Джефферсон П. Свайкеффер

Паутина будущего

Эта книга посвящается Мэри Энн Майерс, Кэрол Марке и Джану Руффу, которые, зная разницу между попыткой достичь успеха и самим успехом, тем не менее поощряли мои попытки; а также Бобу Туру из «Чоппер 1070», герою Лос-Анджелеса, репортеру, летающему по свету, чтобы спасти чьи-то жизни.

Если я займу часа три у Вечности, должен ли я потом вернуть их ей?

Если я дам взаймы Вечности три часа, то смогу ли получить их обратно, когда мне это будет нужно?

Борец с концепцией временных зон, впервые путешествующий по миру.

Где-то там всегда день. Всегда приходит рассвет. Я посылаю его тебе, я смотрю в окно и вижу, как светлеет восток. Я уже вижу деревья. Приходит день. Потребуется время, чтобы доставить его тебе, но этот день будет твой.

Роберт Бишон

Глава первая

Тихонько насвистывая, Мэддок О'Шонесси шел по тропинке. Утро было холодным, даже очень холодным, так что при каждом выдохе из его рта струился пар, своей оживленностью совершенно отличающийся от холодного неподвижного утреннего тумана. Холод щипал его за нос, каждый вдох был словно шлепок по сознанию. Окружавший его туман превратил пейзаж в череду бесформенно громоздящихся друг на друга очертаний неясных фигур. Когда воздух бывает таким холодным, как сейчас, человек при каждом выдохе ощущает себя живым существом.

В столь ранний утренний час его бодрствование разделяли только деревенские лошади и куры. Лошади нервно заржали, ожидая, что он впряжет их в повозку или коляску.

— Отдыхайте, отдыхайте, — весело сказал он, обращаясь к пони, дрожащим от возбуждения в своем пахнущем травой загоне. — Сегодня для вас работы нет.

Жаль, конечно, что он не догадался прихватить для них какое-нибудь угощение из кухни его хозяйки. Но ничего, в следующий раз.

Скоро последний из каменных домов на его пути исчез так же быстро, как появился. Совсем недалеко впереди была река. Он не то чтобы замедлил шаги, но почему-то стал обращать на них внимание. Река, в ней был холод, смертельный холод, совершенно отличающийся от холода зимнего воздуха. Еще не прошло года с тех пор, как река потребовала себе очередную жертву, которой оказался юноша, шедший утром вдоль берега поудить рыбу.

Так же шел сейчас Мэддок, которого, правда, юношей назвать было нельзя. Несколько тяжеловатая походка, в которой чувствовалась основательность, а также исходящие от него спокойствие и непринужденность свидетельствовали о первых, едва заметных признаках перехода к пожилому возрасту. Цвет его волос был по-прежнему черен, как вода в реке, черен, как лес… пожалуй, лишь легкая дымка окутала его волосы, как утренний лес. Улыбался он по-мальчишески радостно, открыто, весело; морщины в уголках его глаз были следствием частого искреннего смеха, а отнюдь не гнева и раздражения. Его сложенные трубочкой губы громко высвистывали джиги и веселые шотландские рилы; если это могло разбудить кого-либо из заспавшихся обывателей, то какое ему было до этого дело? Он был совершенно не в силах удержать эти рожденные в его сердце и просившиеся наружу песенки.

Впереди и справа от него был лес, словно змея, извивавшийся вниз с вершин холмов к реке, как будто для того, чтобы напиться воды. Подчиняясь порыву, он свернул и пошел к лесу по лежащему под парами общественному пастбищу. Здесь не было тропинок, а встречавшиеся ему следы были оставлены скотом, а не людьми. Его сапоги плавно погружались в мягкий сырой суглинок. Штаны и полы пальто слегка намокли. То и дело ему приходилось поднимать свой шест и ящик с рыболовными принадлежностями, чтобы не задеть сырую высокую траву.

Сегодня он решил порыбачить с лесного берега, хотя обычно предпочитал делать это с противоположного, где раскинулись широкие луга. Нужно было сбить рыбу с толку.

«Всегда мы боялись этих лесов», — подумал Мэддок, входя под тяжелые мокрые ветви деревьев и почувствовав, как изменилась почва под его тяжелыми сапогами. В то время как в поле земля пружинила, ноги погружались в примятую траву, как в подушку, здесь в лесу под ногами было более мягко и скользко. Между сплетенными корнями деревьев, выходящими на поверхность, виднелись многочисленные камни.

А какие здесь росли деревья: с широко распростертыми ветвями, растущими из огромных черных стволов. Это был дубовый лес; листья с деревьев в основном уже упали на землю и образовали скользкую слизистую массу под башмаками Мэддока. Те немногие высохшие листья, что продолжали висеть на ветках, видимо, вовсе не собирались падать до той поры, пока их весной не столкнут на землю свежие молодые листочки.

Мэддок то с трудом карабкался вверх по извилистым лесным тропинкам, то снова спускался вниз. Он уже чувствовал запах воды, одновременно и свежий, и слегка гнилой, промозглый и в то же время насыщенный различными оттенками. По мере того как Мэддок спускался вниз, воздух становился все холоднее и холоднее.

Теперь уже он шел осторожно, опасаясь слишком приблизиться к краю не очень хорошо знакомого берега. Довольно долго он стоял на верху обрыва и смотрел вниз на несущуюся всего в нескольких футах от него воду. Противоположный берег с густым частоколом деревьев казался недостижимым и навечно отделенным от Мэддока ледяным потоком. Белые пенистые шапки плясали на поверхности воды, словно блуждающие огни; течение казалось устрашающе быстрым. Звук плещущихся о камни и берег волн, отражающийся от стены деревьев, растущих на другом берегу, действовал на Мэддока успокаивающе. Это был приятный шум, словно звук водопада, или порывов ветра, или сотен голосов, мирно толкующих о чем-то.

Мэддок решительно кивнул головой, расстелил небольшую подстилку и приступил к рыбалке — делу, которое он знал и любил. Из кухни своей хозяйки, миссис Фланнэген, он прихватил немного теста и сейчас насадил маленький кусочек на крючок. Забросив его в воду, он стал ждать.

Может быть, это была леность; может быть, просто медлительность. Во всяком случае, с помощью рыбалки он доставлял в дом свою скромную долю еды, что обеспечивало ему сравнительно спокойную жизнь. Откинувшись назад под прикрытие холодного, черного дерева, Мэддок позволил себе расслабиться. «Наверняка, — подумал он, — простой смертный в такие минуты становится ближе к праотцу Адаму. Пахать землю, конечно, занятие прекрасное — оно кормит людей. Но, — размышлял Мэддок, глядя, как воды относят вбок леску с поплавком, — пахать землю — это работа».

Шел час за часом, но дневной воздух не теплел. Более того, становилось все прохладнее. Мэддок снова и снова шевелил леску, и к полудню его терпение было вознаграждено. Сонливость слетела с него, когда он почувствовал, что леска сильно натянулась. Он мгновенно сел, скрестив под собой ноги, начал бешено крутить катушку. От усердия он даже высунул кончик языка; по натяжению лески он понял, что на крючке сидит достойная награда. Только бы вытащить ее на берег…

Он тянул на себя плавно и уверенно; чувствовался многолетний опыт. На крючке сидит рыба — в этом он был уверен. Рыба была сильна, но Мэддок был не слабее и гораздо искуснее.

Борьба, со стороны напоминавшая сражение двух эпических героев, тем не менее продолжалась всего несколько минут. Мэддок продолжал умело травить леску и наконец вытащил на берег толстого розового лосося, длинного и блестящего; рыба глотала ртом воздух и вовсю работала жабрами.

Он уже чувствовал запах жареной рыбы; слышал, как она шипит и потрескивает на сковородке. Он ощущал вкус перца и укропа, которыми миссис Фланнэген всегда пользовалась в качестве приправы.

«Вот это удача», — подумал Мэддок, укладывая драгоценную рыбу в специальную корзину. Действительно, удача! Взглянув опытным взглядом на небо, с самого утра серое и промозглое, Мэддок оценил вероятность дождя. Похоже, что она была весьма мала. Тем не менее небо ему сегодня не нравилось. Его цвет напоминал цвет рыбы, но не живой, розовой, которую он только что поймал, а дохлой макрели или выброшенной на берег сельди. Нет, сегодняшнее небо ему решительно не нравилось.

Однако день только подходил к середине и клев был хороший. В конце концов, Мэддоку и дождь был не очень страшен. Наслаждаясь чувством ожидания следующей добычи, он налепил кусочек теста на крючок и забросил его далеко от берега.

* * *

Остаток дня прошел безрезультатно. Убаюканный монотонным шумом реки, Мэддок не уделял должного внимания своей снасти. А может быть, рыба, наученная горьким опытом своей подруги, стынущей в плетеной корзине, старалась держаться подальше от соблазнительного крючка. Так или иначе, но клев совершенно прекратился. Небо упрямо продолжало темнеть. Маленькие усики туманной дымки ловко пробирались между верхушками деревьев. Воздух стал еще холоднее, но ни одной капли дождя еще не упало на землю.

Лес позади Мэддока непривычно затих, и это неожиданно напомнило ему, что он задержался на берегу реки гораздо дольше, чем предполагал. Хозяйка отругает его, и, пожалуй, сильно. Если он принесет домой эту рыбу — а ведь чудесная рыба, подумал он, вспомнив, как она билась на крючке, — слишком поздно, то плохо будет дело. Очень плохо. Хозяйка уже, возможно, начала готовить клецки или велела одному из парней ощипать и разделать курицу.

Более того, до Мэддока дошло, что если он как следует не поспешит, то может вообще сегодня не успеть к обеду. Он иронично усмехнулся: остаться без обеда — большей трагедии случиться не может, не правда ли? Он быстро собрался, заглянул на всякий случай в корзину, чтобы убедиться, что рыба никуда не исчезла, и начал свой путь на вершину холма через лес.

Лес тоже казался темнее, чем был. Кругом было темнее, чем даже в тот ранний час, когда Мэддок вышел из дома. Наверное, из-за того, что он шел в обратную сторону и ветки деревьев были под другим углом, подумал Мэддок. Так или иначе, но ему приходилось сильно напрягать глаза, и он помимо желания ускорил шаг. Лес был жутко тихий. Очень жутко. Он словно затаил дыхание в предвкушении какой-то заготовленной мерзкой шутки. И Мэддок не сомневался, кто будет объектом этой шутки. Он читал много разных историй. Он знал о заблудившихся в лесу мальчиках, о духах эльфов, о леших, о блуждающих огнях и об огнях болотных. Все эти истории он знал; более того, некоторые сочинил сам и, потихоньку улыбаясь, слушал, как их в пивной рассказывали другие люди.

Но это были всего-навсего выдуманные истории.

Сейчас он должен был свернуть направо и пройти весь обратный путь через поля и луга к городу, но откуда-то слева донесся неожиданный и далекий шум. Это был словно плеск воды, но, скорее, не в реке, а на каком-то мелководье. Звук был неравномерный, шлепающий.

Мэддок остановился и тихо стоял, непроизвольно сжимая пальцами шест и ручку своего ящика с рыболовными принадлежностями. Во имя небес — что могло издавать такой звук? В общем-то, он знал лес неплохо, по крайней мере там, где пролегал его путь. Недалеко от этого места протекала речушка размером чуть шире ручейка. Она текла с верхних лугов к реке, извиваясь по лесу, словно змейка. Может быть, чьи-то овцы заблудились и попали в яму, заполненную жидкой грязью? Или — у Мэддока даже волосы немного приподнялись и стали покалывать шею — это, может быть, человек?

Эта мысль заставила его стронуться с места и пойти в том направлении. Звук был недалеко от него, надо было только пройти небольшую низину. Может быть, это был какой-нибудь знакомый, может быть, пьяный, а возможно, кто-то просто по неосторожности попал в речушку. Мэддок вспомнил, что всего десять месяцев назад утонул человек из их города. Поэтому подобное плескание было для него, как и для любого жителя города, весьма тревожным.

В лесу было настолько темно, что тропинка то и дело пропадала из глаз. Да, звуки оказались обманчивыми и вовсе не такими близкими, как показалось вначале. Мэддок подошел к тому месту, где тропинка пересекалась с речкой. Но речка здесь текла плавно и бесшумно. А плескание доносилось откуда-то справа, выше по течению. Он посмотрел в ту сторону без всякого энтузиазма. Придется идти прямо по речке и наверняка промочить сапоги и штаны, так как по крутому и заросшему густым кустарником берегу речушки идти было очень трудно.

Что же все-таки там плескалось? Может быть, какая-то ведьма стирала свои лохмотья? Мэддок угрюмо улыбнулся своей шутке. Скорее всего, это куропатка или перепел, попавшиеся в кем-то поставленную ловушку для зайцев.

Решив все-таки узнать в чем там дело, Мэддок вошел в речку и, также издавая плещущие звуки, пошел вверх. Вода была холоднее, чем он ожидал, и его подошвы и колени слегка онемели, когда он вошел в воду. Камни на дне речки были покрыты зеленоватой скользкой слизью; того и гляди, можно было поскользнуться и упасть. Наклон был небольшой, и вода текла довольно медленно, но была настолько холодной, что каждый шаг отдавался болью в ногах.

Мэддок поднырнул под низко висевшую над речкой большую ветку дерева. Плескание было где-то совсем близко перед ним. Он продолжал осторожно идти вперед, стараясь делать как можно меньше шума. Он не мог сказать почему, но чувствовал, что надо стараться быть незаметным.

Он начал медленно обходить торчащий из воды большой камень. Перед камнем, довольно сильно перекрывавшим речушку, образовалось нечто вроде маленького озера, больше похожего на большую лужу. В самом глубоком месте это озерцо было всего по колено человеку высокого роста. Мэддок был уверен в этом, так как посреди озера по колено в воде стоял очень высокий человек.

Но только это не был человек.

И так уже порядком озябший — а его ноги вообще уже ничего не чувствовали — Мэддок содрогнулся от пробежавшего по телу холода, гораздо более сильного, чем самый смертельный холод, какой только можно себе представить. Стоящее в луже человекообразное существо было дьяволом либо каким-то монстром. Это вполне мог быть и вурдалак. Но одно было очевидным — это не человек.

Существо стирало. Раскрыв рот от удивления, Мэддок наблюдал за этим процессом. Оно наклонялось, водило вокруг себя руками в воде, затем поднимало какую-то тонкую, прозрачную ткань, которую затем рассматривало в темноте, поворачивая так и этак. Затем оно, снова наклонившись, опускало ткань в воду. Не обращая на ткань особого внимания, Мэддок заметил только, что она была тонкая и почти прозрачная, окрашенная, словно витражное стекло, во все цвета радуги.

В сумеречном свете эти цвета казались бледными. Казалось также, что от ткани поднималась вверх легкая струйка пара, как будто она была нагрета сильнее, чем окружающий холодный воздух.

Однако что же это было за стирающее существо? Мэддок не мог даже ничего предположить. Оно было весьма похоже на человека, но гораздо выше самого высокого мужчины, которого только можно себе представить. Его рост был футов семь, может быть, даже еще на два-три дюйма повыше. Оно стояло прямо, обе ноги были в воде, две руки стирали и на широких плечах торчала, как положено, одна голова…

Оно было покрыто шерстью, почти такой, как у охотничьей собаки или овчарки, словно одето с ног до головы в пальто из блестящего черного меха. Мех был черный повсюду, кроме живота и горла, где цвет переходил в мягкую кремово-белую текстуру. Длинные шелковистые волосы ног плавали на поверхности медленно текущей воды; на той части рук и ног, которые погружались в воду, волосы были намокшие и с них ручейками текла вода. У него были очень мощные плечи и спина. А еще у него был небольшой, словно у оленя, хвост. И только увидев этот хвост, Мэддок окончательно понял, что существо было совершенно голым. Судя по мускулатуре и стати, это был самец, но решающего доказательства этого факта между ног существа не наблюдалось.

Его голова была большой и очень круглой, она была покрыта густыми волосами, как и широкое пушистое лицо. У него были огромные, невероятно большие, размером с чайное блюдце, глаза. Они были белого цвета с большими черными зрачками; поскольку существо смотрело близко перед собой, создавалось впечатление, что его глаза слегка косят. По обеим сторонам головы торчали маленькие ушки, по форме напоминающие кошачьи и, скорее всего, такие же чуткие. Нос тоже был не такой, как у людей, а похож на кошачий, только еще короче, и оканчивался небольшой черной точкой с ноздрями.

Мэддок недоумевал, как это, обладая такими огромными глазами и чуткими ушами, существо до сих пор не обнаружило его присутствия. Оно продолжало стирать свой разноцветный кусок ткани, не замечая того, что Мэддок наблюдает за ним.

Неторопливое действо продолжалось еще некоторое время. Незнакомец, человек ли это, демон или древний бог — Мэддок не знал — наклонялся и полоскал свои цветные тряпки, затем, подняв вверх, внимательно их рассматривал и снова мочил в воде. Когда материя оказывалась в воздухе, от нее по-прежнему шел пар. Мэддок с широко раскрытыми глазами и не менее широко раскрытым ртом старался хоть как-то осмыслить увиденное.

По крайней мере, кое-что можно было предвидеть. Если незнакомое существо что-то стирает, то оно должно повесить эту материю сушиться, не так ли? Мэддок стоял почти по колено в холодной текущей воде, а справа от него из берега под небольшим углом торчал большой плоский камень, как будто специально созданный для того, чтобы сушить на нем влажное белье.

Наконец незнакомец, держа в руках свою сверкающую одежду, начал поворачиваться с явным намерением направиться к камню-сушилке. Мэддок, совершенно не зная, что ему предпринять, сунул руку в корзину, чтобы достать свое единственно мыслимое орудие защиты. Незнакомец, увидев его, заерзал на месте. Мэддок, выпятив подбородок, постарался придать себе свирепый вид, хотя сердце его совершенно ушло в пятки.

Размашистым движением руки озадаченный незнакомец бросил свою сверкающую всеми цветами радуги одежду в воду. Затем он поднял вверх руки с четырьмя тупыми, неуклюжими на вид пальцами на каждой и начал совершать ими какие-то непонятные движения, вырисовывая в воздухе странные жесты.

И Мэддок ударил его выхваченной из корзинки рыбой.

Это был самый громкий звук за все сегодняшнее утро. Рыба со звучным шлепком ударила незнакомца прямо по волосатой щеке. Его глаза, как и жабры рыбы, широко распахнулись.

— Вы… — незнакомец замигал глазами почти комически, настолько велико было его изумление. — Вы ударили меня рыбой.

Мэддок сделал шаг назад, стараясь собрать воедино остатки храбрости.

— Из-за вас у меня чуть не случился разрыв сердца, любезный.

— Вы можете меня видеть? — незнакомец снова заморгал своими огромными глазами. — И вы можете меня слышать?

— Достаточно хорошо, — осторожно сказал Мэддок, — хотя должен сказать, что вид передо мной довольно странный.

Услышав эти слова, незнакомец замер, потом выпрямился во весь свой внушительный рост и с достоинством облачился в сушившуюся на камне материю.

— Мне еще нужно высушить и это.

Он наклонился, чтобы вынуть из ручья оставшиеся куски окрашенного в яркие цвета полотна.

— Но все же кто вы? — настаивал Мэддок. — Откуда вы? И что это за штуки вы стираете с такой тщательностью?

Высокий черно-меховой человек-зверь спокойно взглянул на Мэддока:

— Я — Стенелеос Магус LXIV. То место, откуда я прибыл, находится далеко, очень далеко отсюда и во времени, и в пространстве.

Он поднял один из квадратных кусков тонкой ткани из воды и стал внимательно разглядывать его своими слегка косящими глазами. Его крошечный рот слегка кривился, когда он замечал какой-то изъян или пятно. Затем он снова взглянул на Мэддока.

Стенелеос показал свободной рукой на кусок одежды, который держал в другой:

— Это душа человека, о которой я забочусь как могу.

Мэддок не сказал ничего. Где-то в глубине своей души, которая, казалось, так же застыла от холода, как и его погруженные в ледяную воду ноги, он знал, что его рыбе никогда не суждено украсить стол в пансионе миссис Фланнэген.

Глава вторая

— Стен… Стен, — Мэддок в отчаянии заскрежетал зубами. Черт возьми, это было труднее, чем учить латинский язык по школьному учебнику! — Будь добр, повтори еще раз.

Хотя он все еще был несколько насторожен и в душе неспокоен, но он не мог бояться существа с такими невинными глазами. Да и эти кусочки материи, конечно, никак не могли быть душами. Потому что это совершенно не соответствовало воскресным проповедям отца Донахью, в которых, по мнению Мэддока, содержалось все теологическое знание, которое было нужно обыкновенному человеку.

Вместо того чтобы повторить свое имя, Стенелеос повернулся к нему боком и стал раскладывать на камне души-квадраты для просушки. Довольно жутковато было наблюдать за тем, как из них клубящимися облачками поднимался пар, быстро исчезавший в холодном воздухе.

— А, все это в любом случае чепуха! — проворчал Мэддок. — Вы — не эльф и не леший.

Он втиснул рыбу обратно в корзину и, шлепая сапогами по воде, подошел ближе к Стенелеосу.

— Вы, скажу я вам, не кто иной, как говорящий медведь.

Стенелеос бросил на него быстрый, умный взгляд, в котором, если Мэддок правильно его понял, было много иронии по поводу сказанных им только что слов. Это был взгляд, который как бы безмолвно сказал: «Я прекрасно знаю, что вы прекрасно знаете, что это не так».

Мэддок выбрался из лужи и встал на торчащий под небольшим углом плоский камень-сушилку.

Пока Стенелеос аккуратно раскладывал души, Мэддок тяжело опустился на камень, снял сапоги и вылил из них воду.

Здесь, под дубом, воздух был почти такой же холодный, как и вода в речке. Мэддок поторопился снова обуть сапоги. Он почувствовал, что холодная немота отступила от его ступней и коленок.

Ничего угрожающего в поведении высокого, покрытого мехом незнакомца не было. Мэддок наклонился, чтобы поближе рассмотреть одежду, которую тот сушил. Она, несомненно, была выткана из тонкого материала, такого же тонкого, как самые лучшие сорта импортного шелка, которые ему приходилось видеть. Цвета материала струились так, что казалось, будто они двигаются. Красные цвета были яркие, словно кровь; голубые сияли более насыщенным цветом, нежели самое яркое летнее небо.

Не спросив разрешения, Мэддок протянул руку и пощупал пальцами утолок одного из квадратов. Стенелеос, нахмурившись, сделал быстрое движение, чтобы отбросить руку Мэддока своими кургузыми лапами. Но Мэддок от неожиданности разжал пальцы, и уже его собственные глаза округлились, как тарелки.

Она жалила. Она обжигала, правда, не очень сильно. словно крапива. Такое ощущение бывает, когда потребуешь очень горячего пива.

— Господи, благослови, — пробормотал он. — Неужели человеческая душа на ощупь именно такая?

И вдруг сзади него чей-то голос, пролетевший над бегущей в тени деревьев водой, произнес ответ:

— Вы, англичане, живете в холодной стране. Но насколько же холоднее она должна была бы быть, чтобы остудить души проклятых.

Мэддок быстро обернулся. Подпирая противоположный берег, возвышалась большая, более чем в два человеческих роста, скала. Там тоже росли дубы. Некоторые из них торчали у самою берега с вылезшими на поверхность скалы корнями. Другие, поменьше, росли на склонах, образуя над речушкой своеобразный тоннель из веток. На вершине скалы, на фоне голых деревьев и тусклого, с бегущими облаками неба стоял человек. Его поза была непринужденной, отчасти даже оскорбительной; одну руку он держал на бедре, а другой зацепился за ремень.

— Ну, а вы кто такой? — спросил Мэддок.

— О, я с ним, — ответил человек и небрежно кивнул в сторону Стенелеоса.

— И каково, позвольте спросить, ваше имя?

— Сегодня я просто el frigido, — пришел ответ; смысл этих слов был Мэддоку непонятен, хотя он почувствовал некую сардоническую самоиронию в голосе очередного незнакомца. — Но подождите. Оставайтесь на месте, а я сейчас найду какой-нибудь способ спуститься к вам.

С этими словами он повернулся и исчез с вершины скалы. Мэддок слышал, как он спускается вниз, с большим шумом пробираясь через кустарники и упавшие деревья.

Дело уже начало подходить к вечеру. Мэддок знал дорогу хорошо, да и город был достаточно близко. Тем не менее уходить ему не хотелось, так как два таинственных незнакомца сильно возбудили его любопытство. Он понимал, что самое лучшее для него было бы побыстрее смыться отсюда. Но характер Мэддока требовал, чтобы его любопытство было удовлетворено. Если он сегодня же не узнает, что привело в его лес этого покрытого шерстью человека-зверя, то ясно, что он уже никогда не сможет спокойно спать по ночам.

Его даже не очень волновало, что лежащие на камне матерчатые квадраты теперь светились своим собственным слабым оранжевым цветом. Если это действительно души грешников, то что же — они, видимо, заслужили себе такую долю и да воздастся им. Относительно своей собственной души Мэддок был совершенно спокоен.

— Buenos tardes, — сказал второй незнакомец, появившись из тени леса с той стороны, откуда текла речка.

Мэддок уловил легкое подрагивание в его голосе, но не мог определить ни значения слов, ни акцента, с которым эти слова произносились.

— Привет.

Уже совершенно стемнело, и три существа у лесного ручья были похожи на три неясные тени.

— У меня есть предчувствие, что наступающая ночь будет гораздо холоднее, чем минувший день. — Незнакомец помолчал немного, затем продолжил: — Думаю, что нам следует развести костер.

До города отсюда было рукой подать. Немного пройти вниз по ручью, далее по лесной тропинке и через поле. Мэддок обернулся. Некоторые вещи, как и некоторые визиты было бы трудно объяснить. Он, например, никак не мог представить себе говорящего медведя, приглашенного отобедать у миссис Фланнэген.

— Хорошая идея. Я поймал замечательную рыбу, а значит, у нас будет чем поужинать.

Перед тем как приступить к делу, он, однако, немного помедлил.

Позади него Стенелеос занимался душами, но внимание его было приковано к человеку, стоящему перед Мэддоком.

— Мне бы хотелось узнать одну вещь.

— Что именно?

— Ваше имя.

— Что? А! Bueno. Меня зовут Валентин Генаро Эстебан Диас де Онора о Малагуена о Суспирата и так далее — не думаю, чтобы вам очень хотелось все его запоминать. Мне так холодно, как никогда еще не было в жизни.

Мэддок удовлетворенно кивнул:

— А я — Мэддок О'Шонесси.

С этими словами он приступил к разведению костра.

* * *

При свете костра, отблеск которого падал на оба берега речки, сидели и, беседуя, присматривались друг к другу Мэддок и Валентин. Поджаренная рыба была чрезвычайно вкусна, тем более что Стенелеос ее даже не попробовал. То настораживаясь, то вновь чувствуя себя свободно, Мэддок внимательно рассматривал Валентина, который, как он только что узнал, был каталонец.

— А откуда вы, каталонцы? Где эта ваша Каталандия?

Валентин закатил глаза.

— Для вас я — испанец. Это, строго говоря, не так, но довольно близко. Но как вы можете не знать? Разве то не ваша армия в настоящее время… — Он запнулся, потер пальцами подбородок чуть повыше маленькой острой бородки и глубокомысленно покачал головой: — Si, я совсем забыл. Век. Век. Ай-ай-ай.

В стороне от них Стенелеос без устали продолжал свое непонятное занятие. Мэддок никак не мог взять в толк, чего тот добивается, но, по правде говоря, ему это было почти безразлично.

Валентин был небольшого роста, тощий и бледный, с длинными, прямыми, черными волосами. Он сидел вплотную к костру, почти уткнувшись лицом в пламя, и постоянно подбрасывал туда новые ветки. Одежда его была вполне обыкновенной. Возраст между тридцатью и сорока. По уму и оборотам речи он был человек молодой, но держался так, как будто был гораздо старше своих лет. У него были очень черные глаза.

Каталонец оценивающе присматривался к Мэддоку и, похоже, приходил к аналогичным выводам и умозаключениям.

— Я раньше вас не встречал, — сказал он наконец.

— Вы никогда не были в Ирландии. — Это не было предположение — Мэддок просто констатировал факт.

Валентин молча кивнул:

— Я подумал, что вы — англичанин.

— Это не вполне так, но достаточно близко к истине.

Валентин улыбнулся короткой улыбкой:

— Вы тот, кто замещает меня. Вы увидите будущее. Потому что я никогда не видел вас прежде. — Улыбка исчезла с его лица. — И как же в нем одиноко. Никого из тех, кого я знаю, нет в живых…

Мэддок ждал, а тем временем по шее у него побежали мурашки от холода, вызванного отнюдь не погодой или ночным временем суток. Он хотел узнать. Он очень хотел все узнать. Случись сейчас какой-либо группе горожан выйти с фонарями на поиски и, прочесывая лес, выкликать его имя, Мэддок загасил бы костер и тихо ждал бы, пока они пройдут мимо.

Он со всей определенностью понимал, что значит жить в мире, где могут происходить такие вещи. Либо он удовлетворит свое любопытство, либо проведет остаток дней, запершись в какой-нибудь комнате и шарахаясь от каждой тени.

Валентин взглянул на него и пожал плечами:

— Я жил в Каталонии. В Героне, около реки. Мы распахивали поля, жали оливковое масло и при каждом удобном случае ругали своего короля. В горах там было тепло, и нам улыбалось сверху голубое небо. Рядом было море, и летом мы все, бывало, ходили любоваться его красотой. Это была неплохая жизнь. Я мог бы быть богат, если бы не имел слишком много старших братьев; дом наш был большой, но моя доля была слишком мала.

Умирает король, и французы настаивают на том, чтобы трон перешел к их лакею Филиппу. Все отправляются на войну. Марши, вторжения, повсюду осады и сражения. Мы, каталонцы, бьемся за то, чтобы иметь своего собственного короля и собственный флаг… Сейчас мне кажется, что то с нашей стороны было не слишком умно.

Однажды из Барселоны прибыл полковник. С ним был отряд испанских солдат, поэтому мы демонстрировали ему всяческое уважение.

— Здесь у меня список, — сказал полковник, раздуваясь от важности. (Он хотел арестовать тех, кто был в этом списке.) — Требую выдать этих преступников, — закончил он.

Странно, но никто не знал этих людей. Полковник, подтянутый и надушенный пудрой и духами, сказал, что ему все равно и что любые двадцать каталонцев похожи на двадцать других. Может быть, он был прав. Он выгонял людей из домов и спрашивал их имена. Некоторые называли свое имя, другие отказывались. Через день-другой полковник отобрал двадцать человек, подходивших ему. Он произнес короткую яркую речь, и этих людей повесили. На следующий день он отбыл, а мы, посудачив, вернулись к нашей работе. Основным моим занятием в то время была обработка деревянных досок для последующего изготовления бочек. Но я не переставал думать о повешенных людях.

Проходит несколько лет, и теперь уже по дороге из Барселоны приходит отряд англичан. Во главе отряда генерал Джеймс Стэнхоуп. Я вижу его, я узнаю его. У него синяя форма со множеством медных пуговиц. И при нем сержант, который вместе с пятнадцатью солдатами подошел к нам. И, конечно же, он зачитывает нам список имен и требует выдать этих людей.

«Ну уж нет», — подумал я на этот раз. И еще некоторые подумали так же. Ночью мы вырыли погреб под полом сарая, где делали бочки. Погреб был квадратный и очень глубокий; мы старались не думать о том, что он очень похож на могилу. Там мы прятали некоторых из людей, которых англичане хотели повесить. В списке было десять человек, но мы могли спрятать только пятерых. Они хотели повесить только десятерых, и это наводило на мысль о том, что англичане были меньшим злом, чем испанцы, — надеюсь, вы простите, что я так говорю. Это было только то, что мы подумали.

Мэддок бросил на Валентина понимающий взгляд.

— Здесь вы можете говорить свободно, — сказал он низким и мягким голосом.

— Хорошо, — продолжил Валентин, еще ближе прижимаясь к костру, чтобы согреться. — После этого мы ждали, что будет дальше; несколько человек было повешено. Но тех, кого мы прятали, они не получили! Три дня эти пятеро просидели в яме, пока мы изготовили бочки. Однажды ночью мы на повозках вывезли эти бочки, в которых сидели прятавшиеся люди, далеко в горы. Там мы нашли пастуха, который увел их в безопасное место.

Он снова замолчал. Долгое время в темном лесу не было слышно ни единого звука. Казалось, затих даже ручей. Костер начал было гаснуть, но Валентин быстро подбросил веток в огонь.

— И что было дальше? — спросил тихо Мэддок.

Каталонец посмотрел на него поверх костра, и в его глазах отразилось пламя.

— А дальше ко мне пришел он.

Валентин показал пальцем в сторону Стенелеоса.

— Никто не видел его. С ним был парень — француз с печальным лицом, который сказал, что он… — Валентин запнулся и наморщил лоб, вспоминая произношение. — Он был гугенот, — наконец выговорил Валентин. — Парень говорил мне это снова и снова, повторяя, что этого нельзя забывать. Он был из Швейцарии — это я помню точно.

— Вы первый раз тогда увидели Стенелеоса?

— Да.

Валентин еще ближе придвинулся к костру, чуть ли не уткнувшись лицом в его пламя. Он уже рисковал обжечь себе брови. Затем он понизил голос, как бы делясь с Мэддоком секретом, хотя, конечно, Стенелеос с его чуткими ушами прекрасно все слышал.

— Знаете, когда это было?

Мэддок улыбнулся короткой улыбкой, не коснувшейся его глаз.

Валентин ответил на свой вопрос:

— Это было всего неделю назад — но только в прошлом столетии.

С этими словами он откинулся назад, наблюдая за реакцией Мэддока.

— Ну и какой же был тогда год?

Мэддок, казалось, удивил собеседника своим спокойствием. Валентин пожал плечами и ответил уже без излишнего мелодраматизма:

— Шел тысяча семьсот девятый год от Рождества Христова.

— Понятно.

— А какой сейчас год?

— Тысяча восемьсот шестьдесят второй.

— Целый век, — сказал Валентин и развел руками, как будто получив решающее доказательство своим словам.

Мэддок, проворачивая в уме числа, в свою очередь неторопливо обдумывал проблему.

— Сто пятьдесят три года.

— Я не силен в цифрах.

— А где ваш друг-гугенот? — Мэддок произнес это слово значительно хуже, чем Валентин.

— Он остался, чтобы продолжить работу. У него для этой работы очень умелые руки и умная голова.

— Для какой работы?

Валентин усмехнулся, и его улыбка также не добежала до глаз.

— Спасать одних людей от других. Прятать их. Уводить ночью в горы. Сохранять людей живыми.

Он кивнул в сторону Стенелеоса, и в жесте его не было ни капли уважения.

— Сам он, разумеется, ничего не делает. Никакой физической работы. Силы у него хватит, чтобы разрушить замок, но он ей не пользуется. Возможно, просто боится.

Мэддоку показалось неправильным, что о Стенелеосе отзываются столь презрительно.

— Это он доставил вас сюда из прошлого века? Он перенес вас из прошлого в наше время?

— Да.

— В бочке? На повозке?

Валентин усмехнулся, на этот раз довольно широко. Он расслабился, пожалуй, впервые с тех пор, как встретился с Мэддоком.

— Сами увидите.

Было две причины, почему Мэддок поверил этому… а он без малейшего сомнения верил каждому слову. Первая — само существование Стенелеоса, спокойно сидящего поодаль от света костра. Мэддок мог видеть его, глядя поверх плеча Валентина. Это не был говорящий медведь. Это не был и тощий кастрированный египетский лев. Но он, безусловно, не был и человеком, замаскированным искусно сделанной маской. Он был кем-то еще, кем-то совершенно другим, невероятно отличающимся от всего сущего и в то же время вполне земным и, странным образом, каким-то обыкновенным. Не эльф, не леший, не демон и не ангел, а просто… он — это был он.

А вторая причина заключалась в том, что Мэддок, когда он сам того желал, был лгуном. Он заработал много выпивки в многочисленных тавернах, сочиняя великие, ошеломляюще лживые истории, связанные с рыбной ловлей и своими великими успехами в различных делах, а также с огромным количеством якобы виденных им мест на всей земле. Он был всем лгунам лгун; он однажды даже на спор переврал одиннадцать человек, рискнувших состязаться с ним по этой части.

Он был из тех сочинителей, которые знали и уважали правду. Он знал разницу между своими фантазиями и реальной жизнью. Ни одна из его наиболее искусно выдуманных историй, баек и рассказов не звучала так просто и убедительно, как слова этого сидящего перед ним беззаботного человека.

Час уже, по-видимому, был поздний. Наверное, уже начался следующий день после того, как полночь пролетела над темными голыми ветками леса. Мэддок почувствовал, что мир вокруг него слегка накренился; так, самую малость, как это всегда было, когда он подвыпивши шел по дороге. Деревья смотрели на него сверху вниз, похожие в свете костра на серые привидения-скелеты.

— Так значит, завтра, — спросил Мэддок, — мы отправляемся в будущее?

— В будущее? Нет. — Валентин лениво потер пальцами подбородок. — Завтра, думаю, мы отправимся в Новый Мир.

— Этот мир уже существует?

— Америка.

Мэддок подумал и пришел к выводу, что предложение Валентина вполне приемлемо.

Глава третья

Мэддок плохо спал в эту ночь, как, впрочем, любой человек в преддверии столь крутого поворота в его жизни. Чем больше он, однако, размышлял над всем этим, тем больше хотел идти по новой дороге жизни. Одним из мотивов было не что иное, как осознание того простого факта, что в этой жизни его связывало, в сущности, очень и очень немногое.

У меня нет семьи, нет друга, нет, черт возьми, ни одного человека, который бы встал и громко сказал: «Я буду скучать по нему». Он невесело улыбнулся, лежа на земле в лесу около костра, укрывшись вместо одеяла своим жакетом. Для сохранения тепла он плотно прижался спиной к спине испанца — нет, каталонца, в который раз поправил он сам себя. Что так притягивало его в этом человеке с печальным лицом и огромном человеке-звере? Почему он с такой готовностью хочет уйти за ними в новую жизнь?

Было ли что-то неправильное в жизни, которую он вел в этой ирландской провинции, ловя рыбу или делая какую-либо иную работу днем и рассказывая свои выдуманные истории вечером?

Эта мысль совершенно стерла остатки самодовольства, которое всегда в той или иной степени присутствовало в выражении его лица. Ничего, абсолютно ничего не было в его жизни или в жизни его соседей и приятелей, про что он мог бы сказать: «Это плохо». Но ведь не было и ничего, про что можно сказать, что это хорошо. Его комната в пансионе была чистой и теплой — гораздо теплее, чем этот лес, где он лежал на берегу речушки и подрагивал от холода. Но это была маленькая, пустая и одинокая комната. Его кормили, его одевали. Но где была радость, которая должна быть в жизни человека? Неужели длинный узкий стол миссис Фланнэген — это единственный стол, который он когда-либо сможет назвать своим? «Бессмыслица», — горько подумал он. Он имел все, в чем нуждался… разве не так?

И тем не менее он был готов отказаться от всего, что имел, и идти за этим непонятно откуда взявшимся испанцем-каталонцем — черт бы его побрал! — и его странным спутником с непроизносимым именем. Он согласился на эту бессмысленную авантюру. Они сказали, что он увидит «будущее». В Америке! И это было настоящим чудом, что он, Мэддок О'Шонесси, согласен покинуть холмы графства Корк и пересечь ширь океана, чтобы очутиться среди скудной растительности пустынь этой далекой земли.

Он погрузился в сон, оставив свои заботы в глубинах подсознания. Он знал, что не спасается бегством от нынешней жизни, так как его собственной жизни здесь ничто не угрожало. С другой стороны, это и не было стремлением к какой-то определенной цели, так как Мэддок совершенно не представлял себе, что он там обнаружит. Но где-то в глубине сердца он все же знал, что бежит.

Какой-то очень тихий голос снова и снова повторял во сне:

«Ты знаешь, чего ищешь. Ты знаешь чего ищешь. Ты знаешь…»

Но когда Мэддок проснулся, то единственное, что он знал твердо — это то, что земля холодная и сырая и что каталонца Валентина от холода просто трясет.

— Черт возьми, ирландец, ну и холодная же у вас страна. — Слова Валентина прерывались стуком его зубов, а также глубокими выдохами и стонами. — Дайте мне быстро сухих сучьев. Ай, ай. Вы, наверное, человек, сделанный из льда. Мне было бы теплее спать в самом ручье.

Тусклый свет зари просочился через кривые ветки деревьев над их головами. Стали видны облака, окрашенные солнцем в жемчужно-белый цвет. Мэддок медленно встал и начал поднимать свой жакет.

— Ай! Это же единственная теплая вещь! — жалобно сказал Валентин, потянув жакет к себе. Со страшной неохотой он поднялся с земли и проковылял несколько шагов взад-вперед. — У меня словно шишка в позвоночнике; отныне я никогда не буду здоровым человеком. И все это из-за этой земли, где нет солнца.

Мэддок нахмурился. Где Стенелеос? Где третий член этой странной копании? Мэддок оглянулся и увидел Стенелеоса, спокойно стоящего неподалеку, на вершине небольшого холма, со скрещенными на груди сильными руками. В том, как он стоял, было что-то монументальное. «Упаси, Господь, когда-нибудь испытать на себе его силу», — подумал Мэддок.

Он грубовато ткнул Валентина в бок:

— А как же он? Он ведь даже не прилег вместе с нами, чтобы хоть чуточку согреться.

— Кто? Он? — ухмыльнулся Валентин, но, взглянув на Стенелеоса, сам невольно выпрямился, на мгновение забыв о своем жалком положении. — Он одет в свою натуральную меховую одежду.

Мэддок еще раз взглянул на Стенелеоса и оценил мудрость слов Валентина. Мех его был ровный, гладкий и чистый; гораздо чище, чем волосы на голове Мэддока или жалкая на вид бородка Валентина. Более того, в стати и выражении лица Стенелеоса чувствовалась и чистота его духа. Его взгляд никогда не был отталкивающим или хоть в малейшей степени осуждающим. Он не одобрял и в то же время не судил; он просто стоял скрестив руки и ждал.

— А где же платки? — поинтересовался Мэддок. — Которые он…

Валентин поднял руку:

— Не говорите об этом. Я не знаю, куда он их девает. Они появляются, а затем исчезают. Может, он хранит их в кармане, хотя у него, надо сказать, карманов нет.

— Поскольку нет штанов, — пробормотал Мэддок.

Он слышал, что души невесомы и прозрачны, возможно, Стенелеос просто вдыхал их носом. Мэддок подумал, что вряд ли ему когда-нибудь удастся это выяснить.

В течение довольно долгого времени ничего не происходило. Валентин снова уселся на землю, обхватив руками колени. Дрожь его несколько унялась, но все же, как легко мог заметить Мэддок, продолжалась. Выше по течению речки на краю небольшой поляны продолжал стоять Стенелеос, неподвижный, словно часовой, которому приказано ожидать какого-то далекого сигнала в течение всего дня… или даже всей недели.

«В этой компании, — думал Мэддок, — мое обычное сумасбродство выглядит весьма неубедительным и бессмысленным». Глупая мысль, просто озорная грубоватая шутка пришла ему в голову — своего рода небольшое развлечение. Он начал потихоньку отходить назад, пока не оказался прямо за спиной Валентина. Маленький тощий каталонец сидел, замерзший, в жалкой скрюченной позе. Мэддок наклонился и потихоньку поднял с земли сухую дубовую ветку пальца в два толщиной. Держа ветку перед собой, он резко сломал ее о колено.

Услышав треск дерева, Валентин взвился в воздух и мгновенно оказался на широко расставленных ногах. Он широко вытаращил глаза и озадаченно ловил воздух глупо раскрытым ртом.

— Дрова для костра, — сказал Мэддок, сделав вил, что ничего не заметил. — Мне показалось, что вы замерзли.

Валентин моргнул один раз и громко сглотнул. Его плечи ссутулились. Через некоторое время он немного пришел в себя и предостерегающе поднял вверх палец:

— Не надо… не надо больше так делать.

— Я смотрю, вам уже не так холодно, как минуту назад.

— Нет, но я уже и не так молод, как тогда.

Он слабо улыбнулся.

Мэддок мгновенно почувствовал раскаяние.

— Извините. Вы — гость, и я не имею права даже в шутку пугать вас. К тому же вы из жаркой страны, и я не должен забывать о вашем чувстве дискомфорта.

Он немедленно приступил, на этот раз в самом деле, к сооружению костра на месте старого, сгоревшего.

В тот момент, когда он приготовился разжечь его, Стенелеос Магус LXIV поднял голову и, словно мантию, сбросил с себя видимость безразличия. На мгновение, только на одно мгновение за его спиной произошла ясно видимая вспышка энергии. Это выглядело так, как будто его тело было только окном, за которым зажегся яркий рассвет. Однако этот розовый свет, исходящий от него, был вспышкой духа, а не истинным светом дня. Это был скорее эфирный, чем материальный свет.

Мэддок и Валентин стояли лицом к нему, понимая, что то их господин. Они готовы были упасть на колени, но не решались сделать даже малейшего движения.

Стенелеос возвышался над ними, словно бог, но ему не нужно было их поклонение. По правде говоря, ему не нужна была даже их покорность. Он просто пришел, чтобы принять их помощь.

Затем он заговорил странно высоким голосом. Его слова были четкими, но очень тихими. В данный момент он был всего только смертным из плоти, костей и меха, но Мэддок не мог забыть той короткой вспышки всепроникающей силы духа.

— Я — Стенелеос Магус LXIV.

Он произнес каждую букву римского числа отдельно. Зачарованный Мэддок только значительно позже смог перевести их в обычное, понятное ему число. Стенелеос посмотрел на Валентина, потом на Мэддока, разглядывая их своими огромными, широко раскрытыми глазами.

— Я хочу сделать ваш мир лучше. Я хочу спасать жизни.

Услышав это, Мэддок сделал легкое движение:

— Я прошу прощения у высокого лорда, но разве эти цели согласуются между собой?

Он не мог удержаться; ему так долго не давали проявить всю дерзость его природы. К тому же Мэддок имел привычку окружать себя словами, подобно тому, как осьминог окружает себя чернилами для защиты.

И надо отдать ему должное, это, кажется, сработало. Стенелеос помолчал немного, а затем лукаво посмотрел на него:

— Что ты имеешь в виду?

— Разве нет таких людей, которые, потеряв жизнь, только улучшили бы этот мир?

Позади него Валентин слегка закашлялся, скорее от удивления, чем от возмущения или страха. Но, во всяком случае, было очевидно, что он считает данную постановку вопроса скандальной. Сама мысль не была ему чуждой, он определенно принадлежал к людям, очень разборчивым в тех, кто его окружал. Но Валентина поразила безрассудная смелость, с которой Мэддок потребовал ответа от Стенелеоса. Перед ними стояло неизмеримо более сильное существо; сам Валентин никогда не осмелился бы задать ему подобный вопрос. Он слегка отодвинулся от Мэддока.

Стенелеос молча смотрел сверху вниз на Мэддока, и в его взгляде чувствовалось насмешливое одобрение. Мэддок, ничуть не обескураженный, ожидал ответа.

Наконец прозвучали слова.

— А ты — такой человек? — спросил Стенелеос.

Мэддок, держа руки на бедрах, немного выступил вперед.

— Что? Что это такое вы спрашиваете? Был бы мир лучше без МЕНЯ?

— Да, был бы он лучше?

Второй раз за сегодняшнее утро Мэддок был выбит из привычной колеи тихо произнесенным ответом. Мир без Мэддока О'Шонесси?! Что бы это значило? К нему вернулись дурные мысли прошедшей ночи, и он вновь почувствовал горький вкус одиночества. Он опустил голову и тихо промямлил:

— Должен признать, что, наверное, спасать жизни более благоразумно, чем отнимать их.

Последнее слово было за Стенелеосом. Для Мэддока было странно видеть, насколько честным было его странное, нечеловеческое лицо. Оно светилось чувством убежденности, но свет этот был не божественным сиянием, как некоторое время назад, а вполне земным, доступным для понимания простого смертного, каким был Мэддок. Но от того не менее торжественным.

— Каждая жизнь, — сказал Стенелеос почтительным голосом, — и каждая душа имеют непреходящую ценность. Нет цены, которую нельзя было бы заплатить за то, чтобы спасти одного мужчину или одну женщину от смерти. Чтобы спасти одну жизнь, — заключил он, и в этих тихо произнесенных словах чувствовалась несокрушимая воля, — ты должен быть готов пожертвовать целым миром.

«Святая правда, — непочтительно подумал Мэддок, — но мир этот очень беден и холоден. Сколько человек умерло за то время, пока ты бормотал свою о-ч-чень благородную речь?» Эти мысли, правда, Мэддок оставил при себе.

И это было правильно. Что-то затевалось, и Мэддок со стоящими на шее от страха волосами чувствовал это. Время разговоров кончилось, как и время разведения костров и поедания жареной рыбы. Его палка и ящик со снастями были где-то на берегу речки, но сейчас это уже не имело значения. Воцарившееся молчание было до предела наэлектризовано. Он чувствовал, что это затишье перед катастрофой. Он застыл от напряжения, от вызывающего тошноту страха.

Вот оно! Мэддок вплотную придвинулся к Валентину; он стоял, весь охваченный чувством благоговейного страха. Стенелеос, весь черно-белый, поднял руки с широко расставленными, покрытыми с тыльной стороны мехом пальцами. Он сделал широкое движение руками, словно актер, закрывающий занавес, — и лес исчез, пропал из виду. Весь мир вокруг них покрылся рябью, как лужа, в которую бросили камень. Земля, могучие черноствольные дубы и даже бледное, покрытое облаками небо словно покрылись огромными морщинами и затем исчезли.

Вокруг них, там, где стоял обыкновенный земной лес, теперь возникла величайшая бездна — полная пустота.

Звуки также в какой-то момент начали искажаться и дрожать. И самый постоянный из них — шум леса — стал ослабевать и изменился самым фантастическим образом. Затем наступила тишина.

Мэддок ослеп, но только на какое-то мгновение. Когда он вновь приобрел способность видеть и убедился, что его тело по-прежнему при нем, то обнаружил, что находится в совершенно другом месте.

Он стоял, если, конечно, это место вообще существовало, в высоком, просторном, воздушном пространстве, похожем на пузырь, освещенном со всех сторон своим собственным светом. Определить истинные размеры этого огромного пузыря было затруднительно, так как обзор был со всех сторон закрыт толстыми, похожими на веревки нитями волокнистой паутины. Они были какие-то бледные и бесцветные, словно холодные плоские белые кости. Они тянулись до тех пор, пока не превращались в узлы где-то почти за пределами видимости.

Рядом с ним стоял Валентин, а немного впереди находился и Стенелеос. Они представляли собой три единственные цветные точки в бесформенном и белом мире, внутри бесконечного шелкового кокона.

Мэддок посмотрел вниз и понял, что совершил ошибку. То, на чем он стоял, не было полом, дорожкой или мостом.

Он стоял на губчатой упругой поверхности, образованной нитями паутины, висящей над бездонной воздушной пропастью. Нити паутины пересекались повсюду, слева и справа, вверху и внизу. Мэддок был уверен, что внизу под ним расстояние до земли составляет не менее двух миль.

За отсутствием чего-либо материального, за что Мэддок мог бы держаться, он ухватился за свое чувство собственного достоинства. Тело искало возможности предать его; руки были готовы беспорядочно молотить воздух в поисках опоры; его колени вот-вот норовили согнуться и позволить ему упасть на странную упругую ненадежную поверхность, сотканную из нитей паутины. Собрав в кулак свою волю, Мэддок старался держаться прямо и достойно.

Долгое время ничего не происходило. Мэддок не осмеливался шевельнуться, полагая, что даже дыхание почему-то является недопустимым. Валентин, впрочем, тоже стоял тихо с напряженным выражением на лице.

Наконец Мэддоку показалось, что он в состоянии прошептать несколько слов.

— Ты мог бы предупредить меня, парнишка.

Валентин взглянул на него и проговорил сквозь сжатые зубы:

— Что я, собственно, мог сказать?

Мэддоку было очень интересно, а не брал ли тем самым Валентин небольшой реванш. За тот случай, когда Мэддок напугал его, сломав сучок об колено. И вот, имея возможность сказать слово, одно только предостерегающее слово, Валентин этого не сделал.

«Ну что ж, я получил то, что заслужил», — вынужден был признать Мэддок, стараясь не опускать взгляд вниз. По крайней мере, там, внизу, не было пламени. Следовательно, это был, во всяком случае, не ад.

Мэддок неожиданно обнаружил, что он уже готов ходить. Он глубоко вдохнул и сделал один шаг. Это ему удалось. Валентин кивнул головой и сделал то же самое. Стенелеос, стоящий впереди и наблюдавший за ними, тоже кивнул. Все трое пошли вперед, по изогнутой вниз дуге, образованной паутиной. Мэддок даже обнаружил, что теперь, когда он хоть в какой-то степени понимал, где находится, его походка стала отчасти беспечной.

Паутина продолжала виться; двое мужчин следовали за третьим, который вел их по какому-то замысловатому пути. Они то поднимались по веревочным лестницам из теплого пористого материала паутины, то спускались под уклон. Мэддок уже не боялся упасть вниз, хотя все же старался туда не смотреть.

Это мир внутри мира, догадался он. Ну что ж, подумал он, понемногу придя в себя. Куда идем? И что нас ожидает? Пока они шагали и карабкались то вверх, то вниз по висящему в воздухе лабиринту, Мэддоку удалось несколько раз остановиться и, осмотревшись вокруг, восхититься астральной красотой окружавшего его пространства. Странным образом оно напоминало море. Ибо, несмотря на то, что оно было каким-то безжизненным, голым и опасным, пространство это было прекрасно.

Стенелеос, увидев какую-то одному ему известную метку или сторожевой пост, остановился и простер перед собой руки. Мэддок и Валентин резко остановились, стараясь сохранять дистанцию между собой и их проводником. Стенелеос снова начал свое колдовство, изменяющее пространство и звуки вокруг. Мэддок ощутил неприятное чувство не то что страха, а скорее, ожидания чего-то неизвестного и не очень хорошего. Наконец они оказались у черты какой-то неизвестной страны, какого-то странного большого города; перед ними раскинулись такие виды, каких они не могли даже представить.

Стенелеос взмахнул руками, и действительность как бы распалась на две части. Воздушное пространство, сплетенное из паутины, в котором они до сих пор находились, постепенно исчезло; все трое оказались окруженными пронзительно кричащим кровавым утром.

Вот это и был ад. Мэддок стоял, глупо разинув рот и глотая воздух, смотрел на развернувшееся перед ним поле битвы.

Он увидел длинную неглубокую долину, склоны которой были покрыты густой зеленой травой, колышущейся на ветру. Мэддок и его спутники оказались как раз в начале долины в тени длинного каменного забора. До Мэддока только начало доходить, что с другой стороны этой каменной стены укрылись какие-то люди с винтовками наготове, как те открыли огонь.

Эхо неравномерно звучащих выстрелов отражалось откуда-то издалека и проносилось над их головами. В долине Мэддок увидел идущих в линию людей численностью человек тридцать или сорок, оборванных и одетых в бедную на вид, некрасивую синюю форму. Он заметил их раньше, чем люди, укрывшиеся за стеной. И вот сейчас эти стрелки выскочили из укрытия и начали беспорядочно стрелять по идущим в долине людям, после чего беспорядочно убежали снова за стену.

Из дальнего леса вылетел отряд из шести всадников, во весь опор мчавшихся через поле по сырой сверкающей траве. Они приближались, и топот коней становился все более и более угрожающим. Всадники стремглав спустились с небольшого уклона, и Мэддок от всей души пожелал оказаться с другой стороны защитной стены.

Приблизившиеся почти вплотную всадники неожиданно были выбиты из седла вторым беспорядочным залпом оружейного огня. Их командир, гордый на вид бородатый мужчина, пытался заставить подняться своего умирающего коня, потом топнул в отчаянии ногой и выругался. Затем он повернулся и побежал; Мэддок еще долго слышал его ругань, пока он неуклюже бежал по зеленому полю битвы, точнее, бойни. Остальные пятеро из его отряда либо были убиты, либо лежали раненные под своими лошадьми, не в силах выбраться из-под них.

Находящиеся за бруствером солдаты не стреляли в бежавшего. Этот акт милосердия казался весьма странным для сегодняшнего утра, когда кругом царила грубая кровавая смерть.

Мэддок беспомощно оглядывался вокруг, совершенно шокированный убийством, свидетелем которого он только что был и которое произошло буквально за несколько минут. И ведь все это сделал не большой полк, а буквально двадцать солдат, сидящих за стеной и деловито перезаряжающих сейчас свои винтовки.

— Это — американцы, у них война, — сказал Валентин тихим голосом.

Мэддок нахмурился. Что случилось со временем? Когда они карабкались по паутине, была уже вторая половина дня. А сейчас стояло только раннее утро. Он посмотрел на солнце, пытаясь определить его положение относительно горизонта.

Черная, движущаяся по небу тень полностью заслонила солнце и покрыла тенью все поле смерти.

Глава четвертая

Лейтенант Темплетон Фогг, придерживаясь одной рукой за канат, духом и телом парил над зелеными лугами. Над его головой шелестел и дрожал огромный полотняный шар, и эта нервная дрожь все усиливалась. Далеко-далеко внизу скользила тень от шара, круглая форма которой деформировалась, встречаясь с неровностями земной поверхности.

В обязанности Темплетона входило внимательно рассматривать все, что было именно там, внизу. Он нашел взглядом лагерь, куда должен был опуститься шар после короткого полета. Были видны повозки, маленькие палатки и навесы, неподалеку от которых стояли лошади; он увидел огромный пузатый генератор водорода, окруженный спиралями шлангов и закопченных трубок. По лагерю в одних рубашках слонялись люди, обрадованные неожиданно теплым сентябрьским днем.

Они были настолько близко, что можно было почти различить их лица. Ему не хотелось спускаться вниз, где он снова стал бы солдатом, ничем не отличающимся от других. Здесь, вверху, во владениях одного только Господа Бога, он чувствовал себя свободным человеком. А внизу он обязан был сворачивать и разворачивать шланги, кочегарить у печи, сверять показания манометра с табличными данными. В этом была какая-то несправедливость, отчего он даже тряхнул головой. «Это так же противно, — подумал он, — как учиться в школе». Он слегка задрал голову и начал скорее вслушиваться, чем всматриваться в низкие звуки, с которыми хлопала о воздух прорезиненная ткань воздушного шара. Час был поздний, и солнце в небе висело невысоко над землей.

Темплетон в последний раз долгим взглядом осмотрел поле битвы. За целый день наблюдения в подзорную трубу он не заметил ничего, что могло бы заинтересовать майора или генералов, которым тот обязан был делать регулярные доклады. Место для площадки, с которой запускался шар, было выбрано неудачно. Только разведчик конфедератов мог бы извлечь пользу для себя, глядя вниз на дороги и речки, ведущие к заливу.

Но для самого Темплетона и нескольких его тайных друзей внизу было много интересного. Для его целей это воздушное путешествие было весьма кстати.

Шар спускался вниз. Темплетон почувствовал, как к его ногам и сердцу возвращается вес. Ощущение было такое, что он летит на воздушном змее, а не на висящем в воздухе пузыре, впервые поднявшемся вверх нынешним утром.

Стоя в качающейся корзине, сплетенной из жестких толстых веток, он вынужден был опираться то на одну, то на другую ногу. Люди внизу стали увеличиваться в размерах; они, задрав головы, что-то кричали и махали руками. Тени от веревок скользили по травяным склонам, изгибаясь и переплетаясь друг с другом по мере спуска шара. Еще было время в последний раз оглядеть местность; и вот земля подплыла совсем близко. Последняя сотня футов казалась самой быстрой. Со скрежетом и треском корзина стукнулась о землю и сильно наклонилась набок, угрожая выкинуть Темплетона наружу. Он лежал на боку, вцепившись в корзину всем телом и мечтая, чтобы когда-нибудь окончилась бешеная скачка травы и кустарника перед его глазами.

Наконец корзина остановилась, и Темплетон, приподняв голову, увидел, как его окружают бегущие, одетые в ботинки ноги. Он перевернулся на спину и посмотрел вверх.

— Все в порядке, сэр? — спросил один из солдат.

Темплетон сделал глубокий вдох и рывком сел. Выпутавшись из веревок, он ухмыльнулся и, сделав театральный поклон, произнес:

— Великолепно!

Вокруг него суетились остатки неукомплектованной специальной бригады, все солдаты которой демонстрировали свою озабоченность и старание. Весь день они бездельничали, ожидая возвращения воздухоплавателя, и вот теперь старались компенсировать свое бездействие. Грубые руки солдат хлопали его по спине и ерошили кудрявые черные волосы на голове. Их радостные лица как бы отражали его собственную широкую улыбку.

Темплетон не возражал против подобного льстивого обращения, после получения разрешения на полет он готов был смириться с чем угодно — дело стоило того.

Поприветствовав его должным образом, солдаты стали осматривать шар. Неуклюже переваливаясь через кусты, удерживаемый натянутыми веревками, он был похож на загарпуненного кита, рвущегося на свободу. Темплетон залихватски провел тыльной стороной ладони по усам, подтянул ремень и быстрым шагом покинул место приземления.

* * *

Значительно позже, глубокой ночью Темплетон открыл глаза и начал вслушиваться в тишину, установившуюся над лагерем. От свободы его отделяли только один-два часовых, и он был достаточно тренирован и искусен, чтобы избежать их внимания. Он тихо оделся и незаметно выскользнул из палатки, стараясь не разбудить спящих в ней солдат. При свете звезд он, пригнувшись, подкрался к стоящим на привязи лошадям и некоторое время успокаивал их, чтобы они не выдали его присутствия. Ему приглянулась длинноногая лошадь черной масти, которая до войны, вероятнее всего, участвовала в скачках с препятствиями. Он отвязал ее и увел в темную ночь.

Темплетон любил такие ночи, когда он покидал лагерь. Его будут искать, заносить в списки, оглашать эти списки и, когда он в конце концов вернется, зубоскалить над ним. Он всегда возвращался, таким образом избегая дезертирского списка, а поскольку война нуждалась в нем, то немедленного наказания никогда не следовало, а потом и вовсе об этом забывали.

Он шел, ведя за собой лошадь, и весело улыбался ночным звездам. Это длилось, как правило, не слишком долго, но все же в течение некоторого времени он был свободен. При этой мысли его сердце учащенно забилось. Свобода! Могло ли быть что-нибудь, кроме, разумеется, самой жизни, дороже свободы?

Он был свободен. Одним махом он взлетел на лошадь и поехал без седла, управляя при помощи поводка. Он скакал, может быть, чуть быстрее, чем следовало бы это делать в ночи. Он ехал уже несколько часов. Высоко в небе звезды ревниво уходили за горизонт, совершая свой веками определенный путь, совершенно несвободные в своем движении.

Повсюду чувствовался слабый, неустойчивый запах пороха, не исчезавший даже после того, как Темплетон отъехал достаточно далеко. Но даже его постоянное напоминание о войне не могло омрачить его радостного настроения. Он имел больше чем свободу: он имел определенное место назначения и свидание на этом месте.

Незадолго до трех часов ночи Темплетон подъехал к воротам небольшого одинокого жилого дома на ферме. Доски забора были глубоко прибиты гвоздями к кипарисовым деревьям, окружавшим ферму. Поленившись слезть и открыть ворота, Темплетон попытался заставить лошадь совершить что-то наподобие прыжка, но та, не видя забора, отказалась подчиниться и резко остановилась.

Темплетон, все еще возбужденный после воздушного путешествия днем и верховой езды ночью, едва не свалившись с лошади, весело засмеялся, спешился и привязал ее к забору.

София наверняка ждала его — она, несомненно, слышала, как он подъезжал к дому. Все уже было приготовлено для него. Он перелез через забор и смело направился к дому.

На его громкий стук в грубую тяжелую дверь ответа не последовало. Недоуменно пожав плечами, он широко открыл дверь. Старые ржавые петли громко скрипнули в тишине ночи.

— Зажги фонарь, — громко и самоуверенно пропел Темплетон слова из слышанной им где-те арии. — Зажги фонарь, зажги фонарь, ведь я к тебе пришел.

В ответ этому грубому вторжению последовала ледяная тишина. Она продолжалась довольно долго, настолько долго, что Темплетон начал впадать в полное недоумение. Наконец он услышал тихие шаги в непроницаемо черной комнате, шаги и еле различимый шелест длинного женского платья.

— Клянусь, Темплетон Фогг, я воспользуюсь своим правом сердиться на вас, непременно воспользуюсь.

— София, — заискивающе сказал Темплетон. — Как чудесно слышать твой голос.

— А который сейчас час? — спросила женщина, и ее тихий, уже все простивший голос полностью смягчил остроту поставленного вопроса.

— Нет еще двух часов, так я прибыл даже раньше времени.

Комната на короткое мгновение осветилась пламенем зажженной спички. Когда пламя успокоилось, София поднесла спичку к фитилю небольшой керосиновой лампы. Темплетон увидел ее и широко улыбнулся.

На ней была одежда сестры милосердия — длинное черное платье с аккуратным белым фартуком. Ее черный чепец был изящно отделан замысловатым белым кружевом. Ее туфли, чулки, рукава и воротник — все было черное. У нее были длинные белые вьющиеся волосы, туго сплетенные в косу. Она смотрела на Темплетона скромным и сдержанным взглядом, но сквозь ее ресницы светился яркий внутренний огонь.

— Совсем немного осталось до трех часов, мистер Фогг. — Она посмотрела на него, затем отвела взгляд в сторону. — Очень поздно, и у нас мало времени.

Ее голос был тихий и молодой, почти девичий.

— Чудесно, — сказал Темплетон, улыбаясь еще более широко. Он скинул жакет и подошел к ней. — Может быть, перекусим немного?

