самого моего амбициозного проекта. – Макс постепенно воодушевился, снова его голос наполнился оптимизмом. – Если все получится – я в обойме топ дизайнеров нашей с тобой современности. Ты в меня веришь?

И Рита смягчилась:

– Ты же знаешь, я в тебе не сомневаюсь. Вот бы наш сын был на тебя похож…

Макс понял: он прощен, он любим, он нужен… И продолжил излагать своим выразительным голосом:

– Чтобы быть счастливым, мальчик должен быть похож на маму. Я хочу, чтобы мой сын был умным и красивым, как его мать.

Он украдкой бросил взгляд на часы, встроенные в кухонный шкаф, и начал поспешно поглощать бутерброд, быстро запивать его кофе:

– Все. Опаздываю…

Рита, так и не притронувшись к своему завтраку, встала, чтобы проводить его до прихожей. Там взяла с полки ключи от машины, протянула ему:

– Мы будем тебя ждать.

Макс после этих слов как-то сник, обнял ее крепко и прошептал, чтобы она не слышала, как прерывается его голос:

– Звони мне, если что, я все брошу и примчусь. Все брошу…

Рита погладила его по голове, нежно поцеловала:

– Не волнуйся. Все будет хорошо. Любишь?…

Макс смолчал, только крепко зажмурил глаза, как будто ему стало внезапно очень больно. Поцеловал ее в висок:

– Люблю – мое второе имя…

* * *

Лукавое лицо санитарки Прокофьевны чаще всего излучало доброту и сочувствие, но когда оно просунулось в дверь пятой палаты, то выглядело почти праздничным:

– Мамочки, в столовую! Кушать подано!

Рита, повернув лицо в сторону Прокофьевны, которая только что подала самую популярную театральную реплику, спросила у санитарки:

– А что у нас там сегодня подано?… Яйца пашот? Лазанья? Ризотто?

Веселая Прокофьевна назидательно продекламировала:

– Гречневая каша – матушка наша, а хлебец ржаной – отец наш родной, – и исчезла.

Лиза перевязала поясок халата, обернулась к остальным мамочкам:

– Ну что, пошли? – и погромче, повеселее добавила: – Рота, подъем!

Мамочка Лиля, попавшая в отделение с отеками, сказала, осторожно садясь в постели:

– Господи, Лиза! Ты бы еще скомандовала: в ружье!

Лиза переспросила:

– А почему – в ружье?

Лиля, протерев припухшие со сна глаза, объяснила:

– Это значит – «тревога».

Другая мамочка, Василиса, нащупывая ногами тапочки под кроватью, протянула лениво:

– Ну какая у нас тут тревога… Тишь, гладь и божья благодать… Сплю целыми днями, как медведь.

Лиля тоже потянулась:

– Так ведь зима… Вся природа спит… За окном все время сумерки… Не хочешь – уснешь. Привет новеньким.

Рита в ответ на приветствие помахала ладошкой, по примеру политических лидеров. Мамочки вышли гуськом в дверь и двинулись по коридору, влившись в разномастную толпу мамочек.

Лиза и Рита держались вместе, так же как Лиля и Василиса, попавшие в отделение чуть раньше. Лиза сказала, кивнув на Лилю:

– Вот ты – юрист, но с первого взгляда так на тебя и не подумаешь. А по Лиле сразу видно: девушка – из семьи военнослужащих, потомственная офицерская жена.

Рита усмехнулась:

– А ты и мужа на глаз определяешь?

Лиза таинственно покачала головой:

– Я много чего «на глаз» определяю, но про мужа Лиля сама рассказывала… Он у нее майор, по-моему. Но каких войск – что-то я не зафиксировала.

Рита решила спросить:

– Твой тоже военный?

Лизино лицо на мгновение как будто осветилось – вспомнила мужа:

– Что ты! Ни боже мой, совсем не от мира сего: дизайнер. В армии ни дня не служил, у них в театрально-художественном институте только военная кафедра была, но все равно, так по утрам мне и командует: «Рота, подъем!» Это я у него научилась.

Лиза не заметила, как Рита слегка напряглась, потому что идущая навстречу медсестра Таня тормознула мамочек:

– Тарасова, подойдите потом на пост. У вас анализ один не понравился Вере Михайловне, она сказала повторно все пересдать. Я вам направление выпишу на завтра. На сладкое не налегайте. И после шести постарайтесь ничего не есть.

Лиза, услышав об этом, нахмурилась:

– Хорошо, подойду, – и добавила, обращаясь уже к Рите: – что это еще там может быть не так?… Каждый раз пугаюсь…

Рита посмотрела на нее внимательно и спросила:

– Лиза, что-то я не расслышала: как твоя фамилия?

Лиза ответила:

– Тарасова. А что?

Рита и сама не знала, «что» – так, какое-то смутное ощущение… Но фамилия-то – Тарасова, а не…

– Так, показалось… Что мы где-то встречались раньше.

Лиза, неожиданно для Риты, согласилась:

– Знаешь, мне тоже показалось, что я тебя где-то видела. Может, мы учились в одной школе? Я 137-ю заканчивала, а ты?

Рита покачала головой:

– Нет, я 65-ю, с английским уклоном. Думала, буду переводчицей или дипломатом.

Лиза беззаботно засмеялась:

– Все мы немножко дипломаты, все мы немножко переводчицы… С мужского – на женский, и наоборот! – вспомнила про распоряжение врача и снова нахмурилась. – Что там у меня не так?… Не дай бог, опять ацетон…

* * *

Таня сидела за столом и читала конспект. Время от времени доставала яблоко из ящика стола, откусывала и, не глядя, клала обратно. Она была так увлечена чтением, что не заметила, как к ней тихо подошел Бобровский:

– Гебен зи мир айнен копекен, фройляйн Таня.

Таня вздрогнула:

– Что? Ой, Владимир Николаевич, извините, я не поняла…

Бобровский проницательно посмотрел Тане прямо в глаза:

– Татьяна, ты же у нас абитуриентка, немецкий, кажется, будешь сдавать в институт?

Таня не стала отпираться, гордо подтвердила:

– Да. Я на курсы хожу, в мед.

– Вот и отлично, – обрадовался Бобровский, – конспекты какие-нибудь есть?

Таня пожала плечами:

– Есть, конечно. Мы же все время зачеты сдаем.

Сложив руки на груди, завотделением сурово спросил:

– Ну, и какие у нас успехи по немецкому?

Таня, никак не понимая, к чему клонит Бобровский («Неужели хочет с собой на стажировку взять?»), ответила бойко:

– Ну, с языками я со школы дружу, так что без проблем. Я даже переводить могу, если надо, с голоса. Вот, однажды…

Но Владимир Николаевич жестом прервал Таню:

– Вундер шен. Это очень хорошо, что ты такая умница, – и добавил шепотом: – А у меня в институте по немецкому тройка была. Да. Несмываемый позор.

Таня посмотрела на огорченное, но от этого не менее красивое лицо милого, как никогда, Владимира Николаевича, с нежностью:

– Никому не рассказывайте… – Таня засмеялась, – я тоже не расскажу.

Бобровский несколько смущенно потер нос:

– Ты мне конспектик свой принеси завтра, ладно? Там же медицинская терминология есть, насколько я помню?

Таня эффектным жестом выдвинула еще один ящичек своего стола и протянула Бобровскому тетрадку:

– Вот, у меня все с собой.

Бобровский взял тетрадку и ласково посмотрел на Таню:

– Умница! И красавица! И помощница моя! Что бы я без тебя делал?

Таня от обилия комплиментов любимого начальника расцвела и похорошела. И, от избытка чувств, внесла еще одно встречное предложение Бобровскому:

– Владимир Николаевич, а хотите, я вам помогу! Например, могу погонять вас по топикам. Вы у меня быстро все вспомните.

Бобровский кивнул:

– Спасибо, Танюша! – и благодарно коснулся ее плечика, отметив попутно про себя, что халатик на Тане надет уже целый.

Наташа уже с утра была не в духе, и идиллическая картинка, которую она увидела на сестринском посту, оптимизма ей не добавила.

Она подошла своей танцующей походкой, резко контрастирующей с холодным выражением лица, положила перед Таней документы и довольно жестко распорядилась:

– Таня, вы, когда с Владимиром Николаевичем закончите, зайдите, пожалуйста, в девятую палату, соберите Войтенко и сопроводите в родильное отделение. Ее там уже ждут.

Бобровский, от которого не скрылось Наташино раздражение, постарался «перевести стрелки»:

– Наталья Сергеевна, простите, а что у вас сегодня по личному творческому плану?

Наташа обратила взор на потенциального командированного:

– Планов – громадье, Владимир Николаевич! Пойду выполнять и перевыполнять! Хорошего дня, коллеги. Успехов в учебе.

Бобровский, почувствовавший себя даже не студентом – школьником и лоботрясом, бросил уже вслед уходящей Наташе:

– И вам того же, Наталья Сергеевна.

* * *

Женщины с аппетитом завтракали: Рита намазывала масло на батончик, Лиля подумала и добавила его в манную кашу… А Лиза продолжила развивать свои мысли о профессиях:

– Я ведь, на самом деле, по образованию переводчик, точнее сурдопереводчик. Работала со слабослышащими, с глухонемыми, и с детками, и со взрослыми. И знаете, так научилась людей понимать… даже без слов. Я не с ограниченными возможностями людей имею в виду, самых обычных. Буквально по выражению глаз.

Рита заинтересовалась:

– Где же этому учат?

– В нашем педе, – ответила Лиза, отпив чая. – Но долго поработать по профессии я так и не успела. Вскоре после института вышла замуж и как-то… вся переключилась на семью. Муж был только «за». Он у меня очень любит, чтобы дома было вкусно и уютно.

Рита спросила вежливо, но без особого интереса:

– А кем твой муж работает?

– Максим? – переспросила Лиза и почему-то заулыбалась. – Он специалист по интерьерам. Дизайнер. Офисы и жилые помещения. Очень востребованная профессия. И он у меня очень талантливый.

Ей хотелось еще рассказать про Максима, но Рита внезапно вздрогнула, резко дернула рукой с ложкой и пролила жидкую манную кашу на стол. На ее внезапно побледневшем лице отразился ужас. Лиза прижала руку к груди:

– Рита, Рита, ты чего? Это ты из-за каши так… Да сейчас вытрут… – но Рита не реагировала, сидела с каким-то странным выражением лица и остановившимся взглядом. – Господи, я сейчас врача приведу…

Лиза встала из-за стола и со всей возможной скоростью вышла из столовой.

Рита по-прежнему сидела бледная, глядя прямо перед собой. Потом взяла себя в руки, машинально вытерла салфеткой пролитую кашу.

Лиля спросила, внимательно глядя на Риту:

– Э-эй… Ну, лучше? Что это с тобой? Давление, что ли, упало?…

Но Рита уже окончательно взяла себя в руки:

– Ага… Жизненный тонус… на нуле… Да не надо врача, сама дойду. Что-то мне, правда… не очень…

* * *

У строящегося здания стояли Сергей Стрельцов и прораб Петрович, по прозвищу «Ядерна Кочерыжка». Сергей нервно поглядывал на часы: из аэропорта отвез инвесторов в гостиницу, а потом начальство из треста взяло их под свое крыло. Ну, и где они? И где их европейская пунктуальность?

– Опаздывают гости дорогие. Долго завтракают.

Петрович всегда немного недолюбливал любые – хоть зарубежные, хоть отечественные – делегации на его стройку: как-то смещались привычные расстановки, по типу «кто в доме хозяин»:

– Сильно дорогие, вот и опаздывают, – недовольно буркнул он. – Как говорится, кто платит, тот и оркестром дирижирует.

В это время подъехали одна за другой три дорогих иномарки. Из них вышли несколько солидных, одетых слегка не по погоде, мужчин и одна девушка. Взгляды Сергея и прораба на несколько секунд невольно остановились именно на ней – высокой, тоненькой, в короткой юбочке, в сапожках чуть не до колена, на высоченных каблуках. Петровичу, кода он поглядел на ее коленки, стало за нее холодно, а Сергею в целом понравился весь ее изящный силуэт.

– А это еще что за «уно моменто?» – выдал свой интерес Петрович.

– Крановщица итальянская, не видишь, что ли, Петрович? – усмехнулся Стрельцов. – Писали же, что привезут передовиков для обмена опытом.

– Ах, передовико-о-о-в, – нехорошо скривился Петрович, и Сергей тут же понял, что своей невинной шуткой перевел мысли Петровича в ненужное русло, – у нас тут таких передовиков, в таких же юбках…

– Брось, Петрович, я пошутил. И давай, без этих твоих аллегорий, ладно? Не знаю я, кто эта девушка. Какие, нафиг, крановщицы…

– А ты, Анатольевич, не шути, – не сдавался хмурый Петрович. – Когда фундамент закладывают – баб долой! Это как на корабле… Юбку нацепила…

Сергей внимательно смотрел на вновь прибывших, а Петрович все бухтел…

– Да ладно тебе, Петрович, не сняла же она, юбку эту. А до фундамента еще далеко, – сказал Сергей, своим тоном давая понять, что пора бы и успокоиться.

Петрович понял, но сдаваться не хотел:

– Все одно!

Они пошли навстречу прибывшим и поздоровались с каждым. Сергей попытался запомнить, как зовут итальянцев, еще в аэропорту, но с первого раза удалось запечатлеть в памяти только одну фамилию: Ванцетти. Откуда-то из детства всплыло название фабрики имени Сакко и Ванцетти… А Петрович даже пытаться не стал, хотя синьоры назвались и ему. Последней представилась девушка:

– Женя. Переводчица.

Петрович тоже пожал ей руку, и когда она очень мило улыбнулась «Ядерной Кочерыжке», тот даже немного устыдился своих заочных предварительных нападок на длинноногую «крановщицу»…

* * *

Рита лежала на кушетке в манипуляционной. Вера Михайловна уже измерила ей давление, удивленно подняла брови, отложила стетоскоп. Взяла руку Маргариты и послушала пульс, глядя на секундную стрелку циферблата.

Пожала плечами, слегка недоумевая – что же могло вызвать острый приступ дурноты у мамочки:

– Да, в общем, все в порядке. Давление в норме, тахикардии нет. Не понимаю, что это с вами было… Если повторится, надо будет кровь на сахар сдать. Не исключено, что гипогликемия. Это бывает на вашем сроке: сахар резко падает и вот такие симптомы – внезапная слабость, вплоть до обморока. А вы еще не хотели ложиться…

Рита лежала, задумчиво глядя куда-то мимо Веры Михайловны, но на слова врача отреагировала вполне адекватно:

– Хорошо, я поняла. Я и сама вижу: надо полежать… под контролем…

Вера Михайловна встала:

– Полежите-ка здесь еще минут десять и – в палату, не спеша. Хорошо?

Вера Михайловна вышла, плотно закрыв за собой дверь. Голоса за закрытой дверью были меньше слышны, но Рита была рада не тишине, а возможности немного побыть наедине со своими мыслями. Она подняла глаза, уставилась в потолок и сказала сама себе:

– Хорошо. Просто замечательно. Лучше не бывает!..

Сказала – и вспомнила. Эти слова – именно в этой очередности – были уже сказаны, но по-другому, в другой ситуации…

* * *

…Они лежали, повернувшись друг к другу лицом, и не могли разнять объятия. Не целовались, а целовали по очереди друг друга, и каждый поцелуй сменялся нежной, расслабленной улыбкой.

Максим сказал:

– Хорошо. Просто замечательно. Лучше не бывает, да, Ромашка?

Рита изо всех сил боролась со сладкой дремотой: сейчас бы укутаться вместе одеялом, вдохнуть теплый древесный аромат его волос и уснуть, и спать долго-долго, и не спешить, и не отпускать…

Но, услышав придуманное им недавно прозвище «Ромашка», Рита тут же проснулась и шутливо шлепнула его по губам. И, хотя Максим сразу перехватил ее руку и поцеловал, а потом еще и немного покусал каждый палец, все же попросила:

– Не зови ты меня так, пожалуйста. Помнишь, я тебе говорила: у меня один клиент есть по фамилии Ромашкó. Профессиональный тамада. Массовик-затейник. Автор сборников тостов, поздравительных текстов и юбилейных адресов. Такой пошляк, такой зануда!.. Я все время удивляюсь, почему он пользуется таким спросом у населения…

Максим засмеялся:

– Да, да, как я мог забыть! «Сегодня праздник у девчат, девчата рюмками стучат…» Его шедевр, да? – он привстал на локте, посмотрел на Риту. – Нет уж, пусть лучше возле тебя будут такие зануды, чем балагуры-донжуаны-кэвээнщики. Я же не выдержу конкуренции! И тогда нашей безмятежной идиллии придет конец…

Сначала Рита счастливо засмеялась, а потом спросила серьезно:

– Максим, а у нас, по-твоему, безмятежная идиллия?…

– А что – разве нет? – несколько бодрее, чем было бы уместно, произнес Максим.

Последние капельки чувственного очарования испарились. Рита приподнялась, натянула одеяло до подбородка и замолчала.

Максим понял, что слова про «идиллию», мягко говоря, – не совсем правда. И, повернув голову, сказал серьезно:

– Рита… Я не так выразился. И все понимаю: конечно, каждая женщина мечтает о нормальной семье. И мужчина – тоже. Но иногда бывает, что… Ну вот, так получилось, есть у меня нормальная семья.

Он тоже сел, только не рядом с Ритой, а спустил ноги с постели, готовый в любой момент встать и уйти. Рите пришлось наблюдать за ним со спины и только догадываться, какой у него сейчас взгляд, какое выражение лица…

А Максим продолжал, придав интонации максимум иронии:

– Ну, такая нормальная семья, ну, такая вся приличная, такая… что хоть в прорубь!

Максим пару секунд помолчал, а потом его словно прорвало. Он резко повернулся к Рите, опершись рукой на широкую их кровать, заговорил резко, почти зло:

– Не знаю, поймешь ли ты меня… Ну, попробуй понять! Вот, моя жена, Лиза. Она – симпатичная. Очень. Но заметь: не красивая, не хорошенькая, не кокетливая, не сексуальная – ни-ни! Ни в коем случае! А вот именно симпатичная такая… как булочка с маком. Вкусненько. Сдобненько. Приторно немножко. В общем, добавки – не надо… Заботливая. О-о-очень! Не жена, а мамочка. Вагон достоинств!

Максим сделал паузу. И вздохнул:

– Нет, все же есть один недостаток. И – надо же: именно из-за него мы до сих пор вместе. У нее нет детей. Потому, что первую беременность мы не сохранили. Ну, так подумали… и решили не сохранять… А оказалось, не стоило этого делать.

Все это время Рита сидела неподвижно, не глядя на Максима. Но ему было очень заметно, как ей тяжело слушать о жене.

Она и не думала это скрывать:

– Ты никогда мне про жену не рассказывал… так подробно. Так это ты решил… подождать с ребенком? – Максим смолчал, впрочем, очень красноречиво. Рита поняла и покачала головой: – Ну, ладно. Но ведь ты же любил ее, такую… симпатичную булочку?

Максим почти отмахнулся:

– Любил! Мы вместе уже почти десять лет! Да я сейчас и сам не очень-то понимаю: любил, не любил?… Сколько мне лет-то было? В какой-то момент думал, что люблю. Замуж позвал. А потом… Она меня так полюбила, что… залюбила.

Рита не удержалась от шпильки:

– А ты не выглядишь замученным ее любовью. Напротив: ухоженный, досмотренный, вполне упитанный, спортивный: дает возможность посещать сауну и спортзал, да?

Максим укоризненно покивал головой:

– Да-да, ухоженный. Я не спорю: я не ночую в коробке от холодильника и не ищу на помойке корки. Она хорошо готовит, весной кормит меня поливитаминами и сама подбирает мне парфюм. Эх, ее бы воля – она бы меня и в памперсы упаковала! И она вполне счастлива, а я… Увяз в ее заботе. Устал.

По всему было видно, что он говорил бы и дальше, но тут Максим заметил, наконец, что Рита совсем «заледенела». И тогда, притянув к себе, преодолевая ощутимое сопротивление, крепко прижал ее к себе. Стал целовать часто, нежно, приложив усилие, все же уложил на подушку, а потом прошептал прямо в ухо:

– Все, хватит об этом. Ты мне нужна, мы вместе, а остальное… Это моя жизнь, моя проблема. И знаешь, я решу эту проблему. Не сейчас. Но решу. Что-то должно случиться, что-то… или очень плохое, или очень хорошее… Что-то случится – само. А пока…

Рита слегка отстранилась и посмотрела ему в глаза. Он казался ей очень искренним и, пожалуй, несчастным. И она обняла его со всей нежностью, на которую была способна в тот момент.

Максим горестно покачал головой и попросил:

– Давай пока жить, как живется. Любишь?

И Рита кивнула в ответ:

– Люблю… Мое второе имя.

* * *

Рита сначала села, потом встала и решительно пошла к двери. Но перед самой дверью остановилась и закрыла лицо обеими ладонями. Удалось не заплакать… И тогда Рита с силой провела ладонями по лбу, по глазам, по щекам, как бы умывшись, а уже потом, с просветленным лицом, вышла в коридор.

…Решимость оставила ее только перед входом в пятую палату: сквозь стекло двери она увидела сидящую на своей кровати симпатичную соседку Лизу.

* * *

В ординаторской Вера Михайловна, нахмурившись, сравнивала две распечатки КТГ, записывая что-то в историю болезни. Как всегда, широко распахнулась дверь, и вошел деловитый Бобровский:

– Аллес ист орднунг? – голос завотделением звучал почти царственно: мужественный язык тевтонов явно придавал его приятному тембру особое металлическое звучание. «Ему бы армией командовать», – мелькнуло в голове у Веры.

Однако Вера, даже не отрываясь от письма, парировала:

– Аллес гут!

Курфюрст Бобровский, перебирая папки на полке, спросил, однако на общепонятном русском:

– Где история болезни Тарасовой?

Пришлось Вере отвлечься от своей работы и вытащить нужную папку из стопки на столе:

– Битте шон!

Бобровский пролистал историю и прочитал:

– Так, первый мини-аборт, киста… Хм… Длинные и тонкие трубы. Ну что, молодец…

Вера Михайловна покосилась на шефа:

– Кто молодец?

Тот потряс историей болезни:

– Мамочка молодец. Умница мамочка.

С этим Вера Михайловна не смогла не согласиться:

– Я тоже заметила, что умница. Она по жизни – умница. И какая-то профессия у нее необычная…

Бобровский заинтересовался:

– Орнитолог?

Вера нахмурилась, повспоминала… Не вспомнила:

– Нет… Забыла. Спрошу еще раз… Интересное что-то…

Владимир Николаевич, прежде чем выйти, обернулся к Вере Михайловне и сказал таким хорошим, таким человечным голосом:

– Верочка… Ты смотри, с какими проблемами мамки беременеют. И рожают.

Вера Михайловна посмотрела на него с грустной улыбкой:

– Ну да. Стараемся, помогаем, так?… А почему ты мне это говоришь?

– Потому что хочу тебе напомнить, что тебе уже пора сдавать повторный анализ на гормоны, – просто объяснил Бобровский.

Вера помассировала усталые глаза кончиками пальцев:

– Вот вы взялись за меня, Владимир Николаевич…

Ее руководитель пожал плечами, как бы констатируя очевидное:

– Надо же динамику отслеживать, а то все наши старания коту под хвост, а этого я допустить не могу.

Вере пришлось признать правоту Бобровского:

– Да понимаю я все, просто закрутилась. Не успеваю.

Бобровский хмыкнул со всем возможным возмущением:

– Просто представить себе не могу подобный диалог ни с одной из своих пациенток! Фантастика! Вера Михайловна, вы меня просили вами заняться? Просили! Вас консультировали ведущие специалисты в области акушерства и гинекологии? Ответ положительный! Так вот, как ваш непосредственный начальник и по совместительству лечащий врач я настаиваю на соблюдении моих предписаний. Сегодня же! Я доходчиво объяснил?

Вера сделала попытку перевести все в шутку:

– Яволь, майн доктор. Разрешите выполнять? Прямо сейчас пойду и сдам, – Вера бросила взгляд на часики, – я сегодня не обедала… И завтракала давно… Пойду. Можно считать, на голодный желудок.

Вера вышла из ординаторской, а Бобровский сказал сам себе, побарабанив по Вериному столу:

– Вот то-то же! У меня не забалуешь!

* * *

Офицерская жена Лиля, наливая себе сок в стаканчик, сказала, озабоченно покачав головой:

– Да, девчонки. Мы без них как-то обходимся. А они без нас… Я вот нашего папочку оставила на хозяйстве. И сердце не на месте: хоть бы он дома справился, со старшими, товарищ гвардии майор. Одного в сад, другого в школу, сам – на службу. И дай бог, чтобы не заболели, все трое. А ко мне не надо, я уж тут как-нибудь… Еще неделю, сказали, как минимум, лежать.

Вторая мамочка-соседка Василиса подключилась к разговору:

– А я своего гоню. Таскается каждый день: надо, не надо – здесь… Звонит по сто раз на дню. На работе специально торчит чуть не до ночи: не может, видишь ли, дома один! Ну, не смех?

Лиза тоже не смогла остаться в стороне от беседы:

– Ну, это же хорошо, когда такой заботливый. Повезло тебе!

Василиса отмахнулась:

– Да неприспособа он! Заботливый! Он без меня ни рукой, ни ногой. Привык, что я все сама, а тут меня положили на сохранение – и все, скис, потерялся, как первоклашка: не может без чуткого руководства, без четкой инструкции!

И тут, как будто в качестве иллюстрации к выступлению Василисы, прозвучал телефонный звонок. Молодая женщина скорчила гримаску, но в телефон, впрочем, заговорила довольно ласково:

– Да, Витя. У тебя все в порядке? Голодный? Ну, не расстраивайся. Бывает! Мы же с тобой это проходили… Ну-ка, открой ящичек под мойкой на кухне. Что ты видишь? Правильно, ведерко. Открой. Что это? Снова молодец, картошка! Узнал ты этот корнеплод в лицо? А чистить умеешь? – Василиса засмеялась, прикрыв трубку рукой, а потом серьезно и нежно сказала: – Я и не собиралась издеваться. Почисти, поджарь, поищи в холодильнике что-нибудь мясное. Все съел? Все-все?… И тушенку?!

Василиса выслушала что-то, сказанное ей мужем, и рассмеялась:

– Ах ты, мой хороший! Ах ты, кулинар! Правильно! И этого блюда тебе хватит на два приема пищи. Ну, дерзай! Консервный ключ найдешь? О! Тогда тем более…

Обратившись к соседкам, сказала торжествующе:

– Картошку сварит с тушенкой! Не пропадет! Еще недельку мне тут полежать – он и курицу жарить научится… А там и до борща рукой подать! Вот как их надо, как щенков в воду кидать, и поплывут! Все поплывут…

Лиза улыбнулась ей:

– Но ведь рожаешь от него. Значит, любишь, его, вот такого, значит, все у вас хорошо.

Василиса рассмеялась громко и заливисто, в конце даже охнула, взявшись за живот:

– Да я же не спорю, люблю. И будет у меня теперь двое мальчиков – старший и младший. Старшего-то придется, наконец, от груди отнять. И как он это перенесет – ума не приложу!

Женщины рассмеялись, а офицерша Лиля добавила совсем с другой интонацией:

– Нет, знаешь, совсем от груди отнимать не надо. А то он живо другую себе присмотрит, грудь-то! Четвертый номер! Это у них быстро…

И Рита, не принимавшая участия в разговоре, вдруг заметила, что Лиза отвела свои ясные глаза и стала смотреть в окно… Видно, ей было о чем подумать…

Только недолго: зазвонил Лизин телефон. Лиза начала разговаривать по телефону, и не увидела, как Рита исподтишка смотрела на нее каким-то новым, исследующим взглядом. И тем более, не почувствовала, как Рита немного расслабилась, услышав первую фразу, произнесенную Лизой:

– Нет, мама. У него сейчас времени совсем нет, Звонит, конечно… Ну, что он может говорить: люблю, целую, жалею, лялечка, бусечка… Ну, ты же знаешь, какой он у меня подлиза: не хочешь, а растаешь… (Лиза рассмеялась нежным, воркующим смехом). Ладно, мамочка, завтра жду. Яблоки только кислые можно, «антон», ладно? И минералку без газа. Ну, все. Пока.

Она отключилась и посмотрела на Риту:

– Как ты? Отошла? Лучше тебе?

Рита кивнула, отведя глаза:

– Все нормально. Насколько это возможно.

Лиза осторожно, стараясь, чтобы никто больше не услышал, спросила:

– А, кстати,… к тебе кто-нибудь… приходить будет?

Рита отрицательно покачала головой. А потом подумала и добавила, с вызовом, понятным только ей самой, выразительно погладив животик:

– Ну, придет, конечно. Если позову. Папочка наш придет и принесет, если что-то надо будет. Да и обойдусь я пару дней… без папочки. В смысле, без передач. А что?

Лиза пожала плечами:

– Да ничего. Просто завтра моя мама придет, может, чего-то тебе надо, ты скажи.

Раздалась другая трель на Лизином телефоне.

– Ой, а вот и папочка наш! Легок на помине. Максик, я слушаю… – обрадованно запела в трубку Лиза.

Рита не в силах была слушать их разговор. Бесцельно взяла в руки свой мобильник, повертела его, а потом направилась к выходу – якобы тоже позвонить… И только в коридоре мстительно набрала номер Макса. Где-то в единственной из миллиардов клеточек мозга, как кнопка телефона, тоненько пискнула надежда: а вдруг совпадение, вдруг не он?

Конечно, телефон Максима был занят.

* * *

Неработающая Лиза любила бывать с мамой на даче и в «мирное», до беременности, время. Они жили на даче подолгу, в урожайный сезон – неделями. Собирали урожай, делали какие-нибудь заготовки на зиму, ходили в гости на соседние дачи – обмениваться кулинарным опытом… И ей вполне хватало маминой компании, бытовых разговоров с соседками, монотонных занятий типа варки варенья и закатки компотов. Но почему-то, забеременев, Лиза почувствовала, что ей часто, да что там – все время не хватает мужа. Его смешных словечек, его ураганной нежности, его жалости, за которую она могла бы отдать, не задумываясь, любую африканскую страсть. Страсть… Вот чего не было – того не было. Что-то другое связывало их с Максом…

Она часто звонила мужу. До пяти звонков в день: сама установила лимит… Больше ее девическая гордость не позволяла. Но в тот день она позвонила и в шестой раз, благо, был повод, вполне реальный:

– Максик, ты сегодня к нам приедешь? – выслушала ответ, заметно погрустнев. – Да, нет, у нас все в порядке. Просто нам нужен сахар, килограммов десять. Клубнику собрали, ее так много… Я тебе свежей оставила… Ну, в холодильник поставлю… А из остальной нужно срочно варенье сварить, пока не пропала.

Лиза слушала пространные объяснения, почему Макс не приедет и не привезет сахар ни сегодня, ни завтра, и не заметила, что мама подошла и слушает, чем закончится их с Максом беседа.

– Да, да. Я все понимаю. Ну, извини, что не вовремя, – и, без обычных «целую» и «люблю», Лиза нажала отбой.

Мама начала вполне нейтральным тоном:

– Что, как всегда не кстати? – на дальнейший нейтралитет у мамы не хватило выдержки. Ей бы у дочери поучиться… – Лиза, а тебе не кажется, что в последнее время ему все время не до тебя. По-моему, он просто отмахивается от тебя, как от мухи.

Лиза возразила:

– Мама, о чем ты? У Макса сейчас такой ответственный проект. Конечно, ему не до сахара. И не до клубники.

Мама почему-то не понимала, что, обличая зятя, больно ранит и без того уязвимую, в ее положении, дочь. И потому была излишне категорична:

– И не до тебя.

* * *

Рита стояла под плакатом, на котором был расписан буквально по минутам режим дня отделения патологии, методично набирая один и тот же номер. И пока ждала вызова, задумчиво водила по картинке пальцем… «Завтрак… Обед… Личная гигиена… Отход ко сну…» Наконец, номер освободился.

Рите удалось произнести первую фразу очень спокойно, почти деловито:

– Алло, Максим? Привет… Это я. Как дела?

По лицу ее было очень заметно, что она просто формально выслушивает ответ, иронично кивая, выразительно глядя в потолок. А еще по ее лицу можно было догадаться, что она в крайней степени раздражения и титанически борется с желанием как можно скорее спровоцировать ссору. Голос звучал от слова к слову все более напряженно… Но наблюдать за ее борениями было некому: большинство мамочек сейчас уделяли время «личной гигиене», чтобы вскорости «отойти ко сну».

– Все это, конечно, очень интересно. Я рада, что ты преуспеваешь во всем, за что берешься. Какая ирония? Не сочиняй. Ну, все, я же сказала, ты совсем не на то обращаешь внимание. Есть кое-что поважнее. Скажи, а имя Лиза Тарасова тебе ни о чем не говорит?

Выслушав ответ, Рита снова иронично кивнула:

– Я познакомилась с этой очень интересной женщиной в роддоме, мы лежим с ней в одной палате, представляешь, как повезло? Знаешь, я узнала много интересного о ней, об ее отношениях с мужем. Даже не об отношениях – чего там особенного, просто нежная любовь, – а о том, как давно они хотели ребенка и как они оба безумно счастливы, что наконец-то у них будет малыш.

Максим что-то отвечал так долго, что Рита даже отвела трубку от уха. Потом снова прижала к уху, дослушала монолог до конца и резюмировала:

– Ах, вот это тебя заинтересовало более всего? Трогательно. Меня положили по «скорой». Ну, это уже не столь важно… Нет, я не собираюсь устраивать скандал, упаси бог. Но ты… Ты же мне не говорил, что она беременна!

И, как ни крепилась Рита, все же горько заплакала:

– Ладно, Макс, сейчас я не знаю, что тебе сказать. Просто… не знаю. Что?! Не волнуйся?!. Да я в шоке от всего этого. И что делать, просто не представляю!

Максим, судя по всему, что-то пытался говорить, но Рита, дрожащими пальцами едва нащупав нужную кнопку, отключилась. В глазах у нее стояли злые слезы. Гневно встряхнув своей горделивой головкой, Рита разбрызгала слезы по сторонам и вытерла глаза ладонью. Она подумала: разве это первый раз, когда он заставляет ее так унижаться? И так плакать? Нет, не первый. Только теперь ей приходится плакать вдвоем.

* * *

…Было лето. Рита, красивая, оживленная, выпрыгнула из такси и быстро направилась к знакомому подъезду высотного дома. Быстро набрала известный ей код на домофоне, тот ответно пиликнул, бесстрастным искусственным голосом пригласил: «Входите, дверь открыта…» Она нетерпеливо, почти приплясывая, нажала кнопку лифта, зашла в него, нажала кнопку этажа и, только тогда переведя дыхание, с удовольствием посмотрела на себя в зеркало.

Скоростной лифт нес ее к любимому… А вот и его дверь! «В траве сидел кузнечик!» – мастерски вызвонила Рита их позывной.

Дверь открылась, на пороге стоял Максим… с какой-то ненужной улыбкой на лице.

Рита сделала движение войти и обнять его, и тут он повел себя странно, резко отстранился, оглянувшись назад и выставив вперед ладонь, слегка повышенным тоном спросил, быстро прижав указательный палец к губам:

– Вам кого, девушка?

Рита, конечно, поняла, что что-то не так, прижала руку к груди, но не успела ничего сказать – из комнаты в прихожую вышла незнакомая женщина средних лет. Рите не осталось ничего, как только подыграть Максиму:

– М-м-м… Здравствуйте. Я из социальной службы района… Это ведь… квартира восемьдесят четыре?

– Да, но мы никого не вызывали. Наверное, вы ошиблись адресом? – «Плейшнер», – подумала про себя Рита. Именно – про себя, потому что очень хотелось выпрыгнуть в окно…

Женщина (теща, как можно было предположить), приветливо улыбнувшись, пришла Рите на помощь:

– Тут, рядом, наискосок есть второй корпус… Вам, наверное, второй корпус нужен…

Рита промямлила:

– Точно, второй… Извините… Наверное, я ошиблась… До свидания…

Окончательно войдя в образ попавшего в засаду профессора Плейшнера, Рита, неловко потоптавшись, отошла назад к лифту, не в силах, впрочем, отвести взгляда от Максима, который все с той же искусственной улыбкой говорил ей:

– Ничего страшного. Всего хорошего.

И закрыл дверь, сделав на прощание «страшные» глаза: мол, я сам в ужасе…

…Зеркало в лифте безжалостно отразило брови «домиком», рот «подковой» и глаза, как у привязанной у магазина собаки.

Рита, все ускоряясь, уходила по улице как можно дальше – от корпуса первого, от корпуса второго, который наискосок. От праздничного настроения не осталось и следа. Вообще, весь день стал сразу «наискосок». Она уже была готова вскочить в троллейбус на ближайшей остановке, когда зазвонил ее мобильник. Она с ненужной силой нажала «отбой» и поймала обращенный на нее сочувственный взгляд идущей навстречу девушки…

* * *

Из воспоминаний Риту вырвал реальный звонок ее мобильника. Она посмотрела на экран – ну да, конечно, Максим. Рита не ответила, просто положила телефон в карман. По коридору быстрым шагом навстречу шел Бобровский, медсестра Света, слегка подпрыгивая, бежала рядом:

– Очень тяжелый случай, неудачные домашние роды, а сегодня дежурит Лариса Николаевна, она же молоденькая совсем. Там она и акушерка… Вот.

Бобровский быстро взглянул на Свету, потом на часы…

– Ладно, побежали.

Света и Бобровский исчезли за углом. Медсестра Таня, тоже проводившая их глазами, окликнула Риту…

– Мамочка! Пора на КТГ, ваши уже там.

«Наши» и правда уже были на месте, тут же сказали мамочкам из других палат, что на Риту занимали… Когда Рита зашла и доверилась рукам медсестры, Лиза уже лежала с закрытыми глазами на кушетке, вся облепленная датчиками. Рита лежала параллельно с ней, украдкой смотрела на ее чистый, немного курносый профиль: она улыбалась. Детские сердечки в аппаратах, подключенных к Рите и Лизе, сначала стучали вразнобой, но затем ритмы выстроились в унисон.

* * *

Рита стояла посередине ординаторской и обращалась к Вере Михайловне, сидящей за своим столом:

– Вера Михайловна, вы не могли бы перевести меня в другую палату?

Вера Михайловна встала и подошла ближе к стоящей, как солдатик, Рите:

– А что вам не понравилось в вашей палате? Они у нас все типовые.

Рита замялась, а потом выговорила, глядя в пол:

– Понимаете… Не в комнате же дело. Я лежу в палате с одной женщиной… Ну, я не хотела бы с ней рядом… В общем, переведите меня, если можно.

Врач нахмурилась:

– И женщины в палате подобрались нормальные, спокойные женщины все. Кто вас не устраивает, Рита? Что-то я никак не уловлю суть проблемы…

Рита низко опустила голову. Потом решилась и произнесла довольно твердо:

– Есть причины, о которых я не хочу говорить.

Вера, иронически подняв брови, сказала спокойно и веско:

– Перевести вас сейчас мне просто некуда. Вы ведь понимаете, что, если я пойду навстречу вашей просьбе, кого-то другого нужно переместить в вашу, пятую палату. И как-то объяснить причину. А где гарантия, что в другой палате вам все и все понравятся?… Ладно, дело ваше. В данный момент я все равно ничем помочь не могу. Давайте через пару дней обсудим это, хорошо? На вторник запланировано кесарево у… В общем, что-нибудь при думаем.

Рита, не поднимая глаз, кивнула ей в ответ:

– Спасибо, – и поспешно вышла из ординаторской.

Вера Михайловна пожала плечами, подумала про себя:

«Ох уж, мне эти причуды беременные… Нормальные там все девушки лежат…»

* * *

Санитарка Прокофьевна сосредоточенно протирала в коридоре зеркало. И вдруг на какое-то мгновение замерла, как будто впервые увидела не запылившееся стекло, а себя в отражении. Задумчиво кивнула и вздохнула – старая совсем стала…

Мимо пробегала на тоненьких стройных ножках медсестра Таня с пачечкой белых листков назначений. Мигом заметила, что старушка смотрит на себя с печалью, и решила немножко пошалить, рассмешить Прокофьевну: на секунду остановившись, она сделала из белых бумажек веера-«крылышки», да и приладила ей над плечами…

Прокофьевна увидела себя в зеркальном отражении, засмеялась:

– Это что?

– Крылышки! – и веселая Таня побежала дальше – прыг-скок, прыг-скок…

Вслед ей старушка крикнула:

– Танюшка, да я не бабочка, я… бабушка.

А она уже добежала почти до выхода. Оттуда и донесся ее юный голос:

– А это и не бабочка была, а ангел!

И побежала дальше.

– Вот, стрекоза… – и Прокофьевна снова стала тереть зеркало. Но уже с повеселевшим лицом.

* * *

Рита почти не принимала участия в общих разговорах. Присутствие Лизы ее угнетало. От постоянного внутреннего дискомфорта Рита невольно хмурилась, часто отворачивалась к стене с книжкой. Слава богу, догадалась взять с собой парочку детективов…

А мамочки непрерывно обсуждали самые разные темы – от очевидного до невероятного. Сегодня солировала жена «неприспособы», Василиса:

– Я раньше думала, что детей хотят все: ну, это же естественно, это в натуре человеческой заложено…

Лиля, офицерская жена, констатировала веско:

– Инстинкт продолжения рода!

Василиса не была столь категорична:

– Нет, ну зачем так – инстинкт… Нормальное желание: любить, рожать, заботиться… А тут одна дама на работе как-то заявляет: «Я – убежденная чайлд-фри!» Как картошка – фри, и все тут. «Я еще мир не повидала, я еще жизни не порадовалась… Мы с мужем не спешим детьми обвешиваться». А я в скобках замечу: муж у нее второй. И есть кое-какие признаки, что не последний…

– Ну, вот все и понятно… Фри! – Лиля вложила в это слово столько сарказма, что оно прозвучало как фырканье. – Потому и фри, что она еще и с мужем-то не определилась…

Все это время Рита лежала с отсутствующим видом, с преувеличенным вниманием читая свою книжку. Лиза, осторожно посмотрев в ее сторону, вставила свои «пять копеек»:

– Не все решает женщина… Может, ее мужья ставили перед ней условие: или дети – или…

Лиля перебила ее:

– Ну, и нафига такой муж? Это не муж, а любовник. И не важно, стоит в паспорте штамп или нет: это – любовник! Мужик, если хочет, то женится! И все: а раз семья – значит, и дети.

Лиза, снова глянув на Риту, примирительно произнесла:

– Ну, ведь по-разному бывает. Мало что ли случаев, когда детей нет, а семья есть?… Некоторые просто не могут иметь детей, вот и прячутся за всякие «чайлд-фри». Сами себе придумывают отговорку. Да и штамп в паспорте… Есть много примеров, когда люди и без штампа прекрасно обходятся. Я таких знаю.

Рита перестала делать вид, что читает, отложила книжку и села, скрестив руки и глядя, с подчеркнутым равнодушием, в потолок.

Но Лиля, кажется, в упор не замечала, что одной из присутствующих этот разговор неприятен, и гнула свою линию:

– Ну, Лиза, что ты такое говоришь? Ты же замужем. Что это за фокусы с гражданскими браками? Почему нужно жить без штампа? Без всяких обязательств? Вот что скажу: да не хочет он жениться, и все! Мужики, вообще, делают только то, что хотят! А не хотят – и не делают. И не женятся. А женщинам свобода не нужна, все хотят замуж, все хотят уверенности – хоть в чем-то! Хоть в том, что он ее с детьми из дома не попросит. Законная жена – есть законная жена! «Закон» – вот однокоренное слово. И закон на ее стороне.

Рита резко повернулась к мамочке-докладчице:

– Штамп тоже еще никого не удержал. И от штампа уходят – с песнями. И от законной жены, и от троих детей.

Лиля не планировала лезть в драку:

– Да разве я об этом. Конечно, уходят, гады. Я о другом: если с самого начала говорит тебе мужик про гражданский брак, про свободный союз и прочую хрень, понимай одно – он тупо не хочет на тебе жениться! Все!

Рита не сдавалась:

– А более сложные варианты вам в голову не приходили? Может, не у всех жизнь такая прямолинейная, как рельсы?

Лиля осталась при своем мнении, отмахнувшись от Риты:

– Все одно! Я хорошую поговорку в тему слышала: «Есть тысяча причин, чтобы что-то не делать, если не хочешь, и есть тысяча возможностей, чтобы сделать то, что хочешь». Весь вопрос-то в том, что хочет или нет. Вот так!

Лиза тоже слышала это изречение, она кивнула и процитировала:

– «Желание – это тысяча возможностей, нежелание – это тысяча причин».

Рита посмотрела на Лизу почти с сочувствием: ну не тебе бы тут отстаивать прописные истины… Не тебе, Лиза.

* * *

…Звучала тихая музыка. Официальная часть была закончена, и гости рассматривали экспозицию с бокалами в руках.

Рита стояла возле многомерной компьютерной композиции интерьера международного пресс-центра. Она почти «заблудилась», гуляя по его виртуальным этажам, когда услышала мужской голос из-за спины:

– Как вам мое детище?

Рита обернулась и увидела красивого мужчину. Что-то в самое первое мгновение показалось ей чужеродным в его облике. И минуты не понадобилось, чтобы поняла, что лишнее: длинные волосы. К этому костюму и галстуку больше подошла бы стильная стрижка, а не эти вьющиеся патлы. Рита улыбнулась талантливому симпатяге:

– Я обратила внимание на фамилию автора. По-моему, вы… очень плодовиты. Здесь множество ваших детищ.

Молодой человек заигрывал с ней очень мило, не навязчиво, а… совещательно как-то:

– Знаете, все в этом мире от любви. К профессии, в том числе.

Она полюбовалась на его романтические кудри:

– Да вы романтик…

И вдруг он приподнял подбородок и со спокойным достоинством объявил:

– Нет, я не теоретик и не прожектер, я – мастер.

Рита почувствовала, что ей хочется продолжить с ним знакомство, поэтому сказала, как будто выбросила из окна веревочную лестницу: ну что, поднимешься?…

– Тогда отгадайте мое имя! – наклонила она голову, испытующе гладя на него.

Максим поднял бровь:

– Неужели?…

В этом вопросе тоже было больше одного слова: «Неужели ты хочешь со мной познакомиться? Неужели я тебе понравился? Неужели ты не такая неприступная, какой кажешься?…» И еще много «неужели».

Рита ответила на все:

– Конечно… Да…

…Возвращаясь памятью в тот вечер, Рита всегда запоздало припоминала: не только волнистая шевелюра была лишним штрихом в его элегантной привлекательности. По ее мнению, лишним было обручальное кольцо.

* * *

Цитирование банальностей стало последней каплей, переполнившей терпение Риты. Она кивнула Лизе, как бы ставя точку в дискуссии, встала и вышла за дверь, не хлопнув ею, но закрыв за собой довольно выразительно…

Лиза проводила ее взглядом, а потом сказала Лиле с едва заметным упреком:

– Не надо было, девочки, этот разговор заводить. Рита не замужем… Сложности какие-то…

Лиля не особо огорчилась по этому поводу:

– А… Ну, тогда, конечно… А потому что я правду сказала. Правду никто не любит.

Лиза встала со своей кровати, подошла к окну, задумчиво провела пальцами по стеклу:

– Да разная правда бывает…

Тут вступила давно молчавшая Василиса:

– Э, нет. Правда – всегда одна. Если кто-то на ней жениться не хочет… А она вон… уже сохраняться легла, все: не женится. Такого только измором брать. Или через суд.

Лиза сообщила собеседницам:

– А Рита как раз юрист. По авторским, правда, правам.

Офицерша Лиля неожиданно развеселилась от этого известия:

– Ну вот, и очень удачно! Она этому «автору» своего детеныша живо свои права разъяснит! Если он, конечно, не женат.

Василиса, скептически покачала головой, поддерживая Лилю:

– Вот-вот. А я вам говорю: семью надо в ЗАГСе регистрировать, а не в суде. Под конвоем. Не выход это…

* * *

Сергей Стрельцов, не особенно выделяясь в своей белой каске в группе одетых в такие же каски итальянских поставщиков спецмонтажного оборудования, вел делегацию по объекту. Их целью был громадный вырытый котлован, уже кое-где оснащенный арматурой и прочими вспомогательными деталями: трубами, бетонными колодцами… Главный инженер, показывая объект, жестикулировал не хуже итальянцев и говорил очень громко, как говорят с иностранцами не владеющие языками люди:

– Это, конечно, только начальная стадия, но общие представления о масштабах уже можно будет получить. Международный торговый центр…

Окинув проницательным взглядом вежливо слушающих, но явно ничего не понимающих итальянцев, главный инженер обернулся и окликнул стройную красивую девушку, которая робко примеривалась, как же ей переступить в таких красивых светлых замшевых сапожках по шатким мосткам через снежную кашу:

– Женечка! Ну, где вы там потерялись? Нужна ваша помощь.

Жестами указывая потомкам Ромула и Рема дорогу к котловану, он отвернулся от нерешительно топчущейся Жени, нисколько не сомневаясь, что она тотчас выполнит его распоряжение. Но девушка никак не могла выбрать оптимальную траекторию движения через лужу…

Только Сергей понял, что Жене до слез не хочется пачкать изящную и, видимо, дорогую обувь. Он выбрался из начальственной толпы, вернулся к озябшей Жене и сказал девушке вполголоса:

– А ну-ка… Позволите?

Она не успела ни сообразить, ни ответить, как он легко подхватил девушку на руки и перенес ее через непроходимую снежную кашу. Пока нес, инвесторы, которым явно не удавалось найти общего языка ни с громогласным инженером, ни с басовитым, но тоже по-русски, прорабом, с удовольствием отвлеклись на непривычное зрелище. «Уно моменто» – и импульсивные итальянцы разразились аплодисментами: красивый жест, не менее красивые ноги у синьориты переводчицы «Чени»…

Женя, с заметным удовольствием расположившаяся на руках у Стрельцова, покрылась румянцем, отнюдь не от мороза:

– Ну что вы, Сергей Анатольевич, неудобно…

Стрельцов ответил, слегка подбросив ее вверх, как подбрасывают ношу, чтобы она уплотнилась:

– Ну, держись крепче, если неудобно…

И всего-то десять шагов сделал Сергей со своим симпатичным грузом. А уже прораб Петрович осерчал. В сторону сказал, ничего не понимающему итальянцу, но смолчать было труднее:

– Ты смотри, какая шустрая пигалица, ядрена кочерыжка. Оглянуться не успеешь, как она уже у него на шее окажется.

* * *

Именно в это мгновение Вера звонила своему мужу, но он не поднял трубку, которая осталась в бытовке. А телепатией Сергей Анатольевич не владел.

* * *

Рита стояла у окна в коридоре, смотрела на улицу, по которой шли только озабоченные люди. Она подумала: «Если бы у меня все было хорошо, сейчас по улицам ходили бы только улыбающиеся граждане…» Лиза подошла сзади незаметно и бесшумно. Рита окинула ее нарочито безразличным взглядом. Лиза заметила, конечно, что образовавшаяся было между ними теплота куда-то испарилась, но все равно заговорила с ней:

– Ты не обращай на них внимания, у нас у каждой своя судьба, своя правда. Двух одинаковых судеб не бывает…

Но Рите уже надоели эти благоглупости: «своя судьба… двух одинаковых…». Она перебила готовую и дальше проповедовать банальности Лизу:

– Что ты меня успокаиваешь, ты сама-то счастлива?

Лиза застенчиво улыбнулась:

– Знаешь, мне просто стыдно признаться, как я счастлива. Мы ведь с мужем семь лет без детей. Когда поженились, я сразу забеременела. Обрадовалась. А Максим был просто в панике, когда узнал, что я беременна…

На этих ее словах Рита медленно повернула голову, посмотрела на говорящую Лизу и нахмурилась: дежа вю… Она отвела глаза, чтобы ничем себя не выдать, а жена Максима продолжала. Говорила без своего обычного сусального благоразумия, без звучащей в каждом слове готовности согласиться с чьим-то мнением, лишь бы был вокруг мир и всеобщее благоденствие:

– Мне показалось, все его планы на жизнь рухнули в один миг, когда он узнал о ребенке! Думала – обрадуется, а его просто трясло. И эти вопли… «Диплом! Работа! Деньги! Квартира! Коляска! Пеленки! Отпуск!..» Я подумала: да ты же сам как ребенок! Нам ведь и было тогда: мне 21, ему 24… Ну вот. А потом… Я решила: больше не хочу видеть, как мой любимый истерит из-за ребенка…

Рита снова украдкой посмотрела на Лизу. Но Лиза уже снова улыбалась:

– Я все эти годы жила для него, мне так нравилось баловать его, заботиться о нем, любить его. Он приезжает усталый, замотанный с работы, даже поужинать нет сил, я его покрывалом в кресле укрою, принесу поднос к телевизору, смотрю на него и думаю, за что мне такое счастье? Он и в самом деле, как ребенок: смешной такой… Говорят, талантливый дизайнер. А я точно знаю: он просто не вырос, он на работе играет в свои конструкторы, кубики, трансформеры… Повезло. А зачем мне заставлять его становиться взрослым? Я люблю его таким, какой он есть.