София возмущенно уперла руки в бока.

— Мистер Фогг! Я не думаю, что вы делаете заказы в той последовательности, в которой следовало бы!

— Извини, София, — согласно кивнул Темплетон. — Чтобы выбраться из лагеря потребовалось больше времени, чем я ожидал. Требования в армии стали очень строгими, и не так легко теперь вырваться сюда.

— Я знаю. — Голос Софии вначале звучал отдаленно, еле слышно, но постепенно становился вполне различимым. — Но у меня тоже время очень ограничено. Торопись, Темплетон, торопись. Ночь уже почти прошла, и до зари осталось совсем немного.

— Да. — Темплетон вздохнул и небрежно бросил свой жакет на столик. — Что слышно от графини? Окажет ли она нам покровительство своим присутствием?

София бросила на него неодобрительный взгляд, но постаралась скрыть свои эмоции, как она умела это делать.

— Почему ты спрашиваешь о ней? Чувствуешь потребность в ее присутствии здесь, с нами? Мне бы не хотелось думать, что одной меня тебе недостаточно.

— Я этого не сказал, — запротестовал Темплетон. — Это неправда.

София еще некоторое время хмурилась, но в конце концов сдалась, и, хотя ревность все еще имела место, настроение у нее значительно улучшилось. Она начала ходить взад и вперед по маленькой, почти пустой комнатке.

— Да, графиня собирается быть здесь. Нам не придется долго Ждать. Но, — при этих словах София внимательно посмотрела на него и в ее глубоких голубых глазах появился отблеск незаурядной внутренней силы, — у нас осталось мало времени.

Темплетон увидел страдание, которое София обычно скрывала. Он подошел и нежно обнял ее. Это было вполне целомудренное объятие, не более чем попытка поделиться чувством тепла и комфорта, желание подбодрить ее. Вскоре София вернулась к практическим вопросам.

— Темплетон, разве ты мне не говорил, что тебя должны были сегодня поднять вверх на воздушном шаре, орел ты мой?

— Да, это так.

— Отлично!

Она слегка откинулась назад, и Темплетон неохотно разжал руки, освободив ее из своих объятий. Она выскользнула из его рук, либо совершенно не обращая внимания на то, чего хочет Темплетон, либо просто притворяясь равнодушной.

— Что же ты видел? Ты говорил, что сверху будешь иметь возможность увидеть многие вещи, важные для нас.

— Да.

Темплетон вздохнул, подумав на короткое мгновение, что его разведывательные данные — это, собственно, все, что ей нужно от него. Он кивнул головой и выдавил из себя улыбку. Час, действительно, был поздний.

— Дороги абсолютно свободны. Девятый корпус проследовал мимо. — В его природное чувство уверенности начало вкрадываться угрюмое отчаяние. — Возможно, завтра девятый корпус уже будет далеко.

Никто из них больше не произнес ни слова. Война уже длилась долго, и оба они знали, что она неустанно несет с собой смерть. Друзья и сотрапезники Темплетона гибли десятками. И видел он это отнюдь не сверху; много раз ему приходилось ползти в красной липкой грязи поля битвы, смоченной кровью. София, по долгу службы будучи там, где ведется сражение, причем отнюдь не всегда победное, тоже насмотрелась ужасных последствий этой бойни в достаточном количестве. Она знала, что остается после того, как армии сходятся в битве и уходят с поля брани. На ее руках умерло больше солдат, чем она, наверное, могла сосчитать. Эти мальчики гибли от заражения крови и гангрены, несмотря на то, что она делала все возможное для того, чтобы залечить их раны.

Вскоре, примерно через двадцать минут после того, как прибыл Темплетон, они услышали, как к передним воротам подъехала повозка. Темплетон поднял голову и улыбнулся. По звуку можно было подумать, что это двухколесный экипаж, хотя на самом деле это был тяжелый четырехколесный фургон.

София также улыбнулась в тусклом свете лампы, с трудом освещавшей полупустую комнату. Только их подруга могла столь безрассудно и вместе с тем столь искусно со свистом гнать по дороге грузовой фургон, словно управляя на скачках чистопородным жеребцом, запряженным в легкую спортивную коляску.

Спустя несколько мгновений графиня Скаска Закрита быстро вошла в комнату. Казалось, ей было безразлично, куда она вошла, но Темплетон успел заметить, как ее глаза молниеносно осмотрели всю комнату и находящихся в ней людей.

Она, казалось, была полной противоположностью Софии. Ее длинные и черные, цвета ночи волосы были сейчас туго связаны в узел; глаза ее тоже были черные, серьезные и бесконечно наблюдательные. В отличие от сдержанной, неторопливой Софии, она даже ходила и дышала с сумасшедшей быстротой. Ее ярко-красные одежды и алые ремешки и ленты контрастировали со строгим черным платьем Софии.

По всем правилам эти две женщины с самой первой встречи должны были стать врагами. Вместо этого их дружба продолжалась вот уже два года, и их доверие друг к другу крепло с каждым днем.

— Всем привет! — громко сказала она с довольно сильным акцентом, который даже не пыталась скрыть. — София! От того пересечения дорог мне не встретилось ни души, но меня беспокоят фермы, мимо которых мы должны проследовать.

София улыбнулась.

— У Темплетона сегодня было воздушное крещение. Он говорит… — Она сделала паузу, посмотрела вниз, потом взглянула на Темплетона: — Я могу напутать. Темплетон, расскажи, пожалуйста, Скаске, что ты видел.

Ее голос по-прежнему был тихим и сдержанным.

— Ну… — Темплетон улыбнулся Скаске, и та с готовностью улыбнулась в ответ. — Девятый корпус передислоцировался немного южнее. Так что на дороге, по-видимому, не будет постов. Но я так понял, что вы в этом уже убедились.

— Темплетон, — спросила Скаска, сделав в воздухе элегантный жест рукой, — вы действительно считаете, что, поднявшись в воздух, видите больше, чем оставаясь на земле?

Темплетон не ответил и внимательно посмотрел на нее. Она тщательно следила за лицом и руками, но не все ей удавалось скрыть. На ее запястьях были видны тоненькие морщинки, словно легкие царапины от колючих кустарников в лесной чаще. На ее оживленном лице тем не менее были видны следы усталости после дневных забот. Ее окружал еле уловимый запах пороха, а под ухом было видно небольшое темное пятно от сажи.

— Насколько близко от поля битвы вы находились? — спокойно спросила София. Она была не менее наблюдательна, чем Темплетон.

— Еще чуть-чуть ближе, и мне пришлось бы искупаться в реке. Но нет ничего достовернее, чем увидеть все самой. У меня есть много что рассказать мужу.

Ее муж, граф, был первым секретарем посольства России в Америке, и все, что Скаска хотела рассказать, было интересно не столько ему, сколько генералам и артиллеристам царя Александра.

— Нам нужно что-нибудь сделать перед отправлением? — спросила София.

Скаска хотела что-то сказать, но потом, видимо, раздумала. Ее лицо стало серьезным, но через мгновение оно снова засветилось широкой улыбкой.

— Ничего! Давайте приступим к делу!

Как видно, ее неприкрытый энтузиазм вкупе с решимостью утонченной и внешне покорной Софии сделали Темплетона каким-то наэлектризованным и готовым на все.

— Одеяло, веревка и лошадь, — нараспев произнес он. — Я пойду вынесу груз.

— Мы пойдем с тобой, Темплетон, — сказала София настолько милым голосом, что он никогда не смог бы отказать ей.

Они вышли из дома в ночь; в ночь, которая должна была продлиться еще не более двух с половиной часов. Именно эта часть ночи — время для воровства и контрабанды.

За домом находился старый, полуразрушенный, завалившийся набок сарай с пристройкой, кое-как сбитой из неровных досок и выглядевшей сейчас словно черный треугольник. Дверь пристройки была открыта, но свет от лампы, которую держала София, не мог проникнуть внутрь. И, только когда они, нагнувшись, вошли в пристройку, по обеим сторонам от входа стали видны два ряда внимательных, почти не мигающих глаз.

Старший из этих людей встал и медленно подошел к вошедшим. У него были белые глаза и серо-седые волосы, но кожа его была темной, почти черной.

Сидя верхом на лошади, скачущей в ночи, Темплетон перед прибытием сюда наслаждался своей свободой. Это чувство было настолько ценно для него, настолько жизненно необходимо, что он не мог оставаться безучастным, когда в свободе отказывали кому-либо еще. И когда помочь получить свободу другому было в его силах, то он не мог успокоиться, пока не осуществлял это.

— Пойдем, Натан, — сказала София и взяла человека за руку. — Пойдете все. Мы отправляемся. Мы отправляемся на север.

При этих словах по маленькому перекошенному сараю словно прокатилась волна пробуждающейся надежды. Люди, их было тринадцать, быстро встали, дрожа от холодного ночного воздуха, но, может быть, впервые в жизни дыша свободно. Некоторые из них улыбались, другие еще не решались на это.

— Мы больше не рабы, — сказал Натан.

И хотя это в первую очередь было утверждением, но в нем слышался и вопрос. Натан понимал, что не все трудности еще позади и что в их жизни могут снова появиться цепи и решетка.

Но Темплетон обнял пожилого человека за плечи и посмотрел ему в глаза.

— Ты свободный человек, Натан. Мы переправим фургон за линию фронта. — Он улыбнулся: — Ты согласишься управлять лошадьми?

Оценив юмор, Натан согласно кивнул, довольный тем, что Темплетон не приказал, а попросил об этом.

— Я не буду возражать.

Глава пятая

Ночной воздух был тихий и холодный. В этом странном, как будто подводном холоде небольшая группа людей гуськом двигалась к воротам фермы, огибая высокую траву. Темплетон шел первым просто потому, что все именно этого от него и ожидали. Он уверенно прокладывал путь в мокрой траве, словно командир, возглавляющий боевой военный отряд.

Но за ним шли не солдаты, а всего-навсего бывшие рабы да две единомышленницы, которым он помогал переправлять людей туда, где им больше не грозила опасность. Все беглецы были мужчины, молодые и решительно настроенные. У них хватило сил бежать с ферм и подземных рудников.

Они носили следы своего рабства. У одного шрамы делали выражение лица более угрюмым, чем оно было на самом деле; другой не мог плотно прислонить руку к телу, потому что сбоку у него торчали неправильно сросшиеся сломанные ребра.

Натан, самый старший из них и общепризнанный лидер, был здоров, но выглядел усталым. Рядом всегда держался преданный ему Юэлл, самый большой и сильный в группе. Темплетону никогда не приходилось встречать среди своих солдат таких сильных людей. Юэлл всегда подозрительно смотрел одним глазом на все, что происходит вокруг него; все, что осталось от второго глаза, было спрятано под черной повязкой, которую он никогда не снимал.

— Нам сегодня придется совершить дальний путь? — спросил Натан.

— А вы в состоянии уйти далеко? — в свою очередь спросила София, пытаясь определить, каков запас сил у этих людей. — Мы постараемся накормить вас как можно скорее. И мы можем остановиться передохнуть, как только вы об этом попросите. — Она мягко дотронулась до руки Юэлла. — Вы можете попросить. Вы имеете право попросить нас о чем угодно. Вы должны это знать.

Юэлл не сказал ничего, но Натан издал в темноте какой-то смущенный звук.

— В чем дело? — откуда-то сзади спросила Скаска.

София сначала не поняла, затем покраснела; слава богу, в темноте этого никто не видел.

— Скаска, будьте добры, пойдемте проверим, в порядке ли фургон.

Скаска несколько грубовато ответила, что лично она проверила свой фургон по дороге сюда, но тем не менее они с Софией оставили мужчин одних, чтобы те справили свои потребности.

Вскоре все дела были сделаны и беглецы перелезли через старый забор. Темплетон в последний раз бросил взгляд на кипарисы. Почему-то именно теперь ему стало интересно, кто их посадил, кто построил этот уже старый дом и сарай и в силу каких причин хозяева покинули свою ферму. Местность здесь отличная, почва богатая с толстым плодородным слоем. Он чувствовал запах земли, который не мог перекрыть даже невесть откуда дотянувшийся сюда запах пороха.

«Кровь, пролитая на поле битвы, делает почву богаче», — мрачно подумал он. В считанные секунды все влезли в фургон. Темплетон обошел его, чтобы проверить, нет ли перекоса. Это был тяжелый приземистый, почти ломовой фургон, почему-то сделанный со смехотворно маленькими колесами. Колеса были расположены близко друг к другу и надежно укрыты под днищем фургона. Вообще фургон производил впечатление и, кажется, был в состоянии проехать нужное расстояние.

Кони тоже были не кони, а звери. Однако Скаска, похоже, несколько загнала их, пока ехала сюда. Ему не понравилось, как они дышат, как стоят с опущенными головами. Они, конечно, не были загублены, но явно шокированы. Они не думали, что придется скакать в полночь, поскольку больше привыкли к тяжелой неторопливой работе днем, чем к скачкам в темноте. Он выпряг более слабую лошадь и вместо нее пристегнул свою. Уставшее животное он привязал сзади фургона, чтобы лошадь отдохнула без нагрузки и по дороге восстановила силы.

Темплетон запрыгнул на сиденье и взял у Скаски вожжи. Он даже не подумал о том, что она сама намеревалась править. Он дернул вожжи, оторвав лошадей от дремоты. Они потоптались немного, нерешительно ставя одну ногу впереди другой. Фургон тронулся, легко и неторопливо переваливаясь с боку на бок в глубокой колее дороги.

Целый час никто не проронил ни слова, даже Скаска, что было совершенно нехарактерно для нее; и все же она нетерпеливо нарушила молчание.

— Темплетон, мне совершенно безразлично, прибудем ли мы в Пенсильванию в этом или в следующем году, но нашим гостям назначены деловые встречи, на которые они должны успеть вовремя.

Темплетон, оторвавшись от своих мыслей, фыркнул:

— Это тяжелый фургон, специально сделанный для перевозки тяжелых грузов. Он не может ехать с большой скоростью.

— Дайте мне вожжи. Я покажу, как надо управлять лошадьми, — вызывающе сказала Скаска.

Ее лицо, насколько это можно было увидеть в темноте, просветлело; возможно, в мыслях она летела в санях, запряженных лихой тройкой, по замерзшей реке Ладоге.

— Я покажу, как должна лететь настоящая лошадь. Вперед, Аркадий! Гони, Вячеслав! Давай! Давай! — Она негромко, но весело рассмеялась.

— Скаска, да ведь это…

Темплетон наморщил лоб и чуть не подпрыгнул, когда до него дошла вся суть дела. Была, была причина того, что колеса были тяжелыми и близко расположенными друг к другу. Ему стало ясно, почему так непривычно и потому трудно было править лошадьми.

— Это железнодорожный вагон-фургон! Вы — мое несчастье, Скаска.

— Вы мне сказали добыть фургон, — пробормотала Скаска. — Вы же не уточнили, как и где, железнодорожный или еще какой. Но если, — в ее голосе вновь зазвучали лихие нотки, — если вы не можете ехать галопом, то будьте уверены, что я могу делать это!

София, не вполне уловив суть разговора, наклонилась вперед и, держась за планку, расположенную позади сидения возницы, спросила:

— Что случилось, Темплетон?

— Эта… легкомысленная особа украла фургон, в котором мы едем.

София в течение некоторого времени обдумывала ситуацию.

— Осмелюсь предположить, — медленно сказала она, — что в данном случае цель оправдывает средства.

— Вот видите, — счастливо защебетала Скаска. — Я торжествую. Я достала вам средство передвижения.

— А теперь, — крикнула она, обращаясь как к Темплетону, так и к лошадям, — гони!

— Но, Скаска, — сказала София с непривычной для нее жесткостью. — Я не понимаю, что беспокоит Темплетона. Лейтенант?

— Да. — Он старался сдержать свои эмоции.

— Этот фургон слишком заметен? Мы уже в большой опасности?

— Подождем до рассвета, — ответил он сквозь стиснутые зубы. — Тогда и увидим.

Но он уже знал ответ. Только благодаря кромешной тьме он мог так глупо обмануться. Теперь, уже готовый к этому, он расслышал характерный звук колес. Реборды на них издавали характерный грохот, вгрызаясь в песок и гравий. Темплетон знал, что через некоторое время он уже будет сходить с ума от этого звука.

— Вы могли бы, по крайней мере, заставить лошадей хоть как-то двигаться, — проворчала Скаска.

От этих звуков Темплетон тоже начинал сходить с ума.

* * *

В темноте неторопливо они преодолели несколько миль. Несмотря на свое раздражение, свербевшее в его голове и горле, Темплетоном овладело гипнотически-обманчивое чувство тишины и спокойствия. Сидя на дрожках фургона и управляя лошадьми с помощью вожжей, он представлял, что сидит на корме лодки, а мимо проплывают берега реки. Чувство относительной неподвижности он еще мог понять, но вот почему ему казалось, что он скользит назад, было загадкой. Вдобавок все еще чувствовался запах пороха, хотя они отъехали на добрых пятнадцать миль от вчерашнего поля битвы. Перед его взором возникла яростная атака двенадцатого корпуса. Он словно сверху, находясь на воздушном шаре, увидел солдат, бегущих по жесткой стерне поля.

Резко дернув головой, Темплетон выпрямился и незаметно посмотрел на Скаску: не увидела ли она, что он едва не заснул. Она молчала, но глаза ее блестели в темноте. Приближался рассвет, а пока света хватало только на то, чтобы были видны контуры ее лица.

Беглецы вели себя тихо, будто фургон вез не людей, а железнодорожные рельсы. И вот наступил момент, когда начало светать. Это был бледный свет раннего утра; сегодня он пришел вместе с влагой, которую испаряла покрытая росой трава. Дорога, извиваясь, вела на северо-запад и слегка заваливалась набок там, где она проходила у подножий холмов.

Темплетон не стал дожидаться восхода солнца и, свернув с дороги, подъехал к довольно обширному, огороженному забором пастбищу.

— Ну, а теперь в чем дело? — осведомилась Скаска. Ее кулачки, лежащие на бедрах, вместе с согнутыми в локтях руками изображали пародию на женскую ярость. — Вам, похоже, снова нужно проверить ваш фургон?

Она горделиво задрала голову и усмехнулась.

Темплетон повернулся к ней с изогнутыми от нарастающего гнева бровями. Но усилием воли он удержался от резкого ответа и даже попытался улыбнуться. Скаска была нездешняя, непривычная к Америке. Она пользовалась привилегиями аристократки в снежной России, где графини могут воровать фургоны, когда им вздумается. Она знала мало об Америке, но о людях знала чуть больше. Темплетон видел сейчас, что она преднамеренно дурачилась не столько перед ним, сколько для того, чтобы как-то ободрить людей в фургоне.

— Думаю, надо замаскировать фургон. Его слишком легко узнать. Видно даже, где военные выжгли свой знак на дереве.

Скаска наклонилась и посмотрела туда, куда показывал Темплетон. На серебряной стенке фургона раскаленным железом были выжжены буквы «U.S.».

Темплетон посмотрел, что было под рукой: доски от забора, кукурузные стебли, несколько бревен и проволочные отходы. Больше в их распоряжении не было ничето. Он начал обкладывать вагон чем попало.

— Давай, я помогу тебе, — сказала София.

Темплетон поднял голову, чтобы ответить, но его, сверкнув единственным глазом, опередил Юэлл.

— Нет, эта работа не для вас. — Он встал с сиденья и спрыгнул через боковую дверь на землю. — Это я знаю наверняка.

Он сделал знак, и все мужчины, включая Натана, приступили к работе. Буквально через несколько минут вид фургона совершенно изменился. То, что было грубо, но крепко сделанным для нужд войны фургоном, превратилось в ветхую на вид крестьянскую повозку. К нему как попало были прикручены проволокой сломанные и расщепленные доски, а щели между ними были кое-как залеплены грязью. С боков свисали, прикрывая колеса, кукурузные стебли. Даже постромки и дышло пострадали — их изрезал ножом Юэлл, чтобы придать им изношенный вид.

Они достали из-под сиденья возницы большой квадратный кусок холста, который также для вида изрезали ножом и измазали грязью.

София помогала, несмотря на уговоры и протесты мужчин. Она старательно втаптывала грязь в холст и потом помогала Натану натягивать его на повозку.

Только Скаска не принимала участия во всем этом; она отошла в сторону и влезла на вершину близлежащего холма, где и оставалась в полном бездействии. София смотрела на нее, озадаченная и отчасти возмущенная ее отчужденностью. И только спустя некоторое время она догадалась: графиня выполняла роль часового.

«Это правильно», — подумала она и мысленно поблагодарила свою подругу за столь необходимую для их безопасности предусмотрительность.

После того как работа была сделана, все отошли в сторону и полюбовались безобразно ветхим видом фургона. Затем со смехом и радостными криками беглые рабы залезли обратно в фургон и для маскировки накрылись холстом. Фургон теперь был не чем иным, как полуразбитой телегой, везущей на свою ферму всякий хлам.

Скаска величественно сошла с холма и влезла вместе со всеми в фургон.

Ее манера держаться была жизнерадостной, но очень величественной, как будто она и не принимала участия в контрабанде людей и конокрадстве. Темплетон, сменивший свою лейтенантскую форму на серый кожаный жакет Юэлла, превратился в простого сельского парня. Он погонял лошадей и насвистывая незатейливую мелодию. Для такой старой, разбитой дороги они ехали с вполне приличной скоростью, хоть и не так быстро, как хотелось бы Скаске.

* * *

Первым человеком, которого они нагнали, был ссутулившийся, понуро бредущий по дороге солдат. Более тощих вояк Темплетон не встречал ни разу за полтора года службы. Бледнокожий и рыжий, он казался тоньше, чем винтовка, которая висела у него на плече и прикладом касалась дорожной пыли.

Темплетон притормозил фургон.

— Эй, парень, ты что, потерял свою часть?

Испуганный юноша обернулся, и Темплетон понял, что тот даже не слышал едущего по дороге фургона. Парень слегка подтянулся и автоматически перечислил слова в том порядке, в котором они, видимо, приходили ему в голову:

— Вэверли, Уилфред, рядовой, бригада Ферреро, Девятый корпус, сэр.

Он выговаривал слова с сильно выраженным канзасским или миссурийским акцентом.

— Мне это ни о чем не говорит, — проворчал Темплетон с нарочитым местным выговором. — Мне нужно только, чтобы ты слегка поторопился и дал проехать.

Парень почти отпрыгнул на обочину фута на четыре от дороги, прямо в грязную траву. После этого, набравшись храбрости, он осмелился задать вопрос:

— Вам не встречались дезертиры, сэр?

— Что? Не понял.

— Дезертиры, сэр.

Он посмотрел на Скаску, но ему не пришло в голову, что по внешнему виду вряд ли она может быть женой фермера. Не привлекли его внимания ни старый фургон, ни его накрытый грязными тряпками груз.

Темплетон потер подбородок:

— Нет. Не встречались.

— Мне приказано разыскивать дезертиров, сэр, поэтому я должен был вас спросить.

Он казался таким несчастным, что Темплетон с трудом удержался от смеха.

— А что ты будешь делать, если найдешь их?

Парень немного приподнял винтовку, и лицо его приняло строгое выражение.

— Я заставлю их вернуться в свои части.

— Ты пешком, парень?

Солдат, ноги которого давно стерлись, устало кивнул головой.

— Давай-ка, парень, прыгай сюда. — Темплетон похлопал рукой по сиденью между собой и Скаской. — Мы подвезем тебя.

Смущенный Уилфред неуклюже устроился там, куда ему показали, робко стараясь держаться подальше от Скаски. Она приветливо улыбалась, но умудрялась сделать так, чтобы Уилфред не видел этой улыбки.

— Благодарю вас, сэр, — прошептал он, неуклюже бросив винтовку на тряпки позади сиденья.

Он не заметил ни огромную мозолистую руку Юэлла, протянувшуюся за винтовкой, ни нежную руку Софии, которая удержала Юэлла от этого намерения. Винтовка продолжала лежать там, куда ее положили, пока фургон неторопливо продвигался на север по залитой солнцем дороге.

— Дезертиры, говоришь? — вернулся Темплетон к прерванной теме.

— Да. сэр.

— А почему? Как ты думаешь, почему они бегут домой?

Уилфред опустил голову, после чего последовало такое длительное молчание, что Темплетон подумал было, что он и не думает отвечать. Затем юноша сказал хриплым голосом:

— Почему он остаются — вот в чем загадка.

Темплетон после этих слов перестал дразнить парня, и в фургоне установилась довольно тягостная тишина. Впереди по дороге и сзади на привязи лошади равномерно и неторопливо цокали копытами. Темплетон следил за тем, чтобы они время от времени отдыхали, и поил их каждый раз, когда они проезжали поблизости от речки или ручья. Примерно в десять часов утра он снова сменил упряжку, пристегнув позади фургона самую усталую лошадь. Когда он вернулся, то увидел, что Уилфред и Скаска смотрят друг на друга; юноша глупо ухмылялся, а Скаска пустила в ход одну из своих обезоруживающих и успокаивающих улыбок.

Миля за милей неторопливо ползли мимо. Дорога вела то на северо-восток, то на северо-запад; небо постоянно угрожало затянуться облаками, но большую часть времени оставалось ясно-голубым. Примерно в полдень, когда фургон проезжал по короткому мосту из струганых досок, показались две группы людей.

Первая из них представляла большую опасность: Темплетон увидел едущего верхом генерал-лейтенанта артиллерии. Это был стройный, сильный человек с узким гордым лицом. С ним было восемь человек, все верхом. Было ясно, что они, по всей видимости, возвращались с совещания у командующего. Среди них были полковник, майор, два капитана, два лейтенанта и два боевых сержанта, чья форма от дыма и пыли была скорее черной, чем голубой.

Запах пороха, который всю ночь и весь день преследовал Темплетона, сейчас еще больше усилился.

— Эй, рядовой. — Голос генерала был строг, но не враждебен. — Интересно, почему это вы держите путь в направлении, противоположном тому, где находится ваша часть?

В его голосе зазвучали жесткие угрожающие нотки.

Уилфред вскочил, едва не свалившись с фургона. С безумной быстротой он отдал честь. Далее он никак не мог решить, садиться ли ему обратно или продолжать стоять, в результате пытался делать и то и другое одновременно.

— Я ищу дезертиров, сэр. Я получил такой приказ, сэр.

Генерал, которому на вид было лет сорок, бросил мрачный взгляд на Темплетона.

— А что скажешь ты, фермер?

Темплетон некоторое время обдумывал ответ.

— Я предложил парню подъехать с нами. Он немного утомился, как мне показалось.

Следующего вопроса генерала Темплетон боялся больше всего, хотя и предвидел его.

— Что там под тряпками?

Был не более чем один шанс из двадцати, что Темплетон найдет, что сказать и как сказать. Его пальцы судорожно сжали вожжи; он почувствовал, как застыла от напряжения Скаска, лихорадочно соображавшая, что делать. Было очевидно, что если произойдет худшее и завяжется сражение, то их шансы будут равны нулю. У каждого офицера в окружении генерала имелось личное оружие, и, кроме того, у них были породистые и тренированные лошади.

— Там…

Темплетон собирался промямлить что-нибудь о досках для бочек или о кукурузе.

В этот момент подошла вторая группа, двое пеших мужчин взбирались на довольно крутой берег реки. Они были в гражданской одежде, которая, правда, была сшита довольно странно; судя по виду, эти двое были иностранцами. Первым подошел тот, что был пониже ростом, тощий, черноволосый, с грустными глазами. Он посмотрел на Темплетона, и его лицо побледнело от удивления.

— Хуан! Ay, compadre! — Он прокричал еще несколько слов на незнакомом Темплетону языке.

— Мы… знакомы? — спросил Темплетон.

Человек застыл на месте. Следующий за ним мужчина подошел и сказал, обращаясь к Темплетону:

— Не беспокойся, дружище. Он просто очень скучает по дому.

Маленький грустный человек слегка ссутулился.

— Он так похож… — Он снова повернулся к Темплетону: — Мне показалось, что вы человек, которого я очень хорошо знал когда-то; правда, это было давно, очень давно.

— А вы кто такие будете? — спросил властным голосом генерал, сидя верхом на лошади.

Валентин, изгнанный каталонец, пришедший из далекой страны и еще более далекого прошлого, взглянул на генерала, и лицо его исказилось от самого сильного потрясения за весь этот ужасный день.

— Генерал Стэнхоуп?! — выдохнул он, глядя снизу вверх на завоевателя Барселоны, который одновременно был и спасителем, и карателем Каталонии.

Глава шестая

Прибытие Мэддока в полдень на поле битвы совершенно вывело его из равновесия. Он ощутил какое-то онемение и слабость в теле, когда стал свидетелем смертельного марша солдат. Пока он и Валентин смотрели на поле боя с невысокой каменной стены, стоящей на верху холма, раздался новый шквал оружейного огня, несущий смерть.

Мэддоку никогда не приходилось встречаться с подобной жесткостью и беспощадностью. Он знал, конечно, что люди — не ангелы. Он знал, что они убивают друг друга. Сам он несколько раз применял кулаки и кнут, а однажды в слепой ярости даже выхватил нож, чтобы поставить на место одного нахального парня из Дублина.

Он никогда не видел столь деловитой бойни, осуществляемой с помощью равномерно поставленных в ряд мушкетов, так же как и не видел, как насыщенным вязким потоком со склонов течет кровь. Он слышал непереносимый шум: пронзительный крик десяти тысяч голосов, объединенных в единый адский хор. Сопровождаемые артиллерийской канонадой и беспорядочным щелканьем мушкетов, эти голоса были самыми ужасными звуками на поле боя.

Валентин в поисках безопасного места, пригнувшись, побежал вдоль каменной стены. Мэддок, трясясь от страха и волнения, последовал за ним. Над их головами солдаты в серой форме перезарядили винтовки и дали очередной залп, продолжив свою деловитую смертельную работу. Внизу по протоптанной траве упрямо шли вперед и отдавали свои жизни солдаты в голубой униформе.

Мэддок знал, что никогда не забудет того, чему стал свидетелем. Он знал, что его глаза будут застывать каждый раз, когда перед его взором будет восстанавливаться сегодняшняя картина боя; он знал, что разум его будет мутиться при воспоминании о ней; он знал, что каждый раз, вспоминая, он будет все переживать заново. И сейчас, отворачиваясь и следуя за Валентином, убегая от кровавой резни, все, что видел Мэддок, — это длинные ряды заведомо приговоренных людей, идущих к своей смерти.

Он видел также Стенелеоса Магуса и знал, что этого тоже никогда не забудет. Тот стоял довольно далеко от них на склоне холма. Высокий лохматый маг стоял на коленях, обтекаемый людской кровью, и держал на руках, словно ребенка, упавшего солдата. Для чего он утешал умирающего человека? Был ли это акт обычной доброты и сострадания? Он был далеко, Мэддок не мог видеть его лица. Стенелеос просто осторожно держал солдата, ожидая прихода его смерти.

Смерть пришла быстро. Тело солдата затвердело, и его пальцы судорожно сжались, словно ухватившись за что-то потерянное. Мэддок отвернулся. Идя вслед за Валентином, он помимо воли все время оглядывался назад. И вдруг он увидел, что делал Стенелеос.

Маг и путешественник во времени, волосатый человек-зверь держал бордовый квадрат ткани своими кургузыми пальцами. Кусок материи словно корчился от боли, сверкая тысячами оттенков всевозможных цветов.

Мэддок побежал, чтобы догнать Валентина. Они добежали до конца стены туда, где она просто превращалась в сырую землю, а точнее, в лужу, образовавшуюся в результате последнего дождя. После этого они спустились вниз с холма и побежали дальше вдоль берега реки.

Последнее, что видел Мэддок на поле боя, — это зависший в воздухе воздушный шар, возвышавшийся над землей в дальнем конце долины. Он выглядел ужасно, словно тело безногого паука, болтающееся в поднятой в небо паутине.

Двое мужчин продолжали свое бегство от безумия, с которым они неожиданно столкнулись. Вскоре они очутились на берегу реки. Было около полудня; вода была холодной и успокаивающей.

Они сели на камни и опустили ноги в почти неподвижную воду. Валентин взглянул на Мэддока:

— То, что мы видели сейчас… это и есть будущее, — сказал он, искривив губы в ироничной горестной улыбке.

— Будущее? — удивился Мэддок. — Сейчас идет время, которого еще не было?

— Нет, — Валентин, печальный и какой-то тихий, смиренный, старался подыскать слова, чтобы объяснить, — год идет все тот же. Тысяча восемьсот шестьдесят второй. Но, — он отвернулся, — это — будущее. Не думаю, что это когда-нибудь изменится.

— Зачем нас сюда перенесли? — спросил Мэддок. Голос не слушался его, и ему пришлось приложить усилие, чтобы сказать эту фразу.

— Думаю, чтобы помогать людям выжить.

— Они же здесь умирают тысячами! — вскрикнул Мэддок. Он закусил губу, с трудом контролируя себя. Когда он снова заговорил, его голос звучал более ровно. — Чтобы похоронить павших на этом поле боя, не хватит всех кладбищ графства Корк. Никто из живущих ныне поэтов не сможет найти слов, чтобы описать эту бойню; ни в одной книге не хватит страниц, чтобы вместить списки погибших.

Валентин резко поднял голову и посмотрел на Мэддока; печальная улыбка вернулась к нему лишь через некоторое время.

— Вы считаете, что в смерти главное — это количество?

Мэддок глубоко вздохнул и шлепнул ладонями по своим коленям.

* * *

Они медленно и бесцельно брели в первом попавшемся направлении. Мало-помалу к Мэддоку вернулись его природное добродушие и юмор. Валентин также постепенно успокоился. Он шел, глубоко задумавшись; ничто не могло оторвать его от грустных размышлений. Ночью они часто останавливались, чтобы подремать, так как они слишком устали, чтобы идти быстро и далеко, и были слишком возбуждены, чтобы уснуть по-настоящему. Иногда им приходилось идти по колено в воде, ощущая под ногами скользкие круглые камни.

Иногда они взбирались на высокий берег и брели по дороге или тропинке. Мэддоку казалось, что они идут на север, но он не был в этом уверен, а определять направление по звездам у него не было сил.

Пришло утро. Они молча шли дальше.

Примерно в полдень они влезли на высокий берег реки и увидели прямо перед собой девятерых военных верхом на лошадях, о чем-то спрашивавших трех совершенно разных по виду людей, управляющих тяжелым грузовым фургоном. Мэддок немного отстал от Валентина и нагнал его у самой дороги.

И вдруг Валентин громко вскрикнул: он узнал возницу фургона, хотя он никак не мог быть знакомым с этим человеком. Он узнал также и назвал по имени офицера, возглавлявшего военных, чья форма была украшена золотыми шнурками и массивными круглыми пуговицами.

— Генерал Стэнхоуп…

* * *

Генерал улыбнулся тонкой улыбкой. Улыбка была несколько натянутой, но все еще достаточно дружелюбной, отражающей глубокое душевное равновесие этого человека.

— Мое имя не Стэнхоуп.

Жестом руки он остановил сопровождавших его людей которые уже начали беспокоиться.

Грациозно держась в седле, он ответил Валентину:

— Я — генерал Джереми Бакстер. И должен сказать вам, что получил это звание совсем недавно.

Сидя в фургоне, Темплетон, Скаска и рядовой Вэверли наблюдали за беседой генерала и прохожего с притворным безразличием. На обочине дороги стоял Валентин с бешено бьющимся сердцем; чуть позади него, с трудом сохраняя видимое спокойствие, стоял Мэддок. Окружавшие генерала офицеры сердито хмурили брови.

В фургоне, накрытые холстом, застыли от страха София и тринадцать беглых рабов. Юэлл так внимательно вслушивался, что закрыл свой единственный глаз. Его шея окаменела, кулаки сжались в два огромных литых шара. Натан, сидя в темноте, решил, что на все Божья воля, а поэтому будь что будет.

— Меня сделали генералом, — сказал Бакстер, широко улыбнувшись, — только сегодня утром. Это внеочередное звание, только на время войны. Но вряд ли я гордился бы этим званием больше, даже если бы его присвоил мне сам президент.

Генерал был, очевидно, весьма тщеславен, но тщеславие его, хотя и было слегка мальчишеским, все же оставалось в достойных рамках.

— В таком случае примите наши поздравления, сэр, — неожиданно сказал Мэддок, выйдя на дорогу и почтительно поклонившись. — Одним ударом армия достигла двух целей: оказала должное признание достойному человеку и сделала решительный шаг к победе в этой войне.

Валентина в эго время буквально трясло. Он вцепился в пальто Мэддока и едва сдерживал себя, чтобы не указывать пальцем на Темплетона, Скаску и Уилфреда.

— Я знаю этих людей, — шептал он на ухо Мэддоку, причем делал это опасно громко. — Он — Хуан. Она — Кэрол. Он — Томас.

Мэддок пытался остановить его, но тот продолжал бубнить:

— Это — генерал Стэнхоуп! Это он самый! Это он приезжал, чтобы арестовать наших людей и повесить их!

Мэддок крепко сжал его локоть, стараясь сохранять беззаботный вид.

— Если это так, — сказал он, чуть шевеля губами, — тогда подумай… подумай, что они везут в фургоне.

У Валентина широко раскрылись глаза. Затем он замолчал и в одно мгновение снова приобрел хладнокровие, которое Мэддок почувствовал в нем при их первой встрече.

— Си. Там люди, чьи жизни должны быть спасены.

— Что привлекло внимание вашего маленького друга? — спросил генерал Бакстер.

— Он восхищается вашими лошадьми. Вообразил себя знатоком лошадиных форм. — Мэддок показал пальцем на некоторых офицерских лошадей. — Лично ваш жеребец понравился ему больше всех, он утверждает, что у него римская морда и твердая холка, к тому же чувствуется, что он очень резвый. Мой приятель спросил, сколько бы вы запросили за эту лошадь, но я сказал ему, что эти лошади не продаются.

Улыбка Бакстера несколько искривилась.

— Благодарю вас. Можете поблагодарить и вашего друга от моего имени. — Он повернулся в седле в сторону Уилфреда: — Рядовой, если вы не возражаете, присоединяйтесь к нам, мы направляемся к линии фронта.

Уилфред с должной поспешностью спрыгнул с фургона на землю.

— Благодарю вас, сэр, — сказал он не дыша.

— Садитесь позади сержанта Хобарта.

Уилфред сглотнул и, стараясь не показывать свое нежелание ехать на фронт, сделал несколько неудачных попыток взобраться на перепуганную лошадь. В конце концов сержант наклонился и, подняв парня рукой, усадил его позади себя. На его загорелом усатом лице в одинаковой степени отразились и презрение и жалость.

— Что в фургоне? — спросил адъютант генерала Бакстера, полковник, сидящий на черной породистой лошади. Его не сбила с толку болтовня Мэддока и лестные слова, которые тот говорил в адрес генерала и его лошади.

— Надеюсь, там что-нибудь мягкое, — вздохнул Мэддок.

Он вразвалочку подошел к фургону, по пути подмигнув Темплетону. Темплетон, несмотря на то что его сердце сжалось от предчувствия страшной опасности, сидел и усталым равнодушным взглядом смотрел на приближающегося человека.

Мэддок запрыгнул в фургон и вытянулся во всю длину поверх тряпок. Устроившись поудобнее, он положил одну ногу на другую.

— Эй, фермер, — нахально обратился он к Темплетону, — хватит тебе одного шиллинга за то, чтобы подвезти нас? А то нам с другом еще далеко топать до дома.

С этими словами он откинулся назад и старался лежать тихо и не шевелиться. Лежал он не на сене и не на куче ячменя, его периной были жесткие, угловатые руки, тела и головы людей.

Темплетон незаметно бросил на Скаску вопросительный взгляд. Она не имела ни малейшего представления о том, что делать, но точно знала, чего делать не следует. Она быстро кивнула головой.

— Ладно, подвезем, — пробурчал Темплетон. — Нельзя же проболтать вот так весь день.

Он кивнул Валентину:

— Залезайте быстрее. — После небольшой паузы он уточнил: — По шиллингу с каждого. Согласны?

Валентин засмеялся и поднял вверх указательный палец:

— Но только по одному, не больше.

Темплетон кивнул:

— Договорились. — Он поднял вожжи, но перед тем как пришпорить лошадей, он взглянул на полковника. — Вы хотели знать, что у меня в фургоне?

Полковник слегка пришпорил лошадь и слегка продвинулся вперед:

— Да, хотел.

— Навоз. Сухой навоз для удобрения, — пробурчал Темплетон и зевнул.

Он опустил вожжи. Валентин после двух попыток запрыгнул в фургон. Улегшись рядом с Мэддоком, он весело помахал солдатам рукой и устремил счастливый взгляд в небо.

Генерал Бакстер улыбнулся. Полковник оглянулся и посмотрел на него, на его лице были видны оттенки презрительности.

— Деревенщина, — сказал он, вкладывая в это слово все высокомерие, которое ощущает городской житель по отношению к сельским.

— Я бы не сказал, — ответил Бакстер.

Говорил он тихо, но значительно. Он высоко поднял голову, улыбнулся своей свите и дал знак продолжать их путь.

Отъехав на некоторое расстояние, он снова остановил своих людей.

— В чем дело, сэр?

Бакстер некоторое время молчал.

— Может быть, я не прав, полковник, но то, чему свидетелями мы все были, не был прост обмен любезностями. — Затем он еще немного помолчал и наконец принял окончательное решение. — Сержант Хобарт, следуйте за ними. На расстоянии. И следите. Возьмите с собой рядового Вэверли. — После очередной паузы он закончил свои инструкции: — Считайте, что вы должны просто удовлетворить мое любопытство. И не предпринимайте никаких действий, пока не возникнет реальной необходимости в этом. Действуйте по своему усмотрению.

— Есть, сэр, — прорычал сержант Хобарт.

Он развернул лошадь и поехал назад. Вцепившись в него руками, с искаженным от страха лицом на лошади позади сержанта сидел рядовой Вэверли.

* * *

Юэллу наконец надоело держать на себе развалившегося Мэддока. София, сидя в темноте, чувствовала его нарастающую злобу. Он был очень норовистый человек и все время нетерпеливо ерзал и довольно громко ворчал.

В конце концов его терпение истощилось.

Он выскользнул из-под тела Мэддока и выбрался наружу, разрезав полотно ножом.

— Нет! — закричала София. — Никаких ножей!

Скаска, у которой сработало шестое чувство, почувствовала недоброе и обернулась назад. Все это время она лихорадочно пыталась сообразить, кто такие Мэддок и Валентин и откуда они явились. И сейчас, когда из разрезанного ножом холста вылезли голова и плечи Юэлла, Скаска была готова к этому даже раньше, чем вскрикнула София.

— Кто вы? — яростно насел Юэлл на Мэддока. Одной рукой он заслонился от солнца, а другую держал за спиной. — Кто вы такие?

Скаска, предупреждая возможный удар ножом, схватила его за локоть. Через секунду в той же самой дырке холста появилась голова Софии. Она фактически повисла на Юэлле, и их лица оказались совсем близко друг к другу.

— Я же сказала, что никаких ножей, — мягко повторила она.

Юэлл, смущенный и озадаченный, отвел взгляд и опустил нож. Скаска отпустила его локоть.

Темплетон продолжал управлять лошадьми‚ следя за тем, чтобы фургон, не сбавляя скорости, двигался вперед.

— Может быть, ты снова спрячешься под тряпкой, Юэлл? — спокойно сказал он.

— Нет. До тех пор, пока не узнаю. Кто они? Чего хотят?

Его рука рефлекторно продолжала сжимать нож.

В задней части фургона, откинув угол холста, показался Натан.

— Юэлл, помни, что ты христианин. Убери нож.

Это был складной ножик с двумя лезвиями, очень остро заточенными, но длиной не больше ладони. Юэлл был знаком со священной книгой. Он сложил нож и засунул его в задний карман, сердито уставившись на Мэддока.

— Ты что за человек?

Мэддок раньше никогда не видел негров и оттого сначала впал в некоторое замешательство. Глядя то на Юэлла, то на Натана, он постепенно понял, что к чему.

— Я — Мэддок О'Шонесси, — сказал он миролюбиво и протянул Юэллу руку. — Моего друга зовут — я надеюсь, он простит мне неправильное произношение — Валентин Генаро Эстебан… и так далее.

Валентин кивнул:

— Мне кажется, что надо выпустить остальных из-под этого одеяла. Люди, на которых я сижу, могут не оценить, какой чести они удостоены.

Он откатился в сторону, откинул холст и явил свету сидящих на дне фургона людей. Их реакция была не столь жизнерадостной. Будь у них ножи, вряд ли они удержались бы от соблазна пустить их в ход.

Далее последовали объяснения и выяснение отношений. О том, что Темплетон был фактически дезертиром, явно сказано не было, как не было сказано и о том, что Скаска, строго говоря, была шпионкой.

Равно и Валентин с Мэддоком не старались объяснять, как они оказались в Америке и в каком голу был рожден Валентин. Натан и Юэлл рассказали о том, как они бежали с раздираемого войной юга. И только у Софии никаких особых секретов не было.

— Джентльмены, добро пожаловать в нашу компанию.

София широко улыбнулась улыбкой, в которой были надежда и радость. Ей был присущ неувядаемый оптимизм, который не могли поколебать даже ужасы войны.

Валентин по-прежнему удивленно смотрел на нее.

— Я было подумал… Но нет. — Его лицо было печально. — Я подумал, что вы — Марианна фон Зайдель… Я ошибся. — Он плотно закрыл глаза, затем открыл их снова. Потом он с горечью сказал Мэддоку: — Обо всем этом меня предупреждал мой друг гугенот, который остался вместо меня. Многие из тех, кого я встречу, будут похожи на знакомых мне людей.

София, видя замешательство и грусть Валентина, деликатно промолчала. Она пошла к нему и села рядом. Он вытянул ноги вдоль стенки фургона, а она сидела сбоку от него в своем черном платье с белым накрахмаленным фартуком. Она успокаивала его просто своим присутствием. Он чуть было не обнял ее, но вовремя удержался.

— Все эти люди осуждены? Они должны быть повешены?

— Нет, — ответила София удивленным голосом. Она посмотрела на Валентина, но тут же отвела глаза, почему-то не в силах встретиться с ним взглядом. — Они были рабами, а сейчас мы увозим их, чтобы они стали свободными. — Она понизила голос: — Но если их поймают и вернут прежним хозяевам, то, пожалуй, их действительно повесят.

— Ну да… — кивнул Валентин. — Все те же игры, насколько я понимаю.

Фургон продолжал, покачиваясь, двигаться вперед. Темплетон несколько раз недовольно оглядывался назад: зачем тогда доставали кусок материи, если сейчас все уселись на него и ехали, словно компания на прогулке? Но он не говорил ничего, а только потихоньку подгонял лошадей. Скаска также держалась отстраненно от других и, сидя рядом с Темплетоном, смотрела то вперед, то вправо, отворачиваясь от фургона и от Темплетона.

Позади них мгновенно, сдружившиеся Мэддок и Юэлл напропалую врали друг другу об огромных пойманных ими рыбах и о различных происшествиях, якобы случившихся с ними. Мэддоку все больше нравились дружелюбная улыбка Юэлла и его умный, многое понимающий взгляд, когда тот смотрел на него своим единственным глазом. Юэлл в свою очередь оценил своеобразную скрытность Мэддока; он понял — а это мало кому удавалось, — что Мэддок, успевая сказать шесть слов там, где обычный человек произнесет всего четыре, совершенно не выдает того, что у него в голове на самом деле.

Юэллу это понравилось, и он, сидя рядом с Мэддоком, слушал и сам рассказывал всякие небылицы, неудержимо смеясь.

«Клянусь жизнью, — подумал Темплетон, — это какая-то увеселительная прогулка». Но он ничего, абсолютно ничего не мог с этим поделать и просто продолжал молча управлять фургоном.

* * *

Около четырех часов Темплетон остановил фургон, чтобы дать лошадям отдых. Все спрыгнули с фургона; некоторые улеглись в высокой траве близлежащего пастбища, другие бродили вокруг, чтобы немного размяться. Скаска, практичная и деловитая, как всегда, влезла на стоящий у дороги дуб и осматривала горизонт.

Натан медленно подошел к Темплетону:

— Мистер Фогг, мы в Соединенных Штатах Америки?

Он произнес название страны так, как будто это была земля обетованная.

— Да, Натан.

— В стране свободных людей?

— Да.

Натан некоторое время молчал. Наконец он кашлянул и сказал:

— Я все время наблюдал. Вы тоже. И эта леди. — Он имел в виду Софию. Темплетон кивнул. — Вы постоянно смотрели вперед, назад и по сторонам.

— Да.

— Мы все еще должны прятаться? Мы еще не можем сбросить эту тряпку с наших голов?

Темплетон подошел к пристяжной лошади и начал растирать ее бока и плечи. Он также проверил копыта и остался доволен их состоянием.

Повернувшись к Натану, он утвердительно кивнул:

— Да, для нас будет безопаснее, если вы спрячетесь.

— Почему? Разве мы еще не свободны? Нас отошлют обратно?

Медленно и неохотно Темплетон вновь утвердительно кивнул:

— Они не отошлют вас обратно в Джорджию, но задержат. Военные поместят вас в какой-нибудь лагерь. Затем вас передадут в государственную полицию. Никто не хочет, чтобы вы были рабами… но закон гласит…

Он не договорил, но Натан, поняв, кивнул.

— Нам предстоит долгая дорога, — сказал старик печально. — Пойду скажу Юэллу, чтобы он вновь расправил холст.

Сверху за их спинами раздался тревожный голос Скаски:

— Нет смысла прятаться, Натан. Нас выследили.

Все повернулись в ту сторону, куда показывала Скаска. Не очень далеко от них с холма спускалась лошадь, на которой сидели двое солдат.

Никто не посмотрел в другую сторону, где у берега реки легкий послеполуденный воздух шевелил высокую траву. Это было простое совпадение, а вовсе не какое-то волшебство, по чистой случайности никто не видел стоящего по колено в траве и наблюдающего за происходящим Стенелеоса Магуса LXIV.

Двое ехавших на лошади солдат, увидев, что их заметили, слезли с лошади и пошли пешком. Старший, сержант, делал не допускающие возражений знаки рукой.

Стенелеос Магус отвернулся и, спустившись к реке, начал мыть в ней яркие квадратики бессмертной ткани.

Глава седьмая

Сержант Резерфорд Хобарт всегда сидел в седле прямо, за исключением тех случаев, когда вокруг свистели пули; тогда он низко пригибался, скрипя песком на зубах и сердито сверкая глазами. Это был коренастый, приземистый и сильный человек — сослуживцы говорили, что он напоминает большой палец руки.

Он не относился к людям, обдумывающим смысл отдаваемых им приказов. Существовал только один приказ, который он отказался бы выполнить: это сбрить свои усы длиной в ладонь.

Увиденное внизу на дороге привело его в ярость. Он что было сил пришпорил лошадь, едва не сбросив на землю сидящего позади Уилфреда.

— Черт возьми! — заорал он, указывая пальцем на негодяев.

В следующее мгновение он уже действовал, словно в бою. Он гнал лошадь по извилистой горной дороге, почти не обращая внимания на Уилфреда, который был для него скорее помехой, чем подмогой.

— Невероятная наглость, — кипел он. — Грязные мошенники.

Уилфред вцепился в него, не обращая внимания на свисающую с его локтя винтовку, которая при каждом шаге лошади неуклюже ударяла по бокам то его, то лошадь.

В тот момент, когда Уилфреду показалось, что сержант собирается на полном скаку врезаться в дюжину людей, стоящих около фургона, тот резко натянул поводья. Лошадь, привыкшая к столь жесткому обращению со стороны своего седока, резко остановилась, вскинув голову. Уилфред неуклюже проскользнул по седлу и ткнулся носом в затылок Хобарта. Они остановились под развесистыми серыми ветвями толстого дуба.

— Слезай, — коротко, словно выстрел, прозвучал приказ Хобарта.

Одним махом он соскочил с лошади и затянул вожжи вокруг седла в нетугой узел. Затем он сердито и агрессивно сделал пару шагов вперед, сжимая в каждой руке по пистолету. Его кепи было сдвинуто на затылок; глаза напряженно всматривались вперед.

Уилфред, следуя приказу, также слез с лошади, разумеется, не столь профессионально, как сержант. Почувствовав себя более или менее твердо стоящим на земле, он снял с плеча винтовку и подбежал к Хобарту.

— Кто у вас во главе этого бунта? — спросил командным голосом сержант.

Темплетон начал пробираться вперед мимо стоящих людей с намерением сказать пару ласковых слов, но его опередила София.

Ее глаза сверкали от ярости, еще большей, чем гнев сержанта, но ее голос звучал, как всегда, высокий, сочный и очень приятный.

— Сержант, если вы уберете свои револьверы, то мы вам окажем все то гостеприимство, на которое в данный момент способны.

Она шагнула вперед, показав жестом, что гнев Темплетона неуместен и что беглецы с Юга находятся под ее защитой.

Уилфред готов был сделать все, о чем бы она ни попросила, но Хобарт был противоположного мнения на этот счет.

— Мне представляется, что эти люди не могут находиться в этом штате легально.

Он гневно взглянул на беглых рабов, которые в свою очередь не отрываясь, смотрели на него. Некоторые дрожали от страха, некоторые покорно ожидали ареста. И совсем немногие, среди которых был и Юэлл, готовы были скорее умереть от пуль сержанта, чем вернуться на Юг.

— Они — беглые, сержант. — София подошла к Хобарту вплотную, оказавшись как раз между пистолетами; черная ткань ее блузки касалась пистолетов. — На их телах еще видны следы кнута и цепей, а их души, сэр, еще больше исполосованы шрамами от величайшей несправедливости, которую они безропотно переносили.

Перед лицом столь бесстрашного поведения Софии Хобарту не оставалось ничего иного, как отступить на шаг назад. София вновь подошла к нему; чувство правоты исходило от нее, словно свет от лампы. Хобарт отступил еще на шаг, затем решительно остановился, подняв пистолет вверх так, что тот оказался между ним и Софией; впрочем, дуло пистолета было направлено вверх, а отнюдь не на женщину. Оба противостоящих друг другу человека оказались в тени высокого дуба.

София, ничуть не испугавшись, подошла вновь к сержанту.

— Сержант, — сказала она, — вы не сможете арестовать этих людей, не избавившись сперва от меня. Клянусь Богом, они будут вашими только через мой труп.

Она высоко подняла голову, глядя ему прямо в глаза, и всем своим видом как бы провела надежную защитную линию для стоящих за ее спиной людей.

От Уилфреда, изумленно раскрывшего рот, помощи ждать не приходилось. Брови Хобарта изогнулись от гнева и отчаяния.

— Эти люди прибыли сюда контрабандным путем, — резко выпалил он, — и мой долг — арестовать их.

— Есть только один путь сделать это, — низким голосом сказала София, расставив руки в стороны и преграждая сержанту путь.

Пистолет, который тот держал в правой руке, оказался почти зажатым между ним и Софией. Он поднял пистолет, который держал в левой руке, и чуть было не вознамерился направить его на женщину, но тут же понял, что никаких угроз она не испугается, и поэтому надо не угрожать, а действовать. Он высоко поднял левую руку, чтобы ударить Софию по голове рукояткой пистолета.

Ни София, ни сержант Хобарт не заметили Скаску, которая, притаившись, тихо лежала на толстой ветке того самого дуба. Не услышали они и того, как она осторожно приподнялась и пододвинулась ближе к стволу.

Темплетон, стоя в нескольких шагах позади Софии, прекрасно видел Скаску, но, чтобы не выдать ее, смотрел прямо перед собой. У заднего конца фургона, довольно далеко от пистолетов Хобарта и винтовки Уилфреда с почтительным выражением лица стоял Мэддок, который тоже видел Скаску. Видели ее и сидящие в фургоне Натан с Юэллом, один глаз которого всегда замечал больше, чем два глаза у других людей. И еще видел ее Валентин, который первым вышел из оцепенения после того, как Скаска прыгнула.

Словно хищная птица, она с развевающимися юбками слетела с дерева и приземлилась на колени прямо позади сержанта Хобарта. Затем она быстро встала на ноги и выдернула пистолет из его руки. Сделала она это быстро, ловко и с улыбкой.

Валентин в тот же самый момент выпрыгнул из фургона, стрелой бросился через дорогу и как сумасшедший помчался сквозь желтую траву, росшую сбоку от дороги. Мэддок и Темплетон, за ними Натан и Юэлл, а затем и остальные беглецы бросились вслед за Валентином выручать Скаску.

Восемнадцать против двух за три года войны было не самым худшим соотношением сил для армии Соединенных Штатов, но тем не менее в данном случае оно было обескураживающим. Как это ни странно, но Уилфред, до сих пор бывший совершенно бесполезным для сержанта, на этот раз не потерял голову. Возможно, он почувствовал, что через дорогу к нему несется смерть в лице одноглазого Юэлла, который махал своим карманным ножиком, словно кавалерист саблей.

Уилфред стал на колени, приставил приклад винтовки к плечу, тщательно прицелился и выстрелил. Пуля, оставив дымный след, попала Юэллу в скулу. Юэлл остановился и упал навзничь; правая часть его лица представляла собой дрожащую кровавую бесформенную массу.

Уилфред опустил винтовку на землю прикладом вниз и начал перезаряжать ее, словно на учебных занятиях. Дюжина оставшихся беглецов, хоть и освободилась от тирании плетей надсмотрщиков, но не привыкла еще к идеалам и требованиям свободы. Они не были военным отрядом; многие из них до бегства на север не были даже знакомы друг с другом. И теперь, потрясенные и испуганные, они дрогнули. Большинство из них побежали назад. Только у Натана хватило силы духа продолжать бежать вперед. Его ноги подкашивались от страха; им овладело кошмарное ощущение, что он идет на длинных ходулях, сделанных из тонких хрупких палочек, но Натан продолжал двигаться вперед.

Валентин бежал, значительно опередив Натана, но затем он быстро остановился, когда Скаска бросила ему выхваченный у сержанта пистолет. Валентин поймал его и тут же с некоторым усилием взвел курок.

Битва продолжалась еще не более чем несколько секунд. Мощно отмахнувшись локтем, Хобарт отбросил Скаску далеко в сторону. Она тем не менее была готова к этому и довольно удачно откатилась прямо к стволу дерева. У нее был вид королевы, отдыхающей в шезлонге и недовольной тем, что чья-то стрельба и беготня нарушили ее спокойствие. Хобарт быстро поднял оставшийся у него пистолет вверх и направил дуло прямо в горло Софии. Холодный металл коснулся ее кожи; бледное лицо Софии вспыхнуло от гнева при этом грубом прикосновении.

Валентин прицелился в Хобарта и выстрелил. Его рука была достаточно тверда, и, хотя конструкция револьвера была ему незнакома, Валентин в прошлом неоднократно имел дело с оружием. Тем временем Уилфред, вопреки своей молодости и неопытности, действовал быстро и точно, чего от него никто не ожидал. Отчаявшись перезарядить винтовку, он начал действовать шомполом словно палкой. Стукнув каталонца шомполом по ноге, он не нанес ему серьезной раны, но из-за этого удара пуля Валентина прошла далеко от цели.

В этот момент Натан, Темплетон и Мэддок почти одновременно подбежали к Уилфреду и, повалив на землю, разоружили его.

Валентину представилась возможность выстрелить еще раз, так как Хобарт никак не мог оправиться от удара ногой, который нанесла ему Скаска перед тем, как сержант отбросил ее в сторону. Однако каталонец с выражением огромной усталости на лице опустил пистолет и бросил его на землю.

Изумленный Темплетон бросился к пистолету, чтобы добить Хобарта. Но было уже поздно. Сержант схватил Софию и, вывернув ей руку назад, поставил ее впереди себя как щит. В другой руке он сжимал пистолет, направив его на этот раз не на Софию, а на Темплетона.

— Никому не двигаться, — заорал Хобарт, — и тогда, может быть, все мы доживем до завтрашнего дня.

От нервного и физического напряжения во время схватки его слова звучали несколько невнятно.

София только сейчас увидела, что случилось с Юэллом. Она попыталась освободиться от железной хватки Хобарта. Она должна была помочь лежащему человеку; это уже ставшее рефлекторным побуждение было сильнее ее. Но Хобарт держал ее крепко, и София не могла вырваться от него.

— Почему ты не стрелял в него? — зарычал Темплетон на Валентина.

Валентин развел руками:

— У этого пистолета всего один ствол.

Темплетон удивленно уставился на него. Потом он посмотрел на револьвер, который держал в руке, и покрутил барабан туда-сюда. Валентин, наблюдая за этими манипуляциями, догадался, что совершил большую ошибку.

— Мятеж окончен, сержант, — сказал Темплетон. Он бросил оружие к ногам Хобарта.

— То-то же, — прорычал Хобарт.

Он оттолкнул Софию и поднял с земли револьвер. София быстро побежала по траве к тому месту, где лежал Юэлл. Она сейчас не была ни мятежницей, ни дамой, ни мужчиной, ни женщиной, в некотором смысле она сейчас вообще не была личностью. Она слилась воедино со своей профессией, делая все необходимое, чтобы спасти жизнь человека.

Она опустилась на колени сбоку от Юэлла, не обращая внимания на кровь, сочившуюся с травы на ее юбку.

Сержант Хобарт восстановил контроль за своим дыханием и медленно разжал челюсти. Оба пистолета он держал в руках.

Он также счел необходимым подальше отойти от дерева.

— Приведите ко мне моего рядового, — скомандовал он. — И верните ему его ружье.

Уилфреда подвели к нему. Молодой парень пошатывался, пока шел, но довольно быстро приходил в себя. Что-то в нем изменилось, самую малость. Он выпрямился и подошел к Хобарту, стараясь держаться подальше от линии, вдоль которой были направлены стволы револьверов.

— Сэр, — сказал он и отдал честь.

Хобарт взглянул на парня и кивнул головой. Он много раз видел это и понял, в чем дело. Рядовой Уилфред Вэверли застрелил человека, и с этого момента сам стал другим человеком, в известном смысле, настоящим военным.

— Рядовой, вы сможете ехать верхом?

Уилфред закусил губу, затем посмотрел сержанту в глаза:

— Я могу попробовать, сэр.

— Возьмите одну из их лошадей. Садитесь на нее верхом и езжайте. Если вы будете ехать не очень быстро и без остановок, то доедете до места. Если попытаетесь гнать галопом, то свалитесь и потеряете лошадь. Вперед. Пришлите сюда кого-нибудь из команды генерала Бакстера.

— Так точно, сэр.

Никто не двинулся с места, чтобы помешать ему. Он отвязал лошадь, которая до этого бежала позади фургона, и вывел ее на дорогу. На лошади не было ни седла, ни стремян, ни даже уздечки. Солдат залез на нее, мягко говоря, непрофессионально, но все же довольно быстро и без проблем.

Хобарт посмотрел ему вслед и с сожалением покачал головой.

Увидев, что Темплетон направляется к нему, сержант поднял револьвер, который держал в правой руке.

— Перемирие, сэр.

Хобарт согласно кивнул:

— Перемирие.

Он опустил оружие и засунул оба револьвера в кобуру. Теперь он и Темплетон стояли рядом и наблюдали за тем, как Уилфред, неуверенно сидя на лошади, удаляется от них.

— Ну что ж, еще годик таких вот сражений… — сказал Темплетон.

— Да, сейчас он смотрится лучше, чем утром, — отозвался Хобарт.

* * *

Валентин сначала медленно, а затем ускорив шаг, направился к Софии.

— Могу я помочь вам? — спросил он своим мягким голосом.

— Да.

София оценивающе посмотрела на него, словно проверяя, справится ли он с тем, что от него потребуется. Удовлетворенно кивнув головой, она попросила:

— Принесите мне воду и какую-нибудь материю. Далее мне нужно, чтобы вы помогли хорошенько вымыть его нож.

Спокойно и с присущей ей уверенностью София добавила:

— Я — не хирург, но, кроме меня, никто этого сделать не может, и лучше всего начать как можно скорее.

Валентин недоверчиво посмотрел на нее, но поневоле подтянулся и отправился выполнять задание. Через минуту он вернулся с походной флягой и какими-то кусками материи в руках. Беглые рабы к этому времени уже вновь собрались к фургону и сейчас молча стояли вокруг распростертого тела Юэлла.

София передала Валентину нож. Каталонец начал чистить и точить его. Он плюнул на лезвие, вытер его о штаны и несколько раз для правки провел им по куску кожи, который он предусмотрительно прихватил с собой. После этого он вернул нож Софии.

— Марианна… — Он запнулся и поправился: — София.

Имя звучало для него непривычно, но он знал, что перед ним не та женщина, которую он знал полтора столетия назад. Это была София Гримстад, совершенно незнакомая женщина, у которой было такое знакомое лицо:

— София, зачем вы хлопочете вокруг него? Ведь он уже неживой.

София коротко улыбнулась:

— Если вы так считаете, то сейчас будете весьма удивлены. Он жив.

Стоящие вокруг люди стали о чем-то шептаться друг с другом. Один из них встал на колени и поднес руку вплотную к носу и рту Юэлла. София подождала некоторое время, затем отодвинула эту руку.

— Он еще дышит, — объявил человек тихим голосом, в котором звучал скорее благоговейный страх, чем радость.

— Вам, вероятно, не стоит смотреть, — сказала она, собирая тряпкой кровь с лица Юэлла. — Думаю, мне не остается ничего иного, как отрезать его ухо. Лучше всего будет, если я сделаю это до того, как он придет в сознание. Теменная кость у него цела, повреждены только верхняя челюсть и скула…

Она бросила быстрый взгляд на Валентина. На какой-то короткий момент слабость овладела ею.

— Бедный парень, — вздохнула она. — Бедный, несчастный человек.

— Он потеряет правое ухо, что вполне соответствует отсутствию у него правого глаза, — изрек Валентин.

София жалела и заботилась, как могла, об окружавших ее людях. Валентин их тоже жалел, но выразить это он мог только при помощи довольно циничных выражений, типичных для его века — века, в котором человеческая жизнь мало чего стоила.

София поняла это и не рассердилась. Еще раз взглянув на нож и проверив лезвие, она печально, но удовлетворенно кивнула. Затем она приступила к операции.

* * *

Скаска вновь влезла на дерево, вызвав тем самым гневный взгляд сержанта Хобарта.

— Мне говорили, — обворожительно сказала она, — что армия, занявшая высоту, имеет преимущество. — Она показала на соседний сук: — Влезайте, сержант, не стесняйтесь.

Хобарт проворчал что-то и отошел от дерева.

Скаска, слегка задетая его неучтивостью, приподнялась и осторожно выпрямилась во весь рост. Она осмотрела лежащие вокруг холмы и далеко на горизонте заметила горы, синие, едва различимые и покрытые дымкой тумана.

— Отсюда далеко видно, — прошептала она.

* * *

Натан лежал на спине в освещенной солнцем высокой траве под деревом, в стороне от дороги. Он отдыхал, закрыв рукой глаза. Многим людям могло показаться, что он действительно отдыхает, но Мэддок, когда он увидел его в этой позе, подумал, что Натан прячет лицо от солнца и от Господа Бога.

— Натан, — громко и почти легкомысленно начал Мэддок, постепенно переходя на прямо-таки поэтический тон‚ — Натан — наш самый благоразумный человек, наш вождь в мирное время и рядовой солдат во время военное. Натан, который смело атаковал грубое вооруженное животное, а теперь уединился в освещенном солнцем паланкине из душистой травы, выросшей словно из плеч самой земли.

Он глубоко вдохнул теплый воздух, а затем плюхнулся на живот в высокую густую траву.

Натан поднял руку и одним глазом посмотрел на Мэддока.

— Почему ты смеешься надо мной, парень? Зачем издеваешься над моим бессилием?

Мэддок приподнялся на локти. Затем он снова лег и прижался щекой к траве.

— Я должен над кем-нибудь подшучивать, Натан, — сказал он исключительно грустным голосом. — Над тобой или над собой — безразлично.

Последовало молчание, нарушаемое только легким дуновением ветра с ближних холмов.

— Меня воспитали как мирного человека, — сказал наконец Натан. — Меня воспитали как доброго человека.

Мэддок приподнял голову и посмотрел на него.

— Ты и есть такой.

— Нет! — Натан поднял вверх руки, словно ребенок, просящийся на руки. — Нет! Я был готов убить его! А он же просто мальчик! Мальчик с оружием. Это не его вина, а я был готов убить его своими собственными руками…

— Извини. — Мэддок говорил искренне. Он протянул руку и неловко сжал плечо Натана. — Извини. Я ведь потому подшучивал, что не решался просить твоей дружбы, дружбы честного человека.

— О! — запричитал Натан. — Что мы здесь делаем? Почему мы добились свободы от одних хозяев и попали в руки к другим? — Он сел и посмотрел Мэддоку в глаза. — А ты? Почему ты здесь оказался?

Издалека раздался звук сигнальной трубы, возвещающей о приближении отряда всадников. Двое мужчин встали на ноги, подрагивая даже при свете яркого солнца. Они вглядывались вдаль, пока не увидели небольшую группу приближающихся офицеров. Их было меньше, чем при первой встрече: только двое всадников ехали позади своего командира. Этим командиром был генерал Бакстер, пожелавший сам увидеть поле битвы сержанта Хобарта.

Остальным членам своей команды он приказал разъехаться по удаленным войсковым частям.

— Думаю, — сказал Натан, наблюдая за приближающимся генералом и его офицерами, — что я догадываюсь.

Глава восьмая

Мэддок и Натан, стоя бок о бок, наблюдали за приближающимися офицерами. И вдруг Мэддок почувствовал, как чья-то большая тяжелая рука схватила его сзади за шею и потянула назад. Однако он не свалился спиной в мягкую траву, а продолжал падать, погружаясь в темноту, словно он выпал из лодки в соленое море. В какой-то момент его сердце сжалось от паники и мысли о том, что он, несомненно, схвачен дьяволом на свою верную погибель.

Затем, потрясенный, он почувствовал, что находится одновременно внутри и вне земли вместе со Стенелеосом Магусом LXIV, который держал его за шею, словно пойманного кролика.

Но то, что увидел Мэддок, настолько изумило его, что он тут же позабыл все гневные слова, которые собирался было высказать. Он увидел мир — тот самый шар, на котором он жил, — развернувшийся перед ним, словно рисунок в научной книге.

Он увидел все: перед его взором предстали картины, которые он не мог вообразить ни в трезвые, ни в пьяные дни своей жизни.

Он увидел холмы под землей, еще более неровные, искривленные, чем на земле. Он увидел, как они корчились, погружаясь внутрь. Он увидел, как горы расставляются параллельными рядами по направлению с севера к северо-вотку и с юга к юго-западу; ряды эти были ровные, словно борозда, проделанная умелым пахарем. Он посмотрел вверх и увидел угольные шахты, которые, как он наивно полагал, уходят глубоко вниз, а на самом деле они оказались не глубже следов от булавочных уколов. Он увидел и сам уголь, лежащий тонкими пластами, похожими на листья красивейшего из садовых папоротников.

Все это было перед его взором, и ничто не могло быть скрыто от него. Мир был ясен, как стекло, прозрачен, как спокойная морская вода. Однажды, очень давно, он сидел на краю дамбы в Кобе и смотрел вниз, в неестественно чистую воду Кельтского моря. Там он видел, как стайки мелких рыбешек мечутся взад-вперед, подхваченные медленными, тяжелыми подводными течениями.

Земля была невообразимо огромной. Она нависла над его головой, неожиданно грозная, словно готовый упасть валун. Он отшатнулся и упал бы в бездну, если бы Стенелеос не держал его крепко и надежно. Странный, чужеродный маг резко встряхнул Мэддока.

Мэддок сглотнул и постепенно пришел в себя. Он и Стенелеос начали подниматься, беззвучно пересекая пласт земли.

Мэддок в последний раз посмотрел вокруг себя. Он увидел океаны, сжимающие землю, словно человек, который держит глобус в руках. Он узнал Ирландию с ее извилистым побережьем и гранитными горами. Увидел кровяные артерии земли, огненными линиями протянувшиеся к Италии, далекой Японии, к Южной Америке.

Мэддок и его гид не опускались далеко внутрь земли. В сущности, они находились в ее поверхностном слое. Далеко-далеко внизу, там, куда они не спускались и, по-видимому, никогда не спустятся, Мэддок увидел мельком мантию, окружающую ядро. Он увидел залежи радиоактивных металлов, которые только благодаря давлению земли не вспыхивали ослепительно белым свечением скопившегося вокруг них газа.

На какое-то мгновение увидел он и само ядро — гигантскую наковальню, молотом для которой была вся земля. Это была огромнейшая из кузниц, и горн и печь одновременно, где железо было настоящее, чистое и вообще безупречное.

Мэддоку казалось, что он видит приземистого гнома-кузнеца с заостренными ушами, кующего железо. Горы мускулов вздымались вокруг мощных рук карлика, когда он поднимал для очередного удара свой нагретый в аду молот…

Стенелеос Магус LXIV отпустил воротник Мэддока и теперь держал его за руку. Он вел Мэддока, словно ребенка, для ирландца это было, во всяком случае, достойнее, чем быть подвешенным за загривок, словно котенок. Они шли сквозь мягкую, влажную землю, сворачивая то налево, то направо, чтобы не задеть корни деревьев. Твердый суглинок и подпочва сейчас были какими-то нереальными, едва-едва ощутимыми и самым необычным образом прозрачными. Мэддока будто вели по влажной и мягкой, словно пух, стране стеклянных фигур и форм, освещенных нежным светом, льющимся из невидимых источников. Когда на пути попадались большие валуны, они просто уходили поглубже и проходили под камнем. Внизу земля была более сырой, но и более чистой, пахнущей свежим запахом песка.

— Где мы? — спросил наконец Мэддок, голова которого все еще шла кругом.

— Мы под землей на глубине в три твоих роста. — Стенелеос остановился и повернулся к Мэддоку лицом.

— Но… зачем?

— Я хотел поговорить с тобой, — просто сказал Стенелеос.

В который уже раз пораженному необычным видом этого существа Мэддоку пришлось приложить некоторое усилие, чтобы восстановить самообладание.

— Все это, — он обвел вокруг себя свободной рукой. — Все это совсем незнакомая мне земля.

Стенелеос утвердительно кивнул головой:

— Мы за пределами Земли, хотя и не на большом расстоянии. До этого мы были гораздо дальше.

— Но… — Мэддок в раздумье наморщил лоб. — Мы же внутри земли, а не вне ее пределов.

— У тебя есть точка зрения? — спросил Стенелеос.

— Конечно, у меня есть… — Мэддок моргнул, — точка зрения?

— Да.

Голос мага был как всегда тих и спокоен. Мэддок не почувствовал важности заданного ему вопроса. Для него этот вопрос был чуть больше, чем обычной загадкой. Но в тот же самый момент он начал что-то понимать. Он почувствовал, что сейчас его строго оценивают по самым высоким человеческим меркам, и совсем не хотел быть оцененным слишком низко.

— Точка зрения, благодаря которой я отличаюсь от какого-либо другого человека? Моральная философия? Мировоззрение, которое я отстаиваю и за которое готов бороться? — Он слегка выпрямился, затем вздохнул и снова ссутулился, усмехнувшись над своим отчаянием. — Нет, чего нет — того нет. Я полагаю, что человек должен принимать жизнь такой, какая она есть.

Видя, что Стенелеос не очень-то удовлетворен ответом, он продолжил:

— Хотя надо признать, такая позиция не помогла мне избежать проблем, возникающих то тут, то там.

Стенелеос больше не сказал ничего, но продолжал смотреть на Мэддока, не отпуская его руки. Мэддок впервые за все это время почувствовал тепло его ладони и легкое биение пульса. И внезапно необычность и чужеродность этого существа, спокойно смотревшего на него и сквозь него, стали чем-то второстепенным, не имеющим никакого значения. Вместо этого душу Мэддока наполнило чувство чего-то очень знакомого и легко узнаваемого. И он, и Стенелеос были живыми существами, знающими, что такое добро и свет, и предназначенными, каждый своим путем, служить этим началам.

Стенелеос все это время старался что-то объяснить ему, а он вел себя как нерадивый дерзкий ученик, сидящий на самой задней скамье в церковной школе. Мэддок, однако, не испытывал чувства раскаяния; Стенелеос мог быть его учителем, но он не мог быть ни его врагом, ни даже судьей. Это ощущение равенства было очень необычным для Мэддока: он неожиданно почувствовал, что хочет учиться впервые в своей жизни.

— Прошу прощения, — промямлил он. — Все это не имеет отношения к твоему вопросу…

Он посмотрел на Стенелеоса, и хотя тот был гораздо выше и ростом, и интеллектом, Мэддок не чувствовал зависти; он испытывал непривычное, а потому не очень охотно признаваемое чувство восхищения.

Спустя некоторое время Стенелеос задал свой следующий вопрос:

— Ты вне или внутри своей точки зрения?

Мэддок открыл было рот, потом снова закрыл его и на долгое время задумался. В конце концов он вынужден был признать, что вопрос не из легких. У него даже закружилась голова; подобное чувство он испытал, когда, будучи еще юношей, открыл для себя тайну двух поставленных друг против друга зеркал, образующих внутри себя бесконечно длинный коридор. Мэддок словно вступил в порочный круг, где он удивлялся своему удивлению и размышлял о своих мыслях.

— Я не знаю, — наконец выдохнул он.

Стенелеос никогда не улыбался. На его раздвоенных, словно у кошки, губах никогда не просматривалось даже малейшего намека на веселье. И только глубоко-глубоко в его глазах — в огромных, невероятно широких глазах, столь многое видящих и понимающих, — промелькнули едва заметные искорки юмора.

— Я знаю, — сказал он.

Повернувшись, он снова пошел сквозь землю, огибая корни и валуны. После того как они пересекли подземную реку, Мэддок даже рот раскрыл от изумления, так как никогда не предполагал существования таких рек, — Стенелеос снова остановился, все еще держа своего спутника за руку.

— Почему ты пошел со мной?

— Когда я впервые встретил тебя? — Мэддок думал об этом уже давно. Он не знал. — Я был любопытный и глупый, похожий на человека, вставшего на пути бешено скачущей лошади, чтобы посмотреть, остановится она или нет.

— А сейчас, под землей?

— На этот вопрос ответить проще, потому что ты меня поймал за шиворот и утащил вниз.

Он произнес эти слова нарочито оскорбленным тоном, зная, что Стенелеос поймет шутку.

— А согласен ли ты когда-нибудь последовать за мной в будущее?

— Да, разумеется. — Мэддок пожал плечами: — Мое время не предлагает мне слишком многого. К тому же я, по всей видимости, в любое время и в любой стране буду дураком и никудышным человеком. Так что я готов бежать с тобой из этого времени.

— Что ты ожидаешь увидеть в будущем?

Стенелеос внимательно посмотрел на него. Мэддок понял, что это самый важный вопрос из всех, заданных ему ранее, но никакого мало-мальски внятного ответа ему на ум не приходило.

— Ну, видишь ли, я не знаю. Но Валентин говорил мне, что я увижу будущее и тогда… — Он внезапно замолчал и стукнул себя ладонью по лбу. — Во имя всех святых! Валентин! — Он сжал руку Стенелеоса. — Мы должны вернуться за ним. Это временное путешествие в могилу совсем вышибло мозги из моей головы! Там, вверху, свора солдат держит его и остальных на мушках револьверов, а мы здесь прогуливаемся, словно в университетском дворе после плотного обеда. Скорее! — Он потянул Стенелеоса за руку. — Поспешим туда! С моей сообразительностью и твоим колдовством мы в момент разгоним их, собери они хоть все армии мира в этом месте — как ты полагаешь?

— Я не могу помочь вам таким образом, как ты думаешь. — Стенелеос спокойно стоял и смотрел на Мэддока. — Я не участвую в вашем сражении.

Его огромные глаза медленно моргнули, словно избавляясь от раздражения, вызываемого кучей мелкого гравия, по диагонали прошедшей сквозь его лицо, затем спустившейся к Мэддоку и уплывшей сквозь него еще дальше и вниз.

— Ну, в таком случае… — Мэддок тряхнул головой. — Разве ты не маг? Разве ты не великий волшебник, обладающий дьявольской силой? Почему бы тебе не схватить их и не зашвырнуть куда-нибудь вверх к Луне или, наоборот, сбросить их с высоты в море? Ты ведь можешь это сделать, не правда ли?

Стенелеос кивнул, но как-то неохотно, словно ему было стыдно.

— Ты мог бы сделать то же самое, что сделал со мной, — напирал Мэддок. — Протяни свои огромные волосатые руки и утащи их вниз под землю, чтобы их придавил какой-нибудь камень вроде этого.

Он протянул руку к огромному валуну и не очень удивился, когда его рука прошла сквозь него, словно сквозь воздух.

Стенелеос некоторое время смотрел на него.

— Как ты думаешь, кто я такой?

— Ты? — Мэддока этот вопрос не застал врасплох. — Я думаю, что ты необычайно могуществен. Я думаю, что ты на стороне ангелов, хотя у тебя уши, как у кошки, и тело покрыто черным мехом. И еще я думаю, что ты участвуешь в нашем сражении в той или иной форме. Ты говоришь, что не участвуешь? А зачем тогда ты притащил меня сюда? Ты втянул меня в свою большую игру, и я, не зная толком что к чему, был просто орудием в твоих руках.

Стенелеос молчал. Если он и почувствовал некоторое замешательство, то не более чем на секунду. Мэддок же, глядя на него, почувствовал внутри себя какое-то сомнение, будто он слишком далеко заступил за некую черту, за грань этикета, который ему следовало соблюдать.

«Мне нравится обижать людей», — впервые в жизни вынужден был признаться самому себе Мэддок. И, надо сказать, эта мысль совсем не была ему приятна.

— Я не могу сражаться, — произнес Стенелеос Магус LXIV. — У меня иная задача и иные обязанности.

— Но зато я могу, причем с превеликим желанием. — Мэддок заскрежетал зубами, затем сделал шаг вперед и умоляюще сказал: — Я должен, ты же видишь. Они все мои друзья; может быть, единственные во всей моей жизни. И…

Стенелеос понимающе кивнул и отпустил руку Мэддока. В то же мгновение земля вокруг них стала темнеть и твердеть, словно возвращаясь к своему естественному состоянию. Камни вновь становились твердыми, а перегной влажным. Мэддок вовремя успел закрыть рот, почувствовав песок и землю на зубах. Земля, заполнившая его уши и ноздри, имела запах, который означал жизнь и надежду для крестьянина, а для завсегдатаев таверн вроде Мэддока — всего лишь предстоящую прогулку по грязной дороге. Земля попадала ему в глаза, набивалась в одежду и ботинки. Она смешалась с его волосами, неприятно массируя череп.

Он чувствовал себя несколько униженно, но вместе с тем у него появилось ощущение свободы. Это было какое-то слегка омраченное удовольствие, подобное тому, которое испытывает джентльмен, купаясь голым в теплом бассейне. Все это, впрочем, было мало существенным в сравнении с невероятным желанием подняться, всплыть, прорваться к поверхности земли и вдохнуть в себя свежий воздух. Перебирая руками, он карабкался вверх по корням дуба, словно по лестнице, двигаясь практически вслепую сквозь тяжелую густую землю.

* * *

Ничего удивительного не было в том, что именно Скаска Закрита сделала все, чтобы капитуляция прошла достойно и спокойно. Несмотря на своевольный характер, она все же принадлежала к посольству России и была знакома с основами дипломатии. К счастью для нее, генерал Бакстер не проявлял никакой спешки. Поэтому, пока сержант Хобарт и рядовой Вэверли осуществляли функции охранников и пока Темплетон делал все, чтобы успокоить беглых рабов, Скаска попыталась объяснить суть дела генералу и его офицерам.

— Вы, генерал, живете в изумительно красивой стране. — Скаска сделала широкий жест рукой, почти коснувшись его формы. Они медленно шли по высокому берегу реки, сопровождаемые офицерами, старающимися не показывать своего неодобрения. — Такой земли нет нигде в мире, а вы здесь живете и не замечаете этого. Вы, словно рыба в этой реке, которая живет в воде и не подозревает, какую ценность эта вода порой представляет для нас.

Она повернулась кругом, словно охватывая руками всю страну.

— У вас сейчас война, но это первая и, вероятно, последняя ваша война. Вы воюете только один раз, а не каждые три или четыре года. Вид солдат, шагающих по улицам, для вас необычен и удивителен. Когда едешь в Вашингтон, в Филадельфию или в Нью-Йорк, чтобы купить себе шляпу, то встречаешь солдат… и обнаруживаешь, что людям непривычно видеть их. Солдаты идут по улице вдвоем или втроем. Отнюдь не большими пьяными толпами с саблями и кинжалами наголо, как это имеет место в моей стране.

А жители Нью-Йорка были готовы на бунт против военной мобилизации! Люди вашей страны сражаются наиболее рьяно только в том случае, когда хотят поджечь ваши поля. Никакой принц не требует дани, никакой министр не оскорбил вашего короля, никакой старый союзник не просил вас оказать ему помощь.

Вы воюете, чтобы быть свободными. Можете ли вы после этого удивляться, что весь мир считает вас сумасшедшими. Страна суверенов: ковбои, шахтеры на золотых рудниках, торговцы, промышленники — все хотят вспахивать только свое поле и ничье другое.

Она взглянула на генерала Бакстера и совершенно искренне сказала:

— Я очень счастлива, что оказалась свидетельницей всего этого. Происходит что-то новое в истории войны. И заключается оно в том, что обе стороны правы. Обе сражаются за одно и то же.

— В самом деле? Мне не кажется… — Генерал не договорил. После довольно продолжительного раздумья он неохотно признал: — Южные штаты хотят быть свободными, но, — поспешно добавил он, — во имя своей цели они готовы разодрать страну на клочки и разрушить Соединенные Штаты.

— Получается, что слияние штатов сделает их более свободными? — в голосе Скаски звучало сочетание серьезности и легкомыслия.

— Я верю в это. Но сражаюсь тем не менее я не за это.

— В самом деле? А за что же?

— Я сражаюсь потому, что эти повстанцы на самом деле отступники: они отступили от договора, который объединял штаты.

— Они не хотели быть связанными.

— В таком случае им не надо было заключать этот договор.

Скаска понимающе кивнула. Они с генералом развернулись в обратную сторону и посмотрели на дюжину беглецов, собравшихся вокруг своего лежащего на земле товарища.

— У этих людей никогда не было возможности заключить договор или контракт со своими хозяевами. Я и мои друзья стремились вывезти их из несвободной страны. Мы уже договорились, куда их переправить. Там они найдут работу и обретут свободу. Почему вы должны препятствовать нам?

— Таков закон, мадам. Я не могу отпустить вас с ними, может быть, вопреки своему желанию.

Скаска печально улыбнулась и кивнула:

— Приходит время, когда надо выбирать: закон или свобода. И мне кажется, что лучше всего, если выбор будет непрост.

Бакстер нахмурился:

— Да…

Он плотно натянул на голову свою фуражку, и его челюсти приобрели квадратную форму.

— Возможно, это так. Но у меня на этот счет есть ряд приказов. — Он искоса взглянул на нее: — Вы — жена секретаря русского посла и, насколько я понимаю, это означает, что вы обладаете дипломатическим иммунитетом. Я дам вам сопровождающих и вместе с ними отправлю поездом в Вашингтон. Ваши спутники будут под охраной доставлены в Хагерстаун. Я гарантирую, что там они будут переданы федеральному шерифу. Их будут судить справедливым судом. — Он смущенно закашлялся:

— Вы — иностранка, и поэтому вам, я думаю, простительно непонимание.

С этими словами он быстро пошел вперед к ожидавшим его офицерам.

— Мы никогда не прекратим попытки добиться свободы, вы должны это знать, — тихо сказала она ему вслед.

Он не ответил, хотя и услышал ее слова.

Скаска вздохнула и последовала за ним.

* * *

Темплетон, не переставая, успокаивал беглецов, уверяя Натана, что все худшее для них позади.

— Что бы ни случилось, вас не отправят обратно в Джорджию.

— Но будем ли мы свободны? Смогу ли я сказать, что я — свободный человек?

Темплетон начал нервно кусать губы.

— Это будет так. Это должно быть так, если не в этом голу, то в следующем. Вы будете свободны. И вы, и ваши спутники, и все, кому пока не удалось бежать от своих хозяев.

Натан так пристально посмотрел на Темплетона, что тот поневоле опустил глаза. В конце концов Натан кивнул головой и отвернулся, его плечи согнулись, словно под тяжестью какого-то неимоверно тяжелого груза.

— Я… я понимаю.

Они стояли рядом, но, несмотря на это, между ними образовалось огромное расстояние, которое невозможно было преодолеть.

* * *

Валентин смотрел, как София осуществляет свою хирургическую операцию. Это зрелище вызвало у маленького каталонца странные смешанные чувства. Он восхищался тем, как сосредоточенно и четко она делает свое дело. Он также ясно видел всю глубину ее сострадания. Но в то же время он с трудом мог переносить это зрелище: окровавленные бледные руки Софии карманным ножиком разрезают тело Юэлла.

Он молча помогал, когда для него находилась работа, и делал это быстро и четко, хотя ему постоянно хотелось отвернуться. Он даже не возражал, когда София попросила его прижать свернутые влажные тряпки к ранам Юэлла, пока она готовила нитки, чтобы зашить эти раны.

Когда все было закончено, солнце еще светило, хотя уже спускалось к горизонту и посылало оттуда оранжевые лучи почти параллельно земле. По мере того как София обрабатывала и зашивала раны, Юэлл дергался все сильнее и энергичнее. И как раз в тот момент, когда Валентин собирался позвать кого-нибудь на подмогу, она затянула последний узел, обрезала конец нитки и облегченно выпрямилась.

— Должна сказать, что этот человек живуч и силен, как слон. Смотрите, он уже пытается подняться.

Она вытерла руки о влажную тряпку, продолжая внимательно наблюдать за Юэллом.

Одноглазый, а теперь уже и одноухий человек зашевелился, тряхнул головой и вдруг сел, неестественно выпрямившись и колошматя воздух кулаками. С его губ одно за другим сбегали ужасные, грубые ругательства и проклятия. Однако скоро сознание вернулось к нему, и его глаза приобрели осмысленное выражение. Он замолчал и начал неуверенно подниматься, наконец он встал, широко расставив ноги, словно находясь на качающейся палубе корабля.

— Меня подстрелили? — спросил он. Кожа его стала серой, почти пепельной. — Что случилось с моей головой?

София встала и подошла к нему. Левой рукой она взяла запястье его руки, а правой потрогала его лоб. Спустя несколько мгновений она улыбнулась:

— Ну, Юэлл, вы оказались даже сильнее, чем я думала. Теперь вы будете жить и, надеюсь, очень-очень долго. — Она снова улыбнулась, глядя в его испуганно моргающие глаза. — Никто больше не стреляет в вас из винтовки, поэтому не надо больше ни на кого нападать.

— Да, мэм, — наконец, запинаясь, проговорил он. — Да, мэм.

* * *

Сержант Хобарт вздохнул и пожелал для себя, хотя бы свободы немного посидеть. Похоже, что с арестованными особых проблем не ожидалось, тем более что помимо него их будут сопровождать еще один солдат и три офицера. Ему не нравились взгляды, которые время от времени бросали на него Темплетон, дезертир, и Натан, главарь группы беглых рабов. Он еще раз вздохнул, смирившись с чем, что придется провести бессонную ночь. Часового надо было поставить на ночь обязательно, а доверять такое важное дело желторотому рядовому Вэверли сержант не хотел.

Он сделал несколько шагов вперед и, скрестив руки на груди, молча смотрел на арестованных, на лошадей, на фургон, на офицеров и на приближающуюся со стороны восточного горизонта ночь.

Один раз сегодня Хобарта уже застала врасплох Скаска, спрыгнувшая на него с дерева, под которым он сейчас как раз стоял. По этой причине сержант теперь внимательно следил за всеми кустами и деревьями, где могла быть еще одна засада.

Но он никак не был готов к засаде снизу, когда какой-то человек выпрыгнул позади него, словно черт из табакерки. Земля посыпалась во все стороны, и корни дуба заскрипели и задрожали.

Мэддок вылез из-под земли и несколько раз глубоко вдохнул сладкий воздух свободы.

Первое, что он увидел на земле, — это спина сержанта Хобарта. Хобарт уже оборачивался назад, и его руки потянулись к револьверам. Но Мэддок действовал быстрее, и он выхватил револьверы из кобуры раньше чем сержанту удалось достать их.

Он бросил один пистолет Темплетону, другой попал в руки Скаски. Вечер еще не наступил, но танцы уже начались.

Глава девятая

Скаска не знала, что ей делать с пистолетом. Она уже почти убедила генерала Бакстера с помощью моральных аргументов, и использование оружия теперь означало признание провала силы разума.

«Впрочем, — подумала она, пожав плечами и тряхнув головой, — сама война есть не что иное, как поражение разума. Будь что будет, — подумала она, высоко подбросив револьвер и наблюдая, как он описывает в воздухе дугу. Пистолет упал в траву перед озадаченным Валентином. Скаска знала, что он готов был стрелять в том, дневном сражении. Она подумала, что это вполне может оказаться тот самый револьвер.

Валентин еще толком не понял, что это там возникло из-под земли за спиной сержанта Хобарта. До него также не сразу дошло, что это упало сверху к его ногам. Он наклонился, затем опустился на колени и с удивлением разглядывал пистолет.

Темплетон гораздо быстрее сообразил, что к чему, и поймал брошенный ему револьвер. Он с профессиональной быстротой положил палец на курок и прицелился прямо в лицо генерала Бакстера. Всего пять или шесть шагов отделяли его от Бакстера и остальных двух офицеров, судя по виду, готовых умереть за свою страну, причем не обязательно героической смертью.

Темплетон покусывал губы, не переставая удивляться тому, как неожиданно поменялись роли.

— Пора нам поговорить, как мне кажется, — сказал он, слегка выделив слово «поговорить».

А под дубом раздраженный сержант Хобарт схватился с возникшим из-под земли привидением. Сперва его охватил леденящий душу страх, но спустя несколько мгновений он понял, что борется с человеком. Всего лишь с человеком, всего лишь с Мэддоком. Охваченный бешенством, он бился изо всех сил. Мэддок схватил его за руки и сражался также с неистовой яростью, совершенно не свойственной ему в обычном состоянии. На короткое время эти двое превратились в грубых хищных зверей, сцепившихся в смертельной схватке.

Рядовой Вэверли, забрызганный грязью в результате неожиданной эксгумации Мэддока, долго и глупо хлопал глазами, не зная, бежать ли ему прочь или рука об руку с сержантом сражаться против нового врага. Наконец, держа перед собой винтовку скорее для защиты, чем в качестве оружия, он сделал несколько нерешительных шагов туда, где шло сражение. Он перевернул винтовку прикладом вперед, используя его скорее как дубинку, а не как огнестрельное оружие.

Все еще не оправившийся после ранения и операции на открытом воздухе Юэлл поднял голову и увидел рукопашную схватку под деревом. Тяжело и неровно дыша, он вскочил на ноги и начал лихорадочно искать свой нож. Не обнаружив его, Юэлл сжал руки в тяжелые, твердые кулаки и громовым голосом закричал:

— Сейчас же прекратить!

Высоко держа свою изуродованную голову, он неожиданно быстро побежал вперед по траве. Уилфред успел нанести Мэддоку один довольно слабый удар, когда Юэлл свалил его на землю, крепко обхватив за пояс руками. Не имея ножа, он яростно раздирал мягкое тело Уилфреда своими ногтями и зубами, стараясь добраться до горла и лица.

Ошеломленные Скаска, Валентин и София смотрели на разразившуюся битву. Все трое считали себя уже привыкшими к мысли о животной природе человеческих войн и сражений, но сейчас они были потрясены развернувшейся перед ними картиной первобытной жестокости. Застыв на месте, они смотрели, как Мэддок и Юэлл, бок о бок катаясь по траве, мертвой хваткой схватили свои тщетно пытающиеся освободиться жертвы. Мэддок и Юэлл, быстрее всех подружившиеся в фургоне, сейчас быстрее всех потеряли остатки человеческого достоинства в своем желании пролить людскую кровь.

Натан, также наблюдавший за сражением, первый пришел в себя.

— Это надо остановить! — закричал он хриплым голосом, затем побежал к уже окровавленному месту битвы, где Юэлл уже готов был убить Уилфреда. — Прекрати!

Он повторял это снова и снова, вцепившись в рубашку и штаны Юэлла, напрасно стараясь оторвать его от своей жертвы.

Скаска, более осторожная и куда более хладнокровная, наклонилась над Мэддоком и также попыталась, схватившись за его одежду рукой, остановить этот приступ ярости.

Поняв бесполезность своих попыток, она остановилась и, качая головой, молча смотрела на дерущихся.

— Натан говорит, что надо остановиться, — сказала она неожиданно спокойным, рассудительным голосом. — Но нет. Нет, Мэддок, продолжайте. — Она отступила на шаг и скрестила руки на груди. — Процолжайте, Юэлл. Вперед, Мэддок. Никто не останавливает вас. Бейтесь до тех пор, пока не убьете ваших врагов.

Словно из чувства противоречия и Мэддок, и Юэлл прекратили избиение. Гораздо сильнее пострадавший Уилфред тяжело сполз на примятую траву, делая судорожные движения пальцами рук. У сержанта Хобарта еще оставалось немного сил, и он, услышав слова Скаски, уже вознамерился было броситься на нее. Но в этот момент подоспел Валентин с пистолетом в руке. Он уже понял, как работает это оружие, и его прибытие было залогом поражения Хобарта, так же, впрочем, как и его спасения.

Мэддок ощупал свое лицо, слегка морщась, когда пальцы касались поврежденных Хобартом мест. Хобарт в свою очередь также исследовал свои новые раны, чертыхаясь каждый раз, когда видел кровь на кончиках своих пальцев.

Юэлл, тяжело дыша от непривычной усталости, растянулся на траве, раскинув руки в стороны.

— Черт возьми, я долго желал этого, — вздохнул он.

Его дыхание стало более ровным, и через минуту он уже спал. Его тело знало то, чего не знал дух: после серьезного ранения и срочной хирургической операции у человека остается совсем немного сил для кулачных боев.

Подошедшая вместе с остальными беглецами София грустно и понимающе покачала головой и начала обрабатывать на скорую руку шрамы, царапины, порезы и другие повреждения Уилфреда.

Темплетон в течение всей битвы держал револьвер наготове, все эго время он был так напряжен, что его предплечья едва не сводила судорога. Он ни разу не оторвал взгляда от лица генерала Бакстера, держа его на мушке. Серьезность намерений Темплетона подтверждал смертельно холодный взгляд его глаз, сверкающих, словно застывшая на морозе сталь. Он не позволял сдвинуться с места ни Бакстеру, ни его полковнику, ни лейтенанту, хотя их было трое, а он один.

— Генерал, — сказал он, когда звуки состоявшегося на разодранном дерне под дубом сражения стихли. — Я думаю, что у нас еще есть возможность мирно расстаться.

— Нет, генерал! — выкрикнул полковник и, ощетинив усы, шагнул вперед. — Армия Соединенных Штатов не заключает договоров с предателями и дезертирами.

— Полковник… — ответил Бакстер, коснувшись руки своего подчиненного. — Теперь мы в плену у этого человека. Артиллерия у него, а не у нас.

— Я — кавалерист, а не артиллерист! — взревел полковник.

Быстрым движением руки он сорвал со своей головы фуражку и, держа ее перед собой, как щит, яростно бросился на Темплетона. В его ушах наверняка звучали звуки труб, а перед глазами развевались на ветру боевые знамена.

Темплетон непроизвольно спустил курок — ноги полковника будто зацепились за торчащую из земли проволоку. Пистолет в руке Темплетона дернулся, и это было так же неожиданно для него, как и ошеломляющий удар пули для полковника. Никто не видел, куда попала пуля.

Фуражки, которую он для защиты держал перед собой, хватило только на то, чтобы прикрыть темно-красную рану. Он упал на одно колено, пытаясь выставить вперед другое, словно грешник в церкви в экстазе раскаяния. Затем он упал на бок и больше не двигался.

Странный звон все время слышался сбоку от дороги — или это, возможно, был шум пульсирующей в голове Темплетона крови. Он отвел курок пистолета назад, приготовившись к следующему выстрелу либо даже целой серии выстрелов. Но на этот раз оружие было направлено на генерала Бакстера, заслонившего лежащего полковника своим телом.

Лейтенант, стоявший рядом с генералом, неожиданно также предпринял попытку прорыва, но не в сторону Темплетона, а к стоящими позади фургона на привязи лошадям.

Времени у Темплетона было только на один выстрел, но еще до того, как револьвер дернулся в его руке, он узнал, что промахнулся. Низко пригнувшись, чтобы в него труднее было попасть, лейтенант добежал до фургона. Лихорадочно работая пальцами, он отвязал лошадь. Затем он поднырнул ей под живот, чтобы оседлать ее с левого бока. В высоком прыжке он взлетел в седло и что было сил пришпорил лошадь. Та не стала тратить энергию на то, чтобы вставать на дыбы или приседать, а сразу взяла с места и, не сделав и пяти шагов, уже мчалась во весь опор. Темплетон, оказавшись перед выбором стрелять или не тратить попусту патроны, мудро выбрал последнее. Он снова повернулся к напряженно смотревшему на него Бакстеру и навел на генерала пистолет.

«Надеюсь, что он упадет на полном ходу с лошади и свернет себе шею», — недобро подумал Темплетон о лейтенанте.

— Быстро собираемся и уезжаем, — громко объявил он. — Нам нужно…

Он изумленно и довольно глупо заморгал глазами: София Гримстад неистово перебирая ногами по траве, опрометью бросилась к фургону. Она быстро пошла вдоль линии лошадей, быстрым взглядом оценивая характер каждой из них. Наконец она остановила свой выбор на огромном сильном жеребце с толстыми, мускулистыми бедрами. Темплетон, все еще озадаченный, также автоматически осмотрел лошадь. Все больше восхищаясь Софией, он кивнул головой, как бы одобряя ее выбор.

София отвязала вожжи и туго обмотала их вокруг правой руки. Затем она поднялась на фургон, используя его как лестницу, и изящно, словно усаживаясь на диван, влезла на жеребца. Она ударила лошадь по бокам своими сапожками на высоких каблуках и, что в высшей степени поразило Темплетона, заговорила с ней, взывая к ее природе и характеру.

— Ты рожден для скорости, — крикнула она, наклоняясь к уху лошади. — Именно для скорости. Я даю тебе возможность в полной мере проявить это данное Богом качество.

— Пошел! София, крикни ему это слово! — взревел Темплетон.

София кивнула, не переставая разговаривать с лошадью, и та тронулась с места, сначала просто шагая, затем перейдя на рысь и далее — в галоп. Когда женщина и лошадь скрылись за невысоким далеким холмом, они уже летели вперед с поистине невероятной скоростью.

Темплетон наконец пришел в себя и тряхнул головой. Мгновением позже он обнаружил, что генерал Бакстер стоит рядом с ним.

— Ни шагу ближе, — прорычал Темплетон, снова поднимая револьвер.

— Я не собираюсь предпринимать никаких действий против вас, — сказал Бакстер низким и торжественным голосом. — Мой полковник умер. Вы убили его.

Темплетон, пораженный этим известием, судорожно сглотнул.

— Ему не следовало бросаться на меня.

— Согласен, не следовало. — Генерал Бакстер глубоко вдохнул, словно вбирая в себя и усталость, и горе, и разум. — Ему не нужно было этого делать. И все же, если бы ему удалось выбить пистолет из ваших рук, я бы чествовал его как героя.

— А теперь…

— А теперь придется хоронить как героя.

— Мне очень жаль, сэр.

Бакстер взглянул на него и кивнул:

— Да, я вижу это. — Он отвел взгляд в сторону. — Мне тоже жаль.

После довольно продолжительного всеобщего молчания генерал вновь посмотрел на Темплетона. В его глазах неожиданно промелькнули искорки юмора.

— Для вас успех или провал — свобода или тюрьма — зависит от исхода лошадиных скачек.

— Да. — Темплетон слабо улыбнулся: — Кажется, это действительно так.

— Мой лейтенант, — Бакстер посмотрел в ту сторону, куда ускакали два всадника, — хороший наездник, и лошадь у него резвая, но она, похоже, не более чем спринтер.

— У Софии жеребец достаточно крупный, — ответил Темплетон, словно действительно находясь на скачках. — Он вынослив, и, похоже, его скорость выше.

— Отличная лошадь, скажу я вам.

— Это была как раз лошадь полковника, — сказал Бакстер.

Темплетон вновь упал духом.

* * *

София раньше ездила верхом и даже когда-то скакала наперегонки со своими двоюродными братьями и их друзьями. Позже, когда она жила в сельской местности близ Вашингтона, их сосед держал лошадей и охотно давал детям кататься в обмен на нетяжелую поденную работу.

Былое умение быстро восстанавливается, тем более что окрепшее взрослое тело только способствовало этому. От скачки развязались ленты, стягивающие ее волосы, которые теперь свободно развевались на ветру. Время от времени она резко откидывала голову назад, чтобы ветер сдул локоны светлых волос с ее глаз.

Ее соперник был далеко впереди. И казалось, что он скачет все быстрее и быстрее.

— Но! Но!

Жеребец обращал мало внимания на ее громкие восклицания, но прекрасно понимал, чего от него хотят, когда она ударяла ногами по его бокам.

— Потом я буду просить у тебя прощения, — пообещала она, в очередной раз изо всех сил пришпоривая лошадь, — но сейчас, пожалуйста, покажи все, на что ты способен.

Лейтенант, увидевший, что его преследуют, грубо ударил свою лошадь ногами, отчего та резко прибавила в скорости. Он скакал параллельно дороге, но несколько выше ее по тропинке, бегущей по невысоким ровным холмам. На землю все быстрее опускались сумерки, обесцвечивающие траву. В какой-то момент лейтенант увеличил разрыв, но вскоре София на своем мощном скакуне вновь приблизилась к нему. И тут лейтенант наконец понял то, что генерал Бакстер заметил с самого начала: его лошадь была хороша в скачках на короткую дистанцию и, возможно, хорошо финишировала, но для длительного бега она не годилась.

Он направил лошадь вниз и некоторое время скакал по дороге. Однако из-за загрязненного участка дороги, который лейтенант не заметил в тусклом свете сумерек, ему пришлось скакать по обочине дороги, где росла длинная шелестящая серая трава.

София продолжала преследование, делая телом движения, словно качаясь на качелях, чем, несомненно, помогала лошади в этой гонке, передавая ей часть своей врожденной энергии. Расстояние между участниками гонки сокращалось, но очень медленно.

Если бы лейтенанту посчастливилось встретить или обогнать еще какою-нибудь ездока или заметить где-либо огоньки разбитого армейского лагеря, то усилия Софии были бы бессмысленны. Но среди обширных темнеющих холмов их было только двое и нигде не было признаков какого-нибудь городка или солдатского бивуака.

Она вновь преследовала его по тропинке, бегущей через вершины холмов; на фоне красного и серого неба неслись, словно призраки, две темные фигуры. Он попробовал скрыться в небольших зарослях, но, стараясь избежать столкновения со стволами деревьев, только потерял время. Когда он выскочил из зарослей, София вновь натянула поводок.

Их разделяли двадцать корпусов. Приглушенный травой топот копыт позади лейтенанта становился все громче. Лейтенант дышал тяжело и прерывисто, как обычно дышат преследуемые; он все более беспорядочно пришпоривал лошадь. Расстояние все уменьшалось и уменьшалось.

Впереди дорога пересекала небольшую черную речушку, глубина которой могла быть как пять, так и пятьдесят футов. Лейтенант решил не испытывать судьбу и свернул налево, направляясь к мосту. София тут же последовала за ним. Два всадника прогрохотали по мосту; звуки копыт были громкими и глухими, словно удары барабана. Наездников разделяло лишь четырнадцать секунд.

Лейтенант снова свернул с дороги, но София теперь полностью контролировала погоню. Она уже опережала его.

— Остановитесь! — крикнула она, стараясь преодолеть шум ветра. — Остановитесь!

— Черта с два! — ответил он, а может быть, он крикнул и еще что-нибудь покрепче, но благовоспитанность Софии позволила воспринять его слова просто как отказ.

— Остановитесь! — снова крикнула она и решительно направила свою лошадь на сближение.

Только теперь в тусклом свете сумерек лейтенант увидел, кто преследует его. Чувство горечи и уязвленной гордости обожгло его — но он увидел и ее лошадь.

— Остановитесь! Я честно предупреждаю вас! — София еще более приблизилась к лейтенанту, и теперь две лошади мчались бок о бок в опасной близости.

Вот-вот могло случиться непоправимое… и лейтенант в отчаянии и ярости понял, что это будет отвечать намерениям Софии, но никак ни его собственным.

Он подстегнул свою лошадь, но София по-прежнему держалась рядом. Подчиняясь желанию своей всадницы, жеребец Софии на полном скаку ударил боком лошадь лейтенанта, которая не имела сил сопротивляться. Она сошла с дорожки и резко замедлила бег. Понуждения лейтенанта прибавить в скорости были для нее менее существенны, чем нападение ее более крупного собрата, и в результате она совершенно сбилась с дыхания. Последовало еще несколько неудачных попыток лейтенанта уйти от преследования, после чего он смирился с неизбежным.

— Я сдаюсь! — крикнул он и перестал подгонять свою лошадь.

Та выпучила глаза на жеребца Софии и нервно дернулась в сторону. София последовала за ней, и ее жеребец фыркнул, почти по-человечески ощущая триумф.

Они рысью переехали через следующий холм, давая лошадям постепенно остыть после бешеной скачки. София уже отъехала в сторону от греха подальше. Благодаря позднему часу они вполне могли сойти за офицера и его даму сердца, совершающих загородную прогулку верхом.

Наконец они оба спешились и пошли по высокой траве, держа за узду лошадей. Скоро лошади остыли настолько, что их можно было отпустить попастись.

— Вы победили, мадам, — сказал лейтенант, признавая свое поражение со всем изяществом, на которое был способен.

— Это потому, что моя лошадь лучше. И еще я верю в то, что мне помогал сам Господь Бог. — После небольшой паузы она добавила, слегка возвысив голос: — Но не каждый ли, кто скачет впереди или позади смерти, зависит от воли Божьей?

— Простите, мадам? — не совсем понял лейтенант.

— Я только имела в виду, что все мы конфедераты и юнионисты, свободные и рабы — молимся одному Богу.

Лейтенант глубоко вздохнул:

— Вы правы, мадам.

Слова Софии и набожные чувства, которые они вызывали, утешили лейтенанта. Они помогли ему легче пережить свое поражение.

* * *

К ночи ни София, ни лейтенант не вернулись. Все оставшиеся пришли к выведу, что это может означать все, что угодно. Натан расставил часовых и распорядился подготовить неглубокую яму для костра. Он, соблюдая осторожность и почтительность, позволил генералу Бакстеру привести в порядок тело убитого полковника. Темплетон и Валентин держались около Натана, не решаясь подойти к генералу, но все же всем своим видом демонстрируя участие в траурной церемонии.

Наконец генерал Бакстер сказал несколько слов над телом своего друга:

— Пепел к пеплу и прах к праху. Солдат или фермер, гражданский или военный — все равны перед смертью. Прими его, Господи, в лучший мир.

Натан подошел и помог ему поднять тело в фургон. Потом они вместе пошли вниз по небольшому склону, направляясь к освещающему сумерки костру.

* * *

Мэддок О'Шонесси стоял под деревом вместе со Скаской Закритой и смотрел на мягкие и благородные черты ее лица.

— Мне пришлось малость намять бока жму сержанту Хобарту, — сказал он почти весело, но все же негромко. — И, возможно, я слегка перешел границы разумного. Скажу вам как на духу, в ярости я уже мало что соображал. Вы были рядом, и пока все кругом кричали, чтобы мы остановились, вы сказали — продолжайте. — Он посмотрел на нее с помрачневшим лицом: — Как это пришло вам на ум?

Скаска опустила голову, ее лицо не выражало ни радости, ни печали.

— В тот момент мне показалось, что я вижу будущее. И в этом будущем не было ничего, кроме войн и убийств. Эта война будет длиться долго, а когда все закончится, начнется новая. Здесь, и в Европе, и даже в далекой Азии. Войны. Убийства. Смерть. И в тот момент я поняла, что совершенно бессильна остановить это.

Мэддок согласно кивнул головой:

— Я… мне жаль.

Скаска подняла голову и взглянула на Мэддока немного повеселевшими глазами.

— У меня была и другая причина.

— Да? И какая же?

Она улыбнулась:

— Ведь вы все же остановились, когда я сказала это.

Мэддок повернулся к ней, оказавшись лицом к костру, и в его по природе веселых глазах отразилось тепло огня.

— Да, я остановился. — Он немного поразмышлял и улыбнулся вместе с ней. — Я остановился.

Глава десятая

Мэддока разбудило легкое прикосновение к его плечу. Некоторое время он глупо моргал, не в силах оторваться от сна, и в какой-то момент ему показалось, что он снова находится в пансионе миссис Фланнэген в своей высокой узкой кровати, укрытый стеганым одеялом ввиду скорого наступления зимы.

Была глубокая ночь, и Валентин тихо подобрался, чтобы разбудить его. У каталонца в свободной руке был факел, который, впрочем, весьма слабо освещал окружающее пространство. Воздух был густой и молочно-белый от поднимающегося с реки тумана. Факел освещал лишь небольшой участок травы и часть нижних веток дуба вверху.

— Она вернулась, — сказал Валентин, понизив голос до еле слышного шепота.

С трудом поднявшийся Мэддок некоторое время соображал, кого Валентин имел в виду.

— Что? — спросил он, словно каркнув спросонья.

Потом он криво ухмыльнулся и тряхнул головой. Мэддок О'Шонесси никогда не был особенно красивым мужчиной, но особенно ужасно он выглядел после сна, весь в морщинах, словно новорожденный ребенок. Он начал раздувать щеки и протирать суставами пальцев глаза. Затем он, внезапно осознав, в чем дело, взглянул на Валентина.

— София?

— Си.

— С ней все в порядке?

— Пойдем посмотрим.

Валентин медленно попятился назад, и Мэддок последовал за ним. Он спал в одежде и, к своему великому огорчению, обнаружил, что с левого бока он весь промок до кожи; слава Богу, его правая сторона была почти сухой. Он шел по блестящей скользкой траве, с которой в его сапоги тоже попало немало влаги.

Около фургона у Софии и Темплетона шло тайное совещание с генералом Бакстером и его лейтенантом. Они говорили тихо, чтобы не было слышно остальным.

— Мы обязаны арестовать вас, — сказал Бакстер. Он просто констатировал факт. — Убит офицер. И это только первое из целого списка ваших преступлений.

— Эти преступления, — спокойно ответил Темплетон, — совершены во имя свободы.

Он обращался с генералом как с равным, хотя и не держал пистолета в руках.

— С точки зрения морали это не есть оправдание… — Бакстер остановился, затем закрыл глаза и покачал головой. — Простите.

Он взглянул на Темплетона, и даже при тусклом свете факела приближавшегося Валентина его лицо казалось каким-то серым.

— Здесь не место для чтения лекции о моральности ваших действий. Но я тоже обязан выполнить свой долг.

Темплетон едва заметно улыбнулся:

— Да, сэр. А я свой.

Больше им нечего было сказать друг другу.

Валентин приветствовал Софию более жизнерадостно; он встретился с ней взглядом, улыбнулся во весь рот и, протянув руки, обнял ее, продолжая держать факел за ее спиной. Затем он чуть отошел назад и, забыв обо всех присутствующих, стоял с сияющим лицом, довольный уже тем, что видит ее перед собой.

— Мистер Валентин Генаро Эстебан Диас, — сказала она и улыбнулась ему в ответ.

Это была одна из самых очаровательных и кокетливых улыбок, которые стоявший рядом Мэддок когда-либо видел.

— Ваше присутствие представляется мне более чем нескромным, — в конце фразы она не выдержала и рассмеялась.

— Я очень боялся за вас, — признался Валентин с покрасневшим от смущения лицом.

— И только? Именно из-за этого вы бросились на меня? — И хотя слова ее звучали строго, улыбка не сходила с ее лица.

Смущенный Валентин еще дальше отступил назад.

— Простите.

Он бы отступил еще дальше, но на его пути стоял Мэддок.

— Не убегай, дурачок, — шепнул Мэддок на ухо своему другу. — Она вовсе не сердится на тебя, ни в малейшей степени.

— Что?

Валентин поочередно смотрел то на Мэддока, то на Софию, смущенный и восхищенный одновременно, и теперь Мэддоку приходилось с трудом сдерживать смех.

И ему это удалось. Всего двое суток назад у костра на берегу лесной речки он поддразнивал Валентина. Мало задумываясь над тем, что человек страдает от холода, он всячески подшучивал над ночными страхами каталонца. Но сейчас, в этой находящейся далеко в пространстве и времени стране у Валентина появился шанс найти нечто более ценное, чем просто теплоту.

Мэддок повернулся и пошел, желая оставить Софию и маленького каталонца наедине. Он медленно и очень тихо вышел из освещенного пространства. Его брюки промокли от холодной ночной росы, а сапоги затвердели и болтались на ногах, словно принадлежали кому-то другому.

Идти ему было некуда и незачем. Сейчас он осознал, что так было всегда, и, в сущности, это означало, что у него не было прошлого. Его дом был не более чем неудачной шуткой; разве можно назвать домом жизнь в рабстве у старой карги домоправительницы? Где его семья? Где друзья?

Его внимание привлек маленький красный огонек, светящийся впереди у самой земли. За неимением лучшего Мэддок направился к этому огоньку.

Свет исходил от горячих красных квадратов ткани, с которыми проделывал свою работу Стенелеос Магус LXIV. Высокий и покрытый черным мехом маг, стоя на коленях, терпеливо переворачивал эти маленькие носовые платки, охлаждая их о мокрую холодную траву. В местах, где ткань касалась холодной влаги, свечение становилось более тусклым. Мэддок мог видеть только огромные руки Стенелеоса, казавшиеся такими неуклюжими, совсем не подходящими для работы прачки.

— Могу ли я чем-нибудь помочь? — сказал Мэддок, помолчав немного.

Стенелеос взглянул на него. В его глазах отразился бледный, еле видный свет, исходящий из человеческих душ.

— Да, — ответил он.

Мэддок, не обращая внимания на сырость и холод, опустился на колени рядом с магом и взял один из квадратиков за дальние концы. Ткань жгла, жалила. И жалила она не столько плоть, сколько нервы, идущие от основания мозга к кончикам пальцев. Мэддок ощущал это очень отчетливо. Ведь искусство скрипача заложено и в его душе, и в его пальцах. Почему бы и любому другому человеку не чувствовать руками душевную боль?

Мэддок делал дело, стараясь не обращать внимания на боль. Когда он охлаждал жар ткани, опуская ее в травяную росу, боль в пальцах несколько утихала. Он знал, что душа — это не человек, но был рад, что хоть чем-то может облегчить чьи-то муки.

Цвета, которыми светился квадрат ткани, зачаровывали. Казалось, они танцевали в ночи, мерцая, пульсируя. Теплые фарфоровые голубые цвета; едкие желтые, на которые и смотреть-то было больно; красные, которые были ярче цвета крови, и еще зеленые… Зеленые цвета были столь же яркими, как в его родной Ирландии: зеленый мох, зеленые глаза влюбленных девушек…

Вслед за Стенелеосом Мэддок сворачивал квадратики один раз, другой, третий, четвертый. На каждом таком участке материи огонь души тускнел, когда его увлажняли, но полностью не угасал. Мэддок протянул руку к очередному платку, но не успел дотронуться до него, как тот вспыхнул горьким ярко-желтым цветом. Стенелеос был проворнее и начал умело перебирать ткань в руках. Но, как оказалось, горела не только душа, но и плоть. Мэддок почувствовал запах горящего меха и мяса, исходящий от ладоней мага.

Очень быстро, но и очень выверенными движениями Стенелеос Магус LXIV несколько раз опустил горячий квадратик в траву, стараясь пригасить огонь. Вспыхнувшее было пламя погасло и перестало освещать лицо Стенелеоса.

Все кончилось очень быстро. Клочок ткани был спасен и даже остался в основном целым и почти невредимым. Стенелеос особенно тщательно заботился об этом квадратике, обильно смачивая его водой. Ткань еще светилась, словно тлеющие угли потухшего костра, и в этом свете можно было различить ее узор, хоть и слегка потемневший, но вполне целый. Сверхъестественные цвета дисгармонировали между собой и как будто яростно корчились, словно им кто-то мешал.

Мэддок закрыл глаза.

— Это чья-то новая душа.

Из темноты прозвучал тихий ответ Стенелеоса:

— Да.

— Полковник, который был с генералом и умер, служа ему.

— Да.

— Почему ты так заботишься о нем? Зачем ты вообще заботишься обо всех этих душах? Почему ты не оставляешь их на волю провидения, чтобы они горели или не горели, как уж повезет? Какое, собственно, тебе дело до них?

Стенелеос не дал ответа. Мэддок, особенно и не ожидавший его, склонился еще ниже над холодной и мокрой полуночной травой? Делать было нечего, и Мэддок, осторожно взяв за уголки очередной кусочек бессмертной ткани, начал остужать его. Яркий огонь обжигал пальцы, но Мэддок уже находил некоторое утешение в том, что помогал злой душе успокоиться.

* * *

Времени прошло значительно больше, чем отведено для ночи. В этом Мэддок был уверен. Получалось, что в течение нескольких часов они охладили настолько много ткани, что реально для этого потребовалась бы неделя. Наверное, Стенелеос Магус LXIV остановил солнце; эдакий полуночный Иисус, задержавший ночь над землей. Но, так или иначе, работа была наконец завершена. Аккуратно, словно носовые платки породистых аристократов, уложенные квадратики ткани вдруг бесследно исчезли, будто по мановению руки какого-то фокусника.

Стенелеос поднялся. Мэддок тоже встал.

Время пришло. В тусклом свечении влажного тумана был виден только огромный силуэт Стенелеоса. Мэддок тоже ощущал себя скорее тенью, чем человеком из плоти и крови. Они оба, не двигаясь, ждали чего-то, не растворяясь полностью в ночи.

Послышалось шуршание и шлепанье по мокрой черной траве чьих-то шагов, поднимающихся вверх по склону холма. Мэддок знал, что если он будет молчать, то шаги пройдут мимо. Однако он заговорил.

— Валентин… это ты?

— Си. — Валентин вышел из темноты, держа в руке свой маленький факел. — Я подумал, что ты уже готов продолжить путь.

Мэддок кивнул. Этот человек казался ему таким маленьким, хрупким и болезненным. Но сейчас он будто набрался свежих сил. В его глазах, отражавших свет факела, больше не было страха. Он обнаружил в себе самом твердое ядро надежды, надежную ось, вокруг которой вращалась и будет вращаться его жизнь.

— Я хочу чуть-чуть спросить у тебя, — начал медленно Валентин, делая паузы не столько от смущения, сколько из желания правильно подобрать слова. — Когда наступит следующий день, век уже будет другой. Я уже буду умершим. Все, кто сейчас вокруг нас, будут умершими. Так же как все, кого я знал позавчера, в прошлом веке. Я хочу, чтобы ты помнил.

Мэддок кивнул:

— Я буду помнить тебя, Валентин.

Валентин покачал головой:

— Нет. Не меня. Я прошу тебя помнить о том, с кем ты никогда не встречался. Франсуа Шаврот — черт возьми, я неправильно произношу это имя. — Видимость спокойствия слетела с него, и он яростно топнул ногой по траве. — Проклятый французский язык! Предательский язык, я бы предпочел иметь во рту двух змей, чем одно французское слово!

Они с Мэддоком посмотрели друг на друга, словно два слепых от рождения человека, которые только что прозрели. Они стояли неподвижно и смотрели, не зная, смеяться ли им или молчать. Из уважения к темноте ночи, а также к Стенелеосу Магусу LXIV, черная фигура которого застыла в ожидании поодаль от огня, они предпочли сохранить тишину, установившуюся вокруг.

Мэддок заговорил первым. Он почти прошептал:

— Я буду помнить это имя — Франсуа Шаврот. Но… — И тут он вспомнил: — Гугенот, который пришел к тебе из предшествующего твоему века! Он помог тебе переправить людей в безопасное место.

— Да. Ибо я жив, и моя жизнь и судьба пока еще принадлежат мне. А он умер, и ты должен сохранить его имя.

— Я сделаю это.

Валентин слабо улыбнулся, потом быстро ушел, и Мэддок понял, почему он так торопился. Ирландец сделал шаг во вновь наступившей темноте и оказался прямо перед Стенелеосом Магусом LXIV.

— Мне, кажется, предстоит совершить новое путешествие. Только… как это будет выглядеть? Мы пойдем по воздушному коридору, сплетенному из белой паутины? Или нырнем под землю, словно купаясь в теплом пруду? Или еще какой тоннель ведет прямо в грядущие года?

— Дом из паутины — это место всех мест. Это не время.

Стенелеос спокойно старался объяснить то, что объяснить было невозможно. Он словно рассказывал ребенку о часах, звездах, облаках или о дальних странах, где живут храбрые люди.

— Как же мы доберемся до будущего?

— На каждый путь, тебе известный, приходятся два, о которых ты не знаешь, — получил Мэддок неопределенный и, естественно, не удовлетворивший его ответ.

Стенелеос протянул руки, расставив в стороны свои толстые неуклюжие пальцы. Мэддок почувствовал, как во тьме ночи накапливается огромная энергия. Через мгновение он увидел то, от чего едва не сошел с ума.

Пространство, вещи и предметы, среди которых он жил, были не более чем рисунком, нанесенным тонким слоем на поверхности реальности. Стенелеос ловко и умело раздвигая в стороны шторы бытия и, пройдя вперед, закрывал их за собой, со знанием дела находя входы и выходы. Огромный валун, казавшийся твердым с одной стороны, оказывался легкой полой раковиной — с другой. Твердые породы казались таковыми людям с молотом и буром, всегда готовым проложить в них железнодорожные тоннели, но те, кто умели смотреть, видели, что каждый дюйм любой скалы пересекают тысячи тоннелей.

Но тоннели и скалы, занавесы и театры — все эти идеи не представляли в глазах Мэддока реальной угрозы. Его чувство юмора позволило Мэддоку оценить мысль о том, что мир носит маску. Ведь люди носят маски, не так ли? Орехи с толстой скорлупой, яйца, книги, а также лица мужчин и женщин — все это были фасады, за которыми были спрятаны истинные сокровища.

Но время?

Время не суетилось. Оно не тикало. Оно не крутилось, словно машинный вал на фабрике, и не жужжало, словно рассерженная летящая пчела.

Время разрешало существовать и тому, что было на поверхности реальности, и тому, что скрывалось за этой поверхностью. Когда время истекало, видимая человеком реальность исчезала.

Потрясенный и окаменевший, Мэддок смотрел на то, как в полуосвещенной волшебной стране, находящейся за пределами времени, все, что он когда-либо знал, превращалось в яркий золотистый песок. Огромное, широко раскинувшееся дерево, около которого он стоял, казалось вечным и неподвластным времени. С точки зрения дровосека этот дуб мог пережить его на столетия.

Теперь же перед взором Мэддока дерево рухнуло, превратившись в гравий, в пепел, в мельчайшие, словно математические точки, сверкающие желтые крупинки.

Окружающие его холмы сплющились. Мокрая и цепляющаяся за ноги трава тоже распалась, не оставив даже пятнышка на штанах Мэддока. Распалась и почва под его ногами, пока наконец и вся земля в одно мгновение превратилась в ничто.

Подул ветер, а точнее, тайфун, которого Мэддок даже не мог себе вообразить. От его порывов весь мир разлетелся на мелкие части, словно одуванчик от дуновения ребенка. Луна в небесах печально вспыхнула и тоже начала увядать. Из нее посыпались искры, и через мгновения она исчезла.

Сам свет распался на мелкие угольки, разлетевшиеся в стороны, словно мельчайшие пружинки из золотых часов в золотом корпусе. Все вещи и предметы неимоверно удлинились, Мэддок обнаружил, что его собственные ноги настолько вытянулись, что каждый его шаг был семимильным. Если бы не чувство тошноты от всех этих ощущений, то Мэддок наверняка бы рассмеялся.

Он никогда не думал, что реальность настолько сложна. Кто бы мог подумать, что далекие звезды имеют в центре ярко сверкающее раскаленное ядро или что триллионы косвенных возможностей живут, воюют, умирают — все это в доли секунды. А время, оказывается, было острым как бритва и разрезало мир на тонкие, словно червяки, полоски.

Вокруг него уже не было ничего, кроме бесконечного моря золотого расплавленного металла, сверкающего, блестящего и гладкого, как щека девушки…

Он не был в театре Стенелеоса ни секунды. Ни единой секунды. И в то же время он провел там вечность, хотя длилось это меньше, чем самое мельчайшее мгновение.

* * *

Наступил рассвет. Мэддок не сдвинулся ни на дюйм. Но земля начала ускользать из-под его ног, и он упал, растянувшись на горячем оранжевом песке.

Обычный песок смягчил его падение, это был сухой, мелкий и очень горячий песок. Адски горячий, невыносимо горячий. Боль вывела Мэддока из состояния тупого оцепенения. Он вскочил на ноги и глубоко втянул в себя воздух будущего.

Воздух был тоже горячий. У Мэддока возникло ощущение, что он глотнул кипяток. Солнце метало вниз свои огненные ослепляющие стрелы.

Он стоял в небольшой ложбине. С одной стороны текла река. В ее почти высохшем русле Мэддок увидел первую встреченную им растительность: серо-зеленые камыши, поникшие от иссушающей жары. Камыши стояли в теплых, мелких, заросших тиной лужах.

Крутя головой, словно безумный, Мэддок начал лихорадочно выискивать какую-нибудь тень. Он посмотрел в ту сторону, где должен был стоять дуб… Стряхнув с себя вызванную жарой летаргию, он быстро влез на песчаный каменистый склон и увидел желанное дерево.

Было видно, что лучшие дни у этого дуба давно позади, но он еще жил. От некоторых веток не осталось и следа. Почтенное дерево сильно пострадало от климата, сопротивляться которому у него не было достаточно сил. Листья его стали коричневыми, жесткими и ломкими. Кора была шершавой, неровной, с глубокими шрамами во многих местах.

Как бы то ни было, но дерево еще жило, и Мэддок чуть ли не бегом бросился к нему, чтобы укрыться в его скудной тени. Там он остановился и стал рассматривать окружающий его мир. Дорога была там же, где и прежде, но явно стала более прямой, широкой и гладкой. Ее поверхность была темной и твердой, а точно посредине дороги шла яркая красная полоса из какого-то хорошо отражающего свет материала.

На обочине дороги, как раз на том месте, где много лет назад остановился фургон, стояла какая-то маленькая бледно-голубая повозка на четырех колесах, форма которой была совершенно незнакома Мэддоку. Из нее выпрыгнула молодая женщина и бросилась к реке. На ней была весьма странная одежда. Ее шапка, казалось, была предназначена для холодной погоды, а никак не для летней жары. Ее жакет и перчатки тоже скорее подходили для зимы, чем для огненного июльского полдня.

Не добежав до реки, она остановилась как вкопанная. Мэддок посмотрел в ту же сторону и увидел то, что видела она.

Стенелеос Магус LXIV стоял на коленях в вязкой, дурно пахнущей тине, снова совершая свой обряд над душами — квадратиками ткани, обряд, которому он, казалось, навечно посвятил себя.

— Кто… — женщина закашлялась, — кто вы?

Стенелеос поднял голову и посмотрел на нее; чувствовалось, что он слегка встревожен.