Лиза глянула на потупившуюся Риту:

– Рита! Ты меня слушаешь?

Рита усмехнулась:

– Конечно, слушаю. Еще как. Я вся – внимание. А что теперь… Он решился, наконец… стать отцом?

Лиза кивнула и радостно объяснила Рите:

– Да! Вдруг что-то случилось, и он просто загорелся: «Знаешь, нам нужно укрепить нашу семью! Нам нужен маленький! Давай попробуем еще раз! Я уверен: получится! Я хочу стать отцом семейства! Я созрел!..»

Теперь с горьким пониманием покачала головой Рита:

– Да-да, созрел… Скажи, а когда именно это… что-то… случилось?

Лиза удивленно посмотрела на Риту:

– В каком смысле? Ну, наверное, год назад… Мы всерьез стали это обсуждать. Ну, и работать над этим вопросом… А почему ты спрашиваешь?

– Так… – Рита махнула рукой. – Просто думаю, как это бывает с другими. Твой долго не хотел ребенка. Мой… тянет с женитьбой.

Лиза, успокоительно положив руку на Ритино плечо, глазами показав на живот, сказала:

– Ну, сейчас-то все… должно как-то наладиться?…

Рита посмотрела на нее, как на привидение:

– Сейчас? Ничего я не знаю, что сейчас будет. Я, если честно, тоже надеялась. А вот теперь – не знаю. И вообще…

Оценив двусмысленность ситуации, Рита нервно рассмеялась:

– Дичь какая-то… С кем я это обсуждаю! – и она неопределенно пошевелила пальцами в воздухе, как будто подбирая слово.

Лиза с готовностью пришла на помощь:

– …с незнакомым, в общем, человеком? Да это понятно. Когда нужно выговориться, лучше с посторонним кем-то. Мы побудем тут вместе, вместе и переживем все, что нужно. А потом разойдемся по жизни… К своим друзьям, к своим мужьям. И никто не узнает, о чем мы тут думали, говорили… Так что… Не беспокойся, все нормально.

Лизин телефон зазвонил так не вовремя. Она сказала Рите «извини» и прошептала в трубку:

– Да, Максик, я… А все хорошо… Ну, у меня же девятый стол – это диета. И палата хорошая… Что? Да правда, нормально все… И соседки. Не понимаю. Никто не храпит, если ты об этом. И я серьезно… Пока.

Лиза с несколько недоуменным видом отключилась.

– Можно подумать, у меня есть выбор, – пожала она плечами. – Кстати, мне очень нравится наш палатный врач, Вера Михайловна. Очень чуткая. Сразу поняла, что я трусиха страшная. А ты не боишься, Рита?

Риту уже давно и явно тяготило это общение, но она сделала над собой усилие:

– Конечно, боюсь. Все боятся. И все рожают.

* * *

Из двери с надписью «Операционная» вышел усталый Бобровский, за ним, опустив голову, медсестра Света. У стены стоял мужчина, растеребивший на нитки повешенный на шею шарф. Он сделал нерешительный шаг навстречу Бобровскому, тот поднял на него холодные глаза…

– Мне очень жаль. Ребенка не спасли, – сказал Бобровский так леденяще спокойно, что Света попросту не узнала всегда такого интеллигентного, душевного с пациентками, такого доброго Владимира Николаевича.

Мужчина, издав какой-то хриплый клекот, внезапно закричал:

– Так и знал! Так я и знал! Не надо было сюда! Живодеры! Вы мне ответите!..

И замахнулся, чтобы ударить врача. Но Бобровский левой рукой перехватил и загнул за спину конечность папаши, а потом занес свою руку, чтобы ударить мужика… Очень ему, видимо, этого хотелось. Но Света резко вскрикнула, повисла на занесенной для удара руке, и это охладило пыл врача:

– Заткнись, урод! – прошипел Бобровский. – Не надо было эксперименты над женой ставить! Или тебя самого под водой рожали, Ихтиандр хренов?…

Отпустил его, вытер руку о свою хирургическую пижаму и ушел. Света побежала было следом, а потом вернулась и сказала «Ихтиандру»:

– Скажите спасибо, что он жену вам спас.

И только тогда мужик начал хлюпать носом. Посмотрел на свои дрожащие руки и сполз по стене на пол…

* * *

Подавленный Бобровский шел по коридору в сторону ординаторской. Его догнала Таня. Догнала и шла рядом, заглядывая сбоку вверх:

– Владимир Николаевич, я готова.

Врач еще не отошел от трагического случая в операционной, поэтому он лишь автоматически повторил то, что сказала Таня:

– Готова… Ну, молодец, что готова. Что у тебя?

Таня сразу потухла, как фонарик:

– Умгангс шпрехе. Разговорная лексика.

Бобровский нахмурился, потер виски:

– Ой, Татьяна, забыл совсем… Заработался… Пошли учиться… майне либен лерерин!

И вот уже снова заулыбалась Таня:

– Ой, так вы же неплохо говорите! И произношение…

* * *

После содержательной экскурсии на объект состоялся корпоративный обед с инвесторами, где итальянцы оттаяли настолько, что стали частично понимать реплики главного инженера. Сергей отошел чуть дальше, чтобы шум в помещении не был слышен в трубке. Он довольно давно увидел неотвеченный вызов жены, но перезвонить получилось только сейчас:

– Верочка, это я. Прости, не слышал звонка.

В это время вся компания дружно рассмеялась. Вера в трубке услышала среди мужских голосов звонкий женский смех, но решила не спрашивать Сергея ни о чем. Сергей почувствовал, что Верочка не знает, как воспринимать всеобщее ликование, идущее фоном к их разговору:

– Вера, обстановка не для разговоров, я тебя совсем не слышу. Перезвоню позже, хорошо?

Вера молча отключилась. Да, что-то в Сережиных планах пошло не так с самого утра, как он и предчувствовал. Отсюда эта торопливость, какая-то раздраженная вежливость. Вера, конечно, расстроилась…

* * *

Вера сидела за столом, просматривала истории болезни, делая пометки на календаре. Вошла бледная, усталая Наташа, упала на диван:

– Верочка, у нас еще вода есть? Холодненькой минералки! Я из горячего цеха.

Вера поднялась, открыла дверцу холодильника:

– Смотри-ка, действительно есть. Неожиданно как-то, среди зимы…

Наташа махнула рукой:

– Да это я сама покупала недавно, как почувствовала, что сегодня в родильном флешмоб случится.

Вера спокойно заметила:

– Там ежедневно флешмоб. В одном месте в одно время собираются люди и одновременно рожают.

Наташа, отпив из налитого Верой стакана добрую половину, отдышалась и сказала:

– Нет, не флешмоб, а аншлаг: четыре девочки и четыре парня, все столы заняты.

Вера удивленно пожала плечами:

– Ну и что? Обычная статистика.

Наташа даже поперхнулась остатками воды:

– Обычная?! Восемь новорожденных в течение часа? С промежутком в семь с половиной минут? Акушерки временами громче рожениц кричали… Там, как на конвейере, работали: потуги – схватки – младенец, и так восемь раз подряд! И что интересно: мальчик – девочка, мальчик – девочка. В такой вот строгой последовательности.

Вера, наконец, рассмеялась:

– Молодцы какие! Прямо олимпийская команда по синхронным родам!

Наташа встала, потянулась:

– Вот-вот. Бобровский примчался на помощь. И меня… мобилизовали. – Наташа хмыкнула на Верину шутку: – Ну да! Олимпийцы. Бобровский там на всякий случай остался. Вдруг еще кто-нибудь подтянется, для ровного счета.

– Ну, если Бобровский там, я спокойна.

– Когда уже я буду спокойна? Когда я успокоюсь, а, Вер? – Наташа вздохнула тяжелее, чем от усталости.

Вера посмотрела на нее искоса:

– Ну что, так и будешь вздыхать?

Наташа развела руками:

– А что еще остается?

А Вера раздумчиво сказала:

– Может, взять инициативу в свои руки?

* * *

…Вера и Сергей любили гулять по набережной в парке Горького.

Поздней осенью Вера начинала сильно переживать за уток, плавающих по городскому водоему, почти целиком замерзающему зимой, поэтому они часто, во все выходные, когда могли погулять вместе, запасались белым хлебом и шли в парк. Достав из объемной сумочки булку, они с Сергеем принимались кормить привыкших к угощениям водоплавающих. Недалеко бегали маленькие, лет пяти-шести, мальчик и девочка. Девчонка бойкая, крикливая, а мальчишка стеснительный и небыстрый. Девочка, заметив, что взрослые стали бросать в воду батон, бросила беготню с братом и стала наблюдать за Верой. Ее хватило минут на пять. После этого она подошла к Вере и решительно попросила:

– Тетенька, дайте мне булочку.

Вера сначала не расслышала просьбы ребенка:

– Что ты сказала, маленькая, что?

– Булочку хочу, пожалуйста! – громче повторила девочка.

Вера присела перед девочкой и достала из сумки глазированный сырок:

– Ешь, маленькая, ешь!

Однако девочка отрицательно помотала головой:

– Птичек кормить булочкой будем с Сережкой! А у чужих брать ничего нельзя. Мама говорит!

Вера протянула девочке булку. Та убежала, а Вера по-прежнему сидела на корточках, скрывая слезы.

– Ну, что ты, Вера, в самом деле! – Сергей помог жене подняться. – Все же в порядке: ребенок сыт, любит птиц, не сирота. Пойдем. Называется, с природой пообщались…

Дети докармливали птицам Верину булку, а по аллее к ним торопилась их молодая мама, в обеих руках неся по большому батону. Сергей обнял Веру за плечи, стал баюкать, нежно приговаривая:

– Все у нас с тобой будет. Обязательно. И вот такие разбойники – будут. Ты мне веришь?… И вместе с ними придем кормить этих нахальных уток, и скажем им: вот, дети, это историческое место…

И вдруг расхохотался. Теперь уже Вере захотелось его успокоить. Но не понадобилось – Сергей отсмеялся и сказал:

– Стареем, что ли, Вера Михайловна? Забыла, как ты мне ровно на этом месте сама предложение сделала, а? Помнишь: «Женись на мне, Сережа, а то меня в Белыничи распределят, и я там за тракториста выйду». А я тебе застенчиво так отвечаю: «Да, я согласен…» Оно уже историческое, это место! По-моему, и утки те же…

* * *

Вера улыбнулась своим воспоминаниям… Наташа, заметив мягкую улыбку Веры, сказала:

– Да… Ты права. Самой надо шевелиться. От Бобровского не дождешься. Это он с пациентками оперативный, – решительно оправила на талии халатик, полезла в сумочку за помадой. – Вот сейчас пойду и приглашу его на ужин!

На этих ее словах Бобровский и вошел в ординаторскую. Наташа не успела накрасить губы, но Вера, увидев настроение Бобровского, стала серьезной:

– Что случилось?

Бобровский устало сел на диван и закрыл лицо руками. Молчал пару секунд. Вздохнул:

– Еще в операционной… Ребенка спасти не удалось. Хороший, доношенный мальчишка. Если бы отец и мать не решили рожать дома, в ванне, все было бы нормально… И даже… Слишком поздно папаша вызвал «скорую». Самое обидное, что при всем этом присутствовала профессиональная акушерка.

У Веры Михайловны перехватило горло. Она взялась за него двумя руками, пытаясь проглотить комок…

– В результате ребенок умер, а ответственность за это никто не понесет. – Бобровский отнял ладони от лица. – Вот такие провалы у нас в законах.

* * *

Василиса, аккуратно очищая яблоко, завела в пятой палате новый разговор:

– Я по телевизору видела, что сейчас новая мода пошла – реборнов покупать.

Лиза кивнула:

– Да, я тоже в интернете видела. Реклама, в блогах обсуждают…

Всезнайка Лиля, обо всем имеющая мнение, на этот раз проявила неосведомленность:

– Что это – реборн?

Василиса пояснила:

– Кукла такая силиконовая – ребенок в натуральную величину, точная копия. Весит, как живой. И все подробности, как ты захочешь: ну, чтобы на тебя похож.

Лиля вздрогнула даже, а потом спросила:

– Подожди, а зачем это?

Лиза решила объяснить Лиле, что это такое, уже зная, что Василиса часто придает своим рассказам некоторую «желтизну». У Василисы была страсть к разным страшилкам, скандалам и сплетням. У Лизы – нет:

– Таких куколок себе покупают женщины, которые по какой-то причине не могут или не хотят рожать, а матерью себя почувствовать хотят. Вот заглянет кто-то в коляску, а младенец – на маму похож…

Лиля вдруг осенила себя крестным знамением:

– Спаси и сохрани.

Василиса, покивав согласно, все же задала риторический вопрос:

– И кто же, интересно, такую игрушку придумал?

Лиза пожала плечами:

– Спрос порождает предложение. Нашелся кто-то умный. И предприимчивый. Что-то в этом есть такое… Не знаю как сказать…

Василиса очень прозаически перебила ее:

– Они очень дорогие, эти реборны. Не всем по средствам. В общем, это забава только для состоятельных женщин.

Но Лиля суеверно повторила:

– Спаси и сохрани от такого… богатства.

А Лиза обняла животик:

– Да вот оно, богатство, девочки. Самое настоящее сокровище…

В палату вошла Вера Михайловна, сказала всем «Добрый вечер» и обратилась к Рите:

– Вы хотели в другую палату перевестись. Место одно освободилось в одиннадцатой. Переночуете, а утром… Или, если хотите, Елена Прокофьевна сейчас вам поможет перейти.

Вера Михайловна посмотрела на Риту испытующе.

Та сидела на кровати со своей вечной книжкой, какое-то мгновение раздумывая. Потом сказала:

– Да, Вера Михайловна, я сейчас перейду. Пойду, соберусь.

Вера кивнула и вышла, сказав только:

– Елену Прокофьевну я сейчас пришлю.

Всю эту сцену обычно деликатная Лиза пронаблюдала, не отводя от Риты глаз. Она бы начала разговор с Ритой прямо сейчас, но ее телефон зазвонил, возвещая прибытие посетителей…

* * *

В закутке для встреч Лиза нашла Максима и маму, сидящих с одинаково умильными лицами. Максим встал, чтобы, согнувшись вдвое, поцеловать ее в щеку. Они сели на диванчик, Лиза – спиной к проходу, сквозь который виден был общий коридор…

* * *

Рита сидела в палате как на иголках. Она поняла, что сейчас там, в этом маленьком уголке за поворотом, собралось все святое семейство. Ей так хотелось посмотреть на них, прибежавших к своей драгоценной булочке с начинкой, чтобы посюсюкать, чтобы сказать друг другу что-нибудь общеизвестное, но с такой задушевной интонацией, как будто это только что придумали они сами… Семья – ячейка общества… Дети – цветы жизни… На чужом несчастье счастья не построишь… А у кого оно, несчастье? У Лизы или у нее? Кто на чьем несчастье строительство затеял? Вера Михайловна на обходе так им и сказала: «Ваши дети – астрологические близнецы. И рожать будете вместе – плюс-минус один день».

Только у Лизы мальчик. У Риты – девочка.

Рита накрутила себя так, что, не дождавшись, когда придет за ее вещичками Прокофьевна, решительно направилась к закутку…

* * *

…Где Максим как раз в этот момент спрашивал Лизу:

– Ну, как вы там себя с Исаевым чувствуете?

При этом он нежно держал ее за руку. Если бы Лизина мама не задала вопрос…

– Максим, чего это ты так странно малыша называешь?

…он не повернул бы лицо на тридцать градусов к теще и не заметил бы Риту, проходившую по коридору. Но он заметил. Тещин вопрос мог вполне повиснуть в воздухе.

Будущий отец ответил как-то машинально: он, как зачарованный, не сводил взгляда с остановившейся в проходе Риты:

– Потому что Максим Максимович… Как Штирлиц… В смысле…

Рита прошествовала мимо, бросив на Максима испепеляющий взгляд. Максим поменялся в лице, но быстро взял себя в руки. Тут уж и Лиза заметила некоторое замешательство Максима, обернулась и… тоже увидела Риту.

В общем, Риту, в конце концов, увидели все. И узнали тоже все, включая маму Лизы. Как же, как же, социальный работник, ошибившийся адресом.

Мама немного нахмурилась, но ничего не сказала, только бросила взгляд на часы:

– Ну все, я пойду. Уже опаздываю. А вы тут… как хотите, Штирлицы.

Мама ушла, а Максим остался. Достал из красивого кожаного портфеля подарок Лизе на День влюбленных – хорошенький пакетик из дорогой кондитерской:

– Это тебе, Лиза…

Лиза покачала головой:

– А мне нельзя ничего такого, Максик. У меня анализы не очень, назначили строгую диету – стол номер девять.

Растерянный Максим решил замаскировать свое замешательство шуткой:

– Вот до чего дошли… Беременных столами кормят… А тут – пирожные…

Лиза встала:

– Ладно, Максик, я пойду.

Максим обхватил голову руками:

– Иди, маленькая. Иди… Я с тобой.

* * *

…Рита ходила по коридору, из ее глаз безостановочно катились слезы. Она не могла вернуться в пятую палату, не могла, даже для того, чтобы перенести свои вещи. Не хотелось отвечать на вопросы. Ни другим, ни себе.

* * *

Максим посмотрел вслед уходящей Лизе и сразу начал набирать номер телефона Риты. Та, как ни странно, ответила!..

– Рита! Рита!.. Не бросай трубку! Нам нужно встретиться, – что она ответила, он не понял, понял только, что плачет, горько, со всхлипами. Сердце защемило так, что он согнулся. – Нет, нет, нет, не плачь! Пожалуйста… Я очень прошу… Подойди, ну, сюда… Я здесь. Куда? Почему? Хорошо, да, да, я иду, моя родная…

Максим отключился и с силой ударил рукой по стене:

– Папа Карла, блин! Дубина потому что! – и побежал вниз по боковой лестнице…

… Рита проделала такой же путь, но с другой стороны: спустилась по боковой лестнице, миновала еще какой-то проход, большую стеклянную дверь. Вот он, приемный покой. У самых дверей, немного втянув голову в плечи, стоял Максим. На лице его застыла немного тревожная, жалкая улыбка… В руках – полупрозрачный пергаментный пакетик с разными пирожными.

Рита потеряла над собой контроль и почти побежала ему навстречу, но он кинулся к ней быстрей. Она обняла его за шею, откинулась, чтобы видеть глаза. А увидела, что по его щекам текут слезы…

– Рита, Рита… Ну, Рита…

Изо всех сил стукнула она его кулачком в плечо, а потом обняла еще крепче, крепче…

– Почему ты мне ничего не сказал? Почему так долго обманывал?…

Максим ласково погладил ее по голове, прошептал:

– Да я не хотел обманывать… Я просто жил, стараясь никому не приносить страданий. Как мог, так и жил.

Рита все вглядывалась в его лицо, стараясь понять: говорит правду? Лжет?

– Если бы ты мне сразу сказал, может, я не стала бы рожать этого ребенка, – сказала она. – Зачем надо было все так усложнять.

Максим отстранился:

– Именно этого я и боялся. Я бы этого аборта никогда себе не простил. И тебе тоже. Ведь я люблю тебя.

Рита отмахнулась:

– Лизу ты тоже любишь! – и, заметив какое-то движение с его стороны, сказала запальчиво, даже выставив вперед указательный палец: – Лучше молчи! Любишь! Жалеешь, бережешь!

И Максим не стал отрекаться:

– Ну да, жалею. И берегу, конечно. Один раз не пожалел, а теперь вот… Жалею. Но я тебя не брошу, Рита. Ты мне веришь?

Рита рассмеялась, но не весело, а горько:

– «Я тебя не брошу»… А я тебя? Я тебя не брошу теперь, как ты думаешь?! Как ты порваться хочешь на две части, такой умный и красивый, а?

Максим пожал плечами:

– Жизнь покажет. Придумаем что-нибудь. Будем решать проблемы по мере их поступления.

Рита махнула рукой:

– Это не ты сказал, это Лиза сказала. Она так говорит. Господи, вы с ней похожи! Я только сейчас поняла…

У Риты внезапно кончились силы. Она протянула руку к пакетику с пирожными:

– Это мне или?…

Максим просто отдал ей пакетик. Рита повернулась, чтобы уйти, но вместо этого снова обняла Максима. И поцеловала его очень нежно, очень горько.

* * *

За своим столом на посту сидела медсестра Таня, и только над ее столом была зажжена лампа во всем коридоре.

– Где вы ходите, Королькова? Вас в одиннадцатую палату перевели и постель перенесли, идите уже туда спать. Показать, где?

Рита кивнула. Таня довела ее до палаты, показала, где теперь была ее кровать. Она была уже расстелена заботливой Прокофьевной. Рите очень захотелось спать, очень. Но надо было забрать вещи. Надо было вернуться в пятую…

* * *

Рита молча, стараясь не шуршать, чтобы не будить Лилю и Василису, собирала вещи в пакеты. Лиза не спала и так же молча наблюдала за ее сборами. Потом спросила:

– Почему ты переходишь в другую палату?

Рита ответила ей просто, с удивлением заметив при этом, что не испытывает к Лизе ничего похожего на ревность:

– Так надо.

– Кому надо? – спросила Лиза.

Рита коротко глянула на нее и ничего не ответила.

Вот, все собрано: смена белья, моющие средства, книжки…

– Посижу на дорожку, – сказала она и, чтобы не сидеть без дела, по очереди нажала кнопки телефона, чтобы удалить из памяти запись «Максим». Готово. С телефонной памятью это сделать было просто.

Встала, взяла свои пожитки. Наверное, ей стало бы легче, если бы эта Булочка почувствовала что-нибудь похожее на то, что пережила она. Перед самым уходом Рита хотела сделать эффектный и непредсказуемый по далеко идущим последствиям жест: положить пакет с пирожными Максима на тумбочку Лизы.

…И не стала этого делать.

* * *

Проходя по коридору мимо сестринского поста, она остановилась возле Тани и протянула ей свой гламурный пакетик с пирожными:

– Возьмите, Таня, это вам…

Таня посмотрела на фирменный пакетик и спросила:

– Что за праздник?

Рита усмехнулась:

– День независимости.

Серьезная и начитанная Таня поправила:

– Он в июле. У нас третьего, в Америке – четвертого.

Рита даже не сделала попытку отшутиться:

– Значит, с прошедшим…

* * *

Вера сидела за столом с включенной настольной лампой. Звонок телефона, который она очень ждала, раздался все равно как-то вдруг. И с первого слова, с первого звука Вера поняла, о чем будет говорить муж:

– Не смогу за тобой сегодня заехать. У меня ужин с инвесторами.

Вера, уже накрутившая себя за целый день, с момента развеселого обеда, не готова была «съесть» еще и ужин с теми же инвесторами. Поэтому, конечно, завелась:

– Стихийно организованный или… спланированный? И почему раньше не предупредил?

Сергей разговаривал с Верой, сидя за столом визави с хорошенькой Женей:

– Вера, у нас сегодня очень напряженный день, постоянные переговоры. Я или отключался, или просто не отвечал. И знаешь, очень удачно все подписали…

– Ну, хорошо. А когда дома будешь? – чуть мягче спросила Вера.

– Я еще должен тут побыть. Мы – принимающая сторона, так положено по протоколу…

Женя, с бокалом шампанского, смотрела на него с улыбкой. Мужественный красавец Стрельцов очень нравился ей. Она поняла, что он разговаривает с женой, но это не слишком ее огорчило. Вечер только начался и начался прекрасно. К Жене подошел синьор Ванцетти и пригласил ее на танец. Женя поднялась («… мы – принимающая сторона…») и пошла, напоследок призывно глянув на Сергея…

* * *

– Верочка! Подожди! – вот это да, Веру догонял сам Владимир Николаевич Бобровский. – А твой строитель так и не освободился? Припозднились мы сегодня… Тяжелый день… Давай, я тебя подвезу.

Вера не стала отнекиваться, хотя они с Бобровским жили в разных районах города: вечером так холодно, пока еще подойдет маршрутка. Они сели в машину Бобровского, и Вера вдруг как-то внутренне напряглась: Владимир Николаевич бросил на нее такой взгляд – не то сочувствующий, не то?… Или показалось?

– Музыку включить? – спросил Бобровский негромко.

Вера пожала плечами. Зазвучал саксофон…

Они не сказали друг другу ни слова за те сорок минут, что были в пути. И слава богу, что Вера не умела читать мысли. Потому что Владимир Николаевич Бобровский несколько раз хотел развернуть машину в сторону своего дома. Но опущенные ресницы женщины, которая сидела с ним рядом, не позволили ему изменить маршрут.

Глава шестая

Солнце в городе

…Бравые военные всех родов войск на красочных биг-бордах «С Днем защитника Отечества!», стоящих вдоль дороги, козыряли Вере Михайловне, пока они с Сергеем ехали на работу. Конечно, 23 февраля – праздник сугубо мужской, но Вере очень хотелось его отметить. Наедине. С одним-единственным офицером запаса – старшим лейтенантом танковых войск Стрельцовым С. А. Однако не особенно разговорчивый за рулем Сергей что-то не спешил назначать вечернее свидание жене. Поэтому буквально за полчаса до начала напряженного – она в этом ничуть не сомневалась – трудового дня ей пришлось перебороть свою девичью гордость и самой выступить с инициативой.

– Ну что, Сергей Анатольевич, какие планы на праздничный вечер? – скромно спросила Вера, с удовольствием отметив, что очередной румяный красавец на биг-борде ни в какое сравнение не идет с ее мужем.

– Спасибо за интересный вопрос, Вера Михайловна! – неожиданно охотно и даже, пожалуй, радостно поддержал тему муж. – И у меня на него есть интересный, я бы сказал эксклюзивный ответ…

Вера с подозрением покосилась на Сергея. Откровенно говоря, она ожидала другой реакции. Обычно Сережа переводил стрелки и объяснял, что его профессиональный праздник – День строителя. И что прежнее название мужского праздника нравилось ему больше, потому что в Советской Армии он отслужил, а Отечество защищать выпала честь немногим, и лично он в этот день любит вспомнить своего деда… На самом деле, его всегда немало удивлял праздничный энтузиазм сослуживцев, в большинстве своем никогда не ходивших в армейских сапогах, а также размах, с которым они обычно отмечали 23 февраля.

И в этом он был похож на Бобровского, который всеми правдами и неправдами старался «отнекаться» от поздравлений. Никто точно не знал, проходил ли срочную службу Владимир Николаевич или каким-то образом избежал воен ной обязанности?…

– Вот как? Прямо эксклюзивное? У вас что, сегодня на работе костюмированный бал по случаю 23 февраля? – Вера с иронией посмотрела на мужа. – А может, еще и с участием зарубежных инвесторов?

«… или еще какая-нибудь встреча на Эльбе с переводчиками», – не сказала вслух, но подумала Вера.

Сергей бросил на нее быстрый взгляд, как будто догадался, о чем она думает:

– Нет. Никаких посторонних встреч. Просто у меня на вечер запланирован один сюрприз, – сказал и завернул в больничный двор. Обсуждать вечерний сюрприз было уже некогда.

– Себе или… мне? – зорко глянула Вера.

– Нам.

Вера открыла дверцу, прижалась губами к щеке мужа:

– Тогда не рассказывай! Все, все, все… Я пошла. Буду ждать вечера!

* * *

В приемном покое царила обычная атмосфера легкого волнения и суеты. Кто-то давал наказы мужу, кто-то напутствовал жену, мамы волновались за дочерей, дочери беспокоились о домочадцах. И все они, без поправок на пол и возраст, – ждали детей! В их семьях должен был появиться ребенок… Это общее ожидание всегда наполняло Веру особой энергетикой, каждый шаг по приемному отделению добавлял ей энтузиазма. Скорей, скорей, как там они, мамочки мои…

Но сегодня кое-что заставило Веру Михайловну немного замедлить шаг и лишний раз улыбнуться: какой-то мужчина фотографировал мамочку, наверное, жену. Она стояла возле окна, пальто было расстегнуто, волосы распущены по плечам… Даже со стороны было видно, что фотопортрет в естественной «раме» – там, за окном, фоном было облачное небо и черная графика деревьев – получится красивым.

Когда Вера Михайловна проходила мимо, он, зорко выхватив из общей массы ее статную фигуру и красивое лицо, обратился к ней:

– Простите, вы пациентка или медик?

– Врач.

Фотограф сказал, с сожалением:

– Жаль, что вы не в белом халате. Он вам наверняка к лицу… А вы не разрешите вас сфотографировать?

Вера Михайловна и не прочь была бы сфотографироваться, но странно как-то, показалось ей: шла-шла на работу, времени впритык, и на тебе – позировать. Если еще и Бобровский нагонит…

– Ну, я же не в халате… – нашла причину отказаться она. – А вы что, из газеты?

Фотограф подтвердил:

– Почти: я работаю в журнале… Но здесь я не по заданию. В общем, жену привез. И – просто глаза разбежались! Здесь столько потрясающей фактуры… Не могу удержаться!

И как раз в этот момент – предчувствие не обмануло Веру Михайловну – к ним присоединился третий собеседник, а именно доктор Бобровский. Свежо пахнущий морозным воздухом, только что с улицы, расстегивая на ходу куртку, он поравнялся с ними, ловко подхватил Веру Михайловну под руку. В другой руке он нес объемную дорожную сумку и скорость снижать не собирался:

– Доброе утро, Вера. Идем?

Вера Михайловна, увлеченная мощным локомотивом в лице самого красивого врача больницы, кивнула:

– Да, сейчас, Владимир Николаевич, здравствуйте… – и, увлекаемая Бобровским, полуобернувшись, спросила у мужчины: – А жену рожать привезли?

Фотограф ответил:

– Нет, сохраняться… Видите ли, у нас, так уж получилось, довольно поздний ребенок…

На этих словах затормозил Бобровский. Развернувшись сам и, как в кадрили, на ходу развернув обратно Веру, он внушительно произнес:

– Главное, что получилось! И поздними дети не бы-ва-ют! Дети всегда вовремя!

Вера приветливо помахала рукой фотографу:

– Если жена ложится в патологию, еще увидимся…

* * *

Дальше пошли одни.

– Владимир Николаевич, последняя оптимистическая фраза была специально для меня? – спросила Вера за мгновение до того, как зайти в гардероб.

Бобровский, перекладывая тяжелую сумку в руку, освободившуюся от Веры, иронично покосился на нее:

– Нет, для него. Вера, а чего бы это мне с тобой в слова играть? Мы с тобой и без намеков хорошо друг друга понимаем. Как космонавты, да?

Вера вздохнула:

– Лучше и не скажешь, – и сразу представила, как они с Бобровским делают гигантские шаги по Луне, в нарядных серебристых костюмах, в круглых шлемах с антеннами, с пачками историй болезни в плохо гнущихся перчатках… – Конечно, понимаем. С полуслова, с полужеста… Ладно, пойду скафандр надену. А что это у вас в сумке такое тяжелое?

– Ну, не ракета-носитель! Сюрприз! – Бобровский ласково погладил бочок сумки.

Вера заулыбалась:

– Вы только подумайте, Владимир Николаевич, какое у меня удачное начало дня! Еще и девяти нет, а уже два сюрприза в перспективе. Вот тебе и 23 февраля…

* * *

Женщина, которая позировала фотографу у окна, уже без верхней одежды, отданной мужу, сидела на стуле рядом с врачом приемного покоя. Та заполняла бумаги и одновременно вносила нужные данные в компьютер, тюкая по клавиатуре. В дверь, заранее деликатно постучав, просунул голову фотограф:

– Простите, можно зайти?

Врач приемного покоя, не глядя, ответила:

– Нельзя. Подождите, пожалуйста, в фойе.

Но тот не сдавался:

– Извините… Всего одно фото, для семейного архива. Это ровно секунда…

Врач подняла голову, в одну секунду оценила ситуацию – мамочка лет тридцати пяти, а может, и старше, папа, с дорогим навороченным – явно профессиональным – фотоаппаратом наизготовку… Разрешила:

– Ну, пожалуйста. Только быстро…

Жужжание, щелчок – и кадр замер. Фото готово: мамочка – с немного растерянной полуулыбкой, врач – с добрыми понимающими глазами, ваза с цветами на столе, солнечный блик на тонко граненом хрустальном узоре…

* * *

Прекрасная, как всегда в первой половине дня, Наташа уже заваривала кофе, когда в ординаторскую вошли Вера Михайловна и Бобровский. На столике стояла вазочка с печеньем, манила фигурной россыпью свежеоткрытая коробка конфет «ассорти», извлеченная из подарочного фонда…

– Доброе утро! Вот, вас жду… Владимир Николаевич, с праздником! Но вы не подумайте, это еще не праздник, это все так, в рабочем порядке… А торжественная часть у нас запланирована на обед…

Бобровский в ответ почему-то тяжко вздохнул:

– У меня тоже.

Наталья Сергеевна гостеприимно раскинула руки, приглашая коллег к столу:

– Ну, давайте, чем бог послал… Я сегодня опаздывала, позавтракать толком не успела.

Бобровский присел на диван, мельком бросив Наташе:

– Зато как при этом прекрасно выглядишь… Ну, налей, пожалуй, выпью чашечку…

Отпил глоток, одобрительно покачал головой: Наташа лучше всех в отделении заваривала кофе в чашке. Не в чашке, по ее словам, тоже, да все как-то не было случая удостовериться… Обратился к Вере:

– Верочка, пока не села, дай-ка мне историю Лесниковой, освежу в памяти, без отрыва от производства…

Вера подошла к стеллажу и достала нужную папку. Бобровский отставил чашечку, не спеша перелистал историю болезни:

– Завтра оперируем… Узкий таз, крупный ребенок и свертываемость крови плохая. И что-то мне на этом фоне померещилось, что и резус у нее отрицательный. Но нет, ошибся. У страха, как говорится, сто друзей, вылетит – не поймаешь… А несладкое что-нибудь есть? – встал и положил папку Лесниковой на стол Веры.

А Вера Михайловна вдруг вспомнила, что взяла с собой…

– Вот, как чувствовала, захватила: вчерашние, – она достала из сумочки и выложила из пакетика на общественную тарелочку пирожки. – Правда, холодные, но зато очень вкусные… С капустой и грибами. Муж сказал, что вкусные, и это – не реклама.

Бобровский, повернув «нос по курсу», пошел к пирожкам, как зачарованный:

– Так, где мой кофе… Вера, мне тоже пирожок… Скорее…

Откусил кусочек пирожка и завел глаза к потолку:

– М-мм… Вера Михайловна!.. Ве-ра!.. Вера, ты замужем?… Ах, черт, забыл… Все время забываю… А то бы… Я бы… Мы бы…

Наташа тоже укусила пирожок, ревниво глянула на Веру:

– Да, действительно. Вкусно. Вер, а они у тебя… ну, не заговоренные, как у Тани, надеюсь?

Вера, сложив руки на груди, наслаждалась комплиментами коллег.

– Нет… Это… просто праздник какой-то! – пошел мыть руки к умывальнику Бобровский.

– Владимир Николаевич! Праздник еще впереди! – повторила Наташа.

Вера глянула на часы и добавила:

– Ладно, праздник впереди, а сейчас обход. Пошли.

Вера Михайловна и Наталья Сергеевна все же на секунду замешкались у дверей ординаторской, где они оставили Бобровского: Наташа остановила Веру, чтобы поворчать:

– Ну, ты поняла? К его сердцу – путь только через желудок!

Вера засмеялась:

– А ты думала, если он гинеколог, то возможен какой-то другой вариант?

Наташа покачала головой, с укоризной протянула:

– Вера Михайловна, подруга называется… Ничего похожего я не думала. А пироги свои знаменитые не носи больше. Как уже было сегодня метко подмечено, ты замужем, тебе ни к чему… ах!.. холодное, как вчерашний пирожок, сердце Бобровского…

* * *

Вера вошла в седьмую палату и, как всегда, поприветствовала пациенток с улыбкой:

– Здравствуйте, мамочки! У нас новенькие, да?

Новенькая была одна – жена фотографа Ирина. Вера Михайловна обратилась именно к ней, она и откликнулась первой:

– Да, я новенькая.

Вера села на ближайшую к двери койку и, привычно помогая мамочке лечь для визуального осмотра, сказала, повернувшись к Ирине:

– Ваш муж, если не ошибаюсь, фотограф. Он и меня хотел снять…

Ирина поправила, заметно вкладывая в интонацию уважение и любовь к мужу:

– Не совсем фотограф… Он фотохудожник. И он всегда меня поправляет: «Я девушек не снимаю, я фотографирую…» Шутит так.

– Я понимаю, это существенная разница, – кивнула Вера, осторожно пальпируя ноги лежащей перед ней женщины, – и что фотохудожник, и что… не снимает…

Результат осмотра не удовлетворил Веру, она стала серьезней:

– Скажу сразу, что мне очень не нравится – по внешнему виду и по анализам, – обратилась она к лежащей перед ней пациентке. – Отеки, давление 160 на 100 и белок в моче. Как у вас при этом самочувствие?

Женщина, услышав про результаты анализов, сразу сникла:

– Ну, хвастаться не буду. Белок в моче я, конечно, не ощущаю. А давление – да, чувствую. И отеки вижу…

Вера встала, чтобы перейти к Ирине:

– Принимайте все назначения, старайтесь не нервничать… В общем, не будем пока рваться домой, хорошо? Потому что вы нервничаете, а это вам здоровья не добавляет. Ну и ребенку, разумеется…

Мамочка с отеками кивнула:

– Я понимаю… Не буду рваться… Хотя, конечно, сердце не на месте.

– Справятся как-нибудь… – успокоила ее другая соседка по палате, Зинаида.

Вера Михайловна подтвердила:

– Опыт показывает, что пока мама в больнице, семья только теснее сплачивается… Общие бытовые трудности и так далее… Вернетесь домой – и у всех будет праздник!

Вера Михайловна перешла к Ирине, пролистала историю болезни, в которой, однако, было немало заполненных листов:

– Значит, ваш папочка – фотохудожник…

Ирина с заметным удовольствием уточнила:

– Да, и лауреат разных конкурсов…

Вера Михайловна уже достала слуховую трубочку, начала прослушивать живот… Одобрительно кивнула. Еще раз посмотрела в историю болезни. Сделала секундную паузу, а потом продолжила разговор с Ириной:

– У нас с вами сейчас самая главная задача – успешно преодолеть рубеж восьми месяцев. Вместе с вашим мальчиком…

Ирина прижала руку к животу:

– А откуда вы знаете, что у меня мальчик?

Заметив про себя, как особенно, с какой нежностью произнесла женщина слово «мальчик», Вера Михайловна объяснила:

– В истории болезни – результат амниоцентеза. И я… Просто вижу, что у вас – мальчик!..

* * *

Стихийно организовавшееся в ординаторской совещание было открыто, протокол вести не было необходимости: женсовет обеспечил стопроцентную явку, на повестке дня стоял единственный вопрос – поздравление собственного начальника. Не по расположению на местах, то есть – композиции, а больше по выражению лиц участниц, праздничный консилиум напоминал совет в Филях, запечатленный на известной картине. Исключительно по старшинству роль

Кутузова досталась Прокофьевне. В отличие от прославленного полководца, она не только глядела в оба, но и была абсолютно неспособна на компромиссы, наподобие сдачи Москвы французам. Она предлагала массированное наступление:

– Вот, каждый год одно и то же: объявляет, что в армии не служил, подарков не надо… И каждый раз радуется, как ребенок! Я вам так, девушки, скажу: по отдельности ему от нас подарки принимать как-то неловко. Ну, субординацию-то надо соблюдать, а когда каждая с подарочком, со словом, а то и с поцелуями… Неловко ему. Значит, восьмого-то марта и он так всех перецеловать должен… Нет! Накроем, заманим и все вместе поздравим! Что вручим – тому и рад будет.

Таня возразила:

– Вера Михайловна и Наташа купили подарок вдвоем, нас в долю не берут.

– Их дело, а мы стол накроем. Купили и купили, я, к примеру, что ему подарю? – развела руками старушка. – Не спросишь же. Согласна с их подарком.

Вера Михайловна и Наташа сидели за Вериным столом, как две отличницы за институтской партой, Таня, Света и Прокофьевна с озабоченными лицами занимали диван.

Вспомнив, как они с Бобровским встретились перед работой, Вера сказала:

– Может, и наш подарок – не шедевр. Но неужели надо было у него выспрашивать: Владимир Николаевич, есть ли у вас то, нравится ли вам это… Не надо! Ничего мы от него не добились бы и только имели бы глупый вид.

– «Подарки не просят и не обещают, подарки приносят и отдают», – в тему процитировала медсестра Света.

– И заманивать не придется, он сам подготовился, целую сумку притащил. Что там, интересно? – повернулась Вера к подруге.

– Да мало ли чего? Может, он на тренировку после работы идет, в фитнес-центр… – предположила Наташа.

Вера Михайловна рассмеялась с оттенком жалости – не к Наташе, к Бобровскому:

– Ну да, ну да… Думаешь, ему на работе мало фитнеса?… В общем, лишь бы на совещаловку какую-нибудь по случаю праздника не затащили в главный корпус…

– Подарочек, конечно, не по сезону… – пригорюнилась вдруг медсестра Таня.

– А что ему надо было купить – навигатор? Чтобы у него в ушах уже с самого утра от указивок звенело? Или гаджет какой-нибудь навороченный? – развела руками Наташа. – Ну что еще? Парфюм? Банально. И, вообще, мы вдвоем-то не сошлись во мнениях, давайте уже – что есть, то есть… Элегантно, в конце концов. И с намеком: пора отдыхать… Подумать о лете… О море… О солнце…

Размечтавшаяся было о солнце и море Вера вдруг спохватилась:

– Девочки, стихи выучили?

Таня расцвела улыбкой:

– Уже прорепетировали. Хотите, покажем?

Но как раз на этих словах дверь открылась, и в ординаторскую зашел Владимир Николаевич Бобровский, эффектным широким жестом приглашая войти кого-то еще:

– Прошу! Минздрав сделал мне индивидуальный подарок ко Дню защитника Отечества – распределил Александра Сосновского в наше отделение. Я, лично, очень этому рад.

И в дверь с робкой улыбкой на молодом озорном лице вошел… интерн Сосновский!

– Ну, как сюрприз? – с видом фокусника вопросил Бобровский.

– Супер, – без энтузиазма ответила Наташа.

Вера Михайловна вышла из-за стола навстречу молодому человеку:

– Добро пожаловать, Саша! Владимир Николаевич, так, значит, это Сашу вы утром в своей большой сумке несли…

Бобровский явно «не догнал» Верину шутку, а ей просто хотелось сгладить Наташину холодность: все-таки, парень вливается в коллектив, зачем вот так…

– Почему Сашу?… – нахмурился Бобровский. – А, нет. Честно говоря, я сегодня его сам не ждал, мы договорились, что наш молодой коллега прибудет в понедельник, но он решил не ждать. Спешит приступить к работе…

Наташа продолжала смотреть на Сосновского с иронией:

– Ну, работы-то у нас всегда невпроворот. Правильно Саша решил: нечего ждать понедельника. Понедельник – день тяжелый…

Сосновский во время этого представления застенчиво улыбался и смотрел на кого угодно, но только не на Наташу…

А тут уж и Владимир Николаевич посмотрел на часы:

– Ну, все, официальная часть закончена. Работаем. А Сашу пока оставляю вам, Вера Михайловна. Пусть вливается заново. Он в новом качестве непосредственно с вами будет работать.

…Все как-то организованно разошлись, а Саша и две женщины остались.

Наташа откинулась на стуле и долго, игнорируя смущение Сосновского, рассматривала его. Молча. Это было уже неловко, поэтому Вера пришла на помощь молодому человеку:

– Сашенька, а мы тут стихи сочинили о Бобровском… Но, знаешь, особого опыта в поэзии у нас нет, может…

Вера не успела закончить фразу, как ее перехватила Наташа:

– Может, пройдешься мастерским пером?…

О, эта стрела сразу попала в цель. Вера даже поежилась. Она-то хотела таким образом поддержать парня, потому что совершенно искренне считала, что все стихи, посвященные Наташе, были хороши. А вот Наташка, неблагодарная, подкалывает мальчишку…

Саша слегка покраснел, а потом взял себя в руки: а чего ему, в конце концов, стесняться?…

– Конечно, пройдусь, – мужественно взглянул он на прекрасную насмешницу. Ему и в голову прийти не могло, что все его стихотворения Наташа хранит в двух экземплярах – авторском оригинале (на бланке анализа) и в памяти своего компьютера. – Редактировать легче, чем писать. Раз вы все уже написали… Да я и добавить могу… От себя.

Наталья и тут решила установить дистанцию:

– От себя не надо. От нас добавь – теплоты, нежности… Любви…

Вера Михайловна примирительно коснулась их рук:

– Вот, все вместе и отредактируем, и добавим… чего-нибудь. Две головы – хорошо, а три головы…

Но Наташа – разве даст кому-нибудь себя переговорить?

– … а три головы – это уже Змей Горыныч…

В дверь просунулась голова медсестры Светы:

– Вера Михайловна, вас там какой-то папа спрашивает. Я его в отделение не пустила.

Вера Михайловна направилась к выходу, а Сосновский и Наташа остались наедине: она, со скрещенными на груди руками, смотрела на него все с той же иронией, а он – немного исподлобья, но все равно с улыбкой и влюбленностью в глазах…

* * *

Вера Михайловна так и подумала, что на выходе из отделения увидит фотографа. Тот тоже был рад видеть уже знакомое лицо:

– Я так и знал: белое вам очень к лицу! – слегка поклонился он. – Вера Михайловна, у меня к вам большая просьба: разрешите мне немножко поснимать в вашем отделении. Тезка мой, Владимир Николаевич, разрешил и даже распорядился выдать бахилы и еще что-то… панамку какую-то… – как доказательство он выставил вперед руку с пакетом, полным каких-то тряпок, – но сказал, что окончательное решение за вами.

Вера ничего не имела против:

– Если ваша работа не будет нарушать обычного распорядка дня и не побеспокоит мамочек – пожалуйста! А, кстати, это вам зачем – для публикации в вашем журнале?

Фотограф оживился:

– Я мог бы сказать – для души, но, на самом деле, у меня есть идея тематической выставки. Видите ли, с тех пор как мы с Ириной… с женой… живем всем этим… Очень много накопилось – эмоций, впечатлений, зарисовок каких-то, понимаете… Уже можно работать, короче.

– И с чего начнете? – Вере и в самом деле было интересно, как творят люди искусства. Она почему-то сразу поверила жене фотографа, что он – очень одаренный человек.

Тот пожал плечами – наверное, еще не определился:

– А можно, я поброжу здесь немного, поприсматриваюсь к натуре?

Вера Михайловна не стала препятствовать:

– Что ж! Переодевайтесь и… присматривайтесь…

Она сделала приглашающий жест рукой, а фотограф поднял свой навороченный фотоаппарат, он зажужжал и…

…фото готово! Вера Михайловна в приглашающем жесте протянула руку: в перспективе – длинный коридор с рядом стеклянных дверей, сквозь которые пробиваются потоки света, а в конце коридора – еще одно яркое пятно – освещенное солнцем окно.

* * *

Ирина достала из тумбочки свежий номер журнала, в котором она работала до декрета. С обложки ей приветливо улыбалась известная актриса. Умелая рука мастера фотошопа сбросила ей несколько лет, смягчила довольно жесткий взгляд умных серых глаз и, кажется, сильно отбелила зубы. Ирине не надо было смотреть на подпись к фотографии: известную красавицу снимал явно не ее муж Владимир. Потому что для того, чтобы вернуть молодость кинозвезде, ему достаточно было… с ней поговорить. Напомнить о ее лучших ролях, спросить, какие успехи делает ее умница-дочь, искренне восхититься ее прекрасным – на самом деле, прекрасным! – голосом. Владимир знал какое-то волшебное слово, что ли? Герои его фотографий смотрели по-человечески, а не таращились во все глаза, улыбались, а не демонстрировали результаты славного труда своих дантистов. Они были живыми, потому что их снимал чуткий, внимательный и искренний человек.

Ирина гордилась своим мужем. Самое важное для нее было – родить ему сына и сделать своего Володю совсем, окончательно счастливым человеком. Этим она и занималась вот уже… три года.

На Ирину было приятно смотреть: женственная и грациозная, несмотря на беременность, со «стихийными» волосами, не доходящими до плеч, в общем – немного забавная. Однако в ней чувствовался и ум, и доброта, и ироническое отношение к миру…

Ее соседка Зинаида, чтобы как-то завязать разговор, обратилась к ней:

– Ирина, а твой муж в каком журнале работает?

– Вот в этом, – Ирина подняла журнал, показав обложку Зинаиде. – Мы там вместе работаем. Да вот, Володя захватил мне парочку последних номеров. Я ведь в декрете: не писать, так хоть почитать, что другие пишут…

Зинаида протянула руку:

– Дай-ка полистать… Спасибо… Это его фотография на обложке, да?…

Ирина покачала головой:

– Нет, не его.

Соседка пролистала дальше, потом снова обратилась к Ирине:

– Как это с мужем работать в одном месте, даже не представляю. Целый день друг у друга на глазах. Дома вместе, на работе вместе. Хорошо это или плохо? Не надоедает, вот так?…

Ирина улыбнулась, не зная, как ответить:

– Да не успело как-то надоесть… Мы вообще – сначала долго работали вместе, а потом поженились. Мы, в общем, совсем недавно поженились…

* * *

В редакции они сидели вместе в одном небольшом кабинетике. Настолько небольшом, что вдвоем в нем было, пожалуй, тесновато: столы друг напротив друга, проход между ними узкий. Был у их рабочего места один большой плюс: в этом крохотном кабинете был индивидуальный балкон. Тоже небольшой, но позволяющий выйти и покурить в любое время (… года, дня и ночи…), без отрыва от творчества. Ирина-то не курила, а Владимир очень ценил это эксклюзивное удобство.

Но, к вопросу о тесноте: Владимир на месте вообще сидел мало – он больше ходил по разным объектам, фотографировал. А с тех пор, как начал вести авторскую рубрику «Пристальный взгляд», еще и по командировкам стал ездить.

Ирина в журнале вела популярную рубрику, посвященную вопросам морали. Рубрика была на самом деле популярной: Ирине приходило много писем от читателей, ей часто звонили на редакционный телефон, читатели порой приходили «своими ногами».

Она любила свою работу. И свой маленький кабинет. И Владимира она любила тоже – давно.

Он появился в их редакции в тот год, когда она развелась с мужем. Невысокий, плотный, с умным веселым лицом, он сразу со всеми подружился. Ирина, профессионально занимающаяся человеческими душами, интуитивно поняла, в чем секрет обаяния Владимира. Он быстро схватывал человеческую суть, находил в своем герое (и в собеседнике, и в сотруднике, и даже в начальнике…) что-то лучшее, а наносное и случайное игнорировал. Это не значит, что он дружил со всеми, нет: как было сказано, он… хорошо разбирался в людях.

Он был женат.

Его молодую жену все – коллеги, друзья и родственники – звали Сашенька. Именно так, уменьшительно-ласкательно она когда-то представилась ему при знакомстве. Его позабавило такое… м-мм… отношение к самой себе, а потом он понял: да, именно Сашенька. Принципиально – Сашенька. Она не хотела взрослеть. Не хотела решать проблемы. Боялась жизни. Очень боялась, настолько, что… Впрочем, все, кто знал Владимира и дружил с ним, никогда не задевали эту болезненную тему. Ну, Сашенька – так Сашенька.

Ирина часто разговаривала с ней по телефону (Сашенька звонила мужу по любому поводу), точно так же обращаясь к ней. И лишь один раз увидела ее портрет. Говорят, дома у него их были сотни.

Владимир опубликовал на страницах журнала свой сезонный фотовернисаж. Была ранняя весна. Фотография жены вписалась в тему.

У Сашеньки на фотографии были совершенно медовые глаза, длинные волосы, вьющиеся, как у Эсмеральды, тонкие руки и накосо закушенная нижняя оттопыренная губка. Это был портрет абсолютной прелести, в нем было все: победительная очевидность красоты, таинственная женская история, оставшаяся за кадром, и грозовое предчувствие драмы.

…Примерно через два журнальных номера после того вернисажа Владимир вошел в их общий кабинет и коротко поприветствовал сидящую за столом Ирину, углубившуюся в чтение гранок. Он был чем-то расстроен, но держался спокойно, ничем себя не выдавая – вот только глаза были опущены и брови нахмурены:

– Привет…

Ирина по случаю жары была одета во что-то свободное, светлое, слегка сползающее на плечо и в такие же легкомысленные брючки-капри. Она запомнила с детальной точностью декорации того знаменательного дня. Стол был завален бумагами и, тоже по случаю жары, заставлен всеми атрибутами борьбы с высокими температурами: вентилятором, бутылкой минералки, полурастаявшим мороженым…

На столе у Владимира царил идеальный, немного «солдатский» порядок: компьютер, подставка для дискет, в пластиковых коробках – CD-диски. Ничего лишнего.