— Эй, это всего-навсего Стенелеос, — крикнул Мэддок, стоя под дубом на склоне холма.

Он широко улыбнулся и небрежной походкой вышел из тени дерева на грубый солнечный свет. Женщина уставилась на него, как на сумасшедшего, а он, сделав всего несколько шагов, уже сомневался, стоит ли кругом обычная летняя жара или то не что иное, как горячее и тяжелое дыхание демона.

— С вами все в порядке? — крикнула она, торопясь вверх по склону. Ее искреннее добродушное лицо выражало озабоченность. — Не выходите из тени, не то вы поджаритесь, как на сковородке. Где ваш головной убор?

Мэддок открыл было рот, чтобы все объяснить, но женщина опередила его. С недоумевающими глазами она показала большим пальцем руки назад через свое плечо.

— Во имя всех святых и грешников, что это там такое? — прошептала она, явно имея в виду Стенелеоса. — Это какой-то новый вид медведя-мутанта?

Глубокомысленно кивнув, Мэддок сказал:

— Это друг. Не нужно ударять его рыбой или каким-нибудь еще обеденным блюдом. И еще… есть ли где-нибудь место попрохладнее, куда мы могли бы пойти и поговорить?

Глава одиннадцатая

Мэддок вслед за женщиной вновь поднялся вверх по склону холма к руинам старого дуба. Дерево выдержало длительную осаду меняющегося климата; Мэддок чувствовал себя тоже способным на это. Со всей возможной изысканностью он поклонился и протянул руку, чтобы проводить ее в тень, создаваемую тощими, хрупкими сучьями дуба. Она искоса взглянула на него, но предложенную руку взяла.

— Поскольку нас некому представить друг другу, я возьму на себя эту задачу. Я — Мэддок О'Шонесси, прибыл сюда с берегов далеких рек и из населенных эльфами лесов прекрасной Ирландии, и мне очень приятно, миледи, быть с вами в одной компании.

Смеющаяся женщина была достаточно тонизирующим средством для того, чтобы Мэддок почти не обращал внимания на дискомфорт жаркого дня.

— Я — Шарлин Риччи, инженер-энергетик. — Она гордо приподняла подбородок: — Старший инженер-энергетик.

— Энергетик?

Мэддок озадаченно и довольно глупо улыбнулся. Шарлин не обратила внимания на его недоумение.

— Вы знаете, — сказала она, — мне как-то приходилось быть в Ирландии. И, надо сказать, я не видела там людей, похожих на вас. — Она чуть более внимательно оглядела Мэддока. — Во всяком случае, за пределами стен музеев.

Лицо Мэддока помрачнело. Он, правда, попытался улыбнуться, чтобы скрыть свою уязвленную гордость, но улыбка вышла какой-то вялой. Шарлин была выше его на полголовы, а ведь он в свое время считался высоким мужчиной. На ней были брюки и плотно облегающая кофта, и вообще в ее манере держаться было что-то такое, что озадачивало Мэддока. Она держалась как-то слишком свободно, по-мужски, и не казалась утонченной, хотя явно принадлежала к классу образованных людей.

— Ну, ну, — сказала она, — что-то вы приуныли. Улыбнитесь. Считайте, что это приказ.

Они оба сели под деревом; солнце, прорываясь сквозь жиденькие ветки изношенного дерева. бросало светлые пятнышки на их лица. Под ними хрустела высохшая трава. Ноздри Мэддока заполнил запах пыли и жары.

Он улыбнулся:

— Простите. Я сейчас очень далеко от дома.

— У вас такой вид, будто только что умер ваш лучший друг.

Улыбка вновь исчезла с лица Мэддока.

— Думаю… все мои друзья уже умерли.

Шарлин засмеялась. Смех был не по-женски открытый и громкий, но Мэддоку показалось, что он ей вполне подходит.

— Да, это так и есть. А что вы, миледи, думаете вон о том покрытом черным мехом человеке-звере?

Шарлин, обернувшись назад, посмотрела на Стенелеоса. полоскающего дымящиеся квадратики материи. Она нахмурилась:

— Не знаю. Мне ничего не приходит в голову. Он опасен?

— Очень! Он может утащить вас под землю. Он может разорвать мир и показать вам, что находится за его пределами. Для него не существует такого понятия, как время. Одно мгновение, и пролетает целое столетие вот так, — он щелкнул пальцами.

Улыбка не торопилась вернуться на лицо Шарлин, но все-таки показалась в уголках ее глаз. В ее взгляде чувствовалась настороженность, хотя она была уверена, что Мэддок не представляет никакой опасности.

— Время? Не существует? Целый век, — она щелкнула пальцами, — вот так?!

— Именно так.

— У вас короткое замыкание в мозгу, — сказала она едким голосом. — Похоже, там течет неконтролируемый ток.

— Что?

— Вы, сэр, либо сумасшедший, либо перегрелись, либо замкнулись накоротко.

Говорила она беззлобно, и Мэддок воспринял ее слова достаточно хладнокровно.

— Мадам. — Он улыбнулся: — Нет. Я буду называть вас Шарлин. Кто может против этого возражать? Шарлин, какой бы жизнью вы ни жили, каких бы ни имели друзей, кто бы ни были ваш муж, дети, где бы ни был ваш дом…

Неожиданно он остановился, и слова, так бойко слетавшие с языка, словно застыли у него во рту. Он наконец-то отчетливо разглядел ее лицо. Она была женщиной, личностью, душой, чьи обиды и гордость, страхи и одиночество были столь же реальными, как и его собственные. Он так ясно видел ее…

У нее было гладкое лицо, так отличающееся от его собственного, грубого и шероховатого. Из-под кепки торчали небольшие светлые завитки ее мягких и ярких волос. Глаза у нее были живые и наблюдательные, в них чувствовался характер.

— Ну и что? — спросила она, с легким вызовом подняв голову. — Что там насчет моей жизни?

Мэддок опустил голову.

«Я собирался сказать, что вы скоро можете ее потерять, — подумал он. — И даже подразнить вас этой потерей, побольнее уколоть этим сокрушающим известием, чтобы немного сбить ваш гонор».

— Простите, — сказал он наконец. — Я говорил немного не то. Дайте мне время все обдумать.

— Время? Минуту, столетие, эпоху? — Она щелкнула пальцами. — Вот столько?

Он непроизвольно фыркнул:

— Да.

Она наклонила голову набок.

— Ну и как? В будущем интересно? Как оно выглядит в двадцать втором столетии?

Мэддок внимательно посмотрел на нее.

— Я не оттуда. Только… а какой же сейчас год?

— Год?

— Да.

Шарлин рассмеялась. Это был громкий порывистый смех. Мэддок не знал, как его интерпретировать.

— Вы — путешественник, совершающий чартерные рейсы взад-вперед на самодельном самолете времени. И вы не знаете, какой сейчас год. Потрясающе!

Последнее слово прозвучало с такой степенью сарказма, что Мэддок словно оказался в нокдауне. Он открыл было рот, чтобы дать ей отпор, но почувствовал, что, хоть ее слова и звучали с изрядной долей насмешки, у нее не было намерения обидеть или оскорбить его.

Мэддок еще раз внимательно посмотрел на нее, не в силах распознать причину ее столь глубокого скептицизма. Наконец он, начиная что-то понимать, спросил:

— Вас кто-то здорово обманул не так давно?

Смех застыл у нее в горле, а лицо с озадаченными, быстро моргающими глазами стало точным зеркальным отражением его собственного лица.

Над иссушенной солнцем землей установилась продолжительная тишина, пока двое собеседников внимательно, как бы изучая, смотрели друг на друга.

— Вы не из Ирландии, — наконец очень медленно сказала она. — Я была там. Города там такие же, как и везде. Вы также и не из какой-либо восточной страны. — Она прищурила глаза: — Австралия? — Едва заметная улыбка тронула ее лицо. — Нет.

— Я из Ирландии.

— Трепло дешевое.

Мэддок побледнел и дернулся, как будто его ударили по лицу. Низким, печальным голосом он продолжал настаивать:

— Я из Эйре, который находится вверх по течению от Корка, где река Пинки впадает в Ли. Я родился в тысяча восемьсот двадцать четвертом году от Рождества Христова.

— Дважды трепло дешевое.

Он встал и отошел к самому краю затепенного круга, образованного кроной дерева. Дальше была адская жара и убийственное свечение солнца, такое же грубое и пронизывающее, как едкий скептицизм этой женщины.

Мэддок сделал последнюю попытку:

— Я из Ирландии, этой прекрасной и зеленой страны, родины всех мифов и сказаний. Я покинул ее семнадцатого сентября тысяча восемьсот шестьдесят второго года.

Шарлин правой рукой схватила и сжала свою правую грудь. Это был быстрый и неприличный, презрительный жест, сделав который она вызывающе выдвинула вперед подбородок.

Ошарашенный Мэддок так и сел, сбитый с ног в буквальном смысле слова. Он сидел в пыли и глотал ртом воздух.

— Заткнитесь же наконец, болтун! — крикнула Шарлин, теряя самообладание. — Хватит дурачить меня!

Мэддок молча сидел, прижав к груди руки и выставив ноги за пределы теневого круга. Он ловил воздух, как рыба, отчаянно пытаясь восстановить душевное равновесие.

Шарлин приблизилась к нему, держа в руке небольшой черный предмет. Размерами и формой этот блестящий выпуклый предмет напоминал карманные часы богатого путешествующего бизнесмена. Покачав рукой из стороны в сторону, она прищурила глаза:

— Где твой чоп? Нет? А у твоего приятеля в костюме медведя?

Она подняла предмет и махнула им в сторону Стенелеоса. Потом остановилась и повторила это движение.

— Что здесь происходит? — спросила она, понизив голос.

Мэддок услышал в нем угрозу, а по тому, как она держала свой прибор, он понял, что это оружие, которого надо бояться.

Он стряхнул с себя оцепенение:

— Уберите ваше… ваше…

Она посмотрела на него и тряхнула головой:

— Фуфло.

— Уберите, пожалуйста, ваше фуфло, и мы…

— Ты — идиот! — взорвалась она. — Это мой чоп!

Она подняла оружие повыше, чтобы Мэддок мог разглядеть: прибор имел форму диска, но весь был истыкан маленькими кнопками, отчего выглядел каким-то бородавчатым.

— Ты что, жил в каком-нибудь подвале последние года два? Фуфло — это грязное, оскорбительное слово. Оно означает… оно означает… — Она бестолково помахала руками, от ярости утратив координацию движений.

Когда Шарлин вновь посмотрела на Мэддока, она уже начала постепенно справляться со своим гневом, но делала это очень медленно. За ее внешне почти спокойным лицом скрывались кипящие эмоции, и Мэддок подумал об обманчиво спокойном вечернем море. Поверхность воды лишь слегка покачивалась, но внизу под ней, там где сходились в непримиримой битве мощные подводные потоки, бушевал шторм.

— Оно означает, что ты — ржавый кусок грязи. И ничего от меня ты не получишь, — сказала она, скрипя зубами. — Если ты намерен причинить мне какие-нибудь неприятности, то самое время начать.

У Мэддока расширились глаза, когда он начал понемногу понимать, в чем тут дело, и это понимание не очень радовало его. Кажется, в этой стране ее граждане, мягко говоря, не вполне доверяют друг другу.

— Я здесь не для того, чтобы причинить кому-либо неприятности.

— И твой друг здесь не для того?

— Совершенно верно.

— Кто он такой? Кто ты такой? Где ты прячешь свой чоп?

— У меня его нет.

— Перестань разыгрывать из себя потерявшегося мальчугана. Тебе не удастся обмануть меня.

Внезапно она замолчала и отступила на несколько шагов. Какая-то мысль постепенно овладевала ею, несмотря на ее сопротивление.

— Боже правый…

Мэддок оглянулся. Затем он медленно и осторожно поднялся.

— Умоляю, скажите, какой сейчас год?

— Две тысячи семнадцатый, — автоматически ответила Шарлин. Она что-то усиленно соображала.

Мэддок слегка пошевелил пальцами, вычитая числа одно из другого. — Получается сто пятьдесят лет. Это ровно столько, сколько сказал Валентин.

Мэддок замолчал, глядя вниз на горячую, твердую и сухую землю. Валентин уже лет сто как умер.

— Что все это значит? — требовательно спросила Шарлин, но менее угрожающим голосом, в котором появились нотки любопытства.

— Это значит то, что я сказал правду. Клянусь. Странное существо там, у реки — это Стенелеос Магус LXIV. А что он стирает в воде — вам, по-видимому, неинтересно.

— Мэддок, — Шарлин повернулась и чуть было не протянула ему руку. Но в последний момент она отдернула ее, и на ее лице вновь появилось недоверие. — Мэддок, то, что нам видится, никогда на самом деле не бывает правдой. Это самое главное, что тебе надо знать.

— Да, — хмыкнул Мэддок. — Но в таком случае не я, а именно вы ошиблись, направив на меня свой так называемый чоп, не правда ли? Я вам казался врагом, потому что казался другом?

— Замкнутый круг, — усмехнулась Шарлин.

Сейчас она казалась более дружелюбной, что поневоле вызвало у Мэддока мысль о том, а не стала ли она в действительности более враждебной, согласно ее собственной логике. Пока он подыскивал слова, чтобы выяснить это, она подошла и резко схватила его за руку.

— Кто же все-таки он такой? — Она слегка подрагивающей рукой показала на Стенелеоса: — Строение его тела абсолютно нелогично и неправильно, и тем не менее он реален. Я его вижу, но не могу поверить, что он действительно существует.

Мэддок удивленно заморгал глазами:

— Он стоит перед вами, и вы не верите в него?

— Не говори таким тоном. Ты не жил здесь. И не имеешь права судить о том, чего не знаешь.

— Вам нужно только взглянуть на него. Увидеть его гордость, граничащую с надменностью. Его терпение, осторожность, аккуратность. Он — хозяин времени, в то время как для нас, мух-однодневок, время — скорее тюрьма, чем широкая улица.

— Для меня он был просто фигурой, манекеном. Я не понимала его и поэтому. — она пожала плечами.

— И поэтому вы не верили?

— Да.

— Это страна лгунов? — прошептал он.

Шарлин рассмеялась, впрочем, в ее смехе слышались немного нервные нотки.

— Нет, но немного скептицизма не повредит твоему здоровью.

— У вас все так рассуждают?

— Нет. Довольно много тех, кто верит. СРЭ — саморепродуцирующиеся элементы. Лично я ничему не верю до тех пор, пока не испытаю это сама.

— Ну что ж, это разумно, — пробормотал Мэддок.

Она подняла голову и внимательно посмотрела на него:

— Из прошлого?

— Тысяча восемьсот шестьдесят второй гоп, сентябрь месяц.

— Как в то время выглядело это место?

— Это место? Оно было более зеленым. Гораздо более зеленым, но и более кровавым. Война.

— Здесь? — недоверчиво переспросила Шарлин. — В то время здесь шла война?

— Не пугайтесь, девушка, это было задолго до того, как вы появились на свет. — Он улыбнулся и в качестве награды получил ответную улыбку. Теперь, когда кризис в их отношениях вреде бы миновал, Мэддок вновь ощутил стоящую кругом жару и вытер грязным рукавом пот со лба. — И должен заметить, в том сентябре было несколько прохладнее.

— Да, климат здесь стал более жарким. Но… мне бы хотелось поговорить с ним.

— С ним? — Мэддок в шутливом низком поклоне протянул руку в сторону Стенелеоса, затем сел, прислонившись спиной к израненному стволу дерева. — Пожалуйста. А я, с вашего позволения, подожду здесь, в тени.

— Хорошо. — Шарлин поплотнее надвинула на голову кепку и вышла на солнце.

Ее осанка и походка были такими беспечными, что Мэддок начал подозревать, что ее «здоровый скептицизм» снова перерос в полное неверие.

Он смотрел на Шарлин, все еще ошеломленный ее красотой и силой. Она спустилась с холма, не опасаясь духов реки и долины, и без малейших признаков робости предстала перед странной фигурой Стенелеоса. Он, подняв голову, посмотрел на нее и встал на ноги. Мэддоку с его удобного пункта наблюдения все было отлично видно. Воздух был настолько сух и неподвижен, что расстояние от него до мага и девушки казалось не больше ярда, только совсем не было слышно слов.

Стенелеос Магус LXIV возвышался над женщиной, и если она весила не более девяти стоунов, то он — не менее двадцати одного. Мэддок сидел развалясь в тени и гадал, кто из этих двоих сделан из более твердого материала. Маг, который может разодрать на части занавес, скрывающий истинную суть действительности? Или женщина, дерзкая, решительная, вооруженная своим недоверием ко всему на свет? Мэддок расслабился, опершись спиной о ствол дуба, устроился поудобнее, продолжая наблюдать.

Шарлин, держа руку на бедре, говорила что-то, агрессивно тыча пальцем в живот Стенелеоса. От нее отражался ядовитый солнечный свет, и была она еще более взбешенной, чем при разговоре с Мэддоком. Стенелеос, неподвижный и строгий, спокойно отвечал ей.

Мэддок усмехнулся своей широкой, дурацкой улыбкой. Ему не нужно было слышать, о чем говорил маг. Все это не имело ни малейшего смысла. Он рассмеялся, правда, очень тихо, и слегка поерзал. Листья, падавшие с дерева, сразу же относились ветром далеко в сторону, поэтому земля под ним была твердой, как кирпич.

Он вздохнул, когда Шарлин наклонилась и протянула свою одетую в серебряную перчатку руку к одному из платочков Стенелеоса. Даже на таком сравнительно большом расстоянии Мэддок видел, как переливаются яркие цвета, пылающие в греховной ярости и не уступающие по силе солнечному свету. Шарлин отдернула руку, отбросив маленький квадратик ткани почти в лицо Стенелеоса. Она явно была потрясена и не скрывала этого.

Впрочем, было очевидно, что она не всему верила и все еще была достаточно агрессивна. Хотя, с другой стороны, она не могла отрицать, что чья-то раскаленная душа обожгла ее даже сквозь перчатку. «Нет, — подумал Мэддок, — она не поняла, с чем имеет дело. Да и как она могла понять?» Улыбнувшись, он продолжал наблюдать за беседой. Мэддок отдавал Шарлин должное, признавая, что она явно не из робких. А Шарлин тем временем подошла вплотную к огромному магу и обрушила на него очередной ливень слов.

Что-то в этом холме было не так. Мэддока страшно раздражал острый кусок камня, упершийся ему между лопатками. Он мешал наслаждаться комедией, разыгрываемой у реки. Мэддок сел и посмотрел назад.

За его спиной из твердой, засохшей земли торчал угол какого-то белого камня. Камень имел кубическую форму и, безусловно, был выточен руками человека. Мэддок толкнул камень основанием ладони и без усилий выдернул его. В образовавшуюся дыру посыпались сухие пыльные комья земли. Мэддок посмотрел туда и затем, слегка нахмурившись, снова лег на спину, чтобы расслабиться. Он повертел осколок в руках, нащупав острый край в том месте, где тот откололся от другого, большого камня.

От большого плоского камня. От гладкого белого камня. Надгробного камня?

Стенелеос и Шарлин продолжали беседу, хотя говорила в основном она. Снова и снова волосатый маг пытался обескуражить ее, вскрывая неизвестные ей факты и закономерности мира, в котором она жила. Но Мэддока это уже больше не занимало. Он смотрел и чувствовал, что раздражается сам на себя.

Что за демон сидит во мне, который находит забавным наблюдать боль и смущение других душ? Он быстро и неуклюже поднялся на ноги и начал спускаться к реке, чтобы поддержать Шарлин в ее дебатах со Стенелеосом. Солнечный свет ударил его, словно неожиданно быстро закрывшаяся дверь. «Что могло так рассердить старое доброе светило, веками греющее Землю?» — подумал Мэддок. Но, сделав следующий шаг, он сразу же забыл об этой мысли.

Резко остановившись, ошеломленный Мэддок уставился на лежавший в низкой ломкой траве могильный камень.

Он увидел:

«Валентин Генаро Эстебан Диас де Онора о Малагуена о Суспирата о Кардена

1682–1897

Оставив сыновей, дочерей и друга, он воссоединился со своей женой Софией».

Друг…

Мэддок, спотыкаясь, пошел вниз по склону, почти ничего не видя из-за нахлынувших на глаза слез. Он не вытирал режущих глаза слез, так как боль в его душе была намного сильнее.

Не сдававшаяся Шарлин наступала на Стенелеоса, бичуя его словами и словно получая от этого большое удовольствие. Мэддок слушал, хотя единственное, чего он сейчас желал, — это немного тишины и одиночества.

* * *

— Кто вы? — спросила Шарлин у стоящего перед ней высокого незнакомца.

— Я — Стенелеос Магус LXIV.

Он спокойно смотрел на нее, не предлагая больше никаких объяснений.

— Кто вы, черт возьми, такой? — настаивала Шарлин, размахивая рукой перед его лицом. — Это имя или титул? И что оно означает?

Стенелеос гордо выпрямился и, словно сделавшись еще выше, с достоинством смотрел сверху вниз на Шарлин.

— Это мое имя, титул и номер. Я, — он еще больше выпрямился, — Стенелеос Магус LXIV.

Шарлин рассмеялась и бесцеремонно ткнула пальцем ему в грудь:

— Вероятность равна пятидесяти процентам. Скорее всего, вы врете. Думаю, что вы — сама ложь. — Она протянула руку и, схватив один из цветных пылающих платочков, начала было говорить: — Что это такое?

Ткань, несмотря на перчатку, обожгла ей руку. Она отшвырнула кусок ткани прямо в лицо Стенелеоса. Сняв перчатку, она посмотрела на ладонь в поисках следов от ожога. Но следов не было.

Взглянув на Стенелеоса, она увидела, что испугала его. Он чуть не упал, когда она бросила платок, и только сейчас восстановил равновесие.

— Что это была за вещь? — спросила она, давая Стенелеосу последнюю возможность разумного объяснения.

— Это, — сказал он негромко, — человеческая душа.

— Вероятность ноль и даже меньше! — прорычала Шарлин. — Вы — сумасшедший. Вашу архаичную бездоказательную чушь никто не опубликует.

Стенелеос стоял и слушал ее ругань, не собираясь уступать, как, впрочем, не собиралась уступать и она. Маг посмотрел в сторону подошедшего Мэддока, и Шарлин тоже повернулась к нему.

— Что… — она не договорила, увидев огромное страдание на лице Мэддока. Затем она тихо спросила: — Что-то случилось?

— Ничего, — ответил Мэддок. Он посмотрел на нее полными слез глазами. — Ничего не случилось. Просто я нашел доказательство.

— Доказательство?

— Да. — Мэддок посмотрел на Стенелеоса: — Уже пора?

— Да, почти.

Стенелеос отступил назад, туда, где в камышах тихо журчала вода. Он опустился на колени прямо в тину и мягко, очень нежно продолжил успокоение душ. Закончив, он снова встал на ноги. К его блестящему черному меху не прилип ни единый комочек грязи. Стенелеос сделал шаг вперед, и Мэддок с Шарлин увидели его истинное могущество и величие.

У Мэддока перехватило дыхание.

— Шарлин. Я должен предупредить вас…

Но было уже поздно. Стенелеос протянул к ним руки с широко расставленными толстыми пальцами.

Глава двенадцатая

— Назад! Руки прочь! — закричала Шарлин дрожащим голосом, но дрожал он не от страха, а от гнева. — Вероятность равна нулю. Никаких шансов.

Откинувшись назад и сделав упор на одну ногу, она направила свой «чоп» прямо в лицо Стенелеоса.

— Одумайтесь, пока не поздно.

Стенелеос остановился так же быстро, как до этого шел на них. Он опустил руки, пальцы которых уже начали испускать свет какого-то иного мира.

Мэддок еще не пришел в себя от потрясений сегодняшнего дня. Очень печальным открытием стала могила Валентина, да и то, во что превратилась когда-то цветущая зеленая земля, не могло не шокировать истинного ирландца. Но больше всего его поразила манера поведения Шарлин. Что это за женщина, размышлял он снова и снова, которая может произносить такие слова? Вот и сейчас, с нацеленным в грудь Стенелеоса оружием, она была похожа на убийцу-разбойника с большой дороги, орудующего в одинокой степи.

Разве не должны быть женщины мягкими и нежными? Разве не должны они быть терпеливыми и разумными? Он покачал головой и слегка откашлялся.

— Мисс Риччи… — начал он.

— Остановись! — прорычала она ему. — Я никуда не собираюсь отправляться с вами и ничего не подпишу. Я хочу еще кое-что выяснить. Что из себя мнит этот высокомерный сукин сын? — Она бросила на Мэддока злобный взгляд: — Ты бормочешь, что моя жизнь подошла к концу, а этот лезет со своими огромными руками. — Она вновь взглянула на Стенелеоса и резко встряхнула свой чоп. — Объясни все толком, снежный человек, или я проверю, насколько хорошо горит твоя шкура.

Мэддок судорожно сглотнул и сделал шаг к женщине, чтобы помешать ей причинить зло Стенелеосу, а значит, и самой себе. Но Стенелеос заговорил первым. Говорил он тихим, мягким голосом и держался очень спокойно. С Мэддоком он общался, не скрывая своей силы и величия, но сейчас он разговаривал с Шарлин как с равной.

— Вы оба способны удивлять меня. — Высокий голос Стенелеоса как бы многократно отражался где-то внутри его грудной клетки. Его огромные глаза казались совсем белыми на фоне покрывающего лицо черного меха. — Только призванные мной люди обладали способностью удивлять меня. — Он обратился к Шарлин: — Ты поставила меня на грань риска, угрожая причинить вред своим оружием. — Затем он взглянул на Мэддока: — А ты ударил меня по лицу рыбой.

Пораженная Шарлин посмотрела на Мэддока:

— Не может быть!

— Да, было дело. — Он улыбнулся какой-то своей мысли. — А как насчет Валентина? Он тоже чем-нибудь удивил тебя?

Медленно наклонив голову, Стенелеос ответил:

— Он проткнул мне руку вилами. Это была моя первая рана более чем за восемьсот столетий.

Шарлин хотела было спросить, кто такой Валентин, но передумала и задала другой вопрос:

— Вы хотите сказать, что никто, кроме нас двоих, не может удивить вас?

— Да.

— Чертов болтун.

Мэддок поморщился, когда Шарлин сказала это. Она нахмурилась:

— Но в таком случае… почему?

— Вы другие. Вы особенные. Я живу вне времени, а поскольку я призвал вас, то и вы тоже.

— Мэддок уже рассказывал мне что-то о путешествии во времени, но…

— Он не лгал.

— Невозможно. — Шарлин вздохнула, и как-то вдруг с нее спало агрессивное напряжение. Она засунула оружие в прикрепленное к ремню подобие кобуры и сказала, обращаясь одновременно к Мэддоку и к Стенелеосу: — Вы даете мне противоречащие опыту сведения. Путешествовать во времени невозможно. Время не имеет глобальных субстрат, у него есть только локальные калибры. До тех пор, пока ваш размер превышает размер нейтрона, время — это просто время.

Мэддок взял ее за локоть:

— Вы утверждаете, что время — это просто время. А мир — это просто мир. А что вы в таком случае скажете об этих маленьких квадратиках разноцветной ткани? Что это просто материя?

Шарлин огорченно посмотрела на него и слегка пошевелила локтем, освобождаясь от прикосновения Мэддока.

— А чем еще они могут быть?

— Что вы почувствовали, когда дотронулись до одного из платочков?

— Он ужалил меня.

— Это было похоже… на что-то?

— Ток или огонь.

Теперь была очередь Мэддока задать глупый вопрос; он не знал, что такое «ток», но был рожден в стране любознательных людей. Однако вместо этого он сказал:

— Насколько я понимаю, вас обжег неугасимый огонь проклятия — я сам почувствовал все это некоторое время назад. Вы держали в руках бессмертную часть какого-то человека. Бессмертную, но вечно страдающую.

— Да вы прямо-таки специалист по истории средних веков, — усмехнулась Шарлин.

Мэддок уже понял, что это ее стиль, когда слова появляются несколько быстрее, чем соответствующие мысли. Он вспомнил многочисленные лекции иезуитов в Корке в соборе святого Финбара. Они словно играли в шахматы, но не фигурами, а идеями.

Мэддок выудил из своей памяти характерное для тех времен словечко, которое адресовал Шарлин:

— А вы, надо полагать, материалистка?

— Что? — она замолчала, явно находясь в замешательстве.

Солнце со страшной силой молотило по макушке Мэддока, угрожая замутить его сознание. Он встряхнул головой, чтобы прояснить мысли, и возобновил свое наступление, стараясь быть максимально логичным.

— Вы слишком любите этот мир и эти вещи, которые можно пощупать и подержать в руках. Вы не верите в существование вещи, если она недостаточно твердая, чтобы сделать кому-либо синяк с ее помощью. — Он вытер пот со лба. — По моим представлениям, это и делает вас материалисткой.

Шарлин озадаченно посмотрела на Мэддока, который в свою очередь, мимолетно взглянув на Стенелеоса, заметил уважение в его спокойном взгляде.

— Это все реально, — сказал ирландец, показав движением руки на окружающий их мир. Он пнул ногой сухой комок грязи, который тут же рассыпался. — И этот комок реален.

Затем Мэддок потрогал рукав своей рубашки, попутно обратив внимание, насколько он стал засаленным.

— Рубашка. Вы. Я. И он настолько же реален, как мы оба.

Он показал пальцем на Стенелеоса.

К Шарлин вернулись самообладание и присущий ей дерзкий, острый ум.

— Да, мы реальны, — отрывисто сказала она. — Ну и что же дальше? Ты говорил о каком-то доказательстве. Предъяви его.

Мэддок начал подниматься вверх по склону по направлению к благословенной тени старого дуба, в которой он так сейчас нуждался. При этом он коротким жестом дал понять Шарлин, что та должна следовать за ним. Она так и сделала, в то время как Стенелеос остался на месте, словно растущее в речной тине дерево. Мэддок был даже рад этому. Ему не очень хотелось, чтобы кто-нибудь был свидетелем того, как он втолковывает истину этой твердолобой даме.

— Существуют вещи, которые вы не можете ни видеть, ни потрогать, ни подержать в руках, и тем не менее они реальны. — Он шагнул в тень дерева, отчего ему сразу же легче задышалось. — Например, тень.

— Отсутствие света, — фыркнула Шарлин.

— Ну, хорошо, — проворчал Мэддок и потер рукой бровь. — А как насчет самого света? Что это такое?

Он показал рукой на ослепительно яркое небо.

— Излучаемая энергия.

Мэддок секунду помолчал. Поэтичность словосочетания нашла отклик в его душе. Солнце, фонарь Земли, дневной камин, обеспечивающий мир излучаемой энергией…

Он, конечно, не знал, что это научный термин, но если бы даже и знал, то вряд ли эта фраза показалась ему менее поэтичной. Но он был изумлен, что столь красивые слова прозвучали из уст женщины, до того говорившей такие отвратительные, непристойные вещи.

— Ну, а любовь?

Шарлин, подняв голову, посмотрела на него:

— Любовь похожа на дружбу. Она возникает из общности интересов. Ничего мистического в ней нет. Это просто-напросто информация, которая есть энергия, которая, в свою очередь, материальна. Ты, видимо, смотришь слишком много старых фильмов.

Мэддок, конечно же, даже не понял, о чем речь. Он побагровел.

— Я пытаюсь передать тебе хоть немного мудрости, умница неотесанная! — Он едва не поднял на нее руку, но остановился, так как, в частности, не был уверен, что тут же не получит сдачи. — Я стараюсь подготовить тебя к путешествию по ту сторону мирового фасада, которое ты должна совершить вместе вон с тем человеком-кошкой. Мне очень интересно, может ли в твоей голове удержаться хотя бы одна абстрактная мысль. Почему ты ничего не хочешь понять?

В ответ на эти слова в глубине ее глаз загорелся гневный огонек, но через секунду она уже овладела собой. Затем она улыбнулась.

— Потому что ты становишься очень забавным, когда сердишься, — промурлыкала она.

Мэддок резко выпрямился, как будто его самого ударили, но затем словно почувствовал облегчение. Чувство было такое, будто она окатила его ушатом холодного пенистого пива. Шарлин была слишком похожа на него самого; она была не прочь наблюдать за страданиями людей и даже отчасти спровоцировать их. Речь, разумеется, не идет о серьезных, глубоких мучениях. Ее, как и Мэддока, интересовали незначительные, бытовые страдания, такие как ревность, суеверные страхи, уязвленная гордость и раненое самолюбие — когда люди показывают скрытые черты своего характера.

Мэддок также изобразил на лице сладкую улыбку:

— Ты совершишь это путешествие. Ты совершишь его вместе со мной и Стенелеосом и увидишь будущее. Ты покинешь всех, кого знаешь, и поверишь. Это будет только подготовкой к другому, главному путешествию, предназначенному тебе.

Она выгнула дугой бровь — Мэддоку этот беззаботный жест показался весьма лукавым и забавным.

— В самом деле?

— Да.

— И что это за главное путешествие?

На его лице появилась широкая улыбка, которая тут же исчезла. Он повернулся и, выйдя на солнечный свет, пошел к могиле Валентина.

Шарлин последовала за ним. Она посмотрела вниз, потом быстро оглянулась на вершину холма и опять вниз. Изящным небрежным жестом она откинула с головы капор. Светло-рыжие длинные блестящие волосы свободно упали ей на плечи.

— Кто он был?

— Каталонец, черноглазый и поджарый. Спокойный человек, никогда и никому не сказавший поперек ни слова. Я был знаком с ним всего несколько дней.

Шарлин открыла было рот, чтобы в очередной раз выразить сомнение по поводу сказанного Мэддоком, но вместо этого вздохнула, склонила голову в минутном молчании и затем снова натянула свой капор на голову, подоткнув под него распущенные пряди волос.

— Смерть — это не вещь, — продолжил Мэддок. — Она нематериальна. Ты не можешь прикоснуться к ней, хотя она наверняка прикоснется к тебе.

Не вполне согласная с этим, Шарлин издала какой-то неопределенный звук, но ее несогласие уже не было столь решительным, как прежде.

Мэддок, выглядя несколько нелепо, поднял вверх руку, словно проповедуя с амвона:

— И уж в этом-то ты убедишься волей-неволей.

— Возможно, — сказала она, все еще не вполне согласившись с ним.

Она начала что-то делать со своим «чопом», совершая пальцами точные, уверенные движения. Стараясь не выдать своего любопытства, Мэддок следил за ней. Прибор оказался более замысловатым, чем он думал. Его блестящая черная поверхность была как бы украшена многочисленными разноцветными огоньками. Он был столь же завораживающим, сколь и опасным, словно паук, сидящий в центре своей паутины.

Повозившись с ним еще некоторое время, Шарлин как-то странно посмотрела на Мэддока.

— Здесь под землей что-то захоронено. — Увидев, как округлились его глаза, она поспешно уточнила: — Что-то маленькое и металлическое. Пять и восемь на семь и две и на одиннадцать и две. Какая-то коробка.

— Пять и… — пробормотал Мэддок, — на шесть и одиннадцать.

Он, слегка дурачась, начал сдвигать и раздвигать руки, как бы обозначая эту коробку в воздухе и пытаясь представить себе ее.

— Такая, что ли?

Шарлин недоуменно смотрела на него:

— Ты не можешь быть серьезным.

Он вздохнул.

Многое изменилось всего за несколько десятилетий.

Она передразнила движения Мэддока, обрисовав в воздухе коробку поменьше размером. Даже подшучивая, она старалась быть точной.

— На какой глубине она находится? — спросил Мэддок.

Шарлин посмотрела на него и, усмехнувшись, сыграла небольшую пантомиму, изображая руками ответ на вопрос Мэддока. Потом она сжалилась и спокойно все объяснила:

— Коробка находится на глубине сорока сантиметров. Или, если хочешь, одного фута. Сама могила гораздо глубже — ее глубина такова, какая и должна быть у обыкновенной могилы.

— Дом и усадьба размером шесть футов, куда человека доставляют только однажды, и суверенное право, которое никто и никогда не может оспорить.

Шарлин проигнорировала эту мрачную патетику.

— Вполне может оказаться, что в коробке находится что-то, имеющее историческую ценность.

Мэддок усмехнулся:

— Историческая ценность?

Он сделал упор на слове «историческая».

Она улыбнулась в ответ:

— Я не граблю могилы в целях обогащения.

Какое-нибудь послание? Это предположение было вполне разумно. Валентин! У Мэддока слегка перехватило дыхание при этой мысли. Он умер, с одной стороны, давно, с другой — недавно. Но в любом случае он знал, что Мэддок окажется здесь.

— Я выкопаю ее.

И он приступил к делу. Используя осколок могильного камня в качестве топора, он начал разрубать горячую пыльную землю. Почва спеклась от жары и была очень твердой, но под ударами камня она рассыпалась на мелкие кусочки. Она была настолько сухая, что поглощала влагу даже из рук Мэддока, отчего кожа на них сразу же стала сухой и жесткой. Но дело продвигалось быстро, и в скором времени он добрался до коробки.

А это была, действительно, коробка. Ее крышка держалась на петлях и была застегнута на небольшой, легко открывающийся засов. Мэддок баз всяких усилий открыл ее.

Внутри лежала записка и ключ. И ничего более.

Мэддок прочел записку, затем смял ее в кулаке и выбросил. Записка гласила: «Мэддоку О'Шонесси. Я все время ждал тебя, но прошло уже слишком много лет. Я прожил хорошую жизнь. Не оплакивай меня. Я все делал, как того желали Стенелеос и Господь Бог; я все сделал правильно. Ты, вероятно, двинешься на запад. Так почему-то всегда хочется Стенелеосу.

Это ключ от ящика-сейфа, который хранится в банке братьев Стинсонов в Сан-Франциско. Там деньги и еще кое-что, что может помочь тебе. Желаю удачи. Ты всегда будешь другом. Валентин».

— В это даже тебе самому невозможно поверить, — прошептала Шарлин.

Мэддок не думал, что она тоже прочла записку, но, оглянувшись, убедился, что Шарлин стоит рядом с ним. Они встретились взглядами, и оба покраснели.

— Это — не мистификация, будь уверена, — сказал Мэддок, как только к нему вернулось самообладание. — Но ты-то, ни во что не верящая, почему ты сама на этот раз считаешь, что это правда?

— Я не верю людям, Мэддок, но вещи — это несколько другое. — Она обвела вокруг рукой: — До этой земли явно никто не дотрагивался уже в течение длительного времени. — У нее был довольно озадаченный взгляд, в котором, впрочем, уже мелькали искры нарастающего возбуждения от ожидания великого открытия. — В течение очень длительного времени.

— Что из этого следует?

— Что ты не лжешь.

— И что это означает?

— То, что ты, действительно, из прошлого.

— Слава Богу.

Она нахмурилась, затем снова улыбнулась:

— Ты из прошлого! Все, что ты знаешь, обладает невероятной ценностью. Я — не историк, но уверенно могу сказать, что информация, которая содержится в твоей голове, бесценна. Ты знаешь имена, лица, как и что делалось в те времена. Ты знаешь мелодии всех песен, от которых до нас дошли одни только слова. Ты представляешь собой такую же ценность, как крупный выигрыш в лотерее. Ты мой счастливый номер!

— Прямо как четырехлепестковая гвоздика.

Она озадаченно поморгала, а затем прямо-таки просияла:

— Вот видишь? Нам и невдомек, что ты имеешь в виду, ты можешь нам рассказать.

— И кто тебе поверит?

— Кто? — тихо переспросила она, и с нее как-то вдруг спала повышенная экзальтация.

Она начала покусывать губу и замолчала, размышляя. Оба стояли под палящими лучами солнца и осмысливали циничность современного мира.

Время от времени она смотрела на него и улыбалась немного печально, немного комично.

— Может быть, и не поверят.

Шарлин пожала плечами, потом взяла Мэддока под руку и прошла с ним под тень дерева.

— Ну что ж, — сказала она после довольно продолжительного молчания, — мои планы накрылись. А каковы твои?

— Не мои. Его.

Шарлин посмотрела туда, куда он показал рукой. Будто услышав их беседу, стоящий в воде Стенелеос Магус LXIV выпрямился и пошел к ним.

— Его?

— Да. Мы всегда были — как бы это выразиться — в его распоряжении.

— Знаешь, куда я направлялась, когда остановилась, чтобы помочь тебе? — спросила она.

— Нет.

— В Хагерстауне сгорел передатчик. Меня послали, чтобы заменить его. — Ее лицо посуровело. — Все эти передатчики — дерьмо! Я не намерена всю жизнь заниматься этой халтурой! — Она овладела собой, посмотрела на Мэддока и едва не рассмеялась, глядя на его озадаченное лицо. — Я лучше последую за тобой и посмотрю, как работаешь ты.

Стенелеос Магус LXIV подошел и терпеливо смотрел на них.

— Те, кого я выбираю, — сказал он негромко, — никогда не бывают удовлетворены своей жизнью.

Крошечное зернышко страха зародилось где-то внутри Мэддока, там, где скрывалась его истинная сущность. Он удержался от того, чтобы задать вопрос, вертевшийся на языке, но вопрос этот не выходил из головы Мэддока, который уже не считал, что его собственные мысли в этой компании принадлежат только ему.

Черный и высокий, ни человек, ни животное, обладатель колдовской мощи, собиратель заблудших душ, умеющий ввести в соблазн… Разве я не должен знать, кто ты на самом деле? Каково твое истинное имя?

Однако не кто иной, как Стенелеос Магус LXIV, и только он, именно он устремил взгляд на Мэддока. Стенелеос Магус LXIV, который все это время оценивал душевное состояние двух своих новых слуг. Стенелеос Магус LXIV, который, опустив голову, осторожно, чтобы снова не вызвать обостренную реакцию Шарлин, поднял руки, как бы прикоснувшись к реальности.

От этого прикосновения реальность разорвалась на куски, словно занавес, раскромсанный острым ножом вандала. Ландшафт, ранее переливавшийся в волнах поднимавшегося вверх горячего воздуха, сейчас распался на мелкие брызги, словно лужа, в которую бросили большой камень. Стенелеос взял в руки границы дня и размашистым жестом свернул его в белый, сверкающий кокон.

В мгновение ока все трое оказались на длинной витиеватой белой сетке, образующей бесконечные катакомбы дома, сделанного из паутины.

Шарлин стояла немного позади Мэддока. Ее пальцы судорожно, до боли вцепились в его плечо. Мэддок чувствовал лихорадочное дрожание руки Шарлин и не решался взглянуть ей в лицо, опасаясь встретить в ответ ошарашенный и безумный взгляд ее глаз.

Но все же он посмотрел. Шарлин стояла, не отпуская его плеча, будто ее рука отказалась повиноваться ей. Мэддоку пришлось довольно сильно вытянуть шею, поскольку она держалась за него мертвой хваткой. Лицо ее было не таким безумным, как он ожидал, но все же и не вполне нормальным.

— Невероятно, — выдохнула она.

— Ничего невероятного, — ответил он, стараясь говорить как можно более обычным тоном, хотя у него самого волосы на затылке встали дыбом.

— Где находится это место? Из чего все сделано? — Она с удивлением осматривалась кругом, не отпуская плеча Мэддока.

— Между Землей и Луной, в глубинах моря, внутри гор. Это место не имеет определенного местонахождения.

— Это… — голос Шарлин становился все менее слышным. — Это…

Мэддок посмотрел на нее, и их глаза встретились.

Долгое скольжение в безумие закончилось у Шарлин внезапным всплеском энергии; она громко и неистово засмеялась и раскинула руки в стороны, наконец-то отцепившись от Мэддока и едва не сбив его с ног своим внезапным порывом.

— Это изумительно!

Она закружилась, словно в вальсе, двигаясь по одной из нитей и довольно опасно приблизившись к краю паутины, за которым была бездонная пропасть.

— Мэддок, ты — глупец! Ты обязательно должен был мне рассказать, насколько это чудесно! Лучше, чем Марс!

— Марс? — Мэддок, конечно же, не знал, что это такое. — А что я должен был сказать, чтобы подготовить тебя к этому? Ведь ты бы все равно не поверила никаким словам.

Шарлин остановилась и начала внимательно приглядываться к окружающему, время от времени изумленно покачивая головой.

— Да, я бы, пожалуй, никогда не поверила. Но посмотри! Это же все настоящее! Это не световой эффект. Нигде не видно анимационных прожекторов. И этот канат… — Она наклонилась и подергала волокнистую, жесткую ткань, из которой были сплетены гигантские нити. — Пусть я буду обычной уборщицей, если это не органика. Паутина — вероятность девяносто. — Она вдруг остановилась, словно сама только что поняла сказанное ею. — Паутина?

Мэддок с опаской посмотрел на нее.

— Ты думаешь, что здесь есть и паук? Этого не может быть!

Они оба посмотрели на Стенелеоса.

— Нет, — сказал он. — Эта паутина сплетена не пауком.

— В таком случае, кем же она сплетена? — потребовала ответа Шарлин.

Вместо ответа Стенелеос посмотрел куда-то вверх прямо над собой. Там, сливаясь с узорами паутины, что-то круглое и неуклюжее начало приближаться к ним.

Глава тринадцатая

Никогда в жизни, даже когда он сильно напивался, Мэддоку не приходилось встречаться с таким кошмаром. Никогда ему не было так страшно, как сейчас, когда сверху прямо на них спускалось не то привидение, не то какой-то призрак.

Оно имело какую-то неопределенную форму, все время меняющуюся и колышущуюся, словно крона деревьев под порывами штормового ветра. Оно передвигалось но паутине, действительно, как паук, не переступая с нити на нить, а как бы перекатываясь по ним. Но в сравнении с этим чуждым, таящим угрозу призраком паук был бы уютным домашним животным, знакомым и дружелюбным.

Оно сворачивалось и разворачивалось, сдвигалось и вращалось, то светлея, то темнея от тени, которую само же и отбрасывало. Его очертания были какими-то потусторонними, бесформенными, призрачными и вместе с тем упругими, грубыми и холодными. В какой-то момент оно оказалось удивительно похожим на пачку бумаги, шелестящие и трепещущие листья которой непрерывно переворачивались туда и обратно. Затем, выкрутившись и дернувшись, оно превратилось в каскады разбитых осколков стекла, рассыпающихся далеко в стороны, но непременно возвращающихся в бурлящую сердцевину призрака.

— Что это? — спросил Мэддок, с трудом владея собственным голосом.

— Что бы это ни было, считай, что оно мертво, — проскрежетала зубами Шарлин.

Она встала на одно колено и, держа двумя руками свой чоп, прицелилась прямо вверх. Капор спал с ее откинутой далеко назад головы, и медно-золотые волосы упали ей на плечи.

Острая и длинная огненная линия взметнулась вверх, прожигая воздух на своем пути. Словно молния ударила в окружавшую их паутину. Она издавала тихий, непрерывный журчащий звук, словно где-то совсем рядом струился быстрый ручей. Мэддок непроизвольно отступил назад, но не мог оторвать взгляда от этого удара. Сколько же еще чудес создал этот век, если такая хрупкая девчушка может обладать яростной энергией солнца.

Легким жестом она остановила непрерывные вспышки молнии и начала что-то делать со своим чопом. Зловещее зеленое холодное пламя взметнулось вверх, сопровождаемое неприятными прерывистыми звуками, от которого у Мэддока заныли зубы.

А наверху виляющее бесформенное чудовище словно проглотило весь этот огонь и продолжало свой путь вниз по паутине. Вспышки огня сверкали вокруг и позади него. Мэддок уже физически ощущал злобу и голод этого ужасного существа. Ему хотелось съежиться и убежать отсюда как можно дальше.

— Черт бы его побрал, — выругалась Шарлин.

И хотя внешне она казалась довольно хладнокровной, Мэддок чувствовал, что страх в скором времени парализует ее.

Да и сам он! Глядя на изгибающееся, корчащееся, ползущее вниз невероятное чудовище, он едва стоял на ногах от головокружения.

— Стенелеос! — закричал он почти визгливым от страха голосом. — Спаси нас!

Стенелеос Магус LXIV, скрестив руки на своей широкой, покрытой мехом груди, повернулся к Мэддоку. Он стоял спокойно, с полным сознанием своего безграничного могущества, но на этот раз не поднимал рук, чтобы совершить очередное чудо.

— Вам ничто не грозит, — сказал он.

Особое обаяние магической личности Стенелеоса заключалось в том, что в его голосе всегда ощущалось достоинство и какое-то благоговение.

— Спаси нас, — умолял Мэддок.

Шарлин, стоящая позади него, снова чертыхнулась. Чудовище, ползущее сверху, было сейчас от них на расстоянии не большем, чем бросок камня.

— Оно приближается!

Стенелеос посмотрел наверх и затем, словно потеряв интерес к происходящему, отвел взгляд в сторону. Этот жест больше, чем все, совершенное до сих пор высоким непонятным магом, подтвердил его могущество в глазах Мэддока. Но дьявольское создание все-таки продолжало спускаться и приблизилось к ним на расстояние примерно тридцати шагов. Затем двадцати. Десяти.

Мэддок застыл в напряжении, не в силах больше ждать. Он подался вперед и что было сил толкнул Стенелеоса. Тот повалился на спину, раскинув руки, и сорвался вниз, не успев уцепиться за висящую паутину. Перед Мэддоком промелькнуло его лицо: глаза Стенелеоса были шире, чем обычно, а его маленький рот раскрылся от изумления.

— Ложись, Шарлин. Ложись!

Они оба бросились лицом вниз и до боли в суставах вцепились в грубые жесткие канаты. Пульсирующее, кипящее создание добралось до того места, где они лежали, и в одно мгновение обволокло Шарлин и Мэддока своими расплывчатыми формами.

Мэддоку показалось, что все ветры мира налетели на него, отрывая от паутины и пронизывая его насквозь, с ног до головы. Для Шарлин это было больше похоже на «электронный» душ, под который она однажды попала, когда во время работы высокое напряжение прорвало изоляцию. Это была самая опасная ситуация в ее жизни, но, слава Богу, ток оказался ниже смертельного уровня. Сейчас она испытывала примерно такое же ощущение; волосы, образующие пушок на ее руке, встали дыбом, а голову сжала какая-то сила, большая, чем страх.

А затем все кончилось; люди увидели только, как существо нырнуло по спирали в бездонную пропасть, очевидно, в поисках более активной жертвы. Шарлин и Мэддок, вцепившись в подрагивающий канат, долго всматривались вниз — в бездну, куда исчезло чудовище.

Шарлин первая пришла в себя.

— Ты столкнул его, — сказала она осуждающим тоном.

Вздрогнув, Мэддок отодвинулся подальше от края пропасти.

— Да. — Он взглянул на нее все еще слегка остекленевшими глазами. — Да, столкнул.

На его лице появилась жалкая пародия на улыбку.

— Зачем?

— Он ничего не делал, чтобы спасти нас. — Мэддок, еще не полностью оправившийся от пережитого ужаса, начал слегка задыхаться, но в конце концов ему удалось восстановить контроль над своими эмоциями. — Он бездействовал. Я должен был что-то предпринять. Либо стукнуть его, либо прыгать туда самому.

— А ты бы решился?.. — Шарлин посмотрела на него долгим оценивающим взглядом, а затем ответила на свой же вопрос: — Да. Я вижу. Ты бы решился.

— А что еще оставалось делать? Стенелеос перенес нас сюда. Следовательно, он отвечает за нас. А он стоял и смотрел.

Оставаясь, как всегда, практичной, Шарлин тронула его за локоть.

— Надо идти. Эта гадость, наверное, здесь не одна.

— Хм… мысль правильная. — Мэддок сделал попытку встряхнуться. Потом он улыбнулся, и стало ясно, что к нему постепенно возвращается природный, местами весьма соленый юмор. — Он ведь говорил, что мы обладаем способностью удивлять его.

— Что ты и сделал, — согласилась Шарлин.

Они пошли прямо по толстым канатам паутины вверх по все более крутому склону. Впереди, где, казалось, дальнейший подъем уже невозможен, показался узел, в котором сходилось около дюжины нитей. Мэддок первым влез туда, за ним последовала Шарлин. Они на четвереньках проползли по грубым жестким клубкам, образованным сплетенными канатами. Шарлин была просто поражена и остановилась, чтобы получше рассмотреть, как сделан этот узел. Паутины-канаты были настолько толстыми, что вряд ли три человека смогли бы обхватить их, взявшись за руки. Пять канатов почти вертикально уходили вверх и карабкаться по ним совершенно не представлялось возможным. Остальные под разными углами спускались вниз. Узел, в котором все эти канаты сходились, был величиной с дом.

— Ну, и куда дальше? — вслух размышлял Мэддок.

— А что это там такое? — спросила Шарлин, показывая на круглый молочно-белый то ли волдырь, то ли водяной пузырь, приютившийся среди переплетающихся канатов. Он был почти плоский, но все же немного выпуклый, как будто от избыточного внутреннего давления.

— Понятия не имею. Выглядит словно шелковый кокон. Ты что, собираешься исследовать его?

Шарлин поспешно отдернула руки, удивившись его наблюдательности, но ее природное любопытство, как всегда, взяло верх. Она достала свой чоп, настроила его так, что энергетический луч, испускаемый им, стал исключительно тонким и острым. Затем с точностью хирурга вонзила его в гладкую, белую, круглую поверхность.

— А что, если ты вскрываешь нарыв? — сказал он. — Ты рискуешь быть облитой гноем или чем-нибудь еще менее приятным на вкус.

Шарлин бросила на него презрительный взгляд и продолжала свою операцию. Однако Мэддок заметил, что она немного отодвинулась назад, что все-таки свидетельствовало о ее осмотрительности. Он также в очередной раз подивился неограниченным возможностям ее чопа.

Он может найти старый металл под землей, изрыгает огонь, словно дракон из легенды, с его помощью можно резать, словно ножом. Поистине маленькое ручное чудо.

Подумав так, Мэддок уже решил было переключить свое внимание на какой-либо иной объект… но вдруг почему-то вспомнил Валентина с револьвером.

Валентин думал, что знает все о предмете, который держал в руках.

Мэддок подошел к Шарлин и, стоя за ее спиной, стал внимательно наблюдать, как она обращается с прибором. Он даже прищурил глаза от напряжения, решительно настроенный узнать, как работает этот инструмент или оружие.

«Безусловно, между ним и шестизарядным револьвером большая разница», — подумал он. Шарлин тем временем вскрыла поверхностный слой своего объекта, под которым появилось какое-то отверстие. Они наклонились и стали вглядываться в него, но ничего не могли увидеть, кроме абсолютной темноты. Из отверстия дул холодный сырой ветер.

— Я далек от мысли лезть на четвереньках в эту берлогу! — заявил Мэддок.

— Конечно, нет. Но… — Шарлин немного подумала, затем подрегулировала свой чоп.

Теперь он испускал вперед сноп огня, более яркого, чем самый мощный прожектор самого современного электропоезда. Она, направив свет внутрь отверстия, стала поворачивать чоп в разные стороны. Выглядывая из-за ее спины, Мэддок мог различить особенности освещаемого ландшафта. Он увидел деревья и газоны, а чуть подальше какую-то низкую стену.

Мэддок оторвал взгляд от окна и, выпрямившись, посмотрел вокруг на бесчисленные узлы сплетенной паутины. Всюду была пустота, в которой не было ничего, кроме паутины. В то же время, заглянув опять в отверстие кокона, он увидел ночные деревья, а также остро пахнущую и сырую свежескошенную траву. Прямо под ними внизу было что-то наподобие бетонной водопропускной трубы, забросанной мелким мокрым гравием.

Шарлин протянула руку и сунула ее прямо в гравий. Ее пальцы почувствовали холод и сырость, и кусочки камня, которые она держала в руках, были так же реальны, как она сама.

— Все в порядке. Придется все-таки лезть туда, — пробурчал Мэддок.

— А твой друг?

— Стенелеос? Для него все просто. Вот так. — Мэддок щелкнул пальцами. Но как ни старался, он не мог скрыть чувство вины и грусти. — Может быть, я был не прав. Наверняка я был не прав, толкнув его. Но он либо захочет найти нас, либо нет. Он может позаботиться о себе лучше, чем заботился о нас! Ожидание у этой дыры ничего хорошего нам не сулит. Мы идем?

Шарлин колебалась. Оглянувшись, она посмотрела на Мэддока, потом на бесконечно длинную пещеру из сплетенной паутины и согласно кивнула головой.

— Да, это место плохо приспособлено для нормальной жизни. — Она подумала немного. — Но нужно как-то обозначить это место.

Сказав это и не подумав о том, что она обидела Мэддока, не считая его самого достаточно надежным свидетелем, Шарлин легко пролезла в черную дыру. Мэддок быстро последовал за ней.

Они лежали в небольшой дренажной штольне под мостом с низкими орнаментальными арками. Прямо на них лилась тонкая струйка холодной воды. На том месте, где была дыра, виднелся белый пузырь с такой же шелковой оболочкой, какую разрезала Шарлин; пузырь находился прямо над ними — на обратной поверхности бетонного моста в углублении, где мало кто мог обратить на него внимание.

— Куда же мы, черт возьми, попали? — поинтересовался Мэддок.

— Слезь с меня, и мы попробуем узнать это.

Мэддок, действительно, почти лежал на Шарлин после того, как они пролезли сюда. Смущенного этим, как ему показалось, непристойным, интимным контактом, Мэддока словно ветром сдуло в сторону. Попав в какую-то канаву, по которой текла вода, он при этом еще и промок насквозь. Шарлин выбралась из-под моста, затем наклонилась и протянула Мэддоку руку, чтобы помочь ему выбраться.

Была ночь, но небо светилось каким-то странным жемчужным светом, словно луна где-то за облаками была раз в сто ярче обычной. Мэддока поразили незнакомые остроконечные деревья, которые он смог разглядеть у подножия холма. Воздух был благословенно прохладным после изнуряющей жары пустыни, в которой Мэддок побывал совсем недавно. Он был прохладный и имел остро-соленый запах моря, который Мэддок очень хорошо знал и любил, живя на побережье. Он почувствовал и другие запахи: характерный запах нефти и смолы, идущий от промышленных предприятий, свежий ночной запах парка, аромат каких-то неизвестных ему цветов.

Шарлин шла впереди, а Мэддок следовал за ней, широко раскрыв глаза и вертя головой во все стороны, чтобы получше все рассмотреть. Почему ночь такая светлая? Может быть, скоро должен наступить рассвет? Но свет шел со всех сторон, в том числе и прямо сверху. Он подошел к Шарлин, которая уже стояла у низкой толстой стены из белого кирпича. За стеной был холм, на вершине которого они сейчас стояли, он круто спускался вниз к большому городу.

У Мэддока екнуло сердце от развернувшейся перед ним красоты. Первое, что он увидел, были огни.

Их число было бесконечно; каждый из огоньков сам по себе был крошечным и слабым, но их изобилие создавало чрезвычайно впечатляющий световой эффект. Огни образовывали огромные гроздья и цепи самых разных цветов, хотя преобладали белый и золотисто-желтый. Некоторые огни, двигаясь, образовывали неторопливо текущие реки, но большинство были неподвижны и как бы формировали огненный каркас большого города. Огни взбирались вверх по холмам, переваливали через них и стремились дальше, к другим холмам.

Все это кончалось вдали у черного залива, с черным пространством которого огни соперничать не могли. Но по тому, как они отражались в этом пространстве, Мэддок безошибочно узнал море. Оно словно поглощало огни, успокаивая и гася их. Он, однако, посмотрел еще дальше и увидел, что там, вдали вновь появились огни, как бы утверждая окончательно свою победу над морем. Еще он увидал длинные арки огней вдоль канатов огромного моста, а также огоньки, несущиеся по самому мосту, исчезающие вдали и появляющиеся вновь, не обращая на воду внизу никакого внимания.

Высоко в небе нависло тяжелое облако, словно образующее над городом плоский потолок, от поверхности которого отражался свет самого города, и казалось, что свет этот вообще не имеет источника. Если бы не размеры всего этого, у Мэддока возникло бы ощущение, что он все еще находится в пещере.

— Это прекрасно, — прошептал он тихо, как будто боясь разрушить этот волшебный мир огней.

Несмотря на то что движущиеся огни заполнили почти все пространство, ночь была очень тихой.

— Я так и знала, что ты вечерний ходок, — кивнула Шарлин. — Неудивительно, что ты наделал столько шума из-за небольшого количества солнечного света.

Мэддок выпрямился:

— А что, если я создан для более поздних часов? Я ведь частенько выпивал с приятелями уже после того, как закрывались последние таверны. А какой твой любимый час?

Он ожидал, что она предпочитает день, солнце и его огонь. Но вместо этого она помолчала некоторое время и затем как-то невнятно ответила:

— У меня нет любимого времени суток. — Она грустно посмотрела на него: — Что-то испортилось во всех этих временах.

— Не скажи. Возможно, в них осталось и что-то хорошее.

Шарлин усмехнулась:

— Я думаю, что по всем психологическим тестам ты имел бы хорошие показатели. Тип «каппа» — индивидуальность или, может быть, тип «тау» — оптимист. — Она нахмурилась: — Почему-то все провинциалы всегда выбирают ночь.

— Я не выбирал ночь, — сказал Мэддок угрюмо. — Она выбрала меня.

Шарлин снова пошла вперед. Мэддок, слегка отстав, следовал за ней, осторожно выбирая, куда ставить ногу.

— Что же это все-таки было такое? — спросила она через некоторое время.

Они прошли только часть склона холма, и Мэддок не уставал восхищаться ошеломляющей красотой города.

— Ты имеешь в виду ту голодную и слюнявую штуку, которая набросилась на нас?

— Ну да.

— Не знаю. Раньше я ее никогда не встречал. — От этих воспоминаний у Мэддока даже зачесались руки. — Надеюсь, что видел ее в последний раз.

— Аналогично. С вероятностью равной единице! — Шарлин присвистнула, что весьма удивило Мэддока, как и многое другое за короткое время их знакомства. Там, где он жил и откуда пришел, женщины себе этого не позволяли. — Я истратила недельное жалование, стреляя в это чудовище. Если бы не мощный охладитель, вмонтированный в чоп, у меня бы расплавились кисти рук. — Она на секунду остановилась, затем пошла дальше. — Хорошо, что эта пещера из паутины находится вблизи линии электропередачи. Иначе пришлось бы использовать внутренний источник. Но что это за создание, которое позволяет себе совершенно не обращать внимания на то, что в него стреляют из чопа?

— Одно очевидно — создание жуткое.

— Хорошо еще, что у меня есть административная скидка, — пробормотала она.

— Скидка? На что?

— На энергию.

У Мэддока почему-то страшно защемило нос, что, впрочем, не помешало ему задать очередной вопрос:

— Энергия? Ты так обыденно произносишь это красивое слово! А что это за вероятность, с которой ты сравниваешь все на свете?

Даже в темноте Мэддок почувствовал ее пристальный взгляд.

— Вероятность — это обычная математическая вероятность. И кстати, о пришелец из далеких столетий, вероятность, что ты обгорел на солнце, равна единице.

Они продолжили путь, хотя не прошло и минуты, как Шарлин снова остановилась.

— Сан-Франциско, — выпалила она. — Мы в Сан-Франциско.

— Это для тебя большой сюрприз? — саркастически осведомился Мэддок. — Именно сюда Стенелеос, очевидно, и хотел нас зачем-то перенести. Как ты считаешь?

Шарлин отвернулась и, не говоря ни слова, продолжила путь, а Мэддок молча ругал свой глупый, зловредный, болтливый язык.

* * *

Улицы были оживленными, что казалось совершенно естественным для города, в котором жизнь кипела и днем и ночью. Шарлин затолкала Мэддока в один из широких подрагивающих механических фургонов, которые в большом количестве катились по холмам вверх и вниз. Он был похож на железнодорожный вагон, но мог передвигаться по улицам, что уже само по себе страшно пугало Мэддока. Но в конце концов, секунду поколебавшись, он смиренно последовал за Шарлин, хотя, будь предоставлен сам себе, он либо обмочился бы от страха, либо пал ниц перед этим вагоном, словно перед божеством.

— Смелее, — сказала она, увидев его опасения. — Это всего-навсего трамвай.

Смущение еще более усилило красный цвет и без того обожженного солнцем лица Мэддока. Он вполне достойно держался в пещере из паутины, но сейчас, влезая в этот механический фургон, он чувствовал себя неуклюжим, топорным и ужасно тупым.

Тем не менее в самом скором времени он уже начал восхищаться работой этой машины. Вместе с ними ехали еще дюжины три пассажиров, как бы демонстративно не обращающих внимания друг на друга. Его поразили удобные мягкие плюшевые сиденья. Окна были большие и чистые, а медный колокольчик звенел с чувством собственного достоинства. Мэддок сиял. Может быть, хоть у американцев что-то получилось спустя полтора столетия.

Но как бы он ни восхищался великолепием транспортных средств, Мэддок не мог не заметить, что Шарлин общается со своим чопом. Его улыбка стала несколько натянутой, когда он наяву убедился, что прибор что-то отвечает ей. Это было совершенно несообразно.

С таким же успехом карманные часы могли бы ангельским голосом сообщать владельцу время. Мэддок внимательно наблюдал, стараясь запомнить, какие манипуляции проделывает Шарлин. Это напоминало действия волшебницы, и он на мгновение решил, что Шарлин по части колдовства не уступает Стенелеосу.

Наверняка прибор и подсказал ей, когда нужно выходить из трамвая. Шарлин сидела рядом с Мэддоком, и было очевидно, что она так же растеряна, как и он. Город был ей незнаком, хотя она явно знала, куда им надо прийти.

Они сошли на тротуар и двинулись вперед. Казалось, что для столь позднего часа на улице слишком много народа, но если подумать, то так и должно быть в стране, где солнечный свет убийствен для незащищенного человека. «Похоже, что днем они спят или, по крайней мере, должны спать», — подумал Мэддок.

На пути им попался движущийся тротуар; Мэддок мгновенно оценил это удобство. Он сделал в своей памяти зарубку, чтобы по возвращении рекомендовать это нововведение мэру Дублина… но потом вспомнил, что возможности вернуться назад у него не будет. Он вздохнул и со свойственным ему оптимизмом продолжал, насколько мог, наслаждаться путешествием по городу.

Инструкции, полученные Шарлин от прибора, были достаточно точными; вскоре они прошли через большие двери учебного госпиталя университета Сан-Франциско и подошли к регистрационной кабине скорой помощи.

Вытянув шею, Мэддок, ни капли не смущаясь, вовсю изучал это новое место. Такому фойе могли бы позавидовать лучшие из отелей того времени, откуда он явился. Мэддок восхищенно чертыхнулся; деревьев, кустов, травы и прочей зелени здесь было больше, чем в любом саду под открытым небом. Потолок был куполообразный, словно в церкви; это ощущение еще более усиливалось благодаря тишине, царившей в этом доме, где лечились болезни. Он раскрыл было рот, чтобы что-то сказать дежурной медсестре, как вдруг тишина была нарушена самым неожиданным и грубым образом.

Колокольный звон, жужжание и вой сирен. Какофония. Ужасный и тревожный диссонанс. Вспыхнули яркие лампы, затем появились мигающие огни. У Мэддока отвисла челюсть и предельно округлились глаза.

Глава четырнадцатая

Кристофер Томпсон знал и любил свой «Сники Пит» как родного брата. Вертолет был длинный и узкий, с кабиной для пилота и его помощника впереди и еще одно место сзади для стрелка. У Кристофера не было стрелка, так как на вертолете не было оружия. Он был окрашен в золотистый цвет и отполирован так ярко, что светился в небе даже ночью.

Кристофер бросил машину по спирали вниз и улыбнулся ночному городу сквозь переднее стекло. Город, в свою очередь, улыбнулся ему в ответ. Он нажал на руль управления, резко бросив машину вправо, а затем изящно выправив ее. Кристофер был хорош, и он знал, что он хорош, но вертолет всегда был чуть лучше.

Для машины с вращающимся винтом «Сники Пит» был исключительно тихим устройством. Он мурлыкал, тихо подрагивая и словно нашептывая какие-то ласковые слова. Он мог сесть на землю в считанных метрах от шоссе, и никто из многочисленных водителей автомобилей не услышал бы гула его мотора.

В качестве опознавательных знаков, разумеется, на его корпусе светились оранжевые сигнальные огни, по которым его мог распознать любой прохожий там внизу, на улице. Впрочем, это подрагивающее золотое калифорнийское пятнышко в любом случае было всем хорошо знакомо.

Сегодня у Кристофера было две служебных обязанности. Надо сказать, что ему это нравилось. Он завис над скоростным шоссе и бросил опытный взгляд на автомобильное движение по этой трассе. Непрерывной чередой тянулись на юг фургоны, грузовики и тяжелые, низкие, грузовые платформы, в настоящий момент застывшие на месте. Такую мощную пробку ему никогда прежде встречать не приходилось.

Причина такой пробки была очевидна. Большой грузовой фургон перевернулся, и его груз разлетелся поперек шоссе, начисто застопорив все движение. Были видны разбросанные всюду ящики; многие из них при падении сломались и раскрылись, и упаковочный пенопласт летел по ветру через дорогу, создавая впечатление снежных заносов.

Кристофер бросил свой «Сники Пит» вниз, может быть, слишком резко, но он уже ясно видел цель. Он пронесся над грузовым фургоном, описав в воздухе изящную дугу. Фургон полностью перевернулся, и его крыша совершенно искорежилась о жесткую, грубую поверхность дорожного полотна. Один из рабочих-спасателей, стоя на коленях, пытался обеими руками открыть запасной люк. Кристофер пролетел метрах в шести над его головой, и тем не менее шум от вертолета был меньше, чем от дорожного движения по двум еще действующим линиям эстакады.

Вертолет опустился рядом с местом катастрофы. Почти в тот же момент подъехал автомобиль скорой помощи. Кристофер посмотрел на санитаров и врачей сквозь стекло кабины. Но им нечего было сообщить друг другу.

Вскоре санитары осторожно отнесли носилки с телом раненого водителя в пассажирский отсек вертолета. Совсем немного времени ушло на проверку оборудования: тепло обеспечивали портативные аккумуляторные нагреватели; телеметрические диагностические мониторы должны передавать информацию о состоянии больного. Все было готово — дверцы отсека, щелкнув замками, закрылись.

Врач скорой помощи похлопал ладонью по стеклу кабины и показал Кристоферу два больших пальца, поднятых вверх. Несколько секунд двое мужчин понимающе смотрели друг на друга. Оба только исполняли свои обязанности, но в данный момент они были союзники. Они были партнеры.

Кристофер очень аккуратно и плавно поднял машину в воздух. Так требовали инструкции воздушной службы дорожного движения. Он мягко увеличивал скорость, ускоряясь вверх и к центру города.

Сейчас, когда он должен был обеспечить доставку раненого в госпиталь, у Кристофера появилась возможность уделить несколько секунд и своей второй обязанности.

Он заговорил громким, ровным голосом, стараясь четко произносить слова.

— В небе Кристофер Аллен Томпсон, «Сники Пит». Семь линий из девяти на городской магистрали перекрыты перевернувшимся грузовым фургоном. Для тех, кто направляется к этому перекрестку, задержка составит примерно двести пятьдесят минут. Разбросанный груз сухой и твердый, в основном — небольшие механические детали. Токсические эффекты отсутствуют, и особых проблем с очисткой дорожного полотна не будет. Но еще в течение нескольких дней эти детали будут встречаться на дороге и могут представлять опасность для быстродвижущихся транспортных средств. Такой мне представляется ситуация отсюда, сверху.

Он удовлетворенно улыбнулся. Сообщение было сжатым и четко сформулированным. Оно, конечно, не было столь информативным, как со спутника, принадлежавшего ВВС, но ему нравилось делать подобные доклады для городской информационной службы; к тому же эти доклады обходились государству гораздо дешевле.

Мысли Кристофера вернулись к его первой обязанности.

— Учебный госпиталь университета Сан-Франциско, — сказал он менее официальным голосом, поскольку на этот раз он обращался к знакомой, благожелательной аудитории. — К вам направляется вертолет с раненым в автокатастрофе человеком.

— Мы готовы, — ответил диспетчер.

Кристофер удовлетворенно кивнул. Конечно, жил он не самой лучшей по американским понятиям жизнью, но это был и не самый худший вариант. Ему нравилось делать людям добро. В такую погоду, как в этот вечер, управлять вертолетом было чуть сложнее, чем набрать номер телефона; воздух был настолько прозрачен, что он мог бы посадить машину на крышу госпиталя даже во сне или, по крайней мере, с закрытыми глазами. Он терпеть не мог холодные, дождливые вечера, когда ветер обрушивался на полуостров, словно огромные волны на камни в Пойнт Лобосе. В такое время посадка вертолета была опасной и, можно сказать, страшноватой, и Кристоферу всегда вспоминались его первые попытки прокатиться на коньках: скользко, обманчиво и неуютно.

Он вел машину с большой скоростью и на малой высоте, наслаждаясь вечерним полетом. Внизу уже показался госпиталь, уютно приютившийся среди высоких черных эвкалиптов. Посадочная площадка была залита ярким светом. Даже при желании не попасть на нее было невозможно.

Кристофер четко приземлил золотистую машину прямо в центре площадки, обозначенном специальными опознавательными знаками, которые ни один компьютер не смог бы вычертить столь симметрично. Он выпрыгнул из кабины и почувствовал, как ветер, поднятый замедлявшими вращение лопастями, ерошит его кудрявые черные волосы. Стянув за рукава свою мягкую серую кожаную куртку, которая по возрасту была старше его и вертолета, вместе взятых, он пошел навстречу команде скорой помощи. Фельдшер этой команды коротко кивнула Кристоферу, пробегая мимо вместе с техниками, несущими оборудование. Через пару минут они, вернувшись, уже везли носилки с пациентом к лифту. Двери лифта закрылись за ними, и Кристофер остался на крыше один.

Некоторое время он смотрел им вслед.

— Давайте, ребята, — тихо прозвучали его слова в спокойном ночном воздухе. — Работать с вами — одно удовольствие.

Затем он повернулся и пошел к вертолету, чтобы привести пассажирский отсек в порядок. Когда он закончил эту работу и заполнил послепилотный путевой лист, сзади раздался негромкий, хорошо знакомый голос:

— Привет, Кристофер.

— Марианна! — Он старался говорить невозмутимым голосом, прекрасно зная, что ее этим не проведешь. — Добрый вечер. Не ожидал увидеть тебя здесь.

Она вышла из дверей лифта, и Кристофер пошел ей навстречу. Они обнялись, и он удивился силе ее рук. Потрогав ее волосы, он слегка повернулся так, чтобы свет падал на ее лицо.

У нее были длинные светлые волосы, что не вполне соответствовало теперешней моде. Ее спокойные синие глаза словно проникали насквозь. На ней было длинное рабочее платье-халат из чистой плотной ткани. Ряд значков на груди и плечах, среди которых был один с ее фото, а также блестящий розовый хирургический чоп свидетельствовали, что перед ним стояла Марианна Кайзер, медицинская сестра отделения генетической коррекции. Кристофер на мгновение сильно прижал ее к себе, потом слегка отступил назад.

— Какие-нибудь проблемы?

Она опустила голову:

— Да.

— Беженцы? Иммигранты?

— Отказники.

Он отвел взгляд. Быть отказником по генетическим мотивам — горькая участь. Кристофер надеялся, что когда-нибудь станет отцом; проблема заключалась не в недостатке желающих стать матерью, а в тривиальной нехватке необходимого количества денег. Он ни за что не согласился бы иметь ребенка без гарантии того, что сможет обеспечить ему образование и достойное существование. Кристофер любил свою работу, но хорошо понимал, что придется поискать более прибыльное занятие для того, чтобы завести семью.

Но, по крайней мере, его генетика считалась здоровой, на что имелись соответствующие документы. На что мог надеяться человек, признанный отказным? Кто возьмет его на работу? Кто решится образовать с ним семью? Кристофер попытался представить свою собственную жизнь, если бы он был отказным. Он мог бы иметь свой вертолет, поскольку отказные имели право обладать собственностью, но права пилота были бы ему недоступны.

— Сколько их?

— Шестьдесят пять. Мужчины и женщины. Они прятались в Больших болотах.

Кристофер непроизвольно фыркнул одновременно от изумления и презрения.

Марианна подняла голову и встретилась с ним взглядом. Она тоже не смогла удержаться от улыбки. Был прекрасный вечер, и она на короткое время оказалась наедине с любимым человеком. И с человеком, которому она доверяла. Он был больше чем союзник, он был — друг.

— Их обнаружил совершенно посторонний консультант. Его наняли, чтобы исследовать воду, а вовсе не искать людей. Но он их обнаружил…

Кристофер развел руками:

— Хорошо, что он не попытался шантажировать их.

— Если бы у них были деньги, то они не стали бы прятаться в Больших болотах, — насмешливо сказала она.

— Это верно, — вздохнул Кристофер.

Они стояли и смотрели, как луна то появляется, то исчезает за облаками. Кристофер автоматически отмечал состояние погоды, следя за запахом, температурой и влажностью морского бриза. Завтра вечером, а возможно, и раньше будет туман, и летать придется с помощью радара. Но все же это было лучше, чем летать во время урагана.

— Они не опасны? — спросил он после продолжительного молчания. — Может быть, мы рискуем, помогая им стать свободными.

— Что ты имеешь в виду?

— Ну… пойдут ли они работать? Займутся ли садоводством или, наоборот, предпочтут бродяжничество? Не может ли ими овладеть мания поджигать все кругом?

Кристофер замолчал, а она продолжила:

— Будут ли они воровать? Будут ли они лгать? Будут ли они насиловать, похищать детей с целью выкупа или убивать? — Она посмотрела на него с болью в глазах: — Да. Некоторые из них будут. Наверняка. Но некоторые не будут. — Она нервно покусывала губы. — Все может быть. Но я не согласна, что люди должны быть наказаны только за генетическую предрасположенность к преступлению.

Она упрямо вздернула голову, и золотистые волосы свободно упали ей на плечи.

— Наказаны за преступления, которых они еще не совершили.

— Да, разумеется, — подтвердил Кристофер. — Я согласен с тобой. Мы вместе поможем им стать свободными.

Она улыбнулась:

— Я знала, что ты будешь со мной! — Она расправила плечи и направилась к лифту. — Да, Катя сейчас в моем кабинете и…

— Катя? Она здесь?

Кристофер тоже бросился к лифту. С опозданием осознав некоторую некорректность своего порыва, он остановился и подождал Марианну. И все-таки избыток чувств овладел им.

— Что же мы ждем? Пошли.

Марианна улыбнулась и, взяв его под руку, ласково прижалась к нему. Они неторопливо вошли в лифт.

Лифт миновал восемь наземных этажей и опустился еще на пять подземных, где находился кабинет Марианны. Выйдя из лифта, они оказались в коридоре, похожем как две капли воды на сотни коридоров административных зданий институтов. Разбегаясь по всем направлениям, они образовывали сложную и запутанную паутину, в которой было трудно разобраться с непривычки. Кристофер нечасто бывал здесь и каждый раз как бы заново находил путь. Марианне, разумеется, все здесь было отлично знакомо. Она шагала чуть впереди Кристофера, хотя время от времени он вырывался на полшага, выдавая свое нетерпение.

Когда они подошли к ее офису, Марианна некоторое время повозилась со своим чопом, прежде чем открыть дверь. Крепко держась за ручку двери, она задержалась и посмотрела на Кристофера.

— Я думаю, что она тоже любит тебя, — тихо сказала она.

Ее улыбка была, несмотря ни на что, неподдельной, дружеской и теплой. Он отвел взгляд и крепко сжал кулаки в карманах своей куртки.

Катя сидела, казалось, в совершенно расслабленной позе. Только тот, кто был знаком с ней так же хорошо, как Марианна и Кристофер, знал, что эта непринужденность была притворной, а на самом деле она в каждый момент была готова к любой неожиданности. Марианна впустила Кристофера и тихо закрыла дверь. Катя даже не пошевелилась и продолжала, удобно откинувшись, сидеть на диване.

Кристофер знал, что его лицо и душа были открытой книгой. Он понимал, что она видит его обожание, его чувства к ней. Ему было немного стыдно за столь явное проявление этих чувств, но он не удержался и порывисто подошел к ней.

— Здравствуй, Катюша, — тихо сказал он.

— Кристофер, я так счастлива видеть тебя.

Она встала и, улыбнувшись, прижала его к себе. Затем она отстранила его жестом, резким по американским понятиям, но обычным в ее собственной стране.

— Сестра Кайзер.

— Миссис Ракета, — кивнула Марианна. — Я рада, что вы здесь, чтобы помочь нам. На этот раз людей больше, чем обычно. Будет трудно переправить их.

Катя задумалась. Волосы у нее были даже длиннее, чем у Марианны, но только совершенно черные. Черными были также ее брови и глаза, но они готовы были тут же засветиться радостью и смехом. На ней был костюм из грубой, наподобие джинсовой, ткани, с огромным числом карманов спереди, сзади и по бокам.

Как гражданке сверхдержавы, принадлежащей к противостоящему Америке военному блоку, ей не разрешалось иметь чоп. Но Катя компенсировала его отсутствие тем, что носила с собой массу мелких приспособлений, в сумме вполне эквивалентных чопу. Кроме того, она умудрялась всегда, когда этой ей было нужно, пользоваться чопами Кристофера и Марианны.

— Сколько?

— Шестьдесят пять.

— Боже мой! — воскликнула Катя. — Вы просите о совершенно невозможном.

— Они — отказники, и поймали их совсем недавно. Частный врач-консультант обнаружил их в районе Больших болот. Он не сразу обратился в Центр контроля болезней, поэтому у них было время, правда, совсем немного, чтобы бежать.

— Какие-либо следы остались?

— Не знаю.

У Марианны вдруг стал очень усталый вид; такой ее Кристофер еще никогда не видел. Он подошел к ней и, мягко обняв за плечи, помог ей сесть в кресло.

— Да, да, да, — сказала Катя. — Ты, конечно, не являешься специалистом по маскировке.

Она резко шагнула вперед, словно усталость Марианны придала ей дополнительную энергию. Трудный рабочий день Марианны закончился некоторое время назад, а для полуночницы Кати день только начинался.

— Существуют тысячи вещей, которые можно упустить из виду. Каждый человек оставляет след. Для большинства этот след имеет протяженность, равную времени их жизни. У твоих отказников след короткий, но он существует. Может быть, один из них когда-то заплатил за ленч. Значит, ему до ареста осталось ждать столько времени, сколько нужно, чтобы взбить молочный коктейль.

— Это не я выводила их оттуда, — сказала Марианна. Правда, она тут же поняла, что эти слова прозвучали словно извинение. Она тряхнула головой: — Что сделано, то сделано. Мне передал их один друг, которому я могу доверять. Он сейчас в подполье. Возможно, он совершил какую-нибудь ошибку. В таком случае будет не шестьдесят пять арестов, а шестьдесят девять.

Кристофер побледнел, хотя ему уже не раз приходилось рисковать. Катя дошагала до стены, остановилась, резко развернулась и улыбнулась той редкой улыбкой, которая выдавала ее спрятанную взбешенность.

— Ну уж нет. Не шестьдесят девять. Не так много.

Затем она несколько успокоилась и подошла к своей кушетке. Мягко опустившись на нее, она потянула за руку Кристофера, и тот сел рядом с ней.

— Простите. Для меня-то, конечно, все не так страшно. Если меня поймают, то просто вышлют домой, где самой большой неприятностью будет то, что мне придется некоторое время жить на зарплату. После этого я получу новое назначение в Грецию, в Италию или, может быть, на Багамы. Интересно, много ли на Багамах технологических секретов, которые я могла бы похитить? Для вас все гораздо серьезнее. У вас нет другого дома.

На некоторое время в комнате воцарилось молчание. Каждый думал о чем-то своем. Первой заговорила Марианна:

— Так ты поможешь нам? Ты пойдешь с нами?

Катя засмеялась:

— Разумеется. Это вызов. А я — человек азартный. И кроме того… — она очень серьезно посмотрела на своих друзей, — есть люди, попавшие в беду, и я могу помочь им. Какой долг, какое призвание могут быть выше этого?

— Хорошо. — Марианна снова встала. — И… спасибо тебе.

— Не стоит благодарности, — махнув рукой, сказала Катя.

— В таком случае, давайте приступим к делу, — сказал Кристофер, которому уже не терпелось начать действовать.

— Да, — согласилась Марианна. — Мы должны переправить этих людей туда, где они будут в безопасности. Придется рискнуть.

Катя выдвинула ящик своего стола, и Кристофер подошел к ней, чтобы посмотреть. Она медленно вытащила тонкую квадратную коробочку. В ней лежала самая обычная кассета. Сделанная из жесткой пластмассы, внутри которой содержалась чувствительная магнитная среда, такая кассета подходила к любому компьютеру в мире.

— Хорошо, что данные их жизней такие короткие, — тихо сказала Катя. — Для записи данных на шестьдесят пять обычных человек потребовалось бы как минимум две кассеты.

Кристофер и Марианна грустно улыбнулись. На кассете были записаны все файлы данных на шестьдесят пять живых людей. Туда были занесены уплаченные налоги, банковские счета, данные, занесенные в бланки переписи населения, дни их рождений, свадеб, переездов, их покупки и продажи, их почта, любимая музыка, их телефонные звонки — вся сумма записанных данных всей их жизни.

Кристофер понимал, что сами люди могли жить где угодно в Соединенных Штатах. Они могли быть в Саусолито, Луисвилле, Арканзасе или Бостоне. Но если они хотели оставаться свободными людьми, если они не хотели провести остаток жизни в горных лагерях Центра контроля болезней, находящихся в Вайоминге и Колорадо, то их кассеты должны были быть интегрированы в национальную компьютерную сеть. Это нужно было сделать быстро, и сделать это должен был специалист.

— Ну что ж, теперь, когда они у нас, надо действовать.

Марианна уже собиралась согласиться с Кристофером, как на ее столе загорелся огонек срочного вызова.

— Сестра Кайзер, срочно явитесь к входному вестибюлю. Там большие проблемы.

Марианна сунула кассету Кате.

— Оставайтесь здесь, — сказала она. Естественно, ни Катя, ни Кристофер этому совету не последовали.

Глава пятнадцатая

Входной вестибюль подрагивал от необычно оживленной и тем не менее какой-то солидной беготни хорошо обученных мужчин и женщин, исполняющих свои обязанности в условиях чрезвычайной ситуации. В силу того, что она была старшей по званию и быстро прибыла на место, Марианна должна была возглавить процесс эвакуации, но он и так протекал достаточно организованно, и она предпочла не вмешиваться.

Она подошла к регистрационному офису, осторожно и неторопливо минуя акустические занавески из стоячих звуковых волн и воздушные экраны. Прожекторами и скрытыми в стенах щелями были установлены невидимые барьеры; их присутствие практически не ощущалось. Человек чувствовал легкий ветерок и покалывание, но мог пройти без помех. Ни один переносимый по воздуху вирус или микроб прорваться через эти барьеры не мог.

Поднятый по тревоге спецперсонал вежливо успокаивал взволнованных людей, в момент тревоги оказавшихся в вестибюле. Марианна едва взглянула на них; эти люди знали, что делать при возникновении паники. Два санитара возились с сердитым молодым человеком, который огрызался и никак не хотел выполнять их указания. Марианна хотела было помочь санитарам, но увидела, что те и сами справляются.

А потом ее внимание привлекли двое стоящих у регистрационного офиса людей. Дежурившая в этом офисе сестра-секретарь спокойно и уверенно что-то им объясняла. Марианна, находясь еще достаточно далеко от этого места, вызвала сестру по специальному каналу. Она держала свой чоп близко к губам так, чтобы их разговор никто не слышал.

— Прием, — ответила сестра-секретарь и повернулась лицом к Марианне. Обычного обмена улыбками на этот раз не последовало.

— В чем проблема?

Прошла секунда, другая, пока чоп сестры-секретаря не подтвердил полномочия Марианны. После этого на нее обрушился целый поток объяснений.

— Сестра, этот человек прямо-таки кишит вирусными антителами: полиомиелит, пять видов кори, оспа, несколько более мелких штаммов, скарлатина, два вида туберкулеза…

Марианна быстро заморгала глазами, с трудом веря услышанному.

— Где же он сумел?.. — пробормотала она.

«Впрочем, все это выяснится в ходе соответствующего исследования, — подумала она, тряхнув головой. — А сейчас необходимо выяснить, что еще несет с собой этот человек, и задержать его здесь».

— А женщина, которая с ним?

Сестра-секретарь снова взглянула на ужасные показания биосканера, отказываясь поверить им. С каждым выдохом этого человека из него вылетал очередной болезнетворный вирус. Но еще более потрясло ее в нем полное отсутствие общепринятой иммунизации. К счастью, остаться в здравом уме сестре помогло то обстоятельство, что у женщины, которая пришла с этим мужчиной, биохимия была совершенно нормальная. Во-первых, ее дыхание свидетельствовало о том, что все необходимые прививки были сделаны еще в детстве, во-вторых, она имела чоп, в котором содержались все ее данные, в том числе и медицинские.

— У нее все в порядке.

— Безусловно, у нее все в порядке, — сказал исключительно удивленный всей этой суматохой мужчина.

Он, кажется, и не понял, что сестра-секретарь разговаривает вовсе не с ним. Та беспомощно смотрела в другой конец комнаты на Марианну. Мужчина, перехватив ее взгляд, посмотрел в ту же сторону.

Его лицо засветилось искренней радостью.

— София! — закричал он, широко улыбаясь и маша рукой. — Это София, мой старый друг, — пояснил он сестре-секретарю.

Затем он вдруг замолчал, горестно и глупо моргая, и снова посмотрел на Марианну. Его плечи ссутулились, и лицо помрачнело.

— Нет, — тихо произнес он. — Я не прав. Это не она. Можно мне поговорить с ней? — спросил он у сестры-секретаря и уже было направился к Марианне, но пришедшая с ним женщина придержала его.

— Не заставляй их применять силу, Мэддок, — прошептала она.

— Что?

Он прикусил губу и, испустив тяжелый вздох, остался стоять на месте. На консоли сестры-секретаря список его антител продолжал расти. Она передала эти данные сестре-специалисту Кайзер.

Марианна внимательно изучала их, пока продолжалась эвакуация людей из вестибюля. Наконец все прибывающие и выходящие из госпиталя были направлены к другим выходам и входам; вестибюль опустел, и установилась тишина. Эффект был какой-то сверхъестественный, непривычный, как будто бы сам океан застыл, и его волны перестали вздыматься вверх и падать вниз. Теперь каждый звук обладал повышенной громкостью; вода в декоративных фонтанах лилась громко и весело — ее больше не заглушали звуки сотен шагов.

Марианна смотрела на список болезней и никак не могла заставить себя поверить в это. Не только этот список разрушил ее предположение, что мужчина каким-то образом проник в хранилище факторов биориска. В его крови постоянно находилась масса паразитов и переносных симбиотиков, которые уже давным-давно были изгнаны из биосферы. Марианна зажмурилась, и у нее окаменело горло от ужаса — у мужчины были вши!

— Вы не можете так со мной обращаться! — раздался возмущенный мужской голос.

Марианна взглянула на Мэддока и уже собралась было сделать ему замечание по поводу этой вспышки гнева. Но тут произошло нечто, удивившее их обоих. В дальнем конце вестибюля резко распахнулась с треском ударявшаяся о стену дверь, и в помещение ворвался тот самый сердитый и горячий молодой человек. Его болтающийся ремень резко побрякивал, пока парень бежал по отполированному, словно зеркало, полу, мягкая, свободно висящая, как у шлюхи, шляпа хлопала по его покрытым розовыми шрамами ушам. Следом за ним вбежали два санитара с не менее взбешенными лицами.

— Стоп! — закричала Марианна.

Санитары тут же остановились, но худощавый, с упрямо выдвинутым вперед подбородком паренек со всем пылом юности ринулся вперед. Проигнорировав антиинфекционные поля, он упрямо бежал к регистрационному офису, пока не очутился прямо перед Мэддоком и Шарлин.

Марианна подняла чоп и начала набирать код для вызова спецподразделения по чрезвычайным ситуациям. Сестра-секретарь действовала более шустро и, нажимая какие-то кнопки на защитной панели, принимала свои контрмеры.

Прозвучал клаксон, и появились новые, более серьезные изолирующие экраны, представлявшие собой более плотные, опасные поля, через которые мог пройти только соответствующим образом вооруженный человек. Больницы и госпитали, в которых неизбежно содержались опасные химические и радиоактивные препараты, были объектами наглых нападений, как, впрочем, любой высокотехнологичный объект. Но данный объект был защищен в достаточной степени. Поля гудели и жужжали, издавая неприятный низкий звук. Люди теперь оказались как бы в ловушке, и разговаривать с ними не представлялось возможным. Сестра-секретарь отвернулась от своего пульта и что-то докладывала Марианне через свой чоп.

— Я хочу обследоваться. Пройду через запасной путь.

Марианна, сделав глубокий вдох и выдох, немного успокоилась.

— Да, конечно. Ступайте, всего вам хорошего, спасибо.

Она подозвала двух санитаров.

— Наденьте защитные костюмы и проводите всех троих в изолятор.

— Хорошо, сестра. — Один из санитаров задержался. — Парнишка вырвался от нас. Он ударил меня и Джелла в лицо. Извините.

— Не стоит беспокоиться. — Она отпустила санитаров выполнять свои обязанности.

Сзади к ней подошли Катя и Кристофер, с восхищением следившие за ее действиями. Марианна почувствовала это и повернулась к ним:

— О! Вы уже здесь!

— Да, Марианна, — сказал Кристофер, слегка улыбнувшись. — Мы подумали, что тебе, возможно, понадобится наша помощь.

— Спасибо.

Марианна показала рукой в ту сторону вестибюля, где находилась триада из двух мужчин и женщины, самая необычная из всех, которые встречались в ее жизни.

— Никто не сможет подойти к ним, не надев специальную изолирующую одежду. Поэтому…

Оба уже переодетых санитара вернулись и побежали через весь вестибюль прямо к трем незнакомцам. На них была тяжелая прорезиненная экипировка из черной и желтой ткани. На лицах были дыхательные маски, и смотреть они могли только через толстые защитные очки.

Они приблизились к трем изолированным силовыми полями людям. В этот момент поля отключились, и санитары, выглядевшие, словно солдаты в войне против чумы, получили возможность пройти.

— Вы не можете так со мной обращаться, — кричал подросток.

Он вынул из бокового кармана трубку, напоминавшую свирель, только выходила из нее не мелодия, а дым с исключительно гадким запахом. На санитаров, облаченных в защитные костюмы, это не действовало, но было очевидно, что Мэддок и Шарлин вдыхали этот дым без особого удовольствия.

Марианна только сейчас начала воспринимать Мэддока как личность и обнаружила, что это был явно необычный человек, причем его необычность состояла не только в особенностях иммунной системы.

Он был небольшого, совсем небольшого роста, но тем не менее выглядел необычно сильным. У него были черные вьющиеся волосы, крепкий подбородок, а вокруг глаз были морщинки, которые редко у кого встречались в последнее время. Эти выгравированные на лице морщинки появились от смеха, оттого, что их обладатель действительно был личностью. Его жакет был каким-то неуклюжим, как и штаны с рубашкой. А его короткие изношенные кожаные сапоги были не просто необычными, но абсолютно эксцентричными.

Еще более необычным было его поведение. Ко всеобщему удивлению, он протянул руку и вырвал дымящиеся трубки у взбешенного юнца. Бросив на них беглый взгляд, мужчина швырнул трубки назад через плечо с выражением крайнего неудовольствия на лице.

— К черту твои вонючки, — сказал он неожиданно приятным голосом. Затем, словно не понимая, что он сделал, мужчина повернулся к парню спиной и обратился к санитарам. — Чем могу быть вам полезен? — спросил он твердо, но достаточно вежливо.

Марианна, Катя и Кристофер посмотрели друг на друга.

— Это что-то новенькое, — сказала наконец Марианна.

— Простите, сэр, но мы обязаны доставить вас всех в стерилизационный изолятор. Прошу вас пройти с нами.

Все эти вежливые слова были чистой формальностью. Все эти «простите» и «прошу вас» как-то не шли вооруженным людям с масками на лицах, и стоило Мэддоку отказаться, они бы за ноги утащили их всех в изолятор.

— Хорошо, надо так надо, — сказал Мэддок и быстро шагнул вперед. Он не видел причин сопротивляться. — Не знаю, для чего все это нужно, но, как видите, я иду добровольно.

Шарлин скрестила на груди руки и, распрямив плечи, недовольным голосом сказала:

— Ты можешь хотя бы меня подождать?

Негодующий парень оттолкнул ее в сторону и оказался лицом к лицу с Мэддоком.

— Ты — скотина! Ты — грязная скотина! Зачем ты выбросил мои сигареты?

— Что выбросил? — пробормотал Мэддок. — От них же горло сводит.

Один из санитаров согласно правилам все-таки поднял трубки и вернул их молодому человеку. Парень, все еще сердясь, кончиками пальцев вынул одну из трубок и начал испускать жуткое зловоние.

— Не делай так больше, — сказала Шарлин, обращаясь не к парню, а к Мэддоку, и взяла его на всякий случай за руку.

— Не могу понять почему, но это твоя страна, и я подчиняюсь.

Все трое под бдительным присмотром санитаров направились в изолятор.

* * *

Марианна еще долго оставалась в вестибюле, пока не убедилась, что жизнь в больнице вошла в нормальную колею. Пол в зале был тщательно вымыт, и весь воздух простерилизован. Каждая вещь в вестибюле, к которой кто-либо хоть раз прикоснулся, была соответствующим образом обработана. На замену слишком многое пережившей сестре-секретарю была вызвана другая дежурная. Все двери вестибюля вновь открылись, и он быстро заполнился людьми.

Все эти события произошли глубокой ночью и заняли около пятнадцати минут.

* * *

Она нашла своих двух друзей в специальном затемненном кабинете, из которого можно было наблюдать за всем, что происходило в изоляторе. Катя и Кристофер склонились над его чопом и вполголоса обсуждали поступающую информацию. Кате не разрешалось иметь собственный чоп, но это ее особенно не смущало. Марианна присоединилась к ним и, положив свой чоп на стол рядом с чопом Кристофера, включила его. Ее чоп, предназначенный для медицинских целей, был полностью совместим с более простым прибором Кристофера, служащим просто для сбора и хранения информации. Хотя это не разрешалось в присутствии посторонних лиц, Марианна включила канал дистанционного сбора информации и деликатно отвернулась, предоставляя Кате самой выбрать, воспользоваться этим каналом или нет. Никто не произнес ни слова и не удивился, когда Катя без лишних комплексов жадно прильнула к этому каналу, как бы желая выпить его до дна.

Спустя некоторое время Катя оторвалась от прибора. В ее голосе и выражении лица чувствовалось некоторое замешательство. Двое ее друзей прекрасно понимали, что Катя использует любую возможность, чтобы получить информацию для своей страны. Было настолько очевидно, что для этой цели она использует и Кристофера, что порой казалось не вполне порядочным. Но надо отдать должное, она никогда бы не сделала ничего такого, что причинило бы ему зло или подвергло какой-нибудь опасности. Кроме того, она не утратила способности изящно смущаться и краснеть.

— Девушку зовут Шарлин Кеннес Риччи. Она — специалист по электроэнергетике и работает в управлении фирмы, консультирующей проект на реке Огайо. Она — старший инженер и перешла в эту фирму из министерства тяжелой промышленности. Ее энергетический рейтинг… феноменален.

Катя посмотрела на своих двух друзей и показала рукой на низкое окно, в котором была видна внутренность изолятора.

— В данный момент ее чоп разряжается через внутреннюю электросеть госпиталя. Но даже на низком уровне мощности он свидетельствует о колоссальной энергетике этой женщины. Я такой никогда еще не встречала. Помимо того, — Катя пожала плечами характерным для нее экспрессивным образом, — запись ее данных не назовешь заурядной. Она имеет четыре дома, хотя предпочитает снимать квартиру. У нее шесть автомобилей и две лодки. Долгов по контрактам нет. Детей нет. Есть огромное количество энергии.

Ни Марианна, ни Кристофер, в отличие от Кати, не думали об энергии в первую очередь как о потенциальном оружии. У Марианны слово «энергия» было связано с освещением, лифтами, автоматическими дверьми, оборудованием жизнеобеспечения, диагностическими приборами. У Кристофера оно было связано с его вертолетом, с разветвленной сетью энергопитания дорог, аэропортов, пусковых площадок и, наконец, с кораблем многоразового использования, летающим на Марс.

И лишь после всего этого они оба вспомнили, что энергию можно использовать и во зло людям. Катя продолжала:

— Мальчик — псих, его имя Уорэлл Стивен Уилтон.

Катя запнулась, как бы столкнувшись с трудностями перевода, но ей не удалось провести ни Кристофера, ни Марианну. Катин английский был безупречен, разве что иногда она специально начинала говорить с акцентом, используя его в качестве стилистического орудия.

— Он думает, что является хозяином мира и что каждый должен поклоняться его могуществу.

Марианна засмеялась:

— Ну а мужчина?

— Какой мужчина? — спросила Катя с притворным непониманием. — Там есть еще и мужчина?

Марианна посмотрела в изолятор:

— Определенно есть. Я проверила образцы его биоткани и убедилась, что это человеческое существо мужского рода. — Она сделала паузу, а затем тихо произнесла, как бы размышляя вслух: — Любопытно было бы ознакомиться с его генетическими данными. Интересно… — Вернувшись к действительности, она посмотрела Кате в глаза: — Кто он?

Обычно Катя находила возможность хитроумно уклониться от ответов на прямые, конкретные вопросы Марианны. Но сейчас ей не приходило в голову ничего остроумного, и она озадаченно вслед за Марианной посмотрела в окно, за которым явно скрывалась какая-то загадка.

— Шарлин называет его Мэддоком, — сказала она, — но на него нет никаких записей. Абсолютно никаких данных. Никаких.

* * *

— Во имя всех святых! — рычал Мэддок, сморщив лицо и маша перед ним рукой. — Какая отвратительная вонь!

Шарлин слегка толкнула его локтем в бок. Она сидела рядом с ним на кушетке в изоляторе. Камера была оборудована довольно комфортно. Мэддок оценил мягкие и удобные стулья; на его наивный вкус, натюрморты, висящие на стенах, являлись вершиной живописного искусства. Он и Шарлин устроились на невысокой длинной кушетке, в то время как негодующий псих развалился, скрестив ноги, в шезлонге. Он все время молчал и только непрерывно вдыхал в себя ядовитый дым. Свою черную шляпу парень натянул почти до бровей, и из тени, отбрасываемой на лицо ее полями, сверкали его угрюмые злые глаза.

— А ты что? — наседал Мэддок на Шарлин. — Ты, похоже, наслаждаешься этим запахом, будто исходящим из выгребной ямы?

— Пусть он делает, что ему хочется, — прорычала она, стараясь говорить потише, чтобы не услышал парень.

— Да? Он что, добивается, чтобы я оскорбил его? Он может все получить, не испуская этого запаха.

— Слушай, говори потише. Он услышит.

Мэддок скрестил руки на груди:

— Меня это не волнует. Пусть он меня слышит так же, как сейчас я вдыхаю испускаемую им вонь.

Шарлин оставила свои попытки умиротворения. Она откинулась назад и постаралась понять, почему Мэддок ведет себя как упрямый осел.

«Возможно, в этом виновато его время, — подумала она. — Тысяча восемьсот шестьдесят второй год: насколько цивилизованным был мир тогда, столько лет назад?»

Густой, острый, ядовитый запах плыл по комнате. Он был такой же резкий и противный, как запах уксуса или алкоголя. Мэддок с побагровевшим от ярости лицом поднялся с кушетки, но Шарлин оттащила его назад.

— Не вздумай ничего делать! — предупредила она его. — Ты что, не видишь? Эти трубочки — его собственность.

Мэддок непонимающе заморгал глазами:

— Ну и что? Безусловно, это его собственность. И что из этого следует?

Потрясенная Шарлин уставилась на него. Мэддок был в глубине души доволен тем, что ее можно по-настоящему удивить, да еще такими простыми вещами.

— А в ваше время что, можно было отнимать у людей их собственность?

— Нет, но дети — это совсем другое дело. — Он развел руками. — Допустим, родственники Дэвида О'Брэди подарили ему новый барабан, в который он барабанит с восхода до заката солнца. Разумеется, я отниму у него эту игрушку.

Шарлин крепко сжала его руку чуть выше локтя и твердо, делая ударение на каждом слове, сказала:

— В наше время этого делать нельзя. — И уже более тихим голосом добавила: — К тому же он вовсе не ребенок и свои права знает.

Между ними плыл густой зеленый дым, запах которого теперь представлял смесь навоза, гниющего удобрения и коровьего помета. Шарлин отвернула в сторону бледное от подступившей дурноты лицо. Она даже закрыла глаза, как будто это могло помочь выдержать вонючую пытку.

Мэддок встал с кушетки и прошел через комнату к шезлонгу, в котором развалился молодой человек. Но на сей раз он контролировал себя и больше не собирался ничего выхватывать у парня. Вместо этого он присел на корточки прямо у ног парня и некоторое время внимательно рассматривал его. «Интересно, сколько лет этому юнцу, — подумал он. — Пятнадцать? Восемнадцать? Шарлин сказала, что вполне достаточно, чтобы парень знал свои права».

— Та леди и я были бы очень признательны, если бы вы перестали наполнять комнату этим неприятным запахом.

Ответом ему было молчание с последующим выпуском из носа очередной порции вонючей мерзости. Волосы на его шее приподнялись, но он в очередной раз сдержался.

— Эй, парень? Прошу тебя.

— Животное, — сказал юноша, вкладывая в это слово столько презрения и ненависти, сколько Мэддоку не приходилось слышать за всю свою жизнь.

— Это я животное? — прорычал Мэддок и сорвал шляпу с головы нахала и… застыл на месте от ужаса. Весь череп юноши был покрыт шрамами. Они образовывали причудливые узоры и явно были сделаны намеренно; в процессе формирования за шрамами ухаживали, их лелеяли — они служили в качестве украшения.

Парень вырвал из рук Мэддока свою шляпу, натянул ее снова на голову и, вертя в руках дымящуюся трубочку, продолжал наполнять комнату зловониями. Но Мэддок этого почти не замечал, настолько отвратительно ему было искусственное увечье сидящего перед ним юнца.

— Животное, — снова сказал парень.

Последний раз Мэддок видел этого парня сто пятьдесят лет назад, когда тот принимал участие в страшной войне, будучи молодым солдатом. Кем он был сейчас, Мэддок не знал. Но если не считать волос и черепа, это был тот самый человек. «Я знал тебя во времена, когда ты был лучше, чем сейчас», — подумал он с грустью.

Мэддок поднял голову. «Он назвал меня животным. Можно подумать, что это худшее из слов». Ирландец стоял и смотрел вниз на затененное полями шляпы лицо юноши.

— Ты когда-нибудь рыбачил, парень? — В ответ на Мэддока взглянули холодные безразличные глаза. — Скажу тебе, что ничто не может сравниться с завтраком из только что пойманной тобой рыбы. Большая форель, бьющаяся на крючке, еще сырая и блестящая. — Он улыбнулся и приступил к выполнению своей задачи, сам испытывая при этом большое удовольствие. — Она еще жива, когда ты поднимаешь ее за жабры. Еще извивается, бьется. Ты берешь нож и разрезаешь ее. Вот тут-то и начинается основная работа.

* * *

В комнате наблюдения за изолятором Марианна, Катя и Кристофер смотрели и слушали, немало озадаченные ходом беседы Мэддока с пареньком.

Марианна продолжала изучать данные анализа кожи Мэддока, поступившие к этому времени из лаборатории. Аномалии были небольшими по величине, но огромными по количеству.

Катя вслушивалась в слова, которые употреблял этот человек, и пропускала сформулированные им предложения через лингвистические анализаторы. Результаты этого анализа вызвали у нее странное чувство, ощущение чего-то совершенно необычного.

А Кристофер смотрел на этого человека. Он видел, что Мэддок не только смел, но и умен, и способен управлять своими эмоциями. Рыбная история порядком вывела его из равновесия, но его собственное чувство тошноты было пустяком по сравнению с несчастьем, обрушившимся на голову нахального молодого психа. Но главным была не сама история, а то, каким образом рассказчик излагал ее.

— Марианна! Катя! Не могу разобраться, что это за человек, но думаю, что он из какого-то совершенно неизвестного нам места.

И тут все трое увидали, что псих поднес ко рту руку и умоляюще захныкал:

— Прекратите!

— Что? — Мэддок посмотрел на юношу, и в его глазах появился озорной блеск. — Неинтересно слушать о привычках обитателей речных глубин? Ручаюсь тебе, то, что порой находишь в их желудках, совершенно изумительно. Однажды вот этими самыми пальцами я вытащил оттуда голову птицы. Птичью голову, представляешь? Удивительно! Как она могла попасть в кишки коричневой форели? Мне всегда было любопытно…

— Остановитесь, — умолял парень. — Хватит мне историй о рыбах, червях и птичьих головах!

Лицо его было искаженным и совершенно белым.

— Ну, в таком случае убери свои вонючки, парень, — спокойно предложил Мэддок, — и я больше не произнесу ни слова.

В изоляторе установилась нечто вроде перемирия.

Глава шестнадцатая

— У каждого существует запись истории жизни, — настаивал Кристофер. — Вот почему мы ничего не можем понять. Что, этот Мэддок ничего не сделал в своей жизни?

Он сидел расслабившись, с закинутыми на стол ногами и загибал пальцы согласно перечисленным пунктам.

— Он никогда ничего не брал в кредит? Никогда не переводил деньги? Никогда никуда не ездил? Никогда не был оштрафован на улице? — И наконец, как о чем-то совершенно невероятном, он спросил: — Мог ли он за всю жизнь ни разу не купить аккумулятор?

— Это невозможно, — сказала Марианна не очень уверенно.

— Абсолютно невозможно! — громогласно добавила Катя. — Абсолютно!

Двое друзей одновременно посмотрели на нее, редко Катя была столь категорична в своем отрицании чего-либо. Она спокойно встретила их взгляд.

— Это не мое мнение. Я просто констатирую факт. Невозможность чего-либо имеет полное право быть законным фактом.

Марианна встала и подошла к смотровому окну, у которого постояла некоторое время, задумчиво глядя на трех пленников, помещенных в изолятор.

— Но он же там. Что может быть более возможным, чем существующая реальность?

Катя жизнерадостно захлопала в ладоши, проявив в очередной раз большой запас заложенного в ней оптимизма. Она пружинисто встала с кресла и подошла к Марианне.

— А существующая реальность отличается от того, как мы позволяем себе ее представить. Итак, вполне возможно, что перед нами гений, которому удалось невероятное: вычислить коды стирания информации и получить доступ к базе данных высшего уровня. А вот что совершенно невозможно — это то, что он никогда не сталкивался с процессом регистрации.

Сидящий за столом Кристофер озадаченно прокомментировал:

— Твое «возможно» для меня представляется также невозможным.

Катя задумчиво посмотрела на него:

— Это точно.

Она снова посмотрела на Мэддока, Шарлин и на сердитого неоперившегося юнца Уорэлла.

— А может быть, она — специалист по стиранию данных?

Кристофер в этом не был уверен.

— Она — энергия, но не информация. Мы же все ознакомились с ее записью; там все про нее сказано.

— А не может она сфальсифицировать данные?

— Зачем, собственно? И почему так топорно? Зачем ей придумывать себе ложную запись, а его вообще оставлять без таковой? Ведь нас насторожило не наличие каких-то аномалий в его записи, а полное ее отсутствие.

Катя поджала губы, потом рассмеялась:

— Все это не то. В принципе можно придумать несколько достаточно достоверных предположений. Возможно, команду на удаление записи дал монитор безопасности, обнаружив в ней какие-либо сверхсекретные данные. Может быть, его запись была изъята для дублирования в базу данных где-нибудь в Вайолингене или Ист-Термополисе и в силу каких-то обстоятельств не возвращена обратно.

Впрочем, всем был понятен сарказм, звучавший в ее тихом, приятном голосе.

— Моя собственная запись так мала, что меньше уж некуда. — Она снова стала серьезной. — В отличие от вас я не являюсь гражданкой этой страны, и мои возможности достаточно ограничены, но тем не менее я могу добраться до центральной системы.

Она изящно обвела вокруг рукой, как бы указывая на всепроникающую сеть процессоров, ЭВМ, передающих линий связи.

— Обо мне очень трудно что-либо узнать. Моя запись урезана до предела, в ней всего несколько пунктов. Это результат нескольких лет очень тяжелой работы.

Сделав это признание, она хладнокровно выдержала и сочувствующий взгляд Марианны, и скептический Кристофера.

— Поэтому утверждаю, что этого человека, на которого мы все сейчас смотрим, не существует вовсе. Я скорее поверю в то, что он явился из другого мира, чем в то, что ему удалось совершенно уничтожить свою запись.

Марианна улыбнулась, поняв Катины слова как шутку. Кристофер же весь подался вперед и мгновенно опустил ноги на пол. Идея была очень заманчива и тут же захватила его целиком.

— Не из другого мира, — выдохнул он. — Из прошлого.

Марианна озадаченно посмотрела еще раз на сводку медицинских показаний Мэддока.

* * *

Дверь изолятора резко отъехала в сторону. Шарлин мгновенно вскочила на ноги.

— Я принадлежу к Коалиции менеджеров энергосистемы Штатов, — сказала, словно прорычала она, как только Марианна вошла в комнату.

Кристофер, вошедший следом, был совершенно ошеломлен яростью этой потрясенной женщины, но практичная Марианна воспринимала все совершенно спокойно.

— Я сестра-специалист этой клиники, Марианна Кайзер. Это Кристофер Томпсон. Мы исследовали ваши биообразы и…

— Ваш госпиталь может позволить себе тридцатипроцентное увеличение платы за потребляемую энергию? — резко спросила Шарлин.

— Нет, — спокойно признала Марианна. — А вы можете позволить нам не заботиться о вашем здоровье, если вокруг вас обнаружены бактерии и вирусы… — она перевела дыхание, что, как понял Кристофер, было сделано для драматического усиления эффекта, — оспы, скарлатины, малярии, дифтерии, холеры и еще многих болезней, казалось бы, навсегда исчезнувших из нашей жизни?

Затем она сделала выжидательную паузу. Выражения лиц Мэддока и Шарлин сказали ей все, что она хотела знать. Все шло к тому, что дерзкая гипотеза Кристофера подтверждалась. Шарлин была современной женщиной, которая знала правила игры. Она предъявила весьма существенную угрозу — госпиталь не мог себе позволить даже минимальное увеличение расходов на электроэнергию, но эта угроза была отбита. И все-таки победить Шарлин было не так-то просто. У нее уже наготове были новые угрозы.

Мэддок же простодушно смотрел на вошедших широко открытыми глазами, и его лицо самым явным образом выдавало каждую его мысль. Марианна видела перед собой сидящего на кушетке маленького человека, по-старинному учтивого. Теперь, когда она знала направление поиска, его манеры, так же как потертый шерстяной жакет и порядком изношенные кожаные ботинки-сапоги безошибочно свидетельствовали о принадлежности к другой эпохе.

Марианна подняла руку, призывая Шарлин к молчанию.

— Успокойтесь. Когда будет нужно, о вас позаботятся. Но пока что эти вирусы обнаружены не у вас. — Она кивнула в сторону Мэддока: — У него.

— Что такое? Я ни одного дня своей жизни не болел! — Он фыркнул, топнул ногой и едва не сплюнул на пол, но вовремя одумался. — Я не болел даже легкими болезнями, не говоря уж о тех наказаниях божьих, которые вы тут назвали. Никогда!

— Мэддок, заткнись! — зарычала Шарлин, не обращая внимания на присутствующих.

Дискуссия, как и предвидела Марианна, грозила перерасти в шумный скандал. Но перед тем, как назвать вещи своими именами, надо было избавиться от одного постороннего свидетеля. Марианна снова подняла руку, призывая всех успокоиться.

Уорэлл Уилтон, агрессивный молодой псих, все еще сидел, развалившись в шезлонге и прижимая к груди свои бесценные сигареты, и кипел от злобы. Марианна повернулась в его сторону. Парень встал на ноги и развинченной блатной походкой подошел к ней. Она, прекрасно понимая, на что он провоцирует ее, и не желая в свою очередь ни в коем случае спровоцировать юнца на какую-нибудь выходку, спокойно улыбнулась ему:

— Вы можете идти.

Глаза Уорэлла едва не вылезли из орбит от какой-то нездоровой ярости.

— Ты, дешевая больничная шлюха! Засадила меня в одну камеру с этим животным, охреневшим от копания в рыбных задницах, и…

Больше он ничего сказать не успел. Мэддок железной хваткой сжал его плечо и развернул к себе, приготовившись применить методы воспитания старой школы.

Шарлин с ее реакцией могла бы помешать ему, но в данный момент, будучи очень сердитой, она уделяла Мэддоку мало внимания. Марианна тоже оказалась не готовой к решительным действиям ирландца. Кати, всегда и ко всему готовой, вообще в комнате не было.

Мэддок нанес точный, прямой и короткий удар. Его кулак смачно шлепнул по ладони протянутой Кристофером руки, остановившись всего в нескольких дюймах от искаженного гневом лица Уорэлла. Удар был мощный, и Кристофер пошатнулся, но все же устоял на ногах, крепко сжав пальцами кулак Мэддока.

— Не думаю, что… — начал было он, и почему-то не стал продолжать дальше.

«Насколько же этот Мэддок отличается от живущих в нынешнее время людей! — размышлял Кристофер. — Для достижения своих целей он охотно готов применить насилие. Казалось, он был почти счастлив, что в любую минуту может пустить в ход кулаки».

— Провалиться мне на этом месте, но если вы еще раз мне помешаете… — сказал Мэддок, раздосадованно опустив руки.

— Мы применяем насилие, — сказал Кристофер с обезоруживающей улыбкой, — но стараемся избегать его в случаях, когда есть хоть какие-то шансы обойтись без этого.

Уорэлл за этот комментарий наградил Кристофера совершенно ненавидящим взглядом и собирался что-то сказать, но вдруг обнаружил, что Мэддок вновь устремил на него свой пристальный взгляд. Парень никак не мог понять этого сумасшедшего, которого склонен был считать скорее опасным животным, чем человеком. Вот и сейчас он не был уверен, что не получит взбучку.

— Козел вонючий, — негромко пробормотал он и быстренько нырнул к выходу, не осмеливаясь обернуться и посмотреть на реакцию темпераментного Мэддока.

Кристофер немного подождал, а затем тоже пошел к выходу, чтобы убедиться, что психованный парень покинул помещение.

— Мы даже не знаем, зачем он явился сюда, — сказала Марианна, как будто извиняясь за молодого человека.

— Наверное, для того, чтобы ему отрезали нос, — предложил вариант Мэддок с вернувшимся к нему юмористическим выражением лица. — Вокруг него было столько вони, что нос ему только мешал. — Затем он снова помрачнел и скептически посмотрел на свои замызганные штаны и жакет. — Впрочем, я и сам не являюсь воплощением нежной парфюмерии.

— Слушайте, — наседала Шарлин на Марианну, тыча ей в грудь указательным пальцем, — мы пришли сюда потому, что вот этот человек сгорел на солнце.

— Шарлин, дорогая, успокойся. У меня только легкий зуд, и, в конце концов, я всегда могу почесаться.

Шарлин взглянула на Марианну, как бы говоря: «Видите, что мне приходится терпеть», и, отступив на шаг назад, скрестила на груди руки. Отрешившись от его проблем, она заняла позицию стороннего наблюдателя.

«Пусть он сам решает свои проблемы, — казалось, говорила она, — и не ищет от меня помощи».

Марианна смотрела на все это с умело скрываемым изумлением. Она заметила, что Шарлин была несколько шокирована, ознакомившись со списком болезней, которыми она могла заразиться. Да и у самой Марианны вера в искусство медицины, надо признаться, пошатнулась. Дело в том, что все перечисленные вирусы считались давно вымершими и против них даже не делались иммунные прививки. Теперь многое зависело от того, являлся ли Мэддок носителем живых вирусов или только выработанных его организмом антител.

Она еще раз взглянула на него и, мило улыбаясь, просто спросила:

— Как вас зовут?

— Черт меня возьми! — воскликнул Мэддок. — Примите мои извинения, милая девушка, за то, что я забыл о своих обязанностях. Разрешите представиться: я имею честь носить имя Мэддок О'Шонесси, рожденный в Эйре, что расположен на реке Ли в Корке, самом зеленом графстве Ирландии.

Свой следующий вопрос Марианна задала как бы автоматически, постаравшись не выдать своего интереса. Это был настолько естественный вопрос, что Мэддок, не задумываясь, начал было отвечать на него, но Шарлин, шагнув вперед, постаралась заставить его замолчать.

— Дата рождения?

— Одиннадцатое сентября одна тысяча восемьсот…

— Мэддок!

Марианна соблюдала спокойствие и старалась сохранить бесстрастное выражение лица. Тем не менее она внимательно следила за реакцией этих людей на свой невинный вопрос. Шарлин шагнула вперед и схватила Мэддока за руку, пытаясь заставить его замолчать. Ничего особенно неожиданного в этом не было, Марианна не раз наблюдала подобные сцены. Люди имел и свои секреты и не были очень уж искусны в их сохранении. Но Мэддок в очередной раз повел себя совершенно незаурядно. Не то чтобы недружелюбно, но несколько холодновато он, оглянувшись, посмотрел на Шарлин, как бы слегка порицая ее за эту попытку. Марианна чувствовала, что он держится очень уверенно, гораздо увереннее, чем она ожидала с учетом его простодушия и очевидного незнакомства с современным миром.

— Я хотел сказать, что родился в тысяча восемьсот двадцать четвертом году. — Он слегка похлопал Шарлин по руке и внимательно посмотрел на Марианну. — Эта девушка уже кое о чем догадалась. Не так ли, милая?

— Да, — призналась Марианна после некоторой паузы.

— Я был в этом уверен. Но… — он не договорил.

— Что?

— Правильно ли я понял, что вы вытравили сифилис? Что больше нет холеры? Вам действительно это удалось?

— Да, со всем этим покончено.

Он немного подумал, потом кивнул головой:

— Ну что ж, это прекрасно, это прекрасно. Возможно, я был о вашем времени худшего мнения, чем оно того заслуживает. Этот парнишка, Уилф Вэверли, — он жестом показал на то место, где сидел юный псих Уорэлл Уилтон, — явно не изменился в лучшую сторону по сравнению с тем, чем он был полтора столетия назад, когда я впервые встретился с ним. Но вы…

Мэддок улыбнулся и чрезвычайно галантно поклонился. Озорные искорки в глазах делали его довольно привлекательным джентльменом.

— Что я? Продолжайте, — сказала Марианна, хотя она и не была уверена, что делает правильно, передавая инициативу Мэддоку.

— Вы — контрабандистка, тайно переправляющая людей в безопасное для них место, не так ли? Не так ли?

Ее лицо окаменело, что само по себе уже было почти равносильно признанию. Шарлин также была потрясена.

— Что? — Она посмотрела на Марианну и начала извиняться: — Не слушайте его, он сошел с ума.

— Нет, нет, — Марианна, как бы желая оправдаться, замахала рукой.

Мэддок повернулся к Шарлин и, ухмыльнувшись, заметил:

— Ты говорила, что никто мне не поверит?

Шарлин не была в такой растерянности и прострации со времени встречи с мерзким сторожем пещеры, сотканной из белой толстой паутины.

— Мэддок, — начала было она.

Мэддок остановил ее:

— Выслушайте меня, милые девушки, и наградой вам будет на редкость замечательная история.

Женщины немного недоверчиво посмотрели на него, но все же приготовились слушать.

— В год одна тысяча восемьсот шестьдесят второй от Рождества Христова, в самой гуще страшной войны, с восточной стороны шли два человека. Одного из них звали Валентин… Валентин… что-то там такое… Диас. — Он кашлянул и продолжил дальше: — А другим был ваш покорный слуга. И вдруг мы встретили — слушайте внимательно, милые дамы, — такое, во что никак не могли поверить и что совершенно потрясло нас.

Мэддок сделал паузу, театрально поднял вверх руку, затем медленно опустил ее.

После этого он оставил шутливый тон, выпрямился в полный рост — меньший, чем у Марианны, и значительно меньший, чем у Шарлин, — и серьезно, с грустью в голосе продолжил:

— Мы встретили рабов. А когда расстались, они были уже свободными людьми.

Далее Мэддок, без характерных для его речи цветистых поэтических вставок, рассказал о том, что произошло полтора столетия назад. Он рассказал о фургоне, о встрече с генералом, о револьверных и винтовочных выстрелах. Он рассказал о ранах, увечьях и о смерти.

О том, что некоторые люди были внешне схожи с теми, кто жил в те далекие времена, Мэддок умолчал. Он подумал, что в свое время расскажет об этом Шарлин, а пока что он не хотел обременять и без того потрясенную Марианну еще и этим знанием. Не углубляясь в детали, он предельно просто и сжато объяснил способ своего передвижения через столетия: «Обычная магия».

Марианна выслушала все это серьезно и с изрядной долей скептицизма, но не перебивала. Он окончил свою историю, но не вдруг. В конце он слегка вошел в раж и все-таки не смог обойтись баз патетического финала.

— Вот так я покинул свой отчий дом и пронесся через десятилетия, скажу больше, через полтора столетия для того, чтобы в сей знаменательный день прибыть в столь незнакомый и небезопасный для меня мир.

Произнеся эту финальную часть своего выступления, сияющий Мэддок торжественно поднял вверх руки, словно отвечая на аплодисменты аудитории.

Потом он прищурил глаза, немного наклонился вперед и таинственно спросил:

— Скажите, в двадцатом веке произошло что-нибудь, достойное внимания?

Марианна приложила колоссальные усилия, чтобы не рассмеяться, в то время как ошеломленная постановкой вопроса Шарлин в немом изумлении уставилась на Мэддока. Затем, посчитав, что он уже просто дурачится, принимая их всех за идиотов, она готова была взорваться яростью, но была прервана на полуслове.

В дверях появился Кристофер и неровными шагами прошел в комнату; его ноги были словно резиновые, а дыхание слишком прерывистым.

— Марианна.

От смешливого настроения Марианны в мгновение ока не осталось и следа. Медицинская выучка и опыт были у нее в крови. В этот момент Кристофер не был ни ее другом, ни даже просто знакомым. Он был пациентом с еще не определенной болезнью, которому необходимо немедленно поставить диагноз. В ее руках мгновенно оказался розовый чоп, который с помощью невидимых и неосязаемых энергетических лучей исследовал состояние и химический состав тела Кристофера.

— Никакой патологии, — спустя некоторое время сказала Марианна; она взглянула на пациента и, кажется, только сейчас поняла, что перед ней стоит Кристофер собственной персоной.

— Что случилось?

— Этот психопат… — Кристофер несколько раз глубоко вдохнул, чтобы избавиться от головокружения. — Он швырнул мне в лицо…

— Я сейчас же приведу тебя в полный порядок, — уверила его Марианна.

— Вряд ли… — Он помотал головой: — Вряд ли в полный. Он забрал мой чоп.

Марианна испуганно заморгала, но первой на эту весть несколько грубовато отреагировала Шарлин.

— Забрал? Ну и пусть подавится. Что он с ним будет делать-то?

— Вы… не понимаете, — Кристофер посмотрел на всех троих испуганным взглядом. — Мой чоп не застрахован.

— Почему, черт возьми? — удивилась Шарлин.

— Катя иногда пользовалась им…

— Какая еще… — Шарлин не договорила. — Впрочем, Бог с ней. — Она сосредоточенно наморщила лоб: — Для каких функций он предназначен?

— Для стандартных… Отслеживание дорожного движения, обеспечение связи… — Шарлин несколько успокоилась. — Ну и Катя кое-что модифицировала.

Шарлин снова посуровела.

— Спрашивай смелее, — очень тихо посоветовал Мэддок. — Ты же не успокоишься, пока не узнаешь.

— Кто такая эта ваша Катя, черт бы ее побрал? — спросила Шарлин, с трудом сдерживая раздражение.

— Русская шпионка, — ответила вместо Кристофера Марианна. Из присутствующих одна только Шарлин не знала об этом.

Некоторое время все молчали, затем Марианна стремительно направилась мимо Кристофера к двери и поспешила в кабинет, из которого осуществлялось наблюдение за изолятором. Еще не вполне пришедший в себя Кристофер, спотыкаясь, пошел вслед за ней. Шарлин, слегка поддерживая его за руку, поспешила следом.

Мэддок тоже направился было к двери, но обернулся, чтобы в последний раз окинуть взглядом изолятор. В дальнем углу комнаты спокойно и мирно стоял никем ранее не замеченный Стенелеос Магус LXIV. Он обнаружил небольшую раковину с водопроводным краном и, включив холодную воду, занимался своим привычным делом. В его руках души-платочки переливались тысячами ярких пылающих цветов, которые никак не желали тускнеть даже под струей ледяной воды.

— Я знал, что снова увижу тебя, — радостно сообщил Мэддок.

Стенелеос посмотрел на него взглядом, в котором не было ни одобрения, ни осуждения.

— Ничто не меняется, — прозвучал его высокий, отдаленный, нечеловеческий голос.

Маленькие квадратики ткани дымились и шипели, находясь на грани возгорания.

Глава семнадцатая

Лицо Уорэлла Уилтона прямо-таки горело от ярости. Искусственные шрамы, горячие и красные, жгли его череп. Кристофер, шагающий рядом, мог почти физически ощущать боль Уорэлла, проникавшую сквозь его черную шляпу. Парень непрерывно поднимал вверх руки, чтобы плотнее натянуть ее на свой голый, пылающий череп. Когда очередной, даже для него самого удивительный приступ злобы накатывался на него, шрамы будто начинали вгрызаться в голову юноши. Но ненависть была для него спасением, поскольку обеспечивала средства к существованию в темных ночных клубах.

Он ненавидел больницу, он ненавидел розовых, холеных медсестер и он ненавидел Кристофера. Он ненавидел весь город. Он ненавидел свою жизнь. Представления, в которых участвовал Уорэлл в ночных клубах, никак нельзя было причислить к искусству, но они являли собой своеобразный пример выносливости и смелости и многим завсегдатаям этих клубов поднимали настроение и боевой дух. Для того чтобы привести Уорэлла в состояние слепой ярости, ему надрезали череп. Во время и после этой операции он яростно ругался и, проклиная окружающую публику, получал в ответ аналогичные оскорбления и ругань. Но никто не мог переорать его, Уорэлл был несгибаем.

Большинство участников этого дикого соревнования в конце концов отпадали, одуревшие от запаха табака, наркотиков, крови и от жутких проклятий, мечущихся по залу. Оставались только самые железные бойцы, но и они не могли устоять против его ненависти. Никто не мог перененавидеть его. В качестве последнего средства его противники во все горло ревели какие-то полуритуальные песнопения, чтобы преодолеть ярость, которую продолжал обрушивать на них находящийся в трансе Уорэлл. Но исход сражения всегда был предрешен — он был непобедим.

К денежному призу, который полагался Уорэллу за победу, добавлялись приличные чаевые от хозяина клуба; иногда кто-нибудь из зрителей дополнительно вознаграждал несгибаемого воина ненависти.

В обычные дни Уорэлл работал грузчиком на одном из складов в порту, что обеспечивало ему возможность платить за квартиру. А ненависть, которую он выпускал на волю в выходные дни, приносила ему приличный доход и уважение.