У Ирины – наоборот: кроме перечисленных предметов, на столе красовался компьютер, комнатные растения, женские журналы, календари нескольких видов и фасонов. На том, что висел за спиной, – размашистые пометки маркером: что сделать, с кем встретиться, у кого день рождения…

– Привет, – поздоровалась Ирина. – Опаздываешь, шеф уже интересовался, где ты.

Владимир потер ладонью лоб:

– Да было дело неотложное… А шеф просто так интересовался или сказал, зачем я ему?

Ирина пожала плечами:

– Что-то по поводу твоего репортажа из того агрогородка… Какая-то накладка с посевной.

– И что же – я что-то не так посеял? – иронично осведомился Владимир.

Ирина попыталась сосредоточиться на гранках, но не вышло:

– Слушай, спроси у него. Четвертый раз одну фразу читаю, не могу сосредоточиться. По-моему, ты все нормально посеял. В смысле, снял. Ну, разве что…

– Ну, разве – что? – была у него такая забавная манера задавать вопросы, переставляя смысловые ударения в словах собеседника.

Ирина пожала плечами:

– Володя, ты же знаешь, я большая поклонница твоего таланта…

Владимир сделал предупредительный жест рукой, с ироничным пафосом прервав Ирину:

– Не сейчас… Что не так? Да скажи ты, в самом деле, Иринка, – предупрежден – наполовину вооружен…

Ирина глянула вопросительно:

– Да чего тебе вооружаться – вы же друзья. Можно подумать, ты прямо испугался шефа. В общем… Бабуси его смутили… несколько. На фоне коттеджей… Типа, молодых почти нет, а бабок – ажно четверо…

Владимир оживился, ощутив прилив полемической энергии:

– Ах, бабуси ему не понравились… Ну, я что-то такое предвидел. Хотя… Ладно, пойду, разберусь… В этих бабках – вся суть. Если бы не бабки, то и коттеджей не было бы… никаких…

Как только Владимир вышел, раздался телефонный звонок. Ирина успела только поздороваться, а дальше вся обратилась в слух… Слушать пришлось долго: уже и Владимир возвратился… По его лицу было видно – победил.

А Ирина уже отвечала по телефону своим жизнерадостным позитивным голосом:

– Да, спасибо вам большое за такие слова. Спасибо. И вам всего доброго. Все-таки, как приятно… – поделилась она с Владимиром. – Вот, позвонила женщина, поблагодарила за статью «Дочки-матери». Сказала, что ей она очень помогла, семейный конфликт уладила. Не зря работаем, правда, Володя?

Ирина сделала паузу:

– Знаешь, как я свою рубрику называю? Не смейся только: «Носовой платок».

Владимир изобразил на лице недоумение:

– А чего тут смешного… Вещь нужная, многофункциональная. Знаковая, я бы сказал, вещь. Судьбоносная даже. Вот один, помнится, темнокожий военачальник в близкие к античности времена, будучи довольно счастливо женат на красивой блондинке из благородного рода…

Смешливая Ирина не выдержала – слушать этот велеречивый рассказ было смешно – и захихикала. Но быстро перестала – он же хотел ей высказать мнение о ее рубрике:

– Это ты про Отелло, да? Да, зря сказала, теперь задразнишь.

Но он, как начал ерничать, так и прекратил:

– И не подумаю. Мне сейчас самому платочек не помешал бы носовой. В переносном, конечно, смысле.

Ирина насторожилась:

– Случилось что-то?

Владимир кивнул, глядя в сторону:

– Случилось.

Его профессионально чуткая коллега спросила осторожно и недоверчиво:

– Что, неужели шеф разбор полетов учинил? Вроде так беззлобно спрашивал, где, мол, наш зоркий сокол?…

– С шефом все в порядке. Другое… Сашенька от меня ушла. Я сегодня документы на развод подал, – просто объяснил Володя.

Прикрыв рот ладошкой, Ирина прошептала:

– Прости, я не знала.

– Я и сам… долго ничего не знал… – внешне невозмутимый Владимир, похоже, решил ничем не выказывать своих чувств. Но Ирина, свято верившая в силу слова, спросила осторожно:

– Ты хочешь об этом поговорить?

Тут уж Владимир иронично усмехнулся в ответ:

– Где же я это уже слышал, раз двести пятьдесят?

Ирина не стала отпираться:

– В кино так часто говорят, в американском. Нет, я серьезно… Иногда нужно проблему… беду проговорить… Тогда она… уменьшится, что ли… Лучше всего рассказать кому-то случайному, как попутчику в поезде…

Ее собеседник все с той же ироничной улыбкой поинтересовался:

– Иринка, сама-то веришь?… Куда эта проблема денется?

Ирина помолчала:

– Верю. Хотя бы потому, что пережила что-то похожее.

Владимир промолчал. А Ирина продолжила, глядя куда-то в точку, которая видна была только ей.

– Тоже ничего не знала… Хотя… – она рассмеялась, – могла бы и догадаться! Видишь ли, в один прекрасный день у моего мужа родился ребенок.

Владимир, похоже, и впрямь заинтересовался:

– Да что ты говоришь… Так он у тебя уникум, биологический феномен.

Да, хотелось бы и ей посмеяться вместе с ним. Но Ирине не было смешно тогда, не было весело и сейчас:

– Да-да, можно и так сказать… Мне бы понаблюдательней быть, я бы сразу поняла, что к этому все дело идет. Знаешь, он пережил, кажется, все стадии беременности. Сначала как-то стал задумчив, молчалив, погрузился в себя… Настроение стало такое… нестабильное, вплоть до истерик. Опять же, отказ от секса… Аппетит испортился… Вот ну ничего не хотел! Правда, выпивал понемногу, закусывал острым: видимо, мучил токсикоз…

Владимир слушал Ирину внимательно, но смотрел не на нее, а на свои руки, лежащие на столе…

– А потом, когда ребенок родился, все прошло. Все прошло… И он мне с такой… затаенной радостью объявил, что у него родился сын. И что он от меня уходит.

Повисла пауза. Владимир молчал, Ирина тоже. Потом встряхнулась:

– Вот так. И знаешь, что я сделала?

– Что? Поговорила с попутчиком в метро? – спросил он.

– Нет, собеседника у меня никакого не оказалось, ни случайного, ни знакомого. И тогда я написала об этом очерк, не называя имен, и конечно, не выдавая, что история-то, на этот раз, моя собственная.

Владимир не торопил ее с рассказом. Помолчали.

– Мне пришло очень много писем. В каждом – исповедь. И я поняла, что не одинока. В смысле – не одна я такая.

Они снова недолго помолчали. Наконец, Владимир произнес:

– Спасибо тебе.

– За что?

– За готовность помочь. И ты не обращай внимания, что я ерничаю. Это так, от безнадежности. И… Давай будем считать, что мы все обсудили.

Он начал сортировать и придирчиво разглядывать большие глянцевые фотографии, давая понять, что это конец разговора.

Но это оказался не конец, а совсем наоборот – начало…

* * *

Владимир, нарядный, как боец химзащиты в рабочем облачении, задумчиво смотрел на развешанные по стенам отделения плакаты и фотографии: все как всегда, очень традиционно – толстые младенцы, прекрасные мамочки, цветочки и сердечки… А он бы украсил отделение настоящими детьми, выношенными, сбереженными в этих стенах, портретами их счастливых матерей, рабочими эпизодами из жизни больницы… Но он пришел сюда не хозяйничать и распоряжаться, а просто… чуть-чуть прикоснуться к этому таинству… Таинство от обыденности обстановки своего величия не теряло, а наоборот, как-то усиливалось. Эти ненарядные, с бледными лицами, просто причесанные женщины, тяжело ходившие вдоль коридора, медики со спокойными лицами, озабоченные родственники, наверное, не замечали того, что открылось ему. Он уже видел, как все будет выглядеть на фото. Жаль, что фотографии не могут передать витающий в воздухе, неслышный, как ультразвук, щебет… Владимир мог поклясться: какой-то нежный звон раздавался отовсюду! Конечно, это могли медсестры звенеть инструментарием, сестра-хозяйка – вилками, нянечка – своим ведром… А ему хотелось верить, что это голоса гнездящихся где-то под потолком детских ангелов-хранителей пробуют свою силу: скоро, скоро их маленькие подопечные появятся на свет! Возвышенный строй его мыслей прервало вполне телесное видение: из боковой двери вдруг показалась со всем своим вооружением Прокофьевна. И, конечно, старушка бдительно сдвинула бровки, увидев чужака в бахилах и халате не по росту:

– Кто разрешил съемку на объекте?

– С праздником защитника Отечества, уважаемая… – заслышав командный дискант, приветствовал Владимир строгую бабку.

– Елена Прокофьевна, – вежливо представилась та. – Мы тут не отечество, мы тут материнство защищаем… Бахилы, гляжу, не я выдавала… Сам-то, Владимир Николаевич, добро дал?

Фотограф кивнул:

– И Вера Михайловна подтвердила. Разрешите и вас запечатлеть?

Прокофьевна не ожидала такого поворота событий. И вот уже, волнуясь, как любая женщина перед фотографом, она снимала свои перчатки цвета фуксии, пыталась поправить шапочку:

– Да ну… Меня… Тут молодых да красивых пруд пруди… Что на старуху пленку изводить… Куда встать-то?

– Да вот тут и стойте!

Прожужжал фотоаппарат, раздался щелчок – фото готово. И на нем удивительным образом отобразилась суть Прокофьевны: большие добрые глаза, раздвигающая лучистые морщинки светлая улыбка. И руки с зажатыми в них розовыми латексными перчатками – натруженные, рабочие…

* * *

Зина лежала, повернувшись к Ирине лицом, выражающим живой интерес. Ей, половину сознательной жизни проработавшей диспетчером в троллейбусном парке, до этого не приходилось сталкиваться с журналистами. А Ирина так подробно рассказывала о своих «журналистских буднях»…

– Ну и как получилось, что вы поженились? Работали-работали, и что? Фотоаппарат, случайно, не помог? Типа, давай-ка я тебя сфотографирую, а?

Ирина засмеялась:

– Нет, сначала помог не фотоаппарат. Телефон!

* * *

…Светлана, заместитель главного редактора и по совместительству университетская подруга Ирины, всегда безупречно одевалась. Это был ее особый стиль и, пожалуй, кредо. Она, действительно, считала, что внешний облик не только отражает внутренний мир человека, но и формирует его! Вот такая причинно-следственная связь. Поэтому возвела свой ежедневный дресс-код в ранг искусства. Ирина была попроще в этом смысле, она не стала бы заморачиваться на ерунде, каждое божье утро изобретая сочетания своих вещей с соответствующими аксессуарами и макияжем.

И все-таки эта одежная теория, изобретенная Светой, подтверждалась жизнью. Ну, хотя бы ее личным примером. Она была женщиной со вкусом и четким пониманием любой жизненной ситуации. Однако не лишенная сердечности и чувства юмора, всегда готовая прийти на помощь – хоть словом, хоть делом.

Когда Ирина вошла в ее кабинет, она готовила себе кофе. Предложила и подруге:

– Привет. Кофе хочешь?

– Давай, – не отказалась Ирина. – Ты знаешь, Володя разводится.

– Иди ты… – почему-то весело прореагировала Светлана Ивановна, – не удержал, значит, свою жар-птицу…

Ирина покачала головой:

– А я думала, Сашенька его любит. Сашенька… Я ведь с ней только по телефону общалась.

Светлана кивнула:

– Я тоже только на фотографии видела. У них, кажется, десять лет разницы. Ну, не меньше. Очень красивая девушка… Хотя… Володька так снимет, что любая…

– Нет, не любая. А Сашенька и в самом деле красивая…

Светлана наклонилась ниже к столу и заговорщицким тоном произнесла:

– Ну, так что, свободен, наконец? Так действуй! Он же тебе всю жизнь нравится!

– С ума ты сошла! – пригорюнилась Ирина. – Вот так, по живому… И что значит – всю жизнь? Он у нас от силы лет пять работает.

Светлана перебила:

– Не пять – шесть. Они с Добрыниным в один год пришли, я помню.

У Ирины потеплели глаза:

– А ты помнишь, как красиво он к нам пришел? Принес свою фотосессию, она называлась «Солнце в городе», помнишь?

Света нахмурилась:

– Не-а. Вот это – не помню.

– А я помню… Он на каком-то международном конкурсе приз за нее получил. И шеф его работы в коридоре вывесил, чтобы мы знали, кто к нам пришел… Там такие необычные фотографии были: старушка сидит на лавочке, улыбается, а очочки на солнце блестят! Бомж в луже бутылки моет, а они сверкают под солнцем, как хрусталь… Мальчишка на подоконнике сидит и зайчиков зеркальцем пускает… Солнце в городе!.. Да, может, я и увлеклась… тогда. Но ведь Сашенька…

Ее подруга хлопнула в ладоши, как дрессировщик – «Але-гоп!»:

– А теперь Сашенька – тю-тю! Не пропадать же такому мужику! Красивый, умный, талантливый! Сексапильный – сил нет! Знаешь, я замечала, вот в хороших мужских руках фотоаппарат, ну, крутой типа «Кэнона» с наворотами – это как саксофон, очень такая… эротичная штука. Точно?

Ирина посмотрела на Свету внимательно:

– Свет, да я для него боевой товарищ, дружище…

Та с энтузиазмом возразила:

– А чем плохо – дружище? С каких пор «дружище» – это плохо? Не деталь же интерьера, согласись! Не чайник!

Пришлось согласиться:

– Нет, не чайник.

Света даже встала в полный рост за своим начальственным столом:

– Дерзай, подруга! Ты у нас сама – солнце в городе. А ну, улыбнись! Вот! Давай, давай! Чего надо – помогу…

* * *

На сестринском посту сидели, шушукаясь, Таня и Света:

– Я его спрашиваю: Владимир Николаевич, а вы в каких войсках служили? – рассказывала Таня. – А он мне: в продовольственной разведке. Ну, шутит, конечно. Какая может быть разведка?…

Света утвердительно кивнула:

– Он не служил, я точно знаю. Но в МЧС какое-то время работал. В медслужбе, конечно. Он как-то в разговоре, между прочим, сказал, что, мол, у нас в МЧС случай был…

Обе одновременно заметили фотографа, который подошел и ждал момента, чтобы вклиниться в разговор девушек.

– Вы что-то хотели? – спросила Таня.

– Хотел бы зафиксировать какие-то моменты живые, будничные… – ответил Владимир. – Сейчас что-то никого в коридорах нет…

Света пояснила:

– У нас вообще редко ходят просто так, без дела. На КТГ ходят, в столовую, на процедуры… Как мы уколы делаем, вы ведь снимать не будете, правда?

– Уколы не буду, а КТГ – это, наверное, интересно. Ничего… секретного?

– Интересно, конечно. У нас все интересно! И секретно, кстати, тоже, – пошутила Таня, мельком глянув на большие часы в холле. – Ну, пойдемте, я вас провожу. Там сейчас обязательно кто-то есть.

По пути к кабинету КТГ фотограф обратился к Тане:

– Татьяна… Это я на бэйдже прочитал. Вы очень фотогеничны. Я это сразу вижу. Вас я тоже хотел бы сфотографировать. Отдельно.

Таня покосилась: не заигрывает ли?… Тот как будто прочитал ее мысли:

– Ничего личного! У вас очень интересное лицо! И вообще: у меня алиби – жена в шестой палате, Ирина Скворцова.

Таня улыбнулась. Они подошли к кабинету КТГ, откуда слышен был бойкий перестук сердечек.

– Подождите-ка минуточку…

Но и в эту «минуточку» фотограф не терял времени: «подсек» сидящую возле кабинета КТГ мамочку, увлеченную чтением. Ее лицо было скрыто типично дамской книжкой. И это забавно контрастировало с круглым, как арбузик, животиком…

Фотоаппарат зажужжал и щелкнул – фото готово: «арбузик», скрещенные в щиколотках ножки в белых носочках, книжка с названием «Любовь – это жизнь!».

А тут и Таня появилась из кабинета КТГ, жестом подкрепляя приглашение:

– Заходите! Только быстро: здесь электроника!

* * *

Зинаида увлеченно читала журнал, который ей дала Ирина. А Ирина пыталась листать книжку, которую ей взамен дала соседка. Первые шесть страниц пыталась войти в сюжет, но ситуация была предсказуема с самого начала: так, если в первой главе красивая героиня и неотразимый герой – враги, значит, в финале их ждет упоительная страсть, сметающая все преграды. Да, а преграды будут в середине. Кроме того, героиню звали Стелла, а у Ирины это имя ассоциировалось с самой противной девчонкой из детства – ябедой и попрошайкой Стелкой Забродиной. Как-то незаметно детские мемуары перешли в мысли о будущем ребенке, а потом Ирина стала думать о муже…

* * *

Владимир сидел за своим «солдатским» столом и держал на весу трубку телефона… Прокричал в дверь:

– Ирина, ты где? Тебя к городскому…

Иринин голос донесся из глубины коридора, где она поливала перетасканные из дома разросшиеся цветы:

– Иду!

Ирина влетела в кабинет, схватила лежащую на столе трубку и своим «позитивным», жизнерадостным голосом сказала:

– Слушаю вас! Да, это я… – и, как всегда, повисла довольно долгая пауза. – Знаете, наверное, не очень удобно обсуждать это по телефону. Напишите письмо на адрес редакции, я попробую разобраться. Да, можно на мое имя. До свидания…

Положила трубку и некоторое время сидела в задумчивости. Владимир поднял голову от газеты, которую просматривал, и спросил:

– Что, какие-то проблемы?

– Нет, просто – жизнь…

– Но есть тема? – не отставал фотограф.

Ирина посмотрела на него задумчиво, но было видно, что мысли ее далеко:

– Конечно. Ты ведь сам мне однажды сказал: «Каждый человек достоин портрета». И рассказа о себе – тоже, поверь мне…

Владимир согласился:

– Верю. Знаешь, я уже давно понял: лучше всего я вижу людей сквозь объектив фотоаппарата. Правда! Люди ведь хотят на фото выйти в лучшем виде, ну, лучше, чем в жизни. А получаются – такие, как есть. И если я что не разглядел сразу, потом увижу – на фото.

Ирина пристально посмотрела на него. Видно было, что ей хочется о чем-то спросить…

– А… – она не договорила.

– Что?

– Нет, ничего, – не стала объяснять Ирина.

Владимир, усмехнувшись, сказал:

– Да, я понял… Ты хотела спросить, почему я не смог рассмотреть Сашу? Я рассмотрел. Когда мы встретились, она была… Просто хорошенькая девочка за окошком регистратуры, в поликлинике. И мне показалось, я могу показать ей, какая она на самом деле.

– И ты ее сфотографировал, – утвердительно произнесла Ирина.

– Да. И не один раз. Я работал с ней, как Леонардо с Моной Лизой. Разговаривал, рассказывал какие-то истории, читал стихи. А она так умела слушать! Все впитывала, примеряла на себя, и все это отражалось на лице. Она посмотрела свои фотографии и удивилась: «Это я?» «Ты», – сказал я. Смотрела на меня, как на волшебника…

Владимир закрыл глаза руками, некоторое время сидел неподвижно, потом резко отнял руки и сказал:

– Все.

Ирина ничего не сказала в ответ. Чтобы разрядить обстановку, стала рассказывать веселым голосом:

– Я сегодня шла на работу, опаздывала… И так пожалела, что нет тебя рядом, с фотоаппаратом.

– Что-то интересное увидела? – Владимир «принял» предложение больше не обсуждать тяжелую тему…

– Да, в общем-то, обычная утренняя картинка… Для твоей рубрики «Пристальный взгляд». Идут мне навстречу четыре дворничихи. Всем – за пятьдесят… Или – под… Ну, не знаю, короче, в возрасте девушки. Вид деловой, лица сосредоточенные, у всех на головах косыночки, метлы несут в руках: кто наперевес, кто на плече…

Она засмеялась… Владимир тоже улыбнулся:

– Ну-ну, и что же?

– Да ничего! Я на них глянула – и смех унять не могу, помнишь мультик, как бабки-ежки в стаю сбились и полетели: «Земля, прощай!»

– … а тут целая эскадрилья навстречу, да? – подхватил Владимир.

– Вот, видишь! Понял! – обрадовалась Ирина. – Я так и думала, что уж ты бы этих теток не пропустил…

– А ты молодец, Иринка. Нет, правда, молодец, – он смотрел на нее как-то по-новому.

Ирина, вздохнув, согласилась:

– Стараюсь.

А Владимир по-прежнему пристально присматривался к ней:

– Послушай, а ведь я тебя ни разу не фотографировал…

Ирина смущенно махнула рукой, автоматически поправляя волосы:

– Ай, я нефотогеничная.

А он уже взял фотоаппарат наизготовку:

– Я готов поспорить…

Ирина полезла под стол и оттуда жалобно заблеяла:

– Давай в другой раз… И спорить, и фотографироваться. У меня прическа не в порядке… Макияжа нет…

Вооруженный объективом, спустился на пол и Владимир, выискивая ее под столом:

– Перестань, при чем тут прическа? Тем более, другой я у тебя и не видел…

* * *

В ординаторской сидели Вера Михайловна, Наташа и вполне освоившийся в коллективе Александр Сосновский. Сосновский сидел за компьютером, а дамы стояли по обе стороны от него подобно ангелам в белых одеждах – темноволосый и светловолосый…

Что-то писал, стирая и восстанавливая, Сосновский, Вера Михайловна и Наташа пристально вглядывались в строчки на мониторе. Сосновский, с серьезным и вдохновенным лицом, явно чувствовал себя хозяином положения:

– Я извиняюсь, а чей это, вообще, шедевр?

Вера Михайловна с достоинством ответила:

– Коллективный труд.

Бывший интерн хмыкнул:

– И вы всем коллективным разумом почему-то решили, что слово «красавец» рифмуется с «поздравить»?

– А что, нет? – холодно спросила Наташа.

Сосновский язвительно просветил присутствующих:

– Нет! «Красавец» рифмуется с «Мерзавец», а «поздравить» – с «отправить» или «поправить».

– Ну, так поправь, Пушкин! – не оставила его без ответа Наташа.

– Мне ближе Пастернак, – горделиво отбился Саша.

Наташа вложила в интонацию всю возможную иронию:

– Да в курсе я, в курсе!..

И в этот напряженный момент открылась дверь и в ординаторскую вошел Бобровский. Сосновский моментально закрыл файл со стихотворениями, встал из-за стола и сделал движение к выходу вместе с прихваченными с Вериного стола бумагами…

Никто не стал его задерживать, а Бобровский опустился на диван.

– Устал… В родильном ажиотаж: в честь Дня защитника Отечества одни невесты сегодня рождаются. Там наша спортсменка, Семина, сегодня рожала… Ну что, в сестринской накроем наш кисло-сладкий стол?…

В этот момент в дверь постучали. Вера Михайловна сказала погромче:

– Войдите!

Вошел экипированный, как для заброски в эпидемический район, фотограф. Увидел всех медиков в сборе и обрадовался:

– Это я удачно зашел. Разрешите, я вас всех сразу сфотографирую.

Вера Михайловна ретировалась:

– Вы меня уже снимали, а вот Наталью Сергеевну и Владимира Николаевича можно даже вместе, она его ученица, практически…

Бобровский отрицательно покачал головой, галантно возразив:

– Ну, какая ученица… Ученого учить – только портить. Давайте, сначала – красоту, потом – профессиональный… хм… опыт.

Наташа тоже (больше – для вида) засмущалась, но больше – явно напрашивалась на комплимент:

– И насчет красоты я бы тоже сегодня поспорила… Хоть бы припудриться, что ли?

Фотограф все же навел объектив на Наташу, но неожиданно резко повернулся и сделал снимок Бобровского, который, естественно, этого не ожидал, а поэтому получился совершенно… настоящий!

Жужжание, щелчок… На фото у Владимира Николаевича внимательный, чуть печальный взгляд, устремленный на Наташу. Зрителю не видно, на кого он смотрит, но Бобровский смотрит очень выразительно: брови чуть сдвинуты, на лбу – вертикальная морщинка. Хорошо видны руки, которые он скрестил на груди: красивые, сильные и в то же время изящные руки практикующего хирурга. Заметно, что Бобровскому уже есть сорок, и это – зрелое и красивое мужество…

Наташа была удивлена этим поворотом событий и… самого фотографа, но долго удивляться ей не пришлось: фотограф еще раз повернулся и «словил» ее поднятые брови, улыбку, нежность в глазах… Стал смотреть, что получилось, чтобы повторить заход, если будет необходимость. Владимир предпочитал первый снимок: как первое впечатление, он редко бывает ошибочным, то есть – неудачным…

Вера Михайловна видела все эти маневры и специально вышла из-за стола. Украдкой посмотрела сменяющиеся на мониторе фотоаппарата портреты коллег и не смогла удержаться от аплодисментов:

– Вы – мастер! Боже мой! Просто мастер!.. Я такого Бобровского никогда не видела! Владимир Николаевич, дайте-ка я на вас посмотрю…

– А я, а я… – забеспокоилась Наташа.

Но фотограф уже откланялся со словами:

– Нет, уважаемые медики. Только в готовом виде. Спасибо всем! И извините, полработы никому не показываю. Еще полчасика в отделении у меня есть?

Бобровский кивнул:

– Да, пожалуйста, – и фотограф ушел так же быстро, как и появился…

* * *

– А дальше? – спросила Зинаида, сочетая интересный рассказ Ирины с полезным йогуртом. Любительница любовных романов, она заслушалась: Ирина излагала, как Даниэла Стил, – романтично до невозможности!..

– В общем, вот так мы с ним очень хорошо общались… И однажды я поняла, что чем дальше – тем «дружбе крепнуть». А мне хотелось… Да я просто замуж за него хотела, вот и все!

Ирина засмеялась…

Зинаида, поставив пустую коробочку из-под йогурта на стол, грустно протянула:

– Интересно у тебя все как. А у меня просто: со школы дружили, ушел в армию, вернулся – поженились. Дети друг за другом пошли… Это у меня третий… А почему у тебя с первым мужем детей не было?

Ирина пожала плечами:

– Не знаю: по всем показаниям должны были быть. А вот – не было.

Зина понимающе покачала головой:

– Мне кто-то говорил, что дети сами знают, когда им нужно родиться. Значит, с тем мужем не нужно было рожать. И ему с… тобой тоже – не судьба. Извини, конечно…

– Не знаю. Но что-то есть в этом, конечно… – согласилась Ирина, – не судьба.

* * *

Владимир, получив у завотделением карт-бланш на дальнейшую работу, неспешно направился к палате, где лежала Ирина. А у мамочек уже настал тихий час…

…Однако ни Ирина, ни ее соседка не спали – откровенничали дальше. Владимир заглянул в палату:

– Девочки! Я вас щелкну и уже пойду, хорошо, Ириша? Не волнуйтесь, дамы, пожалуйста, кто суеверный – снимать не буду.

Но и остальные мамочки в палате уже начали прихорашиваться. Одна из них спросила:

– А фотографии принесете?

Владимир заверил ее:

– А как же!.. Вечером и принесу. Ты, кстати, Иринка, напиши, чего еще донести, ладно?

И начал работать…

* * *

…Квадратный столик был вытащен на середину комнаты, вокруг поставлены стулья. Столик изобиловал разнообразными закусками и не менее разнообразными безалкогольными напитками, среди которых красовалась единственная бутылка шампанского. Процессом сервировки руководила Прокофьевна. Света формировала бутерброды, Таня нарезала колбасу. Прокофьевна наблюдала пару минут, а потом все же сделала замечание.

– Татьяна, режь ровней. Во-первых, примета: когда девка криво режет, муж кривой будет. Во-вторых, ты же в институт поступать будешь, тебе хирургию учить придется…

Таня добродушно огрызнулась:

– Прокофьевна, при чем тут колбаса к хирургии? Скажете тоже. Весь аппетит пропадает.

Прокофьевна тоненько, по-старушечьи захихикала:

– Но замуж, видать, все же собираешься: ишь, какие ровные колесики пошли…

Дверь открылась, в нее вошли Вера Михайловна и Наташа, которая в руках держала уже выведенные на принтере стихотворения.

Вера Михайловна сказала:

– Так, у мамочек обед, и нам можно покушать. Где виновник торжества? Вроде только что был…

* * *

А вышеназванный виновник, Владимир Николаевич Бобровский, разговаривал с Сашей Сосновским, который всей душой стремился уйти с праздника: он уже видел, как исказится от раздражения красивое лицо Наташи при виде непрошенного, вернее, напросившегося гостя.

Бобровский настаивал на явке:

– Саша, перестань. Что значит «не ждали»? Это картина Репина «Не ждали». Пошли, ты теперь полноправный член коллектива. Все, не ломайся, как красна девица… Кто твой руководитель, в конце концов?

* * *

Визит фотографа внес оживление в ряды мамочек шестой палаты. До этого скромно державшиеся в стороне Маша и Алевтина теперь тоже включились в общение.

– А чего твой муж нас в столовой не снял? – спросила молодая воспитательница студенческого общежития Алевтина. – По-моему, мы похожи на старшую группу детского сада: рисуночки на стенах, как в садике, кашка на тарелочках, компотик. Такой интересный он у тебя, такой симпатичный. Так что за история с телефоном у вас была? Я краем уха услышала…

По лицу Маши было заметно, что краем уха что-то слышала и она. А Иринин журнал и вовсе перекочевал на ее кровать: Машу заинтересовала серьезная экономическая статья о банковских вкладах населения и кредитной политике…

– Да это долго рассказывать, – немного смущенная общим вниманием, сказала Ирина.

Алевтина рассмеялась:

– А мы вроде и не спешим никуда…

Ирина посмотрела в потолок и начала рассказ:

– Короче, жили мы так и поживали, каждый со своей тоской, разговаривали, конечно, по работе… Но личного интереса никакого он ко мне все равно не проявлял. И тогда я вспомнила один старый французский фильм, где люди познакомились по телефону. Разговаривали, разговаривали, не видя друг друга. Откровенно, раскрывали друг другу душу. И полюбили друг друга в конце…

Зинаида вспомнила:

– Я смотрела, кажется… давно. Там Анни Жирардо играла. И какой-то лысый мужик…

Ирина кивнула:

– Да, Жан-Пьер Мариэль. В общем, я бы сама до этого… хулиганства не додумалась, если бы не одна ошибка…

* * *

…Ирина сидела возле работающего телевизора, по очереди нажимая кнопки пульта. Звонок телефона отвлек ее от этого занятия. Она неторопливо взяла трубку:

– Алло? Нет, вы ошиблись… – молодой голос в трубке назвал номер, похожий на ее. – Нет, вы ошиблись на одну цифру. Ну, какая разница – на какую? Ах, голос… Спасибо… Внимательнее набирайте номер, там наверняка ждут вашего звонка. Потому что у вас тоже очень приятный голос. До свидания… Нет, не до скорого свидания, просто – до свидания. Молодой человек, вы не выпили, случайно? А сколько вам лет? Ах, двадцать два… Как это я сразу не поняла. Мне? Двадцать… три. Было. Давно.

Она положила трубку. Разговор с нахальным мальчишкой ее развеселил. И внезапно Ирину осенило: «А если… Я тоже ошиблась на одну цифру?!. Просто ошиблась…»

* * *

Ирина делила на дольки апельсинку и продолжала рассказ:

– Этот случайный звонок… толкнул меня на рискованный поступок, да что там – на авантюру! Я решила позвонить Володе. Послушать его голос… Заговорить… А вдруг, по телефону, с незнакомой женщиной он как-то раскроется, оттает… А там – как пойдет! Знаете, мне ведь часто читатели звонят… Я чувствую людей!..

Она сделала паузу, мечтательно посмотрела в потолок… Продолжила:

– Нужно было сразу сказать что-то, что заставит его продолжить разговор. Пригласить к телефону Сашеньку? Нет, это жестоко. Потом я испугалась: а вдруг у него телефон с определителем? Нет, не в его характере. Ни определителя на телефоне, ни сигнализации на двери, ни мышеловки на даче… Дачи тоже нет. И я сделала это!

* * *

…Ирина набрала номер, обернув трубку носовым платком. Сидела на краешке дивана, очень прямо. Когда соединение произошло, она заговорила довольно неуверенно:

– Алло? Здравствуйте… – прислушалась к голосу и добавила: – Извините, к сожалению, я ошиблась.

Голос Владимира в трубке звучал почти весело:

– Да ничего… А почему – к сожалению?

Ирина, очень осторожно, опасаясь быть узнанной, произнесла:

– Ну… У вас такой умный голос. Еще раз извините и… до свидания…

Но, судя по голосу, Владимир не горел желанием прощаться:

– Да ничего, бывает… А что, голос разве бывает умным?

* * *

Ира продолжала свою популярную лекцию о психологии отношений, беременные слушательницы были предельно внимательны:

– Я и объяснила ему, что глаза, жесты, голос человека бывают красивыми и не очень, глупыми или умными. Голос – это как пароль: свой человек или не свой. А он сказал: «Да ну? Объясните, пожалуйста, вашу теорию. Если вы не спешите, конечно…» – Ирина рассмеялась: – Я только и ждала чего-то похожего! Конечно, я не спешила! И свою доморощенную теорию подробно объяснила… И мы долго разговаривали. Обо всем. О жизни. О любви. Об одиночестве…

Алевтина задала наводящий вопрос:

– Что – три часа, что ли?

Ирина рассмеялась:

– В тот вечер – час, наверное. А в общем… Целых два месяца!

Аля посмотрела недоверчиво:

– И он тебя за это время не узнал?

Ирина рассмеялась в полный голос:

– Нет! Я шифровалась! Да еще и говорила через носовой платок!

Зинаида вспомнила:

– А платка в том фильме не было!..

* * *

…Ирина, улыбаясь, проговорила в трубку, обернутую платком:

– Хорошо… Если вы мне скажете, на какую именно цифру я ошиблась, я еще позвоню. Мне было с вами интересно.

Голос Владимира в трубке звучал бодро и заинтересованно:

– А зачем усложнять? Давайте просто обменяемся мобильными? Будет проще общаться.

На лице Ирины отразился ужас:

– Нет… Может быть, позже…

Владимир не настаивал, и…

…на следующее утро Ирина сидела в кресле перед столом Светы, вид у нее был растерянный, но радостный! Света, напротив, смотрела на нее с заметным раздражением и откровенным недоумением. Пауза затянулась, чтобы, наконец, оборваться безапелляционной репликой Светы:

– Дура! По-моему, ты просто дура! Я это давно подозревала, потому что ты очень молодо выглядишь для своих лет, – начала Светлана с раздражением, а потом уже просто закричала: – Только идиоты молодо выглядят в такие…

Ирина, явно не желая выслушивать, «в какие именно годы», тут же дала сдачи:

– Ну, знаешь, тебе тоже твоих лет ни за что не дашь!

– Да я слежу за собой! Посещаю косметолога, диетолога и солярий! Йогой занимаюсь по вторникам! – и вдруг Света как будто опомнилась, что отвлеклась от темы. – А ты воплощаешь в жизнь идиотские прожекты! Далекие от реальности! К чему тебя это приведет? Нет, ты хочешь знать мое мнение?

Ирина робко кивнула:

– Ну, я бы к тебе не пришла, если бы не хотела… Только не ори на меня так. И, что касается реальности… Я назвалась своим реальным именем. Правда, сказала, что я психолог…

Светлана, отмахиваясь от просьбы «не орать», торжествующе произнесла:

– Секс по телефону – вот что это такое! Не буквально, но в принципе. Разве это нужно было делать? Неужели нет более естественного способа стать друзьями? Уж лучше бы ты попросилась у шефа в командировку вместе с Володей. Он бы отпустил. И понял бы, кстати, правильно…

– Пойми, Володя просто не готов вот так вдруг увидеть во мне… что-то новое. Ему нужно просто выговориться, освободиться… А командировка? Ты думаешь, сильно сближает жизнь в одной гостинице? Нелепо… Или ты рассчитывала, что я… сразу…

Светлана расхохоталась, как Мефистофель:

– Нет, дорогая, зная тебя столько лет… Я вообще ничего не рассчитывала. Просто думаю, что вдвоем в чужом городе – это как в поход в детстве сходить, кругом лес – а мы вместе… Вместе костер, вместе картошка там, ну я не знаю… Романтика, хотя бы.

Ирина вздохнула:

– Ну, да. Полтора дня командировка: не заблудиться бы в асфальтовых джунглях райцентра. Извини, заметно, что ты уже давно не ездишь в командировки. И давно не была на лоне природы, кстати.

Света сбавила тон, сказала спокойно:

– У меня дача в Крыжовке. Хватает мне природы. Господи, Ира, я же тебе не враг…

Ирина ответила так же, без интонации:

– Да, я знаю.

* * *

В шестую палату серой уточкой вплыла маленькая старушка Прокофьевна с улыбкой на лице, поставила ведро, выжала тряпку. Прежде чем начать уборку, приветливо кивнула Ирине:

– Ишь, какой орел у вас папаша: меня сроду так никто не фотографировал. Вечно я на снимке как испуганная, что ли! А тут – королева!

Ирина выслушала комплименты с удовольствием. Прокофьевна, дотошно обследуя пространство под кроватями, продолжала:

– Сказал, вечером принесет снимки. Быстро как-то…

– Сейчас технологии такие, быстрые, – заверила Ирина бабку. – Конечно, принесет.

Уже домывая пол, Прокофьевна важно кивнула:

– Ну да… У нас тоже технологии…

И прежде чем выйти, обернулась и сказала мамочкам:

– Любить да родить: вот и все технологии!

Мамочки с готовностью покивали старушке в ответ…

А Ирина вспомнила о том, что не рассказала в своей истории.

* * *

…Владимир вошел в кабинет, когда Ирина поливала цветы. Зазвонил телефон.

Ирина взяла трубку и тут же растерянно протянула ее Владимиру:

– Это тебя. Сашенька…

Владимир взял трубку. И у него тоже сделалось растерянное лицо. Он бросил на Ирину беспомощный взгляд. Она, пряча глаза, взяла наугад какие-то бумаги со стола и вышла…

* * *

За плотно уставленным маленьким столом в сестринской царило невинное веселье: шампанское уже было разлито, первые тосты уже прозвучали, и слово взяла Вера Михайловна:

– Сашенька, ты извини, мы к твоему возвращению подготовлены не были, поэтому вот тебе чисто символический подарок… – она протянула молодому врачу хирургический зажим с кокетливым бантиком, – он действительно символический: крепко держись за профессию. Будь чистым и твердым, как эта сталь. И пусть твое мастерство будет таким же блестящим…

Раздались дружные аплодисменты, Саша поклонился, хотел было толкануть какое-нибудь «алаверды», но Наташа поспешила перебить Веру и переключиться на Бобровского. По этому, не дав Вере закончить фразу, она продолжила ее сама:

– … как мастерство Владимира Николаевича Бобровского, которому мы всем коллективом посвятили стихи по случаю Дня защитника Отечества. Девочки!

Вперед чинно выступили три «девочки» – Таня, Света и Елена Прокофьевна. Шурша, разобрали бумажки, вытянутые из-за спины Тани, и начали читать стихи с листа:

Первым голосом зазвучала Таня:

Наш защитник, наш герой!

За него мы все – горой!

Удивительное дело

Спорится в руках умелых.

Скажем шефу: «Так держать!»

Все придем к тебе рожать!

Бобровский слушал доморощенный панегирик с улыбкой, изредка мотая головой и прикрывая раскрытой ладонью пол-лица…

Прокофьевна сразу сбилась на частушечный ритм:

Говорят, живут в Париже

Мужики галантные.

Только ростом они ниже,

Хоть и элегантные!

Сорвала общий аплодисмент…

Света, как всегда, говорила немного нараспев:

Крестный папа малышам,

Царь и бог для пап и мам,

И красив он, и умен

Всей больницы чемпион!

И все же истинной звездой в этом трио была Прокофьевна с ее лихим фольклорным задором:

Говорят, что в Голливуде

Есть красавцы – просто чудо!

А зачем нам Голливуд:

Ведь Бобровский Вова – тут!

Света, в стиле детсадовской солистки, продолжала литмонтаж:

Чтобы мамкам не бояться,

Чтоб им чаще улыбаться,

Навещает их всегда

Патологии звезда.

Не позволяя аплодисментам долго звучать в чужой адрес, прима декламации Прокофьевна выдала заключительный стихотворный залп:

За Бобровского Володю

Выпила бы грогу я.

Но порядки строгие

В нашей патологии.

Бобровский уж и не знал, куда деваться от этой всенародной любви:

– Ну, давайте, за неимением грога, хоть чаю попьем… Спасибо, родные, за внимание к моей скромной персоне, конечно. Вот только в армии я не служил…

Вера замахала руками на Владимира Николаевича, который скромничал, судя по всему, совершенно непритворно:

– А это не важно! У нас тут бои местного значения – через день! И кто у нас полководец?

Наташа, ласково улыбаясь главному «защитнику», провозгласила:

– И это еще не все! – достала из-под стола пакет, чем-то зашуршала… – Вот, Владимир Николаевич, хотим, чтобы даже 23 февраля в сердце у вас была весна, а в глазах – лето!

И подарила ему нечто, завернутое в красивую подарочную упаковку.

Бобровский не стал тянуть, открыл коробку и несколько озадаченно примерил… очень модные темные очки от солнца. Они были ему так к лицу, и в один миг он стал настолько загадочен и красив, что женщины захлопали ему в ладоши, как кинозвезде, посетившей провинцию…

А медсестра Света вдруг заметила вполголоса, чтобы слышала только Таня:

– А вот теперь можно поверить, что в разведке служил!

Но услышал и скромно сидящий Сосновский. И, конечно, он явно заревновал и проговорил вполголоса в сторону:

– Ага, в американской… А я до института, между прочим, в десанте служил…

* * *

…А Ирина рассказывала подругам по палате:

– В общем, отругала меня Светка за мою авантюру, и тогда я решила закончить это… кино по телефону…

* * *

…Ирина вытерла платочком слезу, потом «встряхнулась» – кудряшками, головой, взяла себя в руки, обернула платком трубку и набрала номер:

– Добрый вечер.

А на другом конце столицы, в другой квартире Владимир, подпоясанный полотенцем, буквально подскочил к телефону из кухни и, услышав голос, заулыбался в трубку:

– Добрый вечер. Добрый, добрый вечер!

Ирина, у себя дома, осторожно проговорила в трубку:

– Это Ирина. Мы договаривались, что я позвоню на днях…

Владимир едва не приплясывал у трубки:

– Я помню! Я узнал… И я… так рад, что вы позвонили.

Ирина даже растерялась от такой его радости:

– Мне показалось, что вы не моего звонка ждали…

Владимир сказал в трубку максимально проникновенно:

– Вам показалось. В смысле, я ждал именно вашего звонка. Дело в том… Наверное, мне все-таки нужна ваша помощь. Профессиональная.

– Я слушаю вас внимательно, – несколько расслабившись, сказала Ирина.

И то, что она услышала, заставило ее сердце забиться сильнее:

– Сегодня мне позвонила моя будущая… бывшая жена. Как-то я коряво выражаюсь… Будущая бывшая… Волнуюсь, наверное. В общем… У нас в суде лежит заявление о разводе. И вот… Она, оказывается, на распутье. То есть, она в растерянности. Как она сказала, ей, наверное, не нужно было уходить от меня сейчас…

Владимир замолк.

Ирина сжалась от подкатившего отчаяния, но вежливо перебила Владимира, пользуясь минутной паузой:

– Может быть, помощь нужна ей?

– Нет, мне, – на этот раз Владимир перебил Ирину. – Дело в том, что я никогда столько не разговаривал с женщинами. И, наверное, это моя ошибка…

Ирина внимательно слушала, а Владимир продолжал:

– И вот… В общем, когда позвонила Сашенька – так зовут мою жену… будущую бывшую жену… Я понял, что я ее, в общем, и не интересую. Вот вы… Всего лишь ошиблись номером, но проявили столько внимания и понимания… Моя сотрудница, Ирина… Да нет, она больше, чем коллега, она друг, я только сейчас это стал понимать, а мы ведь много лет работаем вместе… ее Ирина, кстати, зовут, вот такое совпадение… Так вот… И она нашла какие-то нужные слова…

* * *

Ирина заметила, как Аля смахнула слезу, скатившуюся по щеке…

– Я слушала его и не могла сообразить: это что – ирония судьбы или все-таки подарок?… – она пожала плечами и грустно рассмеялась: – Вот так я вляпалась в смешную ситуацию. Мне по телефону он стал рассказывать про меня… которая на работе! Советоваться, как себя вести. А на работе однажды взял, да и рассказал про телефонное знакомство! Ну, разве не смешно? Нет, совсем не смешно мне было… Надо же было какой-то выход искать…

* * *

…Сотрудники редакции расходились по домам. Владимир догнал спускающуюся по лестнице крыльца Ирину.

– Ну что, до завтра?

Ирина, улыбаясь, сделала ладошкой:

– Пока. Устала я что-то… Длинный день…

Владимир остановился:

– Слушай, я совсем забыл! Хотел тебе рассказать, да все времени не было… Я познакомился с потрясающей женщиной…

Ирина опустила глаза, уже понимая, о чем речь:

– Вот как?

Но Владимиру, судя по всему, надо было выговориться:

– Да, и так странно познакомился. Вернее, она какая-то странная.

Ирина почувствовала легкий укол самолюбия, но уточнила с усмешкой:

– Так потрясающая или все-таки странная?

Но Владимир отмахнулся:

– По-моему, одно другое не исключает. В общем, мне нужен твой дружеский совет. На бегу не хочу… Завтра расскажу. Все, побежал!

Владимир легко коснулся руки Ирины, затормозил маршрутку и заскочил в нее. Ирина проводила взглядом удаляющуюся машину и сказала вполголоса:

– Нет, права все же Светка. Сто раз права. Это – путь в никуда.

…На следующий день Владимир и Ирина сидели и смотрели друг на друга – по-разному: Владимир – выжидающе, Ирина сохраняла на лице выражение слегка отстраненной задумчивости. Он только что рассказал ей о загадочной телефонной собеседнице.

– Извини, но это путь в никуда, – изрекла Ирина.

Владимир, слегка опешив, уточнил:

– То есть?

Ирина пожала плечами:

– Она по какой-то причине не хочет общаться с тобой лично, только по телефону. По какой? Может быть, ей семьдесят? Или она страшна как смертный грех? Или замужем, в конце концов? Или прикована к постели, не дай бог? Есть что-то ненатуральное в этой ситуации, уж ты меня прости.

– Согласен. Что-то странное есть. – Владимир прижал руку к сердцу. – Но я никогда в жизни не встречал такого желания понять, настроиться на другого человека. Помочь… Среди женщин, по крайней мере!

На этих словах Ирина почувствовала нечто похожее на раздвоение личности. Она совершенно искренне обиделась и покачала головой, нервно вертя маркер:

– Что ж… Тебе просто не повезло. Вероятно, ты много лет провел в пустыне. Или среди айсбергов.

И тут же спохватилась, взглянув на него виновато:

– Извини, я имела в виду… Ладно, глупость сказала, забудь.

Владимир опустил голову:

– Что тут извиняться? Да, мне не повезло. А насчет того, что это путь в никуда… А тебе самой никогда не хотелось пойти в никуда? Наугад?

Ирина, грустновато хмыкнув, призналась:

– Да я только и делаю, что курсирую – из никуда в никуда, из наугад – в наугад… Делаю остановку и сама себе объявляю: следующая станция – Никогда-Не угадаешь-Что… А следующая станция оказывается – Ни-Че-Го… А на горизонте – Про-Сто-Мрак… Ладно, извини. Я сегодня что-то трудно настраиваюсь на чужие проблемы. Наверное, устала. Кстати, уже пора по домам.

Но Владимир, положив подбородок на сцепленные в замок руки, вдруг предложил:

– А давай сходим куда-нибудь сегодня. Сейчас.

У Ирины расширились от удивления глаза:

– Куда?

– В бар «Синатра». Там такой джаз…

Ирина уже «оттаяла», но еще не поверила:

– Я люблю джаз.

Владимир усмехнулся:

– Я заметил.

Удивленная Ирина засмеялась:

– Интересно, как? Я что, напеваю, когда работаю за компьютером? Имитирую трубу?…

– Ты одеваешься в манере «фристайл». И прическа у тебя нестандартная. Я наблюдательный – это часть моей профессии, – объяснил Владимир.

– И это значит, мне нравится джаз?

– Ну, скажи, что я ошибаюсь… – и он взял ее под руку.

…Они шли по вечернему городу, Владимир что-то рассказывал, Ирина смеялась. Откуда-то – может, с неба – звучал саксофон…

* * *

Доктор Бобровский сидел за столом, закинув руки за голову. Улыбался, глядя, как Вера Михайловна и Наташа расставляют чистую посуду, туда-сюда сновали Таня и Света…

Владимир Николаевич находился в благодушном настроении:

– Удивительно… Но не хочется спешить домой. А пора…

Вера глянула на дисплей телефона:

– Мне точно пора. Скоро Сергей приедет, какой-то очередной сюрприз мне обещал…

Таня, поставив стопочку вымытых маленьких блюдец в нижнее отделение шкафа, попросилась:

– Я тоже побежала, да? До свидания!

И в какое-то мгновение в ординаторской повисла тишина. Бобровский повернул голову и увидел, что Наташа стоит у стены и как-то особенно задумчиво смотрит на него.

Он насторожился и даже слегка поежился: уж очень странно смотрела Наталья – прямо прекрасный вампир…

– Ты чего, Наташа? О чем задумалась?… – Но Наташа, по-прежнему неотрывно глядя на Бобровского, начала движение к нему…

* * *

…В баре «Синатра» соло саксофона заглушало разговоры, но Ирина все время что-то рассказывала Владимиру, а он смотрел на нее то через высокий бокал, то шутливо пальцами делал «рамку» видоискателя… Им было так интересно общаться, что становилось непонятно – а что они делали все эти предыдущие годы…

* * *

Маша, до этого молча слушавшая, спросила:

– И чем же все кончилось?

Ирина развела руками:

– Если коротко – скромной свадьбой. Света была моей свидетельницей, Толик, наш главный, – его свидетелем. Но сначала… Я попала под дождь и охрипла. То есть даже не охрипла, а просто потеряла голос. И не смогла позвонить ему, как обещала…

* * *

Владимир вошел в кабинет, подошел к Ирине, и посмотрел на нее. Она сразу поняла: смотрит немного по-новому. И говорит тоже по-новому, хотя слово самое обычное:

– Привет!

Ирина изо всех сил старалась сделать вид, что забыла про вечер в «Синатре», и вместо приветствия просто неопределенно махнула в воздухе пальцами и начала рыться в сумочке. Владимир, однако, был немного опечален – или чем-то расстроен?

Он поднял на Ирину глаза. И невольно улыбнулся:

– А ты хорошо выглядишь. Заметно, что отдохнула за выходные…

Пришлось и Ирине улыбнуться. Она кивнула в знак благодарности за комплимент, и все так же молча разложила на столе вещи из сумочки – дискеты, диктофон, мобильник. Включила компьютер…

Владимир произнес – немного в сторону.

– Ты знаешь, она мне больше не позвонила. Ни в субботу, ни в воскресенье…

Ирина села, выпрямившись, как на скамье подсудимых, и так же безнадежно положив руки на колени. Смотрела в стол…

Как будто не замечая всего этого, Владимир повторил:

– Не позвонила. В самом деле, а что такое – я? Случайно набранный… попутчик. Послушай, что ты молчишь? Может, обиделась на что-нибудь? Или тебе надоели мои откровения?

Ирина, не поднимая глаз, начала быстро отрицательно качать головой…

– Так в чем дело? – наседал Владимир.

И тут Ирина медленно положила голову на стол. Волосы закрыли ее лицо, а плечи начали вздрагивать…

Владимир в одно мгновение подскочил к ней:

– Иринка, ты что? Что случилось? Да не молчи ты, в конце концов!.. Ну, прости меня, дурака, что я тебя гружу своими проблемами. Но ты сейчас мой самый… моя самая… Не плачь ты, ради бога!

Ирина резко подняла голову. Ее глаза блестели, вид был не просто растерянный – какой-то растерзанный… Да, прежнего шарма как не было! И в довершение она произнесла – хриплым, каркающим голосом:

– Я простыла! Горло болит!.. И насморк!

И снова уронила голову на скрещенные руки, в которых зажат был тот самый носовой платок.

Владимир отступил на шаг. Присел на краешек своего стола, наклонил голову, присматриваясь к Ирине… На его лице появилось более осмысленное выражение. Он отвернулся, достал из кофра фотоаппарат… Позвал:

– Ирина!

Интонацию выбрал спокойную, а вот тон – почти приказной. И подействовало! Ирина осторожно подняла голову… И тут раздалось жужжание и щелчок фотоаппарата.

…Потом они вместе смотрели слайд-фильм из фото Ирины, на которых менялось выражение ее лица:

…вот оно виновато-испуганное…

…вот оно жалобно-извиняющееся…

…вот она робко улыбается…

…вот она смеется, запрокинув голову…

Потом уже они подмонтировали к этому слайд-фильму фотографии Ирины…

…стоящей на фоне туманного лесного озера…

…лежащей, раскинув руки, в ярких осенних листьях…

…прикрепляющей нос из морковки к снежной бабе…

На всех фото она светилась от счастья…

…Последним в этой исторической подборке стало свадебное фото: по обеим сторонам от жениха и невесты, одетой в нечто светлое, но по-прежнему в манере «фристайл», стояли свидетели, подруга Светлана и друг Анатолий. Жених успел сделать указующий жест снимающему их человеку. Впервые не он руководил съемкой…

* * *

…А дислокация в ординаторской поменялась: покинувший диван Бобровский стоял уже у стены, а держащая его под контролем Наташа – рядом. Она положила ему руки на плечи и прижалась всем телом, издав какой-то неясный звук…

Бобровский вяло отбивался:

– Наташа, ну перестань. Неудобно, честное слово… Сейчас придет кто-нибудь, а тут – «будьте любезны!» Я же живой человек…

Наташе надоел этот скулеж, и она топнула ногой:

– Это я живая, а вы – как айсберг в океане!

Мягко, но настойчиво отстраняя ее, Бобровский рассмеялся: хмельная Наташка все же была очень хороша собой, ну что тут скажешь… Ну, как было с ней справиться, ласково тормозя ее за плечи и при этом не особо поощряя к безумствам?…

– Наташа! Наталья Сергеевна! – взывал к рассудку завотделением. – А ничего бы сейчас к нам сюда начмеду забежать, в поисках компании?… Все, Наташка, не время, товарищ… Ну, это не спортивно, в конце концов…

Хитрая Наташка сделала какой-то неуловимый маневр, и они поменялись местами: теперь она нашла опору у стены, а Бобровский, отталкивающийся от стены обеими руками, перед ней. Наташа уже чуть не плакала:

– Владимир Николаевич! Ну, почему вы такой? Ну, неужели я вам совсем не нравлюсь?

И, не справляясь с собой больше, потянулась к нему губами…

* * *

Саша Сосновский, закончив последние дела в отделе кадров, шел мимо поста, где сидела Света:

– Спокойного дежурства, Светик.

В ответ получил приветливое:

– До завтра, Саша! – и пошел дальше по коридору…

* * *

А поединок между Наташей и Бобровским продолжался, и видит Бог, силы были неравны…

Бобровский, стерев с носа, куда попала Наташа, ее яркую помаду, но став при этом отдаленно похожим на Деда Мороза в молодости, гладил соблазнительницу по голове:

– Почему же – не нравишься? Конечно, нравишься. Очень. Во-первых, ты красивая. Грамотный специалист. Глаза у тебя замечательные: серые, да? Да. Фигура – выше всяких похвал. Оперировать с тобой – одно удовольствие…

Наташа, уже не в силах выносить эту пытку, просто закричала от бессилия, одновременно колотя его в грудь кулачками:

– Зачем вы так? Не надо! Так нельзя с женщиной!..

И – надо же! – именно в этот момент в ординаторскую зашел героически настроенный Александр Сосновский. В мгновение ока оценив ситуацию, развернулся и – бац! – ударил своего непосредственного руководителя прямо в красивое лицо!..

* * *

Уже переодетая Вера Михайловна вышла из гардероба и отправилась на выход. Звонок телефона прозвучал для нее как фанфары…

– Да, уже бегу!.. – крикнула она Сереже и побежала, как на первое свидание…

Но в дверях столкнулась с фотографом:

– Вера Михайловна! Вот, я принес, но меня уже не пускают.

И он протянул Вере Михайловне пакет. Она приняла увесистую упаковку и, не удержавшись, открыла ее… Улыбка осветила ее лицо:

– Спасибо! Вы приходите завтра! Обязательно! Спасибо…

Какое-то время они шли к выходу бок о бок. Фотограф говорил:

– Всего один день – и столько удачных кадров. Буду готовить выставку… Название уже есть, а это – половина успеха.

Вера спросила:

– Неужели половина?

Он подтвердил:

– Да! Название – это почти концепция!

Вышли во двор, и Вера Михайловна с радостью увидела машину мужа. Она поспешно повернулась к фотографу:

– До свидания! И… с праздником вас! С Днем защитника Отечества!..

В машине Вера первым делом поцеловала мужа, а потом спросила:

– Где мой сюрприз?

Вместо ответа Сергей нажал на газ:

– Поехали!

* * *

…По пустынному коридору отделения шел несколько озадаченный Владимир Николаевич Бобровский в шикарных темных очках «Дольче Габбана». Прошел мимо изумленной Прокофьевны, домывающей сестринскую, сделал ей на прощанье ручкой:

– До свидания, Елена Прокофьевна! Спасибо за праздник!

Прокофьевна медленно, как зачарованная, подошла к пос ту и растроганно сказала Свете:

– Вот! Понравился подарок-то! Сразу и надел!..

Света, неожиданно для старушки, залилась смехом, который не сразу смогла унять. Прокофьевна посмотрела на нее укоризненно:

– Ты чего это, Света?

– Да тут… В общем, Владимир Николаевич, я так думаю, в нашем подарке и завтра ходить будет, и послезавтра еще…

И Прокофьевна уверенно повторила:

– Ну, я же и говорю – угодили!

* * *

Прямо у выхода из отделения стоял, прижавшись к стене по стойке смирно, опальный интерн Сосновский. Со «сложным» выражением на лице ждал неторопливо приближающегося Бобровского. Тот невозмутимо и молча прошествовал было мимо, не поворачивая головы в его сторону, в своих черных очках фирмы «Дольче Габбана»… Парень низко-низко опустил голову…

Но через два шага Бобровский вдруг резко затормозил, вернулся и… протянул Саше руку!

Тот судорожно схватился за нее:

– Владимир Николаевич! Я… В общем… Был неправ. Это не мое дело… Просто…

Но загадочно блестящий очками Бобровский отмахнулся:

– Ладно, проехали, – и неожиданно улыбнулся, сразу приобретя окончательное сходство с Джеймсом Бондом из рекламы «Мартини». – В общем, спасибо, мужик. Защитник, одно слово… Все, пока. До завтра.

Бобровский ушел. А Сосновский остался на месте – несколько озадаченный.

* * *

В салоне звучала музыка. Сергей вел машину, а Вера Михайловна рассматривала фотографии… Вот она сама… Это – печальный красавец Бобровский… Наташа с влюбленными глазами… Светящаяся добротой Прокофьевна… Таня с какой-то мамочкой, своей ровесницей, стоящей на весах, о чем-то разговаривают. Солнце, отражаясь от плаката на стене, подсвечивает их юные лица… Сестра-оператор КТГ вместе с мамочкой смотрят на монитор аппарата, на лицах – общее выражение: обе слушают сердце малыша… И – мамочки, мамочки, мамочки: такие разные, такие прекрасные…

Вера подняла глаза к зеркальцу и увидела в нем свое просветленное лицо…

* * *

Когда Стрельцовы подъехали к высотному дому, Вера поняла, какой будет очередной сюрприз Сережи. Но всего предугадать невозможно!

…Квартира еще стояла пустая, без обоев, только коробки дверей уже были установлены новые. Сергей обнял Веру за плечи:

– Пошли… Закрой-ка глаза…

За руку ввел ее в маленькую комнату, щелкнул выключателем. «Лампочка Ильича» осветила ее, и Вера поняла – это детская… Потому что обои были все сплошь в веселых смеющихся солнышках!..

– Вот. Это восточная сторона, но здесь всегда будет солнце. Здорово я придумал?

Вера подняла на него свои ясные глаза:

– Здорово…

Глава седьмая

Развод и девичья фамилия

… А кто-нибудь знает семью, в которой муж и жена никогда не ссорятся?

В это утро, обычное утро рабочего дня, Вера Михайловна и ее муж Сергей стояли в больничном дворе возле своей машины и молчали. По всему видно, они были в ссоре, причем затяжной: упрямое, почти осязаемое молчание хотелось раздвинуть руками, как тяжелый занавес. Вера при этом как будто чего-то ждала, вся ее поза говорила об этом: она была напряжена – в любую минуту могла повернуться и уйти, или наоборот – броситься мужу на шею… Тягостная пауза затянулась.

Женщины легче идут на примирение. Или на перемирие. Так или иначе, именно Вера Михайловна, глянув мельком на часы, сказала мужу первые после долгого молчания слова:

– Ладно, пойду. А то сейчас Бобровский подъедет… Его время. Не хочу ничего объяснять…

Сергею бы поцеловать ее в щеку, сесть за руль, да и уехать восвояси. Так нет, Стрельцов сразу «завелся», как будто только и ждал повода:

– А почему ты должна ему что-то объяснять? Он кто? Он всего лишь твой начальник. Заведующий отделением, а не заведующий твоей жизнью. Мне даже неприятно думать, что кто-то посторонний в курсе всех наших дел. Всех!

Вера Михайловна улыбнулась, впрочем, совершенно не искренне, и так же деланно пожала плечами: похожий обмен репликами происходил с удручающей периодичностью. Нет-нет, и Сергей расставит точки над подходящими буквами, нет-нет, да и вызверится на Бобровского. Привыкнуть к тому, что Бобровский входит в самый узкий круг Вериного общения, он никак не мог. Приходилось отбивать атаки:

– Сережа, он не только начальник, он друг. И так уж получается, что он в курсе. Не всех, но многих наших дел. По той простой причине, что некоторые наши дела нам не решить без помощи специалистов. А он, как раз, специалист. Хороший специалист.

Ее муж сразу отказался от дальнейшей дискуссии:

– Ну, ладно, Вера. Это уже запрещенный прием.

Вера посмотрела себе под ноги, а потом подняла на него свои ясные очи:

– Сережа, а почему ты говоришь так, как будто мы с тобой… боксеры. Я тебя на бой не вызывала, – и невольно оглянулась на шуршание шин, возвестившее о прибытии Бобровского. – Ну, вот…

Красивым полукругом объехав двор, машина Бобровского припарковалась на том месте, где обычно ставил свою машину начмед. Вера знала, что начмед свою машину недавно продал, а новую еще не купил. Вот Бобровский и «шакалил» потихоньку… Она как никогда была рада Владимиру Николаевичу. При посторонних Сергей вел себя всегда корректно, а это значит, он ее сейчас поцелует… «А вечером что-нибудь придумаем».

Сергей неприязненно окинул взором стального коня Бобровского. Да, машина была не новая, но Владимир Николаевич водителем был аккуратным… Бегал еще фольксваген, хоть куда, недаром «народная машина»…

– Явился, рефери на ринге… – сквозь зубы процедил Сергей. – Ладно, Вера, мне пора… Ну, я не знаю, что тебе сказать…

Вера Михайловна подсказала, на этот раз – совершенно искренне:

– Может быть, «прости»?

Но Сергей действительно был раздражен:

– Нет, правильно говорят: если женщина не права – извинись перед ней!

Вера Михайловна философски покачала головой:

– Все. Хорошо. Тогда ты меня прости, Сережа.

Но вот Сергей никак не мог успокоиться:

– Это не те слова, Вера!

Вера смотрела на мужа. Муж смотрел на Веру.

Лучше всего, если бы он сказал: «Я равнодушен к любой женщине, которая – не ты», а она бы ответила: «Я тебе верю, как самой себе. Твои долгие вечерние отсутствия понимаю, прощаю и благословляю. Потому что верю тебе».

Ничего этого не произошло.

Кроме того, из машины уже вышел Бобровский, и он уже шел к корпусу, каким-то шестым чувством догадавшись, что к Стрельцовым сейчас лучше не подходить.

Расстроенная Вера не могла уйти без реплики, под стук собственных каблуков.

– Тогда я не знаю, какие должны быть слова, – и, привстав на цыпочки, она окликнула Бобровского: – Владимир Николаевич! Подождите!..

Вера пошла, все ускоряясь, туда же, куда двигался и Бобровский, по пути вежливо кивнувший ее мужу…

Сергей несколько раз нервно хлопнул по капоту… и пошел к водительской дверце. Прежде чем сесть в машину, посмотрел вслед Вере. И та, как будто почувствовав его взгляд, остановилась и оглянулась, прежде чем скрыться в отделении. Глаза у нее были очень грустные…

* * *

Бобровский и Вера молча шли по коридору, слушая, как нервно постукивают Верины каблуки, пока Владимир Николаевич не спросил вполголоса, боясь показаться неделикатным.

– Что, поругались?

Вера невесело усмехнулась:

– Ну, я бы сказала – поссорились.

Ее старший коллега, немного споткнувшись на первом слове, произнес:

– Верочка… Рискую показаться бестактным. И не совсем имею право на советы. Но не надо провоцировать друг друга. Есть трудности, которые укрепляют семью, а есть те, которые разрушают. Я говорю банальности, но… я знаю, что говорю.

Вера в ответ промолчала. А Бобровский, заметив, что реакции не будет, тоже больше ничего не сказал.

* * *

Стрельцов ехал на работу. Зазвонил телефон, и первым желанием Сергея было не брать трубку: он точно знал, что это не Вера. И не потому, что на ее звонки мобильник должен был реагировать каким-то специальным рингтоном: все собеседники Стрельцова звонили ему одинаково. Он давно уже понял: на стройке не будет слышно ничего, кроме громкого, пронзительного, старомодного звонка.

Вера позвонить не могла по определению. Вера обиделась. А Сергей злился на нее, потому что… Вера была права.

Трель не смолкала. Сергей посмотрел на дисплей. А звонила как раз причина Вериной обиды…

– Да, я. Доброе утро. Хорошо, подожди меня на остановке.

* * *

Когда старательно бодрый Бобровский и сдержанно печальная Вера подошли к гардеробу, Владимир Николаевич пошутил:

– Ну, все: девочки налево, мальчики направо.

И, прямо скажем, не ожидал, что Верочка ответит импровизированным афоризмом:

– Чаще почему-то наоборот: мальчики – налево, но девочки – неправы.

Владимир Николаевич приостановился и внимательно посмотрел на Веру…

* * *

Стоящую на остановке Женю Сергей заметил издалека, посигналил ей фарами и проехал чуть вперед, чтобы девушка заскочила к нему в машину, не мешая движению троллейбусов. Вслед ей повернулись по меньшей мере четыре мужские головы. Еще бы: такие длинные ноги и такая грива волос, не умещающаяся под шапочкой, сами по себе заслуживали пристального мужского внимания, даже если бы не были дополнены пухлыми губками и веселыми глазками…

– Сергей Анатольевич, спасибо вам большое. Ой, у вас тепло как… Простите, проспала, – щебетала Женя, поудобнее усаживаясь на переднем сиденье. Сняла перчатки, протянула руки к печке, из которой струился теплый воздух.

Сергей не выказывал особого удовольствия от встречи с ней, говорил скорее для того, чтобы хоть что-то говорить:

– Счастливое время. Что значит беззаботная молодость, бессонные ночи. Можно только позавидовать.

Но Женя не заметила, что эта банальность – просто попытка заполнить чем-то тишину, и кокетливо посмотрела на Сергея:

– Зачем же завидовать? Вы ведь тоже можете…

Нет, эта девчонка явно балансировала на грани. Сергею не очень хотелось продолжать разговор в том же фривольном тоне:

– О чем ты, Женечка, я уже стар для этого.

Женя теперь смотрела на Сергея в зеркало:

– Наговариваете вы на себя, Сергей Анатольевич. Вы не старый, вы просто живете скучно. Дом-работа, работа-дом. От такой жизни даже мухи дохнут.

Сергей улыбнулся. Женя истолковала эту улыбку по-своему:

– Что, я права?

Стрельцов покачал головой:

– Нет, просто у меня фантазия богатая: так и вижу муху, которая разрывается между домом и работой… Работящая муха… Домовитая муха… Муха – хороший семьянин… Да. Знаешь, Женечка, в каждом возрасте свои ценности. Для тебя сейчас важно найти удовольствие, а для меня – смысл.

Женя скроила капризную гримаску:

– Сложно как-то. Смысл?… – девушка пожала плечами. Сергей посмотрел на ее безмятежный лоб и добавил:

– Потому что тебе еще рано об этом думать. Танцуй, пока молода.

* * *

Пара, прощавшаяся в приемном покое возле входа на территорию отделения, не была похожа на другие. Молодая женщина была грустна, хотя и спокойна. Ее высокий, спортивного вида муж смотрел на жену заискивающе, как-то снизу вверх, и был явно скован:

– Я позвоню, хорошо?

Женщина ответила отстраненно:

– Как хочешь. Вообще, недели две еще можешь смело не звонить.

Тут уж муж преодолел непонятное смущение и решился возразить:

– Настя, ты, конечно, извини, но…

Настя, выразительно прижав руку к груди и четко выговаривая слова, почти по слогам произнесла:

– Нет, Денис. Я тебя, конечно, уже не извиню. Время извинений прошло. Такое ощущение, что у тебя провалы в памяти. Жаль, я забыла решение суда дома. А то предъявила бы тебе официальный документ: мы – в разводе!

Денис не сдавался:

– Но я – законный отец нашего будущего ребенка! И имею право знать, как его дела! Я имею права встречаться с ним, приносить ему подарки, принимать участие в его воспитании!

Настя нервно рассмеялась:

– Деник, да не смеши ты меня!.. Какое-то прежде временное родительское рвение. И вообще… Ты считаешь, что педагогика – это твое?… Хотя: кто ж его знает?… Ты в своей жизни, пожалуй, только педагогом еще не был… Н-да. Все, пусти. Разрешаю звонить один раз в неделю. По пятницам.

Законный отец будущего ребенка даже руками развел от удивления:

– Дичь какая-то. Почему – по пятницам? Почему не по средам? А понедельник чем плох?

Женщине, очевидно, просто не терпелось избавиться от собеседника, поэтому она покладисто согласилась:

– Договорились. В четверг жду твоего звонка. Все, уходи. У меня отныне есть заботы посерьезнее тебя.

И удалилась в отделение.

Денис, посмотрев ей вслед, с силой засунул руки в карманы куртки и быстрым шагом ушел в противоположном направлении – на улицу…

* * *

Задумчивую Настю вела по коридору Прокофьевна, неся подмышкой комплект свежего белья. Окинув молодую женщину взглядом, старушка сказала:

– Халатик у тебя, дочка, очень теплый. А у нас топят хорошо. Скажи мужу, чтобы полегче какой принес.

Настя машинально кивнула:

– Скажу…

– Сюда тебе, – показала Прокофьевна. Руки у Насти были свободны, и она гостеприимно распахнула перед санитаркой дверь. Прокофьевна первой зашла в пустую палату, Настя за ней.

– А где все?

Прокофьвна, застилая койку чистым бельем, переспросила:

– Все?… Обедают. Обедает, то есть. Тут, кроме тебя, одна только девушка лежит, Алиса. Да, с такой соседкой не заскучаете и вдвоем!

Настя удивленно глянула на Прокофьевну:

– Да я, в общем, не веселиться сюда пришла…

Прокофьевна не возражала:

– Ясное дело, не в цирк. Да уж больно у нас день на день похож. А Алиса – девчонка хорошая! Сама увидишь… Алиса зовут, – повторила она с каким-то ей одной понятным значением.

Прокофьевна ушла, а Настя осталась. Но не успела разложить свои вещички, как санитарка вернулась и оповестила:

– Кушать иди! Еще не опоздала.

* * *

Настя вошла в столовую, поискала глазами свободное место. Ее внимание в тот же момент привлек веселый дружный смех за одним из столиков. В центре общего веселья была очень симпатичная молодая женщина, просто искрящаяся от улыбки…

Настя посмотрела на нее и как-то вдруг поняла, что это и есть любимица Прокофьевны Алиса… Она улыбнулась собственной догадливости, а может быть, заразившись на минуту весельем, царившим за чужим столиком, и села на свободное место.

И только начала аккуратно набирать ложкой кашу, как тут же пронзительно запиликал ее мобильник. Так и есть – ходячая иллюстрация к хрестоматийному роману Тургенева, «отцы и дети» в одном лице, отныне и навсегда бывший муж Денис…

Настя вложила в обращение все эмоции – раздражение, возмущение, усталость:

– Алло!

Выслушала, сделала паузу, на лице отразилась досада:

– Ты себе верен: и жить торопишься, и чувствовать спешишь. Ты ведь у нас, вообще – только себе и верен. Кстати, а по какому ты календарю живешь – индейцев майя?… Потому что сегодня – не четверг. Счастливо.

Дала отбой.

Попробовала кашку и едва заметно сморщилась. И тут же ей стало неудобно перед соседками по столику, и она оправдалась:

– Несолено.

Вздохнула и начала есть. И сама не заметила, как злые слезы начали капать из глаз прямо в несоленую кашу…

– Не пересоли, – осторожно, чтобы не обидеть Настю, сказала ей незнакомая мамочка-соседка. И улыбнулась Насте.

* * *

Наташа и Вера Михайловна в ординаторской стояли возле Вериного стола, как маршалы в ставке главнокомандующего: на столе бумаги, нервный свет настольной лампы, озабоченные лица… На самом деле, никакого напряга в работе не было, все шло установленным порядком. Только вот у Верочки дома были нелады, да и Наташа с «Дня защитника от Бобровского» пребывала не в духе.

– Власова уже сильно перехаживает, – информировала Наталья Сергеевна. – Или стимулировать будем, или Бобровский закомандует оперировать.

Вера спросила:

– А сама она как настроена?

Наташа одобрительно покачала головой в адрес мамочки Власовой:

– По-боевому! Сама ростом с веник, ребенок крупный, но нет – она будет сама рожать! А то – не состоится как женщина.

Наташа посмотрела на Веру и, в какой-то момент, будто улетела куда-то. Сказала вполголоса, не как коллеге, а как подруге:

– Вера, а я тоже иногда с таким ужасом думаю: не дай бог, а вдруг, и правда, – не состоюсь! Как женщина. Сердцу не прикажешь, и любовь зла, я все понимаю. Но как себя заставить – не любить? Ну, как?

Вера тоже вздохнула, вспомнив неудачное утро и затяжную ссору с мужем:

– Ты, Наташа, так говоришь, будто я – сама себе хозяйка. Вот поссорились… Вчера начали, продолжили сегодня с утра, и что? Каждую секунду на телефон смотрю: когда позвонит? А он не звонит! И ведь сердце не болит: как там я, например? Переживаю, не переживаю?… Жива, вообще?…

Женщины были настроены на одну волну, но каждая говорила все равно о своем, наболевшем.

Наташа погрозила кулачком, как ей казалось, Бобровскому, но Вера на автомате заметила, что в той стороне – только кастелянская и клизменная:

– Вот закручу ему назло с этим мальчишкой нахальным, пусть знает! Еще и замуж за него выйду – назло!

Вера даже переключилась и заулыбалась подруге:

– Саша – не нахальный мальчишка. Да и какой он мальчишка?… Он тебя младше на пару-тройку лет. С ним можно и не назло…

Наташа посмотрела так иронично, как только смогла, эмоции перехлестывали через край:

– Вера, вот твой Стрельцов или Бобровский – мужики. Ух! Мужики! Твой – просто мачо, мой… Хотя какой он, к черту – мой… А Саша – и высокий, и крепкий, но все же – мальчишка. Я его старше на четыре года, я узнавала: он ведь после армии в институт поступал. Но это – по паспорту. А по жизни…

– Но все-таки узнавала… – сложила руки на груди Вера, – это – прогресс…

Неожиданно в ординаторскую вошел Бобровский. Посмотрел на своих коллег орлом, особенно на сразу стушевавшуюся Наташу… К ней и обратился ласково:

– Наталья Сергеевна, вы мне сегодня ассистируете. Сразу после обхода. Ваш боди-арт, на всякий случай, тоже участвует.

Вера, не сумев удержаться, поправила начальника, который, как известно, всегда прав:

– Владимир Николаевич, боди-арт – это живопись по коже. Вы, все же, крупный специалист по немецкому языку, насколько мне известно. А вот то, что вы имели в виду, – это бодигард. Телохранитель.

Бобровский, услышав столь подробное объяснение, начал уже откровенно развлекаться:

– Вот-вот! Тонко подмечено! Это я про живопись по коже! Совсем недавно сошла с моей кожи роспись, оставленная вашим, Наталья Сергеевна, бодигардом.

Вера Михайловна сначала сдерживалась, а потом уж и рассмеялась… Вдохновленный ее весельем Бобровский уже резвился вовсю:

– Свет ведь не без добрых людей, – Прокофьевна, ангел наш, народными средствами свела-таки за четыре дня щедрый мазок, оставленный у меня под глазом одаренным не в меру передвижником в белом халате…

Наташа выразительно посмотрела на часы:

– Ну, все! У меня обход.

И, цокая каблуками, вышла из ординаторской – красивая, стройная, злая…

Бобровский сразу стал серьезным. Посмотрел вслед вышедшей Наташе:

– Верочка, давай-ка планы сверим…

Медсестра Таня зашла в седьмую палату, нашла глазами новенькую:

– Настя, на сегодня все процедуры для тебя закончены. Ложись и отдыхай. Результаты анализов завтра уже будут готовы, при обходе Вера Михайловна тебе все расскажет и объяснит.

Настя благодарно покивала ей:

– Спасибо. Я что-то и правда устала.

Таня поставила на стол мензурку с россыпью каких-то таблеток:

– Вот держи, это витамины. Тебе их нужно пить три раза в день. И попроси принести тебе фрукты, лучше яблоки и груши. Тебе сейчас особенно полезны гранаты.

– Да, да. Я позвоню маме.

Настя уже заняла положенное ей место, немного обжилась и даже попыталась подпилить ногти пилочкой, когда дверь открылась и вошла та самая, смешливая девушка из столовой: это, действительно, оказалась Алиса. Где она была все это время? Наверное, общалась с подругами в других палатах…

– Привет! – весело сказала она, поставив руки на бедра по обеим сторонам от высокого круглого животика.

– Здравствуйте, – спокойно ответила Настя.

Алиса была похожа на кинетическую бурю. Несмотря на задорный животик, двигалась быстро, ловко. За несколько минут своего пребывания в палате она успела сполоснуть чашку, причесаться, достать и убрать книжку, надеть новые носочки…

– Как тебя зовут? Ничего, что я сразу – на «ты»? – между делом дружелюбно спросила Алиса.

Настя одними губами улыбнулась шустрой Алисе:

– Ничего, нормально. Я Настя.

Но Алиса, занимая удобную послеобеденную позицию на кровати, очевидно, приготовилась к более оживленному общению:

– Меня – Алиса. А ты чего невеселая такая? Плохо себя чувствуешь?

– Врачи считают, что плохо, – не стала отрицать Настя, – а мне… никак, в общем.

Веселая Алиса посмотрела с недоумением:

– Ну что это – никак! Никак в нашем положении не должно быть. Тебе никак – малышу никак. Тебе хорошо – ему еще лучше.

Пожав плечами, Настя ответила уклончиво:

– Ну, значит, у меня есть причины, чтобы не веселиться.

По ее тону Алиса поняла, что форсировать сближение не стоит: Настя не расположена посвящать ее во все свои проблемы. Алиса решила взять коммуникативную паузу, встала и подошла к подоконнику, на котором лежали ее косметичка и еще какие-то мелочи. Что-то на улице привлекло ее внимание, она даже вытянула шею. И вдруг засмеялась в полный голос:

– Нет, ну ты глянь!.. Это же надо было придумать!

Настя встала и без особого интереса подошла к окну.

Прямо под окном стоял молодой человек и, с рабочим выражением лица, запускал радиоуправляемую модель вертолетика. Вертолетик летал, а к его хвосту было прицеплено большое, но легкое алое сердце из сверкающего на солнце целлофана… Вертолетик направленно летал на уровне именно их окон.

Однако зоркая Настя смотрела не на вертолет. Она увидела, что на приличном расстоянии от «пилота», буквально в укрытии – за углом соседнего корпуса, под деревом, – стоит ее бывший муж Денис. По всему видно, он сам увлекся зрелищем: смотрел за вертолетом со своей ясной мальчишеской улыбкой – это, и правда, было красиво… И все-таки Настя угрюмо развернулась и пошла обратно на свою койку.

Алиса еще полюбовалась на «вертолетчика», потом обернулась к Насте:

– Настя, да ведь это он нам аттракцион устроил. Твой муж, да?

Настя без улыбки ответила:

– Муж руководит полетами. Вон, возле дерева стоит, диспетчер.

Алиса, кажется, что-то поняла:

– А-а, провинился, видать…

– Алиса, мне сейчас не очень хочется это обсуждать, но чтобы не было каких-то непоняток, – Настя вздохнула, – мы с мужем развелись. Два месяца назад. И все его фокусы уже мимо кассы.

Настина соседка по палате, оказывается, тоже могла быть серьезной. Что-то прикинув, она произнесла неторопливо:

– Ну, извини. А кто это вас развел? Ты – беременная, два месяца назад это было тоже очень заметно… До исполнения ребенку трех лет по законодательству вас не должны были…

– Я сама подала на развод, – перебила Настя, – и смогла убедить судью. Мне пошли навстречу. Ты что, юрист?

Алиса покачала головой:

– Нет. Нет. Я просто иногда разговариваю с разными умными людьми…

Да Настя, кажется, не очень-то и стремилась уточнять, кто именно Алиса. Она просто кивнула головой и больше не проявляла к разговору никакого интереса.

Через стеклопакет не было слышно жужжания вертолетика, но сердечко все мелькало и мелькало за окном. А занавесить окно было нечем. Настя нервно достала телефон, нажала кнопку вызова, дождалась соединения.

– А может, хватит, Денис? Тебя с работы не уволят в очередной раз, пока ты тут развлекаешься?… А я – заинтересованное в алиментах лицо, вот и беспокоюсь. До связи.

Невольная свидетельница семейной сцены Алиса молчала, но было видно, что ей почему-то жаль незнакомого Деника.

Вертолетик сделал прощальный круг, и красное сердечко исчезло.

«Авиакатастрофа, – подумала Алиса, – типа инфаркт».

* * *

Сергей Стрельцов в своей нарядной белой каске, выгодно оттеняющей багровеющие под пронизывающим ветром уши, шел по объекту с переводчицей Женей. Она тоже совсем озябла: женственно поколачивала сапожком о сапожок, потирала руки в перчатках, прятала их в рукава…

Сергей прекрасно видел все это, и ему было жалко девчонку. Хочет быть красивой, хочет нравиться ему, может, еще кому-то… В ее возрасте хочется нравиться всему свету.

– Что – замерзла? – спросил Сергей. – Ничего, сейчас приедут, Петрович только что звонил.

Женя, немного согретая вниманием Стрельцова, сверкнула белозубой улыбкой и кокетливо заявила:

– Не страшно, Сергей Анатольевич, у меня сердце горячее! Я не Снегурочка!

Он улыбнулся в ответ:

– Вижу! Ты – Красная шапочка…

Поправив действительно красную шапочку, Женя рассмеялась:

– Сергей Анатольевич, а я, кстати, давно хотела спросить: почему у вас такие большие…

Сергей подыграл:

– Уши?

Переводчица захохотала и, уже совсем приплясывая от холода, пропела:

– Глаза!..

Прекрасно видя все ее маневры, Сергей обнял ее за плечи и сказал:

– Пойдем-ка в бытовку, Женя! Пока они приедут, ты уже будешь не Красная шапочка, а Синий носик… Вообще, что за манера у вас, молодых, одеваться? Ты знаешь, что девушкам мерзнуть вообще нельзя? У меня жена – гинеколог, вот она бы тебе сейчас все сказала про твое пальтишко, якобы зимнее…

– Что это вы меня смущаете, Сергей Анатольевич! Это вы нарочно?

«Уж тебя смутишь, пожалуй», – про себя подумал Сергей, а вслух сказал:

– Женя, смущаться-то зачем? Дело житейское! Греться пошли…

Сергей повел Женю в бытовку, еще раз оглянувшись на все еще пустой проезд: инвесторов видно не было.

* * *

Настя глянула на притихшую соседку: Алиса, кажется, заснула. Настя набрала номер на телефоне и вполголоса сказала:

– Мама, принеси мне завтра халатик сиреневый байковый. В этом жарко. И пару носочков белых.

Мама, конечно, не могла удержаться от вопросов. Пришлось отвечать…

– Был. Да. Что теперь об этом говорить? Пусть тебя это не беспокоит, мама. Все. Пока.

Видимо, все-таки повысила голос на мать. Потому что Алиса проснулась:

– Суровая ты девушка, Настя. Тебя, наверное, все слушаются, да?

Настя впервые улыбнулась от души:

– Попробовали бы не послушаться! Я воспитатель в детском саду.

Алиса уточнила:

– В яслях?

– Нет, что ты! Ясли – это для сильных духом. А я веду малышню от младшей группы до школы. С моими уже можно договариваться, это вам не «невменяшки» ясельные…

Соседка посмотрела на Настю с новым интересом:

– Что, любишь свою работу?

– Да. С детьми не соскучишься и не состаришься, если не захочешь… Я даже книгу хотела начать писать про детей, правда…

– Расскажи что-нибудь, – попросила Алиса, обрадованная, что Настя «заговорила».

Настя задумалась:

– Ну, книга – это сильно, конечно, но сборник баек получился бы… У меня один мальчишка был, Олежка, так он в четыре года вывел формулу товарно-денежных отношений, сам!

– Что, как Карл Маркс в молодые годы? – рассмеялась Алиса.

– Ага! Выстроил в песочнице гараж, почти капитальный: одна стенка из самой песочницы, перекрытия, площадка… Ну, молодец. А у других мальцов машины есть, а гаража – нет. И надо же, нашлась у одного денежка – мелочь, десять рублей… Но – капитал же! Он – к Олегу: «Продай гараж!» Тот скумекал: реальную цену платят, надо соглашаться. По рукам! И денежку эту в кармашек складывает. Я ему говорю: «Олег, что ты с этой денежкой делать будешь?» А он мне так солидно: «В магазин пойду. Печенья куплю».

Настя помолчала, вспоминая «Карла Маркса».

– Я одну девчонку спросила: «Соня, ты у мамы одна?» А она мне: «Нас двое – один внутри и я снаружи…», – Настя сама не заметила, как стала отвечать на Алисины вопросы. – Но это не я работу нашла, а наоборот, так получилось. Мне одно время надо было поближе к дому работать. Я пед институт закончила, в школе мест не было, а в садике нашлось…

Настя сделала паузу.

– Бабушка долго болела… В общем, все на нас с мамой было… – перебила сама себя. – Алиса, кстати, я не поняла, а где и с какими умными людьми ты разговариваешь?

– Да я со всякими разговариваю! – ответила общительная соседка. – Но умных больше попадается. Мне вообще со всеми интересно…

– А ты журналистка, наверное, – догадалась Настя.

– Нет, не совсем, – ответила Алиса. – Я закончила политехническую академию. А работаю, действительно, в газете и еще на радио: «Сити-FM», слышала?

«Впервые слышу», – хотела было ответить Настя, но сказала:

– Кажется, слышала, – а потом передумала и призналась: – я вообще не слушаю радио.

Алиса укоризненно кивнула:

– Обидно! Значит, ты просто не водишь машину. За рулем нас все слушают…

Настя и не отрицала:

– Я же говорю, у меня работа – во дворе! Мы на машине только на рынок ездили. Денис, наверное, слушает твое FM… А как же ты все совмещаешь?…

Беззаботно махнув рукой, Алиса пояснила:

– Днем – в газете. Ночью – на радио. На радио эфир два раза в неделю. Вот и успеваю. Меня ведь тоже работа сама нашла…

Алиса ехала по городу и слушала свою любимую станцию «Сити-FM». Хрипловатый веселый голос ди-джея проводил радиовикторину для водителей. Алиса старалась не пропускать такие викторины: это была не просто разминка ума, но и реальный шанс попасть на какое-нибудь интересное мероприятие – такие там были «эксклюзивные» призы. Ди-джей иногда просто… дразнился: задавал такие простые, такие детские вопросы, что ответа на них вот так, с бухты-барахты, найти было невозможно! Алиса ехала, вся обратившись в слух… Ага, вот она, заманка:

– Тот, кто правильно ответит на вопросы нашей блиц-викторины, получит эксклюзивный приз от «Сити– FM» – билет на концерт Хью Лори! Но придется несколько напрячь память: все вопросы – по Пушкину. То есть, в детстве мы все это знали! Вспоминайте и звоните на короткий номер 188, в студии работают пять операторов, вы обязательно дозвонитесь…

Алиса даже стукнула по рулю рукой от нетерпения:

– Ну, давай уже твой первый вопрос…

– Итак, первый вопрос, – послушался ди-джей, – «Сказка о попе и работнике его Балде». Где был заключен устный договор о найме: а) в трактире, б) на базаре, в) в интернете?

Быстро набрав короткий номер, Алиса сказала в трубку:

– Алло? На базаре!

– И это – правильный ответ! – играя ударениями в словах, радостно возопил ведущий, – он засчитан девушке…

Алиса услышала в эфире свой голос:

– Алисе!

– Оставайтесь на связи, Алиса. – Ди-джей набирал скорость речи, а Алиса сдерживала себя, чтобы синхронно не давить на газ. – Второй вопрос: Как звали жениха мертвой царевны, ну… пока она еще была жива: Гвидон, Руслан, Елисей?

– «И жених сыскался ей – королевич Елисей»! – процитировала Алиса.

Ди-джей радовался совершенно искренне: не так часто встречаются такие активные слушатели. Да и соображалистые, кстати!

– Браво, Алиса! Вы не учительница русского языка?

Выруливая в сплошном потоке машин, Алиса диктовала в микрофон наушника:

– Я инженер-электроник, но занимаюсь журналистикой. И очень люблю Хью Лори!

– Вы мне нравитесь, Алиса… – заявил ди-джей и закричал с новой силой: – И мы продолжаем игру! Последний вопрос: Какую песню пела белка в «Сказке о царе Салтане»: «Во поле береза стояла». «Светит месяц, светит ясный» или «Во саду ли, в огороде»?

Подпрыгивая от нетерпения на сиденье водителя, Алиса проговорила:

– Белкина песня – «Во саду ли, в огороде»! Я могу процитировать, если хотите, первоисточник!

И тут же услышала свой голос в эфире, который звучал очень здорово – он и красивый, и «индивидуально окрашенный», и очень женственный:

– Ух-ху! – прокричал ди-джей. – Отличный результат! Во-первых, вы правы, во-вторых – вы единственная правы! В-третьих, я… могу похвастаться, что сам знаю наверняка только про попа: интернета при Пушкине еще не было!

– В общем, когда пришла за подарком, они поговорили со мной еще, и вдруг, раз – и предложили работу! Мне такая оперативность понравилась, и я согласилась, – закончила рассказ Алиса, – но из газеты не ушла!

– Да ты энерджайзер какой-то, – улыбнулась ей Настя.

Алиса не стала возражать:

– Ага! Я сангвиник, у меня энергия зашкаливает! Отсюда – высокое давление. Никогда, в общем, не мешало, вот только теперь надо беречься… А я беречься не привыкла!

Настя едва заметно нахмурилась:

– А мужу как твои ночные эфиры, нравятся?

Алиса как-то подбоченилась на кровати:

– Кстати, я на радио и с мужем познакомилась: он звукорежиссер. Так и говорит: «Слушал тебя, слушал и заслушался!»

Настя опустила глаза:

– У меня все наоборот. В смысле, гипотония. И меланхолик я по жизни…

– Нет, мне в меланхолию впадать некогда, – бодро сказала беременный энерджайзер Алиса, – просто реально: времени нет совсем! Я наоборот – донор оптимизма! На радио ко мне никто не приходит, а вот в газету – сколько угодно! И меланхолики тоже! И даже – особенно!.. Так что мы с тобой нашли друг друга! В смысле, меня они находят всегда…

* * *

В кабинет, где Алиса набирала текст на клавиатуре компьютера, раздался деликатный стук в дверь.

– Кам ин! – крикнула Алиса, не бросая работы.

Услышав странное приглашение, в комнату вошел печальный человек средних лет.

– Здравствуйте, это я вам звонил утром.

Алиса не стала отпираться:

– Да, я помню. Что-то хотите опубликовать. Садитесь, пожалуйста. Давайте материал…

Но посетитель не спешил доставать свое произведение, он хотел поговорить по душам:

– Вот, знаете… Говорят, что жизнь – как зебра полосатая, да?

Девушка круто развернулась на вертящемся стуле лицом к собеседнику и подтвердила с готовностью:

– Да-да!! Психологи считают, что главное – не перепутать полосы. И не бегать вдоль, – Алиса энергично протянула руку за флешкой или еще каким-то электронным носителем. Она не выносила долгих преамбул.

Печальный автор, напротив, хотел подробно поделиться наболевшим:

– Я не об этом. Я подозреваю… Вернее, сделал вывод, что моя жизнь – это совсем другой зверек.

Алиса, с терпеливой надеждой, предположила:

– Панда?

– Бурундук, – уныло объявил прихожанин. – Сам серенький, и три светлые полосочки…

Похоронив надежду быстро отделаться от зануды, подперев рукой щеку и всячески скрывая иронию, Алиса кротко произнесла:

– Вы знаете, это, конечно, очень интересно, но так можно очень далеко уйти в ассоциации. Давайте вернемся к реальной жизни. Что вы нам принесли для публикации?

– Я принес вам письмо. Оно… очень личное, – наконец раскололся невеселый пришелец.

Алиса была несколько удивлена:

– Неужели и адресовано – мне?

– Нет, – огорчился было автор, – то есть… Скорее – да. Вы его прочитайте. И опубликуйте, если сочтете возможным. Может быть… и она его прочтет.

– Давайте, – Алиса развернула листок, пробежала глазами. Посмотрела на мужчину. – Это же стихи…

– Правда?… – удивился посетитель. – Ну, значит, так получилось…

Журналистка, пробежав глазами по строчкам, едва заметно нахмурилась:

– Извините, вы кто по профессии?

Ответ удивил ее:

– Врач. Уролог.

– Ну, слава богу. Значит, реалист, как минимум.

– И как максимум тоже, – покачал головой печальный автор, – она потому и ушла от меня, что я реалист. Прагматик. Зануда!

– Если вы понимаете это, все не так уж безнадежно, – серьезно сказала Алиса.

Посетитель тяжело вздохнул:

– Вы опубликуйте это письмо. Она читает вашу газету. Прочитает – и все поймет. Она ведь не ожидает от меня этого. Вот.

– Видите ли… Это только мое мнение… – Алиса уже начала по правде жалеть мужика, – но, если вам такие поступки несвойственны, лучше их не совершать. Это… странно.

– Да ведь в каждом из нас сидит чудак, – с улыбкой проговорил автор, – только я своего в угол загнал, чтобы он мне жизнь строить не мешал. А она, наверное, чудака-то как раз и любила…

Алиса смотрела на него и не знала, чем утешить:

– Хорошо, я вас поняла. Хотя, я бы вам посоветовала не увлекаться… вот этим разделением себя на «я-зануда» и «он-чудак». Долго объяснять, почему…

Посетитель отмахнулся:

– Я знаю. В медике проходили, в программе по психиатрии…

– Ну и отлично, – согласилась Алиса. – Мы опубликуем ваши стихи. Мне они понравились, правда. Почему вы не написали, кому они посвящены? Она поймет?

Посетитель, уже вставая, подтвердил:

– Да, когда увидит подпись.

Алиса ознакомилась с текстом. Вот: подпись – «С. Маринин».

– Что ж… Достаточно популярный псевдоним. Раскрученный… – прокомментировала Алиса.

Уже от двери посетитель сказал:

– Ее зовут Марина. Вот и весь псевдоним. До свидания. И спасибо вам.

Он вышел. А Алиса прочитала негромко:

От ангела небесного твоя колыбель,

Но демон шаловливый твое платьице сшил.

Четыре нежных имени в подарок тебе:

Какое подойдет, пусть твой любимый решит.

Моряк русобородый тебя в полдень увел.

Он много сказок знал, а ты любила мечтать.

Записку и ключи ты положила на стол.

Ни слова я не понял – я разучился читать…

Вот зеркало – оно уже забыло тебя.

Вот кружка, из которой ты пила молоко.

Пять строчек из записки, словно волны, рябят:

Я понял только то, что ты уже далеко.

Мой город темно-синий, в нем бессонная ночь:

Никто не гасит света в безутешных домах.

Еще совсем недавно кто-то мог мне помочь,

Но чуда не случилось. И наступила зима…

Пока Алиса рассказывала про талантливого зануду, брошенного женой, по коридору катила свою тележку Прокофьевна. На ее лице застыло странно-стоическое выражение. Она направлялась в палату, где лежали Настя и Алиса.

Настя выслушала историю Алисы и сказала:

– Да, я все поняла. Мой – именно чудак. Ты ведь на это намекала, да? Но я бы поменялась на зануду, хоть сейчас. Зануды женщинам не нравятся… А мой бывший – ну очень нравится. Они его просто рвут на части. Еще бы: красавец, байкер, спортсмен, еще и паркурщик!

– В смысле – паркуром занимается? – уточнила Алиса.

– Да, паркуется время от времени. Где – не знаю. И на здоровье!.. Только все это – уже без меня.

Алиса не успела откомментировать ее слова, как в диалог вступила подкатившая свой возок Прокофьевна:

– Это все тебе, Суворова. Помогай, давай, меня ведь еще столько же ждет, да еще и по разным адресам.

И начала сгружать какие-то пакеты, коробки с соком, упаковки. Настя посмотрела на все это богатство со скепсисом, сложила руки на груди и сказала:

– Ну и как мне все это принимать? Ведь моя фамилия – не Суворова. Больше – не Суворова, – и, обращаясь к Алисе, уточнила, – после развода я вернула девичью фамилию. Я – Арбузова. А чем, кстати, кончилась твоя история со стихами?

– Не знаю, – честно ответила Алиса, – не знаю.

…Наташа пришла из операционной, успела сказать Вере «… на одну минуточку», прилегла на диване в ординаторской и все, заснула!

Ее рука безвольно свесилась с дивана. Вера Михайловна взяла пачечку историй болезни и почти на цыпочках вышла. А Саша Сосновский, сидящий в кресле, тоже расслабился: они вместе с Наташей пришли с операции.

Когда Вера Михайловна вышла, Саша поднялся со своего места и тихо подошел к дивану. Встал рядом со спящей Наташей на одно колено и очень осторожно коснулся губами ее руки. На столике рядом тихо запиликал Наташин телефон. Выпавшая из реальности Наташа не замечала всего этого.

Саша так же осторожно встал и сел на прежнее место.

…И вовремя! Потому что в ординаторскую вошел Бобровский. А Наташа, не то услышав, не то почувствовав его приближение, ровненько села на диване и осторожно протерла подкрашенные глаза:

– Какой мне снился чудесный сон… Дельфины, представляете? Один подплыл ко мне и стал тыкаться рыльцем в руку. Такой милый. И верещит еще!.. Так ласково…

– Наташенька, думаю, это я тыкался рыльцем в телефон, который ты никак не хотела брать.

Наташа рассмеялась:

– Владимир Николаевич, ну зачем вы так – рыльце… Кого хотите спросите, у вас – не рыльце.

Сосновский подал голос, правда тихо:

– Рыльце – это когда в пуху.

Бобровский бросил зоркий взгляд на Сосновского:

– Саша, а ты чего тут – в виде дружинника присутствуешь? Полиция нравов? Сходи с Таней в главный корпус, посмотри, что нам из аппаратуры по заявке привезли. Заодно документы из приемной захватите.

Сосновский нехотя ушел. А Бобровский повернулся к Наташе, которая уже спустила ноги с дивана и на ощупь искала ногой вторую туфельку, не отводя взгляда от магнетических глаз Бобровского…

* * *

Вера Михайловна зашла в седьмую палату. Настя, как всегда, пребывала в ровном настроении, Алиса, как всегда, была несколько оживлена.

Пока Вера Михайловна меряла пульс у Насти, Алиса стояла у окна. Она первая и заметила какое-то шевеление внизу. Начала присматриваться… А присмотревшись, повела себя странно. Встала к окну спиной, широко развела руки, как бы охватывая подоконник. На самом деле она прятала от присутствующих нечто, происходящее за окном…

– Я бы посоветовала вам какие-то природные энергетики: киви, манго, авокадо… – рекомендовала Вера Михайловна Насте, – аллергии у вас, я так понимаю, нет.

Настя отрицательно покачала головой и уточнила:

– А мой ребенок мог унаследовать аллергию от отца? У него аллергия на цитрусовые.

– Нет, плацента защитит ребенка, аллергия – дело индивидуальное, – успокоила ее Вера Михайловна. – Надо как-то бодрее держаться, больше гулять… Хотя бы по коридору…

– А на улицу нам нельзя? – оживилась Алиса. – Хотя бы на полчасика…

Вера Михайловна отрицательно покачала головой:

– Исключено. А вдруг поскользнетесь? У нас между корпусами – безопасные подземные переходы. Чтобы передвигаться без приключений.

Сделала паузу, ободряюще посмотрела на Настю.

– Мы ведь с вами на следующей неделе уже будем рожать. Планируем во вторник. Хороший день…

– Да, не хотелось бы 8 Марта рожать, – Настя пыталась не показывать, как она волнуется. Вера Михайловна, впрочем, и без того видела, что у женщины нестабильное, тревожное настроение.

– Не будем!.. – успокоила она Настю. – Хотя мальчику 8 Марта родиться – хорошая примета: девушки будут любить!

Настя рассмеялась:

– Скорее всего, так и будет, и даже без 8 Марта. Он, видите ли, потомственный бабник.

Вера Михайловна округлила глаза, а потом рассмеялась. Только очень хорошо знающий Веру человек мог заметить, что «в каждой шутке – лишь доля шутки»:

– Да знаете, девочки… Все они – потомственные бабники. Фамилии только разные.

И встала, чтобы уйти.

Алиса удивленно протянула ей вслед:

– А как же я?

Вера Михайловна сокрушенно хлопнула себя по бедрам и вернулась от двери:

– Простите, что-то я отвлеклась…

* * *

По коридору отделения патологии разболтанной молодежной походкой шла, глядя в пол, высокая, кривоногая медсестра в пижаме, в шапочке, с серьезным лицом, закрытым полумаской. Руки, приподняв локти, она держала в карманах…

Прокофьевна неторопливо шла ей навстречу: тащила к лифту мешок с использованными пеленками. Мельком окинув медсестру взглядом, немного удивилась: лицо под маской показалось ей незнакомым. Или где-то она ее видела?…

Прокофьевна даже обернулась, прошептав ей вслед:

– Эк, не повезло девке, ноги-то… Практикантка, что ли? Или из гинекологии кто?…

Прокофьевна свернула к лифту, а «практикантка» – заглянула в палату, где лежала Настя. Но там еще Вера Михайловна осматривала Алису. Медсестра, набрав скорость, удалилась за ближайший угол…

* * *

В то время как Вера Михайловна вышла из Настиной палаты и зашла в следующую…

…«медсестра», выглянув из-за угла, стремительно пошла обратно. Мгновение – и вот она уже в палате Насти. Момент был выбран удачно: на высокую фигуру в белом они привычно не прореагировали. «Медсестра» деловито положила на тумбочку Алисы шоколадку, на тумбочку Насти – какую-то коробочку. И так же, не сбавляя темпа, ушла, растворилась, исчезла…

* * *

В ординаторской царила идиллия. Наташа и Бобровский мирно пили кофе. После недавнего мордобоя, учиненного Сосновским, как ни странно, их отношения стали почти дружескими.

Наташа, конечно, выдала себя с головой, но ей стало легче. Ну, чего ей, в конце концов, скрывать? Да, Владимир Николаевич Бобровский – мужчина ее мечты. Он свободен, ничью семью она не разрушает, а то, что не совладала с эмоциями, – так что ж? Слабая женщина!.. Наташа знала, с какой жалостью, с какой нежностью и заботой относится к своим пациенткам Бобровский. Кто будет спорить, что любовь – тоже болезнь? Хорошо, если не болезнь, то особое состояние. Почти как беременность.

Бобровский и в самом деле смотрел на Наташу несколько иначе. Она бы страшно удивилась, узнав, что ее прорвавшаяся страсть подействовала на Бобровского… седативно. И если он раньше заигрывал с красивой Наташей исключительно на инстинкте, просто потому, что он – мужчина, а она – красивая, то теперь принял решение: это больше не повторится. Оказалось, что к хорошенькой, жутко сексапильной, разумной и очень одаренной в профессиональном плане Наташе он равнодушен. Или, вернее, очень хорошо относится. И все!