Сегодня он явился в госпиталь, как того требовал закон. Свои трубки он принес с собой, поскольку это не запрещалось. Он сделал все, что должен был сделать. Никто не мог запретить его ночные шоу, но каждую неделю Уорэлл был обязан проверяться в госпитале. Сегодня он, как полагалось, пришел для очередного осмотра. И вдруг все пошло кувырком. В этом не было его вины, почему-то по отношению к нему изменились правила игры. Когда Уорэлл вошел в вестибюль госпиталя, его стали выталкивать обратно в дверь. С присущей ему бойцовской яростью парень прорвался-таки к регистрационному офису.

Кончилось все это тем, что его заперли в каморку вместе с какой-то бабенкой и человеком-животным, который проделывал с пойманной рыбой разные тошнотворные вещи. Вспомнив это, Уорэлл буквально затрясся от ярости. Трудно было удержаться от дикого рева, но аудитория в данный момент состояла из одного только Кристофера, и он не стал попусту тратить силы.

Весь этот вечер состоял из одних оскорблений. Собака рыбак нарушил все правила. Он пытался ударить Уорэлла. Ударить кулаком. Затем его попросту выгнали, не извинившись и не оказав медицинского приема.

Уорэлл никогда в жизни не был сумасшедшим. Не был он им и раньше, не был и теперь. Ему всегда говорили: «Ты не можешь изменить законы и правила, поскольку они даны Богом и потому святы. Никто не может быть выше закона».

Более того, Уорэлл всегда знал, что плохо придется тому, кто попытается помешать ему жить. Они должны были умиротворять его. Он для них представлял опасность.

Он был готов.

«Кристофер». Так звали идущего рядом блестящего и чистенького, словно кусок пластмассы, человека без единого шрама. «Кристофер». Кристофер сопровождал Уорэлла по коридорам госпиталя, покрытым желто-оранжевыми паласами, чтобы помочь ему найти путь к вестибюлю. Уорэлл хотел задать ему какой-то вопрос, но Кристофер шагал молча, не произнеся за все время ни единого слова, словно не замечал его. Никто не замечал его, никто не обращал на него внимания, никто даже не видел его.

Но человек по имени Мэддок заметил и увидел. И бросился на Уорэлла, попытавшись ударить его кулаком…

Мэддок хотел ударить его. Кристофер спас его. Это было обидно. Это ранило. Это больно ранило.

— Сюда, — сказал Кристофер, указывая путь к лифтам.

Злоба Уорэлла прорвалась, словно волдырь, заливший ядом все вокруг. Он был готов, его сигары были набиты кое-чем, чего иметь не полагалось. Но Уорэллу это помогало в его ночных сеансах, когда эти живодеры-мясники начинали резать ему голову. Он нуждался в этом.

Он швырнул горсть этой отравы прямо в лицо Кристофера, и тот повалился на пол. Уорэлл был доволен тем, как неуклюже лежал Кристофер, растопырив ноги и руки. Это уже было похоже на искусство.

Он увидел, что находящийся без сознания Кристофер уже начал шевелиться, пытаясь прорваться, найти дорогу к сознанию. Это зрелище также было приятно Уорэллу. Он любил наблюдать за тем, как люди из темноты стараются выбраться к свету.

Но на самом деле никакого света не было. Он знал это лучше. Весь мир сосредоточен в одном темном подвале с медленно прибывающей холодной, липкой водой.

Уорэлл пошарил в карманах Кристофера и вытащил оттуда чоп. Ничего более ценного ему найти не удалось.

— Я мог бы убить тебя, сука поганая! — Он плюнул, но не в лицо Кристоферу, а на пол рядом с ним.

Он соблюдал законы и правила.

* * *

У Мэддока была огромная масса вопросов к своему повелителю, но кое-какие проблемы он хотел выяснить немедленно. Он подошел ближе к тому месту, где Стенелеос Магус LXIV смачивал души-платочки. Как всегда, эти квадратики тонкой просвечивающей ткани переливались разноцветными волнами горящего в них огня. Мэддок слегка поморщился, вспомнив о своем первом прикосновении к одному из платочков, но тут же забыл об этом, так как в данный момент его волновало совсем другое. Его собственная душа уже была на грани возгорания.

— Послушай, парень, — обратился он к Стенелеосу.

Тот посмотрел на Мэддока. От платочков, которые маг держал в руках, шел дым и пар, и текущая из крана холодная вода шипела при соприкосновении с тканью.

— Парень, — Мэддок стоял, подбоченившись и широко расставив ноги, — зачем все это нужно?

Ответа не последовало. Стенелеос отвел взгляд, затем опустил голову вниз и продолжил свое занятие.

— У тебя здесь много душ. Много умерших людей. — Некоторое время он молчал, с интересом наблюдая за Стенелеосом. — Который из них Валентин? — тихо спросил он. — А где здесь старый друг Валентина Франсуа Шаврот, — он выговорил это французское имя с каталонским акцентом, на который наложился ирландский выговор, — гугенот, который был с тобой до него?

Он шагнул вперед и взял в руки переливающийся зеленым светом квадратик ткани, которая была тоньше самого тонкого из бельгийских кружев.

— Это? Это Франсуа? Во всяком случае, это — не Валентин. Цвет не его. Зеленый?

Он фыркнул. Боль в том месте, где ткань обожгла его ладонь и пальцы, была несильной, но какой-то всепроникающей и гораздо более неприятной, чем ожог от прикосновения к раскаленному железу. Очень скоро — скорее, чем Мэддок ожидал, — он был вынужден бросить платочек и едва удержался от того, чтобы не сунуть обожженные пальцы в рот.

— А может быть, вон тот? Багрово-красный? Это Валентин? Или этот?

Он показал на гладкий кусочек ткани черного цвета, очень похожей на тончайший шелк, с той только разницей, что шелк не может переливаться и отсвечивать таким ярким оранжевым пламенем. Мэддок протянул руку и взял этот платочек, бережно держа его в ладонях.

— Это мой Валентин, не правда ли? Его могила там, на бывшем поле битвы, оказалась пустой. Все, что там было захоронено, — это его тело. Его кости и внутренности, имеющие к нему не большее отношение, чем камень с его именем на этой могиле. А вот тут, в моих ладонях…

Неожиданно боль в ладонях стала невыносимой. Мэддок почти неосознанно бросил платочек под льющуюся из крана ледяную воду. Он хотел спрятать лицо, скрыть свои слезы, но не мог. Так он и стоял с дрожащими губами и полными слез глазами, судорожно глотая воздух и не в силах более произнести ни единого слова.

Спокойно, с неизменным достоинством, так подходящим его огромному телу, Стенелеос Магус LXIV взял этот цвета черной полночи кусочек ткани. Своими на вид неуклюжими толстыми и короткими пальцами он тщательно смочил платочек водой. Делал он это с полной сосредоточенностью, не обращая ни на что другое никакого внимания. Это вовсе не означало, что он игнорирует Мэддока или притворяется, что игнорирует, для того чтобы подчеркнуть его ничтожность. Также не имел он и намерения оскорбить Мэддока.

Спустя довольно долгое время Стенелеос закончил свою кропотливую работу. Все души были охлаждены, высушены и успокоены. Привычными движениями маг сворачивал платочки, после чего они исчезали; все было похоже на привычный трюк фокусника с платочками.

После этого он посмотрел на Мэддока, вытирающего лицо грязным, порванным рукавом своего жакета. Стенелеос был высок ростом и густо покрыт мехом, в то время как Мэддок был просто маленький человек в жалкой изношенной одежде. Стенелеос был силен, с огромной грудной клеткой и мускулатурой, которой не могло быть ни у кого из смертных, а Мэддок имел чрезвычайно усталый вид и был близок к полному отчаянию.

Но именно Стенелеос Магус LXIV встал перед Мэддоком на колени, как взрослый человек может встать перед ребенком.

— Да, это был Валентин. Это он жег твои руки.

Мэддок весь задрожал:

— Но почему?

Стенелеос заговорил своим высоким и мелодичным, словно звон колокольчика, голосом. У него были огромные, почти гипнотические глаза, печально смотревшие на своего собеседника.

— Вы — люди, имеющие свободную волю, этого не понимаете. Природа дала вам все. Тот дуб, под которым происходило ваше сражение, не может ни прыгать, ни бегать, как вы. Северный олень, который легко бегает по снегу, не может остановиться, подумать и построить себе дом, как это можете вы. Вы владеете океанами и небесами.

Но поскольку вы имеете свободную волю, то не можете просто действовать и удовлетвориться результатами своих действий. Вам нужно обязательно преодолевать препятствия. Вам недостаточно того, что вы можете свободно передвигаться, — нет, это обязательно надо делать, атакуя кого-нибудь или, наоборот, отступая. Вам недостаточно того, что вы можете построить жилище и жить в одном месте, — нет, вам обязательно надо построить город, затем разрушить его и сровнять с землей.

Вам недостаточно того, что вы свободны делать все, что хотите. Вы прямо-таки страдаете, если не имеете возможности делать то, что вы делать не хотите.

У Мэддока слегка отвис подбородок…

— А ты… у тебя что, нет свободы воли?

— Нет.

— И ты делаешь только то, что должен делать?

— Да.

— Но я…

— Ты свободен.

— Свободен делать то, что мне нравится?

— Свободен делать то, что тебе не нравится.

Мэддок некоторое время молча обдумывал услышанное.

— Ну, и что хорошего в этом для людей?

— Не знаю, — очень серьезно ответил Стенелеос.

— Ну, тогда вставай и иди прочь! — махнул рукой Мэддок.

Стенелеос грациозно и с достоинством поднялся.

— Когда осенью на поле битвы ты увидел людей, то воспринимал ли ты их как самоубийц?

— Да нет. Только как солдат.

— Ты принадлежишь к человеческому роду. Вы одновременно и даете, и отнимаете жизнь. Вы строите и одновременно разрушаете. Этот американский континент стал цивилизованным благодаря людям, которые вначале опустились чуть ли не на уровень дикости. Огромные города были построены людьми, имевшими только топоры и пилы. И так было повсеместно, у всех народов. Там, где объединенность и общность провозглашены наивысшими ценностями, люди наиболее одиноки. Там, где достигнуто богатство и изобилие, люди более всего недовольны и завистливы.

Стены, которые вы возводите, чтобы защитить себя, становятся вашей тюрьмой. Дороги, проложенные вами, ведут в точно такие же места, как те, откуда вы выехали.

Вы не можете стремиться к чему-либо без того, чтобы противодействовать своей цели, а противодействуя ей, вы сами ею становитесь.

Мэддок глубоко вздохнул и с присущими ему горячностью и самолюбием возразил:

— Ты говоришь, что мы не свободны? Ты говоришь, что мы порочны? Да, мы таковы! Безусловно! Но ты еще и утверждаешь, что мы не можем сделать того, что действительно стремились сделать, и сделать это правильно, а добившись своего, использовать сделанное надлежащим образом? Вздор, говорю тебе, а будь здесь милая Шарлин — она придумала бы словечко и покрепче.

— Ваша свобода ведет к вашему же порабощению.

— Вздор!

— Ваш мир кончается войнами.

— Нет, нет и нет! Все это не так!

— Вы не можете бороться за жизнь… — начал Стенелеос, возвысив голос.

— Не желаю слушать тебя! — крикнул Мэддок.

— …не привлекая для этой цели смерть.

— Нет!

Стенелеос замолк. Мэддок зашагал по комнате, затем остановился перед магом. Если не считать их диалога, в комнате было очень тихо, даже, как показалось Мэддоку, слишком тихо. Если кто-нибудь оказался бы в коридоре, то наверняка услышал бы их разговор.

— Мы противоречивы и упрямы. Мы говорим одно, а делаем другое. Мы несговорчивы. Все это так! Но будь я проклят, если соглашусь с тобой, что, будучи свободными, мы на самом деле несвободны.

— На Луне есть городок, в котором живут сто восемнадцать человек, — сказал Стенелеос. — Они отправились туда для того, чтобы узнать все, что можно, о серой скалистой поверхности этого ночного светила. Они сделали это из любознательности, и намерения их были вполне искренними и благородными.

Мэддок, не веря своим ушам, уставился на него:

— На Луне? Нет… не может этого быть…

— За пять лет существования этого городка, — просто и прямо продолжал Стенелеос, — там произошло два убийства, четыре изнасилования, одиннадцать страшных драк и три самоубийства. Теперь у них есть полиция, в домах они держат оружие, и двери их домов крепко заперты на засовы.

— Им удалось взлететь так высоко… — пробормотал Мэддок. — На Луну. Боже мой… Они проделали весь этот путь…

Мэддок ссутулился, почувствовав вдруг неописуемую усталость.

— Они проделали весь этот путь только для того, чтобы устроить там точно такую же жизнь, как на Земле, которую они покинули.

Стенелеос словно произносил обвинительный акт человеческой свободе, но Мэддок уже не считал нужным отвечать. Вместо этого он еще раз спросил:

— В таком случае зачем ты помогаешь тем, кто спасает жизнь других? Для чего ты перенес Валентина в мое время, а меня в это? Для чего все это?

Глаза Стенелеоса снова удивленно округлились. Он, казалось, недоумевал, как можно спрашивать о таких очевидных вещах.

— Я делаю это потому, что должен делать.

— Это не ответ!

— Для меня это ответ. Для тебя же… — Стенелеос замолчал, и Мэддок впервые увидел, что тот с трудом подыскивает нужные слова. — Для тебя я могу дать такой ответ: я здесь для того, чтобы спасти твою жизнь. Я здесь для того, чтобы спасти жизнь Шарлин. Я должен спасти Марианну, Кристофера, Катю, Уорэлла, Куртиса, Рауля…

Он посмотрел на Мэддока, и тот был потрясен, увидев отчаяние в глазах мага.

— Им нет числа, — сказал Стенелеос. — Они обречены на смерть. И они умрут, если…

— Если что? — потребовал ответа Мэддок.

— Если не получат помощи. — С этими словами Стенелеос быстро шагнул к стене и начал поднимать руку.

— Нет! Подожди.

Мэддок почувствовал, что он знает ответ на все свои вопросы. Он почувствовал колебания Стенелеоса, когда тот чуть было не сказал полную правду. Вместо «люди умрут, если не получат помощи» должно было прозвучать «люди умрут, если я им не помогу». Стенелеос едва не выдал правду.

— Ты должен спасти их. Точнее, ты должен спасти нас. — Мэддок говорил очень быстро. — Все это очень хорошо. Но почему именно таким образом?

— Они не должны знать, что их спасают. Если узнают, то будут этому сопротивляться. Я не могу спасать вас иначе, как вопреки вашему желанию.

— Но…

— Я должен идти.

Как только он сказал это, Мэддок услышал возбужденные голоса его возвращающихся друзей. Скоро они будут здесь.

— Ну и что теперь? — спросил Мэддок. — Ты снова хочешь разорвать стены? Хочешь показать мне какое-нибудь новое секретное место позади нарисованной картины, которую я по наивности воспринимаю как действительность?

— Нет. Не я.

В следующее мгновение Стенелеос исчез. И тут же в комнату быстро вошла Марианна и подбежала к Мэддоку.

— Я рада, что вы еще здесь, — сказала она, слегка задыхаясь от быстрой ходьбы. — Пожалуйста, пойдемте. У нас немного времени.

За ней в комнату вошли Шарлин и Кристофер. С ними была еще одна женщина. Мэддок узнал ее, хотя никогда и не встречал прежде.

— Скаска! — воскликнул он и тут же закрыл ладонью рот.

Это, конечно, была не она. Лицо было то же, что и у той красивой смелой леди, которая полтора века назад храбро сражалась за свободу. Он узнал ее длинные, темные волосы и черные насмешливые глаза. Мало что изменилось в ее лице, так же как и в лицах ее друзей, и Мэддока не оставляло ощущение, что всех их, за исключением Шарлин, он знал раньше.

Только Шарлин была новой в этой компании. Только ей суждено будет снова встретиться со всеми ними.

— Это Катя Ракета, служащая русского посольства. — Марианна поспешно представила эту женщину и, к вящему удивлению Мэддока, почему-то не удосужилась представить его самого. Она оглянулась и быстро осмотрела комнату. — Пойдемте, — сказала она после этого и направилась к двери.

Мэддоку не оставалось ничего иного, как повиноваться. Он заметил, что Кристофер пропустил всех вперед, чтобы самому выйти последним.

Коридоры были широкие, высокие и, благодаря столь позднему часу, пустые. Марианна вела их странным маршрутом; спустившись по прямым и спиральным лестничным проходам, они прошли по длинному внутреннему мосту, который, по мнению ирландца, вообще не имел никакого смысла. Она поворачивала то налево, то направо, проходя через двери больших и маленьких комнат, совершенно сбив Мэддока с толку.

Одна очень высокая комната, похоже, была химической лабораторией, поскольку запахи в ней были не менее сильные, чем те, которые исходили от Уорэлла, хотя они были более здоровые и чистые, словно запах мыла. Следующая комната была заполнена гудящими ящиками и вспыхивающими огоньками. В одной из стен было квадратное окно, через которое был виден какой-то другой мир. Мэддок хотел остановиться и разглядеть получше, что там, в окне, но Марианна очень спешила.

Они прошли через очень холодную комнату, служившую моргом. В ней не было трупов, но Мэддок понял назначение узких, длинных ниш в стенах. В мавзолее такие ниши служили бы чем-то вроде могилы, и единственное, что осталось бы сделать, — это установить мраморные плиты и обеспечить покойников вечной тишиной. Здесь же это были места, где мертвые просто коротали время.

«Вы не можете бороться за жизнь, — сказал Стенелеос, — не привлекая для этой цели смерть».

Мэддок внутренне содрогнулся от этих слов и поспешил дальше, вслед за Марианной, Шарлин и Катей.

Наконец они подошли к глухой стене в конце длинного, слегка спускающегося вниз тун наш. Дальше идти было некуда.

— Зачем мы сюда пришли? — спросил Мэддок.

Марианна, обернувшись, слегка улыбнулась ему, потом снова обратилась лицом к стене. Она что-то нажала в своем чопе, и стена открылась. За открывшейся дверью была черная пустота, какая-то неосвещенная пещера, в которой эхом отражался звук медленно текущей воды.

Глава восемнадцатая

Никто не спешил войти в открывшуюся дверь, и Мэддока это, как ни странно, несколько успокоило. Ему уже порядком надоело быть единственным, кто не знаком с правилами игры. А сейчас, когда Катя и даже Шарлин встали как вкопанные на пороге тьмы, он почувствовал парадоксальное желание подтолкнуть их вперед. Улыбнувшись про себя, он слегка отступил назад, подальше от соблазна.

Марианна сделала шаг в темноту, но затем обернулась, чтобы кое-что объяснить:

— Мы должны спуститься по ступеням до самого низа, где вода будет нам по пояс. Направо глубина увеличивается, поэтому будем придерживаться левой стороны. У дальней стены будет лестница, по которой мы выберемся наружу.

Она коротко, успокаивающе улыбнулась, потом повернулась и исчезла в темноте. Звук ее шагов по металлической лестнице звонко отражался от бетона и воды.

Следующей пошла Катя, сохранявшая бесстрастное выражение лица, хотя едва заметная улыбка выдавала ее удовлетворенность приближающейся перспективой действия. Всю жизнь она любила приключения, и потайные туннели вызывали у нее щемящее детское чувство радости. Ремесло шпиона уже давно свелось к добыванию данных из памяти различных электронных устройств вместо старых методов, заключавшихся, образно говоря, в подслушивании у окна. Тем не менее Катя обожала подслушивать и нисколько не стыдилась этого.

Шарлин была менее оптимистична.

— Давайте-ка задержимся на секунду, — громко сказала она и резко остановилась.

Мэддок и Кристофер, следовавшие за ней, тоже вынуждены были остановиться. Шедшая впереди Катя обернулась и из темноты посмотрена на Шарлин.

— Что случилось? — спросила она совершенно спокойным голосом, как будто спускаться в темный, заполненный водой подвал было самым обычным делом.

— Куда мы идем? И зачем?

Катя слегка наклонила голову, как бы переоценивая пригодность Шарлин к тому, чем они собираются заняться.

— Вы — контрабандистка или нет?

— Нет.

— Ты — контрабандистка. — Мэддок коснулся ее локтя и подождал, пока Шарлин сердито обернется к нему.

Она презрительно посмотрела на него, но сдержалась и молча выслушала его слова.

— Шарлин, мы — контрабандисты в том смысле, что незаконно переправляем людей из одного места в другое. Ты и я. Мы оба видели, как опасно ждать и не действовать. Ты ведь имела короткий разговор с тем высоким, черным и волосатым парнем. Ты знаешь то, дорогая, о чем эти наши друзья только догадываются. Мы должны пойти и сделать это.

Шарлин упрямо скрестила на груди руки:

— Это заходит слишком далеко. Я люблю хорошую шутку, но, простите, когда я снова приступлю к своей работе над проектом электростанции на реке Огайо?

— А ты уверена, что в самом деле хочешь этого?

Проницательный вопрос Мэддока застал Шарлин врасплох. Впервые в жизни она честно спросила себя: чего, собственно, она хочет. Ей нравилась работа инженера-энергетика. Ее должность специалиста по чрезвычайным ситуациям давала возможность путешествовать и предоставляла массу интересных проблем, которые надо было быстро решать. Она даже любила, когда случалась какая-нибудь крупная неприятность, для устранения которой требовалась быстрая реакция. Она вспомнила несколько ночей, когда налетел ураган и гигантские столбы огня, вырывавшиеся из подстанций и энергоблоков, были длиннее и ярче молний. Там одновременно были и волнующая душу опасность, и работа, которую надо было сделать.

Ситуация, в которой она оказалась сейчас, была новой и волнующей. Она подразумевала владение совершенно новыми навыками, но в то же время требовала и уже имевшихся у Шарлин технических знаний.

Она также вынуждена была признать, что данная компания ей нравится. Катя и Марианна, каждая по-своему, были очень красивы, да и Кристофер привлекал ее своей загадочностью.

Более того, если она покинет их и вернется к своему проекту, то наверняка никогда не получит ответов на вопросы, назойливо вертящиеся в ее голове. Как Стенелеос Магус LXIV перенес Мэддока из прошлого в настоящее? Где находится та странная пещера, сотканная из паутины? И что это, черт возьми, все-таки была за мерзость, которая преследовала их в этой пещере?

Она должна все это узнать. Кроме того, она была не против того, чтобы нарушить некоторые законы, особенно правила генетического карантина. Как и многие другие, она чувствовала, что Атланта становится слишком уж придирчивой со своими постоянно пополняющимися списками «тенденций» и «предрасположенностей».

— Ладно, топай вперед, — сказала она Кате, добавив в голос немного рычания для эффекта.

Катя совершенно спокойно кивнула и начала спускаться вниз по ступеням, туда, где тихо бежала холодная вода. Улыбаясь, как дурачок, Мэддок спускался следом за Шарлин, довольный ее замешательством. Он, конечно, понимал, что нехорошо радоваться тому, что Шарлин не без его помощи вовлечена в полосу больших затруднений и неприятностей, но сейчас он старался об этом не думать. Кроме того, Мэддок знал, что девушка довольно скоро с лихвой отыграется на нем, и поэтому сейчас злорадствовал, пока еще имел такую возможность.

Кристофер замыкал процессию, остановившись у тяжелой двери, чтобы закрыть ее за собой. Дверь встала на место, издав неприятный скрежещущий звук, заполнивший подземелье и быстро стихший. Затем Кристофер начал спускаться в темноту.

* * *

Темнота и сырость оказались самой худшей частью одиссеи Мэддока. По мере спуска ступени становились все более скользкими и потому предательскими, что совсем ему не понравилось. Перила по обеим сторонам лестницы были сделаны из полированного холодного металла; за ними, казалось, ничего не было, кроме бездонной пустоты. Когда наконец его ноги коснулись воды, то грубый ледяной холод пронзил его от кончиков пальцев до колен. Он заставил себя сделать шаг вперед, ощущая, как ледяная вода поднимается от его щиколоток к коленям, потом к бедрам. С большим трудом дался ему следующий шаг, когда вода обожгла холодом его пах, потом она поднялась до пояса.

К счастью, больше вода не поднималась. Мэддок шел на звук небольших водоворотиков, создаваемых идущей перед ним Шарлин.

В один момент Кристофер сзади положил руку на его плечо, как бы поддерживая и успокаивая ирландца. С одной стороны, самолюбие Мэддока было уязвлено тем, что кто-то сомневается в его способности самостоятельно проделать весь этот путь. Но, с другой стороны, он был благодарен Кристоферу за это прикосновение. Никто не сказал ни слова, но в черной шахте стало чуть менее одиноко.

Дойдя до дальнего конца подземелья, группа заговорщиков натолкнулась на лестницу, точнее, на ряд вбитых глубоко в стену толстых железных скоб. Марианна полезла вверх; за ней, сохраняя необходимую дистанцию, последовали остальные. Мэддок подождал, пока Шарлин влезла на высоту своего собственного роста, затем тоже начал подниматься. Несколько раз ему, к большому неудовольствию, пришлось выдергивать пальцы из-под пяток Шарлин. Сверху на него капала вода с намокшей одежды лезущих впереди компаньонов; она громко стекала вниз, и этот звук звонким эхом разносился по подземелью.

Неожиданно вверху показался свет и стали видны бетонные перекрытия потолка. Свет шел из двери, которую открыла Марианна; это светило настоящее утреннее солнце.

Мэддок с удвоенной энергией вскарабкался вверх и, едва не наступая Шарлин на пятки, протиснулся в дверь. Балкон, на котором они очутились, едва вместил всю группу. Он был словно прилеплен, причем небезопасно, к высокой глухой стене. Вверху было громоздкое, высокое здание госпиталя; внизу — вымощенная темными плитами, идущая под уклон улица с желтой полосой в центре. Внизу, прямо под Мэддоком, улица была перегорожена; дальше за барьером она спускалась прямо в море.

Мэддок поднял взгляд вверх, и в течение некоторого времени ему казалось, что у него галлюцинации, настолько высокими были дома в этом городе и настолько ошеломляющую форму они имели. Вместо ожидаемых высоких домов и даже замков он увидел высоченные шпили и башни самых разных геометрических сочетаний; все они были чистые, гладкие и, надо признать, красивые. Их стены были сделаны словно из металла, отполированного до зеркального блеска. Прищурившись, Мэддок посмотрел на солнце, затем снова перевел взгляд на сказочные башни этого самого удивительного города. Он смотрел, восхищался и удивлялся.

— Пойдемте, — сказала Марианна и начала спускаться по лестнице к воротам, выходящим на улицу.

— Ты что, обнюхиваешь горизонт? — ухмыльнулась Шарлин.

— Почему они стоят в воде? — спросил Мэддок, с трудом оторвавшись от великолепного зрелища.

— Что ты имеешь в виду?

— Здания. Они словно стоят по колено в воде.

Шарлин ухмыльнулась, и Мэддок должен был признать, что эта ухмылка была точной копией его собственной.

— День будет жарким, Мэддок. Очень жарким.

— А они что, собрались купаться?

Она несколько грубовато рассмеялась:

— Льды западного антарктического шельфа растаяли. Земля интенсивно поглощает энергию, и ее температура повышается. Уровень воды в морях поднялся на девять с половиной метров. — Она не удержалась от соблазна подразнить Мэддока: — Это почти в шесть раз больше твоего роста.

Шарлин руками изобразила эту разницу.

Мэддок перенес эту небезобидную шутку стоически, воспринимая ее как цену за полученную информацию. Подъем воды на тридцать футов сильно обеспокоил его. Но Корк, единственный город, который он по-настоящему знал и любил, был расположен на крутой возвышенности. Пожалуй, он сильно не пострадал…

Транспорт у Марианны был уже готов: она реквизировала больничный служебный автомобиль, припаркованный в одном из переулков. Все компаньоны с разной степенью проворности влезли в него. Быстро переговорив о чем-то с Катей, Марианна выехала на улицу.

— А как насчет вертолета? — спросил Кристофер.

Марианна притормозила и некоторое время обдумывала его слова.

— Это увеличит степень неопределенности, — сказала она. — Кроме того, для тебя это увеличит степень риска. До сих пор ты в любой момент мог сказать, что ничего не знал.

— Марианна, я всегда был, есть и буду с тобой. — Он наклонился вперед через спинку сиденья и положил руку ей на плечо. — Я понимаю, что мне есть что терять. Они могут лишить меня работы, многих свобод и прав. Они могут отнять мой вертолет. — На мгновение его лицо помрачнело, затем он продолжил: — Нужно сказать, что у них будет причина сделать со мной все это. Но ты прячешь шестьдесят пять человек, у которых отняты права без всяких на то причин. Просто потому, что они родились. И все. Я не считаю этичным пользоваться всеми своими правами в стране, где кто-то лишен их совсем.

Марианна резко повернула к тротуару и остановилась. Слишком резко для Мэддока, который нашел данное средство передвижения еще более неуютным, чем трамвай.

— Хорошо, — вздохнула Марианна. — Дай мне подумать…

Она закусила губу и некоторое время отстраненно смотрела куда-то вдаль. Затем она приняла окончательное решение.

— Тебе придется вернуться назад снова через подвал. Люди, конечно, заметят, что ты промок, но персонал тебя хорошо знает. Переоденься в гардеробе Б-4. Поднимись по лестнице и ни в коем случае не пользуйся дверями.

— Я уже подумал, что попаду на крышу через световой люк, прямо из конференц-зала, — сказал Кристофер.

Марианна улыбнулась:

— Замечательная идея. — Она смотрела на него с серьезно-шутливым выражением лица. — Только смотри не сделай этого во время какой-нибудь конференции.

Мэддок поднял голову. Голос Марианны был точной копией голоса Софии. Им овладело чувство замешательства. Он почувствовал себя пойманным в какую-то западню. Его нервировал грубый шум мотора; давили узкие сиденья и низкая крыша. Западню эту расставила сама история. Кристофер был знаком ему очень хорошо; Катя была слишком похожа на Скаску. Только Шарлин была новой; Мэддок с трудом удерживался от того, чтобы в отчаянии и горе не ухватиться за ее руку.

— Где мы встретимся? — спросил Кристофер голосом давно умершего Темплетона.

Катя ответила; Мэддок прилагал большие усилия, чтобы найти в ее интонациях хоть что-нибудь, что делало бы ее именно Катей, а не просто тенью другой женщины. Она показывала рукой в сторону плавучего дома у причала нижней части залива. Кристофер сделал рефлекторное движение рукой к своему ремню, но, вспомнив, что чопа у него нег, огорченно посмотрел на нее.

— К сожалению, я не могу записать адрес в мой чоп, — вздохнул он.

— В таком случае я пойду с тобой, — заявила Катя. — Ты все равно обещал мне прогулку на вертолете. Обещай мне, что летать будем по-настоящему!

Кристофер улыбнулся, показав свои ровные белые зубы:

— Тебе когда-нибудь приходилось видеть, как вертолет делает кувырок?

Они спрыгнули с машины и пошли обратно вниз по дороге. Марианна несколько минут сидела и ждала, пока они скроются за углом.

Теперь она одна сидела впереди. Сейчас, когда в машине стало меньше народа, Мэддок и Шарлин позволили себе немного расслабиться.

— Мэддок, — начала Марианна, — простите меня за то, что втянула вас во все это.

— Вы здесь, пожалуй, ни при чем, — ответил он, удивившись ее словам.

Она помолчала и начала снова:

— Мне жаль, что позволила вам участвовать в операции. — Она очень серьезно посмотрела на него: — Думаю, что было бы неправильно с моей стороны отстранить вас от дела. Но если вы хотите отказаться и уйти, то я не буду препятствовать этому.

Некоторое время Мэддок обдумывал ответ.

— Я занимаюсь этим делом гораздо дольше вас с хронологической точки зрения. Но у вас есть кое-какие навыки, которых нет у меня.

Он еще немного подумал и вдруг заметил, что Шарлин внимательно смотрит на него.

«Она еще не совсем поверила, — понял Мэддок. — В глубине души ей хотелось бы, чтобы все это оказалось мистификацией. Стенелеос — это просто переодетый человек, а пещера из паутины и ее ползучий ужас созданы с помощью зеркал и прочих хитроумных приспособлений».

Ей придется идти дальше, в то время как он останется и будет искать свою дорогу жизни в этом странном мире поднимающихся морей и карманных секретарей. Она не собиралась бранить Стенелеоса за то, что втянута им в странную историю, хотя и имела на это право. Мэддок подумал, что и ему самому надо было бы дать хорошую взбучку этому сумасшедшему авантюристу, покрытому черным мехом.

Но нет, он сделал свой выбор. Шарлин тоже сделала свой.

— Я иду с вами, даже если мне придется ковылять сзади на двух ногах. По правде говоря, я не знаю, как движется эта повозка, и не умею управлять ею, но меня это не волнует. Может быть, если у нас будет время, вы обучите меня этому. Я предлагаю вам свою поддержку, и физическую, и духовную. Крутите свое колесо и везите нас, куда нужно.

Поездка оказалась самой труднопереносимой в его жизни. Когда Мэддок увидел за окнами автомобиля взлетающие и падающие склоны холмов, то понял, с какой бешеной скоростью они движутся, и довольно громко выругался. Затем он слегка осел в кресле, придвинулся как можно ближе к Шарлин и, скрипя зубами, отвернулся от окон, не осмеливаясь больше смотреть в них. Улицы были какими-то вертикальными, похожими скорее на крутые скалы, чем на нормальные дороги. Недавняя поездка в трамвае казалась теперь Мэддоку очень благопристойной и совершенно безопасной, не то что эта сумасшедшая гонка, от которой можно было рехнуться.

Вскоре, однако, эта пытка прекратилась и Марианна плавно остановила автомобиль. Они оказались на парковочной площадке на берегу небольшой бухточки, где покачивались на якоре громоздкие экскурсионные пароходы. Мэддок обнаружил, что он не может вылезти из машины. Шарлин, увидев, как он безуспешно возится с ручками и кнопками дверцы, бросила на него жалостливо-презрительный взгляд и вышла из машины со своей стороны. Мэддок со всей возможной быстротой перебрался по сиденью на ту же сторону и выбрался вслед за ней. Он понимал, что выглядит несколько несолидно в глазах женщин, но ничего не мог с этим поделать. Никогда еще земля не казалась ему такой надежной и твердой, как сейчас. Подобные ощущения он не испытывал даже после своих сногсшибательных путешествий во времени и под землей.

Мэддок стоял у дороги, плавно спускающейся прямо к воде. Солнце уже грело так, что становилось довольно неуютно. Волны периодично и мягко шлепали о берег и о борт стоящего на якоре недалеко от их автомобиля судна.

Это было довольно красивое судно, окрашенное в ослепительно белый цвет, с голубыми окаймляющими полосками и золотыми занавесками на иллюминаторах. На носовой и кормовой палубах были видны низкие легкие стулья под навесами. Крытое помещение представляло собой одну маленькую, узкую, аккуратную комнату.

Еле-еле слышный свист, тишайший из тихих звуков, раздался откуда-то сверху.

Мэддок тряхнул головой, полагая, что этот звук ему просто померещился. Щурясь от солнца, он посмотрел вверх. То, что он увидел, повергло Мэддока в очередной шок, от которых он, честно говоря, уже порядком устал. Это было какое-то хитроумное приспособление, бесформенное и взъерошенное, словно растрепанное летним ураганом гнездо аиста. Оно висело в воздухе на небольшой высоте, словно сломанный воздушный змей. В нем было что-то от дракона и от грузоподъемного крана. И только его ярко-золотистый цвет был, безусловно, очень красив. Он прямо-таки резал глаза в свете яркого утреннего солнца. Мэддоку с трудом удавалось скрыть свое удивление. Стенелеос говорил ему, что люди освоили луну, но он как-то не задумывался над тем, что они летали туда по воздуху. Машина с негромким низким жужжанием приближалась. Мэддок глядел на нее с уважением и благоговением, но без малейшего страха.

Наконец она села на гальку, вздымая вокруг себя клубы песка. Тут же из машины выскочили Кристофер и Катя, весело прыгая по песку и радостно смеясь. Только после того, как аппарат приземлился и его крылья начали замедлять свое вращение, звук, производимый им, становился все сильнее и сильнее, пока наконец неожиданно не установилась полная тишина.

В голове Мэддока вертелись вопросы. Для него было совершенно непереносимо не произнести: «Что это такое?» Эти слова уже появились где-то в начале его горла, но ему удалось проглотить их при помощи быстрого глотательного движения. «Это обычное судно, — сказал он себе. — Всего-навсего пароход, который может плавать в воздухе».

Шарлин, как всегда, перешла в наступление.

— Какого черта вы сюда приперлись? — выкрикнула она, агрессивно шагнув навстречу Кристоферу. — Считайте, что вы привели сюда весь белый свет! Вам же нужно было, наоборот, отвести от нас возможных преследователей!

Кристофер скрестил руки:

— Думаю, мы так и сделали.

Указывая дрожащей от гнева рукой на вертолет, Шарлин еще больше повысила голос:

— А это что? Кто может его не заметить? С таким же успехом вы могли бы запустить межконтинентальную ракету с боеголовкой! Каждый наблюдатель во всех шести временных зонах знает, где вы теперь находитесь!

Кристофер в свою очередь весьма агрессивно шагнул навстречу Шарлин так, что они едва не уперлись лбами друг в друга. Голос тем не менее у него был тихий, успокаивающий, и в глазах его также не было особого волнения.

— Как? Каким образом они узнают?

— Они просто отследят вас, — проскрежетала она зубами.

— Попробуйте! — Кристофер сделал шаг назад. — Попробуйте. У вас-то еще остался чоп. Вот вам вертолет. Узнайте что-нибудь про него.

В руках у Шарлин мгновенно оказался чоп. Она нетерпеливо, как бы нехотя, потыкала кнопки, но информация, поступившая от прибора, явно не удовлетворила ее. После повторной процедуры результат был тот же. После третьего раза она подняла голову и посмотрела на вертолет, как бы желая убедиться, что это не мираж.

Она опустила чоп и недоверчиво взглянула на Кристофера, как бы подозревая его в мошенничестве.

— Мой чоп не выдает данных.

Кристофер ухмыльнулся: подошел к летательному аппарату и ласково похлопал его рукой.

— Это мой «Сники Пит». Никакими радарами вы его не обнаружите.

Шарлин выдавила из себя некое подобие улыбки:

— Вас, наверное, очень любят в Управлении по контролю за воздушным пространством.

— У нас есть договоренность. Я всегда держу свои опознавательные маячки включенными.

Шарлин снова начала сердиться:

— Они что, и сейчас включены?

Кристофер пожал плечами:

— Я нарушил соглашение.

Стало понятно, кто одержал верх в их споре. Шарлин была сильно возбуждена, но у нее хватило ума не лезть больше в бутылку. Если бы речь шла об энергии, а не о летательных аппаратах, то, несомненно, верх был бы ее. Узкая специализация имеет, как видно, и положительные, и отрицательные стороны.

— Машина довольно тихая, — признала она.

— И между прочим, здорово защищена от перегрева, — гордо добавил Кристофер.

Шарлин подошла к вертолету, чтобы получше рассмотреть его.

— Очень любопытно расположены теплоотводные трубки.

Охлаждение двигателя — это уже было связано с понятием «энергия» и не могло не заинтересовать ее.

— Как вам удалось стать владельцем военного вертолета?

— Это ТСВ-911 — «Койот». Вот здесь и здесь были установлены орудия. Всего было выпущено только тридцать пять таких машин.

Шарлин внимательно слушала его.

— Ну, а это, — закончил он, — тридцать шестой.

Подошла Катя и отвела их от машины.

— Два разбились, — сказала она, держа их обоих под руку.

Вместе со следовавшими за ними Мэддоком и Марианной они по короткой сходне взошли на борт судна.

— Два были проданы Турции, а затем перепроданы Японии. Еще один был украден и вывезен в Китай, где потом пришел в негодность.

Шарлин поочередно смотрела то на нее, то на Кристофера. Катя улыбнулась и закончила:

— Из этих трех машин в основном и собрана та, которую вы видели перед собой. Недостающие детали поступили из Гонконга. Кристофер практически в одиночку собрал этот вертолет.

На борту плавучего дома было прохладно и сухо. Судно легко покачивалось на воде; его канаты поскрипывали, и звук волн, бьющихся о корпус, был похож на пошлепывание ладошек друг об друга.

— Что же мы сейчас собираемся делать? — пожелал узнать Мэддок.

Марианна осмотрела его сверху донизу, обратив внимание на грязную, потрепанную одежду и засаленные волосы.

— Вы, например, примете душ.

Мэддок косо посмотрел на нее:

— А потом?

— А потом мы все идем спать, — ответила Марианна.

* * *

Душ был для него спасением. Он даже и подумать не мог о внутреннем водопроводе, о горячей воде на борту судна, так же как и о сушилке для волос и кожном бальзаме. Он уже охотно простил этому веку все его недостатки. Комфорт, теплый комфорт, благословенный комфорт; к тому моменту, когда Мэддока уговорили выйти из душа, он уже чувствовал себя совершенно умиротворенным человеком.

Кровать была только одна. Ее предоставили ему и Шарлин, как почетным гостям плавучего дома. Некоторое время они устраивались поудобнее, двигая одеяла туда-сюда и переворачиваясь с боку на бок.

Мэддок посмотрел на лицо лежащей рядом Шарлин. Душ и ей явно пошел на пользу. Ее лицо было свежим и нежно-розовым, золотистые волосы горели, словно огонь, даже в затемненной комнате. Сейчас, когда она успокоилась и приготовилась ко сну, сердитые линии, столь характерные для ее лица, практически сгладились. Мэддок смотрел и любовался ею.

Потом он приподнял голову и осторожно поцеловал ее в щеку. Последовавшей за этим вспышки гнева он уже почти не слышал, мгновенно погрузившись в волшебную страну сна и блаженно улыбаясь.

Глава девятнадцатая

Уорэлл Уилтон, наклонившись, смотрел на украденный чоп, который он держал в руках; его лицо было освещено холодным светом цифр и букв, появившихся на экране. Потом его губы медленно растянулись в недоброй улыбке. Ему понравилось то, что он увидел. Это наполнило его жалкое, жаждущее отмщения сердце чувством горького облегчения. Это было все, что он мог себе позволить: чувство облегчения. Оно заменяло собой истинное освобождение.

Его жилище было каким-то застывшим и монотонным. Комнаты были настолько темными, холодными и суровыми, насколько он мог их такими сделать. Все его пожитки были беспорядочно разбросаны по полу. Полки были совершенно пустыми, что еще больше усиливало мрачный эффект. Вовсю гремела музыка, наполняя комнату резкими вяжущими звуками, исходившими из включенного на полную мощность магнитофона. Из его трубок струился гнетущий ядовитый дым, словно облако, висевшее у потолка.

Свет и обогревательные батареи были включены. Комната была чистой и сухой. Здесь он ничего не мог поделать, но его ущербный, ненавидящий эмоциональный настрой отражался где только можно. Стены были надежно защищены от вандализма, но звуки и запахи были в его распоряжении. И единственное, что они символизировали, — это непрекращающуюся злость.

Ему не было дозволено иметь чоп. Но обращаться с ними было просто. Чоп, который он похитил у слюнтяя в больнице и теперь держал в руках, казалось, был прямо-таки озабочен тем, чтобы его бывшему владельцу было предъявлено обвинение. Уорэлл почти уткнулся носом в экран прибора и жадно читал.

Большую часть из прочитанного он не понимал, но кое-что понял очень хорошо. И того, что он понял, было вполне достаточно.

Еще больше раздвинув в злобной ухмылке рот, он использовал чоп — ворованный чоп — для того, чтобы сделать звонок. Ему это тем более нравилось, что не нужно было платить за этот звонок. «В воровстве есть много хороших сторон», — подумал он.

— Отдаление нейтрализации заразных болезней, — ответил телеробот, изображение которого тут же появилось на экране. — Скажите, в чем вы нуждаетесь.

— Есть несколько интересных для вас имен, — сказал Уорэлл хриплым голосом.

Он совсем близко придвинул лицо к крошечному объективу телекамеры, чтобы на другом конце оценили всю степень серьезности его злобных намерений.

— У меня их целый список. Генетические отказники, которые собираются скрыться. Где-то в районе Больших болот. Вас это интересует?

Его магнитофон продолжал громко и равномерно отбивать примитивные, как две капли воды похожие друг на друга обрубленные ритмы. Дым потихоньку начал рассеиваться, и Уорэлл сделал новую затяжку, выпустив очередную порцию ядовитых колец, пахнущих смесью каких-то специй и освежающего одеколона. Он глубоко вдохнул в себя этот дым и слегка расслабился. Искусством пользоваться своими трубками он овладел в совершенстве.

— Служба генетической безопасности Сан-Франциско, — раздался мужской голос.

Внимание Уорэлла, которое он уже концентрировал с некоторым трудом, переключилось на чоп. Сейчас он, похоже, говорил с живым человеком, если, конечно, это не была анимация более высокого качества, чем предыдущая. Стандартная ухмылка вернулась на его лицо.

— У меня есть несколько имен, приятель. Хочешь их узнать?

Человек на экране слегка нахмурил брови и внимательно всматривался в Уорэлла, явно настороженный его позой и манерой разговаривать.

— Мы всегда рады получить любую информацию. Ваша анонимность гарантируется…

— Что я буду за это иметь?

Лицо человека на экране стало несколько более жестким.

— Какого рода информацию вы хотите продать нам?

— Имена.

— Имена нарушителей закона?

— Да.

— Согласно директиве, я могу предложить вам сумму, положенную за информацию о готовящемся нарушении закона. Ваша анонимность гарантируется. Договор сейчас же вступает в силу.

Уорэлл наморщил лоб. Он предполагал поторговаться подольше и явно не ожидал, что ставки будут сделаны так быстро. Он понял, что несколько поторопился с информацией о Больших болотах.

Теперь он уже ничего не мог изменить. С этого момента, согласно закону, он нес личную ответственность за правдивость своего свидетельства.

— Ладно, будь по-твоему. У меня здесь есть чоп. В нем полно имен и много чего еще. Покупки. Кредитные связи. Истории. Мне кажется, что здесь масса разных незаконных вещей. Так что, — он гнусно ухмыльнулся, — я выполняю свой гражданский долг. Тебе это нужно?

— Как этот чоп оказался у вас?

— Я отказываюсь отвечать.

— Оставайтесь на месте.

Разговор на этом закончился. Уорэлл некоторое время развлекался тем, что подсчитывал сумму, в которую обошелся этот вызов. По количеству информации разговор был тривиальным. Даже в простейшем из чопов поместился бы миллион таких разговоров, и счетчик, возможно, даже и не зарегистрировал бы его. Но система оценивала не длительность собеседований, а сам факт вызова. К тому же разговор состоялся по дважды трансконтинентальной линии, что при прочих обстоятельствах обошлось бы Уорэллу в кругленькую сумму.

Прошло буквально несколько минут, и дверь комнаты открылась. В нее вошел мужчина, но не тот, с которым разговаривал Уорэлл. Если бы не слегка коричневый оттенок его коротких и гладких волос, то этого человека смело можно было бы назвать блондином. У него была военная выправка и деловое выражение лица. Настороженно оглядывая комнату, мужчина держал руки в карманах своего пиджака, по-видимому, готовый в любой момент нажать кнопку экстренного вызова на своем чопе.

Уорэлл мгновенно возненавидел этого пришельца в полувоенной форме.

— Кто вы, черт возьми, такой?

— Я хирург-инспектор Куртис Фалько из Службы генетической безопасности Сан-Франциско. Мы входим в состав Отделения нейтрализации заразных болезней в Атланте.

Он уже сотни раз слово в слово повторял эти слова, дававшие ему значительные полномочия и власть, включая право на обыск, арест и задержание.

— Мой журнал для протоколов открыт на запись.

Все, что они оба скажут, начиная с этого момента, будет записано и воспроизведено в суде, если таковой состоится. Ухмылка на лице Уорэлла стала слегка нездоровой. Слишком велик был соблазн сказать им всем, что он о них думает. У него сейчас была возможность высказать всем — судьям, инспекторам и всей остальной своре лжецов — как он их ненавидит.

Однако в силу каких-то причин он отказался от этого представления.

— Вот, — сказал он. — В этом списке шестьдесят пять имен. И многое другое. Все это выглядит подозрительным.

Он поднял голову и встретился с внимательным взглядом Куртиса.

— Думаю, что все это могло бы заинтересовать вас. — почти заискивающе закончил Уорэлл.

— Положите его на пол, — приказал Куртис.

Уорэлл исполнил приказ и отступил на шаг назад, как будто лежащий на полу чоп мог взорваться. Куртис вынул свой чоп и, настроив его соответствующим образом, стал переписывать нужные ему данные из чопа Кристофера.

Уорэлл с завистью смотрел на оба прибора. Многое было доступно человеку, которому разрешалось иметь чоп. И слишком многое запрещалось тем, кто такого разрешения не имел. Чопы открывали двери. Они значительно повышали гражданский статус. Они давали гарантию безопасности.

Лежащий на полу круглый, черный, блестящий и гладкий, словно отполированный речным потоком камень, чоп представлял для Уорэлла больший соблазн, чем ему хотелось признать. Благодаря точно такому же прибору в руках Куртиса, от него исходило ощущение уверенности и силы, которых на самом деле, как убеждал себя Уорэлл, у этого человека не было.

— Кое-что здесь, действительно, незаконно, — сказал Куртис, неотрывно глядя на Уорэлла. — Как у вас оказался этот прибор?

— Я взял его у преступника, который им владел.

— Как вы узнали, что он преступник?

— Это было очевидно! — Уорэлл развел руками, и хотя его лицо было спокойно, мысли в его голове довольно сильно путались.

— Каким образом вы взяли прибор у владельца?

«Это было несложно, — подумал Уорэлл. — Так же легко, как этому животному Мэддоку выхватить мои трубки».

— Отказываюсь отвечать.

— Мой журнал закрыт. — Куртис посмотрел на Уорэлла и улыбнулся, но чисто формально, неискренне. — Мистер Уилтон, я могу предъявить вам обвинение в нападении на человека, воровстве, незаконном потреблении наркотических веществ, незаконном хранении медицинского аппликатора и еще в полдюжине уголовно наказуемых деяний. За одно только вторжение в частную жизнь другого гражданина и разглашение его личных секретов вас могут сослать в Неваду лет на восемь. Вы хотите сказать мне правду или предпочитаете получить прекрасный черный загар?

— Отказываюсь отвечать.

Куртис сделал рукой пренебрежительный жест и начал шагать взад и вперед по комнате. Наконец он остановился у окна с треснувшим стеклом, поднял жалюзи и выглянул на улицу.

— Мой журнал закрыт, сынок. Запись больше не ведется. Но мои вопросы обладают законной силой. Это твой последний шанс. Тебе ведь никогда раньше не предоставляли последний шанс. И никогда не предоставят. Меня всегда изумляет, когда люди не понимают таких простых вещей. — Он повернулся к Уорэллу. Жалюзи с шумом упали на место. — Твой последний шанс.

— А что… — Уорэлл поднял голову и тоже посмотрел на Куртиса. — А что, если это правда? Что, если я действительно выследил этого человека? Что тогда?

— Он погиб? Или ранен?

— Этот парень… — Уорэлл облизнул пересохшие губы, — получил кое-что в нос. Но в общем-то, когда я ушел, он был в порядке.

Куртис кивнул:

— Больше ничего не хочешь сказать?

— Я был заведен. У них там была маленькая обезьяна-человечек, который все время хотел слямзить мои трубки. Он говорил странные вещи, а в конце пытался ударить меня.

— И ты решил отравить кого-то другого? Случайное возмездие?

— Жизнь вообще случайна, — выдал философскую сентенцию Уорэлл.

— Послушайте, мистер Уилтон. — Уорэлл удивленно посмотрел на него. — Мой журнал снова открыт на запись.

После этих слов Куртис сделал длинную паузу и спокойно, холодно и оценивающе разглядывал Уорэлла. Парень, безусловно, мнил себя угрозой для общества. Он добивался свободы анархиста и социопата. Куртис обратил внимание на ярко-розовые шрамы, видневшиеся из-под шляпы Уорэлла. Заметил он и скрытую ярость в глазах юноши. Он видел ненависть, но видел также и реальный объект этой ненависти.

— К вам никаких претензий, Уорэлл. Вам полагается вознаграждение за сообщение о преступлении. Ожидайте чек на сумму девятьсот новых долларов. Весомая добавка к вашему бюджету, не правда ли?

— Да.

— Держитесь за вашу ненависть, юноша. Она сохраняет вас как личность. Это хорошо. Только советую вам выучиться еще чему-нибудь, кроме умения ненавидеть. — Он кивнул головой: — Вы все сделали правильно. — Потом он наклонился и поднял сворованный у Кристофера чоп. — Это я заберу с собой.

Уорэлл не препятствовал Куртису. Он даже не выпустил вслед пару клубов дыма, поскольку был совершенно уверен, что его посетитель никак не отреагирует на это. Возможно, Куртис Фалько, сотрудник Службы генетической безопасности, даже ничего и не почуял. А может быть, просто привык ко всему этому.

Уорэлл Уилтон лежал на полу и думал о девяти сотнях долларов.

* * *

Куртис стоял и ждал лифт, который лязгал и клацал в узкой обшарпанной шахте. Именно в таких полуночлежках обычно и предпочитают жить психи типа Уорэлла. Дом дурно пахнул, и не столько дымом и прогорклым запахом давно не мывшихся людей, сколько поселившимися здесь отчаянием и презрением. Здесь жила колония людей, отказавшихся от общества. Они были прямой противоположностью генетическим отказникам, которые, наоборот, жаждали воспользоваться правами и возможностями, предоставляемыми цивилизацией, и которым в этих правах было отказано.

«Пусть живут как хотят», — подумал угрюмо Куртис, втискиваясь в не желавшие открываться двери лифта.

* * *

Куртис сравнивал свою работу с игрой в шахматы против соперника, который, проигрывая, переворачивает доску с фигурами. Начальная стадия его исследований представляла собой чисто интеллектуальные упражнения. Надо было просеять через сито массу статистических данных, сделать соответствующие предположения и собрать необходимые свидетельства. Все казалось ясным и несложным. И вдруг, словно взорвавшись, все меняется. Те, кого он преследовал, в отчаянии пытались изменить правила игры. Они пытались либо скрыться, либо подкупить каких-либо мелких чиновников, либо, в самых крайних случаях, прибегали к насилию. Именно так он потерял двух помощников, которые были убиты в отчаянной схватке. Два человека, которых он знал, доверял им и по-своему любил, погибли только потому, что его противники не умели достойно проигрывать. Потерял он также одного из инспекторов. Не всегда все сводилось к столь печальному концу, но иногда, и даже слишком часто, финал был неприятным.

Воздух на улице был уже горячий, словно в доменной печи. Морская вода испарялась, и влага усиленно конденсировалась в воздухе. Липкий пот выступил на его лице и руках. Но Куртиса это не смущало. Он вынул из кармана отражающий капюшон и надел его; потом он вытянул из рукавов защитные манжеты и прикрыл запястья и ладони. Свернув за угол, он сел в почти пустой трамвай; минут через десять он сошел и заглянул в кафе «Сладкоежка». Там было темно и прохладно. Он заказал мороженое и бокал шипучего прохладительного напитка. Попробовав мороженое, он счастливо, по-детски улыбнулся и приступил к работе.

Куртис внимательно посмотрел на чоп, который был у него в руках. В течение всего времени существования полиции сыщики, глядя на какую-нибудь улику или оружие, мечтали: «Если бы только эта вещь могла заговорить, какую бы историю она рассказала?» В данном случае эта мечта осуществилась.

Он положил свой чоп рядом с конфискованным. Они были очень похожи. Его собственный чоп был сделан компанией «Реактикон», принадлежащей ВВС США, которым все еще принадлежало большинство орбитальных спутников, а следовательно, и каналы связи. Второй чоп был выпущен в «Хальсион Компьютер Компани» и представлял собой так называемую «модель J», несколько более тяжеловатую и менее удобную в обращении. Было видно, что он постоянно находился в употреблении и осуществлял несколько десятков различных операций. Вдобавок чоп явно нуждался в подзарядке.

Куртис улыбнулся. Как и в прежние дни, неживой объект мог заговорить, если только у того, в чьих руках он был, хватало ума выслушать. Несомненно, Куртис мог бы сделать массу умозаключений и выводов, касающихся прежнего владельца чопа, из одних только чисто физических исследований. Многое мог сказать, например, анализ ворсинок ткани и пыли на футляре прибора. Но сейчас Куртис был настроен на более прямой путь расследования.

Он использовал свое право инспектора Службы генетической безопасности срывать «электронные пломбы» с подозрительных чопов и считывать информацию, которую они содержали. С помощью своего чопа ему это удалось на удивление легко; бывший владелец не особенно заботился о засекречивании информации; все входы и порты были открыты.

Куртис действовал осторожно, стараясь случайно не повредить записи. Информация, содержащаяся в чопе, была обширной и детальной, но в большей своей части не представляла для инспектора интереса с точки зрения цели его расследования. Он должен был признать, что молодой человек, владевший чопом, жил интересной жизнью. Он купил по частям и собрал вертолет, на котором много и с удовольствием летал; он участвовал в спасательных работах после сильного землетрясения в Мексике; побывал на Западной Кубе после происшедшей там революции и участвовал в подводных работах по исследованию ушедших под воду прибрежных городов.

Куртис быстро просматривал записи и все более удивлялся этому молодому человеку, Кристоферу Аллену Томпсону. Весьма интеллектуальный и имевший множество различных допусков и разрешений, он оказался достаточно умен, чтобы не тратить свои способности и возможности на тривиальное прожигание жизни, а предпочел следовать путем морали, как он ее понимал.

Инспектор решил просмотреть более глубокий по засекреченности слой информации. Он легко обошел несколько паролей. Кодирующие схемы стоили дорого; декодирующие алгоритмы — еще дороже, но Куртиса, можно сказать, оплачивала вся озабоченная своим здоровьем Америка. Он растаптывал все хлипкие баррикады, возведенные Кристофером, почти не замечая их присутствия, и находил все больше информации, все больше различных свидетельств.

Он добрался до Марианны. Марианна Кронстадт Кайзер — эксперт в области генетики, особенно в той ее части, которая изучает скрытые наклонности человека. Куртис обнаружил информацию, указывающую на связь этой женщины с несколькими известными случаями незаконной переправки людей. Сотни, возможно, и тысячи людей были, фигурально выражаясь, выкрадены из карантинного статуса и контрабандным путем внедрены обратно в обычную жизнь в качестве полноправных граждан.

Здесь Куртис остановился. У нее не могло быть достаточно опыта и знаний в области информационных систем, без которых невозможно было бы осуществить столь массовый исход. Он неторопливо сделал несколько глотков, давая возможность напитку охладить свое горло, затем принялся за полурастаявшее мороженое. Оно практически не содержало калорий, но от этого нисколько не потеряло во вкусе; Куртис заказал еще порцию.

Кристофер с его вертолетом, вне всяких сомнений, осуществлял непосредственные перевозки людей. Возглавляла же все мероприятие Марианна. Именно вокруг нее сплотилась эта небольшая группа контрабандистов. Но Куртис понимал, что для полноты картины ему недостает какого-то очень важного звена.

Кто перекомпилировал файлы? Он склонился над двумя чопами, глубоко озадаченный этим вопросом. Марианна была медицинской сестрой, Кристофер — пилот, но из всех просмотренных Куртисом файлов неявно следовало, что есть кто-то еще. Кто-то умудрился изъять свое имя буквально из всех списков. Этот кто-то сделал все, чтобы стать невидимым.

Чуть ли не до самого вечера Куртис безотрывно старался отыскать недостающее действующее лицо. Он даже связался со специальным хранилищем, куда регулярно в целях спасения должна была сбрасываться вся память всех чопов. Но его противник и здесь оказался хитрее. Из копий также напрочь исчезла вся информация, связанная с этим таинственным третьим лицом. Куртис вздохнул. Стирание какой-либо информации из памяти чопов уже само по себе было серьезным преступлением… но как поймать человека, который, стерев все свои данные, как бы вовсе и не существовал более? Он вздохнул еще раз, не будучи уверенным, что его противник от интеллектуальной игры не перешел к серьезным практическим действиям.

Глава двадцатая

Мэддок проснулся внезапно, будто вовсе и не засыпал. Он чувствовал себя совершенно дезориентированным; он не мог понять, который сейчас час, не говоря уже о годе. После всех его недавних путешествий и невзгод уютная и комфортная кровать, в которой он расположился, озадачила его больше, чем если бы он обнаружил себя лежащим в сточной канаве. Дыхание застряло у Мэддока в горле, и грудная клетка заболела от непроизвольной серии острых коротких спазмов.

Наконец его широко открытые глаза начали что-то различать в темноте. Он увидел слабый сумеречный свет, проникающий через щели в шторах; Мэддок безошибочно определил, что дело клонится к вечеру. Он вновь ощутил мягкость и уют кровати и все вспомнил. Лежа на спине в тускло освещенной комнате, он собирал в единое целое рассыпанные кубики последних впечатлений.

Кровать, комната, судно. Сама идея плавучего дома не казалась ему очень уж смешной, но все же он не мог удержаться от широкой и довольно глупой улыбки при мысли об этом. Затем он снова стал серьезным. Если вода в морях поднимается, то не следует ли из этого, что все города на земле окажутся затопленными и человечество будет жить в подобных плавучих домах? Мысли Мэддока вырвались за пределы комнаты: дверь была слева от него, берег там, куда указывали его ноги. Следовательно, за его головой была вода, но ведь это всего-навсего достаточно удаленный от моря залив. Огромное соленое море было впереди. Север был справа.

Внизу, под ним, и еще ниже, под заросшим водорослями дном моря, находились потаенные уголки земли. Там были пещеры, в которых бесформенные голодные чудовища, созданные из тени и страха, плели свою паутину и вынюхивали жертву. Еще дальше, под самыми глубокими безднами, старательно и упорно титан-кузнец делал свою работу, стоя у огромного раскаленного горна.

Остатки сна улетучились при мысли о мирах, находящихся далеко в глубинах земли. Хотя в комнате было тепло, Мэддок содрогнулся от страха. Одного этого промелькнувшего мимолетом воспоминания было достаточно, чтобы раз и навсегда прогнать все мысли о сне. В самом сердце Земли огромный гном с огромной головой снова и снова колотил молотом по наковальне, которая была больше, чем вся его родная Ирландия. Мэддоку казалось, что он слышит эхо этих сокрушающих ударов.

Он не мог пошевелиться. Он не смел пошевелиться. Когда Мэддок впервые увидел кузнеца, тот время от времени подозрительно посматривал наверх, окидывая взглядом потолок своей громадной кузницы. Вполне возможно, что и сейчас он напряженно высматривал вверху, на поверхности земли, человека, которому довелось увидеть его пылающие, ревниво охраняемые печи. Вот-вот удары молота прекратятся, гном протянет свою длинную руку наверх и…

До ушей Мэддока долетел звук — звук воды, шлепающей о борта их судна. Может быть, это Стенелеос окунал украденные души в морскую воду, чтобы охладить их? Мэддок, не шевеля телом, повернул голову влево — туда, откуда раздавался этот звук. Все, что он увидел, — это спящую рядом Шарлин.

И тут же его паническое состояние души исчезло. Шарлин. Шарлин Риччи. Ее сила и уверенность в себе были заразительны. Рядом с ней Мэддок чувствовал себя гораздо сильнее.

Рядом с ней в постели возникали и другие, менее платонические мысли, но он ограничился только кратковременной игрой воображения, соответствующей этим мыслям. Он, впрочем, еще раз посмотрел на девушку и почувствовал некоторое смятение в своем мозгу.

Она была очень приятна на внешность. В тусклом ровном свете сумерек, превратившем цвет ее волос в серый, он видел черты ее губ и подбородка. Ее нос был гордо, почти надменно поднят вверх даже теперь, когда она спала. Из всего ее лица наиболее мирными выглядели неподвижные, безмятежно закрытые веки.

Ее нельзя было назвать красавицей, по крайней мере, в том смысле, как их представлял себе Мэддок. Она была слишком энергичной, слишком сердитой. Но зато она не была тощей, страшной и колкой, как его хозяйка там, в далекой Ирландии. Шарлин была сильной, очень сильной женщиной. Это его немного пугало… но, с другой стороны, это был своеобразный вызов, и Мэддок в силу своего характера не мог этот вызов не принять.

Неожиданно он почувствовал, что в комнате есть еще пара глаз. Мэддок увидел их; увидел, как они смотрят на него. Он физически ощутил пристальность направленного на него взгляда и почувствовал себя будто пришпиленным к кровати.

Наконец он узнал Катю и почувствовал смущение от своего испуга. Это она смотрела на него и улыбалась. Мэддок в замешательстве прикусил губу.

В наступающей темноте он увидел, как Катя встала, вместо одежды обернув вокруг себя одеяло. Она, оказывается, спала на полу, пока Мэддок наслаждался сладким комфортом кровати. От стыда он покраснел как рак.

Он неуклюже соскользнул с кровати и стал шарить вокруг себя в поисках одежды. Катя с саркастическим взглядом бросила ему в руки брюки и рубашку. Прыгая на одной ноге и изо всех сил стараясь не шуметь, Мэддок проследовал за ней через маленькую комнату к двери, выходящей на носовую палубу.

Залив одновременно и спал, и бодрствовал: небольшие волны лениво плескались у борта судна, в то же время большие и малые, быстро движущиеся и неподвижные огни светились на берегу и в воде. Где-то звонил колокольчик, откуда-то слышались звуки сирены. Преодолевая водную преграду, звуки ослабевали и казались доносящимися откуда-то издалека.

Катя, одетая в просторные брюки и рубашку, задумчиво смотрела на Мэддока. Тот в свою очередь был совершенно шокирован тем, что она, не смущаясь, носила мужскую одежду; сама мысль о женщине в брюках никак не умещалась в его голове. Но он умел учиться и привыкать. В эти отдаленные времена и в этой далекой стране он был только гостем.

Она словно прочитала его мысли.

— Я не желаю верить, что вы из прошлого. — В ее словах не было враждебности, она просто излагала ему результат своих размышлений, не давая повода для обиды. — Я не желаю верить, что можно вот так запросто попасть из одного века в другой.

Пожалуй, впервые в жизни Мэддок не мог подобрать слова для ответа. Он не понимал ее, а ведь до сих пор понять женщину было для него так же легко, как дышать.

Наконец он неуверенно произнес:

— Я сам не хочу этому верить.

Она утвердительно кивнула головой и, опершись на поручни, устремила взгляд в сторону залива.

— Здесь все по-другому, не так, как на моей родине. Санкт-Петербург — или он вам больше известен как Ленинград? Нет. Я совершенно забыла. Это случилось гораздо позже.

Слова были просты и понятны, но произносила она их со странной торжественной интонацией.

— Как долго вы наблюдали за мной в темноте? — спросил он, хотя это было вовсе не то, что его очень уж интересовало.

— Я видела, что вам немного не по себе.

Мэддок оценил ее деликатность. На самом деле она, разумеется, видела, как его, потного и с вытаращенными глазами, охватила жуткая паника.

— У меня немного перепутались дни и ночи, — признался он. — Я еще совершенно не чувствую времени суток: путаю утро с вечером.

Катя едва заметно улыбнулась. Хотя взгляд ее был устремлен вдаль, Мэддок был уверен, что она на самом деле довольно внимательно наблюдает за ним. Неожиданно он понял, почему.

— Вы, наверное, думаете, что я сумасшедший и непонятно как и зачем здесь оказался.

Он сделал шаг вперед и, облокотившись одной рукой о поручни, оказался с ней лицом к лицу. Катя, повернув вполоборота голову, внимательно слушала его.

— И должен вам признаться, весь этот день и вечер я сам думаю: не свихнулся ли я. Этот мир мне совершенно непонятен. Поднимающаяся вода, карманные молнии, железные летающие драконы, в которых помещаются два человека, повозки и фургоны без лошадей… Сказать по правде, я немного растерялся. — Он повернулся в сторону воды и стал смотреть в том же направлении, что и Катя. — Вы все время оцениваете меня, — продолжил он. — Вы размышляете, на что я гожусь. Скорее всего, чтобы уберечь меня от неприятностей, вы хотите дать мне какую- нибудь второстепенную работу, пока сами будете выполнять основную. Должен признать, что какая-то частичка моего сознания с удовольствием ухватилась бы за эту возможность. Остаться здесь в безопасности и, любуясь собой, гордо исполнять пустую, никому не нужную обязанность и, ухмыляясь, ждать, пока все будет кем-то сделано. Звуки войны слышны по другую сторону лагеря, а я стою здесь на часах и якобы не имею права покинуть свой пост. Почетно. Безопасно. Трусливо. Очень прошу вас освободить меня от бесчестия выполнять подобные обязанности.

Он повернулся к ней и умоляюще продолжил:

— Если я вам не нужен, то лучше скажите об этом прямо и совсем отстраните от дела. Если это не так, то возьмите меня с собой равноправным компаньоном. Мне бы хотелось пойти с вами и еще раз проверить, на что я гожусь. Я уже был в подобном деле, где, скажу вам, не обошлось без крови. Так что я немного разбираюсь в вопросах контрабанды людей. Кроме того, я постепенно прихожу к мысли о том, что спасать людей от смерти, давая им жизнь, и спасать их от рабства, давая свободу, — в сущности, почти одно и то же.

Катя ждала продолжения и молчала. Мэддок тоже молча облокотился на перила обеими руками. Его ладони были над водой, и пальцы почувствовали, как воображаемая рыба бьется на крючке, привязанном к концу воображаемой удочки. Ему уже почти хотелось оказаться снова дома, послав ко всем чертям всю эту магию и приключения, обрушившиеся на него.

Неожиданно на его глаза навернулись жгучие и едкие слезы. Мэддок отчаянно заморгал глазами, прогоняя их и досадуя на себя за то, что позволил женщине увидеть свою слабость.

— Вы мне доверяете? — спросила Катя.

— Разумеется! — Мэддока удивил этот вопрос.

— А Марианне и Кристоферу?

— Клянусь жизнью, да.

— А Шарлин?

Он вздохнул:

— Вы знаете, это даже не назовешь доверием. Это скорее зависимость, в которой нет ничего плохого. Она никогда не сделает мне пакости, по крайней мере, умышленно; и я никогда не причиню ей зла — это так же верно, как то, что я — Мэддок О'Шонесси. Я и она зависим друг от друга, но не потому, что хотим, а потому, что должны. Но… — сказал он с меньшим энтузиазмом, — она об этом не знает, не верит и не хочет этого. Так что… доверяю? Нет. Сказать уверенно «да» я не могу.

Катя повернулась и спокойно, серьезно посмотрела на него. За ее внешним спокойствием Мэддок видел бьющую ключом жизнь и живой, проницательный ум. Веселость и юмор, неистовую гордость и невероятную способность любить — все это не могла скрыть от Мэддока внешняя суровость этой женщины.

— Должна сказать вам правду, Мэддок. Я действительно собиралась отстранить вас, дав какое-нибудь идиотское поручение. Я сомневалась в вас. Понимаете, вокруг вас есть какая-то атмосфера маскарада, шутовства.

Он едва не рассмеялся вслух, и не только от облегчения.

— Ну, это мое фамильное наследство; буквально у всех членов моей семьи есть что-то вроде этого.

Она задала вопрос, которого он ждал, и он знал, что она знает, что он ждет этого вопроса.

— У вас большая семья?

— Моя семья — я один.

Она, по-видимому, ожидала именно этого ответа. Помолчав немного, она сказала:

— Вы пойдете с нами и будете воевать на нашей стороне. Я не буду давать вам второстепенных заданий, поскольку у вас есть нечто, имеющее ценность во все времена.

Теперь была его очередь задать напрашивающийся вопрос:

— Что же такое это нечто?

— Мозги.

Он понимающе кивнул. Да, у него были мозги, и он знал это. Иногда он гордился этим, а иногда и стыдился. Его ум всегда был с ним, и Мэддок, например, мог сочинить историю лучше любого из известнейших ирландцев-лгунов. Но, с другой стороны, он не сделал ничего существенного в своей жизни. Он был не более чем самоуверенный хвастун; насмехающийся, крикливый, хитрый, никого не уважающий и никем не уважаемый. В свои тридцать восемь лет он был не женат и не имел ни пени в кармане.

Четыре ночи и сто пятьдесят лет назад на берегу холодной речушки Стенелеос Магус LXIV спросил его: «Чего ты хочешь в жизни?»

А в самом деле, чего?

Он до сих пор еще не мог ответить на этот вопрос.

Они молча наблюдали за тем, как вечер сменяется ночью и как далекие огни светят, словно блуждающие огоньки в грязном болоте. Мэддок, хотя ему и удалось успешно выдержать тесты Кати и завоевать ее доверие, был мрачен и уныл, как никогда в своей жизни.

* * *

Марианна вышла на палубу и обнаружила их, опершихся о поручни и думающих каждый о чем-то своем. Как раз в этот момент откуда-то донесся металлический колокольный звон, едва проникший в сознание Мэддока. Что же касается Кати, то еще никому на свете не удавалось незаметно пройти за ее спиной, тем более на лодке в темную ночь. Она посмотрела назад и подняла палец к губам. Затем две женщины отошли в сторону и начали шептаться о чем-то. Мэддок при желании мог бы разобрать кое-что из их разговора. И чуть позже, когда к женщинам присоединился Кристофер, ирландец — не будь он так занят своими мыслями — услышал бы его приглушенный смех так же, как простые и ясные мысли по поводу предстоящего дела.

Вместо этого Мэддок смотрел вдаль на поверхность воды и задавался вопросом: каким цветом будет пылать его собственная душа после того, как будет вынута из его безжизненного тела и передана в мощные руки Стенелеоса.

Потом дверь комнаты снова открылась, и на палубу вышла Шарлин, зевающая, потягивающаяся и уже недовольная.

— Я провела здесь худшее время в своей жизни, — сказала она, вглядываясь в темноту вокруг себя. — Где свет? Неужели у вас здесь нет даже света?

Она фыркнула и нажала что-то в своем чопе, палуба тут же осветилась мягким, спокойным светом.

Обернувшийся на ее голос Мэддок смотрел во все глаза, но никак не мог найти источника освещения. Нигде не было видно лампы, как, впрочем, и теней. Благодаря этому освещению воздух казался волшебно чистым и прозрачным, словно оконное стекло, только что тщательно вымытое и протертое сухим полотенцем.

Все его заботы отошли в сторону. Сейчас Мэддоку было не до жалости к самому себе и своей несчастной судьбе; сейчас его долгом было подготовить Шарлин, предупредить о задачах, которые ее могут попросить выполнить.

— Отлично, — сказал он преувеличенно жизнерадостно и громко, — ночь тепла, и с освещением у нас все в порядке. Сами мы чистые, отдохнувшие, и время суток для нас подходящее. Надо его использовать должным образом, не так ли?

Мэддок с озорной, шаловливой улыбкой сделал шаг в направлении Шарлин. Она тут же отскочила назад и предостерегающе выставила руку вперед. Мэддок, как будто не заметив этого, довольно потер руки:

— Не пора ли нам закусить?

Шарлин буквально кипела от негодования и скрежетала зубами, ни на йоту не поверив, что ирландец имеет в виду именно то, что он сказал. За ее спиной Катя, Марианна и Кристофер многозначительно переглянулись.

— Пожалуй, действительно, лучше всего начать с еды, — сказала Марианна. — Нам понадобится некоторое время, чтобы подобрать надежные убежища для наших отказников. Катя должна проанализировать все данные по другим городам, где имеется возможность найти такие убежища.

— Для этого потребуется некоторое время. — Катя посмотрела на небо, как будто в поисках доброго предзнаменования. — Возможно, даже больше, чем есть в нашем распоряжении. Придется просмотреть базы данных всех доступных нам компьютеров.

— Что такое компьютеры? — пожелал узнать Мэддок.

Катя снисходительно улыбнулась, а Шарлин презрительно отвернулась от него. Мэддок закатил вверх глаза. Будущее, почему ты так сложно и непонятно?

У Марианны возникло предложение:

— Нам, пожалуй, следует выехать в город. При этом у Кати будет больше шансов обнаружить компьютеры с открытыми портами. Да и Мэддок никогда не был здесь, а я боюсь… — она говорила внешне даже весело, но чувствовалось, что этот оптимизм был слегка показным, — что у нас уже больше не будет возможности и впредь оставаться в городе.

Шарлин бросила на нее ледяной взгляд, как будто задавая вопрос: кто же виноват в том, что вы преступники?

Мэддок, настроенный куда более дружелюбно, обрадованно воскликнул:

— Ну что ж, покуда мы свободны и настроены должным образом попрощаться со старым городом… — Вдруг он замолчал, и по его лицу пробежала тревога. — Послушайте-ка, а вы уверены, что нас уже не ищут?

Ему ответила Катя:

— Да, наверное, уже ищут. Но нас в принципе невозможно найти. Мы перекалибровали чоп Марианны таким образом, что наши преследователи не смогут воспользоваться его данными, чтобы обнаружить нас. И если бы Шарлин оставила свой чоп здесь…

— Вероятность ноль, — мгновенно отреагировала Шарлин.

— …либо настроила его только на приемную моду, убрав моду отклика, то обнаружить наше местонахождение, действительно, было бы невозможно.

— И тогда никто не подойдет сзади и не похлопает нас легонько по плечу полицейской дубинкой? Никто не узнает наши лица?

— Лица наши они знают, — сказала, улыбнувшись, Марианна, — но это очень большой город. Среди толпы мы будем в безопасности.

— Нам надо спешить? — спросил Мэддок.

— Пока нет. Мы будем исходить из того, что обнаружить нас можно только случайно. — Лицо Марианны слегка помрачнело, и она повернулась к Кристоферу: — У нас, однако, есть другая проблема.

— Что за проблема? — осведомился Кристофер.

— Твой вертолет.

Кристофер отшатнулся, словно его ударили по лицу.

— Мой… мой «Сники Пит»? Но не могу же я… — Самообладание быстро вернулось к нему. — Да, ты, конечно, права.

Внешне он казался спокойным, но Мэддок, как, впрочем, и остальные, понимал, что творится в его душе.

— Прощай, мой город, — тихо сказал Кристофер. — Прощай, мой вертолет. — Он криво улыбнулся: — Вот она — цена, которую мы платим за свободу других. — Он обвел взглядом всех присутствующих, начиная от Кати и кончая Марианной: — Как насчет последнего полета?

Марианна пожала плечами. Катя немного подумала и утвердительно кивнула головой. Шарлин, как всегда, негодующе отвела взгляд.

— Кто летит со мной? — преувеличенно весело воскликнул Кристофер, высоко подняв голову и сверкая глазами.

— Чем трястись снова в четырехколесной повозке Марианны, я бы предпочел немного полетать, — решительно проговорил Мэддок. — Разве это хуже?

Катя тоже согласилась:

— Последний полет Кристофера Томпсона? Разве я могу пропустить это?

— Для вас обоих найдется место. Конечно, будет немного перегруз, но…

— Решено, — твердо заключила Катя. Она поколебалась долю секунды, затем повернулась к Марианне и, изобразив для порядка нужную степень застенчивости, спросила: — Мне придется временно воспользоваться твоим…

— Да-да, разумеется… — поспешно ответила Марианна и передала Кате свой чоп. Вместе с ним она передала кассету, в которой содержались все данные о шестидесяти пяти отказниках.

Поблагодарив, Катя воскликнула:

— Ну, пошли! — и взяв обоих мужчин под руки, повела их вперед.

Стоя на передней палубе, Марианна и Шарлин смотрели им вслед. Три любителя приключений, громко топая, спустились по сходням на берег и направились к вертолету. Катя и Мэддок, шутливо толкаясь, стали сражаться за право занять лучшее место. В конце концов победил ирландец, усевшись на удобное переднее сиденье, в то время как Катя втиснулась в небольшое пространство позади него. Кристофер пристегнул себя к сиденью пилота, находящемуся сзади их обоих. Через несколько секунд несущие винты вертолета начали медленно, затем все быстрее вращаться, шум, который они производили, достиг наивысшей точки и неожиданно почти совсем исчез. Аппарат беззвучно подпрыгнул в воздух, развернулся на высоте пятидесяти или шестидесяти футов и затем плавно и быстро понесся над поверхностью воды. Буквально через несколько секунд он исчез из виду.

Марианна, наблюдая за полетом, сделала несколько шагов по палубе. Услышав позади себя смех Шарлин, она обернулась.

— Этот маленький дурень не мог перенести поездку в вашем автомобиле. — Шарлин стояла, опершись ногой о поручень. — Что с ним будет после этого полета?

— Что вы думаете о нем? — спросила Марианна, подойдя ближе к ней.

Последовало довольно долгое молчание. Шарлин отключила свой чоп, и на палубе вновь стало темно. Матерчатый навес над их головой еле слышно трепетал от легких дуновений ветерка со стороны залива.

— Он малый ничего, — сказала она наконец. — Не его вина, что он не может отличить ватта от кулона.

— Или микроба от бактерии? — весело дополнила Марианна.

Она продолжала изучать Шарлин, пытаясь до конца понять ее несколько странную позицию. На самом деле чувствовалось, что она не злой человек, но внешне ее поведение выглядело слишком агрессивным. У Марианны на языке вертелось несколько вопросов, но она пока решила промолчать.

— Да, этого он тоже не может, — фыркнула Шарлин.

Наступила тишина. Она повисла между двумя женщинами, словно толстый занавес, делающий невозможным продолжение разговора. Но Марианна умела открывать подобные занавесы. Она стояла и спокойно поджидала подходящего момента.

Наступила ночь; воздух был густой и очень влажный. Скоро от земли должен был подняться заволакивающий, как правило, все небо туман. Марианна предпочитала отправиться до того, как это произойдет. Ей совсем не нравилось водить машину в густом тумане. Но в данном случае имело смысл подождать.

Прошла минута, другая. Шарлин вдруг резко повернулась к Марианне:

— Чего мы ждем? Почему мы еще здесь?

— Я ожидаю от вас ответа на свой вопрос.

— На вопрос? Какой вопрос?

Шарлин, похоже, в самом деле забыла, о чем Марианна спрашивала ее.

— Что вы думаете о Мэддоке?

— Он упрямый, шумливый, грубый и ничего не знает. — Шарлин пожала плечами: — А что я должна думать?

Марианна кивнула и начала спускаться по сходне. Шарлин последовала за ней. С трудом шагая по толстому слою гальки и гравия, они подошли к машине.

— Он любит вас, — негромко сказала Марианна.

Шарлин застыла на месте. Целый ряд различных эмоций пронесся по ее лицу: гнев, отрицание, презрение, замешательство и, наконец, вызов.

— Почему? Что ему до меня? Он идиот, если думает об этих вещах. Совершеннейший идиот.

От всей души негодуя, она грубо плюхнулась на сиденье автомобиля.

«Нет, он отнюдь не идиот», — подумала Марианна, включив двигатель и выруливая из бухточки.

Обратно в город они ехали молча, но Марианна чувствовала, что в этом молчании уже нет больше отчуждения и недоверия.

Глава двадцать первая

В какой-то момент Мэддоку показалось, что он вот-вот будет вывернут наизнанку. Когда Кристофер потянул на себя руль управления, Мэддок все еще не верил, что машина поднимется в воздух. И вдруг земля словно упала вниз, а внутренности ирландца превратились в жалкий корчащийся комок.

Немного покружившись на месте на высоте, не превышающей высоту стоящих неподалеку деревьев, они стремительно нырнули, как показалось Мэддоку, прямо в море. Его спину и плечи пронзила острая боль, как только он попытался стряхнуть невидимые ледяные пальцы, вцепившиеся в его позвоночник. «Этого не может быть, — повторял он себе снова и снова. — Они должны упасть, рухнуть и утонуть…».

Ничего подобного не случилось. Мало-помалу Мэддок успокоился и первым делом разжал белые от напряжения пальцы, до сих пор представлявшие собой смесь сухожилий и боли. Потом он осмелился вынуть скрюченные ноги из-под тяжелого кресла, к которому он был пристегнут ремнями. Облизнув губы, Мэддок не очень удивился, ощутив привкус крови. Он даже потихоньку принюхался, чтобы убедиться, что он от страха не испачкал свою новую одежду.

А потом к нему вернулся и голос:

— Кристофер, дружище!

— В чем дело?

Мэддок сделал глубокий вдох и громко крикнул:

— Пусть я умру и буду навеки проклят! — Его глаза широко раскрылись, полные изумления, экзальтации и удовольствия. — Вы умеете летать!

Кристофер улыбнулся:

— Да, пока еще умею. Хотите подняться выше?

Мэддок поднял большой палец вверх и торжествующе подмигнул Кате, сидящей сзади.

— Во имя всех святых, да! Поднимайтесь прямо к Луне!

— Этого я не могу, Мэддок, но поднять вас чуть выше вполне в моих силах.

Катя сардонически улыбнулась:

— К Луне? Я никогда там не была, но присутствовала на нескольких приемах в честь космонавтов с нашей лунной базы. Они говорили, что там слишком жарко и слишком влажно. Повсюду пахнет, как в рабочей раздевалке с душем. — Она грустно вздохнула: — Не такова ли и вся наша жизнь? Что мы ищем и что мы находим, часто оказывается совершенно разными вещами.

В другое время Мэддок был бы ошеломлен этими словами, тесно переплетающимися с сентенциями Стенелеоса по поводу противоречивости человеческой натуры. Но сейчас ирландцу было не до того, поскольку он не отрывался от маленьких окошек кабины, буквально прижавшись к ним носом и впившись взглядом в покрытую ночью землю.

Вертолет быстро набирал высоту; внизу раскинулась черная земля и еще более черная вода, контуры которых были очерчены мигающими огнями. Далеко-далеко на востоке виднелись горы, снежные вершины которых были освещены лунным светом. Машина поднималась все выше и выше. Огни окаймляли черный залив, который будто отщипнули от моря два полуострова, полные жизни и огней. Большие города сверкали искрами и горели, словно угольки в затухающем костре, словно солнечный свет, отражающийся от далекого озера, словно…

«Словно души людей в руках странного мага-нечеловека», — подумал Мэддок.

Город действительно чем-то напоминал квадратики бессмертной ткани, сжатые неуклюжими пальцами Стенелеоса Магуса LXIV. Им была присуща какая-то необычная, аскетическая красота — красота, которую и с душами, и с городами разделяли звезды, мерцающие в ночном небе.

Кристофер, насладившись вдоволь полетом на максимальной высоте, решил спуститься и резко нырнул вниз, преодолевая встречный поток воздуха. Винты вертолета странно и нервно забренчали. Мэддока едва не охватил прежний страх, но он справился с собой и не издал ни малейшего звука. Город словно распухал, раздвигался и с бешеной скоростью мчался прямо на них.

Вертолет вышел из пике и перешел почти в горизонтальный полет. Кристофер умело лавировал между высотными зданиями, порой снижаясь почти до уровня земли. Мэддок был просто потрясен обилием ярких и веселых разноцветных огней, представляющих собой ошеломляющее, почти сверхъестественное зрелище. Он увидел сверкающие аркады, серебрящиеся витрины магазинов и заполненные пешеходами тротуары. С обеих сторон над вертолетом склонились высоченные прямоугольные здания, хмуро смотревшие на воздушных путешественников. Затем Кристофер снова набрал высоту и, пролетев над сравнительно низкими домами в конце авеню, снова оказался над морем.

— Поосторожнее, Кристофер, — негромко предостерегла Катя.

— Слишком велик риск, что нас обнаружат?

Она утвердительно кивнула. Кристофер вздохнул.

Мэддок почувствовал, насколько азартными и увлекательными могут быть подобные приключения. Теперь он уже был бы счастлив, если бы этот полет никогда не кончался. Но всему наступает конец. Сделав круг, Кристофер вернулся к берегу залива, там, где улицы выходили из воды и поднимались вверх по направлению к городу. Вертолет все более замедлял скорость и наконец завис в воздухе, после чего стал бесшумно и грациозно парить прямо над крышами стоящих внизу домов.

Мэддок увидел темные, окруженные чугунными заборами, величественные дома с какими-то башенками и прогулочными дорожками на крышах. Там же, на крышах, окруженных металлической решеткой, благоухали самые настоящие цветочные сады. Очень близко от него проплыли высокие узкие окна, закрытые вышитыми тамбуром занавесками. Из всего, что он увидел в городе, эти занавески были единственной хорошо знакомой ему с детства вещью. Грустно улыбнувшись, он проводил их взглядом.

Наконец Кристофер медленно посадил вертолет между деревьев в мрачном, неосвещенном парке на один из травяных склонов, спускающихся в глубокий овраг. Машина, вздрогнув, застыла на месте; спустя короткое время прекратили вращение и лопасти ротора.

Верх кабины отъехал назад, и три воздухоплавателя выбрались наружу. Первой вылезла Катя, сидевшая, согнувшись в три погибели, позади Мэддока, занимавшего место стрелка. К ней подошел Кристофер, и оба в последний раз посмотрели на отсвечивающий золотом «Сники Пит», с которым они должны были сейчас расстаться, вероятно, навсегда.

— Хороша машина, — вздохнул Кристофер.

— Ты соберешь другую, — Катя дружески дотронулась до его руки.

Они быстро догнали Мэддока, который уже отошел довольно далеко. Огибающая ароматные деревья дорожка из гравия, по которой они шли, привела их к большому ухоженному газону, освещенному одиноко стоящим фонарем. Три беглеца проследовали дальше и, выйдя из парка, окунулись в полный ночной жизнью город.

Их дальнейший путь сбил Мэддока с толку. Катя, по-прежнему исполняя роль лидера, вела их вперед. Вначале они на ходу впрыгнули в дешевый пятицентовый автобус, но, проехав всего две остановки, сошли с него. Пройдя немного пешком, они вновь сели в автобус. Освещенные улицы сменялись темными, заполненные людьми — совершенно пустыми, широченные — узкими.

Наконец они добрались до узкой улицы, кончающейся тупиком и состоящей из маленьких магазинчиков и лавок, выплеснувших свои товары прямо на тротуар. Там были цветы и фрукты, конфеты, маленькие игрушки, ликеры с яркими наклейками. Три путешественника нырнули под гирлянду из разноцветного плюща и очутились на территории небольшого сада-кафе. Они уселись за столик, и Катя заказала всем по чашке чая, что и было быстро исполнено тощим, белобородым, аскетического вида хозяином ресторанчика. Мэддок тут же осушил свою чашку и попросил еще одну. Катя и Кристофер, более изысканные в манерах, удивленно наблюдали за ним. Кристофер — тот был просто изумлен, но Катя, совершенно спокойно воспринимая аппетит ирландца, сделала знак хозяину, и тот принес тарелку, полную бутербродов с маслом.

Мэддок, изобразив на своем лице благодарную улыбку, в мгновение ока опустошил всю тарелку. Ел он очень сосредоточенно, что не помешало ему заметить, как Катя вынула чоп Марианны, нажала какие-то кнопки и снова спрятала его. Кристофер никак не прокомментировал это. Мэддоку было очень интересно, что делала с чопом Катя, но он тоже удержался от лишних вопросов.

Неожиданно, словно по чьему-то сигналу, она встала из-за стола и направилась к выходу. Кристофер положил на стол полную горсть монет, заслужив тем самым неприязненный взгляд хозяина кафе, который взял деньги с таким видом, будто они были не совсем чистыми. Мэддок, спеша к выходу вслед за Кристофером, озадаченно оглянулся и увидел, как хозяин тычет пальцами в их сторону, делая какие-то незнакомые, но, очевидно, враждебные и вульгарные жесты.

Ирландец смог догнать своих компаньонов только тогда, когда они все трое впрыгнули в проходящий мимо автобус. Сделав еще несколько пересадок, они, видимо, доехали до нужного места. Все вокруг них было в движении; Мэддок подумал, что ему никогда не удалось бы привыкнуть ко всей этой суете. В некоторых местах на улицах было светло, как днем, но слишком многоцветно, слишком ярко. Люди в толпе тоже обескураживали его: они все словно нарядились на карнавал — настолько яркой и маскарадной была их одежда. Он видел широкие рубашки странного покроя, которые сверкали и блестели самыми разными цветами. Количество обнаженных участков тела значительно превышало ту норму, к которой он был готов. Повсюду встречались практически полуголые мужчины и женщины без всяких признаков стыда.

Мэддок снова напомнил себе, что он здесь гость и что именно его манеры и одежда кажутся окружающим странными и незнакомыми. Он время от времени оглядывался и смотрел вверх, чтобы хоть как-то сориентироваться, но они так часто меняли направления, что все попытки Мэддока были тщетными.

Они остановились у цветочного прилавка, за которым стояла улыбающаяся молодая девушка, почти ребенок, светловолосая и со счастливыми глазами. Она сунула свои ножницы в карман передника и вышла из-за прилавка, предлагая им сделать покупку. Катя немедленно выбрала цветок гардении, который воткнула себе в волосы с правой стороны. Она довольно улыбалась и весело смеялась, пока Кристофер копался в своем бумажнике, перебирая банкноты и мелочь. Но Мэддок заметил, что при этом Катя успела еще раз что-то незаметно проделать с чопом Марианны. Ирландец не мог также не заметить, как очаровательная улыбка на лице цветочницы мгновенно сменилась каменно-ледяным выражением лица, когда та увидела деньги, которыми расплатился Кристофер. Сопровождаемые ее холодным взглядом, они пошли дальше. Мэддок недоумевал, почему оплата наличными вызывала такую враждебную реакцию.

Они запрыгнули в фуникулер. Когда они подкатили к верхушке одного из холмов, Катя вновь проделала свои традиционные манипуляции с чопом. Она держала розоватый прибор таким образом, чтобы сидящий рядом Кристофер заслонял его от остальных пассажиров. Мэддок, однако, все увидел и нахмурился от непонимания происходящего. Никто не требовал от них оплаты проезда, и, по правде говоря, Мэддок с облегчением вздохнул, так как ему уже порядком надоели неприязненные взгляды, бросаемые им вслед. Он обратил внимание также на то, что цветок Кати остался лежать на сиденье фуникулера.

Сценарий повторялся снова и снова. Кристофер расплачивался, покупая легкую закуску для себя и Кати и что-нибудь более существенное — персонально для Мэддока. Один раз Кристофер остановился перед витриной магазина, из которого доносились исключительно соблазнительные ароматные запахи. Ирландец был приятно удивлен тем, что люди здесь умеют получать столь приятный аромат, а не только зловония, которые испускал тот парень в госпитале. Кате, однако, эта задержка не понравилась, и она стала торопить мужчин. В другой раз Кристофер по-детски улыбнулся и показал Мэддоку крошечную музыкальную шкатулку. Она была отлакирована каким-то черным веществом, на котором были выгравированы тонкие золоченые узоры. Шкатулка внешне была похожа на утерянный чоп Кристофера, но, в отличие от чопа, могла наигрывать несколько приятных мелодий. Мэддок даже узнал пару таких мелодий, знакомых еще с детства.

Каждый раз, когда Кристофер торговался и расплачивался с продавцами, Катя быстро и незаметно доставала чоп, проделывала свои манипуляции и, довольная, снова прятала его. Кристофер платил. Продавец неизменно провожал их холодным взглядом, и они шли дальше.

Наконец после того, как все это повторилось раз десять-двенадцать, Мэддок преисполнился решимости узнать, в чем тут дело. Они зашли внутрь какого-то помещения, чтобы немного расслабиться странным для Мэддока, но приятным способом: они практически уселись на неровный, покрытый толстым ковром пол и слушали какие-то звуки, сопровождаемые миганием разноцветных огней. В помещении не было стульев в строгом смысле этого слова, но в полу были углубления, сменявшиеся какими-то бугорками, между которыми можно было достаточно удобно устроиться. Стены были шершавые и голые, украшенные только трубчатыми серебристого цвета светильниками. Мэддок старался догадаться, чем же здесь торгуют. Катя и Кристофер откинулись в своих так называемых креслах и лениво наблюдали за замысловатыми миганиями света. Мэддок посмотрел туда же и обалдел. Это выглядело как картина, нарисованная светом. Движущаяся картина? Он даже прищурился, стараясь понять, как это может быть.

Но как бы ни был увлечен движущимися изображениями Мэддок, он не упускал из виду ни одного движения Кати. И когда она снова вынула чоп и быстро нажала кнопки, Мэддок, слегка пошевельнувшись, дал понять, что наблюдает за ней, и вопросительно поднял брови.

Какой-то парень, весь в шрамах и очень сердитый, будто вобрал в себя гнев сотен людей, размахивая чопом, подошел к ним.

— Как насчет оплаты, птенчики? По два доллара с каждого.

Кристофер отдал ему две смятые серо-зеленые бумажки.

— Старые доллары. Два доллара за нас троих. Пойдет?

Лицо парня на какое-то мгновение просветлело.

— Вы что, отказники? Я так и думал. В таком случае два за троих — это прекрасно. Чего еще от вас ждать!

Он хотел сказать что-то еще, но неожиданно развернулся и ушел, оставив их в покое. Вскоре после этого Катя, а за ней Кристофер и Мэддок встали и вышли на улицу. Пройдя немного по относительно темному переулку, Мэддок остановился.

— Вы обещали, Катя. Вы обещали, что не будете отстранять меня от дела.

Катя обернулась и посмотрела ему прямо в глаза:

— Отстранять? Вы считаете, что мы вас отстраняем?

— Да.

Катя довольно долго обдумывала его слова.

— Отстраняем?

Она улыбнулась Мэддоку самой дружеской и искренней улыбкой, на какую только была способна, однако тот сделал вид, что не замечает ее.

— Мэддок, мы хотели, чтобы вы посмотрели город, — вмешался Кристофер. — Как он вам показался?

— Ваш город? — Мэддок обвал рукой вокруг себя. — Большой, веселый, высокомерный, но не очень добрый. Мне показалось, что он прячет свою истинную красоту и доброту где-то глубоко внутри, под видимой поверхностью, куда могут проникать только глубоко понимающие и чувствующие его люди. Впечатление, что он немного напуган, боится темноты и поэтому слишком громко веселится на свету.

— Я хотела, чтобы вы увидали, как здесь хорошо. Я хотела, чтобы вы увидели, как счастливы здесь люди. — Катя подняла подбородок не то с вызовом, не то защищаясь. — И они в самом деле счастливы. Я здесь посторонняя. И одна из целей моего пребывания в этой стране — это открыть секрет этого счастья и рассказать об этом моим соотечественникам.

Ее акцент усилился, но Мэддок, уже достаточно изучив Катю, догадывался о том, что Кристофер знал уже давно: она это делала намеренно — небольшое и невинное ухищрение для усиления эффекта от своих слов.

В качестве обмена любезностями Мэддок заговорил со своим излюбленным ирландским акцентом, причем гораздо более сильным, чем едва заметный акцент Кати.

— Конечно, конечно уверен, что вы всегда правы. — Он собирался произнести какую-нибудь грубоватую шутку, но, сделав над собой усилие, неожиданно остановился. «Я не имею права, — снова и снова повторял он сам себе. — Я не имею права высмеивать ее».

Вслух он произнес обычным тоном:

— Я очень рад, что вы показали мне город. Наверное, я был гораздо более неуклюж и смешон в его глазах, чем хотелось бы. Многое здесь мне непонятно. Кстати, почему продавцам так не нравились ваши деньги?

Кристофер объяснил:

— Видите ли, наличными расплачиваются только люди, лишенные обычных социальных прав и привилегий. Это так называемые отказники. Остальные, обычные люди, носят чопы. У Марианны и Шарлин очень мощные модели. Они могут очень быстро и эффективно осуществлять массу различных функций. Обычно же используют более простые чопы, исполняющие несколько основных функций.

— Каждый имеет право обладать чопом?

— Каждый, кто обладает здоровыми генами и удостоверением об отсутствии у него опасных тенденций. Каждый, кто, как им кажется, неожиданно не может стать убийцей или вором.

— Кому им? Кто они такие — наши, как я понимаю, враги?

— Администрация Отделения нейтрализации заразных болезней в Атланте. Особенно Служба генетической безопасности. Я не знаю, насколько велики ваши познания в области генетики…

Мэддок прервал его на полуслове:

— Знаю, знаю. Люди бывают либо хорошей породы, либо плохой — вот и вся генетика. По крайней мере, так я понял из когда-то услышанных от вас же слов.

Катя слегка прикусила губу, чтобы не засмеяться от столь упрощенной трактовки основ генетики. Кристофер же как ни в чем не бывало продолжал:

— Сегодня с нами обращались, как с гражданами второго сорта. Нежелательными элементами. Никто не хочет общаться с нами, в том числе и продавать нам что-либо.

— Но деньги-то у вас, надеюсь, настоящие?

— Самые что ни на есть настоящие. Старые доллары. Два с половиной к одному при официальном обмене. Три к одному или даже больше — на черном рынке. Это значит…

Он остановился, подбирая слова, но Мэддок уже и так многое понял.

— Если у вас плохая кровь, — сказал он грустно, — то с вами обращаются так, как будто от вас исходит дурной запах, который ничем и никогда невозможно смыть. — Он снова обратился к Кате: — А для чего в таком случае вы используете чоп Марианны?

— Я сканирую узлы местной сети. Обнаружив какой-либо недостаточно защищенный терминал, я, можно сказать, нахожу место, где можно спрятать человека. Лучше всего, если это будет какой-нибудь правительственный узел, желательно по-разветвленнее. Есть такие места, где я могла бы разместить всю Бельгию. — Она сардонически усмехнулась: — У меня здесь шестьдесят пять человек. Я спокойно могу подсунуть их в базу данных цветочного магазина, кафе или видеосалона. Все, что мне для этого нужно, — это небольшая брешь в системе защиты данного узла. Хотя бы на очень малый промежуток времени. — После этих слов Катя вздохнула: — Надо признать, не очень-то легко все это проделать.

— Я заметил, что вы старались все сделать незаметно. Это очень опасно? Вас могли выследить?

Она несколько смущенно посмотрела на него:

— О, Мэддок, мой друг из далекого прошлого, как же вы мало знаете. Разумеется, нас могут выследить. Для сравнения… — Она сделала паузу, подбирая нужные слова. — Представьте, что в вашем доме кто-то открывает двери, лазает под кровати, стараясь найти что-нибудь ценное. Его никто не видел, но следы его остаются повсюду. Сколько это может продолжаться? Сколько времени он может находиться в доме, где для всех он враг? Сколько времени пройдет, пока его поймают?

Мэддок понимающе кивнул и грустно посмотрел куда-то в сторону.

— Думаю, что поймают его очень скоро. Как и нас?

— Да. Именно поэтому мы передвигаемся так беспорядочно.

— А как насчет банка?

— Банка?

— Да, банка. Подходит он для ваших целей?

— Разумеется. Так же как и любое другое место, и даже больше.

Он неторопливо изложил свою мысль.

— У меня есть послание от моего друга. Друга, которого я знал… с очень давних времен. Он оставил мне какое-то сообщение в банке, находящемся в городе Сан-Франциско. Я имею в виду банк «Братья Стинсон».

Катя несколько мгновений колебалась, но потом все-таки спросила:

— Насколько я понимаю, вы хотели бы узнать, что это за сообщение? — Она вопросительно посмотрела на Кристофера.

— Я не вижу большой разницы между банком и кафе-мороженым, — промолвил он. — Вероятность ареста в обоих случаях одинаково высока.

Катя, достав чоп, быстро просмотрела директории, после чего сказала Мэддоку:

— В Сан-Франциско нет банка «Братья Стинсон».

Мэддок философски воспринял это сообщение.

— Прошло много лет. Все имеет свой конец, кроме человеческих душ и грехов.

— Впрочем, минутку… — Катя просмотрела старые файлы. — Кажется его скупил в 1898 году Мейерс-банк.

— Кто скупил?

— А чуть позже, в 1902 году, он был перекуплен финансовой компанией «Гранандер».

— И что же?

— В 1963 году она была реорганизована в Первый банк залива Сан-Франциско, который прогорел в 1988 году и был продан своим конкурентам — банку «Кейакушо Нагойя», американский филиал которого известен ныне как банк «Америка Рилайант».

Мэддок терпеливо ждал, понимая, что Катя поддразнивает его, намеренно затягивая историю банка братьев Стинсон. Он был готов ждать сколько угодно, но оказалось, что Катя уже закончила свои исследования и теперь, улыбаясь, смотрела на него.

— Это далеко отсюда? — спросил Мэддок.

— Думаю, что можно дойти пешком.

— Давайте подождем Марианну и Шарлин, — предложил Кристофер. — Мы уже многое сделали, но предстоит сделать гораздо больше, и без них нам не обойтись.

Катя согласно кивнула головой.

Глава двадцать вторая

Мэддок никогда не был солдатом. Он никогда не принимал присягу и не маршировал в парадном строю. Пару раз он наблюдал за парадами, и ему всегда хотелось что — нибудь съязвить по этому поводу. Однажды армейский музыкальный взвод с севера маршировал взад — вперед по Корку, пища волынками и треща барабанами. Юный Мэддок вместе со своими дружками развлекались тем, что бросали в солдат перезрелые сливы, прячась на крышах домов, окружавших площадь.

С тех самых пор он был уверен, что солдаты, марширующие в строю, беспомощны и глупы, в то время как шайка из пяти парней свободна, как воздух. Она могла появиться неожиданно в любом месте и наподдать кому угодно.

Однако сто с лишним лет назад, очутившись на залитом кровью поле битвы близ Антиетамской бухты в Мэриленде, он начал понимать, что война — нечто большее, чем солдаты в ярких мундирах, марширующие под музыку в парадном строю. Именно там он впервые убедился, насколько эффективна и сильна страшная военная машина.

И сейчас, находясь на освещенных ярким светом улицах Сан — Франциско, ожидая вместе с Катей и Кристофером прибытия двух недостающих членов его новой шайки, Мэддок продолжал наблюдать и узнавать многое из того, о чем прежде и не догадывался.

Катя не позволяла им задерживаться долго на каком — либо одном месте. Короткая пятнадцатиминутная передышка, которую позволял себе Мэддок, казалась ей вечностью. Побуждаемая инстинктами прирожденной шпионки, она непрерывно заставляла их двигаться вперед и вперед.

Мэддок видел, как была осторожна Катя, когда периодически доставала и пользовалась чопом Марианны. Как быстро, эффективно и практически незаметно выполняла она свою задачу. В отличие от него самого и его друзей, которые бросали в солдат переспелые фрукты — боже, как давно это было! — бравировали тем, что не прятались, а во весь рост открыто стояли на крыше, видные всем и каждому, Катя делала все, чтобы быть незаметной даже для себя самой. И Мэддок видел, как профессионально она все это исполняла. Она не боялась — она была просто исключительно осторожна.

Самое главное, он видел, что для нее это не было игрой. Безусловно, она испытывала определенное удовольствие от того, что так умело и надежно делала свое дело. И она не могла скрыть своего возбуждения от необходимости и неизбежности риска. Но на первом месте у нее всегда были качество и эффективность исполняемой работы, а на втором — причины, которые заставляли ее эту работу совершать. Это была не игра, это было призвание. Она была здесь для того, чтобы спасти жизни.

Мэддок снова вспомнил свои детские войны с профессиональными солдатами. Интересно, подумал он, что случилось бы, если бы тогда, на крыше, их поймали; как бы он теперь рассуждал об опасности и риске?

Они вошли в магазин, где продавались различные электронные системы. Высокие и довольно обширные залы были заполнены массой хаотических изображений и звуковой какофонией. Мэддок ничего не понимал из того, что увидел, за исключением того, что все эти сверкающие и блестящие инструменты были очень важны для находящихся в залах людей. Он увидел ряд маленьких, блестящих чопов за толстой стеклянной стенкой. Каждый из приборов лежал на индивидуальной вельветовой подкладке и освещался отдельной подсветкой, отбрасывая теплый золотистый свет.

Мэддок вынужден был признать, что чопы смотрелись очень красиво. Все они были самых разных цветов. Некоторые, как и чоп, украденный у Кристофера, были черные и блестящие, как булыжники на дне реки. Другие сверкали, словно алмазы, и были в той или иной степени прозрачны. Некоторые были похожи на жемчужины, изнутри которых что — то светилось всеми цветами радуги. Форма их также была самой разнообразной: некоторые круглые и гладкие, как голубиные яйца, поверхность других была какой — то странно шишковатой; иные были отшлифованы словно драгоценные камни. Часть из них была пристегнута к браслетам или выглядела как подвески, прикрепленные к цепочке. Все эти приборы, безусловно, были очень дороги.

— В чем суть этих чопов? Для чего они, собственно, нужны? — спросил Мэддок.

Катя, сдержав приступ смеха, крепко сжала локоть ирландца и вывела его из магазина на улицу. Кристофер немного задержался, затем поспешил вслед за ними.

— Я хотела, чтобы вы увидели это, — объяснила Катя Мэддоку, когда они отошли достаточно далеко. Они спокойно шли мимо сверкающих витрин — Катя в середине, Мэддок слева и Кристофер справа.

— Мне это место показалось похожим на церковь или какое — то другое святое место, — воскликнул Мэддок. — Мы словно вошли в собор, где в связи с религиозным праздником вынесли для показа реликвии и сокровища. Если не считать того, что ваши свечи не мерцают, а певцы заперты в музыкальных ящиках, в чем, собственно, разница?

Катя на мгновение растерялась, удивленная наблюдениями Мэддока, но достаточно быстро пришла в себя.

— Когда я была совсем юной, — неторопливо начала она, — меня взяли на парад, посвященный Дню всемирного братства. Там были военные почти из всех стран мира — все в яркой, красивой форме. — Улыбнувшись своим воспоминаниям, она продолжала: — Азербайджанцы в тюрбанах и кушаках, пенджабцы с большими раздвоенными бородами… День завершился в соборе, где были выставлены иконы тысячелетней давности. Изображения святых, святого семейства и всех патриархов православной церкви. Все они лежали на маленьких подушечках ручной работы, и между ними и нами не было никаких препятствий. Мы могли спокойно взять их… но никто из нас этого не сделал. — Она рассмеялась и посмотрела на Мэддока с выражением благодарности во взгляде. — Я уже много лет не вспоминала этого. Ситуации в чем — то схожи, не правда ли?

— Эти чопы, — поинтересовался Мэддок, — они ведь могут делать несколько вещей, да?

Настала очередь Кристофера рассмеяться.

— Несколько? Вы можете сделать с их помощью все, что угодно. — Его лицо помрачнело. — А без них вы, в сущности, беспомощны.

— А чоп, принадлежащий Шарлин? — спросил Мэддок, стараясь шагать в ногу с остальными двумя. — Он может делать изумительные вещи. Я видел, как он извергал огонь, как освещал местность в ночи, как находил спрятанные под землей ящики.

— Он у нее настроен на энергетические каналы, — объяснила Катя терпеливо, но без снисходительности. — У Шарлин отличное здоровье, и она служит в энергосистеме.

— Энергосистеме?

— Свет, тепло, электричество.

Мэддок стал обдумывать все, что узнал.

По настоянию Кати они некоторое время проехали в фуникулере. Если бы Мэддок внимательно смотрел по сторонам, то смог бы узнать некоторые ориентиры, подмеченные им еще с предыдущих поездок по городу. Город словно падал вниз и удалялся от них, но только для того, чтобы вновь развернуться во всей красе, когда они въехали на вершину холма. Освещенные яркими разноцветными огнями здания и улицы выглядели почти так же, как из вертолета. Затем фуникулер резко свернул влево и направился в другую часть города.

— А чоп Марианны? — спросил Мэддок. — Что это за прибор?

— Эта модель сконструирована для специалистов — медиков. У нее отменные диагностические функции. Ее чоп может непрерывно следить за вашей температурой и мгновенно определять переломы костей.

— А у Кристофера?

— О, моя модель осуществляет лишь наиболее общеупотребительные функции, — вмешался в разговор Кристофер. — Идентификация, определение местонахождения и связь. Мой чоп был особенно полезен мне во время полетов в тумане.

Фуникулер замедлил ход, и Катя первой выпрыгнула из него. Кристофер ловко последовал за ней. Последним спрыгнул Мэддок, хотя у него это получилось несколько неуклюже.

Они все трое сели на скамейку, стоящую у высокого крепкого здания из красного кирпича. Мэддок был благодарен своим спутникам за эту передышку; он только сейчас понял, как устал. Который теперь мог быть час? В каком направлении зашло солнце и где оно взойдет завтра, когда наступит утро?

Но для него лично восход солнца пришел с юга и немедленно, как только появилась Шарлин. Она словно вышла из ночи с руками, глубоко опущенными в карманы брюк. Рядом с ней, словно лунный свет рядом с ярким днем, шла Марианна, которую Мэддок удостоил лишь небольшим приветственным кивком головы. Он мгновенно вскочил на ноги и, широко улыбаясь, сделал пару шагов навстречу Шарлин. Усталость уже почти не беспокоила его.

Он не понял подозрительного взгляда, которым она его удостоила, не заметил он и скрытых улыбок на лицах своих друзей при виде его непосредственного порыва.

— Шарлин, я… это… должно быть, — он окончательно сбился. — Привет, Шарлин!

Она некоторое время продолжала угрюмо смотреть на Мэддока, затем несколько смягчилась и удостоила его надменной улыбкой. Ирландец мгновенно ощутил прилив счастья и словно помолодел. Только позже у него появится возможность поразмышлять над этим моментом и понять его значение.

Когда полтора века назад, во время путешествия под землей, Стенелеос Магус LXIV спросил его, к чему он стремится, чего хочет от жизни, Мэддок не имел ответа.

Сейчас ответ был прямо перед ним, но он еще не понял этого.

* * *

У инспектора — хирурга Куртиса Фалько была тысяча повседневных обязанностей, каждая из которых требовала его внимания и времени. Его отделению, входившему в состав Службы генетической безопасности, были предоставлены широкие полномочия; он имел право пользоваться вне всякой очереди всеми общественными ресурсами, начиная с транспорта и кончая возможностью прослушивать разговоры и звонки.

Единственным серьезным ограничением на все эти полномочия был Коэффициент, которого он, как и остальные сотрудники Службы, боялся и, можно сказать, ненавидел. В принципе их ресурсы были неограниченны, но все знали, что порой полученные результаты не оправдывают расходов. Каждый сотрудник имел соответствующий рейтинг согласно своему индивидуальному соотношению между результатами и затратами на их достижение.

Цель была совершенно прозрачна: сделать максимум возможного при минимальных затратах. Большие транжиры быстро выходили из игры, и слава богу, как полагал Куртис. У него было достаточно своих проблем, чтобы потеть еще и за этих пижонов.

В этот вечер он практически бесцельно бродил по улицам. Устав от ходьбы, он садился в трамвай или автобус. Проголодавшись, он забегал в первое попавшееся кафе. В целях снижения своего Коэффициента он отказался от постоянного офиса. Благодаря централизованной телефонной сети диспетчер всегда знал, в каком месте он находится, и в любой момент мог сообщить ему необходимые инструкции. Такой способ осуществлять свои профессиональные функции позволял Куртису всегда быть в хорошей форме.

Кроме того, он просто любил этот город. Он любил его и ночью и днем. Надо сказать, здесь совершалось не слишком много преступлений. С одной стороны, он чувствовал определенную гордость по этому поводу, с другой — некоторую озабоченность и даже печаль. Гордость, потому что отчасти благодаря и его усилиям жуткие преступления, совершавшиеся в течение последних десятилетий, практически исчезли. А печалился он потому, что мир этот был приобретен за счет прав нового класса козлов отпущения — генетических отказников.

Ночь не была по — настоящему холодной, но Куртис почувствовал в теле небольшую дрожь. Дул не сильный, но сырой ветерок, а на голове у него ничего не было. Настоящий туман еще не опустился на город, выжидая, пока земля достаточно охладится. Поэтому в данный момент воздух был влажный, слегка даже липкий, но достаточно прозрачный. Город, как обычно в такие прекрасные вечера, гудел. Он шагал среди толпы, блуждая от ярко освещенных и деловых площадей Маркета до темных аллей между ними.

Со стороны могло показаться, что Куртис совершает обычный вечерний моцион, но на самом деле он работал. Сегодня с шести до одиннадцати ему предстояло несколько встреч с интервалом примерно в полчаса. Шесть из этих встреч он должен был провести с несчастными отказниками, умоляющими восстановить их права, которым при всем желании он вынужден будет отказать. Еще пятеро были информанты, мошенники, помешанные и просто отчаявшиеся люди, пытающиеся извлечь для себя выгоду из существующей системы. Один из них, пожалуй, был способен на то, чтобы совершить какие — нибудь насильственные действия. А еще один, наверное, не прочь сменить вид развлечений.

Впрочем, Куртиса не особенно беспокоила эта часть его работы, хотя он и уделял ей ежедневно определенное время. Гораздо больше его сейчас занимала эта история с чопом, который он забрал у того психа — Уорэлла Уилтона. Пытаясь извлечь из чопа всю информацию, вплоть до последней ячейки памяти, Куртис вынужден был применить так называемый метод энергетического вторжения, в результате чего сжег всю память прибора. Этот чоп все еще лежал у него в кармане, представляя собой не более чем блестящую пластмассовую игрушку, у которой уже нельзя было больше выведать никаких секретов. Но для Куртиса этот прибор символизировал тайну, тем более поглощающую все его мысли, что он уже знал почти все ответы. Кристофер Томпсон и Марианна Кайзер замешаны в переправке и укрывании отказников. У них была довольно большая группа сообщников. Им не хватало только безопасной гавани, где можно было бы спрятать беглецов. А Куртису не хватало только сведений об их местонахождении в реальном мире и еще одной вещи.

Он очень хотел бы знать имя их специалиста по информации — этого, фигурально выражаясь, компьютерного взломщика. Куртис остановился на краю мостовой и, стоя у перил, стал смотреть вдаль на воду. При виде торчащих из воды верхушек домов он вздохнул. Все эти здания были ему хорошо знакомы: вокзал, почта, наполовину недостроенное здание муниципалитета.

Да, город знал лучшие дни, вынужден был признать Куртис. Но после некоторого размышления он увидел и другую сторону ситуации. Город был здоров, энергичен; он процветал, производил продукцию и умел отдыхать. В общем, жить в нем было хорошо и приятно.

Он пошел в обратном направлении. Выудив из кармана свой чоп, он сделал несколько запросов. Текущий недельный Коэффициент у Куртиса был невысок, что позволяло ему воспользоваться некоторыми городскими ресурсами.

Куртис попросил дежурную службу городской сети дать ему сведения о всех несанкционированных запросах о ее базе данных. Причем по каждому такому запросу ему были нужны точные данные о времени запроса и местонахождении спрашивающего. Это было дорого, очень дорого и наверняка отрицательно скажется на его индивидуальном Коэффициенте, но инспектор готов был рискнуть. Сделав этот запрос, он зябко поежился, подышал на руки и отправился на первую из назначенных на этот вечер встреч.

* * *

Донкихотовская навязчивая идея Мэддока, ко всеобщему удивлению, была всеми одобрена. Катя, ожидавшая возражений со стороны Марианны, облегченно вздохнула, хотя и была сильно удивлена ее уступчивостью.

— Это очень опасно, — заметила Марианна, сидя вместе со своими компаньонами на антресольной галерее, полной запаха шоколада и книг.

Их стол находился почти под потолком трехэтажного здания, прямо у деревянных перил. Под ними был виден весь второй этаж и большая часть первого, которые соединялись между собой винтовыми лестницами с крошечными лестничными площадками. Повсюду были высокие книжные полки, до предела набитые пыльными книгами с выцветшими, потрепанными переплетами. Шоколад, разлитый в тяжелые, черные чашки, был горячий и не просто сладкий, а с ощутимым горьковатым привкусом, как бы бросающим вызов любителям исключительно сладких напитков.

— Следовательно, вы против? — спросил Мэддок.

Марианна посмотрела на него, и ирландец уже в который раз убедился, насколько тонко и умно она понимает, что делает.

— Нет, я не против, — она вздохнула и положила ложку на блюдце, — потому что эта миссия важна для вас; я также не против риска, потому что все наше дело исключительно опасно. Смертельно опасно. Нас в любой момент могли и могут схватить. Власти уже ищут нас. Самое большее через пару недель они определят наше местонахождение и арестуют нас.

Согласие Шарлин также было каким — то настораживающе обреченным. Она несколько раз перевела взгляд поочередно на Марианну, Кристофера и Катю.

— Я там была и сама видела, как он обнаружил послание. Я видела это, но… Друзья мои, если бы я вам рассказала — точнее, попыталась рассказать — о том, что я видела в последние несколько дней, то вы не поверили бы мне. Я бы и сама не поверила!

Она откинулась в кресле. Затем снова энергично придвинулась к столу и хотела что — то сказать, но, бросив взгляд на Мэддока — человека из прошлого, человека, который вовлек ее в эту немыслимую авантюру, — она раздумала и промолчала.

Спустя несколько минут она закончила:

— Простите. Я сейчас не могу отличить правду от лжи. Честно говоря, у меня это никогда не получалось как следует. — Шарлин сделала маленький глоток обжигающе горячего шоколада, вдыхая его густой, сладко — горький аромат. — У меня, знаете ли, всегда была с этим проблема. И дело не столько в том, что я не знаю, где правда, а где ложь, сколько в том, что я не могу определить истинность свидетельства.

Она искоса взглянула на Мэддока. Тот, казалось, был занят какой — то своей проблемой и рассеянно смотрел на рваные переплеты теснящихся на полках книг. Казалось, он вовсе не слышит слов Шарлин, которой было, кстати, весьма интересно, по каким потайным путям бродит сейчас его мысль.

— Я выросла в эпоху Большой лжи. Вспомните «Альтернативы эволюции» или «Губительную мистификацию». Когда высокое должностное лицо авторитетно городит всякую чушь, то эту чушь средства информации подают так, что люди могут поверить во что угодно. Английская королева распространяет наркотики. Самовнушение излечивает рак. Германия выиграла Вторую мировую войну. Один умник все доказывал, что он основал учение «Диалектика между релятивизмом и абсолютизмом». Люди уже больше не знали, где правда. А тут еще и реклама…

Она отчаянно вздохнула и на мгновение пожалела, что не обладает красноречием Мэддока. Он всегда находил способ точно выразить свою мысль и одновременно сделать это идиосинкразически. Кстати, интересно было бы послушать, как он поет.

— Катя, вы специалист в теории информации. Вы это все знаете лучше меня, не так ли? Как я могу узнать правду, если пиксельная анимация и голоревизия в любой момент могут исказить все, что я вижу. Как я могу знать о том, что действительно происходило сотню лет назад, когда я не верю даже тому, что говорят в обзоре вечерних новостей? Кругом одна ложь, как я могу узнать правду?

— В этом вопросе не обойтись без доверия, — очень тихо сказала Катя.

— Доверие можно обмануть.

— Когда так случается — это тоже своеобразное постижение истины.

— И ты становишься печальнее, но мудрее, — усмехнулась Шарлин. — А если мне не нравится цена, которую нужно платить за мудрость?

— Следовательно, вам так никогда и не удастся научиться распознавать правду.

Шарлин замолчала, удивленная Катиной грубовато — прямой манерой разговаривать. Но Катя продолжала, сверкая глазами, полными острого и незаурядного ума:

— Вы ничего не извлекаете для себя при таком воинственном отношении к окружающему миру. На любую вещь или событие можно смотреть больше чем с одной точки зрения, а часто даже больше чем с двух таких точек. Существует разница между тем, чтобы осторожно действовать на поверхности, и тем, чтобы спрятаться в подвале. Вы можете выбрать между большим числом незначительных рисков и одним огромным, смертельным. На свободе, лавируя между ловушками и капканами, вы можете угодить в них, а можете не угодить, но в подвале, когда ваш враг взломает дверь, вам точно конец. Всеобщая безопасность есть одновременно и всеобщее заключение. Если вы хотите, чтобы вас никогда не обманули, то проще всего никогда никому не доверять.

Она засмеялась и сделала большой глоток горячего шоколада. Наряду с ароматом какао из ее чашки исходил едва уловимый запах какого — то крепкого спиртного напитка. Шарлин догадалась, что Катя для остроты эффекта добавила в шоколад немного запрещенного рома.

— Что касается меня, — сказала, улыбнувшись, Катя, — то мне нравится интересная ложь. Хорошая выдумка, если, конечно, в ней все — таки имеется реальное содержание, всегда информативна и часто очень забавна. В ней, словно в сером тумане, прячется вероятность, где — то близкая к половине. Так называемое «правило пятидесяти процентов». Мне вовсе не нужны нули и единицы. Так что, — она красноречиво пожала плечами, — мне тоже постоянно лгут. Но шоколад все еще сладок, и я все еще верю своим друзьям. Она повернулась и тепло обняла Кристофера, чем, кажется, весьма смутила его. — Кроме того, — закончила она с роковой усмешкой, — после того как обнаружишь, что тебя надули, всегда остается время для реванша.

Шарлин взглянула на Катю и рассмеялась грустным, коротким смехом:

— Я видела жутко прозрачного нематериального монстра, поджидающего свои жертвы, словно паук в паутине. Видела зверя, который думает, как человек, но я не знаю, кто он: ангел, дьявол или пришелец откуда — нибудь из созвездия Кассиопеи. И наконец, я сижу рядом с человеком, которому две сотни лет! Во что я должна верить?

Кристофер предложил ответ:

— Верьте в себя. Конечно, иногда вас могут обмануть. Может быть, иногда вы сами себя обманываете и верите тому, во что хотите верить. Но никогда не надо предавать себя.

Мэддок имел другое предложение. Вернувшись обратно из своих далеких мысленных путешествий и глубоких раздумий, он дотронулся до руки Шарлин и спокойно сказал:

— Пошли со мной.

Не говоря больше ни слова, Мэддок и Шарлин встали из — за стола. Спустившись по винтовой лестнице мимо затхлой библиотеки и неуклюже торчащих то тут, то там баров, они направились к выходу. Мэддок открыл стеклянную дверь, которая задела маленький, издававший красивый мелодичный звон колокольчик. Затем их поглотил обычный уличный шум.

Они поворачивали в темноте то влево, то вправо, не особенно заботясь о конечной цели своей прогулки. Мэддок взял Шарлин за руку. Она вся напряглась, рефлекторно сопротивляясь, но спустя мгновение успокоилась, резонно решив дать идущему рядом человеку воспользоваться своими немногочисленными свободами.

— Шарлин, — сказал он наконец, когда они нашли темный островок среди яркого, окружающего их моря огня, — ты отправишься в будущее вместе со Стенелеосом Магусом LXIV. Я все откладывал этот разговор. Теперь слушай. Ты увидишь там знакомых людей. Увидишь Марианну, Кристофера, Катю и других. У них будут другие имена, и они не узнают тебя, но их жизни и дух изменятся незначительно. И только ты будешь там абсолютно сама собой, а я… — он устало вздохнул, — я должен остаться здесь. Вместо тебя. Все это является частью плана того шутника, покрытого черным мехом. Может быть, тебе повезет больше и ты узнаешь всю суть этого плана. Ты только должна знать: это правда. Это все правда, и ты должна поверить в это. Я из тысяча восемьсот шестьдесят второго. Мы с тобой прошли через дом, сотканный из паутины. Стенелеос — волшебник и маг. И человеческая жизнь, я не знаю почему, для него представляет большую ценность, большую, чем даже для нас. Человеческая жизнь для него — самое главное.

Шарлин очень спокойно смотрела на него и ждала продолжения.

— Я хочу сказать тебе еще одну вещь… — Мэддок почесал затылок, стараясь набраться храбрости.

Но, похоже, это ему не удалось. Он улыбнулся грустно и застенчиво, настолько нежно, насколько мог себе позволить мужчина по отношению к женщине, с которой познакомился совсем недавно. Он закашлялся и быстро отвел взгляд.

— Хотя сейчас не время. Пойдем присоединимся к нашим друзьям; у меня есть кое — какие дела в банке.

«Доверие», — подумала Шарлин, снова и снова прокручивая в голове это слово. Раньше она особенно над этим не задумывалась. Пожалуй…

Глава двадцать третья

Ночь еще не кончилась, а уже чувствовалось, что на подходе недобрая утренняя заря. Мэддок чувствовал присутствие скрытой энергии земли, влияние которой было схоже с мистическим парадом планет, приводящим к большим бедствиям. Новое сомнение охватило его, путая мысли и нарушая и без того зыбкое равновесие духа. С Кристофером по правую руку и с Катей по левую он шагал к центру города по неширокой улице. Чуть сзади шли немного отчужденные и молчаливые Марианна и Шарлин. В воздухе стоял густой, почти наркотический цветочный аромат, но даже ему не удавалось хоть в какой — то степени ослабить озабоченность и страхи Мэддока.

То и дело он порывался оглянуться назад, чтобы сказать что — то Шарлин. Однако словно Стенелеос наложил на него какое — то злое заклятье. Слова застревали у него в горле.

«Возьми себя в руки, парень! — резко одернул он себя. — Держи свои чувства под контролем!»

Мэддок словно мысленно натянул поводья, успокаивая свой мятежный мозг. Надо сказать, что ирландцу нельзя было отказать в умении управлять своей волей. Ему удалось сделать свою усталую походку существенно более твердой и даже насвистывать несколько ноток одной веселой моряцкой песенки.

Вскоре в конце улицы показалось здание, в котором размещалось управление банка «Америка Рилайант». Там в сейфе хранилось для него какое — то послание от Валентина.

— Я познакомился с этим человеком в тысяча восемьсот шестьдесят втором году, — жизнерадостно объявил он.

— Ты уже говорил это, — проворчала Шарлин.

— Он был смелый, быстрый парень. Каталонец. Он говорил, что это рядом с Испанией. Он занимался контрабандой людей, спасая их от английского генерала, который хотел найти и повесить этих людей.

Размахивая руками, он уже собрался снова рассказать историю о доблестном сражении, которое выдержали он и его друзья много — много лет назад. Кристофер и Катя охотно готовы были слушать его, да и Марианна слегка ускорила шаг, чтобы ей тоже было слышно. Но улица, к сожалению, кончалась; Мэддок остановился и набрал полную грудь воздуха, словно собираясь сказать что — то важное.

«Вот такой я трус, — подумал он. — Не хватает смелости сказать буквально несколько самых важных слов, вместо этого я извергаю потоки всякой ерунды».

Они подошли к огромному фасаду здания банка, двери которого казались совсем маленькими и были сделаны из стекла, имеющего красивый голубой оттенок. Мэддок, пытаясь оглядеть снизу все здание, едва не свернул себе шею. Он опустил взгляд, ощущая даже некоторую боль в животе, как будто эта огромная высота вполне материально обрушилась на него. Мэддок расправил плечи и направился было вверх по низким, широким ступеням. Это, пожалуй, был самый храбрый поступок в жизни ирландца, о чем дополнительно свидетельствовал его воинственно выдвинутый вперед подбородок.

Марианна, положив руку на его плечо, задержала его.

— В чем дело?

Мэддок смотрел на женщину, с трудом узнавая ее. Его лицо было бледным и неподвижным.

— Вам нужен сопровождающий, Мэддок. Вы не можете просто пойти туда и сделать ваш заказ.

— Почему бы и нет? — воинственно заявил он. Затем, глубоко вздохнув, он согласно кивнул головой: — Очень хорошо. Кто из вас окажет любезность войти вместе со мной в это хранилище денег?

— Я не могу, — возразила Марианна, — как не могут и Катя с Кристофером. Нас распознают, как только мы окажемся по ту сторону двери.

Мэддок и Шарлин с одинаковой скоростью осмыслили ситуацию. Ирландец вопросительно посмотрел на нее. Шарлин с обреченным видом согласилась:

— Я была свидетелем, когда ты нашел первое послание. По — видимому, мне придется пройти с тобой этот путь до конца.