Другое дело – тщательно скрываемое, но прорывающееся в самый неподходящий момент устойчивое влечение к Вере, с которым он безуспешно боролся все время, пока они работали вместе. Но это были «невидимые миру слезы» Бобровского. Наташа о них не догадывалась. А Вера? Если и да, то ничем себя не выдавала…

– Ну вот, теперь можно жить. Хорошо вы кофе варите, Владимир Николаевич. Даже я так не умею…

– Да я все хорошо делаю. Стараюсь, по крайней мере. Перфекционист. Это меня жена так обзывала. Ну, я же и от других требую стремления к совершенству. А это не всем нравится…

Наташа как-то неосознанно подобралась, села ровней:

– В какой области совершенства?

Бобровский усмехнулся:

– Лучше всего этот вопрос наш коллега Чехов Антон Палыч трактовал. Вот и я придерживаюсь примерно таких же принципов… Во всех, то есть, областях. Во всех! Похвалить тебя? Похвалю. Приближаешься. На работу ты опаздываешь хронически: это, конечно, определенная патология. Но на операции всегда собранная, суровая, эмоций – ноль. В операционной я бы даже не поручился, какого ты пола. И это хорошо. Это – правильно.

– А как насчет – за пределами операционной? – и ее голос мгновенно и непроизвольно стал хрипловато-мурлыкающим. Бобровский в ответ молчал и спокойно на нее смотрел. Ничего не говорил.

Впрочем, на свой вопрос Наташа уже получила исчерпывающий ответ: оба еще помнили инцидент с Сосновским. Она грустно рассмеялась…

…А вот и Сосновский пришел: очень быстро вбежал в дверь, тяжело дыша – явно спешил.

Отдал Бобровскому документы, как ординарец важное донесение. Тот взял пачку бумаг:

– Спасибо, Саша, за оперативность… – и, отставив допитую чашку, вышел из ординаторской.

Саша подозрительно и ревниво («Что тут было?») посмотрел на Наташу, но она почему-то была грустна.

* * *

Когда Вера Михайловна ушла из седьмой палаты, Алиса эффектным движением пригласила Настю выглянуть в окно. Нехотя Настя покинула свое место: надо же, Алису еще можно чем-то удивить… Конечно, повод был. Там, за окном, на дереве красовалась огромная растяжка: «Прости, родная!», украшенная длинными струями серебряного дождя, как слезами…

– А это что? – Настя, насмотревшись на уличную инсталляцию, растерянно вертела в руках коробочку, обнаруженную на тумбочке. Открыла… Так и есть, новое обручальное кольцо.

Алиса, разворачивая шоколадку, оставленную ей «медсестрой», сказала:

– Настя, как женщина, пережившая развод, утверждаю: он все же не безнадежен… Дай ему шанс! Он вот-вот станет взрослым! Возьмет ребенка на руки – и повзрослеет.

– Клоун!.. – отмахнулась Настя. – Отгадай с двух раз – где одежду взял? Да на личном обаянии, выпросил у медперсонала! Вот на это у него хватает и таланта, и настойчивости! С работы на работу порхает, все себя ищет, а вот какой-нибудь трюк отколоть – энтузиазма, хоть ложкой ешь.

Алиса кивнула на коробочку:

– Ну, хоть примерь…

Настя с тяжелым вздохом открыла коробку и достала кольцо.

– Старое твое принес? – спросила Алиса.

– Нет. У меня другое было… – ответила Настя, отрицательно покачав головой, и со стуком поставила коробочку на тумбочку. – Нет, ну сколько выдумки, сколько фантазии!.. Очень творческая натура.

Настя бросила на Алису быстрый взгляд и немного смущенно добавила:

– Во всех отношениях… Я любила его, очень. Прощала: за безделье, за тусовки, за отлучки… Только знаешь: однажды от его постоянных, бесконечных оправданий в виде выдумок и фантазий – меня начало мутить. И, как назло, оказалось, что это совпало с ранним токсикозом! Я-то думала – все, просто кончилось терпение, а оно – вон как! Решила разводиться и забеременела – одновременно.

Алиса с сожалением оглянулась на бьющийся на ветру, переливающийся плакатик и спросила:

– А сколько вы вместе прожили?

Настя подняла глаза к потолку:

– Без малого семь лет.

Алиса даже в ладоши хлопнула:

– Вот! Вот в чем дело-то! «Без малого» потому что. Был бы малый – глядишь, все хорошо было бы. А теперь-то он будет!

– Да перестань ты, честное слово, – прохладно заявила Настя. – Неужели вся эта бутафория может перевесить все его предыдущие подвиги? Между прочим, он не только сам инфантильный, он и меня тянул назад. Сколько раз у матери-пенсионерки я деньги занимала! И сколько раз не отдавала – он же без работы все время…

Алиса глянула в упор:

– Изменял?

– Измены? – Настя недолго думала над ответом. – Да ни в одной из них, честно скажу, я не уверена. Так, кому-нибудь голову закрутить, это он может. Нет, знаешь, что меня выводило из себя больше всего? То, что он – мальчишка! Нашалит и, как мальчишка, прибегает потом к мамочке – это ко мне. А мне детского сада и на работе хватает.

– Да что ты все – мальчишка да мальчишка. Чувствую себя как Остап Бендер, честное слово: кто скажет, что это девочка, пусть первый бросит в меня камень… В чем мальчишество?

– Самая страшная разновидность мальчишества, это когда взрослый мужик продолжает увлеченно играть в любимые игры, а семье предоставляет почетное право самой заботиться о себе. Это понятно?

– Это – понятно.

Настя посмотрела в окно: универсальный призыв «Прости, родная!» по-прежнему держался на дереве…

* * *

Сестра-хозяйка принимала передачи для мамочек, время от времени уточняя фамилии, номера палат… Денис тоже стоял в очереди. Ему было тяжело держать в руках вазон с цветком, который в народе называют «Женское счастье» – он был весь в цвету.

Прокофьевна, которая стояла рядом наготове со своей тележкой, увидев увесистый горшок, сильно разозлилась:

– Это еще что? Ты ж думай, молодой человек! Как я его довезу, положим, тебя не касается, а как его твоя жена примет, а? В голову не пришло, что беременным нельзя поднимать ничего, тяжелее веса своего ребенка? Зачем ты этот папоротник древовидный притаранил?

Денису не хотелось с бабкой ругаться, он и ответил миролюбиво:

– Это не папоротник, бабушка, это спатифиллум, «Женское счастье».

И это неожиданно смягчило старушкино сердце, она сказала ласково:

– Эх, ты… Зеленое насаждение принес, чтобы, значит, счастье было… А женское счастье – это муж хороший. Попроси разрешения у завотделением, сам сходи.

Денис отмахнулся от Прокофьевны:

– От цветка у нее настроение поднимется, а меня если увидит – прогонит… Отнесите, пожалуйста. Пусть потом в отделении останется, когда мы родим.

Прокофьевна кивнула сестре-хозяйке:

– Хоть и не положено – грузи!.. – повернулась к Денику: – От женского счастья никто еще не отказывался…

* * *

Вера Михайловна заполняла текущие бумаги после обхода. На одной из историй болезни она как-то надолго затормозила: то вперед пролистает, то назад заглянет.

– Ничего не понимаю. Вот здесь написано: партнерские роды. А подписи родильницы – нет. То есть, муж хочет, а она – против? Нет, надо как-то определяться.

– А кто это партизанит? – заглянула через плечо Веры Наташа.

– Муж Анастасии Суворовой, – и еще выше поднялись у Веры Михайловны брови, – бывший!..

Алиса сидела на Настиной кровати и читала ей стихи…

…Развод – разве горе? Житейский пустяк!

Жалеть – так сирот или вдов…

Но слез было море, и вышло так,

Что не было нужных слов.

Живем негромко, почти в тени,

Щуря на солнце глаза.

Из мгновений, сплетенных в тонкую нить,

Пытаемся жизнь вязать.

Из реальных снов, из придуманных дней…

Из улыбок, касаний, шагов,

Из рождений, встреч, из света в окне,

И еще – из тысячи слов.

Из мягкой шерсти получится шаль,

Из стали – кольчуга-броня.

А в клубочке моем – слова… Как жаль:

Мой шарфик не греет меня.

А любовь порой тяжелее оков.

И холодно, как на Луне.

И если б не несколько важных слов,

Однажды сказанных мне…

Настя выслушала, опустив глаза:

– Мы уже развелись.

Алиса искоса глянула на Настю:

– А Элизабет Тейлор дважды выходила замуж за одного и того же Ричарда Бартона.

– И оба раза – неудачно! – не сдавалась Настя. – В одну реку не входят дважды.

Алиса рассмеялась:

– Это в одну воронку не бьют снаряды! Да, что касается воронок… Есть поговорка смешная: «Замужем и воронка – жонка, а без мужа и княгиня загинет»!

– Народная мудрость очень подходит, когда нужно решить чужую проблему, – сказала Настя.

Алиса посмотрела внимательно на Настю, глубоко вздохнула, как перед прыжком в воду, и наконец выговорила.

– Настя. А я ведь не зря тебя с мужем мирю… И если бы не вот этот человечек, – она обняла свой смешной животик, – то не знаю, какие еще чудеса случились бы в стране Алисы…

И женщины начали смеяться…

* * *

Сергей подошел к своей машине, когда его окликнула Женя:

– Сергей Анатольевич!

Сергей обернулся. Необходимость битый день любезно улыбаться иностранцам, когда на душе скребли кошки и пронзительно не хватало Веры, вымотала его ужасно. И хорошенькая, но чрезвычайно настойчивая Женя тоже начинала напрягать: у Сергея было вполне старомодное отношение к распределению гендерных ролей. А Женя, вооруженная до зубов молодостью, красотой, смелостью… Это была даже не осада, а какой-то абордаж!..

Подойдя ближе, Женя наклонила головку к плечу и совершенно невинным тоном произнесла:

– Если вам не нравится сказка про Красную Шапочку, я могу рассказать другую. Я много их знаю…

Сергей, легонько положив ей руку на плечо, тоже ласково проговорил:

– Так, Женя. Во-первых, я думал, что ты уехала с господами инвесторами. Во-вторых… Да, я не люблю сказки. Особенно те, в которых кто-то зачем-то переоделся в бабушку, а потом еще кого-то съел. Не люблю хищников, даже сказочных. Садись, до метро подвезу.

* * *

…Алиса решилась на признание не сразу. И все-таки – решилась!

– Я-то замужем – в третий раз! Я дважды разводилась! Два развода – как нашивки за ранение! Так что, мы это проходили, плавали, знаем. От раза к разу все умнее становлюсь. Других вот учу!

И женщины начали смеяться. Внезапно их внимание привлек очень неприятный звук – царапающий, просто скрежет. Он – извне, с улицы…

Алиса смелее Насти, но и она струсила:

– Что это? Там же второй этаж!

Внезапно лицо Насти осветила какая-то догадка. Она осторожно встала с кровати и подошла к окну…

– Дурак какой! Дурак! Денис!.. А если разобьешься? – закричала она было, но тут же снизила голос, догадываясь, что через стеклопакет он не все услышит, а медсестра сейчас прибежит. – Ну, не дурак? Человек-Паук недобитый! Мне что, сироту рожать?

За окном, на узеньком бордюрчике стоял Денис, одной рукой он держался за подоконник, другой – за водосточную трубу.

Денис, и в самом деле ничего не слыша, широко улыбался и кричал:

– Настя! Настя! Будь моей женой!

По коридору катила свою тележку Прокофьевна. На ней было нагружено много мешков и мешочков, упаковок и пакетиков, а в середине красовался цветущий спатифиллум – «Женское счастье». Проезжая по длинному коридору мимо поста Тани, она кивнула на вазон:

– Вот, у нас в отделении потом будет стоять. Папашка сказал: пусть потом останется. И всем нам будет «Женское счастье»! – и пошла дальше, по-стариковски мечтая вслух: – Танюшка замуж выйдет. Верочка родит… Наталья глаза поширше откроет, свое счастье как-нибудь разглядит… Может, и я, старуха, еще порадуюсь… Женское-то счастье – оно разное.

Открыла нараспашку две створки дверей, ведущих в Настину палату, и торжественно ввезла цветок. Настя и Алиса отвлеклись от паркурщика Дениса, а через мгновение он уже стоял внизу, на асфальте и махал двумя руками своей Насте…

* * *

Вера Михайловна вышла из ординаторской и увидела на полу коридора гвоздичку шабо, задумчиво подняла ее… И тут же увидела следующую – чуть дальше. Подняла и ее, и пошла к следующей… Это было похоже на детскую игру в «казаки-разбойники»: она шла по «стрелкам» из гвоздик… Шла и пришла к закутку для посетителей. На лице ее отразились неловкость и досада: на диванчике сидел Саша Сосновский!

– Саша, извини! Думала, это мой муж сюрприз устроил. Его стиль… Очень любит сюрпризы.

Сосновский тоже был не на шутку удивлен, и не знал, как бы это смягчить. Вера Михайловна протягивала ему собранный букет гвоздик, а он отводил руку и частил скороговоркой:

– Вера Михайловна, возьмите, пожалуйста. Это я ерунду какую-то придумал. На миллион алых роз денег не хватило, а она со мной уже неделю не разговаривает. Я хотел ей 8 Марта досрочное устроить… И вот – опять Акела промахнулся…

Вера Михайловна погладила Сашу по голове – такой он был несчастный и влюбленный:

– Акела, милый! Держись! И… держи.

Она отдала цветы. И повернулась, чтобы уйти.

…В освещенном проеме коридора было видно, как идут с работы, оживленно что-то обсуждая, Бобровский и Наташа. Саша видел это и Вера Михайловна – тоже…

– А ведь мог и Бобровский пройтись, цветочки собрать, чтоб мусору не было, – мрачновато пошутил Саша, – хорош бы я тут был…

– Пошли, Саша? – позвала Вера, уверенная, что домой поедет одна, на общественном транспорте. – Тебе в какую сторону?

– Я в приемном покое сегодня дежурю, – ответил Саша, снова садясь на диванчик. – До завтра, Вера Михайловна.

– Пока!..

* * *

…Вера Михайловна вышла на крыльцо. И первое, что она увидела, была растяжка с «дождиком-слезами»: «Прости, родная!»

Прямо под ней стояла машина ее мужа Сергея и, соответственно, сам Сергей, который сразу начал движение к Вере.

Когда они встретились, им уже не надо было ничего говорить. Все уже было сказано шуршащим над их головами серебряным дождем из покаянных слов. И какая разница, кто был их автором?…

Глава восьмая

Теория парных случаев

Во двор на большой скорости въехала машина Стрельцовых, сделала почти «полицейский» разворот и резко остановилась. Немного растрепанная, но от этого не менее хорошенькая Вера Михайловна выскочила из машины и хотела было бежать в клинику, но…

Следом, с отрывом буквально полминуты, на территорию двора въехала машина Бобровского! И Вера Михайловна так же резко, как их машина, затормозила и, оглянувшись, очень весело сказала мужу:

– Ха-ха! Опоздал! Сережка, он сам опоздал! Все, я спокойно, с достоинством иду на работу. Пока!

Сергей поманил ее рукой:

– Дай-ка, я тебя поцелую… Говорил же я тебе, сегодня – все можно.

Бобровский, который уже тоже вышел из машины, и вовсе не проявил ни беспокойства, что он опаздывает сам, ни даже тени недовольства по поводу Вериного опоздания. Напротив, еще издалека он начал радостно кричать:

– Верочка, здравствуй! Сергей Анатольевич! Доброе утро! Подойдите ко мне, пожалуйста, на секунду, просьба есть…

Вера сказала:

– А я пойду, ладно? – и с чистой совестью направилась к крыльцу.

Сергей подошел к Бобровскому, пожал протянутую руку. Бобровский заговорил в своей обычной полусерьезной манере, которая Стрельцову вовсе не импонировала:

– Ну что, с международным днем мужской солидарности, Сергей Анатольевич! Не поможете мне до гардероба багаж дотащить? Неудобно взад-вперед бегать, и так уже опаздываю…

Он, пыхтя, вытащил из багажника две объемные сумки:

– Из дома за две ходки перенес. Все-таки коллектив у нас большой, подавляющее… большинство – женщины. И пациентки, что характерно, тоже. И сегодня очень важно, чтобы у всех был праздник… Он – здесь!..

Сергей «держал дистанцию» – агрессию, естественно, не проявлял, но и особо задруживаться с всеобщим любимцем не хотел:

– «Подавляющее», говорите. К женщинам как-то не подходит, да и звучит жутковато. Просто их – большинство. Давайте вашу… – Сергей поднял одну из сумок. – Ух, ты!.. Это что, подарки? Понесли… Да, мне Вера говорила, что женщины вас обожают. Теперь понимаю, за что…

Бобровский, споро взяв другую ношу, легко отбил удар:

– Вы считаете, женщины очень ценят такую мелочь, как подарки? Ерунда! Они их принимают как должное. И правильно, в общем, делают.

Стрельцов не хотел соглашаться с этим красавчиком ни в чем, даже в очевидном:

– Ну, хорошо. Хотя подарки, конечно, бывают разные. И что такое «мелочь», каждый понимает по-своему. А по вашей версии, что они ценят больше всего?

Врач рассмеялся:

– Моя скромная версия, по некоторым объективным причинам, в расчет браться не может. Ваша, думаю, тоже. Это все теории… Спрашивать нужно у них самих. Сколько женщин – столько вариантов… – Бобровский как-то иллюстративно приподнял свою сумку вверх, – важен индивидуальный подход.

* * *

В приемном отделении всегдашняя суета, хотя и праздничная, а все равно – слегка тревожная атмосфера. Все присутствующие кучкуются: каждый – возле своей «мамочки». Кто-то явился сюда с мужем, кто-то с мамой, кто-то с подругой… Когда по приемному проходили одинаково высокие, плечистые Бобровский и Стрельцов, многие женские глаза поглядели им вслед. А одна – «мамочкина» подруга – даже и поделилась бледненькой и озабоченной «мамочке»:

– Ну, почему врачи все такие красивые? Я от мужиков-врачей млею просто…

«Мамочка» даже внимания не обратила на этих двоих, вся в своих переживаниях:

– А почему ты решила, что они врачи? Может, посетители?…

– Ну да, конечно, – покачала головой подруга. – Видишь, лица какие? Врачебные…

* * *

Тем временем мужчины подошли к гардеробу, поставили на пол обе сумки.

Бобровский протянул Сергею руку:

– Спасибо, дальше сам. Удачного дня!

Стрельцов в ответ сделал приветственный жест, как американские морские пехотинцы:

– Вам удачи!.. А у меня-то – чисто мужской коллектив!..

* * *

Стрельцов пошел на выход, а ему навстречу попалась интересная пара: красивая женщина примерно сорока лет и военный моряк в парадной форме. Сергею, конечно, невдомек, а ведь это Мила, которую студенты раньше называли «Людоед»…

– Слава, ты уже поезжай, – сказала вполголоса Мила своему спутнику, поправляя белоснежный шарф под его черной шинелью, – возьмешь вещи и поезжай. Я тут все знаю… Ничего сложного… Документы сейчас отдам и буду ждать очереди…

Ее спутник посмотрел на нее внимательно:

– Ты тут уже была? Или кого-то привозила сюда?

Мила улыбнулась:

– Студентку свою, Лену Петровскую… Да мы с тобой уже знакомы были, ты просто забыл.

* * *

Бобровский расстегнул молнию на одной сумке и извлек из нее объемный ворох разнообразных цветов, бережно упакованный в один кусок целлофана, как запеленутый младенец. Расстегнул вторую – в ней так же пестро от каких-то мелочей в ярких обертках… Подошел к двери, конспиративно выглянул в коридор и закрылся изнутри.

Поднял руки с расставленными пальцами, как в хирургических перчатках, и так же, как перед операцией, сказал:

– Ну что, приступим…

* * *

Вера Михайловна стояла рядом со столом врача приемного покоя, отбирала истории болезни женщин, которых госпитализировали к ней в отделение. И не обращала внимания на сидящую в полной готовности на диване Милу. Но Мила ее узнала и улыбнулась…

Вера Михайловна ушла, а вместо нее зашла старушка Прокофьевна и скромно села у двери – ждать, когда поступит приказ вести мамочек…

Мила увидела и ее, и сказала вполголоса:

– Все знакомые… Как домой попала…

* * *

Медсестра Таня быстрым шагом двигалась навстречу Вере Михайловне:

– Вера Михайловна, у Арбузовой, похоже, схватки.

Вера тоже прибавила шаг:

– Да рановато как-то… Иду!

* * *

…А встревожившая медперсонал Арбузова лежала на кровати и говорила по телефону:

– Денис, ну ты как маленький! Я откуда знаю, как это бывает? У меня что, семеро по лавкам сидят? Это же наш первый ребенок! Ой… – Настя погладила живот, – единственный!..

Денис что-то сказал в трубку. Настя рассмеялась:

– Отстань… Я еще не решила – замуж за тебя выходить или сохранить свободу и независимость. Ой… Почему – «Ой!»? Не смеши!.. Для связки слов, наверное! Как сам-то думаешь?…

Вошла Вера Михайловна, и Настя сразу свернула разговор:

– Все, Денис, пока. Врач пришел…

Вера приложила к Настиному животу сначала трубку, потом руку:

– Так, давайте посмотрим, что у вас… Пойдемте-ка в смотровую…

Пошли к двери, в которую Прокофьевна ввела уже переодетую в халат Милу:

– Вера Михайловна, вот, дама к вам попросилась. Так ее история у Натальи Сергеевны… В приемном сказали, что они-то пошли навстречу, а вы уж тут сами разберетесь…

Вера Михайловна чуть сдвинула брови:

– Да, разберемся, конечно… Почему Наталья Сергеевна не устроила… Я к вам позже подойду, – выйдя уже из палаты, она оглянулась на Милу, и какое-то узнавание мелькнуло в ее глазах. И, уже закрывая дверь, она спросила, – Вы у нас рожали уже?… Лицо знакомое…

И, не дожидаясь ответа, ушла с ойкающей Арбузовой-Суворовой.

Прокофьевна поставила пакетик вновь прибывшей мамочки на тумбочку и широким жестом показала на кровать:

– Вот – добро пожаловать! Располагайтесь. Знакомьтесь. Будьте как дома!

Прокофьевна пошла на выход. Мила села на кровать, с улыбкой глядя на симпатичную мамочку, сидящую с полной готовностью дружить, написанной на лице…

Это Алиса:

– Здравствуйте! Меня зовут Алиса, а вас?…

* * *

Сергей стоял возле строящегося полным ходом международного торгового центра, разговаривал с главным инженером, стараясь перекричать строительные шумы:

– Мне сегодня отлучиться надо… Будете смеяться, приемо-сдаточные работы в нашем доме. Пойду смотреть, как устранили недоделки… Это на пару часов, не меньше…

Инженер так же прокричал в ответ:

– А то и больше, что я, не знаю? К обеду-то успеете в контору, женщин поздравлять?

Стрельцов отрицательно замахал руками:

– Ну, нет, это без меня! Деньги я сдал, а остальное… Мне свою сегодня надо поздравить, а у меня подарок… в стадии недоделок.

* * *

Наталья Сергеевна и Вера Михайловна разложили истории болезни. Вера сказала:

– Так. Вот – Саранцева Людмила Викторовна, эту я беру себе… А тебе – Котову. – Вера рассмеялась: – У Котовой двойня… Твой формат. Все. Чейндж…

Наташа не выказала недовольства:

– Я уже могу диссертацию начать писать: тема – «Вынашивание многоплодной беременности». Нет, правда, надо подумать! Ладно, мое. А ты эту Саранцеву вела, что ли? Срок у нее вроде небольшой…

Вера Михайловна пожала плечами:

– Лицо знакомое, но я ее точно не вела. Может, кто-то из моих посоветовал? Не знаю.

Наташа заглянула в историю:

– Сорок один год… Поздновато рожать собралась, мамочка… Возможно, второй брак. Беременность ЭКО или своя?

Вера вздохнула:

– Своя… А ведь молодец, мамочка! Сорок один год… Героиня.

* * *

Настя Арбузова неожиданно для всех снова вернулась в палату. Алиса не преминула пошутить:

– Так когда тебя рожать-то поведут? Или сказали, что рассосется?

Настя отмахнулась:

– Ой, не смеши ты меня… Нет, не сегодня. Она сказала… Синдром какой-то сложный. Организм, типа, репетирует… Не роды еще…

Мила, уютно свернувшаяся на кровати, подала реплику хорошо поставленным преподавательским голосом:

– Предвестники родов – так называется.

Настя спросила:

– А вы тоже медик?

– Нет, я преподаватель в вузе.

– У вас, наверное, еще старшие есть дети? – деликатно спросила Алиса.

Мила улыбнулась:

– Нет. Это мой первенец.

И Настя, не зная того, повторила с интонацией Натальи Сергеевны:

– Вот это да… Да вы просто героическая женщина!..

* * *

Бобровский сидел за своим столом, и вид у него был ну очень серьезный. Но в кармашке его обычного белого халата была вставлена, как бутоньерка, пышная роза. Франтоватый вид Владимир Николаевич приобрел в результате оплошности: одна из розочек сломалась, вот и… Он сосредоточенно набирал номер на мобильнике:

– Вера Михайловна? А где Наталья Сергеевна? Срочно, обе – ко мне в кабинет. Очень важно. Жду.

После этой суровой тирады, которая не могла не мобилизовать названных коллег, он выдвинул ящик стола и достал два подарочных пакетика. Открыл нижние створки стеллажа и достал две розы – алую и белую. На длинных, целых стеблях.

Стук в дверь заставил его вновь войти в образ. На пороге стояли озабоченные Вера и Наташа.

– Что случилось, Владимир Николаевич? – Вера не на шутку встревожилась: в праздники в отделении, как правило, происходили самые неожиданные происшествия.

Бобровский молча вышел из-за стола и сурово, что не очень вязалось с его цветком «в петлице», спросил:

– А сами вы не знаете? Что, Вера Михайловна, и не догадываетесь?

Вера спросила тихо:

– Я сяду, можно?

– Можно! А вы, Наталья Сергеевна, постойте пару минут… Так вот, объявляю вам последнее предупреждение, – на этом месте он легонько погрозил пальцем, – сначала одной, потом второй, если вы обе и впредь будете…

– Ну что, опаздывать, что ли? – нелюбезно перебила Наташа, – хоть в праздник можно было как-то не заметить, а?

– Такие умные и… – повысил голос завотделением, а женщины от неожиданности засмеялись, – такие ослепительно красивые…

Он понизил голос до своего самого бархатного тембра:

– Если будете так же украшать каждый мой день на работе… Если будете смущать мой мужской взор и поражать человеческий разум… – тут он тяжело вздохнул, – я буду вам очень благодарен. Потому что очень вас люблю и не могу без вас жить. С праздником, родные!

Он осторожно, по-братски, поцеловал Наташу:

– Я в тебя верю!

И чуть нежнее поцеловал Веру:

– Ты – моя надежда!..

И вручил крохотные, изящные подарочки…

Обе (обе, обе – что скрывать!) зардевшиеся красавицы ответно поцеловали любимого начальника во вкусно пахнущие дорогущим парфюмом, подаренным благодарными родителями, щеки. Он обнял их за плечи и сказал уже совсем по-домашнему:

– Ну что, девчонки? Официальная часть закончена. Неофициальная – чуть позже. Работаем?…

* * *

Алиса, сходившая живой ногой на КТГ, вернулась в палату радостная, но растерянная:

– А меня выписывают! Сказали, дома дохаживать! Я мужу сказала, пусть сейчас и приезжает.

Начала собирать вещи в пакетик – рубашку из-под подушки, домашнее полотенце со спинки кровати… Потом остановилась, обернувшись к Насте. Села к ней на кровать:

– Я так рада, что вы с Денисом помирились. И что с тобой познакомилась, рада. Увидимся же еще, да?

Настя кивнула:

– Да у нас с тобой одна детская поликлиника будет – первая, на Золотой горке.

И обе дружно расплевались:

– Тьфу-тьфу, чтоб не сглазить! – и уж потом засмеялись.

Мила смотрела на девчонок с улыбкой…

* * *

Саша Сосновский стоял возле стола завотделением, а тот делил мимозу на веточки. Формировал трогательные букеты, а в кабинете пахло весной.

– Владимир Николаевич, ну, вы потратились! – вдруг дошло до Саши. – Я тоже кое-что принес, но вы просто… Дед Мороз какой-то. По фамилии Рокфеллер…

Бобровский глянул иронично на Сашу:

– Я по фамилии Ротвейлер. Но не сегодня. Ты бы хоть стихи написал, пиит. Как девчонок обрадовал бы, а?

Сосновский отказался гордо, даже с вызовом:

– Я не могу всем! Я только одной могу.

Завотделением исподлобья глянул на Сашу:

– А всем сразу, что – жалко? Или слабо?

– А всем сразу… я конфеты принес, – отбился тот.

– Ну, так неси свои конфеты! – скомандовал Бобровский. – Стол-то у меня будем накрывать.

Сосновский метнулся к выходу:

– Ну, сейчас схожу…

* * *

В коридоре было тихо: мамочки сходили на обед, лежали по палатам, многие спали. «Мамочка спит, а срок подходит» – как в армии…

Возле Таниного поста сидела усталая Прокофьевна и с видимым удовольствием мазала руки дорогим кремом – Таниным подарком:

– А пахнет как… Хоть ешь его… На руки-то изводить жалко.

Таня улыбнулась:

– Не жалейте, Прокофьевна… Я всегда такой беру. Он называется «Земляника со сливками», по-французски только…

И Таня продолжила что-то писать, старательно склонившись над столом.

По коридору бесшумно, как ниндзя, крался Бобровский, спрятав руки с большим пакетом за спиной. Подошел к посту.

Прокофьевна увидела его первая, расплылась в улыбке:

– Владимир Николаевич, а вы что же это, с инспекцией? Докладываю: все чисто, у нас производственная пауза.

Таня робко, но с симпатией смотрела на Владимира Николаевича: уроки немецкого сильно сблизили самого главного и не самого главного медиков отделения… Тот с загадочной улыбкой произнес:

– А ну-ка, Татьяна, отгадай, в какой руке?

Татьяна, всегда готовая играть и развлекаться, улыбнулась:

– В левой!

Бобровский на секунду заглянул себе за спину и сказал внушительно:

– Думай, Таня, думай…

Таня засмеялась:

– Ну, что – тогда в правой.

Бобровский лирически заговорил, протягивая ей нарядный пакетик:

Что пожелать тебе, не знаю.

Ты только начинаешь жить.

От всей души тебе желаю

С хорошим мальчиком дружить!

Таня растянула шелковые ленточки на пакете, заглянула внутрь и заверещала от восторга: там сидел хорошенький сувенирный зайчик из «Икеи», до невозможности похожий на саму Таню – белозубый, глазастый, с нарощенными ресничками…

Бобровский прокомментировал:

– Не поверишь, еще зимой его увидел, и отойти не мог: это ж Танюшка, ее портрет!.. Елена Прокофьевна, а это – вам!

Прокофьевна, волнуясь, как девушка, заглянула в свой пакетик и тоже всплеснула руками:

– Владимир Николаевич, родной! Да вы что, мысли читаете? Откуда знаете, что мои любимые? Вот, спасибо, вот, угодили старухе!

Любопытная Таня подергала Прокофьевну за рукав:

– А что у вас там?…

А Прокофьевна, доставая и показывая Тане флакончик «Красной Москвы», открыла флакончик, намазала за ушами:

– М-мм… Как в молодость вернулась!

Бобровский полюбовался на старушку, попробовал представить, какой она была… дцать лет назад: красивая, должно быть! Опять отвернулся, порывшись в своем пакете, и сказал:

– Так… Опять выбирайте: в одной руке у меня цветочек, в другой… поцелуй.

Таня, зачем-то отерев руки о халатик, тут же выступила вперед, протягивая Владимиру Николаевичу свое нежное юное лицо:

– Меня, меня поцелуйте! Можно в губы, я без помады… Мне двадцать один год…

Бобровский, пряча улыбку, сурово сдвинул брови:

– Таня, опять думай!

Татьяна пригорюнилась… Прокофьевна, напротив, была настроена благодушно:

– А мне – уж что останется.

Бобровский вытянул обе руки вперед, в каждой держа по цветочку. Поцеловал женщин по очереди, приговаривая:

– Сначала – красоту, – и приник к Прокофьевне, – потом – молодость, – и в румяную щеку поцеловал Таню…

Как-то очень не вовремя зазвонил телефон на посту. Таня взяла трубку, нейтральным голосом проговорила:

– Патология, второй пост… Да, он здесь, – протянула трубку Бобровскому, – это вас, Владимир Николаевич!

Бобровский взял трубку, выслушал…

– Так. Да, у кого-то была такая группа. У кого? Недавно совсем был разговор… Универсальный донор, идеальный… муж! Да, Сосновский, наш новый врач. Ах, так он еще и почетный донор? Он у вас в базе данных? Замечательно. Сейчас отправлю.

Вера Михайловна в ординаторской раскладывала на своем столе «пасьянс» из бумаг на выписку.

– Так, эту девушку выписываем… А к нам… – она подняла вверх палец, – а вот это в науке называется «Теория парных случаев».

– О чем ты? Опять двойня, что ли? – спросила Наташа.

Вера отрицательно покачала головой:

– У нас только в седьмой палате свободное место, да? Ну вот, новенькую туда и положим. А ей тоже сорок лет, как Саранцевой. И тоже первые роды! Будет о чем пообщаться… – и, не глядя, набрала номер на городском телефоне: – Приемное? За Гурьевой можно присылать? Хорошо…

В этот момент в дверь ворвался, как метеор, Саша Сосновский, ничего не говоря, с грохотом бросил издалека – просто метнул – на стол большую двухэтажную коробку конфет и тут же вихрем умчался в неизвестном направлении…

Женщины переглянулись. Вера сказала:

– Торнадо! Пожар, что ли?…

Наташа взяла в руки увесистую коробку:

– А это что – нам? С 8 Марта поздравил, так надо понимать?… Без лишних слов?… Эх, учить и учить его еще Бобровскому…

* * *

Сергей Стрельцов уже собирался уходить из нового дома и перед этим обходил квартиру, придирчиво глядя на стены, потолки, открывал и закрывал кран в ванной, сливал воду в унитазе…

Перед тем как выйти, огляделся, оценил натюрморт: прямо напротив входной двери – роскошное зеркало, возле которого стояла одинокая табуретка с шампанским, виноградом трех сортов на тарелке и двумя бокалами. В трехлитровой банке рядом с зеркалом – три длинноногие алые розы…

Сергей удовлетворенно, если не сказать, самодовольно хмыкнул и вышел, закрыв дверь. Сухой щелчок – и высокое зеркало осталось ждать свою красивую хозяйку…

* * *

Бессменная Прокофьевна, благоухающая царственным запахом «Красной Москвы», привела в седьмую счастливую палату еще одну мамочку – сорокалетнюю женщину, чем-то похожую на подростка: то ли стройностью, то ли задорной стрижкой с кудлатым чубчиком, то ли мальчишеской повадкой. Животик у нее был небольшой, а одета была мамочка не в халат, а в спортивный костюм – явно с чужого плеча…

Мамочка-подросток оказалась не робкого десятка, поздоровалась громко, весело, компанейски – так, как в походе:

– Добрый день всем! Будем знакомы: я – Валентина. Мне 40 лет, у меня первая беременность.

Изложено было так верно и бодро, что Мила, всегда одобрявшая в своих студентах умение четко излагать свои мысли, совершенно искренне ответила:

– Я очень рада.

Настя с доброй улыбкой смотрела на двух взрослых теток, которых так интересно свела жизнь…

Валя, оглядывая пространство тумбочки, заявила:

– А я так просто абсолютно счастлива! Жалко, на обед опоздала, но мы сейчас… За знакомство… Кто йогурт будет со мной за компанию?

Мила отказалась за себя и за Настю:

– Спасибо. Мы пообедали недавно. А здесь ты почему, какие-то проблемы? Вроде не похоже, чтобы по «скорой» тебя привезли…

Валя отрицательно и энергично покачала головой:

– Никакой «скорой», все планово. Правда, план – мой! Как решила, так и сделала! Но, оказывается, врачи сильно не любят такие сюрпризы, когда мамке – сорок, а она на учет только на двадцатой неделе встала, от амниоцентеза категорически отказалась, да и на УЗИ не очень рвалась.

Врачи правильно рассчитали: было что обсудить мамочкам Саранцевой и Гурьевой. Мила спросила у Вали:

– А что ж ты так поздно собралась на учет? Сразу же и на сохранение отправили?

Валя улыбнулась просто, женственно:

– Да не хотела я, чтобы тревожили… его. Мою нечаянную радость!

Мила понимающе кивнула ей:

– И я уже не чаяла, вот уж точно… Тут у нас с тобой похожая история.

Валя засмеялась, даже руками замахала, чуть не пролив свой йогурт:

– Нет уж, у меня такая история, что ни у кого ничего похожего не бывало.

Настя подала голос, вклинившись в диалог:

– В космос, что ли, за ребенком слетали?

Валя обрадовалась и этой шутке:

– А почти! На рыбалку поехала!

Обе другие мамочки переглянулись: рыбачек среди них, действительно, не нашлось…

– Да вы не смотрите так, девушки! Я с детства все это люблю: охоту, рыбалку, картинг… Я в футбол играю, могу и на воротах, если что!

Тут засмеялись все, включая рассказчицу: Валя ведь была одета как раз для футбола, если бы не одна маленькая деталь в виде пятимесячной беременности…

– С парнями всю жизнь дружила, ну, такая «пацанка» была. Хотя, почему – «была»? – и Валя опять засмеялась своей нехитрой шутке. – А потом мои друганы начали уходить на сторону, пошла любовь у них, и конечно, с другими девчонками. Дальше – хуже: они начали жениться… И тут до меня стало доходить, что я – не в теме! Дружить-то с ними я умею, а вот как замуж за них выходить – не знаю. Но, если честно, мне не особенно-то и хотелось замуж. Не вру!

Настя решила и тут свое слово сказать:

– Это все потому, что девочки должны в кукол играть, а не в футбол. Я воспитатель, я знаю. Это же педагогика, наука…

Валя бросила на нее быстрый одобрительный взгляд:

– Воспитатель, да? Хорошо тебе, удобно малому будет с такой мамкой… Да. Так вот. Во что бы мы ни играли в детстве, детство проходит. И приходит время, когда понимаешь, что хочешь ребенка. Согласны? Хочешь – и все! Видишь где-нибудь чужого – и в горле комок. А мне? А мой? А я?… Но тут новый облом.

– Не от кого? – предположила Настя.

– Не угадала, – махнула рукой Валя. – Просто… Самый верный способ НЕ забеременеть – сказать мужчине, что хочешь ребенка: «О, это не ко мне…» Угу. А потом время идет, и… Сидишь, как в засаде, одна… В разведку, в общем, пойти не с кем.

Мила поддержала Валю:

– Знаешь, у меня что-то похожее было. Но… чтобы уж совсем одна, совсем в засаде… Ты такая интересная, яркая, ну неужели тебя никто никогда не звал замуж?

Валентина поперебирала тесемки на своей спортивной куртке:

– Кого любила, тот меня не любил. Ну и не женился, соответственно. Позвал другой – а этот как раз мне не нужен. И не то, чтобы принца ждала. Своего ждала…

– Дождалась? – улыбнулась Настя.

– Одним словом не скажешь.

– А ты двумя скажи! – попросила Мила. – Можно больше…

В дверь заглянула медсестра Таня:

– Гурьева! На КТГ, пеленку с собой возьмите, пожалуйста…

– Пеленка… Вот она, – Валя встала, сделала соседкам «физкульт привет!», – девушки, продолжение следует! Оставайтесь с нами! «КТГ – это «Кто Там Говорит»? Фильм такой американский был, комедия…

Саша Сосновский сильно скучал в пункте переливания крови. Во-первых, потому что в это время в кабинете у Бобровского уже явно начинался «бал», посвященный Женскому дню. И Наташа уже смотрела на своего ненаглядного Бобровского, а не на него, перед всеми виноватого Сосновского. Впрочем, если бы он там был, она все равно смотрела бы на него, как на пустое место. Ну, вот там и будет теперь пустое место…

Во-вторых, вернувшись на работу, ему совершенно нечем было козырнуть. Все вокруг медики, ни для кого не секрет, что вместо героического прямого переливания крови у него планомерно брали очередную дозу, чтобы позже изготовить из нее эритроцитарную массу. Все планово, все централизованно, все без спешки. Можно было и завтра прийти.

* * *

Мила словила себя на том, что ждала прихода Валентины. Сказала Насте, кивнув на Валину кровать:

– Я люблю оптимистов. Сама другая… А ты?

Настя посмотрела на Милу понимающе:

– Я тоже… склонна к меланхолии. Так Алиса говорила. Ну, вместо которой эта Валя теперь, – Настя засмеялась, – а вот они – похожи! Только без рыбалки. И без футбола.

* * *

Вокруг неожиданно пышно накрытого («Зайка, в кулинарии отоварился!» – с умилением подумала Наташа) на рабочем месте Бобровского праздничного стола в стиле «а-ля фуршет» стояли женщины и сам хозяин кабинета. У всех в руках шипело пузырьками шампанское в чайных чашках. Глава отделения держал речь:

– Самые любимые, самые надежные, вы мои самые-самые… – потом вздохнул и проговорил как-то горестно: – В общем, единственные вы мои, так уж выходит, и неповторимые! С праздником!

Все звонко, не заботясь о конспирации, чокнулись чашечка ми и выпили. Тихое веселье воцарилось за столом. Наташа почувствовала прилив оптимизма и веры в светлое будущее. Ей хотелось делиться радостью с людьми. С некоторыми, конечно, хотелось бы поделиться любовью, но…

– Вот всегда замечаю: на работе – выпьешь на копейку, а радости на десять долларов! Вера, дай мне вон ту конфетку Сашкину… А где он сам, кстати?

Бобровский принял соответствующую информации позу и провозгласил:

– Наш героический друг и, кстати, почетный донор Александр Сосновский сейчас делится своей горячей кровью со своими соотечественниками, – бросил взгляд на часы, – ну, я думаю, уже поделился… Кстати, уважаю его за это благородное самопожертвование. Позавчера у одной мамочки кровотечение в родильном открылось нешуточное… Спаси и сохрани. А кровь у нее оказалась редкая. У Сашки нашего такая же.

Наташа, не понаслышке знающая, что бывает, когда у роженицы открывается кровотечение, спросила:

– А какая – редкая?

Бобровский, почувствовав какой-то новый интерес Наташи к молодому коллеге, с удовольствием рассказал подробности:

– Мало того, что первая группа, так еще и резус отрицательный. Он про резус рассказал, когда мы тот случай обсуждали. Он, к слову, просто: мол, я – идеальный муж… Резус-конфликта не будет, если у жены будет резус отрицательный. Да он вообще, хороший парень.

– Так его там навеки, что ли, оставили, раз он такой хороший парень?

Бобровский покивал:

– Ну, пусть полежит человек. Отдохнет, усиленно попитается. Заслужил…

Зазвонил телефон. Бобровский с вполне извинительной неприязнью глянул на незнакомый номер:

– Да, слушаю. Ах, Александр… Да что ж вы так спешили… Не надо было спешить, все равно опоздали. Мы уже шампанское выпили, – выслушал еще что-то, добавил серьезно. – Да конечно, Саша. Полежи.

Нажав отбой, Бобровский доложил присутствующим:

– Вернулся и лежит в ординаторской. Доступ к телу свободный. Татьяна, отнесла бы ты ему, что бог послал.

Таня не сильно хотела отрываться от компании, а Наташа неожиданно вызвалась:

– Схожу я к нему…

Бобровский милостиво кивнул:

– Сходи-сходи. Привет от нас передай. Гордимся, скажи…

Наташа вышла, провожаемая заинтересованным Вериным взглядом… Встретившись глазами с Бобровским, Вера Михайловна удивилась: он был чем-то ужасно доволен.

* * *

…Валентина, с аппетитом хрустя большим сочным яблоком, продолжила свою повесть:

– И вот однажды летом один друг пригласил меня на рыбалку, недельки на полторы. Мы с подругой, недолго думая, собрались, приезжаем, а оказывается, что компания собралась исключительно мужская, женщин никто не ждал и, в общем, нам никто не рад. Ну что тут делать? Не ехать же обратно. Подруга у меня – рыбак со стажем, мы с ней и с берега каждый день с уловом приходили. А на лодки нас мужики принципиально не брали. Ну, это рыбацкие приметы всякие: нельзя, мол, женщин на судно…

И вдруг Валентина замолчала, совсем было проявившийся «заядлый рыбак» куда-то испарился, а вместо него на кровати сидела милая, скромная, нежно улыбающаяся мамочка:

– Ой, толкнулся… Легонечко так… Вот тут ножка… Лешенька мой.

Валя погладила животик и продолжила свой рассказ.

– В общем, товарищи рыбаки нас игнорировали как часть пейзажа, по вечерам к нам только соседи на рыбку жареную заходили, но мы не расстраивались! Говорю же, порыбачить приехали!

Мила, чтобы не обидеть, спросила:

– И что, значит, только товарищи кругом? И никто не проявил… естественного интереса?

Валентина даже рукой махнула:

– Знаешь, как они нас назвали? Мы-то их – товарищи, а они нас – «антиквариат»!

Валентина засмеялась, вспоминая события, произошедшие не так давно… Глянула на Милу:

– Но ты все правильно поняла! В этом краю непуганых рыбаков с прекрасным полом было, прямо заявим, бедно. И дней через восемь стали мы ощущать: повысился градус общения! В гости к нам просятся, помощь предлагают… Толкутся буквально в домике, уже и мешать начали! Их же больше…

Настя догадалась первая:

– Та-ак… Вот тогда-то все и произошло?

Валентина неожиданно загрустила:

– Да нет, произошло все раньше. Он один не демонстрировал, как мы ему неинтересны. С шуточками не прохаживался, на «вы» с отчеством не называл. Надо – камин растопит, надо – рыбу почистит. Мужики его подкалывали, археологом называли. А он – ноль эмоций: как ходил к нам, так и ходил. Я даже и не поняла, когда им увлеклась. Почему – понятно, а вот когда – не знаю. В общем, последние две ночи мы провели вместе. И поверьте, не для того только… чтобы забеременеть.

Настя заторопила Валю, предвосхищая счастливый конец:

– И потом – поженились…

Валя подняла на нее свои лукавые и мудрые глаза:

– Эх, девочка… Жизнь – не кино. Поженились… Отнюдь, графиня, как говорили в прошлом веке. Никакого продолжения не было и быть не может: он моложе меня лет на 10, живет где-то на Урале, у нас у каждого своя жизнь. Все, что было, – просто подарок судьбы… Я так решила…

Мила сочувственно покачала головой:

– Что ж ты будешь теперь делать одна с этим подарком судьбы?

– На что ты будешь жить, пока ребенок маленький? – забеспокоилась Настя. – На одно пособие не протянешь… Вот у меня… Я в разводе, между прочим, официально. Но алименты будут в любом случае.

Мила с улыбкой подтвердила:

– Ну да. Точно – будут. Потому что твой «алиментщик» по сто раз на дню звонит, передачи носит пудовые и вместо «здрасьте» «выходи за меня обратно замуж» говорит…

Настя, как будто не слышала Милу, все сокрушалась:

– Нет, я не представляю… То есть он там, рыбачит где-то на Урале. А вы, значит, с ребенком тут кукуете…

Валентина не сдавалась:

– Ну, ты не представляешь, а я все прекрасно представляю. Не пропаду, у нас с подругой свой маленький салон-парикмахерская, своя клиентура, очередь расписана на месяц вперед. Мы автономны и независимы, как атомная подводная лодка, да и непотопляемы, кстати!

Мила даже поаплодировала немного:

– Вот это да! А ведь ты еще и завидная невеста. Жаль, что он не в курсе…

Валя стала серьезной:

– Не только это жаль: жаль, что я не знаю, какая у него наследственность. А надо бы знать. Врачи сказали… И снова объясняли, что все анализы надо вовремя делать, если рожаешь… не вовремя. В общем, поэтому-то я здесь и залегла. Не знаю, насколько.

Настя предложила:

– Может, надо ему позвонить?

Валентина отрицательно покачала головой:

– Я не должна ему звонить. Это мое решение, мой выбор, мой ребенок. А он… Он здесь, в общем, не при чем.

* * *

В ординаторской на диване лежал, для удобства подтянув колени к животу, высокий Саша Сосновский. Он спал как младенец.

Наташа тихо вошла и закрыла за собой дверь. Подошла к дивану и села на край, рядом с Сашей. С улыбкой посмотрела на его лицо, протянула руку, чтобы погладить по волосам и…

…он открыл глаза. И тут же оценил ситуацию!

Слабеющим голосом, с трудом приоткрывая веки, выговорил:

– Наталья Сергеевна… Я потерял так много крови… Сегодня людям пришлось отдать гораздо больше обычной нормы… Я молод… Все могло быть впереди – карьера, счастье, семья, любовь… Но… Не помню, как добрался до родного отделения… И сейчас я тихо… умираю от любви…

Наташа засмеялась:

– Ах ты, хитрюга!

Но Сашка все так же тихо проговорил:

– Это все раньше… Раньше… Теперь я другой…

И вдруг сильным ловким движением он схватил Наташу за плечи и мягко привлек к себе на грудь!

– Поцелуйте меня, Наталья Сергеевна… А то ведь… Не ровен час…

И Наташа, приглядевшись к Сашиным глазам, поцеловала его – быстро, легко, и хотела уже вырваться… Куда ей против десантника, хоть и потерявшего больше нормы донорской крови…

– Ну, все, пусти. У нас там праздник… Пойду, – Наташа сделала движение уйти. – Давай, приходи. Хватит валяться…

Саша отпустил ее, но остался лежать, глядя ей прямо в глаза, начав шепотом читать стихи:

Хрустальный ангел, золотые глаза,

Твой детский голос – как поцелуй в тишине.

Я тебя видел, но никому не сказал:

Мне показалось, ты померещилась мне.

В багет старинный оправлю ангельский лик,

Янтарным лаком покрою простенький холст,

И станет вечным случайно пойманный миг,

А между нами возникнет призрачный мост.

Твой зонтик пестрый и сигарету в руке

С картины этой без сожаленья сотру.

Когда затихнут твои шаги вдалеке,

Я буду думать, что ты стоишь на ветру.

И точно знаешь: сейчас подует норд-ост,

Холодный ветер, ему с тобой по пути.

Пусть не до дома, а лишь до северных звезд!..

Расправишь крылья и – остановишь такси…

Наташа опустила глаза:

– Это ты – мне?

Саша приподнялся на локте, пятерней расчесался:

– Про тебя. Я тебя столько раз до дома провожал… Хоть бы раз заметила.

Наташа внимательно посмотрела на молодого человека. И без всяких поползновений с его стороны наклонилась и поцеловала его так, как он и не мечтал, – по-настоящему. Одним поцелуем ограничиться не получилось, но и слишком задерживаться возле «больного» было опасно. Наташа и так чувствовала, что заразилась…

– Значит, дорогу ты знаешь. Ладно, проводи сегодня… – сказала она вероломному поэту.

И вышла из палаты.

* * *

Телефон Милы зазвонил в тишине: вся беременная троица после рассказа Валентины долго молчала. Каждая мамочка думала о своем. Мила нажала на прием и услышала самый родной голос…

– Слава! Ты где? Да, сейчас спущусь… – она спустила ноги с кровати, сказала соседкам по палате:

– Муж пришел, пойду, повидаюсь…

Доктор Бобровский выходил из одной палаты, сопровождаемый аплодисментами…

…и направлялся к следующей…

А следующая была седьмая, и из нее как раз выходила Мила!

– Мила! Это – ты?!.

По его ошарашенному лицу было заметно: у него просто нет слов!

– Я, Володя, – развела руками Мила.

Бобровский, похоже, окончательно забыл, зачем пришел:

– Мила, и ты… – он протянул перст, указующий в сторону маленького, но вполне беременного животика Милы.

Все это было очень смешно, и Мила не могла не пригласить его посмеяться с ней вместе:

– Владимир Николаевич, я чувствую себя в серьезной опасности. Вы же тут отделением заведуете, а знаете только два слова – «Мила» и «Ты»… Ну, и как будем строить наши дальнейшие отношения? Дайте-ка пройти…

И засмеявшись, как девчонка, Мила пошла к выходу, ускоряя шаг.

И ушла! Бобровский понял, наконец, комизм ситуации и торопливо обратился к соседкам Милы с поздравительным спичем:

– Девушки! С праздником вас наступающим, с первым праздником весны и любви! Поздравляю и желаю всего… Всего… И всякого! Я еще потом зайду…

И врач устремился за Милой…

Валя с интересом прослушала поздравление, но от комментария не отказалась:

– Это он всегда такой странный или только по праздникам?

Настя, тоже не придя в восторг от скомканного поздравления, улыбнулась:

– Ой, нет, он такой замечательный… Это же Владимир Николаевич Бобровский, завотделением.

Валентина, судя по всему, авторитеты назначала себе всегда сама, поэтому прореагировала сдержанно:

– А… Понятно…

* * *

А недооцененный по достоинству доктор Бобровский, игнорируя фактор солидности, со всех ног догонял неторопливо шествовавшую на встречу с мужем Милу. Поймал ее на самом выходе:

– Мила! Мила!..

Она остановилась и ждала его с улыбкой. Бобровский – к чести его – быстро восстановил дыхание:

– Я… У меня действительно нет слов: вот только – Мила и ты… Ты и Мила. Как… Как все это получилось?

Мила сложила руки на животе, прищурилась лукаво:

– Володя, меня уже спрашивали некоторые мамочки, не ЭКО ли это. И знаешь, что я им ответила? Как в анекдоте: «А чем старый-то способ плох?»

Если честно, Мила не ожидала, что в ответ на «бородатый» анекдот Бобровский нахмурится:

– Слушай, а я не люблю этот анекдот. У меня моментом чувство юмора пропадает, когда я думаю о тех, кому… не дано.

Мила, приподняв подбородок («Как в юности…» – мелькнуло у Бобровского), ответила со спокойной гордостью:

– Не обижайся, Бобровский. Мне кажется, я заслужила право пошутить. Даже неудачно. Знаешь, смеясь, мы прощаемся со своим прошлым.

Бобровский усмехнулся, глядя в пол:

– Человечество прощается… Это Карл Маркс писал… И то – про античную литературу.

– Да бог с ним, с Карлом Марксом, – сказала Мила, став прежней. – Я простилась со своим прошлым, Володя.

Бобровский помассировал виски, как от головной боли. Ее прошлым был он сам. И спросил:

– Какие у тебя проблемы? Хотя… Я сам посмотрю, в истории болезни.

– Посмотри, – разрешила Мила. – Ну, я пойду, муж ждет.

Вышла и закрыла за собой дверь, оставив Бобровского стоять в коридоре…

* * *

В палату Милы вошел Бобровский и поставил на общий столик большой букет мимозы. Подмигнул дамам и уже почти вышел… Потом, спохватившись, спросил:

– Как самочувствие, мамочки?

Валентина озорно подмигнула красивому врачу:

– Приподнятое!

– Я еще зайду, попозже… – и закрыл дверь.

Валентина весело крикнула вслед:

– С нетерпением ждем!..

* * *

Мила и ее муж, офицер-военмор, стояли у окна. Муж принес Миле букет мимоз, еще что-то вкусное в пакете… Мила цветы взяла, а пакетик вернула:

– Слава, у меня же все есть. А вот чем вы там питаетесь, я стараюсь не думать.

Муж Слава крякнул:

– Правильно делаешь. Знаешь, я вдруг понял: килька в томате – это особое блюдо. И не стоит ее есть с гарниром из вермишели. Митька глянул на тарелку и спрашивает: «Папа, тебе плохо было… или будет?»

Мила засмеялась:

– Так, давайте лучше по старинке, пока я не вернусь: картошка в любом виде, вермишель с маслом и сыром, пельмени. К бабушке – по выходным, она там борщом накормит. Первое достаточно есть и дважды в неделю, не страшно, гастрита не будет.

– Ты не введи это в уши Митьке, а то он совсем перестанет суп есть. И… – Слава замялся, – я тебе подарочек к 8 Марта принес, на словах, так сказать.

Ну, давай, – улыбнулась Мила, надеясь, что Слава снова скажет, что любит ее…

А он сказал другое:

– Митька тебе имя придумал новое. Спрашивает сегодня: «Ты к ма… Миле?» Смутился, а потом выкручиваться стал: «Она же еще не мама?» Скоро станет, говорю. А этот жук выплясывает и говорит: «Тогда я ее пока буду звать Ма-мила… Ма-мила…» Так вот. До мамы – рукой подать. Здорово, да?…

– До мамы – еще почти полгода, Слава, – нежно сказала Мила.

– Подождем, – обнял ее муж. – А как тут врачи?…

Мила дотронулась до его черного форменного рукава:

– Лучше не бывает. Не беспокойся… – она сделала паузу. – Слушай, я давно хотела тебя спросить. А почему ты так и не подошел ко мне там, в санатории? Почему потом – нашел, а там – не решился?

Слава засмеялся. Подумал. Потом сказал:

– Не знаю, поверишь ли ты мне… В общем, мне сразу захотелось на тебе жениться. Не роман завести, а жениться.

Хотел просто подойти и сказать: «Выходите за меня замуж. Вы мне очень нравитесь. Я вижу, у вас была какая-то драма. Я тоже потерял жену. Вы не похожи на нее, но мне кажется, вы чем-то похожи… на меня. У меня есть сын, я уверен, вы поможете мне его воспитать, а я хочу еще одного сына или дочь. Родите мне сына или… дочь?» И я боялся показаться тебе… глупым, что ли, смешным. Ну, и – оробел, одно слово. Да еще форму с собой не взял – отдыхать же ехал. А не в форме я – не в форме. Помнишь мою шапку лыжную? Жених, ничего не скажешь… Так вот…

Мила улыбнулась:

– Странно, а мне кажется, я именно так все и поняла. Так ты мне, правда, ничего этого не говорил? Что, никогда?

Слава молча обнял жену:

– Ну вот, сказал же.

И на этих словах Мила обняла своего военмора и нежно-нежно поцеловала…

* * *

Вера Михайловна заговорила со стоящей перед ней Валентиной, не предупредив беременную женщину, что ей хорошо было бы присесть. Это была ошибка. Потому что текст последовал такой:

– Гурьева, у меня праздничный сюрприз: мы вас выписываем.

Валентина прижала руку к груди:

– Как? Только сегодня положили и все? А как же моя проблема… с отцом… с генетикой…

Расцвела Вера Михайловна – ей так нравилось радовать мамочек:

– Проблема разрешилась чудесным образом. Действительно, чудесным! В общем, с вашей, в смысле, с папиной генетикой все ясно, и все замечательно: я всегда говорила, что патриархальный уклад жизни – залог здоровья будущих поколений. Заберите вашу карту, держите ее при себе. Ждем вас через три месяца, будем рожать.

Валентина еще на словах про «патриархальный уклад» начала понимать, что плавно сходит с ума. И все-таки взяла себя в руки и спросила:

– А с чего вы взяли про «патриархальный уклад»?

Вера Михайловна подняла брови:

– Как откуда? Папа сам сдал, добровольно, все необходимые анализы. Вот, например, результаты анализа крови – первая отрицательная, очень редкая. Хотя… У нас у одного молодого человека тоже такая же. Идеальный донор… Универсальный партнер. Скажите мужу, что он просто клад.

Валентина никак не могла прийти в себя:

– Вы что-то путаете, доктор, у меня нет мужа!

Вера Михайловна пожала плечами:

– Ну, мужа у вас, может, и нет, а отец у ребенка есть всегда. Вам повезло, у вашего ребенка очень ответственный папа. Все выспросил, все подробненько записал – когда роды, когда привозить, куда привозить, что с собой, что при выписке. Редкий случай по нынешним временам.

Теперь пришла очередь Валентины поднимать брови… Она собралась было уходить, но прямо перед дверью обернулась:

– Спасибо… а как он выглядит?

Вера рассмеялась:

– Симпатично, по-моему. И просто счастлив. Да он в приемном покое вас ждет. Сами полюбуйтесь…

* * *

Бобровский вошел в палату, сел на кровать, долго смотрел на Милу. На тумбочке у нее – принесенные мужем яркие яблоки… Мила смотрела на него, откусывая по кусочку от яблока, ждала, что он скажет. Потом иронично «подсказала»:

– Ну: ты – Мила?… Мила – ты?… Яблочко бери, угощайся.

Бобровский взял яблоко, машинально потер о халат, потом сунул в карман. И сказал – в тон Миле:

– Ты – Саранцева? Ты – Саранцева. Крылович я бы не пропустил. Хорошо, Саранцева, я тебя лично до родов поведу.

– Да уж, будь другом, Володька, доведи, – пожевала яблочко. И боковым зрением заметила, как Настя удивилась, услышав необычное обращение к САМОМУ Бобровскому.

«Володька» тоже слегка дрогнул, но ответил невозмутимо:

– Буду. Пойду девчонок распущу и еще раз зайду…

Вышел, а Настя прыснула:

– Володька… Он ваш друг детства, Людмила Викторовна?

Вот и у Милы появился повод смутиться:

– Не совсем детства… Не очень друг… Но, в общем, что-то в этом роде.

Настя не унималась:

– И чего он сюда, так и будет по двадцать раз на дню бегать? Он меня смущает. Но такой красивый ваш этот друг детства, такой заботливый… Еще немного, и он колыбельную вам споет, Людмила Викторовна…

Мила рассмеялась:

– А мы с детишками послушаем…

* * *

Валентина стояла рядом с молодым человеком, чье лицо уже не надеялась увидеть никогда. А вот, довелось, однако, – не прошло и полгода… Не было ни признаний, ни объятий, ни «ах!», ни «ох!». Хотя радость, что скрывать, радость вспыхнула – даже лампочки в приемном покое засияли ярче! Но первое, что сказала Валя, увидев «рыбака», был простой, грубоватый вопрос:

– А ты как узнал?

Он тоже не говорил лишних слов:

– Подруга твоя – конспиратор хренов! – фотки прислала с той рыбалки и так, как-бы между прочим, спросила, не было ли у нас в роду хронических заболеваний, генетических нарушений и т. д. и т. п…

Валя прикрыла рот ладошкой, засмеялась:

– Да, это ее приемчик… Вот так, взять и… И что? Ты такой умный, сразу догадался?

Молодой человек засмеялся:

– Во-первых, я умный. Во-вторых… Ладно, про во-вторых – во-вторых… Просто: назови мне хоть одну причину, по которой она интересуется моей наследственностью? Если она, конечно, не ударилась в науку, с ее-то окончательно средним образованием…

Что было сказать Вале? Разве что:

– Ну, не знаю…

Мужчина покачал головой:

– Вот и я не знаю… Но кое-что все-таки знаю. И кое в чем был уверен. Хочешь, признаюсь? – Валя напряглась, но тут же и расслабилась, потому что ее собеседник вдруг переключился, как ей показалось, на другую тему. – Так вот, во-вторых. И это тоже касается наследственности. У меня дед охотник, так вот он всегда говорил: веди долго, целься быстро, стреляй метко, чтобы с первого раза в цель. Я уж думал, что промахнулся, ан нет – попал.

– Ну, раз ты еще тогда все решил, чего тогда ждал… целых полгода? – прямо спросила рыбака Валя, которая вообще не любила окольных путей.

А он, видно, тоже не любил ходить вокруг и около:

– Я и сейчас жду.

– Чего?… – почему-то шепотом спросила Валя.

– Твоего согласия… – прямо в ухо прошептал ее умный и меткий мужчина.

* * *

…Дверь в пустую прихожую открылась… В освещенном проеме возникли два силуэта, Вера и Сергей. Сергей, не заходя, протянул руку и зажег свет. Вера увидела зеркало, а зеркало отразило ее! Она вошла осторожно-осторожно… Сергей опустился перед ней на одно колено и снял сапог – один, потом второй… Обнял ее колени…

Она поиграла его волосами и спросила:

– Сереж, когда переедем?

Сергей вместо ответа посадил ее к себе на колени и ласково, как ребенку, объяснил:

– Обои – только в… детской. Из мебели – только зеркало… А я хочу все новое.

Вера поняла, покачала головой:

– Только жену оставь старую…

Ну, это был явный перебор и вызов. И Сергей его, конечно, принял:

– У меня самая молодая, самая красивая жена в мире! Сама посмотри, какая красавица!

И он показал на ее отражение в зеркале. И зеркало подтвердило его правоту…

Глава девятая

Единственный мужчина

…Ралли «Париж-Дакар» (или «Шалишь!..»-«Догнал!..», как однажды назвала Вера ежедневный дружеский заезд «Стрельцов-Бобровский») сегодня по объективным причинам не состоялось. Еще на трассе Сергей уступил место «скорой» с логотипом Большого Роддома на борту и в зеркало заднего вида углядел Бобровского, «крадущегося» сзади. Потому сначала во двор въехала эта самая «скорая» с мигалкой, из которой вынесли кого-то на носилках, прямо в приемный покой, следом – Стрельцовы, замыкающим – Бобровский.

Из окна своей машины Вера Михайловна увидела эвакуацию пациентки и сказала Сергею:

– О, это наш контингент: к нам привезли мамочку.

Сергей, зная природную тревожность жены, спросил:

– Откуда ты знаешь? Может, в родильное.

– Нет, животика совсем не видно. Рожать ей рано… – возразила Вера. Она действительно была эмоциональнее, чем это нужно для ее профессии. Но Сергей не знал, что, когда мамочку привозили в ее отделение, вообще – в Большой Роддом, в душе Веры устанавливалась относительная гармония: все хорошо, потому что мать и дитя уже под медицинским контролем.

Из автомобиля, проводив уносимую мамочку похожим на Верин пристальным взглядом, вышел Бобровский. Сергей с плохо скрываемой ревностью проворчал:

– А вот и ваш единственный мужчина. Иди уже, не опаздывай.

Вера, немного уставшая от вечных придирок Сережи к Бобровскому, всегда виноватому в том, что он такой умный, так всем нравится, добрый и т. д., сказала спокойно:

– Для меня ты – единственный, – и поцеловала мужа. – А в отделении, к слову, мужчин уже двое, еще Сашу Сосновского распределили к нам.

Для Сергея то, что она не бросилась грудью защищать своего профессионального кумира, уже было приятно. Наличие в отделении неизвестного ему молодого человека дела не меняло. Поэтому Стрельцов сказал весело:

– Хорошее начало дня! Контрольный поцелуй попрошу!

Вера покосилась на «скорую»:

– А я вот не уверена, что хорошее… Побегу, узнаю… – еще раз поцеловала мужа и ушла.

Подошел Бобровский, молча пожал руку Сергею. Кивнул на Веру, удаляющуюся в сторону корпуса:

– Чего не дождалась?

– Волнуется: кого-то по «скорой» привезли. Без животика.

– Совсем? Совсем без животика к нам не возят. Пойду, посмотрю…

* * *

Спустя некоторое время к дверям приемного покоя подъехало такси, откуда выскочила растрепанная молодая женщина и устремилась ко входу. Худенькая, стройная, в сером джемпере и джинсах, со стороны она выглядела очень молодо, хотя паспортный возраст ее, тридцать шесть лет, ей можно было дать не всегда. Сегодня было можно, особенно когда она заглянула в приемное отделение. Стараясь успокоить дыхание, женщина спросила:

– Извините… Даша Романова… 18 лет… Это моя дочь… «Скорая» забрала… Около часа назад… Она…

Врач приемного отделения кивнула, вспомнив пациентку Романову:

– В отделении патологии…

Женщина явно «затормозила», поморгав глазами:

– Патологии – чего?

Врач позволила себе едва заметную иронию:

– Беременности, что характерно.

Женщина как-то безнадежно кивнула:

– А… Ну, да… Конечно… Беременности… А поподробнее можно?

До врача, наконец, дошло, что для матери беременность дочери – неожиданная новость. Стараясь держать нейтральный тон, она сказала:

– А вы зайдите… Присядьте.

Женщина послушно села перед врачом, та быстро нашла нужные записи:

– Срок у девушки малый. Диагноз не очень благоприятный: истончение плодных оболочек. Строгий постельный режим. В общем, если ваша дочь хочет сохранить беременность, ей придется вести горизонтальный образ жизни в течение примерно… Ну, месяц-два, это как минимум.

Мама Даши Романовой кивнула. Врачу показалось, что женщина все же не до конца поняла, что с ее дочерью, поэтому она объяснила ей так, чтобы не было слышно сидящим на диване беременным:

– Это и физиологически, и психологически – очень сложный режим.

Но мама Даши снова кивнула так, будто встречающийся с периодичностью один на тысячу диагноз ей не в новинку:

– Да, спасибо. Я все знаю… Проходили, знаете ли… Меня к ней пустят?

Врач посмотрела на женщину с сочувствием:

– Конечно. У вас будет свободный график посещений.

* * *

Вера Михайловна развернула на столе длинную, как гармонь, распечатку КТГ, просмотрела, потом вклеила ее в историю болезни и сделала отметки. В дверь постучали. Свои не стучали никогда, значит – пациентка или…

– Войдите, – чуть повысив голос, разрешила она.

Оказалось – «или»: на пороге стояла мама Даши.

– Здравствуйте. Вера Михайловна, если не ошибаюсь? Мне сказали, что вы лечащий врач моей дочери, Даши Романовой…

Вера кивнула и сразу встала навстречу вошедшей женщине:

– Да. Очень хорошо, что вы зашли…

– Меня зовут Кира Алексеевна. Вера Михайловна, у меня к вам просьба: может быть, вы позволите мне находиться рядом с моей дочерью, ну… столько, сколько понадобится.

Вера Михайловна прижала руку к груди:

– Кира Алексеевна, поверьте, я вас очень хорошо понимаю, но посторонним в отделении быть запрещено… Категорически.

Кира Алексеевна опустила голову. И решила сделать еще попытку:

– Вера Михайловна, поймите меня… Я родила Дашу тоже в восемнадцать лет. И у меня была точно такая же проблема. Только вот… моя мама умерла задолго до этого. И рядом со мной была одна бабушка. Я думаю, Даше сейчас очень важно, чтобы рядом был родной человек.

Вера нахмурилась:

– Извините, от чего умерла ваша мама?

Кира Алексеевна покивала:

– Вы правильно догадались. Вот, от этого. Эта патология у нас наследственная… Долгая история. Я про Дашу, – сделала она тяжелую паузу. – У нас с дочерью непростые отношения. Видите ли… Я ведь и про беременность ее не знала. Она мне не сказала… Господи, но я должна быть рядом с ней, должна.

– Да… Чем же вам можно помочь?… – задумалась Вера.

В этот момент в дверь просунула голову нянечка Прокофьевна:

– Вера Михайловна, я в кардиологию схожу. Наталья Сергеевна туда звонила, договорилась, пусть посмотрят: что-то сердце с утра жмет. Ключ на посту оставлю, если что. Хорошо?

Врач посмотрела на старушку, кивнула:

– Да, Елена Прокофьевна, конечно… – и вдруг ее осенила идея. Она обратилась к Кире Алексеевне: – Послушайте, а как вы посмотрите на то, что мы вас оформим нянечкой, на полставки? На основной работе сумеете договориться?

Кира Алексеевна утвердительно кивнула:

– Сумею.

– Ну, давайте тогда, не откладывая, пойдем к нашему завотделением. Вот, как Владимир Николаевич решит…

* * *

Бобровский в это время заканчивал разговор по телефону с коллегой из областной клинической больницы. Коллега был мужчиной, и это позволяло Бобровскому какие-то вещи называть своими именами. В общении со своими «боевыми подругами» Владимир Николаевич всегда, почти на автомате, делал поправку на их пол, возраст и – пока – отсутствие собственных детей. Разрешив Вере войти в ответ на ее деликатный стук в дверь да еще обнаружив рядом с ней незнакомую женщину, Бобровский первым делом исключил из речи крепкие выражения, которых отнюдь не чурался:

– Ты отлично понимаешь: если она в одиночку боролась со своей проблемой, а муж палец о палец не ударил, то ни о каком результате речи не может быть. А потом она теряет ребенка, а муж начинает писать в инстанции: «Дорогая передача! Врачи не сохранили нашего ребенка…» Ладно, Костя, ко мне пришли. Да будем, конечно. И спросим, и ответим. Пока.

Закончил и выжидательно глянул на вошедших дам, мыслями все еще находясь в разговоре со своим коллегой. Потом сказал – довольно сухо, без обычной своей галантной добро желательности:

– Слушаю вас.

– Владимир Николаевич, это мама Даши Романовой, – объяснила Вера Михайловна. – Поступила сегодня утром по «скорой», угроза выкидыша, истончение плодных оболочек…

Бобровский молча кивнул.

Вера Михайловна продолжила:

– Кира Алексеевна хотела бы постоянно находиться рядом с дочерью, – на этих словах Бобровский поднял было брови и сделал растерянный жест руками, но Вера Михайловна предвосхитила его ответ: – но у меня возникла идея. У нас есть полставки нянечки. Кира Алексеевна согласна. Вам решать, Владимир Николаевич.

Бобровский пожал плечами:

– Ничего против не имею. Но Кира Алексеевна, надеюсь, понимает, что придется не только за дочерью ухаживать, но и делать массу других дел в отделении? Перестилать белье, места общего пользования, м-мм… Мусор всякий…

Кира Алексеевна улыбнулась, кивнув:

– Да я работы не боюсь. Я понимаю все…

Завотделением принял и это к сведению, уточнив:

– А основная работа? Совмещать будете?

И на это Кира Алексеевна ответила готовностью к компромиссам:

– Буду! Не впервой. Я сейчас же все оформлю, если можно? И приступлю. Хоть сегодня.

– Ну, Бог в помощь. Я позвоню в кадры. Оформляйтесь, – благословил он Киру Алексеевну, бросив взгляд на Веру, который явно обозначал – «Неожиданная удача», – я подпишу…

Пока женщины выходили из его кабинета, он украдкой окинул Киру Алексеевну внимательным взглядом, но ни на чем этот взгляд не задержался: хрупкая русоволосая женщина, милое усталое лицо без косметики, одета очень просто… Все понятно: за дочь переживает, не до красоты.

* * *

А в десятой палате тоненькая девушка лежала на кровати, глядя в потолок. Она не реагировала на тихий щебет соседок по палате, думала о чем-то своем. А те, тем временем, и знать не знали, что говорят на самую для нее больную тему.

Одна из ее соседок делилась своим опытом планового зачатия ребенка мужского пола:

– Что мне только ни говорили: хочешь мальчика – ешь больше соленого, мясо, оливки, молока не пей…

Другая мамочка в ответ с увлечением рассказывала, что помогло лично ей зачать мальчишку:

– Я слышала тоже: кофе выпить перед сексом, а еще есть все, что похоже на закуску – типа, мужская еда. Тогда будет мальчик.

Первая спросила:

– И что, ты ела?

Вторая рассмеялась:

– Я не закуски хотела, а наоборот… Пива, пива, пива… «Портера». Так хотела пива… М-мм… С чипсами. Мне сразу говорили: мальчик у тебя.

– И что – мальчик? – не очень уверенно спросила ее собеседница.

– Мальчик!

Та, что спросила, нежно погладила свой животик:

– А я девочку хочу! С девчонкой проще: девочка – подружка, всегда при маме. Вот про нас с мамой говорят: пуповину забыли перерезать – такие мы родные…

Болтливые мамочки и не заметили, как Даша отвернула голову к стене. И выражение лица Даши они тоже не заметили, а она стала очень серьезной, почти суровой. Потому что ей хотелось заплакать.

* * *

Конечно, было бы преувеличением сказать, что Кира Алексеевна в халате санитарки, в шапочке на голове с дезинфектором и тряпкой выглядела элегантно. Но странным образом ей к лицу было все это обмундирование. Может быть, потому, что очень соответствовало ее целям и настроению. Оно было рабочим. Кира была настроена на тяжелую работу, а еще – на тяжелый разговор. Она решительно открыла дверь, вошла, но вот поздоровалась тихо:

– Здравствуйте.

Даша повернула голову на звук маминого голоса – на ее лице отразилось удивление:

– Мама? Ты откуда? Ты же…

Кира Алексеевна подошла к кровати дочери: сердце сжалось – бледная, хрупкая… Кира наклонилась, осторожно поцеловала дочь, села на краешек кровати. Мамочки с интересом наблюдали эту сцену. Кира заметила, что девушкам-соседкам явно странным кажется, что дочь не знала, где работает ее мать. Девчонки не делали вид, что не слушают, слушали – вольно или невольно. Поэтому Кира сказала негромко:

– Даша, я сюда работать устроилась… Все время с тобой буду… Хорошо? Рада ты?

Но радости на лице дочери не было: она недоверчиво смотрела на мать:

– Ты? Сюда?… Кем – уборщицей?

– Ну да… На полставки, – Кира улыбнулась немного застенчиво. Даша все еще не могла осмыслить происходящее:

– Спасибо, конечно… Но ты же… Странная идея, вообще-то…

Чтобы Даша не развивала свою мысль дальше и глубже, Кира Алексеевна перебила ее:

– Сейчас для меня ты – самое главное. И твое здоровье. И твой ребенок…

Диалог звучал странно, ощущалось, что женщины что-то недоговаривают и между ними есть напряженность. И что старшая пытается скрыть этот факт от посторонних. Мамочкам не очень удобно было присутствовать при этом разговоре, поэтому Прокофьевна, заглянувшая в дверь, просто спасла всех от неловкости:

– Десятая! Особое приглашение? Обед. Лежачей сейчас принесу.

Кира обернулась:

– Нет, спасибо, я ей сама сейчас принесу.

Прокофьевна согласно кивнула:

– Ладно, принеси…

* * *

В ординаторскую с деловым видом вошли Наташа и Сосновский. Обнаружили, что ординаторская пуста, кроме них – никого, поэтому Саша решил не терять времени даром. Он тут же обнял Наташу, а для того, чтобы свести к минимуму разницу в росте, еще и слегка приподнял девушку, оторвав ее ноги от земли. И, проделав все эти манипуляции в одну секунду, поцеловал. Оторванная от реального основания, фактически обездвиженная в области грудины, Наталья Сергеевна подергала было ногами, издавая слабые мяукающие звуки, но это никак не изменило ее участи.

И надо же, как раз в это время в ординаторскую вошла Вера Михайловна. Отразилось ли удивление на ее красивом серьезном лице? Нет!

Какое-то потрясающее открытие в области человеческих отношений сделала она в этот волнующий для Сосновского миг? И снова – нет!

Может быть, она преисполнилась праведного гнева и осуждения в адрес целующихся на рабочем месте медиков? Нет, нет и нет! Наверное, потому, что с одним из целующихся не так давно провела полтора тяжелых часа в операционной, и он там не только не хулиганил, но и сделал все от него возможное, чтобы пациентка больше не страдала от своей проблемы. А впоследствии, может быть, еще стала бы матерью.

Так что Сосновский, не слишком суетясь, опустил Наташу на землю, но лукавая, счастливая улыбка на его лице все равно осталась.

– Вот, Вера Михайловна, – посчитал нужным объяснить свое поведение недавний интерн, – отрабатываем прием Хаймлиха, на всякий случай. Вдруг кто-то пуговицу проглотит ненароком.

Вера понимающе кивнула:

– Да, пуговица – это актуально. Архи. Вообще, к сведению, Саша: этот прием проводят со спины. И вообще, думаешь, за все нужно оправдываться?

Наташа, легонько оттолкнув Сосновского, сказала:

– Вот именно… Вера, у нас в отделении новенькая?

Вера посмотрела на Наташу внимательно: любовь любовью, а с памятью что? Ответила подруге, без комментариев:

– Четверо с утра.

Наташа поняла ход ее мыслей, поэтому, помотав головой, уточнила:

– Да нет, санитарка новенькая. Вежливая такая. Поздоровалась со мной, а я ее не знаю:

– А, это Кира Алексеевна, мама девочки Романовой, из десятой палаты. На полставки устроилась, пока Даша будет лежать.

Наташа приподняла брови:

– Долго придется… лежать. И работать… Ну, молодец мама. Не часто вот так мамы все бросают, и сюда. А кем она работала, ну, вообще?

Вера Михайловна задумалась сама:

– Точно, не со всякой работы сорвешься вот так, вдруг. Может, такая работа, что и бросить не жалко. Да я, если честно, не спрашивала… В отделе кадров, думаю, поинтересовались трудовой книжкой.

* * *

Бобровский шел по отделению в сопровождении Сосновского. Попавшаяся навстречу Таня поздоровалась с ними и уже хотела пройти мимо, но Бобровский, глянув на девушку повнимательнее, задержал ее:

– Таня, ты к вступительным экзаменам готовишься?

– Ну да… Планомерно. Поступательно.

Бобровский похвалил серьезно:

– Молодец, – и пристально посмотрел в девичье лицо.

Таня поежилась:

– А что, Владимир Николаевич? Я в свободное от работы время. Ну, на дежурствах еще.

Абитуриентка посмотрела на Бобровского с обидой: а уроки немецкого что, забыл уже? Вообще-то, Владимир Николаевич иезуитским нравом не отличался. В большинстве случаев он говорил именно то, что хотел сказать, а намеков и аллегорий без нужды в своей устной речи не употреблял:

– Я и говорю – молодец… А вот не нравятся мне твои синяки под глазами. Ты мочу сдай-ка на анализ. Приказ.

И пошел дальше. Саша усмехнулся в кулак. А Таня от такой начальственной заботы чуть не плакала:

– Владимир Николаевич! Ну что вы меня смущаете? Как с маленькой со мной.

Бобровский обернулся:

– Ничего я тебя не смущаю. Ты мне в дочери годишься.

Несколько секунд смотрел вверх… А потом утвердительно кивнул:

– Ну да, вполне.

Чуть вдалеке, на заднем плане из подсобной комнаты с ведром и шваброй вышла Кира Алексеевна. Тихо, как тень, пошла по коридору: работы по уборке в патологии много всегда. Бобровский проводил ее взглядом…

* * *

Кира Алексеевна заканчивала работу, сдувая пряди со лба… Подошла к зеркалу, вымыла руки, ополоснула лицо. Посмотрела на себя: в отражении без косметики у нее было бледное, а поэтому очень печальное лицо. Она грустно улыбнулась самой себе и пошла к выходу…

* * *

Мамочки из Дашиной десятой палаты дружной стайкой с пеленками пошли на КТГ. Заметив это, Кира Алексеевна зашла в палату. Даша подняла на нее взгляд:

– А, мама…

Кира Алексеевна села на кровать к дочери. Даша была спокойна, но судя по всему, совсем не рада ее визиту.

– Не хочешь поговорить?

Дочь посмотрела на нее как-то насмешливо. Но не это было обидно: Дашин голос звучал почти безучастно.

– Мама, а тебе не сказали, что мне нервничать нельзя? – господи, как с чужой…

Кира протянула руку, чтобы погладить дочь по головке, но она отстранилась. Тогда мама оставила эту затею. Только тяжело вздохнула:

– А почему ты решила, что я тебя нервировать хочу? Наоборот. Хочу тебе сказать, чтобы ты ни о чем не волновалась. Ты вот не сказала мне ничего. Ну, ладно, ты взрослая… Не сочла нужным… Но если бы сказала, вот этого всего – «скорой», угрозы выкидыша – можно было бы избежать.

Даша и смотрела на нее с каким-то живым интересом, как на заговоривший стул, и говорила с холодной иронией:

– Да ну? Вот так прямо и избежать, и всего-то и надо было – сказать тебе, что я беременная, да?… Мам, а я как-то привыкла ничего тебе не рассказывать.

Мама пожала плечами:

– Не знаю, почему?

Дочь улыбнулась, отвернувшись в другую сторону. Кира Алексеевна испугалась, что Даша заплачет. Но нет, не заплакала. Наоборот, как будто сил набралась, посмотрев в окно. Заговорила насмешливо, с вызовом:

– А может, потому, что надо было привыкать всю жизнь, с детства? Сначала рассказывать, кто у меня в песочнице ведерко отобрал. Какой новый бантик у подружки… Потом – с кем в школе за партой сижу. Потом – про пятерку по географии. Потом, почему сессию завалила. А уж потом – что беременна. А я все это бабушке рассказывала. Ты у нее спроси – она в курсе.

Кира грустно усмехнулась:

– Она в курсе… Значит, я твоего доверия не заслужила. Считаешь, что я плохая мать? Ты что, всерьез считаешь, что я о тебе не заботилась?

– Я не об этом, – махнула ладошкой Даша. – Конечно, заботилась. Как ТЫ это понимаешь. Просто я понимаю – по-другому.

– Ладно, – Кира встала, направляясь к двери. – Значит, буду наверстывать. Буду исправлять ошибки. Постараюсь, хотя бы.

Даша проговорила вслед, повернув голову:

– Ты думаешь, тут некому было бы мне тарелки из столовой принести и утку подложить?

Кира Алексеевна печально покивала:

– Наверное, нашлось бы кому. Ну, доченька, придется немного потерпеть и меня. Я теперь здесь работаю.

* * *

К Прокофьевне на чай время от времени заходили и медсестры, и санитарки, и даже, бывало, пациентки. Конечно, она сама зазывала. Каморка-то у нее маленькая и вся заставленная инвентарем и тюками с бельем, вся «жилплощадь» – на двоих с сестрой-хозяйкой. Но столик маленький встал, табуретки две вместились, а уж чайник-то и вовсе места мало занял. На нижней полке у Прокофьевны варенье не переводилось… Как не зайти, если приглашают?…

Вот и Кира Алексеевна зашла к доброй старушке. Сама не заметила, как стала ей исповедоваться – вот так, запросто, сидя за чашкой чаю.

Кира Алексеевна была такая печальная, когда мыла манипуляционную, что Прокофьевна грешным делом подумала: зря она взялась за такую работу, судя по всему, женщина нерабочая, изнеженная. То ли учительница, то ли продавец. Бухгалтер, может. Худенькая, стройная, но ведро несет так, будто невесомое оно: прямая спинка, шейку ровно держит, головку гордо поднимает. А вот в манипуляционной, видать, с собой не совладала немножко: плечики опустились, глаза на мокром месте.

А сейчас вот она сидела у Прокофьевны и рассказывала ей свою историю. Судя по участливому лицу старушки, та очень Киру жалела. Да и кто бы не пожалел!..

– Да не сегодня же это началось… Может, я и правда, не права. Да только… Я очень хорошо знаю, каково это – одной ребенка растить. Ну, у меня-то выбора никакого не было: за меня другие все решили. А она?… Прежде чем решение принимать, могла бы хоть посоветоваться.

Прокофьевна покосилась на Киру:

– Так что, Алексеевна, ты на аборт бы ее, что ли, послала?

«Алексеевна» отрицательно покачала головой:

– Нет – сразу под медицинский контроль. С первого дня! Нам аборты делать нельзя. Наш первый ребенок – он же и последний. И то – если повезет…

Старушка даже перекрестилась:

– Бог с тобой, Алексеевна! Ты что это такое говоришь?

Кира покачала головой и встала:

– Знаю, что говорю. Спасибо, Елена Прокофьевна. И чай у вас хороший, и сами вы – чистое золото. Ладно, пойду Дашку мою злую покормлю: я котлеток на пару сделала, суп протертый… Все-таки домашнее. Чтобы меньше ей проблем было… Бедная моя Дашка…

* * *

…Сергей Стрельцов задумчиво пересмотрел целую галерею обоев, переместился к керамической плитке, понял, что одному ему не справиться, и набрал жену:

– Вера, у меня уже руки опускаются. Я без тебя не могу.

На лице у Веры Михайловны отразилось легкое удивление.

– Я тоже без тебя не могу, Сережа… Да и не хочу! – Вера усмехнулась. – Что это у тебя с настроением, такие перепады…

Сергей хмыкнул:

– Да какие там перепады! Вера! Я у себя на работе стратегические решения принимаю, а для собственной квартиры плинтус не могу самостоятельно выбрать. Все, я уезжаю. Я забыл тебе сказать: я в магазине сейчас, в стройматериалах, в Уручье. Приедем с тобой в субботу и все выберем. Вместе.

Вера вздохнула:

– Ну, так бы и сказал, что в магазине. Хорошо… Ладно… Только вот… время потеряем, Сережа. Жалко же времени! Пока вместе соберемся, приедем в магазин… Пока выберем, закажем, загрузим… Ой, мне даже думать об этом не хочется. Я после работы – никакая. А тебе я абсолютно доверяю! У тебя прекрасный вкус.

Муж не поддавался на комплименты:

– Ну да, ну да! Верик, хитрюга, еще Карнеги заметил: «Вас хвалят – внимание: вас хотят использовать». Я знаю, я читал… Один раз я проявил хороший вкус – когда на тебе женился! А в остальном – не факт.

Вера Михайловна расплылась в нежной улыбке:

– Сережка, а что, разве это для меня не факт? Это самый главный факт. И аргумент заодно. Целую тебя. Ладно, в субботу съездим, с утра.

Подумав про утро субботы, Сергей заметил, что его мысли плавно перетекли в другое русло… Подумав, он нащупал зыбкий компромисс:

– Знаешь что? Я смесители пока куплю. Вот в них я разбираюсь. Договорились? А обои, в конце концов, это последнее, что нам понадобится. Все, работаю.

Вера откликнулась:

– И я работаю…

* * *

Даша лежала все так же неподвижно на своей кровати, но уже не так безучастно: мамочки-девчонки все же втянули ее в общую беседу. Начала осторожно Маринка, подслушавшая ее первый, тяжелый разговор с мамой:

– Даша, у тебя мама такая молодая. Вы как сестры с ней.

Даша согласилась:

– Конечно, она же меня в восемнадцать родила… Ну, вот как я, если… все хорошо будет…

Наташа, третья их подружка по палате, заверила горячо:

– Будет! Будет все хорошо! Ты программируй – и все так и будет!

– Ой, нет… – скривилась Даша, – не люблю программировать. Это мамочка моя рациональная: все программирует, все просчитывает, стратег.

Даша усмехнулась, махнула рукой. Потом добавила:

– Я – другая. Я как бабушка, а она сказала: «Как Бог даст…»

Повисла пауза. Потом Маринка подумала-подумала, да и сказала.

– Даша… Ты так со своей мамой разговариваешь. Извини, конечно, но я просто из палаты хочу выйти, когда это слышу… Ты не обижайся, что я замечание делаю…

Ничего не ответила Даша, только головой помотала.

Добросердечная Наташа поддержала Маринку:

– Нет, правда, Даша. Я вот когда-то давно, девчонка еще была, подросток, с матерью полаялась: что-то она меня доставала… Сейчас-то думаю: ну что уж такое она мне говорила? «До полночи не гуляй? Сделай потише музыку? Ты уроки выучила?» Уже и не помню. Но вот так разозлилась я и как выдам ей: «Дура ты!» А мне мама сказала, спокойно так: «Ты все, что мне сейчас говоришь, запоминай. Чтобы потом было что написать… Ну, знаешь, на чем, да?» Ой, как я ревела… Вот сейчас вспоминаю и опять плакать хочу. Ты-то вроде и не грубишь, но… Как с чужой теткой.

Больше Даша молчать не стала:

– А может, она заслужила, а? Ты не думала? Не хочу говорить. Давайте о чем-нибудь хорошем.

Молчали. Видно, выбирали тему. Потом Марина спросила:

– У тебя срок маленький… Не знаешь еще, кто у тебя – мальчик или девочка?

Даша рассмеялась, но без особого веселья:

– Догадываюсь! Девочка!

Марина поинтересовалась:

– А почему ты так думаешь?

Даша подумала… Стоит ли рассказывать? И решила: а почему нет? Лежать тут, судя по всему, долго. С мамой разговаривать совсем не хотелось, а девчонки вроде неплохие, ну почему бы и не поболтать. Тема, конечно, такая, личная… Да тут никто, в общем, откровенничать не стесняется: место такое особенное… И Даша начала:

– Бабушка рассказывала: на нас какое-то заклятие. По женской линии. Пра-пра-пра… Еще пра-пра… В общем, где-то там кто-то из наших прабабок крепко провинилась по женской части. А та, перед кем она виновата была – у которой мужа увела или еще что, наложила заклятие: рождаться будут только девочки, – Даша сделала паузу. – И всех их – то есть нас – до седьмого колена будут бросать мужчины. Пока заклятие работает… И вот вам доказательство.

Девчонки заслушались. Но Маринка все же переспросила:

– Какое доказательство?

Даша весело подняла бровки – что ж тут непонятного:

– Я!

* * *

Саша Сосновский просунул в дверь кабинета Бобровского буйную голову, блестя шальными глазами:

– Владимир Николаевич, можно?

Откладывая медицинский журнал, завотделением коротко пригласил:

– Заходи.

Сашка зашел, сел на стул, положил одну руку на стол начальнику: получилась, вроде бы, раскованная поза:

– Владимир Николаевич, мне как донору отгул положен.

Бобровский и не думал возражать:

– Когда?

Ответ не заставил себя долго ждать:

– Завтра и частично послезавтра. Часов до 11 утра.

Вот тут Бобровский поднял бровь:

– Ишь ты. Хорошо, что не вечера. Это ты как высчитал? По литражу? Или по Гринвичу?

Сосновский хмыкнул. Бобровский посмотрел проницательно:

– Если я правильно понял, Наталья Сергеевна завтра тоже выходная.

Саша замялся:

– Ну, да…

Его шеф откинулся на стуле:

– Это что – минус две производственные единицы? Кем мне руководить?

Сосновский сделал большие глаза:

– Так у вас же прибавление в коллективе. Кира Алексеевна. Тихий ангел… Кругом порхала, всем помогала. Волонтер и доброволец на любую работу. А пирожки у нее, а котлеты! Рыбу в кляре приносила… Это – что-то. Повод задуматься о смысле холостой жизни. А если серьезно, операций на завтра нет, я сверялся. Если только «экстра»…

* * *

Как-то незаметно и утомительно (работа в отделении действительно была не курорт) прошло две недели…

И вот однажды, с кислой миной пережевывая котлету, Даша нехотя сделала матери комплимент:

– А ты, оказывается, хорошо готовишь.

Кира Алексеевна, отламывая по кусочку паровую котлету, вкладывала ее Даше в рот:

– Вообще-то, не лучший пример моей кулинарии. Ну, значит, съедобно?

Дашка, видно, решив, что «передала» маме приятного, тут же «потребовала сдачу»:

– Бабушка научила?

– Жизнь научила, – усмехнулась Кира. То, что и Дашу со временем чему-то жизнь научит, добавлять не стала.

Но Даша услышала все, что не было произнесено:

– Я тоже всему у жизни училась, мама. Бабушка, ты сама понимаешь, любила без меры… А вот воспитывала, как умела, по кодексу Молодого строителя коммунизма, который в общих чертах повторяет основные принципы христианства…

Кира выслушала дочь и, игнорируя ее иронию, напомнила:

– Если ты помнишь, меня тоже воспитывала наша бабушка. Это она мне – бабушка. А тебе – прабабушка.

Кира Алексеевна помолчала. А потом, разрезая помидор на четыре части, продолжила:

– Я рано маму потеряла. Бабушка для меня была всем. Любви и заботы в ней всегда было – на двоих. Ну да, правильно: меня любила и маму мою любила, вот она всю любовь собрала – и той, что осталась, отдала… Спасибо ей. А вот чего нам вечно не хватало – денег. У меня платье выпускное, знаешь, из чего было? Никогда не догадаешься: из парашютного шелка. Да, сосед отдал списанный парашют, бабушке сказал: ты из него торбочек нашей и продай на Комаровке – улетят, как пирожки! А бабушка присмотрелась: да это ж чисто муслин, как до войны… Говорит: я его вышью гладью – букетиками из фиалок: по подолу и по вырезу. Вот я и была на выпускном лучше всех… А туфли мамины, свадебные надела… Да… Только директор школы понял, из чего платье. Специально меня пригласил на танец, говорит: «Кто это у тебя в «войсках дяди Васи» служил?» Что-то я много говорю…

Даша пожала плечами:

– Ну, за мои восемнадцать мы так мало с тобой разговаривали, мама… Можно и поговорить, раз появилось время. Если хочешь, конечно…

Кира Алексеевна улыбнулась дочери нежно и виновато:

– Конечно… Только работать надо. Ординаторскую помыть, еще пару кабинетов… Пойду, Даша. Пока!

* * *

Кира Алексеевна выжимала нано-швабру, аккуратными, почти танцующими движениями мыла пол в кабинете Бобровского. У нее была такая прямая спина, что больше всего она похожа была на уволенную по выслуге лет приму-балерину, вынужденную зарабатывать на жизнь мытьем полов. Однако эта аристократическая манера не мешала ей работать споро и умело…

Бобровский, стоя у окна, внимательно смотрел за ее движениями. Наконец, не выдержал и сказал:

– Кира Алексеевна, а вы чем, кроме мытья полов в нашем отделении, по жизни занимаетесь? Если не секрет, конечно?

Кира была рада прерваться на секунду. Но красивый завотделением Владимир Николаевич Бобровский очень уж ее смущал. Во-первых, у него была нескромная манера смотреть прямо в глаза: не всем это нравится, Кира, например, терялась. Во-вторых, это был первый мужчина-гинеколог, которого она встречала в своей жизни. Ей казалось, он видит ее насквозь.

– Знаете, всем понемножку… – ответила она уклончиво. – Так получилось, что специальность, которую я получила, мне в жизни не пригодилась. А то, чем я сейчас занимаюсь, вообще не требует специального образования.

Бобровский не совсем понял, что она имеет в виду – мытье полов, что ли?…

– По-моему, только на рынке торговать можно без специального образования. Но все равно – при найме предпочтение отдают лицам с высшим… – грустно пошутил Бобровский.

Кира Алексеевна согласилась, но с некоторой заминкой:

– Ну да, и на рынке… Рынок – это, вообще, непростое дело. Как-нибудь объясню подробнее, если вас это интересует. А сейчас в ординаторскую пойду. Хочу все поскорее закончить – и к Даше.

– Да, да… К Даше… – вспомнил Бобровский бедную девочку, лежащую пластом. Сколько ей еще придется вылеживать своего ребенка? Весь срок? Половину? Или все окончится… ничем? – Вы – замечательная мать, Кира Алексеев на. Замечательная.

Кира не приняла комплимент, даже немного обиделась – по каким-то внутренним соображениям.

– Не такая, как мне хотелось бы. Не такая, как нужно, – сказала она просто и вышла от Бобровского. Тот все еще стоял у окна в раздумьях, когда Кира Алексеевна вдруг вернулась.

А к Бобровскому тут же вернулась покинувшая было его всегдашняя самоуверенность красивого мужчины. Он спросил у Киры Алексеевны:

– Решили, что ординаторская может подождать?

Кира приняла его версию за рабочую:

– Ну, можно и так сказать. Я почему-то не хочу перед вами лукавить. Впрочем, ясно – почему. Потому, что от вас сейчас зависит здоровье моей дочери и жизнь моей… внучки. Я очень волнуюсь. Скажите мне правду, Владимир Николаевич, какие у Даши шансы выносить ребенка? И вообще?…

Бобровский нахмурился:

– Даша молодая, по-моему, очень разумная девушка. Будет соблюдать режим и назначения – ситуацию мы выправим. Вы, я уверен, поможете. Я думаю, все будет хорошо у вашей девочки. Кстати, а почему вы думаете, что у вас будет внучка? На этом сроке вряд ли можно с полной уверенностью утверждать… Специальные анализы вы не делали, насколько мне известно.

Кира Алексеевна печально покивала:

– Да уж поверьте, внучка.

* * *

В ординаторской Вера Михайловна разговаривала с Наташей, которая одновременно готовила дела на выписку.

Наташа ворчала:

– Вера, ты знаешь, что меня злит в нашей профессии больше всего?

– Знаю, – спокойно сказала Вера, – писанина.

– Да-а, – мурлыкающим рыком пантеры Багиры из старого советского мультика сказала Наташа. – Я люблю дежурства, я могу сутками не спать, я готова смириться, что мамочки, бывает, накатывают телегу за некорректно заданный вопрос или неверно понятый взгляд… Все – терпимо, переживаемо, все, как говорит наш дворник дядя Костя, «сегодня не замечу, завтра уберу». Но вот эта вся отчетность… Вот девушки на выписку… Пятеро. Вот поступившие. Мамочка Мальцева: рубцы на матке, повторное кесарево… Мамочка Воропаева – патологическая прибавка веса.

Вера, конечно, пожалела подругу, но еще больше – вышеозначенных мамочек…

– А у меня – Даша Романова, забота номер один, – поделилась она Наташе. – Редкая наследственная патология: в обозримом прошлом три женщины рожают детей с риском для жизни! Причем мать Киры Алексеевны во время второй беременности умерла: сначала плод умер, инфицировал мать и…

Наташа удивилась:

– Это Даша тебе сама рассказала?

Вера Михайловна помялась:

– Это мне, если честно, Прокофьевна рассказала. Как сказку страшную. Ну, ты знаешь Прокофьевну: проклятье, наговор, седьмое колено, как водится… Кира Алексеевна просто сказала, что есть в семье такая тяжелая наследственность. По-моему, очень здравомыслящая женщина.

Наташа добавила задумчиво:

– И очень красивая.

Вера посмотрела в потолок, вспомнила старающуюся казаться незаметной Киру… Созналась:

– А я как-то внимания не обратила.

Наташа посоветовала:

– А ты обрати.

* * *

Владимир Николаевич Бобровский вышел на лестничную клетку, чтобы спуститься этажом ниже, и услышал, как по телефону разговаривала женщина. Она была строга и требовательна, но, судя по всему, справедлива. В певучем женском голосе настолько ощутимо звучали металлические ноты, что Бобровский как-то исподволь подумал, что не хотел бы попасть в число ее недругов: им явно приходилось в этой жизни туго…

– Давид Аронович, вы сами меня учили не рисковать без необходимости. Вот я и не хочу. Единственная причина, по которой я могу принять их предложение – из области чистых эмоций: давний партнер, сегодня мы его поддержим, завтра – он нас. А израильская медтехника в рекомендациях не нуждается. Если выбирать между оргтехникой и медицинским оборудованием – я за медицину. Тем более, гинекологические новинки. Я любой тендер выиграю. А цены адекватны качеству. Готова обсуждать.

Владимир Николаевич заслушался этим голосом, а, кроме того, содержание этого разговора представляло профессиональный интерес для Бобровского. Он очень захотел увидеть, кто это говорил, и для этого спустился на нижний этаж. Но увидел только поднимающуюся ему навстречу Киру Алексеевну со шваброй, которая сосредоточенно смотрела себе под ноги, машинально подтирая одной ей видимые грязные пятна…

– Кира Алексеевна… А кто здесь только что был? Женщина разговаривала по телефону.

Кира даже оглянулась, так ей хотелось помочь Бобровскому:

– Да? Кто-то еще был?… Я, честно говоря, не обратила внимания.

Бобровский, с одной стороны, был разочарован, с другой… Киру Алексеевну тоже можно было понять: мало ей своих проблем, чтобы на чужие разговоры внимание обращать.

– Очень жаль, хотелось бы поговорить с этой женщиной. М-да.

И каждый пошел своей дорогой.

* * *

Когда в десятую палату вошла Кира Алексеевна, девчонки-мамочки Маринка и Наташа дружно собрались и ушли.

– Куда они? – спросила Кира у дочери.

Даша пожала плечами:

– Не хотят мешать нам.

Кира Алексеевна была тронута деликатностью Дашиных соседок:

– Я тебя сейчас быстренько помою и скажу им: пусть возвращаются…

Даша кивнула:

– Конечно.

* * *

Помыв Дашу…

А хорошо получилось: мыла дочку и приговаривала, как в детстве: «С гуся вода, а с Дашеньки худоба…» Сегодня Кире показалось, что Даша рада маминым рукам, маминой заботе. То, что недодала бедная Дашина мама своей дочке в детстве, дочка получит теперь…

Помыв Дашу, Кира Алексеевна постучалась и зашла в ординаторскую. Вера Михайловна за своим столом с улыбкой рассматривала детские фотографии. Выбрав одну, прикрепила на свой «иконостас» за спиной, где красовалось уже больше трех десятков малышей…

Кира полюбовалась издалека на смешные мордашки и спросила:

– Вера Михайловна, вы мне не разрешите отлучиться на пару часов? Я отработаю позже. Я ведь по часам домой не ухожу.

Вера Михайловна покивала и сочувственно, и осуждающе:

– Да я заметила, что вы и на полную ставку перерабатываете. Экономьте силы, они вам еще понадобятся…

Кира не стала акцентировать внимание на переработках:

– Я у вас не устаю… Мне, правда, нужно, дело важное. Елена Прокофьевна мои палаты возьмет, я в долгу не останусь…

* * *

В приемном отделении Бобровский вместе с врачом приемного покоя принимал сложную пациентку. Она уже давно сидела на диване с котомками на коленях. Наконец, сосредоточенный серьезный Бобровский сказал:

– Нет, все-таки к нам. Если бы не осложненная миопия высокой степени, то родила бы сама. Но рисковать нельзя. К нам…

Вышел из приемного и направился в сторону отделения патологии. Но когда сворачивал к лифту, снова услышал уже знакомый, красивый, но твердый и властный женский голос…

– Машину к моему дому через час, эти переговоры я никому перепоручить не могу.

Бобровский сделал несколько быстрых шагов (если не сказать – прыжков…) назад: в вестибюле – никого… На лице у него появилось выражение легкого обалдения. Явно назревала необходимость ставить самому себе страшный диагноз – галлюцинации!..

– В отпуск. В отпуск, – сказал он тоже вслух, чтобы кто-то, услышавший его голос, мог удостовериться – это не глюки. – Или – в баню. Но что-то надо делать…

* * *

Прокофьевна зашла в палату, где лежала Даша. Начала аккуратно брызгать на все моющиеся поверхности из дезинфектора, протирать тряпкой…

Даша долго наблюдала за старушкой, а потом спросила:

– А что, мама моя… уже уволилась?

Прокофьевна повернулась к Даше, укоризненно покачала головой:

– Эх, девонька… По делам твоя мама уехала. Может, купить тебе чего надо… Или бабушку проведать. Она ведь старенькая у вас.

Даша сама от себя не ожидала, что так расстроится:

– Да звонила я бабушке сегодня, все нормально у нее. Наверное, по делам… Дел у нее всегда – выше крыши. Могла бы сказать…

Добровольный адвокат, Прокофьевна продолжала выдвигать версии срочной отлучки Киры Алексеевны:

– А некогда было!.. – а потом добавила ободряюще: – Мамы-то не увольняются, никогда. И на пенсию не выходят. Мама – она мама и есть… А я тебе сейчас сок принесу из столовой. Или кефиру, хочешь?…

* * *

Наташа целенаправленно, печатая модельный шаг, шла по коридору. С другой стороны, навстречу ей, неторопливо шел Владимир Николаевич Бобровский в свой кабинет. Он вставил ключ в замок и в это же время увидел приближающуюся Наташу. А вот когда он свой ключ уже поворачивал в замке, из-за угла к Наташе протянулась чья-то рука и втянула ее к себе. Вновь Бобровский посмотрел на то место, где только что была Наташа – ее и след простыл…

Бобровский задумчиво почесал нос:

– В баню. Срочно – в баню. Или нет – на шашлыки.

* * *

В окно заглядывало яркое солнце. Владимир Николаевич подошел к окну. И что он увидел!..

… К крыльцу больницы подъехала черная иномарка, кажется, БМВ, из нее вышла молодая, стройная женщина в деловом костюме и очень быстро вошла внутрь. Лица сверху не разобрать, но женский силуэт выглядел очень привлекательно. Машина уехала…

На лице Бобровского появился почти охотничий интерес! Кто же эта дама? В каком отделении она лежит? Почему ее свободно отпускают на улицу, почем зря, в нарушение режима?…

Но главное – главное! – он понял: это не галлюцинация, а самая настоящая женщина. Еще какая настоящая!..

– Ага! Нет, в отпуск, пожалуй, рано!

И вдруг решился: выбежал из кабинета… Свернул на боковую лестницу… Выбежал во двор…

Эх, некому было зафиксировать новый мировой рекорд по бегу по пересеченной местности: когда Бобровский вбежал в ту же дверь, куда вошла женщина, он увидел удаляющуюся по коридору фигуру. Эта женщина явно его заинтересовала, но прежде чем он решился ее догнать, она исчезла за поворотом…

Доктор в сердцах сплюнул:

– «Летучий голландец», ей богу, – а потом вспомнил про труд Киры и ботинком растер то, что себе позволил под влиянием минуты.

* * *

Даша лежала и ела персик. А Кира Алексеевна рассказывала спокойно, никуда не торопясь:

– Моя мама, Анна, тоже меня тяжело рожала. Долго выхаживала ребенка, еще дольше – себя. Вот муж и не выдержал, ушел. Я своего отца совсем не помню. Но вот что помню – мама все пыталась устроить свою личную жизнь… Отдала меня бабушке. Я с ней виделась очень редко. Сильно по ней скучала…

Даша опустила глаза: уж очень похожая история. С некоторыми вариациями.

– Наконец, мама… нет, не вышла замуж, сошлась с совсем молодым парнем и забеременела от него. Она думала, вот, жизнь только начинается! Но уже на позднем сроке, с температурой и кровотечением попала в роддом. Ни ее, ни ребенка уже спасти не успели. Оказалось, что у нее редкая патология: нарушение целостности плодного пузыря. Она не придавала этому значения – со мной ей было трудно, но выносила же как-то, родила! Думала, получится еще раз. Да и боялась надолго оставить молодого мужа…

У Киры Алексеевны перехватило горло при воспоминании о непутевой своей матери, которая так страстно хотела быть счастливой. Но слишком часто подруги и доброжелательницы говорили ей: «Не родись красивой, а родись счастливой». Анна была живой иллюстрацией к этой пословице: красивая была – очень, а счастье жило где-то по соседству, а в их дом заходило только как в гости – чаю попить…

– В общем, ребенок погиб в утробе, и началась интоксикация… – рассказывала Кира. – А когда я собиралась стать мамой, все повторилось. Только бабушка спохватилась вовремя, отправила в больницу. И я вот так же лежала… Другие детей вынашивали, а я – вылеживала… Но ничего, вот есть зато у меня ты – моя доченька, красавица какая! А муж от меня тоже ушел. Я ведь после этого долго-долго… недотрогой была. Надоело ему ждать да надеяться, что все у нас будет хорошо.

Даже лежа Даше трудно было сдерживать эмоции, и она стукнула кулачком по матрацу:

– Ну, что это за напасть такая!

– Да, мужчины в нашей семье не приживаются, – философски объявила Кира, – боятся…

Даша выслушала, а потом начала смеяться…

Кира Алексеевна посмотрела на дочь с недоумением:

– Смешно разве?

– Мама, я поняла, – Даша протянула к ней руку, – я все поняла. Самим нам не справиться! От родового проклятия нас может спасти мужчина.

– То есть? – уточнила ее мама.

– Мужчина, который не испугается! – удивлялась непонятливости мамы ее дочь.

Кира Алексеевна усмехнулась:

– Жениться?

Но Даша только покачала головой:

– Родиться!

* * *

Сосновский и Вера Михайловна коротенько совещались в ординаторской: как транспортировать Дашу Романову на УЗИ.

Вера прочно стояла на страже интересов мамочки:

– Можно аппарат УЗИ привезти в палату, можно ее на каталке отвезти – тоже не проблема.

Сашка сделал жест старых цирковых борцов, демонстрирующих силу рук:

– Не проблема!

* * *

Пока врач УЗИ производила манипуляции с Дашей, Бобровский попросил вполголоса:

– Разверни-ка монитор…

Врач УЗИ развернула его к доктору. Тот поправил:

– Да не мне, мамочке покажи… Смотри, Даша: девочка твоя тебе ручкой машет.

Даша повернула голову:

– Где ручка?

Бобровский уже и сам не мог разобрать, где же он углядел ручку. Предпочел подавить авторитетом:

– Ну, ты не видишь, а я вижу.

Даша поняла, что доктор шутит, и попыталась улыбнуться:

– Доктор, я тоже кое-что вижу.

– Что? – полюбопытствовал Бобровский.

Даша заговорщицким шепотом произнесла:

– Это – не девочка…

* * *

Как случилось, что среди бела дня завотделением патологии Владимир Николаевич Бобровский и няня на полставки Кира Алексеевна Романова сидели и распивали чай с пирожками, часов практически не наблюдая? Само собой!.. Зашла и осталась. А вот теперь рассказывала историю своей семьи, а Бобровский под эту сагу с аппетитом ел четвертый пирожок:

– Есть у нас в семье предание. Все женщины в нашем роду всегда были красивыми. Кому-то, видно, красота эта дорогу перешла. Вот одну красавицу, – которую уж из прабабок, не знаю, – и прокляла соперница. До седьмого колена, как водится, чтобы наверняка. С тех пор у нас в роду рождаются только девочки и все они наследуют этот недуг. Дети вообще всем даются непросто, а нам – под угрозой смерти…

Кира Алексеевна в своей обычной униформе сидела перед Бобровским. Тот, аккуратно вытерев после очередного пирожка руки бумажкой для записей, в явно благодушном настроении «прочитал» ей лекцию.

– Ну, Кира Алексеевна, я, конечно, ничего не могу сказать о преданьях старины глубокой, я как-то в черную магию слабо верю… И в волшебство тоже, к слову. Но с тех пор медицина шагнула далеко вперед. Гормональные препараты вполне могут решить проблему с этой патологией. Бабушка ваша – умница, ухватила самый важный момент – прикрепление плодного яйца к стенкам матки. Почуяла как будто… Кстати, ей в медицину, в свое время, не худо было бы пойти: лучшие диагносты, между прочим, от Бога. Это как шестое чувство – или есть, или нет.

Кира выслушала всю эту тираду спокойно. Бобровский отметил: вот, не было в ней того, что с избытком присутствовало в других женщинах: не кокетничает, не завлекает, разговоры не то, что не заводит, так даже и не поддерживает. Вот и сейчас, Кира встала и сказала:

– Пойду работать.

Бобровский, преисполненный благодарности за всегдашнюю безотказную помощь и, особенно, за пирожки, тоже встал:

– Дашу мы скоро выпишем, а вот вас…

Кира улыбнулась:

– А что – меня?

Бобровский решил замаскировать смущение испытанной шуткой:

– А вас я просил бы остаться… в нашем коллективе. Вы в него очень удачно вписались. И я думаю, у нас есть возможности для вашего карьерного роста. И пирожки у вас просто необыкновенные…

Кира Алексеевна подняла брови и улыбнулась:

– Карьера? Это серьезно. Я подумаю…

Бобровский посмотрел на нее внимательно и вдруг сказал:

– Кира Алексеевна, а может, нам в кино сходить… Ну, как-нибудь?

Это было так неожиданно, что Кира не нашлась сразу, что ответить. Поэтому решила просто улыбнуться:

– Честно говоря, устаю. И даже не физически. Морально. Пока Даша вот так лежит… Нет, спасибо. Спасибо – нет…

* * *

А чуть позже Кире Алексеевне довелось выслушать историю любви и предательства, приключившуюся с ее единственной дочерью. Даша шепотом рассказывала маме, склонившейся к самой подушке:

– Возвращалась поздно вечером домой… Останавливается классная тачка, а за рулем – Джеймс Бонд!..

Кира переспросила шепотом:

– Шон Коннери, что ли? Высокий, красивый, косой пробор, хитрые глаза?

Даша засмеялась тихонечко:

– Нет, мама. Коннери – прошлый век. Дэниел Крейг. Высокий, сероглазый, красивые губы, начал лысеть. Спросил: как доехать до Первомайской? Я, говорит, в вашем районе давно не был, успел забыть. А у меня здесь сестра квартиру купила. Я пальцем показала, а он сказал: давайте, вы мне дорогу покажете, а я вас за это потом домой отвезу. Я смутилась: такому мужику не скажешь, мол, ага, а ты меня вон в тот лесок и… Он как будто догадался: говорит, продиктуйте номер моей машины маме. Села, короче. Он посмотрел, где его адрес, потом домой отвез. Ни телефона не спросил, ни имени… И уж, конечно, ни за коленку. Оригинал, в общем.

Кира неопределенно поморщилась:

– Ну, да. Высший класс. Потом что?

Даша завела глаза, вспоминая, как все начиналось:

– Я адрес запомнила, куда он приезжал, где у него сестра. И стала мимо ходить, ну как бы случайно. Два дня ходила. Вот однажды иду, вижу – тачка его крутая, «инфинити» стоит. Дальше не знаю, что делать. А тут – он, откуда ни возьмись. Здравствуйте…

Ее мама поощрительно кивала, уже примерно зная, как будет развиваться интрига. Впоследствии стало ясно: мать ошиблась в незначительных мелочах:

– Здравствуйте, это понятно. Дальше-то что? Как представился? Бонд, Джеймс Бонд?

Даша засмеялась:

– Георгий, можно – Егор. Мам, а можно – в виде конспекта?

Кира вздохнула:

– Ну давай, стенографируй…

* * *

…Нарядная Даша в облегающем маленьком черном платье и Егор, одетый точь-в-точь как Дэниел Крейг на церемонии вручения «Оскара», сидели в машине, припаркованной к переливающемуся фасаду ресторана «Вернисаж».

Егор явно играл в супермена: откинувшись на спинку сиденья, он молча, неотрывно смотрел на Дашу, но не пытался ничего предпринять. «Зачем? – читалось в его глазах. – Еще не время».

А Даша вся трепетала от близости «настоящего мужчины», и когда он, выйдя из машины, открыл перед ней дверцу, неожиданно бросилась ему на шею… Слова не шли ей на ум: собственно говоря, общих тем для разговора нашлось бы немного, даже если бы они начали искать.

Общие знакомые – да, были. Но это осталось тайной для обоих. И тоже – до поры до времени.

Дефилировавшим в «Вернисаж» вечерним гостям открывалась красивая, как кинокадр, картинка – на фоне неоновых огней их двойной черный силуэт. Да, она обнимала Егора двумя руками за шею. А он легко касался ее талии одной рукой, а вторую небрежно поставил на крышу автомобиля с иллюзорным названием «инфинити»…

…«Вернисаж» – шикарный ресторан. Не фешенебельный, не элитарный, даже не самый дорогой: просто – шикарный! Егор так красиво ухаживал, так уверенно кружил Дашу в танце… Все обращали внимание на эту красивую пару: он в самом расцвете мужественности, она – юная принцесса, впервые попавшая на взрослый бал. Эти двое не замечали взглядов, скользящих по ним. Мужчины смотрели с завистью: еще бы, такие длинные ножки, такие тонкие пальцы, полуоткрытые губки – и все это сорокалетнему, начавшему лысеть франту в смокинге. Женщины смотрели с легким сочувствием к влюбленной девочке: очевидно, она без ума, а он – явно женат.

Егор загадочно пил виски, ел нечто, от чего по тарелке растекалась почти свежая кровь. И глаза у него суживались, как у ягуара. Захватывало дух, но аппетит Дашу не подводил. Она ела что-то легкое, светлое, взбитое и запеченное, запивая легким вином. Но алкоголь не действовал на нее: голову Даше кружил этот стальной серый взгляд неотразимого шпиона.

…Официант принес «фламбе» и сквозь голубоватое пламя Егор стал еще красивее и загадочнее в глазах Даши. Это пламя стало последней искрой, от которой разгорелся пожар…

* * *

Кира, как ни странно было Даше, на ее волнующий рассказ прореагировала прозаично:

– Так, Егор-Георгий. Шалькевич. Я его знаю.

Даша округлила глаза:

– Откуда?

Мама пожала плечами:

– Будешь смеяться: я уборщицей работала в его фирме. И еще немного – секретаршей. Но про меня – это не так интересно. Ты про вас дальше расскажи.

Даша помялась:

– Опять – конспективно?

Кира улыбнулась:

– А получится? Все же – роман…

– Ну да. Роман. – Даша поцокала языком. – А я все-таки изложу в телеграфном стиле. Четырнадцать свиданий… Ммм… Две недели задержки, восемьдесят шесть звонков, и вот уже два месяца, как абонент недоступен.

Ее мама сделала паузу. Потом спросила:

– Можно комментировать или… обидишься?

Даша пожала плечами:

– Ну? Я по-любому обижусь.

Кира Алексеевна погладила дочь по ладошке:

– Да не так уж он и недоступен, этот абонент…

– Мама, да он женат! У него есть дети, – вскричала шепотом Даша. – И вообще: стоит ли нарушать семейную традицию – сама справлюсь! Ты же справилась…

В палату вошла медсестра с квадратным пластиковым чемоданом с аппаратурой для сбора крови на анализ… Зорко окинула взглядом палату и остановилась возле кровати Даши. Пока медсестра производила свои манипуляции, Кира Алексеевна стояла рядом и хмуро наблюдала. Даша встретилась с матерью взглядом и подмигнула ей:

– Чего так смотришь, мам? Мне не больно…

– А мне жалко. Родная же кровь…

* * *

Звонок из бухгалтерии больницы раздался неожиданно. Главбух позвонила ей, потому что славный доктор Неболит, то есть Владимир Николаевич Бобровский, был в недоступной зоне. Вера знала, что он в кабинете КТГ, поэтому отключен, но все равно пришлось принять телефонограмму, от которой брови у нее плавно поползли вверх:

– В каком смысле? Как – в порядке спонсорской помощи? На баланс клиники или нашего отделения? А подпись, Раиса Александровна, гляньте, кем подписано? Граф Монте-Кристо или Фантомас? Нет, ну это нужно не мне звонить, и даже не Бобровскому… Кому? А я вот с ним посовещаюсь и вам перезвоню.

В ординаторскую вошла Таня, чуть тяжелее, чем обычно дыша:

– Уф… Бежала… Вера Михайловна, вы просили анализы Романовой сразу вам занести… Вот.

Вера вчиталась в листок:

– Так… Замечательно. Все, я к Бобровскому… Да, и про Гарун-Аль-Рашида рассказать…

Любопытная Таня завертелась рядом:

– Вера Михайловна, а мне расскажете? Мне тоже интересно. Это кто, Рашид?

Вера засмеялась, разворачивая Таню в сторону ее поста:

– Это… разновидность Хоттабыча…

* * *

Вера нашла Бобровского там, где и предполагала. Он уже отследил КТГ пациенток, которых вел лично, дошла очередь до Веры с ее новостями.

Владимир Николаевич посмотрел бумажки. Потом долго смотрел на Веру Михайловну. Молча. Наконец, сказал нехотя, почти проскрипел:

– Можно выписывать. Но не хочется. Потому что выписывать придется… двоих. Обеих. Не хочется.

Вера даже возмутилась, скрестив руки на груди:

– То есть? Я, конечно, понимаю: Кира Алексеевна и работала, примерно, за двоих с половиной, и в коллектив вписалась, как родная. Прокофьевне за одно неурочное дежурство меньше двух не отдала. Тане контрольную по немецкому помогла сделать: говорит, помнит со школы. Кормит всех на скромную зарплату нянечки. Сосновский так уже очаровался, что вчера на полном серьезе вызвался окно вымыть в манипуляционной: вы, мол, такая маленькая… – Вера засмеялась, вспоминая Сашкину клоунаду. – Она чуть отбилась: моя работа, не лишайте заработка!..

Бобровский нахмурился:

– Мне казалось, Наталья Сергеевна занимала практически всю его грудную клетку и значительную часть черепной коробки. А наш-то пострел, гляжу, кругом успел…

– Да не в том смысле! У них с Натальей серьезно все, – а Кира, во-первых, старше Наташи лет на пять, значит его – на девять. Тут другое… Она хорошая просто, милая. Как Золушка.

Вера Михайловна подозрительно посмотрела на Бобровского:

– А ты, Бобровский, что – приревновал? Это что-то новенькое…

Решительно поднявшись, ревнивец отошел к окну. Потом изрек:

– Все. Готовь документы на выписку, – обернулся к Вере, – и скажи – пусть Даша потихоньку встает, пройдется по коридору…

Вера Михайловна уже собиралась уходить, но вспомнила и повернулась к Бобровскому, который сидел, уперевшись лбом в руку – «Мыслитель»…

– Господи, Владимир Николаевич, чуть самую главную новость не забыла: мне из центральной бухгалтерии позвонили. Сказали, что надо к начмеду зайти и принять на баланс спонсорскую помощь в виде диагностического оборудования. Страна-производитель – Израиль.

Бобровский слушал, казалось, внимательно, но понял только частично:

– Спонсоры? Оборудование? Вера, сегодня что – Новый Год? Или Первое апреля?…

Одновременно с экскурсом в любимые народные праздники раздался звонок городского телефона. Бобровский взял трубку.

– Да?… – выслушал, потом закрыл трубку рукой и сказал Вере: – Все-таки Новый год! Пойдешь со мной за елкой?

На следующий день…

По коридору шли две очень красивые женщины. Таня, увидев их, сначала хотела попросить очистить помещение, а потом поняла, что уже не может это сделать: Кира Алексеевна его старательно чистила почти два месяца! А это была именно она. А вторая… Вторая была Даша! Они были действительно очень похожи, как заметила Дашина соседка Маринка. И одинаково счастливо улыбались.

Путь держали к кабинету Бобровского, а тот как раз выходил оттуда. Вышел и остановился: о, что это! – прекрасная исчезающая незнакомка, оставляющая за собой шлейф тайны и духов «Императрица»… Кира Алексеевна?!.

– Мы к вам, Владимир Николаевич, только попрощаться и еще раз поблагодарить, – Кира сделала паузу, немного смутилась, снова став той самой, мывшей пол, как балерина без ангажемента. – И еще… По поводу того разговора – про работу… Вот вам мой телефон, звоните в любое время. Для вас я всегда доступна – я ваша должница. На всю оставшуюся жизнь.

Отдала Бобровскому визитку, подождала ответа. Не дождалась! Доктор попеременно читал визитку и смотрел на нее, читал и смотрел… Наконец, сказал одно лишь слово, из чего они поняли, что аудиенция закончена:

– Так-так, – на этом междометии дамы попрощались и ушли.

Постояв на месте еще пару секунд, Бобровский почти бегом побежал в ординаторскую…

* * *

– Вера, а ты в курсе, кто у нас нянечкой на полставки работал? – распахнув дверь, с порога спросил Бобровский.

Вера ответила без эмоций:

– Кира Алексеевна Романова. В каком смысле – кто?…

Бобровский прочитал в визитке:

– Председатель совета директоров инвестиционной компании… «Кей. Пи. Эс. Эй». Пятнадцать лет на рынке высокотехнологичной продукции. То-то она мне про рынок… Что и на рынке приходится… крутиться. А я-то каков благодетель – предложил полную ставку нянечки…

Вера, как могла, успокаивала Бобровского:

– Ну, какой она председатель, еще неизвестно, а вот нянечка она отличная. Стоп! – наконец, дошло и до нее. – Так это она – граф Монте-Кристо?!.

Завотделением тихо застонал… А Вера, напротив, развеселилась:

– А что у тебя в ручонке так безнадежно зажато, не визитка ли?

Бобровский переместился к дивану и сел:

– Это миниатюрный флаер с крупной надписью: «Ты дурак, Бобровский». Самоуверенный дурак.

Вера хохотала от души:

– Обидная какая надпись. Но внизу, кажется, все же есть контактный телефон.

Владимир Николаевич вцепился в собственные уши:

– Ну и что?

Вера картинно развела руками:

– Сейчас!.. Вот-вот, и ты сосредоточишься и построишь простейшую логическую связь: номер – телефон – звонок!

Бобровский поднял на нее красивые, но собачьи глаза:

– А повод?

– Она же тебе сказала «спасибо»? – предложила Вера вопрос коллеге. – Ну, так и ты ей скажи!.. Считаешь, не за что?

* * *

…Сергей уже давно ждал Веру в машине, поглядывая на часы. Наконец, Вера выбежала и забралась в машину, целуя мужа шумно и звонко:

– Сережа, извини! Задержалась. На новую аппаратуру любовались, как крестьянские дети на господскую елку. Спонсор богатый нам в знак благодарности презентовал.

А муж скуксился:

– Подарки – это здорово… Только… Теперь ты моему скромному… скромненькому, как я сам, презенту не обрадуешься…

– Ну что ты, Сережа! Давай-давай-давай! – заверещала Вера. – Обожаю твои подарки! Ты сам – мой подарочек!..

Сергей торжественно достал свой трофей, купленный в одном из семи хозяйственных магазинов, в которых побывал, покупая мелочи для новой квартиры:

– Вот! – и протянул ей крутейшую нано-швабру! – Очень мне понравилась… Новейшая технология.

Вера замерла от неожиданности, а потом посмотрела на мужа ровно одну секунду и начала хохотать:

– Летать, да?…

Сергей не сразу понял шутку:

– Что – зря купил? Такая легкая, красивая…

Его счастливая жена перевела дыхание:

– Прекрасный подарок! Спасибо. Знаешь, одна дама начала вот с такой швабры, а сделала сумасшедшую карьеру в бизнесе!

– О чем ты? – спросил Сергей, включая зажигание.

– А, потом расскажу! – безмятежно отмахнулась Вера.

И они уехали со двора…

* * *

…Бобровский все-таки позвонил Кире. Из всего, что он ей предложил в качестве первого свидания, она выбрала кино. Кира смотрела снизу вверх на красивый профиль врача с нежностью. Он ей нравился (а кому бы не понравился?), но ее сердце переполнялось от благодарности. Даша рассказывала, как бережно относились к ней медики. Мама ведь видела не все… Как подбирали гормональный комплекс, как отслеживали ее нестабильное состояние, приводили в норму показатели крови и плазмы.

Они шли по вечернему парку. Ему явно было неловко за то неуклюжее предложение – поработать на полную ставку…

Но умная Кира совсем не обиделась, наоборот:

– Меня швабра не раз выручала в трудные времена. А такие трудные бывали времена… Рассказать?

Владимир Николаевич попросил:

– Расскажи… те.

Кира начала, глядя перед собой, как будто рассматривая картинки из прошлого:

– В школе помогала бабушке сводить концы с концами: она дворником значилась, а я работала. Потом замуж вы шла. Но ненадолго… После рождения дочери устроилась уборщицей в крупную компанию. Там на меня обратил внимание шеф, Георгий Николаевич. Но сначала предложил стать секретаршей. Я согласилась. Вот… Появилась возможность поучиться на заочном. Зачем мне нужен был этот филфак? Чтобы бумажки грамотно печатать?…

Бобровский кивнул:

– Я помню, ты говорила, что образование не пригодилось.

– Это – не пригодилось, – подтвердила Кира. – Я потом в Германии училась. Экономике. Вот оно – пригодилось. Но это было потом…

– И ты из секретарши выросла до председателя Совета директоров?

Кира задумалась. Но Владимир Николаевич так внимательно слушал, так смотрел в глаза. И Кира решила рассказать:

– Нет. Сначала до референта. Ты в сказки веришь? Мне в жизни встретилась Добрая Фея – многомудрый Давид Аронович Берлин из конкурирующей фирмы. Он собрался на ПМЖ в Израиль, а «в лавке оставить» было некого: вся семья уже там. Вот он и оставил меня – сразу главой совета директоров. Он мне сказал: «Я вижу: ты ничего не боишься и умеешь ладить с людьми. Сама у себя не украдешь: и вот тебе доля в компании». Я верная, Старика не подвожу. Вот так…

– Ты такая умница, – от всей души похвалил Бобровский. И добавил про себя: «И красавица…»

– Да уж. Я со своим бизнесом чуть дочь не потеряла.

Врач даже возмутился:

– Ну, ты что: мы не допустили бы.

– Не дай бог!.. – Кира перекрестилась быстро-быстро. – Но ведь потерять-то можно по-разному…

Владимир Николаевич и Кира Алексеевна долго гуляли по ярко освещенному городу. Им было очень интересно вдвоем. И чем больше они говорили, тем больше тем возникало. Они долго-долго шли пешком по проспекту, пока не остановились перед светящимся неоновой вывеской «ОКТЯБРЬ» кинотеатром. Переглянулись, взялись за руки и, как школьники, побежали покупать билеты…

* * *

Кира смотрела и не видела фильм. Чувствовала, что Бобровский тоже едва ли замечает происходящее на экране. Но рука, которую она сама вложила ему в руку, чувствовала себя очень уютно. Врач перебирал ее пальцы, «пропальпировал» натруженные ладони – не осталось ли мозолей, помассировал, как это делают маникюрши… Кира тихо смеялась от щекотки и от нежности, и наконец, – ну раз уж они прибежали в кино, как школьники! Почему бы и нет? – повернулась и поцеловала в щеку улыбающегося Бобровского. Она была так легко, так празднично счастлива, как не была очень давно…

И тут же поправила сама себя: вчера тоже был чудесный день. Перед сном Даша прибежала к ней в кровать и они с дочкой долго-долго разговаривали шепотом, как будто их кто-то мог подслушать…

Дашка сказала:

– Тебе что ни расскажешь, ты все – «знаю… знаю…». Откуда ты можешь это знать?

– Да я, в общем-то, все про тебя знаю. Ты когда в первый класс пошла, помнишь, как вы дрались с Крыловым? По-моему, он тебя за косички, а ты его – смертным боем… Зато потом до самого выпускного были неразлей-вода. Он ведь и сейчас твой лучший друг. Так?

Даша засмеялась:

– Друг! Да он жениться на мне хочет… На беременной. Ну, не чудик?

– А в третьем классе ты подружке новый пуховик на горке разодрала, и всю горку этим пухом занесло.

– Она ревела как белуга, на весь двор. Шуму было… – засмеялась Даша. – Ей потом родители такой пуховик купи ли, мы ей всем классом завидовали.

– Да, красный, финский, очень дорогой.

– А ты откуда знаешь? Так это тоже – ты? А мне тогда почему не купила?

– Ага, а в чем же тогда наказание?…

– А то я мало была наказана в жизни? – вздохнула дочь.

– Да не сиротись ты, Дашка, у тебя было безмятежное веселое детство, я о таком и не мечтала. Первый компьютерный класс был в вашей школе. Всегда открыт, всегда доступен. Школьный драмкружок, с которым вы объездили всю область. А тренер по капоэйро, по-твоему, сам пришел к вам в школу и попросился на работу? Думаешь, по велению сердца? Да нет: просто я знала, о чем ты мечтаешь…

– Да, Антон, я помню… Мы всем классом влюбились… Мам, ну раз ты все про меня знаешь, что ты думаешь про Егора?

– Знаю только, что он женат, что у него растет двое сыновей, но больше всех он любит свою собаку и никогда ее не оставит. Никогда.

– Ты меня осуждаешь?

– За что? Ты повторяешь судьбу всех женщин в нашем роду…

– Посмотрим еще, какая у нас будет судьба! И для начала я рожу мальчишку!

Они еще шептались о всякой ерунде, а потом заснули. Как в том далеком Дашкином детстве, когда она боялась темноты…

* * *

Фильм закончился.

– А про что кино-то было? – спросил у приятеля мальчишка, выходящий из их ряда, не дождавшись окончания титров и надписи «Конец фильма».

Кира засмеялась: этот вопрос могла бы сейчас задать и она. А впрочем, какая разница? Кира и Бобровский встали, глядя друг на друга, как будто впервые. В зале зажегся свет.

Глава десятая

«Горя бояться – счастья не видать»

Внедорожник «лексус» нахально подрезал «реношку» Стрельцовых и, беспрерывно маневрируя, обогнал еще несколько машин. Сергей только головой покачал. Он видел: рядом с водителем, на пассажирском месте, сидела хорошенькая молодая женщина с приподнятым – не то от природы, не то от гордости носиком. Сергею даже показалось, что за рулем – ее личный водитель, потому на лице парня отразилась неловкость человека, который вовсе не в восторге от собственных ошибок.

– Да ну, – только и сказал Стрельцов, увидев, куда свернул «лексус»: да, он ехал в Большой Роддом!

…Во дворе из внедорожника быстро выскочил молодой человек и помог выйти своей спутнице – той самой пассажирке со вздернутым носиком и вполне округлившимся животиком. Она, с чувством собственного достоинства, прошествовала по направлению ко входу в приемное отделение… Мужчина, пиликнув дистанционкой, побежал ей вслед…

* * *

Молодая женщина вошла в приемный покой, поверху оглядела негустую очередь мамочек и сопровождающих. Спросила, ни к кому не обращаясь:

– Тут по очереди?

Одна из ожидающих в очереди женщин подсказала:

– Отдайте документы и ждите, а вас пригласят. Если вы не рожаете еще, конечно.

Ни на кого особенно не глядя, важная мамочка приняла информацию к сведению:

– Ясно. Не рожаю еще… Вроде бы.

И, порывшись в сумочке, извлекла оттуда файл с бумагами – направлением и паспортом, а потом уже обратилась к догнавшему ее мужу:

– Артем, занеси.

Тот мигом исчез в приемном покое.

В это время дверь открылась и вошла еще одна колоритная пара: импозантному мужчине явно уже было пятьдесят, женщине не было и тридцати. Он бережно вел ее от двери, что-то шепча на ухо.

Женщина из «лексуса», заметив пару, неожиданно по дала голос, который звучал очень требовательно:

– Па-па!

Мужчина повернулся на голос, на его лице отразилась радость:

– Котик… Катя… Здесь уже… Как хорошо. И мы приехали…

Катя не слишком тепло кивнула, а голос звучал по-прежнему почти сердито. Она повторила инструктаж, полученный ею самой минутой раньше:

– Вижу. Сдавайте документы, потом вызовут.

Вновь прибывшая молодая дама, освобождая свою руку из-под руки мужа, негромко сказала:

– Думаю, в одну палату нам не стоит проситься.

Катя, услышав эту реплику, усмехнулась:

– Ну конечно, не стоит! Нам сейчас показан покой и только положительные эмоции.

Тот, кого Катя называла «папой», скорее всего, ее папой и был. Он посмотрел на дочь нежно и устало:

– Катюша, а может, не надо начинать хоть в больнице, а? Мы же договаривались, правда?

Вернулся из комнаты приема муж Кати, кивнул новеньким. Отец Кати обратился к нему:

– Артем, будь другом, занеси и наши бумажки.

Артем взял бумажки, но от комментария удержаться не смог:

– Ага, сейчас они решат, что я целый гарем на сохранение привез…

Папа добродушно обратился к Кате:

– Потому что в свое время надо было взять фамилию мужа, как все девушки это обычно делают, правда, Катя?

Катя язвительно улыбнулась:

– Ну, во-первых, фамилия Заяц мне никогда не нравилась. Артем в курсе. Хватит того, что мой ребенок будет Зайцем… И потом… Кто бы мог предположить, что на сохранение нам придется лечь одновременно с твоей женой? Я вообще думала, что я – единственная продолжательница славного рода Елистратовых…

Спутница отца Нина сделала выразительные глаза и обратилась к мужу:

– Леша, скажи ей, чтобы она замолчала, а? А то ведь доведет меня до выкидыша, и тогда действительно будет единственной продолжательницей…

Папа-Леша, кажется, начал медленно закипать…

– Так. Знаете что? Обе вы хороши, – заявил он. – Вот мы сейчас с Артемом уйдем, а вы оставайтесь. И сами разбирайтесь со своим генеалогическим древом. Кто – зачинатель, кто – продолжатель.

Во второй раз вернувшийся Артем быстро сориентировался в ситуации, его обида по поводу фамилии, которую в свое время не приняла его жена, была по-прежнему свежа, и он вступил в разговор, что называется – «с места в карьер»:

– И Заяц, чтобы ты знала, Катя, это фамилия польско-литовских магнатов, владевших обширными северо-западными землями Польши со времен правления Жигимонта Августа!

Папа-Леша горделиво глянул на дочь:

– А ты говоришь!

Катя улыбнулась, как аристократка при дворе Жигимонта Августа:

– Чудно! Так может, предъявим права владения? Или немножко опоздали, века на четыре?… А, ясновельможный Заяц!?

Из дверей показалась врач приемного покоя.

– Елистратова.

Катя и Нина спросили в один голос:

– Которая? Нас двое.

Усталая врач махнула рукой:

– Обе идите.

– Вот и чудесно. Идите, девочки, – благословил папа-Леша. – Как устроитесь, звоните. Номер палаты, имя лечащего врача, что нужно, что хотите и так далее. На связи! Дай, поцелую, – поцеловал сначала дочь, потом наклонился к жене: – Ниночка…

В смотровом кабинете приемного покоя все-таки оказалось, что две Елистратовых – это многовато для одного, отдельно взятого помещения. Девушки никак не могли молчать, постоянно вступали друг с другом в им одним понятные пререкания.

– Так… Елистратова Екатерина Алексеевна. Елистратова Нина Антоновна. Родственницы? – прозвучал простой вопрос, на который можно просто ответить. Можно, но ведь не хочется – просто! Куда забавнее состроить сиротское личико и произнести кротко и трогательно:

– Да, я – падчерица…

Та, кому адресовался этот «театр одного актера», посмотрела в другую сторону и сказала вполголоса:

– И зовут меня – Золушка…

Врач, к счастью, не прислушивалась, а Катя – вполне. Она тут же обернулась к Нине с ехидной улыбочкой…

– Вещи в гардероб сдавать будете? – не вникая больше в тонкости родства двух женщин, спросила врач. Нина ответила без выкрутасов:

– Мы уже своим все отдали.

Врач показала рукой на диванчик у стены:

– Тогда ожидайте. Сейчас за вами придут…

* * *

Вера Михайловна изучала новые истории болезни и нашла две с фамилией Елистратова. Обратилась к Наташе:

– Наташа! У меня двое Елистратовых. Возьми себе одну, чтобы я не запуталась.

Наташа подошла ближе:

– Однофамилицы?

Вера посмотрела верхние строчки титульного листа:

– Судя по адресу – родственницы.

Подруга протянула ей руку помощи:

– Ну, давай.

А Вера решила украсить трудовые будни нехитрой игрой:

– В какой руке?

Наташа тоже рада была переключиться хоть на минутку:

– Давай в левой – все же ближе к сердцу…

* * *

Палата, в которую положили Нину, располагалась прямо у поста сестры. Это было удобно: сопалатницы Нины всегда были первыми в очереди померить давление, сдать кровь на анализ… Нина, стоя как раз в очереди к манометру, негромко разговаривала с мужем по телефону:

– Леша, ну как мне не принимать близко к сердцу? Помнишь басню «Волк и Ягненок»? «Ты виноват уж тем, что хочется мне кушать!» Меня не бережет, тебя не бережет, так хоть себя бы поберегла, эгоистка…

* * *

…Катя в это время общалась с близкой подругой, и тоже посредством телефонной связи:

– Она мне на все отвечает гордым молчанием! Подумаешь, какая царица полей и огородов! Окрутила бедного папу, а теперь изображает невинность. И ну сразу – укреплять семью! Скорей рожать! А папе и так есть о ком заботиться: я, будет внук. Ну, что еще нужно человеку для счастья в пятьдесят два года? Нет! Ей же нужно его еще сильнее к себе привязать, чтобы наверняка. Господи, какая противная девица!..

* * *

…Нина старалась конструктивно донести до мужа свои заботы:

– Поговори ты с ней! Если надо – то и в сто первый раз! Ты же отец! Объясни, что к чему! Пусть поймет, наконец, что у тебя еще есть и своя жизнь. Тебе до пенсии, как до Парижа! И ты – человек, имеющий право на счастье, а не машинка для печатания денег и не волшебная палочка, чтобы все ее прихоти обслуживать.

* * *

Своя правда была и у Кати. Она и выкрикивала ее в раскаленный от эмоций телефон:

– Вот только не говори мне про безумную любовь! Да, папа красивый. Да. И это правда. Я не о нем – о ней! Она – и безумство!.. Знаешь, она кто по профессии? Полиграфист-технолог! Там безумцев не держат…

* * *

А в операционной не было места суетным переживаниям. Сегодня впервые вместе оперировали В. Н. Бобровский и А. П. Сосновский. При этом историческом для Саши Сосновского событии присутствовали анестезиолог и операционная сестра, а еще, конечно, мамочка и…

Анестезиолог, сверившись со своими «маркерами» состояния пациентки, произнес:

– Разрез…

Работали молча. Операционная сестра с автоматической точностью подавала инструменты… Если бы на месте Сашки была Наташа или Вера, Бобровский, вероятно, был бы более разговорчив. Но сегодня он молча выполнял все манипуляции, пристально при этом следя за действиями Сосновского. И был он при этом, как всегда, необыкновенно красив, несмотря на то, что оперировал, почти полностью закрытый маской, шапочкой, в перчатках. Потому что видны были только его ясные глаза и властные брови, и в глазах этих было столько умной доброты и нежности, и заботы.

… Мамочка на столе была под глубоким наркозом и для нее прошло незамеченным, как извлекли ребенка. У Бобровского всегда в такие минуты немного теснило грудь: ведь этот миг – когда дитя делает первый вдох – был венцом девяти календарных, десяти лунных месяцев, наполненных тревогой, ожиданием, душевным трудом женщины, вынашивающей дитя. Она заслуживала этой радости, этого откровения, этой улыбки Бога, обращенной к ней… Ребенок в священное мгновение появления на свет совсем не похож на прелестных карапузов с плакатов, да: роды – это кровь, слизь и слезы. Но добрые руки Бобровского всегда принимали ребенка так, как будто это был сверкающий белоснежным оперением ангел. И еще: он всегда здоровался с ним – одними губами, скрытыми под хирургической маской.

Анестезиолог негромко произнес:

– В десять ноль три извлекли ребенка…

Дитя закричало, и Бобровский, наконец, тоже подал голос:

– Все, слава богу… Богатырь-девица…

Повернулся к Сосновскому:

– Ну что, коллега, как ушивать будем? По Ревердену или Шмидену?

Сашка почтительно склонил голову:

– А вы какой шов предпочитаете, Владимир Николаевич?

Бобровский настаивал:

– На ваш выбор.

Сашка выбрал:

– Тогда «крестиком». В смысле, по Ревердену…

* * *

Нина в своей одиннадцатой палате достала из сумки ноутбук, подключила его в розетку. Обратилась к соседкам по палате:

– Девочки, не знаете, разрешают тут?

Одна из мамочек ответила:

– Да при мне никто не подключался, не знаю. А ты что, скайп хочешь установить?

– Ну да… Как-то без него непривычно, – ответила Нина.

Мамочка глянула на нее с интересом:

– А я и пользоваться им не умею.

Нина объяснила:

– У меня мама далеко, редко видимся. А по скайпу – хоть каждый день. И недорого.

Вторая мамочка вступила в разговор:

– Да, хорошая штука. Мужа контролировать удобно, наверное.

Нина улыбнулась:

– Моего не надо контролировать.

Первая, более взрослая мамочка, сказала веско:

– Всех их не вредно контролировать. Я бы своему даже чип куда-нибудь вживила, честно. Чтобы всегда знать: где, куда движется… С какой целью – уж я сама догадаюсь.

Вторая весело добавила:

– Это только собакам вживляют. У моей знакомой собака дорогая – какая-то, типа, китайская хохлатая, голенькая такая, серая и с челочкой. Кобелек. Вот ему вживили чип за ухо. А то раз – и убежали полторы штуки баксов…

Та, что постарше, засмеялась:

– Ну-ну. Вот я и говорю: имеет смысл. Особенно – если кобелек.

* * *

Усталый Владимир Николаевич сидел в своем кресле, закинув руки за голову: отдыхал. Медсестра Таня забежала в его кабинет без стука:

– Владимир Николаевич, к нам опять Иванову по «скорой» привезли. Ее Вера Михайловна уже осмотрела, мы ее в девятую палату поднимаем.

Бобровский нахмурился:

– Как Иванова? Почему Иванова? Да мы же ее только что выписали!

Таня кивнула, сделав гримаску:

– Ну, не только что. Месяц назад, мы проверили.

Владимир Николаевич потер виски руками:

– Месяц – это только что. И что на этот раз?

– Вера Михайловна поставила «хронический стресс». Уже, говорит, опять все достали.

– Нет слов. Что за семейство такое? Кто-то из родственников ее сопровождал?

– Муж привез, но он уже уехал. Потому что Вера Михайловна еще сказала: «Ага, сбежал».

– Как мне нравятся некоторые мужья, это что-то… Ладно, всяко бывает. Зайду чуть позже к Ивановой.

* * *

Катя, загрузив по телефону свою подругу по полной программе, уже нашла новые «свободные уши». Соседка по палате, страшно любившая сериалы, в которых «богатые тоже плачут», с большим интересом слушала о печальной Катиной доле…

– У меня узкий таз. Ну, говорят, могут быть проблемы. Кто бы мог подумать: я всегда считала свою фигуру идеальной – с одеждой никогда проблем не было. А здесь сказали – будут… И для родов моя фигура совсем не идеальная.

Соседка вдруг пригорюнилась:

– А я так не хочу, чтобы кесарево делали: хочу участие принимать! Посмотреть хочу, как все это будет…

Катя с удивлением глянула на нее:

– Много ты там увидишь! Мне подруги порассказали, как оно все происходит… Брр… Так я даже рада, что кесарево. Уснула, потом – раз! Ой, кто это?… Ах, это мой сыночек, здравствуйте!

Другая мамочка улыбнулась Кате:

– Мальчик у тебя?

Та засмеялась:

– Да, продолжатель полиграфической династии.

Ближайшая соседка с уважением покачала головой:

– Смотри, как у вас все серьезно…

Катя махнула рукой:

– Да шучу я. Какая там династия… Вон там, через стенку, мачеха моя лежит, Нинка. Вот у нее будет продолжатель. А мой продолжит род Зайцев. Я-то себе девичью фамилию оставила, а муж у меня – Заяц… Вот, еще одного Зайца рожу.

Разговор становился все интереснее. Та мамочка, что лежала подальше от Кати, спросила:

– Мачеха, говоришь? А ей сколько?

И вызвала этим вопросом почти раздражение у Кати:

– Двадцать восемь.

– Ага… – смекнула соседка, – а тебе?

Катя пожала плечами:

– Мне – двадцать один!

Соседка осторожно высказала предположение:

– Хм… Здорово. Как подружки…

И ошиблась!

– Ну, я как-то другого мнения о дружбе, – отрезала Катя, – я с калькуляторами не дружу обычно. До сих пор не могу понять, чем она моего папу взяла?…

* * *

Ничто, казалось, не предвещало женитьбы Алексея Елистратова, владельца небольшого издательства, убежденного холостяка.

Он был вдовцом уже много лет, один воспитывал дочь Катю. Помочь ему в этом важном деле, что скрывать, рвались многие достойные женщины. Но, по всем статьям подходящие Елистратову в качестве жены, эти умницы и красавицы на роль мачехи не годились вовсе. Да, Катька росла капризная, импульсивная, но Елистратов любил ее безумно. Катя была очень похожа на свою маму, но только с некоторым смещением акцентов. Ее мать Ольга была доброй, веселой и остроумной, в доме всегда много смеялись. А Катя была злой на язык, насмешливой, а порой и просто ехидной. Оля была жизнерадостной от природы, а Катьке нужно было все время чем-то себя развлекать: кино, люди, аттракционы, тусовка – годилось все. Но жизнь била ключом и в ней! Отец любовался ее потрясающим жизнелюбием: всего-то Катьке хотелось, везде она спешила побывать, все увидеть, все попробовать! Много читала, хорошо училась, влюблялась, правда, тоже – очертя голову… Иногда папа думал: Катька живет за себя и за Олю, поэтому у нее во всем перебор…

Хорошенькая, упрямая, эгоистичная – Катька все равно была неотразима. А когда выбрала себе в мужья Артема, скромного и доброго, совсем не тусовщика, из простой работящей семьи, папа и вовсе растаял. Она ведь и в этом повторила свою маму, которая в свое время выбрала его. И привела в солидный дом, где ему поначалу было неловко от дорогой обстановки, картин и обилия книг. Ничего!.. Вошел в семью, а потом стал правой рукой тестя, который во времена всеобщего предпринимательства нашел достойную нишу для приложения своих недюжинных способностей. Да, вполне можно было говорить о династии полиграфистов: Катя ведь тоже училась по семейной специальности. Вот работать только не хотела. Она хотела быть женой и мамой. Алексей был уверен: не бездельницей и иждивенкой, а именно – женой и мамой. Ведь это была их с Олей дочь…

…Часть продукции Елистратов печатал в крупном полиграфкомбинате, много лет контактировал с опытными технологами. Увидев на месте, которое до недавних пор занимала Кристина Юрьевна, совсем молодую женщину, он удивился. Но решил познакомиться поближе, чтобы сделать какие-то выводы.

Несколько заказов провела для него Нина Антоновна: всегда корректная, сдержанная и немногословная. Работала она при этом почти артистично: у нее был очень креативный, дизайнерский подход.

И однажды пришел этот день…

Серьезная, как обычно, Нина посмотрела бумаги, которые ей принес заказчик Елистратов. На заказчика она совсем не смотрела, внимательно изучая макет. Так же, не глядя на клиента, спросила:

– Тираж уточните, пожалуйста. Бумага будет ваша или наша?

Елистратов ответил, рассматривая ее сосредоточенное красивое лицо:

– Ваша.

Нина продолжала вносить предложения:

– Обложку можно сделать с припрессовкой, будет очень элегантно смотреться.

Алексей согласился:

– Можно. Это дороже или дешевле?

Технолог объяснила:

– Это красиво. И недорого.

И впервые за весь разговор коротко посмотрела на Елистратова:

– У вас презентативный проект, но если вы хотите его удешевить, это реально. Надо сделать трехсгибкой, комбинированная фальцовка. Это экономично с данного формата бумаги… Рассчитать вам, чтобы вы убедились?

Елистратов смотрел на Нину с возрастающим интересом. И сначала даже не понял, почему ему так хочется рассмотреть ее поближе… То, что он произнес в ответ, вырвалось как-то помимо его воли. Он, прагматик и реалист до мозга костей, даже вообразил – позже, по прошествии нескольких дней, – что это… Ольга подсказала ему сказанные экспромтом слова:

– Нина Антоновна, извините, а вам нравится ваше место работы?

Вот тут Нина улыбнулась и оторвала взгляд от бумаг:

– Вы имеете в виду должность или этот кабинет?

– Все вместе.

Нина усмехнулась:

– Меня недавно назначили на эту должность. И все это меня вполне устраивает.

Но Елистратов уже увлекся неожиданной идеей:

– А если я предложу вам что-нибудь более интересное? Я за два месяца и эти последние двадцать минут уже несколько раз убедился, что вы даете очень дельные рекомендации. Мой технолог опытный, но что-то не принимает во внимание, очень часто ошибается и вообще, страшно не любит нововведений. Однажды такая накладка обидная проскочила… Этикетку печатали на напиток «Тархун особый», так в первом слове опечатка закралась неприличная… ну, буквы перескочили… А она на стадии макета не заметила. Ошибка пошла дальше. Весь тираж под нож…

Нина тихонько засмеялась, не прекращая при этом работы… И, конечно, не заметила, что Елистратов просто любуется ею – деловитой, невозмутимой, с тонкими сильными пальчиками, умными бирюзовыми глазами…

– А от вас ничего не скроется. Мне очень нравится, как вы работаете. И сами вы производите очень приятное впечатление…

Нина вежливо ответила, по-прежнему глядя в бумаги:

– Спасибо, я подумаю.

Но разве остановишь делового человека, принявшего решение!

– А давайте вместе подумаем. Вот сегодня встретимся в неформальной обстановке и подумаем. Давайте?

Нина посмотрела на высокого мужчину с внимательными глазами и серебристыми висками… И согласилась.

* * *

Таня зашла в кабинет Бобровского с расстроенным лицом, встала у его стола, шумно вздохнула и сделала бровки домиком…

Не глядя на Таню, Бобровский спросил, одновременно что-то торопливо записывая в толстенный кондуит:

– Что тебе, голубь мой?

– Владимир Николаевич, там Иванова проснулась, никого к себе не подпускает, требует только вас.

Владимир Николаевич иронически кивнул:

– Ты смотри, требует? Ну, пошли.

* * *

Бобровский вошел в палату. Посмотрел орлом – контингент подобрался достойный, одна другой краше, личики свежие, довольные… Кроме, разумеется, одной.

– Здравствуйте, красавицы! Как настроение?

Катя с интересом посмотрела на высокого красавца в белой докторской пижаме и даже с удовольствием прокричала хором с другими мамочками:

– Здравствуйте, Владимир Николаевич! Спасибо! Хорошо!

Доктор Бобровский прямой наводкой подошел к постели несмеяны Ивановой, отзывающейся на крещеное имя Галина, взял ее за руку, стал мерить пульс…

– Галина Евгеньевна, голубушка, что-то вы к нам зачастили. Как вы себя чувствуете?

Названная Галина вся подалась к врачу, взяла его за руку («А тремор есть», – сразу отметил Бобровский):

– Владимир Николаевич, что со мной? Я потеряю ребенка?

– Что за ерунду ты говоришь, да еще и плачешь, Галя, – сказал он ей укоризненно. – Мы же договаривались с тобой, что ты будешь контролировать свои эмоции.

Галя, вместо того, чтобы успокоиться, вдруг тоненько заскулила таким голосом, как если бы запел ребенок:

– Я старалась… А они опять достают меня… Оба…

Бобровский и заговорил с ней, как с маленьким ребенком:

– Так, достали… Опять… Они, это – мама и муж?

Галя стала трясти головой так часто, что врач стал приглядываться, не нервное ли это? Нет: оказалось, Галя так кивает:

– Мама мужа ненавидит, он ее вообще видеть не может, а я, как меж двух огней. Наплевать им, что я беременна. И чуть что – ко мне. «Ты слышала, как он сказал?», «Ты видела, как она посмотрела?», «Это же надо было такого урода в мужья выбрать», а он ей: «Вы мужа в гроб загнали, теперь наша с Галей очередь…» У-у… Мне в больнице спокойней, чем дома. Они даже молчат, как тигры. ВЫ меня понимаете?

Владимир Николаевич нахмурился, чтобы не рассмеяться. Девчонку, конечно, ему было очень жалко, но сравнения… Сравнения у нее богатые:

– Я не знаю, как молчат тигры, – посетовал Бобровский. – Ладно, давай оставим зоологию, а ты давай-ка успокаивайся, отдыхай. Пройдем обследования, проверим, как там твой мальчишка себя чувствует. Он ведь вместе с тобой мается. Я тебе и в прошлый раз говорил: спокойствие, только спокойствие. На хамство отвечай шуткой, на шутку… тоже шуткой. Легче все эти баталии воспринимай. Мало ли чего в семье не бывает…

Галина приложила руку к груди:

– Да я, как могу, сдерживаюсь! Отвлекаюсь! Юмор по телевизору смотрю… Елену Воробей! – задумалась. Потом нежно прикоснулась к руке Бобровского: – Владимир Николаевич, а помните, у вас в ординаторской плеер был? Он еще цел?

– И невредим. Принести тебе?

– Да. И диск Сары Брайтман.

Бобровский встал:

– Плеер принесу, а Брайтман не получишь. Она поет грустно. Есть диск Сухомлина. Знаешь: «Русская девушка по имени Жанна, любит меня, но ведет себя странно… Еврейская девушка по имени Дора, любит меня… но там… что-то нескоро». У меня беременные с инструктором под нее зарядку делают… Очень позитивно!

Бобровский вышел, а сидящая на своей кровати Катя не могла отвести от нервной Гали глаз. Кажется, она увидела себя со стороны…

* * *

Вера вошла и шлепнула о стол кипу историй болезни, рухнула на стул, уронила на стол руки… Наташа, спокойно порхающая пальцами по клавишам, заносила в компьютер личные данные пациентки:

– Кто это тебя так вымотал, что ты с ног падаешь?

Вера выдохнула:

– Ремонт.

Наташа бросила заинтересованный взгляд:

– Ну и что, что ремонт? Ты сама, что ли, обои клеишь?

– Нет, Сережа с другом клеят, а я руковожу. Но это только называется – руковожу. На самом деле я у них на подхвате: то чай, то сигареты кончились, то обед, а вот это бы надо протереть…

Наталья Сергеевна встала, потянулась до хруста, спросила:

– Сергей что, не мог бригаду строителей нанять?

Вера тоже поднялась с места и направилась к холодильнику, где у нее стояла бутылочка минеральной воды:

– В том-то и дело, что не хотел! Это, говорит, наш дом: хочу, чтобы все – своими руками. У него пунктик какой-то – все своими руками.

Наташа скосилась на подругу:

– Ну да, все сам да сам… Однако, вот тут позвал друга помогать. А где надо… Бобровский говорил, что можно подобрать донора даже по внешним признакам, с группой крови той же самой…

Вера уже слышала похожую историю. Она отмахнулась от Наташиных советов рукой, но как-то сразу сникла:

– Ой, Наташа. Не сыпь мне соль на рану. На донорство он никогда не согласится.

– Вера, прости! Вырвалось как-то… Не мое дело. Все-все, забыли, забыли…

Вера посмотрела на Наташу и поняла: в самом деле, обидеть не хотела – ни ее, ни Сережу…

– Да ладно… Я же от тебя не скрываю своих проблем. Чего обижаться. Но знаешь, это и мое решение. Я хочу ребенка, который не просто внешне будет похож на моего мужа. Пусть он весь будет – в него: вот такой же – упрямый… добрый… сильный… смешной…

Наташа подошла ближе и обняла Веру за плечи. Сказала шепотом:

– Вер, это ты сейчас все про мальчика говоришь. А если девочка – то ей из этого списка только доброта подойдет.

В ответ Вера рассмеялась:

– Ну, почему? Я вот, например, сильная. И упрямая. А кто-то, наверное, скажет, что смешная…

* * *

Депрессивная Галя сидела на кровати, сложив руки на груди, как медитирующий йог: слушала плеер Бобровского в наушниках…

А Катя делилась с соседкой своими семейными проблемами:.

– Мама умерла, когда мне было четырнадцать… Но мы справились… Пережили как-то… Папа у меня очень хороший. И жили мы прекрасно! Вот, пока это все… Я на втором курсе вышла замуж, Артем к нам переехал, у нас большой дом за городом. Ну, кажется: папа, живи и радуйся! Была у тебя одна дочка, а теперь вот, целая семья! Внучек родится… Но нет! Женился зачем-то!..

Соседка пыталась склонить Катю на сторону справедливости:

– Катя, но отец-то нестарый. И что… все эти семь лет он один куковал?…

– Может, и не один. Но с кем он куковал, я не знаю! В дом, по крайней мере, не приводил никого. Ладно, женись!.. Ну, хоть на ровеснице. Зачем было на молодой-то жениться?

– Молодая ему ребенка вот родит, затем и женился! – заметила резонно соседка.

– Зачем?!. – возмущенно произнесла Катя. – Я – его ребенок! Он мне был и мама, и папа, что ему – мало было забот и беспокойства? Наелся – выше крыши! Не пеленки, конечно, стирал, но… А теперь пришло время быть дедом!

На «деда» ее бравый папа никак не катил, это было совершенно очевидно, но Катя прогнала и тень сомнения со своего хорошенького личика. Вспомнила Нинку и ее просто передернуло:

– А эта – сразу рожать! Да она его и не спрашивала, я уверена!..

Голос подала другая мамочка, невольно слушающая уже которую серию Катиных рассказов:

– А что она, мачеха твоя, совсем, что ли, змея? Охотница, да? Или – хищница?

Катя на мгновение замолкла. Крепко задумалась. Потом сказала без особого запала:

– Нет, не охотница. Так – ни рыба, ни мясо. Но своего не упустит.

Собеседница, та, что лежала подальше, примирительно спросила:

– А если оно и правда – свое?

* * *

Дом у Елистратовых был не очень большой. Два этажа без пафоса и показухи. Рядом один столичный адвокат выстроил домину – это да! Гости однажды приехали к Елистратовым и спрашивают, указывая пальцем на адвокатовы хоромы: «Это у вас что тут – кинотеатр?»

…Нина впервые приехала в гости к Елистратовым на день рождения Кати. Нарядный холл небольшого, но уютного дома понравился Нине. Понравилась и дочь Алексея Катя – красивая, очень изящная, с умными глазами молодая девушка. Катя была уже замужем, муж стоял рядом.

Нина явилась в гости с цветами. Сама выбирала цветы для букета, руководила составлением. Хотелось, чтобы Лешиной дочке понравился ее подарок – духи «Ангел». Увидев Катю, она с готовностью улыбнулась ей, но та не спешила ответить улыбкой.

Леша попытался разрулить ситуацию:

– Ну, вот и мы. Сегодня у нас двойной праздник, дети. Мы с Ниной сегодня поженились. Будем теперь жить все вместе.

Катя изменилась в лице, а Артем повеселел:

– Добро пожаловать! В тесноте, да не в обиде!

Реплика мужа не понравилась Кате, и она покосилась на него:

– Ты чего? Какая у нас теснота?… Два этажа!.. Это у тебя в общаге была теснота.

Артем не сдавался:

– Тем более: значит, места на всех хватит!..

– Ну, спасибо за теплый прием… – обратилась Нина к Артему, потому что это хотя бы было правдой.

Однако поджатые губы Кати никак не подтверждали слова Нины…

* * *

В ординаторской Вера выясняла производственные отношения с Бобровским. Со стороны казалось, что они просто задушевно беседуют:

– Владимир Николаевич, вы ее ко мне в палату положили, и я ничего против не имею. Но вы понимаете, что она никого, кроме вас, к себе не подпускает? Это просто безобразие.

– Вера Михайловна, давайте все вместе потерпим, – успокоил Веру касанием руки Бобровский. Девчонка разбалованная до ужаса, но ты же видишь: у нее появилась тахикардия, головные боли, тремор рук… А это не капризы, это симптомы.

Вера развела руками:

– Да, объективно: анализы показали увеличение эстрогенов и прогестерона в крови. При таких показателях неизбежны эмоциональные нарушения. Да я ведь не считаю ее симулянткой. Но ты сильно рискуешь: станешь для нее Богом – наплачешься.

Владимир Николаевич обнял Веру за плечи, как фронтовую подругу:

– Ну и ладно, не впервой, зато спасем девочке беременность. Ты же меня не бросишь?

Верочка посмотрела исподлобья, вздохнула:

– Своих не бросаем… На том и стоим.

* * *

У Кати зазвонил телефон. Она нажала прием и разулыбалась вовсю, став похожей на себя маленькую:

– Да, папа. Да, все хорошо, – и тут же поджала губы: – А что, ты своей жене не доверяешь? Все хорошо у нее, если она так сказала. Откуда я знаю? Я ее не видела. Соскучиться еще не успела… Ах, она скайп взяла… Ах, у нее синяки… Папа, да я не шучу. Не видела я ее. Мы же в разных палатах.

Катя послушала голос отца в трубке, потом нехотя заговорила снова:

– Схожу, ладно. Ладно, позвоню. А как мои дела, тебя не интересует? Нормально у меня все! Было до этих пор! Да!

Отключилась и села, свернув руки кренделем, насупив свое злое красивое личико. Не бросилась бежать к Нине…

А Галя, наслушавшись позитивных мелодий на плеере Бобровского, почувствовала, что соскучилась по своему самому доброму, самому милому, самому красивому доктору в мире… И в очередной раз нашла повод обратить на себя его внимание:

– Девочки, позовите, пожалуйста, доктора, что-то мне плохо.

Лежащая дальше всех от Кати мамочка поспешно вышла из палаты.

Катина соседка обратилась к ней осторожно:

– Галя, может сока?

Села к ней на краешек кровати, протянула стакан с соком. Галя взяла стакан и в газах у нее мгновенно появились слезы…

* * *

В палату, где лежала Нина, без приветствий вошла Катя, хмурая и злая. Нашла глазами Нину. Без всяких предисловий спросила:

– Как ты? Что врач сказал?

Нина улыбнулась ей почти невольно – все-таки не чужая. Похлопала ладонью по кровати рядом с собой:

– А ты иди сюда, посиди.

Катя даже не шелохнулась:

– Я и отсюда услышу.

Нина спросила:

– Тебя папа послал?

Катя подняла глаза к потолку: что за вопрос? Нет, я по велению сердца, наверное, пришла! Но вслух сказала:

– Ну конечно!.. Волнуется!.. По скайпу ему показалось, что у тебя глаза припухли. Я сказала, что у тебя и в мирное время глаза такие. Много спишь.

Но закаленная в перепалках с падчерицей Нина проигнорировала этот мелкий выпад, ничего, кстати, общего с реальностью не имеющий. И просто сказала:

– Показалось. Ну, я ему сейчас позвоню.

– Звони! Совет да любовь! – вместо прощания зачем-то пожелала Катя и ушла.

Нина даже засмеялась…

Вообще, здесь, в роддоме, все как-то уравновесилось в семейной жизни Елистратовых. У Кати не было простора для ее устного «творчества», Нина была рядом, но практически недосягаема для ее уколов… Тут были другие уколы! И другие просторы для самовыражения: УЗИ, КТГ, анализы мочи и крови… Необходимость каждый день слушать сердечко ребенка радовала Нину: она так мечтала о встрече с сыном… А вот Катины придирки остались в прошлом: так тут, в тиши палат, казалось Нине. Знала бы она, что буквально через стенку каждый день Катя делает информационные сообщения о ее скромной персоне. И слушательницы с интересом разглядывают вероломную героиню Катиных рассказов в столовой и на пеших прогулках по коридору…

Нина набрала мужа:

– Леша! Да все как обычно: вредная, сердитая девчонка, не бледная. Пришла и ушла бодро, с огоньком… Не волнуйся. Доктора тут хорошие. Жаль, конечно, что у нас с ней разные палатные врачи. Но я спрошу у ее врача, потом тебе перезвоню…

* * *

…Ранним утром, услышав в спальне наверху топот молодых пяточек и пробивающиеся со второго этажа ребячьи голоса и смех, Нина поднялась наверх и постучала в комнату Кати и Артема. Катя высунула голову – растрепанная, веселая, а на заднем плане маячил ее юный муж Артем.

Какое бы хорошее настроение не было у Кати, Нина в радиус ее положительных эмоций не попадала:

– Что? – нелюбезно спросила Катя.

Но зато Нинину радость невозможно было испортить ничем:

– Катя, выйди, пожалуйста, мне нужно с тобой поговорить.

Катя поджала губы:

– Что-то срочное?

Нина улыбнулась:

– Что-то важное.

Катя нехотя вышла, как была, в пижамке с Винни-Пухами, вместе с Ниной спустилась со второго этажа.

В просторном холле, который одновременно служил Елистратовым гостиной и частично кухней, села в широкое низкое кресло, откинулась, вытянув длинные свои ноги…

Нина с улыбкой встала перед ней:

– Знаешь, я хотела с тобой поговорить… Поделиться… В общем, я жду ребенка.

Катя даже вскочила:

– Что?…

Нина не ожидала такой бурной реакции и пожала плечами, все еще с улыбкой на лице:

– Жду ребенка. Вот. У тебя будет брат или сестра.

Падчерица с силой треснула кулачком по подлокотнику кресла:

– А у моего – тетя или дядя!

Привыкшая к разным словесным эскападам Нина все же переспросила:

– Что ты сказала? Какой… дядя? Какая тетя?

Катька разве что язык не показала Нине:

– Самых честных правил! Обыкновенный! А тетя – Мотя! Что непонятно? Я тоже беременна!

Нина засмеялась, прижав руку к груди:

– Вот Леша обрадуется! Вот это да! А чего ты раньше не говорила?

– Раньше – это пятнадцать минут назад? – не по делу съязвила вредная Катька. – Я сама только что узнала, еще тест-полоска не высохла!

И только тут Нина заметила, что радуется – за себя, за Лешу, за Катю, за Артема – только она сама. А Катя – злится.

– Я чего-то не поняла: ты злишься, что ли? Или… Ребенка не хочешь? – спросила она миролюбиво. Попыталась настроиться на Катину волну…

…Но на Катино цунами настроиться не удавалось никому и никогда! Она встала, уперев руки в боки, и уже почти закричала на Нину:

– Почему же! Хочу. Но когда их сразу двое – вот тут-то и начнется: и в тесноте, и в обиде!

Нина даже в лице переменилась:

– Да не подеремся как-нибудь… Нам с тобой делить нечего. Мы же не соседки, а родня. Странная ты, Катя. Я к тебе со всей душой, а ты…

Катя с обычным ехидством поинтересовалась:

– Может, ты еще захочешь, чтобы я тебя «мамой» называла?

– Не надо, – вздохнула Нина. – Но и злиться нечего. А мамой… меня другой кто-нибудь будет звать.

Повернулась и ушла.

* * *

Катя плелась по коридору в свою палату, набирая на ходу номер на мобильнике… Проходя мимо сестринского поста, услышала конец разговора Бобровского с медсестрой Таней:

– Танечка, держите, это мобильник Ивановой. Ей звонить не давайте, будут звонить родственники, сообщайте им о состоянии ее здоровья, но никаких разговоров, скажите, что это мое распоряжение. Дайте им мой номер, пусть мне звонят. И срочно Веру Михайловну вызовите в палату, у Ивановой тремор, надо купировать.

* * *

Катя зашла в палату, а мамочки сгрудились вокруг одной, которая раскладывала на одеяле диковинные карты ТАРО. Тоня, так звали мамочку-гадалку, сидела на кровати, делала расклад, гримасничала, ведя какой-то внутренний диалог с картами.

Неожиданно для других она не сдержалась и, схватившись за живот, воскликнула вслух.

– Ну, ты подумай, вот ведь паразит…

Другая мамочка, Катина соседка Алеся, спросила тревожно:

– Тоня, что случилось? Ребенок беспокоит?

– Муж беспокоит! – последовал ответ. – Уходила в больницу, просила его карнизы повесить. У меня аллергия на пыль, а там стены сверлить надо, так я его просила заняться карнизами, пока меня не будет. А он смотри ж ты, всю неделю проволынил, а на выходные, видать, с друзьями на рыбалку собирается.

После секундной паузы грохнул дружный хохот. Мамочки, перебивая друг друга, расспрашивали Тоню:

– Да с чего ты взяла? Может, он уже все сделал… Покажи, где там карниз на картах? И рыбалка…

Однако Тоню-Таро было не своротить:

– А то я не вижу! Ну ни о чем попросить нельзя.

Рассудительная Алеся попыталась разобраться в вопросе. Ей свойственно было добиваться правды и справедливости, шла речь о хитрой мачехе Кате Елистратовой или о предсказаниях Таро:

– Зачем ты раньше времени заводишься? Да еще на пустом месте. Сама себе что-то придумала. Ты ему для начала позвони хотя бы и спроси…

Тоня шлепнула ладошкой по раскладу:

– Да я и так все вижу, карты меня никогда не обманывают.

Катя тоже поинтересовалась:

– А что твои карты, прям вот так все и показывают?

Тоня подтвердила:

– Практически все. Только без фамилий.

* * *

Владимир Николаевич Бобровский зашел в ординаторскую, чтобы посоветоваться с коллегами по вопросу не то, чтобы профессиональному, не слишком злободневному, но в решении нуждающемуся. Веры в наличии, к счастью, не оказалось, а вот лучше Наташи, наверное, никто не знает Вериных вкусов, пожеланий, одним словом – «мечт»…

– Наташа, помнится, Вера говорила, у них ремонт идет полным ходом. Вот я и подумал: а что мы Стрельцовым на новоселье будем дарить?

Наташа думала одну двадцать пятую секунды, потому что ответила сразу:

– Фикус можно подарить.

– Неожиданно, – похвалил Бобровский. – Я фикус только в старом кино видел. Ах, да! В приемном покое доживает какой-то чахлый экземпляр.

Покачав укоризненно головой, Наташа пустилась в объяснения:

– Фикус – это символ семейного уюта. Они же очень красивые есть, в напольных кашпо. Говорят, фикус сохраняет лад в семье, укрепляет взаимную любовь, влияет на плодородие…

Владимир Николаевич задумчиво поднял брови:

– Мне виделось нечто более материальное. Время у нас, я так понимаю, еще есть. Но думать надо. Ты ее подруга, как-нибудь хитро выспроси: что бы их могло порадовать.

– Да все у них есть… – вздохнула Наташа. – А чего нет – то не подарим, как бы нам ни хотелось…

Бобровский прищурился:

– А знаешь, кое-какая идея у меня есть на этот счет…

– Ну, так поделитесь, обсудим, – теряясь в догадках, что это может быть за идея, сказала Наташа.

Но Владимир Николаевич решил напустить туману для пущей важности:

– Нет, идея должна вызреть. Я ее, так сказать, выносить должен.

Ирония Наташи сквозила в каждом слове:

– Только имейте в виду: девяти месяцев у нас уже нет! Осенью они окончательно переезжают.

Больше поговорить на эту тему не удалось: в ординаторскую вошла Вера Михайловна:

– Две мамочки, как сговорились, домой просятся. На все согласны, только бы пару дней в семьях провести.

– Из какой палаты? – робкая надежда, прозвучавшая в голосе Бобровского, была услышана и убита раз и навсегда:

Вера Михайловна усмехнулась:

– Не надейся, твоя любимая Иванова как раз просит ее оставить подольше, ни в какую домой не хочет возвращаться – до самых родов.

Наташа, глянув на Бобровского прежними глазами, вдруг сказала:

– Как я ее понимаю…

– Да, я тоже понимаю, – сказал он, – как ни странно это может прозвучать.

Пошел к дверям. Потом резко обернулся:

– Не в том смысле, что я домой не хочу. Просто она не притворяется: дома ей плохо. Бедная девчонка… И мальчишка тоже…

Вера посмотрела на него с интересом:

– В смысле, муж?

– В смысле, сын.

* * *

А в Катиной палате мамочки наперебой приставали к Тоне-Таро. Алеся, как-то вдруг поверив в провидческий талант Тони-Таро, упрашивала ее:

– А можешь посмотреть, что у меня дома сейчас? Муж мой дома живет или собрал ребенка и перебрался к маме? Меня когда в больницу увозили, он обещал, что справится сам, без мамочки.

Тоня невозмутимо тасовала карты:

– Тебе жалко, что ли? C бабушкой-то им по-любому лучше.

Алеся иронически скривилась:

– Ему, может, и лучше, а меня она потом год грузить будет, что ее сынок несчастный, некормленый, неухоженный, живет, как сирота. И если бы не она…

Тоня-Таро понимающе кивнула и разложила карты в виде какой-то сложной фигуры. Находя какую-то, ей одной понятную, последовательность, убирала одни карты, заменяя их другими… После нескольких серий перемены карт местами, Тоня замерла, мрачно глядя в расклад. И вдруг расслабилась:

– Да нет. Дом твой не пустой. Вижу тепло в нем, уютно.

Алеся тут же истолковала все по-своему:

– Значит, она сама к ним приезжает, в гости. Ну, уже хорошо.

Однако Тоня-Таро по-прежнему всматривалась в карточное каре. И увидела что-то еще:

– В вашей семье – крупное приобретение. У вас машина есть?

Алеся задумчиво переспросила:

– Стиральная? Швейная?

Тоня отрицательно покачала головой:

– Нет, автомобиль.

Мамочки переводили глаза с Тони на Алесю, с карт на Тоню, с Алеси на карты: никто не видел в загадочных мрачноватых картинках, нарисованных на черном фоне, ничего похожего на автомобиль.

– Есть старый «фордец». Ездит муж, но это машина свекрови.

Тоня с треском стукнула по карте с нарисованной башней:

– А я вижу, что она твоя и новая!

Контраст между изображением и толкованием был так велик, что Алеся, наконец, «прозрела» и потеряла интерес к гаданию:

– Ладно, Тоня, спасибо тебе… Хоть посмеялись от души.

Вслед за ней стали расходиться по своим местам и другие мамочки. Только Катя не спешила уходить. Она присела на краешек Тониной постели и тихо попросила:

– Тоня, а мне погадай?

За неимением другой клиентуры Тоня согласилась без лишних колебаний:

– Вопрос задай.

Катя пожала плечами:

– Ну, просто… Как все будет… Как в семье…

– Ну, давай… – и загадочные черные картинки стали ложиться, то как перевернутая пирамида, то как равнобедренная трапеция… Катя зачарованно смотрела на таинственный бумажный прогноз своей судьбы.

* * *

Наташа и Вера сидели в ординаторской, пользуясь минутами затишья, не спеша допивали чай. Наташа спросила:

– Какие планы на выходные?

Вера задумчиво посмотрела на свои руки. Маникюра в полном смысле слова эти руки не знали давно: только гигиенический.

– Придется дома субботник делать… – сказала она.

– Давай приеду, помогу тебе. Сашку прихвачу. Хочешь? – предложила Наташа.

Вера Михайловна посмотрела на нее с интересом:

– У вас все так серьезно? Вы встречаетесь?

Наташа ответила таким же интригующим взглядом:

– А что, это незаметно?

Вера пожала плечами:

– А как это можно определить? В ординаторской вы уже давно не целуетесь, в клизменной тоже не уединяетесь… Откуда мне знать?…

– Да вот отсюда и знать! – рассмеялась Наташа. – Потому и не целуемся, и не уединяемся. Потому что встречаемся! На работе – работа, а любовь – потом…

Недоверие сквозило во взгляде Веры Михайловны, брошенном искоса на Наташу:

– Ой, Наталья. Прямо, вот так и любовь?…

Наташа перестала смеяться и сказала серьезно:

– Нет, конечно. Если честно – не любовь. Это я о себе… Но, знаешь, он такой искренний, что думает, что чувствует – скорей рассказать, скорей обнять… А я не такая. Мне нравится…

Недолго помолчала. Потом сказала с легкой грустью…

– А вот Владимир Николаевич, похоже, влюбился. В Киру Алексеевну. Помнишь, я тебе говорила: она очень красивая. А ты ее не разглядела.

Вера выжидательно посмотрел на Наташу:

– Ну, положим, я и не разглядывала. А он… действительно влюбился? Не думаю.

Наташа тут же зацепилась за Верино сомнение. И не много ревниво, но с надеждой спросила:

– Откуда ты знаешь? А вдруг он голову потерял?… Эта Романова – женщина с загадкой…

Вера смотрела перед собой, размышляла:

– С загадкой? Ну да. Кто бы мог подумать, что такая солидная тетка ради дочери сама пойдет нянечкой. Другая бы проплатила ей палату, сиделок обеспечила, а эта – сама пришла. И заметь: не козыряла тут своими достижениями, пальцы не отгибала… Нет, умница, правда. А про него – точно знаю: голову он не теряет никогда. Вот уж кто – не мальчишка. Такие не влюбляются – любят.

На протяжении всего их разговора несколько раз скрипнула, открывшись на половину, дверь. Открылась – закрылась, открылась – закрылась… Наконец, в эту «вращающуюся» дверь заглянул Саша Сосновский. Выразительно глянул на Наташу, но не решился начать разговор при Вере. Наконец, не выдержал. Решительно распахнул дверь…

– Наталья Сергеевна! Ну что же вы?! Вас уже целый час ждут! Вы обещали… Проконсультировать.

Наташа отставила чашку с остывшим чаем, посмотрела недоуменно:

– Кто ждет? В одиннадцатой, что ли? Все нормально вроде было…

Сосновский посмотрел на нее, как на инопланетянина:

– Это называется – заработались! А пациенты ждут. А пациенты волнуются. А им, в их положении, волноваться никак нельзя. Правда, Вера Михайловна?

Вера покачала головой, якобы с пониманием:

– Ни в коем случае! Идите, Наталья Сергеевна! Консультируйте. А то, не ровен час, консультация сорвется. А вы же у нас главный консультант по консультациям, да, Саша?

Наташа была по-прежнему на своей волне, поэтому проигнорировала Верину иронию, да и не вдруг раскусила Сашкин подвох:

– Голова к концу дня кругом. Какая консультация? Иванова, что ли, опять хандрит?…

* * *

Наташа и Сосновский шли по коридору. Наташа хотела было войти в одиннадцатую палату, но Сосновский покачал головой – нет, не сюда. Наташа набрала уже хорошую скорость, чтобы дойти до конца коридора… Однако, оказавшись напротив комнаты, которую делила с сестрой-хозяйкой Прокофьевна, Саша произвел какой-то хоккейный прием, буквально втолкнув туда Наташу. И уже там обнял ее.

– Так, Саша, какого рода консультация тебе нужна? Пациент, я так полагаю, ты? – спросила Наташа, пытаясь между поцелуями глянуть в сосновские бессовестные глаза.

– Я – пациент! Я – больной. НЕИЗЛЕЧИМО, – счастливый от близости Наташи Сосновский шептал ей на ухо: – Я хронически влюблен. Постоянные рецидивы! Войдите в положение, доктор! Пожалуйста…

Кто бы мог подумать: какие ловкие руки могут быть у начинающего хирурга – и обнять, и халат расстегнуть, и по бедру скользнуть нескромно… А вот это уже лишнее. Наташа стала взывать к рассудку:

– Сашка, а ну-ка, пусти! В роддоме, между прочим, детей рожают, а не делают!

Испугать Сосновского не удалось – он просто выразил недоверие высказанному тезису:

– И где же тут логика, Ната?…

Наташа шлепнула его по рукам и по губам:

– Мальчишка!

На что Сосновский ответил не вполне адекватно:

– Обязательно!

Любимая женщина отстранилась:

– Что – обязательно?…

И тогда долгий поцелуй Наташи и Саши положил конец долгим разбирательствам.

* * *

Если бы влюбленные чуть-чуть напрягли слух, то до их ушей наверняка донеслась бы задушевная песня «Серебряная метель» в свободной интерпретации санитарки Прокофьевны. Если бы услышали песню – поняли бы, куда она идет, и сбежали бы из каморки за секунду до прибытия… Так ведь нет: опоздали. В комнату сначала ворвались звуки куплета: «Вино ему тогда головушку вскружило…», затем степенно зашла певица. Деликатно отвела глаза, аки посохом, громко стукнула шваброй и только потом тихонько закрыла дверь от посторонних глаз…

Наташа укоризненно посмотрела на Сосновского. Тот покаянно склонил голову. Наташа дернула его за ухо:

– Мальчишка…

…и решительно вышла в коридор, поправляя прическу. Пошла в ординаторскую, ни разу не оглянувшись. А Сосновский стоял, глядя ей вслед, и счастливо улыбался. Откуда-то издалека доносилась лирическая песня Прокофьевны…

* * *

Катя тревожно вглядывалась в карточный узор. Что скажет ворожея?

Тоня-Таро не выказывала признаков тревоги за ее судьбу:

– Ну, что, девочка. Все будет хорошо. Дом у тебя большой, и будет у вас прибавление в семействе… Хм, ну это и так понятно… Но не всегда была такая тишь-гладь и божья благодать. М-мм… В общем, все будет хорошо!

Катя заглянула в разложенные загадочные картинки:

– Так много карт, а ты так мало рассказала. А поподробнее можно?…

Тоня покачала головой:

– А вот и подробности: дом у тебя богатый, но раньше в нем было… Как бы тебе объяснить – пять перевернутых кубков – это… Негармоничные эмоции. Потери, огорчения… И вот еще… «Башня»: это шестнадцатый аркан. Это очень важно. Сейчас я тебе объясню: устаревшее, отжившее рухнуло и уже не возродится. Я бы так сказала: вы входите в будущее под грохот обломков прошлого!

Катя улыбнулась:

– А покажи, где хорошо?

Тоня широким жестом показала на карту с интересной картинкой: в солнечном кругу обнаженные фигурки мужчины и женщины:

– Вот! Лучшая карта – «Солнце»! Тихое счастье, стремление к свету, долгожданная радость…

Катя с симпатией посмотрела на голышей в круге солнца:

– Это я с мужем?

Но гадалка не спешила с таким простым выводом, напротив:

– Знаешь, это, вообще-то, символ чего-то юного, нарождающегося…

Кивнула Катя: до нее дошел смысл гадания!

– Ясно. Это дядя и племянница. В смысле, сын и внучка…

Тоня глянула на Катю с уважением:

– Оригинально трактуешь. В общем, все будет хорошо. Ну, честно – лучше не бывает.

У мамочки Алеси, которой гадали чуть раньше, пронзительно зазвонил телефон.

– Да? Слушаю тебя… Да что ты… Мама, говоришь? Но я вообще-то знала. Откуда? УЗИ показало!

И начала смеяться. Увидев, что все на нее смотрят, объяснила:

– Чудо какое-то! Муж сказал, что его мама денег добавила, завтра он едет кредит оформлять на новую машину…

– А? Говорила же я! – Тоня-Таро торжествовала победу. Не прошло и пяти секунд, как к ее кровати дружно устремились остальные мамочки…

* * *

Владимир Николаевич Бобровский собирался уходить домой, неторопливо шел по коридору отделения и, как Мороз-Воевода, обходил владенья свои.

Какая-то мамочка вела запоздалый разговор с мужем, прислонившись к стенке…

Дверь, ведущая в палату, полуоткрыта…

Прокофьевна, стоящая возле палаты Нины, тихо переговаривалась с медсестрой Светой.

– Эта Несмеяна, из одиннадцатой палаты, доплакалась-таки до спазмов… Успокоительное капаем теперь. В отдельную положили.

– Да уж, капризуля – так капризуля, – неодобрительно проговорила Прокофьевна. – Чуть что: где завотделением?… То – не так, это – не этак. Муж не угодил, мать плохая… Всем недовольна, весь мир против. Ну, и что?

– Что-что? Прокапаем, может, плакать перестанет…

Прокофьевна с осуждением покачала головой:

– Вот бывают же такие девки крученые, честное слово…

Нина услышала этот разговор и нахмурилась: портрет Несмеяны – это вылитая Катя. Она встала с кровати, надела тапочки и пошла, набирая скорость, в палату Кати. Заглянула в нее.

А та как раз переворачивалась на другой бочок. Темный силуэт в дверях привлек ее внимание:

– Нина, это ты?

– Я, – она стояла против света. Но даже по голосу было ясно: улыбается.

– А чего ты пришла? – справилась Катя.

Нина подошла поближе и, не дожидаясь разрешения, села на кровать к Кате:

– А я услышала, что капризулю какую-то под капельницу положили, со спазмами… Не дай бог, думаю, Катя…

Катя поуютнее легла на своей кроватке:

– Нет, все в порядке со мной. Иди, спи.

– Пойду, – сказала Нина, подоткнув ей одеяло, – пойду.

Катя вдруг ясно вспомнила это ощущение, когда мама так же подтыкала одеяльце и еще целовала ее на ночь. Нина в матери никак не годилась, но Кате почему-то очень захотелось, чтобы сейчас ее, как маленькую, поцеловали перед сном. Но слова на эту тему никак не рождались, да и чувства-то еще не совсем определились… Поэтому Катя сказала только вот что:

– Завтра к тебе зайду, хорошо?

– Ладно… Спокойной ночи… – ответила Нина.

Перед тем, как ей плотно закрыть за собой дверь, Катя спросила:

– Как там наш дядя?…

И Нина засмеялась:

– Самых честных правил! Постараюсь, чтобы не занемог…

– И я тоже постараюсь… – ответила Катя, уже засыпая…

* * *

Тревожная Галя, кровать которой была прямо напротив выхода, не спала и смотрела в коридор. К руке была присоединена трубка, стояла капельница…

Мимо проходил Бобровский, хотел прикрыть дверь, но заметил, что Галя смотрела на него. Вздохнул, зашел в палату, присел на край ее кровати…

– Ты почему не спишь? Малышу твоему пора отдыхать.

– Владимир Николаевич, спасибо вам, – Галя всхлипнула, Бобровский напрягся, – за то, что вы есть, спасибо.

– Ну что ты! Давай засыпай. Мне еще в приемный покой нужно спуститься… Все, спи, Галя… Нет, нет, не плачь… – чуть ли не прикрикнул он, заметив, что Галя начала тихо плакать.

– Нет, правда. На меня дома вот, как вы, никто не смотрел.

– Это как же, Галя? – усмехнулся Бобровский.

– C состраданием…

Все. Терпение кончилось. Сейчас начнет себя жалеть, до слез… И Владимир Николаевич начал сеанс психотерапии:

– Ну, ты скажешь. С состраданием. Начнем с того, что сострадать тебе нечего. Радоваться нужно: будешь мамой, как только малыша в руки возьмешь, все твои проблемы и переживания испарятся, ты их перестанешь замечать. Главным будет он! А мама с мужем помирятся, малыши, они, знаешь, какие народные дипломаты!.. Всех мирят.

Галя все же пустила новую партию слез:

– Вы просто сами не знаете, какие у вас глаза. Вы добрый, вы заботливый, вы все понимаете. С вами так спокойно…

Каким-то шестым чувством Бобровский понял: сейчас последует признание в любви. Встал, направил стопы на выход:

– Вот и славно, а теперь спать.

Бобровский вышел, тихо прикрыл дверь палаты Несмеяны…

* * *

Наташа и Сосновский долго препирались, как им добираться до Наташиного дома: в метро с пересадкой или в такси. Из соображений экономии, надо было бы ехать в метро. И именно поэтому Сашка вызвал такси к подъезду клиники, а вот сейчас они почти приехали по нужному адресу…

Наташа руководила водителем:

– Теперь направо. Восьмой подъезд. Здесь остановитесь, я выйду. Спасибо! До завтра, Саша!

Сосновский споро выскочил из такси и открыл дверцу с той стороны, где сидела Наташа.

– Приехали… Выходи, пожалуйста, Наташа. – Саша набрал полную грудь воздуха и сказал громко и торжественно: – Выходи за меня замуж, Наташа!

Наташа замерла: сидела, не шевелясь. Посмотрела на Сашу. В наступившей тишине было слышно, как тикает счетчик такси и пыхтит недовольно таксист.

Он-то и прервал молчание:

– Ну, вы даете, ребята!.. Заказ свадебного лимузина 222185, круглосуточно. Горько, что ли?

Машина развернулась и, в нарушение действующих правил, празднично посигналила на прощанье. Саша и Наташа стояли у подъезда, обнявшись.

* * *

Доктор Бобровский сидел за столом в своем кабинете и говорил по телефону «специальным» шпионским голосом.

– Юстас – Алексу. Строго секретно, весьма срочно. Повторите маршрут следования!

В трубке раздался прелестный женский смех, а затем:

– Да, шеф! От объекта номер 1 «центральный вход», двигаюсь строго на юго-запад. Пятьдесят шагов. Так… У объекта номер 2 «гардероб» называю пароль: «Бобровский».

Бобровский спросил строго:

– Отзыв?

– «Проходите, пожалуйста!» – засмеялась женщина.

– Не перепутайте! Затем?… – сторожил Бобровский.

– Ничего я не перепутаю. Конечный пункт – объект номер 3, с конспиративной вывеской «Заведующий отделением патологии Бобровский В. Н.». Так?

Бобровский хмыкнул:

– Именно так: Бобровский В. Н.! Даю вводную: передвигаться только в спецодежде. Цвет – белый. Это важно! Повторите!..

…Разговаривая по телефону, Кира Алексеевна собирала большую сумку с едой, термосом, теплым свитером…

– Связь прервана? – спросил Бобровский.

– Ни в коем случае! – закричала Кира. – Стучу условным стуком, открываю дверь объекта номер 3, вхожу. Говорю: «Владимир Николаевич, разрешите полить цветы и вымыть пол! У вас урна полная!»

– Ну, нет, – воспротивился хозяин кабинета, – так не пойдет! Операция «Свидание» под угрозой провала! Пароль назван не точно!

Кира растерялась:

– Так! Сейчас-сейчас, вспомню… Вот! «Полставки нянечки отделения патологии еще вакантны?» И сразу обнять. И поцеловать.

– Вот! Правильно! – с облегчением отметил Бобровский.

Кира продолжала играть:

– Подожди, а отзыв?

А вот Бобровский говорил вполне серьезно:

– Отзыв будет… Еще какой отзыв…

* * *

Спустя полчаса Кира вышла из машины. Стояла и какое-то мгновение смотрела на больницу, которая так круто изменила всю ее жизнь. Вернула ей дочь. Обещала внука… И много еще чего обещала впереди!

Кира подошла и открыла дверь. Эта дверь никогда не была закрыта.

Глава одиннадцатая

Что? где? когда?

…Вера Михайловна уже облазила все полки стеллажа, друг за другом обследовала все ящички своего стола, пытливо посмотрела в потолок, но… Справочник испарился. Вера вернулась к стеллажу: где-то он же должен был стоять… Открылась дверь, в ординаторскую вошла энергичная и свежая, как девушка из рекламы, Наташа.

– Привет, Верочка. Потеряла что-то?

Вера отошла от стеллажа:

– Да, никак не могу найти справочник-классификатор по гистологии.

– По-моему, его Бобровский позавчера забрал. На пять минут, как всегда. Ну и не вернул, конечно, как обычно. Я видела: у него уже целая библиотечка из наших справочников и классификаторов.

– Я даже подумать на него не могла: у него же их и правда, вагон… Что ж, пойду изымать законное имущество. Библиофил!

* * *

Бобровский сидел за своим столом в какой-то странной задумчивости. Вера зашла и застала на его лице блуждающую улыбку…

– Здравствуйте, Владимир Николаевич, – приветливо обратилась она к завотделением. – Судя по поэтическому выражению вашего лица, вы только что перечитывали свои любимые фрагменты справочника-классификатора по гистологии, не правда ли?

Бобровский крутанулся на своем кресле, не глядя, протянул руку к полке и достал нужную книгу:

– Вера… Какая проза: гистология… Да, я взял справочник. У вас их два. Зачем вам два? Вы же не будете его с Наташей, как клавир, на два голоса читать?

Вера подняла брови:

– Слушай, мне это нравится! У нас, действительно, когда-то их было два! До тех пор, пока ты один не стянул, а потом посеял на курсах повышения квалификации.

Ничто не могло разрушить лучезарного настроения Владимира Николаевича:

– Хм. Пусть так. Я посеял, а из него выросли побеги добра… Кто-то пожнет. Ты сомневаешься, что ли? Кто-то же его нашел и читает до сих пор. Использует его на благо…

Вера махнула рукой:

– Ты – начальник, я – не прав. Все, некогда. Пошла работать. Сегодня двоих выписываем, а поступило четверо.

– Пятая на подходе, – информировал Владимир Николаевич.

– Предчувствие? – спросила Вера.

– Интуиция, – подтвердил Бобровский.

* * *

Вера Михайловна зашла в двенадцатую палату:

– Здравствуйте, девушки! Чем сегодня порадуете? Начнем с вас… Козельцева.

Села на краешке кровати, достала слуховую трубочку…

– Ну и как, по-прежнему икает после яблок?

Мамочка Козельцева кивнула:

– Икает и толкается. Мне даже кажется, он специально толкается, потому что яблоки кислые. Вот только съем – через силу, и тут же начинается…

– Предложите ему сухофрукты. Но тоже – наши: сушеные яблоки и груши. Ему понравится.

* * *

Вера столкнулась в коридоре с Наташей, тормознула подругу и сказала:

– Слушай, волнуюсь – страшно… Сережка с вечера с мужиками уехал на рыбалку и до сих пор не отзвонился.

Наташа пожала плечами:

– Может, там связи нет?

Вера задумчиво кивнула:

– Да, это летом бывает. Когда большой водоем, тогда вода как-то экранирует… Сигнал отражает.

Верочка посмотрела на Наташу жалобно, но той версия очень понравилась:

– Вот, молодец, «рыбачка Соня как-то в мае»! Он же не один, да? Кстати, они рыбачат с берега или с лодки?

– А я не знаю, – удивилась Вера осведомленности подруги.

– Я про рыбу много знаю, у меня отец – любитель.

Вера покосилась на Наташу:

– Ну, а я не знаю. Мне еще только рыбалкой осталось заняться для полного совершенства. А я ремонт делать умею косметический. В смысле, в квартире. Роды принимаю. Сальсу танцую. А рыбу я вообще речную не люблю!..

* * *

Бобровский стоял рядом с врачом приемного покоя, нервно постукивал по столу карандашом. Врач вопросительно смотрел на него снизу вверх.

На кушетке сидела уже одетая пациентка и переводила тревожный взгляд с одного врача на другого.

Владимир Николаевич, поймав этот тревожный взгляд, высказался, наконец:

– Так, ну что. Формально я, конечно, могу направить мамочку в «шестерку», по месту жительства. Но могу оставить у себя, в конце концов, «скорая» привезла и привезла… Тогда что?

Врач переспросил:

– Тогда что?

Бобровский потер виски:

– Когда у нас Дворник возвращается?

Коллега перевернул листки календаря на столе:

– Да через пару дней где-то. Да, вот – двадцатого.

Завотделением патологии еще раз зорко глянул на мамочку, но разговаривал по прежнему с врачом:

– Ладно. Положим и будем ждать Дворника. Оформляйте.

Мамочка, заметно волнуясь, спросила, переводя взгляд с одного врача на другого:

– Извините, а дворник при чем? Если у меня случай трудный, дворник-то при чем?…

На этот вопрос врач приемного усмехнулся, а Бобровский развел руками:

– Вот, не повезло завкафедрой перинатальной хирургии с фамилией. По его талантам ему фамилия Академиков бы подошла. Но уж как есть, так есть. Дворник Илья Наумович!

У него зазвонил телефон. Бобровский еще раз показал жестом врачу, чтобы оформляла роженицу, и вышел из смотровой. В вестибюле он подошел к окну и увидел, как въезжает во двор машина Киры Романовой. И пошел встречать вновь прибывших…

Первой из машины вышла Кира Алексеевна, одетая почти так же, как в день их первой встречи, – в джинсы, легкий коттоновый свитерок… Легонько чмокнув ее в щеку, Бобровский протянул руку, и из машины осторожно вылезла совсем кругленькая Даша:

– Молодец, девчонка… Сама пришла… Умница. Все, Кира, ты можешь дальше ехать по своим делам.

Кира Алексеевна как-то не готова была к такой скорой «командировке»:

– Володя, все мои дела – тут. Мы рожать приехали.

Бобровский, никогда не упускавший случая пошалить, легонько обнял ее за талию, интимно прошептал на ухо:

– Кира Алексеевна, что касается вас лично, мы обсудим отдельно и не сейчас… Ну, неудобно как-то при дочери…

Даша начала смеяться:

– Не смешите меня, а то я рожу сейчас тут вам, прямо на газон…

– Э, э! Ты нам родишь планово, завтра с утра. Кира Алексеевна, еще какие-то вопросы есть?

Кира, уперев руки в бока, сказала руководителю медицинского подразделения:

– Да целая куча у меня вопросов к вам, Владимир Николаевич…

А он и тут не растерялся:

– А у меня ответов целый грузовик с прицепом. Но я сейчас на работе, если вы заметили. Вот, беременную принимаю…

Даша переводила улыбающиеся глаза с матери на Бобровского и обратно. Ей так нравилось, что эти двое ведут себя, как влюбленные подростки, – подкалывают друг друга, легонько толкаются, нежно кусаются… Еще не привыкли друг к другу, еще не нарадовались своей любви. Даша сказала:

– Ну ты, мама, уже на работу сюда не устраивайся, ладно? Я уже сама справлюсь…

Владимир Николаевич обнял девушку за плечи, прихватил ее небольшой багаж:

– Мы справимся! Пошли, Дашуня…

* * *

Сосновский стоял у Наташиного компьютера, грудью навалившись на хрупкую спину Наташи, рукой обхватив ее плечики, и всячески мешал ей работать: читал архивные записи, сверяясь с новыми показаниями анализов Даши Романовой. Он уже нажал кнопку на принтере, когда у Веры Михайловны, наконец, зазвонил телефон. Она с прояснившимся лицом заговорила, почти закричала в трубку:

– Сережа! Ну, так нельзя! Я уже с ума чуть не сошла! Ты же не в Карелию уехал, правда?

Слышно было отвратно. Вера нахмурила брови, вслушиваясь в голос мужа, прорывающийся сквозь помеху:

– Победный клев? Господи, подледный лов? А где там лед? Мама… Здесь бедный клев? Прикорнули? Где? А – прикормили… Да, слышно плохо! Да это неважно, дома расскажешь… Главное, все в порядке… Ни черта не слышно!.. Сережа!

Вера с ненавистью посмотрела на телефон:

– Ну вот, опять – «временно недоступен»… Они на другом берегу прикормили, на анисовое масло. А там, куда приехали сразу, очень бедный клев. Давайте стресс снимем – кофе попьем, – она подошла к умывальнику, чтобы набрать воду в чайник.

Сосновский, выразительно указав подбородком на Веру Михайловну, сказал Наташе с выражением:

– Вот оно, счастье! Жена не только в курсе тонкостей летнего лова, но и беспокоится за мужа. Семья… Как красиво звучит, не правда ли, Наталья Сергеевна?

Саша расставил кружки, Вера Михайловна заварила кофе. Наташа, вернувшись к своей «письменной работе», взяла чашечку из ее рук:

– Не правда ли…

Склонившись к Наташиному уху, Сосновский проговорил – конспиративно, вполголоса:

– Надо поговорить.

Наташа ответила в тон:

– Надо дописать и отдать. Бобровский срочно потребовал. Мы его утром на хищении справочника по гистологии взяли, а он нас на отчетности подловит. С него станется…

Вера, расслабившись после звонка мужа, сидела в кресле, вытянув вперед ноги:

– Просто день такой. Может, магнитные бури? Я себя чувствую неважно. Перенервничала… Спала плохо, – и вдруг стукнула ладошкой по коленке, – вот не люблю я его рыбалку! И рыбу речную тоже не люблю. Она мне вся лягушками пахнет.

Наташа поднялась из-за стола:

– Все. Готово. Пойду, отнесу на подпись Бобровскому.

Саша проводил ее глазами и сказал невесело, без обычного своего стеба:

– Да что это такое? На всех у нее время есть, а на меня минутки найти не может.

Вера улыбнулась:

– Ну, Саш, не прибедняйся: хоть минутка – всегда у нее находится. Каждые полчаса, по моим наблюдениям.

– А если мне нужна вся ее жизнь? – неожиданно серьезно спросил Саша.

И Вера Михайловна с уважением посмотрела на этого серьезного и очень перспективного молодого человека:

– Предложи ей свою.

* * *

День пролетел в хлопотах и заботах. Бобровского вызвали на консилиум в оперативную гинекологию, где он плавно влился в операционную бригаду. Наташа не знала ни минуты покоя, потому что по всем вопросам коллеги, за неимением Владимира Николаевича, обращались к ней. Вера пыталась систематизировать накопившуюся документацию, но плохо себя чувствовала, и поэтому все валилось у нее из рук. Она списывала это на бессонную ночь, проведенную в тревоге за мужа.

Решив все организационные и частично хозяйственные вопросы, Наташа вернулась в ординаторскую и застала живописную картину, композиционно напоминающую «Девочку с персиками» Серова.

Вера Михайловна сидела за своим столом и с улыбкой смотрела на букет, стоящий перед ней. Смуглая, круглолицая и светлоглазая, она положила перед собой свои красивые руки. Букет состоял из разных, белых, розовых и красных роз, и выглядел как произведение искусства.

– Кто это тебе принес? – спросила очарованная Наташа.

– Это не мне, – лирическим тоном произнесла Вера. – Мне муж опять позвонил и сказал, что анисовая прикормка сработала. И что он везет мне четырнадцать разнокалиберных акул. В смысле: лещей, щук, еще какого-то крокодила пресноводного… Меня прямо тошнит от всего этого.

Вера встала и отошла к окну. Добавила:

– Кстати, от роз этих – тоже почему-то тошнит. Они же не наши, а голландские. Чем их там поливают?… Анисом, что ли? Это тебе Саша принес.

– Мне?

Вера даже реагировать не стала на ее удивление, просто кивнула:

– И меня попросил уйти. Но я дежурю, поэтому только выйду. Ты не против? В коридор… – и вышла.

… Но Саша все не возвращался. Наташа пригляделась: на одной из роз висело на ленточке привязанное кольцо. Наташа посмотрела на него, наклонив голову, и улыбнулась. А потом сняла с ленточки и надела на палец. Оно оказалось ей впору…

Наташа подождала еще какое-то время, полюбовалась блестящим колечком, а потом выглянула в коридор… И увидела, как к ней идет по коридору, на ходу включая вечернее освещение, улыбающийся Саша…

* * *

Санитарка Прокофьевна озабоченно смотрела на Веру: всегда такая цветущая, она выглядела усталой.

– Верочка, ты бы заменилась, вон, хоть с Наташей, пока она здесь. Попроси, не откажет. Девушка свободная, незамужняя…

– Это ненадолго, – с улыбкой, вполголоса, сообщила Вера и приложила к губам палец: «Тс-с…»

Елена Прокофьевна прикрыла по-старушечьи рот рукой:

– Да что ты…

– Да, ничего страшного, – продолжила Вера, – полежу на диванчике, отойду. Слава богу, Сережа объявился. Еще рыбы наловил. Она мне уже снится!

Прокофьевна как-то странно отвела глаза в сторону, а потом посмотрела на Веру с новым интересом:

– В каком это смысле снится?

Вера пожала плечами:

– В прямом! Сплю и вижу. Честное слово, так перенервничала… Под утро снится мне большой зеркальный карп… Рот открывает, но, естественно, ничего не говорит… И пузыри.

Она даже показала, как именно открывал рот карп: а… Самой ей показалось, что очень похоже.

Прокофьевна, ахнув, заговорила-запричитала:

– Вера Михайловна… Акушер-гинеколог высшей категории… И не знаешь, почему рыба снится?… В институте не проходила?

– Прокофьевна, не пугайте вы меня! Рыбу – не проходила, – хотела было отмахнуться от старушки Вера, но та зацепила ее за рукав.

– А давай любую мамочку спросим, давай?

Обе одновременно повернули головы и заметили плавно гуляющую по коридору мамочку, болтающую по мобильнику:

– Доча, иди-ка к нам. Ну-ка, у нас тут интеллектуальная игра «Что? Где? Когда?», нужна помощь зала, – со смехом попросила Прокофьевна.

Мамочка, увидев, что приглашает врач, отключилась от разговора и подошла ближе:

– Я вас слушаю.

Прокофьевна сделалась серьезной, как ведущий популярной игры:

– Вот-вот, слушай. К чему женщине рыба снится?

Мамочка, пожав плечами и мило застенчиво улыбаясь, ответила:

– Значит, беременная женщина. Это все знают…

Вера подняла брови и опустила ресницы… Календаря под рукой не было, но…

– Ну?! Что я говорю?… – торжествующе провозгласила Прокофьевна, глядя на произведенный эффект.

А Вера Михайловна сказала тихо:

– Ой, мамочки!.. – и пошла дежурить.

Content

Юлия Лешко
Мамочки мои… или Больничный Декамерон
Роман

…Мы – мамочки!

Глава первая Близнецы

Глава вторая Трусишка зайка серенький…

Глава третья «Ода к радости»

Глава четвертая «Буслы прилетели!»

Глава пятая Плюс-минус один день

Глава шестая Солнце в городе

Глава седьмая Развод и девичья фамилия

Глава восьмая Теория парных случаев

Глава девятая Единственный мужчина

Глава десятая «Горя бояться – счастья не видать»

Глава одиннадцатая Что? где? когда?