Они вдвоем поднялись по ступенькам и вошли в обширный вестибюль банка. Здесь, внутри, не было дня или ночи, здесь непрерывно царил рабочий день, никогда не начинавшийся и никогда не кончавшийся. Вышколенная армия клерков, администраторов, курьеров появлялась и исчезала, и вновь появлялась, и вновь исчезала, образуя единый организм, представляющий собой нечто гораздо большее, чем просто сумма людей, его составлявших. Одни служащие только заступили на смену, другие уже устало позевывали и были готовы отправиться домой. Для них существовали и дни, и ночи. Мэддок всем им желал добра, независимо от того, какое время суток они предпочитали, но сам он твердо знал, что ни за какие деньги не откажется от своих ночей. Луна была его планетой, и ночная темнота была частью его самого.

Он искоса взглянул на Шарлин. Какой она была природы? Какого света или тьмы она искала или избегала? Чувство великой грусти овладело Мэддоком, но он усилием воли подавил его.

В центре большого открытого вестибюля находилась конторка. Шарлин смело направилась к ней, но Мэддок придержал ее:

— Шарлин, а не получится так, как тогда, в госпитале?

Девушка холодно взглянула на него. Он встретил ее взгляд внешне хладнокровно, но где — то внутри едва ощутимый холодок коснулся его души.

— Вполне может получиться и так.

— Ну что ж, пошли.

Мэддок последовал за ней.

У конторки стояла небольшая очередь из людей, по озабоченным лицам которых было видно, что им нужна помощь. Мэддок во все глаза, может быть, даже слишком откровенно смотрел на них. Мысленно он поочередно их всех перебирал, поворачивал, чтобы оглядеть со всех сторон, и ставил на место. Чем — то эти люди понравились ему больше, чем банкиры и ростовщики, жившие в его время. Он также очень внимательно наблюдал, как они представляются и какие слова используют для получения нужной информации. Делали они это скромно, но очень четко и понятно, что вполне удовлетворило Мэддока.

Вскоре они оказались у окошка. Мэддок ожидал, что говорить будет Шарлин, но то ли из — за упрямства, то ли еще из — за чего другого она предпочитала молчать. Впрочем, она, наверное, не очень — то и хотела заходить с ним в это здание, подумал Мэддок. Пришлось наводить справки ему самому.

— Давным — давно, — начал он, — ваше заведение носило название «Банк братьев Стинсон». Мне сказали, что мой друг — друг нашей семьи, я имею в виду — оставил послание для меня… я имею в виду для потомства. Это было около полутораста лет назад, и мне бы очень хотелось получить это послание.

Клерк, стараясь сообразить, что делать с этой просьбой, некоторое время барабанил по столу хорошо ухоженными пальцами. Затем, решительно кивнув головой, он размашистым почерком написал какую — то записку на куске прозрачной пленки.

— Мистер Марки поможет вам.

Коротким движением головы он показал, куда им надо идти. Мэддок повернулся и пошел в этом направлении, успев бросить через плечо:

— Очень хорошо. Спасибо, сынок, — сказав это чуть более громко, чем обычно.

Конторка мистера Марки находилась в отдаленном уголке вестибюля и была отгорожена занавеской из свисающих толстых веревок. Он, прищурившись, выслушал Мэддока и направил их к лифтеру Кегелю, находящемуся рядом. Мистер Кегель, холеный тощий клерк, с трудом скрывая свое замешательство, отослал их к мистеру Уорнеру. Мистер Уорнер холодно осмотрел их неподвижными черными глазами и предложил подняться на лифте в архивный отдел. Там их внимательно выслушал мистер Генри, манжеты которого были испачканы, казалось бы, давно исчезнувшими чернилами. Он молча поморгал глазами, размышляя над ситуацией, затем его осенило.

— Ваши записи наверняка существуют, — уверил он.

Мистер Генри предложил им просмотреть фирменный проспект банка, а сам попытался разузнать что — либо об этих записях. Ничего конкретного ему выяснить не удалось, в чем он откровенно признался.

— Это было очень давно, — мягко сказал он.

В общем, помочь им он ничем не смог, но зато предложил попить чаю.

— Насколько я понимаю, дело безнадежно и нам придется убираться восвояси? — Мэддок был рассержен, но чувствовал, как закипает гневом Шарлин.

— Пожалуй, — сказал мистер Генри, ковыряя в зубах ногтем указательного пальца, — нам следует попросить совета у мистера Баска. Конечно, проблема значительно упростилась бы, имей вы хоть какую — нибудь документацию. Если бы у вас был хотя бы самый элементарный чоп.

— У меня его нет, — спокойно сказал Мэддок.

— Разумеется, — торопливо сказал мистер Генри, — мы сделаем все, что в наших силах.

Мистера Баска в кабинете не было. Мистер Генри, механически улыбаясь Мэддоку, несколько раз дернул закрытую дверь и, убедившись в тщетности этих попыток, предложил:

— Надо обратиться к мистеру Кельмскотту.

Они спустились в скоростном лифте куда — то в подземные этажи здания, где их радушно встретил мистер Кельмскотт.

Это был мягкий, приятный человек с исключительно приятной улыбкой. Его гладкие коричневые волосы были зачесаны назад; рубашка и пиджак у него были расстегнуты и галстук распущен. Мэддок без единой запинки, поскольку после многих повторений выучил ее наизусть, вновь рассказал свою историю. Мистер Кельмскотт начал тщательно ее обдумывать.

— Видите ли, в этом здании полным-полно всякого старого хлама, — сказал он и неожиданно энергично выпрямился. — Полным — полно. Иногда при переездах мы беспорядочно упаковываем все в ящики, в которых и перевозим вещи на свое место. И наклейки, и даты на них, естественно, бывают перепутаны и часто не соответствуют содержимому.

Он подтянул вверх рукав, и Мэддок увидел сверкающий золотистый небольшой чоп, который мистер Кельмскотт носил вместо наручных часов. Он несколько раз ткнул в чоп указательным пальцем, после чего так посмотрел на Мэддока, будто только что его увидел.

— Банк «Братья Стинсон», — сказал он, глядя на Мэддока и Шарлин обманчиво заспанными глазами, — был основан в очень давние времена. Что бы ни было сдано туда на хранение, вполне уже могло быть востребовано. Вы ведь не первый, кто приходит сюда без документов. У сданных на хранение вещей вполне могли вырасти ноги, на которых они благополучно ушли из банка. — Он посмотрел по сторонам, словно опасаясь, что кто — нибудь подслушивает. — И должен вам сказать, такое случается.

Не дожидаясь ответа, он развернулся и вышел.

Мэддоку понравился этот человек. Он посмотрел на Шарлин, спокойное лицо которой, казалось, свидетельствовало о том, что обаяние мистера Кельмскотта способно растопить чью угодно подозрительность. Увы! Это были напрасные надежды.

— Он все время лжет тебе, Мэддок. Ты это понимаешь или нет? — Она прошептала эти слова, горячо дыша ему в ухо. — Ты ничего здесь не получишь. Слишком велико сопротивление. Они все тут связаны друг с другом и наверняка нас надуют.

У Мэддока окаменело лицо, но он быстро принял решение и последовал за мистером Кельмскоттом, который привел их в хранилище, где поставленные друг на друга покоились тысячи деревянных ящиков. Сам вид этой огромной массы давил на сознание Мэддока, но позади шла Шарлин, и это делало гораздо менее тягостным одиночество огромного склепа.

— Ты никогда и ничего здесь не получишь, — еще раз предупредила она.

— Может быть, и нет, — он развел руками, — но попытаться я обязан.

Мэддок думал, что Шарлин не одобрит его слова. Он ожидал, что девушка презрительно фыркнет и с выражением крайнего скептицизма на лице, скучая, последует за ним дальше. Но вместо этого она с легким любопытством посмотрела на Мэддока:

— Ты обязан попытаться. И ты, и те, которые ждут у входа. — Она некоторое время шла молча, затем покачала головой: — Я, конечно, не полностью уверена в этом, но мне кажется, что и для тебя, и для них попытка имеет большую ценность, чем ее успех.

В былые времена Мэддок не преминул бы ответить что — нибудь сардонически острое на этот выпад. Он знал, как сделать ее слова смешными; соответствующие фразы уже были готовы в его голове. Он также мог бы сказать: «Только лентяй мечтает о достижении успеха без соответствующих попыток». Или: «У нас есть смелость, которой не хватает тебе, дорогая».

Но Мэддок не сказал ничего, и только лицо его слегка порозовело, пока эти не очень добрые фразы крутились в его голове. Кто он, собственно, такой, чтобы так с ней разговаривать? Крыса? Осел? Или — он даже улыбнулся, вспомнив самое страшное проклятие в устах Уорэлла в госпитале — еще какое животное?

Мистер Кельмскотт выбирал направление пути, консультируясь время от времени со своим чопом. Вскоре на металлических стеллажах появились ящики, имевшие несколько иной вид. Они были сбиты из более старых и толстых деревянных досок. Мэддок поднял глаза и увидел где — то вверху стальной сейф размером почти с комнату, с огромным цифровым диском на передней двери. Сейф устало громоздился на каких — то высоких опорах и словно терпеливо ожидал своего часа, чтобы свалиться вниз. Мэддок поспешил вперед и больше уже не смотрел вверх.

— Вот мы и пришли, — весело позвал их мистер Кельмскотт.

Мэддок, обогнув большую колонну, поспешил на его голос и увидел его стоящим на коленях на бетонном полу. Перед ним стояло несколько небольших специальных ящиков — сейфов, каждый из которых был закрыт на индивидуальный замок. На каждом ящике была бирка с надписью, сделанной выцветшими коричневыми чернилами.

— Итак, назовите еще раз ваше имя, сэр, — участливо спросил мистер Кельмскотт.

— Мое имя Мэддок О’Шонесси, и послание было оставлено для меня некоторое время назад добрым человеком по имени Валентин Генаро Эстебан Диас.

Мистер Кельмскотт задумчиво кивнул. Мэддок увидел в его руках полусгнивший клочок бумаги. Несколько кусочков отвалилось, когда клерк осторожно развернул лист, чтобы прочесть его.

— Именно это констатируется в данном свидетельстве — завещании, — официально объявил он. — Начиная с настоящего момента содержимое данного ящика принадлежит вам. С вашего позволения я оставлю вас одних.

Он повернулся и отправился в свой офис, но, отойдя на некоторое расстояние, остановился и задумчиво посмотрел на них.

— Было бы очень интересно узнать, что вы обнаружите в этом ящике.

Мэддок выразительно пожал плечами, но не мог произнести ни слова. Шарлин опустилась рядом с ним на колени, затем быстро вновь вскочила на ноги.

— Я, пожалуй, тоже выйду, — пробормотала она.

— Нет. — Мэддок улыбнулся ей слабой, почти беспомощной улыбкой. — Нет. Пожалуйста, не уходите.

Она задумчиво и благодарно посмотрела на него. Он чувствовал, что девушка словно взвешивает его на каких — то весах своей души.

Она вновь опустилась на пол, и Мэддок вынул откуда — то из — за пазухи маленький ключик, который Валентин оставил для него зарытым в земле под своей собственной могилой. Он всунул ключ в замок. Ключ поворачивался с некоторым трудом, но достаточно уверенно. Внутри ящика оказался какой — то сверток и конверт. Толстый и довольно тяжелый сверток был завернут в пропитанную маслом тряпку и перевязан ворсистой, со множеством узлов бечевкой. Мэддок положил его на пол и вскрыл конверт, сделанный из старой и хрупкой бумаги. В конверт были вложены три листочка из почти такой же бумаги, но с ними Мэддок обращался гораздо осторожнее.

На письме стояла дата: 13 апреля 1893 года, и начиналось оно с обращения «Мой дорогой Мэддок».

Его глаза словно заволокло туманом, и в течение некоторого времени он не смог бы прочесть ни слова, даже если бы от этого зависело спасение всех душ, находящихся в преисподней.

Он старался держаться с достоинством и не расплакаться, но ему это не удалось. Крупные и частые слезы, которые он безуспешно пытался вытереть рукавом, бежали и бежали по его лицу.

Шарлин помогла ему подняться. Она взяла письмо из его дрожащих рук, аккуратно свернула его, подняла с пола сверток и, держа его под мышкой, повела Мэддока обратным путем.

Мистер Кельмскотт, увидев их и верно оценив эмоциональное состояние ирландца, пошел впереди, держась на некотором расстоянии, чтобы не мешать им.

Когда все трое вышли из хранилища, мистер Кельмскотт повернулся и, кивнув головой, попрощался с ними. Шарлин уже прошла было мимо него, но, повинуясь порыву, который она даже не успела осознать, обернулась и посмотрела прямо ему в глаза.

— Спасибо вам, — сказала она банковскому клерку и признательно кивнула ему головой.

Затем она повела Мэддока к лифтам.

* * *

Они уже шли по мягкому покрытию вестибюля банка, когда начали случаться неприятные вещи. Сперва чоп Шарлин издал сигнал, похожий на тихий звон, издаваемый на двух высоких ночах. Затем похожий звук раздался буквально в каждой точке вестибюля, где находились банковские служащие. Но наиболее неприятным было то, что происходило у входной двери.

Какой — то мужчина, шедший к выходу далеко впереди Мэддока и Шарлин, толкнул дверь и с удивлением обнаружил, что она не открывается. Немного еще подергав ее, мужчина повернулся и пошел снова в вестибюль. Он был в некотором недоумении, но отнюдь не испуган и не рассержен. Шарлин с окаменевшим лицом следила за происходящим. Лучезарно улыбаясь, какая — то банковская служащая уже спешила к выходной двери, чтобы разобраться в чем дело.

— Сделай нормальное лицо, — прошипела Шарлин, больно ущипнув Мэддока вблизи локтя, там, где она держала свою руку. — И подними голову.

Мэддок уже почти пришел в себя после глубочайшего ностальгического припадка. И теперь, в преддверии неожиданно нагрянувшей откуда — то опасности, он усилием воли полностью восстановил самообладание.

— Что происходит? — спокойно спросил он.

— Энергетический заслон. Для начала, — ответила она, прекрасно понимая, что ее спутнику это ни о чем не говорит.

Мэддок понял ее тон и больше ни о чем не спрашивал. Чоп Шарлин тихо сигнализировал ей о распространяющейся повсюду энергетической волне. Вестибюль банка наверняка был переполнен различными приборами, обеспечивающими защиту здания и создающими в случае необходимости заградительные поля. Здесь никак нельзя было попадаться в ловушку. Она уже хотела прорычать Мэддоку с горьким сарказмом, швырнуть ему обратно в лицо его слова: «Ты хотел попытаться, ну вот и пытайся! Ты же ценишь попытку больше, чем результат, не так ли?»

Но вместо этого она на удивление самой себе негромко и спокойно сказала:

— Мне очень жаль, Мэддок, но, кажется, назревает то же, что было в госпитале.

Она постоянно держала в руке чоп, стараясь быть готовой к любому повороту событий. По ту сторону дверей Шарлин увидела Марианну и Катю. Обе женщины имели мрачный, озабоченный вид; они прекрасно понимали, что тревогу в банке вызвала попытка Кати инициализировать чоп Шарлин, в результате чего и сработали защитные приборы. Кристофера с ними не было.

По всем правилам Шарлин должна была быть переполнена всесокрушающим гневом. Гневом на Катю за ее неосторожность, на Мэддока за то, что он втянул ее в эту авантюру; на саму себя за то, что позволила так бездарно распорядиться собой.

Но ничего подобного не произошло. Она не рассердилась. К ней начало приходить понимание. Пожалуй, попытка была столь же ценна, что и успех.

Катя и Марианна стали делать знаки руками, но, испугавшись чего — то, быстро отошли от дверей и скрылись из виду. Откуда — то появившийся в вестибюле офицер, приподнявшись на цыпочки, призывал всех к спокойствию и громко повторял:

— Внимание, послушайте меня…

Дверь банка открылась, и вошли двое полицейских из специального отряда быстрого реагирования муниципальной полиции. Они были вооружены с ног до головы, а за спинами у них были большие, похожие на рюкзаки, энергетические коллекторы. Их прозрачные забрала были опущены, но в руках в данный момент ничего не было.

Следом за ними вошли еще трое. Первый — в свободной, болтающейся одежде и в шляпе со свисающими на уши полями — был не кто иной, как Уорэлл Уилтон собственной персоной. А второй… Мэддок, увидев его, ошеломленно заморгал глазами. Он увидел лицо генерала Джереми Бакстера, который, когда Мэддок видел его в последний раз, был солдатом армии Соединенных Штатов, направлявшимся в свой гарнизон после битвы под Антиетамом в 1862 году.

Глава двадцать четвертая

Все посетители и служащие банка словно застыли на месте, затихли шепот и шелест бумаг. Мощные фигуры двух вооруженных полицейских из спецотряда угрожающе стояли у входа и ледяными глазами осматривали вестибюль.

Одетый в цивильную одежду сыщик, стоявший позади них, подошел к группе банковских служащих и о чем — то посовещался с ними. Следом, держась поодаль и от него, и от полицейских и делая вид, что он вообще ни при чем, в вестибюль прошел Уорэлл. Все стояли и ждали. Мэддок, широко раскрыв удивленные глаза, оглянулся вокруг и увидел, что никто не осмеливается встретиться с ним взглядом. Каждый смотрел вниз, либо в сторону, словно это могло помочь им оказаться где — нибудь в другом месте.

Инспектор повернулся и сделал несколько шагов вперед, сопровождаемый клерками. Стоящие в вестибюле люди увидели это и несколько успокоились. Кто — то из находящихся в здании — никто не осмеливался взглянуть на соседа, боясь, что это окажется именно он, — был преступником, но всем было очевидно, что законность будет соблюдена.

— Граждане, — авторитетно произнес инспектор, — я инспектор медицинской службы Куртис Фалько из Службы генетической безопасности. Здесь находится человек, который хочет устроить в нелегальные убежища генетических отказников. Если вы останетесь на своих местах, то…

Мэддока это вполне устраивало, так же как и Шарлин. В принципе они были вне подозрения и, следовательно, в относительной безопасности. Осталось только подождать формальной проверки и при всем благополучии выбраться отсюда.

И тут отключилось освещение.

В вестибюле словно взорвалась темнота, и Мэддоку показалось, что эта темнота вдруг обрушилась на него. Через несколько мгновений снова стало светло.

Мэддок, разумеется, не знал о существовании запасных электрогенераторов, но суть дела он понял очень хорошо. Когда гаснет один фонарь, то обязательно зажигают другой.

Шарлин, конечно, отлично понимала принцип работы дублирующих энергосистем. Это было ее дело. Будь у нее время, она попробовала бы кое — что объяснить Мэддоку. Но, когда снова включился свет, оказалось, что Шарлин исчезла. На полу, где она стояла, лежал ее чоп. Мэддок машинально наклонился и поднял его. Ощущение было необычным, но приятным.

Толпа подалась вперед; люди громко кричали от страха. Инспектор Фалько отступил назад. Освещение отключилось на столь короткое время, что паника закончилась, не успев толком начаться.

Мэддок все понял и едва заметно улыбнулся. Шарлин, бедная Шарлин была выдернута из этого мира Стенелеосом Магусом LXIV. Он ничего не видел, но ему это и не было нужно: Мэддок мог представить, как толстая, мускулистая рука, волосатая и длинная, появилась снизу из-под пола, схватила Шарлин за коленку и утащила вниз. Твердая материя была для Стенелеоса не более твердой, чем воздух.

Но кто погасил освещение? Стенелеос? Мэддок не был уверен в этом. Не в его правилах было столь грубо вмешиваться в жизнь людей.

«Ну, что ж, — подумал Мэддок, — похоже, все только начинается». Его сердце начало усиленно колотиться. Такого чувства он не испытывал уже много — много лет. В первый и, пожалуй, последний раз аналогичное ощущение возникло у него в одной из пивных в Корке, где он вызвался рассказать несколько соленых историй собственного сочинения. Короче, он испытывал волнение перед выходом на сцену.

Уорэлл видел его. Он подошел к Куртису и указал на Мэддока пальцем:

— Вот он.

Куртис посмотрел в глаза Мэддока. Ирландец, никогда в жизни не игравший в покер, даже не пытался ничего отрицать.

Последовало долгое молчание, двое мужчин внимательно смотрели друг на друга, и, странно, в их оценивающих взглядах было еще и определенное сочувствие. Они оценивали друг друга безотносительно к сложившейся ситуации, стараясь увидеть души за масками лиц. Мэддок — простодушный, смелый и умный человек — с достоинством ждал без видимых признаков страха или паники. Он просто смотрел на Куртиса и пытался понять, из какого теста сделан этот человек.

Куртис оценил выдержку своего оппонента. Надо сказать, что все это время он был начеку и в любой момент ждал от этого человека непредсказуемых действий. Внешность у подозреваемого была весьма любопытной: он был ниже ростом и шире в плечах, чем обычные люди, и, по правде говоря, красавцем его назвать было трудно. Пожалуй, только такие сумасшедшие, как Уорэлл, которые специально уродовали сами себя, выглядели более отталкивающими. Мужчина выглядел таким неуклюжим, нескладным и тем не менее безусловно вызывал к себе уважение.

Чоп в руках Куртиса высветил на компактном темном табло всю информацию о стоящем напротив человеке: неизвестен, нигде не зарегистрирован, никаких записей в базе данных, не идентифицируется, вооружен двумя единицами смертельно опасного оружия.

Последняя информация была немедленно передана полицейским, которые, не подавая виду, тут же привели в боевую готовность имеющиеся у них энергетические блоки, обеспечивающие возможность как защиты, так и нападения.

Лицо Куртиса помрачнело. Он всегда считал, что игры, подобные той, которую затеяли эти ребята, представляют собой логическую задачу — соревнование, в котором должны соблюдаться правила. Неужели только он настолько наивен, что сам соблюдает эти правила и требует того же от своих соперников? Так много преступников — мужчин и женщин — в последний момент вели себя неподобающим образом, пытаясь превратить игру «в преследование» в соревнование по стрельбе. «Неужели они не понимают? — недоумевал он. — Они не могут выиграть!»

— Стойте спокойно и не делайте глупостей, — сказал он жестким деловым тоном.

Чоп, который держал в руках мужчина, был отключен, но имел полный набор энергоканалов, готовых в любой момент испустить смертельные лучи. Куртис совсем не был уверен, смогут ли защитные системы стоящих за его спиной полицейских полностью отразить энергетический поток такой мощности, какой был способен создать этот прибор.

Другое оружие, которое мужчина держал под мышкой, было завернуто в какую — то ткань и меньше волновало Куртиса, хотя сам выбор такого оружия немало озадачил инспектора.

— Кто вы? — спросил Куртис, хотя он оценивал угрозу со стороны мужчины настолько высоко, что мог позволить себе применить силу.

— Мэддок О'Шонесси, мил человек, — ответил мужчина, прищурив улыбающиеся глаза.

— Бросьте ваш чоп, — приказал Куртис и сделал еще полшага в направлении к Мэддоку.

— Это вовсе не мой чоп. Насколько я понимаю…

— Я сказал: бросьте его! — еще более решительно скомандовал Куртис.

Опасность была настолько близка, что его руки словно налились свинцом, а в позвоночнике что — то защемило.

Мэддок колебался. Он видел, как окружающие люди старались отодвинуться подальше от него. Он вспомнил тепло, шум и пламя, извергнутые чопом Шарлин тогда, в пещере из паутины. Он вздохнул… и замер.

Вначале он подумал, что это ему только показалось. Но тут же Мэддок убедился, что все происходит наяву.

Словно черт из табакерки, за спинами двух вооруженных полицейских из — под земли выпрыгнула Шарлин. Мэддок увидел, как в полу образовалась большая дыра, тут же сомкнувшаяся после появления девушки, которая стояла, несколько ошеломленно моргая глазами. Ее явление было бесшумно, словно восход солнца, но для Мэддока это было радостное, сопровождаемое звоном колоколов воскрешение.

— Очень хорошо, — сказал Мэддок.

И неожиданно ловко и хитро метнул чоп, который пролетел мимо Куртиса и полицейских и попал прямо в руки озадаченной Шарлин. «Развлечемся немного», — подумал Мэддок. Шарлин, однако, некоторое время смотрела на прилетевший к ней чоп, затем чуть ли не с ужасом перевела взгляд на ирландца.

Ничего особенного, казалось, не происходило. Полицейские и инспектор, словно заторможенные, медленно развернулись лицом к Шарлин, которая опустилась на колени и рассматривала свой чоп со всех сторон, будто впервые видя его. Затем она отвела прибор в сторону, всем своим видом показывая, что не собирается использовать его как оружие.

Она собиралась что — то сказать, но в этот момент голубое стекло, из которого был сделан фасад банка, со страшным шумом треснуло и словно обрушилось в вестибюль тысячами сверкающих осколков.

Свет в банке снова погас и больше не включался.

* * *

Когда Шарлин начала проваливаться вниз, то ее первым ощущением было то, что она словно попала ногой в незамеченную раньше дыру в полу. И когда ее грудь, а потом голова оказались на уровне пола, то следующей мыслью было: почему мне совершенно не больно?

Первый подземный этаж банка проплыл мимо нее вверх; она успела увидеть помещение канцелярии и маленький кафетерий. Все казалось странно искаженным, словно весь мир вращался вокруг какой — то несимметричной оси. Она продолжала падать.

Второй подземный этаж, заполненный ящиками, сейфами и какими — то коробками, стоящими на металлических полках, пронесся мимо. Они шатались и подпрыгивали, когда Шарлин пролетала мимо, словно падали они, а не она.

Третий этаж: автомобили. Четвертый: тяжелые машины — рефрижераторы, насосы, смазанные машинным маслом и грозно скрежещущие в темноте…

Булыжники и сланец. Слой песка, глины. Ниже, ниже, ниже…

Рядом с ней стоял Стенелеос Магус LXIV, который теперь держал ее за руку чуть пониже локтя. Они вдвоем уносились в потаенные подземные пространства.

— Как вы посмели! — задохнулась от возмущения Шарлин.

Стенелеос посмотрел на нее, не произнося ни слова; в его глазах промелькнула чуть заметная искорка сострадания. Падение продолжалось.

— Сейчас же прекратите! — крикнула она.

Их движение постепенно замедлилось. Когда оно прекратилось совсем, Шарлин и Стенелеос оказались внутри огромного гранитного валуна. Это был удивительный камень, круглый и гладкий, будто отшлифованный ладонями богов.

Некоторое время Шарлин не сомневалась, что так оно и было. Она глубоко вздохнула, постепенно приходя в себя, и тут же с новой яростью обрушилась на Стенелеоса:

— Какое вы имеете право? Как вы смеете делать это?

Он терпеливо ждал, хотя ее возмущение и не думало убывать.

— Вы грязный подонок! — кричала Шарлин прямо ему в лицо. — Вор и вандал! За каким чертом вы утащили меня в подземелье?

Стенелеос долго молчал, затем опустил голову и, глядя куда — то в сторону, ответил еле слышно:

— Я хотел поговорить.

Гнев снова закипел в Шарлин, но на этот раз ей удалось взять себя в руки и не наговорить лишнего.

— Почему бы вам сначала не спросить разрешения? — возмутилась она.

— Это не спасло бы вас.

— Да кто вы, собственно, такой?

Мало — помалу необычность окружающей обстановки стала доходить до ее сознания. Она была внутри огромного гранитного шара весом в миллион тонн, гранит был гладкий, отшлифованный, словно знаменитый флорентийский мрамор.

Какая же здесь глубина? И почему она все видит? Ее удивление нарастало по мере ухода чувства гнева.

— А как вы думаете, кто? — спросил маг.

Она снова разозлилась:

— Хватит играть в загадки! Говорите без обиняков, кто вы, собственно, такой?

Он выпрямился и почти опустил руку.

— Стенелеос Магус LXIV. Я… — он остановился и, помолчав немного, неохотно продолжил: — Меня можно сравнить с генетическими отказниками вашего времени, Я тоже своего рода отказник.

— Кто же вам отказал в правах? Отвечайте же, будьте вы прокляты!

Его голос стал еще тише, теперь это был шепот, полный боли и мучений:

— Я уже проклят. Я добровольный отказник. И проклят я также по собственному желанию. А мое наказание — спасение людей.

— Чепуха, — фыркнула Шарлин. — Перестаньте городить всю эту бессмыслицу и ответьте мне прямо.

Стенелеос спокойно и печально посмотрел на нее:

— Вы верите в грех?

— Да. Ну и что? Я с таким же успехом верю в сломанные руки и ноги, а также в то, что в ваши глаза спокойно можно попасть кулаком, а можно промахнуться.

— Вы верите в то, что видите?

— Конечно… — Шарлин запнулась и растерянно посмотрела вокруг себя на окружавший ее подземный мир. — Н-нет, — прошептала она.

И никто бы не поверил. Стонущие от собственной тяжести скалы, красно — золотистые на изломах, вызванных землетрясением, гигантскими ступенями поднимались вверх. Горные массивы были прозрачными и смотрелись словно пластмассовое наглядное пособие в школьном кабинете геологии. Высоко вверху было видно дно и очертания побережья Тихого океана.

Далеко внизу, около расплавленного ядра, Шарлин видела пульсирующие сердце планеты. Как когда — то Мэддок, она увидела уродливого гнома с шишковатым лбом, бугристыми мускулами на длинных, словно реки, руках и широченными, словно страны, плечами. В одной руке у него был молот, которым он, сотрясая землю, бил по куску металла величиной с целую Калифорнию. Мощь и сотрясение были невообразимыми. Шарлин быстро отвела взгляд, словно карлик мог ощутить его и возмутиться.

— Вы верите в то, что видите? — снова спросил Стенелеос.

Его голос был по — прежнему тихим, но более спокойным. Это был высокий, резонирующий, слегка потусторонний голос, но после сверхъестественного зрелища гнома у гигантской печи он казался совершенно обычным и земным.

Шарлин подняла на него взгляд и в полном отчаянии стиснула зубы.

— Нет, — она с трудом восстановила самообладание. — Нет, не верю. Да и как я могу верить? Это какой — то бред, может быть, наркотик или просто сумасшествие. Все это не может быть наяву.

Рука Стенелеоса, державшая ее, была теплой, но окружавший ее камень создавал освежающую прохладу.

— Сомнение — это грех.

Шарлин резко повернулась и вырвалась бы от Стенелеоса, если бы тот не сжал крепче ее руку.

— Что вы имеете в виду? — спросила она, стараясь освободить руку, несмотря на то что это причиняло ей сильную боль.

Потом она перестала вырываться и посмотрела на мага более внимательно. В этом фантастическом, ирреальном подземном царстве он — то уж точно был настоящим и твердым на ощупь. Его мех, лицо, очертания фигуры — все было, с одной стороны, чужеродное, но, с другой стороны, какое — то странно знакомое, человеческое. Он не был карикатурой, причудливым сочетанием человека и кошки. Говорил он спокойно и тихо, держался с достоинством и обладал огромной мощью.

Она на некоторое время замолчала, чтобы послушать его и немного подумать. Наконец она сказала:

— Сомнение грешно. Насколько я понимаю, все выбранные вами люди — грешники?

Стенелеос медленно и торжественно кивнул головой.

— Мой грех, по — видимому, гнев, а не сомнение.

— Отчасти да. Ваш гнев для вас самих. С вами рядом ходит убийство. Но все же ваш главный грех — именно сомнение.

— А Мэддок? Он ведь тоже сердитый человек, не так ли?

— С ним то же, что и с вами: гнев только обостряет его истинный грех. Его грех — леность. Все, что было дано ему, он растерял. Все его таланты и умения пропали даром.

Шарлин прищурилась:

— С какого же времени это стало грехом?

Стенелеос отвел взгляд в сторону. Он не ответил, но Шарлин все поняла. Все законы имели начало вместе с возникновением космоса, и, безусловно, грех расточительства был одним из самых серьезных.

— А Валентин? Я не знала его, но Мэддок все время о нем думает. В чем он грешен?

— Он боялся.

Шарлин снова взорвалась от возмущения, нисколько не заботясь о том, что ее душа в настоящий момент оценивается и взвешивается на весах судьбы.

— В чем же здесь грех — то, черт возьми? Вы не можете ставить в вину человеку то, что он испытывает страх. Вы браните жертву за то, что она — жертва. Это неправильно!

И снова Стенелеос отвел взгляд, не желая, а может быть, просто не в силах встретиться взглядом со своей неистовой обвинительницей. Через несколько мгновений Шарлин поняла, почему. Она слегка отстранилась от Стенелеоса, насколько это позволяла его рука, теперь уже совсем слабо державшая ее, и негромко спросила:

— А ваш грех? В чем заключается он? Какое преступление вам вменяется в вину?

На этот раз он посмотрел ей прямо в глаза, будто находя в них какое — то утешение. Теперь она исповедовала его, а для него исповедь была самым трудным испытанием.

— Гордыня.

Глава двадцать пятая

На другой стороне улицы напротив здания банка Марианна, Кристофер и Катя сидели в небольшом открытом кафетерии и считали, как проходят минуты. Катя держала в руках чоп Марианны и неустанно вела свой поиск. Когда она обнаруживала обнадеживающую информацию, она словно переставала дышать, но когда надежды оказывались обманутыми, она делала глубокий разочарованный выдох и вновь возобновляла свои попытки.

Наконец она, отчаявшись, отложила чоп в сторону.

— Бесполезно. Без включения моды активного поиска я больше ничего не смогу найти.

— Мы можем подождать. Время еще есть, — сказала Марианна.

Внешне она казалась очень спокойной, но тот, кто хорошо знал ее, мог видеть по слегка прищуренным глазам ее озабоченность.

— Полагаю, что можем, — не очень довольно ответила Катя, чье природное добродушие начало отступать в результате крайнего напряжения, сопровождавшего ночную игру в хищника и жертву. Она откинулась на спинку стула и немного грустно улыбнулась: — Полагаю, что даже должны. И все же…

Она не договорила. Чоп просигнализировал, что поступило какое — то сообщение. Катя быстро подалась вперед и склонилась над прибором. Поступившая информация была крайне неприятной.

— Полицейская активность. Что — то происходит. Там, внутри, — она кивнула головой в сторону банка. — Это, должно быть, Мэддок, — даже в такой момент она мыслила конкретно и ясно. — Вряд ли это из — за Шарлин. Она достаточно компетентна.

— Попробуй узнать, — предложила Марианна. — Без включения активной моды ничего не получится.

Марианна немного поколебалась, затем решительно произнесла:

— Активная, так активная. Включай.

— Хорошо.

Катя начала нажимать соответствующие кнопки. Безопасность — и жизнь — зависела от сложного сочетания противоположных факторов. С одной стороны, все банки имели надежную охранную систему, в том числе против электронной и лазерной интервенции; с другой стороны, они были обязаны обеспечить своим клиентам возможность в любое время получить интересующую их информацию. В принципе Катя установила на чопе конфигурацию, позволяющую обойти многие охранные барьеры, но по — настоящему серьезную защитную систему обмануть было практически невозможно.

— Быстрее, — прошептала Марианна.

— Силой туда не прорвешься, — прошептала в ответ Катя. — Эту крепость штурмом не возьмешь.

Она взглянула на Марианну, затем едва заметно улыбнулась и опустила глаза. И добавила, смущенная собственной вспышкой бессмысленного гнева:

— Ее надо взять обманом.

Марианна поняла. Она также знала, что бывают случаи, когда одними только утонченными методами добиться успеха невозможно.

— Кристофер, тебе, наверное, придется совершить еще один полет на «Сники Пите».

Эта идея одновременно и встревожила Кристофера, и подняла ему настроение. Он тут же кивнул головой.

— Я буду ждать вашего вызова по бортовому радио.

Он пересек улицу и быстро побежал в направлении парка, где оставил свой любимый вертолет.

Прошло несколько минут.

— Что они сделали не так? Почему они вызвали тревогу?

Катя уже склонилась над чопом и проводила свое расследование.

— Явным образом ничего такого они не сделали. Я просматриваю записи датчиков в вестибюле. Необычная активность только в помещении старых архивов… — Она в ужасе посмотрела на Марианну: — Неужели он назвал там свое истинное имя?

Катя снова перевела взгляд на чоп.

— Да. Он так и сделал.

Она грустно вздохнула.

Марианна закрыла глаза.

— Дай мне чоп.

Катя тут же выполнила ее просьбу.

— Кристофер, — заговорила Марианна, — направляйся сюда и будь готов к проблемам. Мэддока раскрыли.

— Понял. Направляюсь к вам.

Короткий и уверенный ответ Кристофера немного успокоил ее.

Женщины встали и молча стали ждать. Они осторожно пересекли улицу, подошли к входной двери и стали напряженно всматриваться сквозь стекло. Катя увидела Мэддока и стала делать знаки руками, пытаясь что — то подсказать ему, но вдруг Марианна схватила ее за руку и резко потянула в сторону. К банку подъехала машина, принадлежащая отряду быстрого реагирования, из которой выбежали двое вооруженных до зубов полицейских, возглавляемых одетым в штатское мужчиной. Они быстро посовещались о чем — то и вошли внутрь здания.

— Через пару минут их арестуют, — констатировала Катя и протянула руку за чопом Марианны.

Та молча передала ей свой прибор. Женщины стояли рядом с банком, но, как они надеялись, не слишком близко от него. Катя сосредоточенно тыкала пальцами в кнопки, пытаясь как можно быстрее перепробовать различные комбинации.

В вестибюле банка погасло освещение. Но Катя торжествовала не больше секунды. Свет снова зажегся.

— Черт возьми, — пробормотала Катя и снова склонилась над чопом.

Марианна тронула ее за локоть:

— Посмотри, Шарлин куда — то делась.

— Отлично. Она, по — видимому, использовала темноту для побега. — Катя продолжала работать с прибором. — Кажется… Кажется, я что — то нашла.

Марианна снова прервала ее:

— Смотри. Смотри туда.

В вестибюле вновь появилась Шарлин. Она, видимо, спряталась в каком — то уникальном, никем не замеченном месте и теперь неожиданно появилась из своей засады прямо за спинами полицейских. Мэддок тут же бросил ей чоп.

Шарлин не пожелала воспользоваться им.

— Кристофер, нам необходимо прорваться внутрь. Немедленно! — громко выкрикнула Катя, отбегая от здания.

Марианна последовала за ней.

Сзади домов, стоявших на соседней улице, бесшумно и быстро поднялся золотистый вертолет TSH-911. Он завис в воздухе, затем, быстро набирая скорость, стремительно понесся в направлении фасада здания.

Казалось, Кристофер собирается совершить самоубийственную попытку с ходу проломить стену банка. Но в последний момент он резко сбавил скорость, практически остановившись, а затем задрал нос вертолета вверх, буквально поставив его на дыбы. Затем он резко направил машину вперед, и та вломилась в фасадную стену, фюзеляжем и лопастями вдребезги круша стекло. Сделав это, он быстро отлетел назад.

Катя восхищенно прижала руки к груди:

— Вот такого неподражаемого Кристофера я и люблю!

Марианна почувствовала, как ее остановившееся было сердце снова начало биться. Ее бледное лицо начало слегка розоветь.

— Да, — сказала она, наконец полностью взяв себя в руки, — летать он определенно умеет.

Вертолет с бесшумно вращающимися винтами приземлился посреди улицы.

* * *

Мэддок в темноте быстро на четвереньках пробирался вперед, к выходу. Разбитые кусочки стекла больно кололи руки, но порезов не было. Вокруг него другие люди суетились, толкались и, натыкаясь друг на друга, пытались выбраться из вестибюля. Где — то рядом он услышал, как инспектор Фалько напряженным, но все еще негромким голосом наговаривает инструкции в свой чоп.

Впереди Мэддок видел проем для входных дверей, остатки которых вырисовывались на сером фоне дневного света. Это был хорошо знакомый ему свет самой ранней утренней зари. Было даже странно, как быстро он узнал это особенное свечение, бесцветную иллюминацию, слегка серую, почти голубую. Это был слабый, но ободряющий свет, похожий на запах далекого дождя.

Никто не сделал попытки остановить его, когда он поднялся и стремглав бросился к выходу. Он пробежал мимо одного из полицейских, который неуклюже передвигался куда — то, вдребезги раздавливая стекло весом своего отягощенного оборудованием тела. Мэддок на мгновение остановился, быстро осмотрелся вокруг и выбежал на улицу.

Он увидел Шарлин, потом Катю. Марианна стояла рядом с вертолетом, в кабине которого в напряженном ожидании застыл Кристофер.

Всех пятерых «Сники Пит» при всем желании вместить бы не смог. Времени на осмысливание ситуации практически не осталось; с секунды на секунду должны были появиться полицейские.

Командование на себя взяла Марианна, наиболее точно представлявшая ситуацию и имеющиеся в их распоряжении средства.

— Катя, — сказала она быстро, но без суеты, — ты иностранная гражданка и судебному преследованию не подлежишь. Попробуй успеть устроить всех этих людей.

Она передала Кате кассету. Там хранились жизни шестидесяти пяти человек — шестьдесят пять карьер, семей, надежд, стремлений. Ни Катя, ни Марианна никогда не забывали о своем основном предназначении.

— Шарлин, — продолжала она, и только теперь в полной мере проявилась вся необыкновенная сила ее личности, — вы должны исчезнуть, потеряться. Идите. В любом направлении, куда угодно. Мы найдем вас, либо вы узнаете о нашем аресте и суде. Это не имеет значения. Бегите.

Наконец она обратилась к Мэддоку:

— Залезайте вслед за мной в вертолет. Быстрее.

Они быстро направились к машине, где в полной готовности их ждал Кристофер.

Шарлин побагровела, и гнев исказил ее лицо. Она стояла, не двигаясь с места, парализованная смертельной болью в сердце от столь коварного, предательского удара. Она громко упрекала себя, что доверилась этим сумасшедшим идиотам, этим маньякам и, самое главное, отъявленным лгунам. Ее лицо почти окаменело от безысходности…

В этот момент произошли три вещи.

Первое, наступил рассвет, осветив золотом верхушки самых высоких зданий города. Второе, у Шарлин появилось чувство, гораздо более горькое, чем поразившие ее ярость и предательство. Она почувствовала очень слабый и неясный обжигающий укол. Его точное место она определить не могла, это было не в голове и не где — нибудь в середине ее тела. Это происходило где — то в душе. Боль была очень похожа на ту, что вызывается потерянной любовью и опороченной невинностью.

И эта душевная боль впервые дала понять Шарлин, что у нее есть душа. У девушки перехватило дыхание, и она согнулась, словно получив удар в живот, чуть выше желудка. Где — то внутри ее тела начал разгораться маленький, ярко окрашенный лоскутик ткани. И оттуда, где огоньки пламени разгорелись посильнее, начал струиться едва заметный дымок.

В этот момент Мэддок обернулся и остановился, сопротивляясь усилиям Марианны. Он смотрел на Шарлин, и на его лице была видна глубокая внутренняя боль.

Их взгляды встретились, и эта полная драматизма немая сцена на опустевшем тротуаре перед зданием банка продолжалась несколько мгновений. Потом вокруг них стали собираться прохожие, показывавшие руками на вертолет и на поврежденный фасад банка. Мэддок открыл было рот, но даже он сам не знал, что собирался сказать.

Марианна резко дернула его за руку и буквально затолкнула в вертолет, словно большое пальто в маленький чемоданчик. Затем она сама втиснулась в небольшое пространство сзади его сиденья.

И, наконец, третьим событием, происшедшим за этот короткий интервал времени, было то, что из темноты вестибюля на улицу выбежали двое вооруженных полицейских вместе с инспектором Куртисом Фалько. Инспектор жаждал немедленно обнаружить и задержать своего искусного врага. Но все надо было делать по порядку, и, конечно, в первую очередь следовало заняться вертолетом. Он сделал соответствующий знак рукой, и полицейские, понимающе кивнув, побежали к машине, громко хлопая тяжелыми башмаками по плитам мостовой.

Они опоздали буквально на мгновение. «Сники Пит», слегка дрогнув, буквально прыгнул вверх в момент, когда впереди бегущий полицейский был от него на расстоянии вытянутой руки. С ошеломляющей быстротой вертолет набрал высоту, словно падая вверх, в легкий, прозрачный воздух. И когда он достиг верхушки здания, то словно окунулся в лучи солнца. И в полной славе, окруженный нимбом из солнечных лучей и прожекторов, установленных на крыше здания, вертолет величаво удалился.

Полицейские посмотрели на Куртиса, ожидая дальнейших указаний. Он вздохнул: ставки, по — видимому, были сделаны неправильно, и впереди замаячило явное фиаско и резкое ухудшение персонального Коэффициента. Тем не менее закон есть закон. Он громко выкрикнул слова команды, хотя знал, что полицейские все равно не слышат его из — под охватывающих голову шлемов.

— Вперед, за ними!

Полицейские некоторое время возились со своими заплечными устройствами и вдруг оба одновременно взмыли в воздух.

Миниатюрные двигатели, укрепленные за их спинами, издавали все нарастающий вой, настолько пронзительный, что у стоявших на улице людей заломило в ушах. Холодный воздух втягивался в двигатели и с суперзвуковой скоростью вырывался сзади. Воздушная волна дошла до Куртиса, и полы его плаща взметнулись словно крылья, а брюки прижались к коленям.

С благословенно затихающим воем полицейские улетели в небо в погоню за вертолетом. Куртис посмотрел им вслед и, достав расческу, машинально зачесал волосы назад. Он еще некоторое время наблюдал за тем, как разделились траектории полета. Лейтенант Вишдель взмыл вверх, стремясь в возможно короткий срок достичь максимальной высоты. Лейтенант Блэкли, летевший по более низкой траектории прямо над крышами городских зданий, не особенно спешил набрать высоту. Куртис бросил на них последний взгляд и, мысленно пожелав им успеха, вернулся с высот на землю.

Он посмотрел на окружавших его людей. Опытным, тренированным взглядом он мгновенно оценивал каждого из них. На обычных пешеходах и зеваках его взгляд даже не задерживался; он отсекал их на уровне подсознания.

Какой — то мужчина стоял у того самого места, где был вертолет. Куртис, слегка прищурив глаза, задержал на нем взгляд; всего — навсего озадаченный и непричастный прохожий. Молодая женщина слегка отшатнулась, словно испугавшись его взгляда.

Все. Это было то, что нужно.

Куртис предупреждающе крикнул ей:

— Полиция! Оставайтесь на месте!

Девушка побежала. Она была высокой и длинноногой, словно специально созданной для бега. Куртис также был в форме и чувствовал себя готовым к этому физическому упражнению. Он упрямо наклонил голову и стремительно стартовал.

Девушка, похоже, бежала знакомым ей путем. Это не очень нравилось Куртису: он хорошо знал свой город, большие и малые улицы и переулки, аллеи и тупики, но он понял, что быстро поймать ее не удастся и в конце концов она может и улизнуть. Девушка нырнула влево, направляясь в район невысоких жилых домов. Куртис слегка отстал, в основном потому, что его ботинки скользили, когда он бежал по траве. Она подбежала к высокой колючей изгороди и нырнула в какую — то щель. Буквально через несколько секунд через изгородь с ходу прорвался и Куртис. Он понял, что этот забег можно либо выиграть быстро, либо вообще не выиграть. Стоило ему один раз свернуть куда — нибудь не туда, как он навсегда потеряет ее. Инспектор немного замедлил бег и начал доставать свой чоп, надеясь с его помощью сократить расстояние между ним и девушкой. Он закричал, и чоп многократно усилил его голос:

— Остановитесь, или я стреляю!

Девушка сделала глубокий вдох и замедлила бег. Затем она остановилась и повернулась лицом к своему преследователю. Чоп Куртиса мгновенно представил ее портрет, денсиграмму и дыхательный ритм. Он также просканировал чоп, который был у девушки, и обнаружил там огромную запасенную энергию. Каналы, по которым эта энергия могла выйти наружу, были достаточно широкими, чтобы Куртис понял, что в прямой перестрелке он проиграет. Девушка, однако, не спешила воспользоваться своим чопом, она даже не попыталась дослать его.

Оба стояли лицом друг к другу в прохладной тени аллеи. Оба тяжело дышали, не в силах дать своим телам достаточное количество кислорода. Никто из посторонних не видел их. Никто не вмешался.

Куртис начал общение так, как этого требовал закон.

— Мой журнал открыт, — предупредил он.

Девушка посмотрела на него. Лицо ее было настолько усталым, что казалось естественным после такой пробежки, но помимо усталости в ее взгляде было какое — то странное обвиняющее выражение. Она словно обвиняла его за все случившееся, именно его.

Куртис должен был признаться, хотя бы самому себе, что на этот раз именно он первым перешел запретную линию. Именно он угрожал физическим насилием. Данный арест был осуществлен отнюдь не благодаря его интеллектуальному превосходству или дедуктивным способностям. Он просто — напросто первым схватился за оружие.

Тем не менее это был законный, юридически чистый арест, но отнюдь не триумф, о котором он мечтал.

— Назовите ваше имя, — сказал он.

В сущности, это была просьба, поскольку он не мог заставить ее говорить вообще. Если, конечно, она не принадлежала к наиболее строго изолированным отказникам, то все сведения о ней уже содержались в его чопе.

Девушка печально посмотрела на него, слегка ссутулилась и тихо прошептала:

— Шарлин Риччи.

* * *

Неподалеку от банка «Америка Рилайант» спокойно стояла Катя. Она ничем не выдала себя, когда инспектор Куртис оглядывал толпу. Ее лицо еще никогда не предавало Катю. Эта женщина владела сотнями способностей, среди которых было и искусство сохранять беспристрастное выражение лица.

Рабочие уже убирали разбитое стекло и пытались подправить искореженную раму фасада. Здание выглядело, словно неудачно расколотый орех. Но бизнес продолжался. Клиенты, покупатели, клерки входили и выходили из банка. Катя пожала плечами.

У себя в кармане она нащупала кассету с данными. Сейчас от нее зависели жизни шестидесяти пяти отказников. Банки обычно обладали достаточными резервами для размещения информации. Она сомневалась, что Совет управляющих когда — либо заметит наличие «лишних» шестидесяти пяти клиентов. Катя тщательно все обдумала, потом улыбнулась и начала подниматься по ступеням, ведущим в вестибюль банка.

Глава двадцать шестая

Кристофер направил сверкающий в лучах солнца вертолет прямо к побережью.

— Самое главное сейчас, — сказал он, пристально вглядываясь вперед. — это найти безопасное место. Наших друзей мы сможем найти в любое время.

Мэддок только качал головой, потрясенный и убитый горем:

— Я покинул ее. Она нуждалась в моей помощи, а я просто удрал. Я убежал, словно дворняга. Не сомневаюсь, что она теперь ненавидит меня и правильно делает.

— Вы все сделали правильно, Мэддок, — настаивала Марианна. — Вы для нее были бы только обузой и помешали бы ей скрыться.

— Что? Я могу бежать так быстро, как нужно, — он слегка выпятил грудь. — У меня, возможно, слегка кривоватые ноги, но я к ним хорошо приспособлен. Не так ли, Кристофер, парнишка?

Мэддок хлопнул ладонью по рулю управления. Кристофер, не ожидавший такой фамильярности, слегка опешил, затем пробормотал про себя:

— Точно. Приспособлен. Что есть, то есть.

Полет был несложен и особых беспокойств пилоту и пассажирам не доставлял. Марианна, съежившись в маленьком грузовом отсеке, размышляла о своем будущем и в общих чертах находила его достаточно мрачным. В принципе она могла продолжать работать медицинской сестрой, но, разумеется, путь назад, в учебный госпиталь университета Сан-Франциско, был навсегда закрыт.

Эта прискорбная мысль только дополнительно придала ей силы. В сущности, теперь она будет свободна и сможет полностью посвятить себя своему главному призванию. Она посмотрела через плечо Кристофера вперед и увидела там небо, спускающееся по дуге к синевато — серому Тихому океану. Теперь уже будущее представлялось ей столь же бесконечным, как линия горизонта, и столь же широким, как океан.

Самым важным для нее было ее истинное призвание, ее дело. Даже если бы пришлось оставить его, у нее не было причин обижаться на судьбу. Она едва заметно, грустно улыбнулась, вспоминая прошлое: женщины ее плана во все века посвящали себя подобным делам, зачастую с риском для жизни. Марианна осознала, что единственное чувство, которое она сейчас испытывает, — это печаль. Ее карьера и жизнь, в сущности, были разрушены. Единственная перспектива — тюрьма.

Она вызывающе вскинула голову. Планирование будущего — не только благотворное для психики занятие, но и полезное с практической точки зрения. А предаваться горестным размышлениям — пустая потеря времени.

Мысли Кристофера были менее грустными. Он снова летит на своем собственном вертолете, с которым уже было мысленно попрощался навсегда. Уже одно это обеспечивало ему отличное настроение независимо от того, что произойдет дальше.

Мэддок, однако, имел весьма мрачный вид. Он задумчиво тер пальцами подбородок, стараясь оттянуть дело, которое он неизбежно должен был сделать. Несмотря на продолжающийся полет, перед его мысленным взором была небольшая гостиничная комната в Дублине, где не было ни неба, ни океана, ни высоких холмов внизу. А были только оставленные для него Валентином письмо и пакет, тяжелым грузом лежавшие на его душе.

Валентин… Они были вместе всего несколько дней назад. И в то же время Валентин умер более ста лет назад. Время. Все упиралось в него. Время…

Надо прочесть письмо. Но Мэддок не хотел этого делать. Он не хотел знать содержание письма, так как понимал, что оно может принести только боль.

Собрав в кулак всю свою храбрость и силу воли, Мэддок развернул три листа старой бумаги. И начал читать.

Он читал настолько внимательно и сосредоточенно, что, казалось, написанные слова под его взглядом распадаются на отдельные буквы.

«Мой дорогой Мэддок, — начиналось письмо. — Я остался в целом мире один и чувствую необходимость привести в порядок все свои дела, так как возраст и усталость все больше дают знать о себе. София, бывшая мне женой в течение многих прошедших лет, ушла в мир иной прежде меня. Как бы я хотел, мой любимый друг, услышать от тебя о будущем, которого мне никогда не придется увидеть…»

Мэддок заставил себя читать дальше, что далось ему лишь колоссальным напряжением воли. Ему предстояло узнать судьбы близких ему людей, с которыми он расстался совсем — совсем недавно.

«Темплетон Фогг уехал куда — то на запад; его история неизвестна. Я пишу это письмо в Сан-Франциско, куда приехал по делам. Я пытаюсь найти здесь Темплетона, но не думаю, что это мне удастся. София, как ты понял, осталась со мной. Мы поженились. У нас родились дети Абрахам, Дуглас, Мэри Энн и Юлия. У Юлии, нашей младшей, уже двое детей.

Скаска Закрита осталась такой же загадочной, какой была с самого начала нашего знакомства. Я встречался с ней еще дважды, мимолетно. Она с грустью поведала мне о том, что не смогла предотвратить убийства президента Гарфилда и царя Александра Второго. Но президент Харрисон еще жив благодаря исключительно ее героизму, хотя о том, что Скаска предпринимала для этого, никто, естественно, не знает. Я тоже не знаю, что думать по этому поводу, но, во всяком случае, рад, что она жива и продолжает работать.

Я также сделал, что мог, с точки зрения идеалов того, кто нас познакомил (не буду писать его имя). Я являюсь членом комитета, который борется против убийств индейцев и несправедливого лишения их собственной земли. В этой стране подобные комитеты, как это ни странно, обладают достаточно большой властью, но думаю, что тебе в любом случае удастся сделать больше добра людям, чем это сделал я.

Мне будет очень недоставать тебя всю оставшуюся жизнь. Прошу тебя только об одном: пусть с тобой останется не только мое имя, но и имя Франсуа Шаврота. Помни его, ибо я еще жив, а он уже умер.

С любовью, Валентин».

* * *

Франсуа Шаврот… гугенот, которого Стенелеос Магус LXIV перенес во время, когда жил Валентин… Мэддок отложил письмо в сторону и посмотрел вниз сквозь стекло кабины вертолета. Но видел он не обгоревшее коричневое калифорнийское побережье, над которым они летели, а зеленые волны холмов Мэриленда, какими они были в те далекие времена. Он видел Валентина, перенесенного во время, столь же незнакомое ему, как его собственное время было незнакомо несчастному Франсуа. Он отчетливо представил себе сардоническую улыбку на лице Скаски и изысканно аккуратную Софию.

Глядя на Марианну, он видел тень Софии, хотя Марианна и была мудрее, образованнее, счастливее и сильнее. Кристофер также был очень похож на Темплетона, но помоложе и пообразованнее.

Мэддок снова взглянул на Кристофера и мысленно представил Темплетона, каким он его видел в Мэриленде: стоящего со слегка расставленными в стороны ногами и крепко сжимающего в руке револьвер.

Подчиняясь мгновенно возникшему порыву, Мэддок разорвал сверток, который вынес из банка. Бумага буквально рассыпалась у него в руках. Бечевка, однако, была более прочной, и ему пришлось рвануть изо всех сил, чтобы она с треском лопнула, и Мэддок наконец увидел, что было внутри.

Это был пистолет Темплетона.

Несмотря на почтенный возраст, его сталь сверкала холодным серым блеском. Деревянная часть рукоятки лишь слегка покрылась тоненькими трещинками, а на головках шурупов, которыми дерево было привинчено к металлической основе, виднелись оставшиеся мельчайшие песчинки. Оружие казалось Мэддоку тяжелее сейчас, чем когда оно было упаковано в свертке. Его вид скорее изумлял, чем пугал ирландца.

Именно этот револьвер был выбит из рук сержанта Хобарта, и именно из него был убит полковник, сопровождавший генерала Бакстера. Именно этот пистолет, требовал тогда себе человеческую жизнь. И это было самое ужасное из всего, с чем он столкнулся во время своего странного путешествия. Холодная, неживая сталь в руках Темплетона ожила, чтобы убить.

Марианна и Кристофер смотрели, что делает Мэддок. Было бы глупо притворяться, что их это не интересует. Марианна заговорила первой:

— Мэддок, все в порядке. Что бы это ни было, не пугайтесь.

Ирландец обернулся и посмотрел на нее, не подозревая, насколько диким был его взгляд, насколько учащенным было его дыхание.

— Это армейский, образца 1861 года, револьвер для пуль с капсюльными патронами, — бесстрастно констатировал Кристофер. — Он заряжен?

Мэддок посмотрел на Кристофера и несколько раз моргнул, стараясь собрать воедино свои рассыпанные мозги. Заряжен ли пистолет? Должен быть заряжен. Валентин наверняка предусмотрел это.

Марианна была очень добра к нему, и Мэддок скорее ради нее, чем ради себя отвлекся от своих переживаний. Он сглотнул с болью в горле и сказал:

— Он принадлежал человеку, которого я знал много — много лет назад. Полтора века. Точнее, сто пятьдесят пять лет.

Он побольше развернулся к Марианне, чтобы лучше видеть ее. Ее лицо выражало озабоченность и участие. Искреннее участие. Мэддок заставил себя улыбнуться, хотя он был настолько потрясен и обессилен, что его улыбка скорее пугала, чем успокаивала.

— Это было сто пятьдесят пять лет назад, — продолжил он, — но расстались мы с этим человеком всего два дня назад. Все, что у меня от него осталось на память, это вот, — он показал пистолет, — и вот, — он показал письмо. — Человек этот уже превратился в прах, а мои ладони еще хранят тепло его рукопожатия.

— Как вы думаете, почему он оставил вам это оружие? — спросила Марианна.

Она опустила на револьвер озадаченный и недоверчивый взгляд.

«Интересно, что она вообще знает об оружии? — подумал Мэддок. — Сколько огнестрельных ран она обработала? Вроде бы никакой войны сейчас нет, не так ли? А если и случится, то, по — видимому, убивать будут с помощью чопов, извергающих молнии и пламя».

— Думаю, он что — то имел в виду, — грустно посмотрел на нее Мэддок, — какие- то причины у него были, но какие именно — я не знаю.

— А что написано в письме? — спросил Кристофер.

— Только личное. Истории для… — он закашлялся, и на глазах у него выступили слезы, — истории для будущих дней.

Мэддок отвернулся от Марианны и, чтобы не было видно его слез, повернул голову и стал смотреть через стекло кабины куда — то вбок. Слезы продолжали литься и затуманивать его воспаленные глаза, но все же он был не полностью ослеплен ими.

Мэддок перевел взгляд немного вниз и первым заметил двух летящих по воздуху людей, явно преследовавших «Сники Пит». Они летели внизу на пока еще достаточно большом расстоянии от вертолета и были похожи на пули, имеющие человекообразную форму. Они приближались медленно, но неуклонно.

У Мэддока мгновенно высохли слезы.

— Кристофер, — сказал он, и оба его спутника сразу же почувствовали изменившуюся интонацию в его голосе. — Кристофер, приятель, насколько я понимаю, в твоем небе мы не одни.

* * *

Не было смысла притворяться, что они не замечают погони. Кристофер потянул на себя руль управления, увеличивая скорость и набирая высоту. Оба преследователя также увеличили скорость, но явно за счет устойчивости движения. Мэддок мог видеть, что линии их полета теперь были не прямыми, а отклоняющимися то влево, то вправо по коротким, непредсказуемым дугам.

— Они шатаются по всему небу, — доложил он.

Кристофер мрачно кивнул.

— Их тела имеют автоматическую систему управления. Удастся ли им держать скорость?

Мэддок посмотрел назад. Ближайший из преследователей летел чуть ниже их. Было очень непривычно и странно видеть его; более удивительно, чем проносящийся внизу коричневый горный ландшафт. По мере набора вертолетом высоты горы выравнивались в однородную шершавую поверхность, Сделанные людьми постройки превращались в маленькие, неотличимые друг от друга точки. Человек, летящий внизу, был настолько близко от них, что Мэддок мог рассмотреть толстую, прорезиненную поверхность летательного аппарата, закрепленного на спине полицейского. Он увидел, как вибрирует в воздушном потоке оружие в руках преследователя; ему даже на мгновение показалось, что он различает личный номер полицейского на затылочной части шлема.

— Кажется, они нас опережают, — пробормотал Мэддок.

И подумал, что чудеса чудесами, а суть игры не меняется ни на йоту. Люди до сих пор преследуют людей.

Взгляд Мэддока упал на пистолет, который он держал в руке. Этот пистолет когда — то отнял жизнь у человека. Причина для этого была весомая… не так ли? Свобода, воля, справедливость — достойные уважения идеалы. Но Мэддок очень хотел бы знать, почему ему все это так не нравится.

Это уже не его борьба. Он здесь ничего не может сделать. Эту партию играет Кристофер, ему и карты в руки. Мэддок откинулся назад на спинку сиденья, отдыхая от постоянной борьбы с ремнями безопасности. Если Кристоферу не удастся уйти от погони, то Мэддок мало что может сделать с одним пистолетом в руках. Самое мудрое сейчас — предоставить дело специалистам.

Кроме того, у него мелькнула мысль, что если их поймают, то доставят обратно в Сан-Франциско, где у него будет шанс снова увидеть Шарлин. Вот было бы чудесно! Это значительно смягчило бы потрясение от проигранного дела.

Ему вдруг пришла на ум мысль о шестидесяти пяти жизнях, помещенных в маленькую коробочку, переданную Кате. Шестьдесят пять человек, хлеб насущный, любовь и жизнь которых зависели от того, удастся или не удастся Кристоферу и Марианне уйти от погони.

Он едва наклонился вперед, взвел курок револьвера и поднял его. Теперь возник вопрос: а как же стрелять через стекло? Мэддок тщетно попытался приоткрыть дверцу. И вдруг ему на глаза попалась небольшая панель, где на черном фоне было написано ярко — желтыми буквами: «Экстренное разблокирование двери». Ну что ж, более экстренный случай и представить себе трудно. И Мэддок, дотянувшись каблуком до соответствующей клавиши, нажал ее.

Дверь со страшным треском отлетела вбок, и в кабину хлынул ошеломляющий турбулентный поток воздуха. Вертолет сначала увело влево, затем он снова резко выровнял полет. Земля, море и небо непрерывно менялись на глазах Мэддока местами по мере того, как машину швыряло во все стороны. У него не было ощущения вращения; он только видел, как пыльная коричневая земля прыгала вверх, резко уходя куда — то вправо за голову, в то время как бледная голубизна неба при этом оказывалась где — то под ногами. Бледно — голубой и пыльно — коричневый; какие неприятные цвета, непроизвольно успел подумать Мэддок. Стремительный поток воздуха швырял его из стороны в сторону, больно бил по лицу и груди. Он никогда не думал, что обыкновенный пустой воздух может ожить и превратиться в мощное враждебное чудовище. Мэддок сжал крепче пистолет и ждал.

У Кристофера не оставалось времени обдумывать, почему и как. Мэддок вышиб дверцу. Это был факт. Изменить его уже было нельзя. Он даже, в сущности, не имел значения. Имело значение лишь то, что ему надо лететь в условиях, при которых он раньше никогда не летал. Он делал крутые и резкие виражи влево и вправо, отчаянно стараясь хоть немного уйти от преследователей. Они пока не открывали огонь, но сколь долго это может продолжаться?

Марианна, зажатая в грузовом отделении, была самой беспомощной из них троих, поскольку сидела далеко от панелей и рулей. И поэтому она волей — неволей могла только наблюдать события со стороны. Поэтому только она одна и видела, что произошло с полицейским, летящим наиболее близко к вертолету. Правда, видела она все урывками, с интервалами в несколько секунд, поскольку машину кидало во все стороны и полицейский то и дело исчезал из виду.

Сорванная дверь летела, кувыркаясь в воздушных потоках. Ее вогнутая серая сторона и была хорошо видна на фоне почти белого неба, не говоря уж о выпуклой стороне, золотистая окраска которой то и дело сверкала в лучах солнца ярким золотым огнем.

Полицейский, не желая рисковать, уклонился от двери. Но дверь, непредсказуемо кувыркаясь и планируя в турбулентных потоках, как будто сознательно следовала за ним. Немного сбавив скорость, полицейский снизил высоту полета. Но, не успев своевременно скорректировать ее, он залетел ниже уровня энергетического горизонта: энергия, передаваемая его летательному аппарату из города, была заблокирована невысокими горами, растянувшимися вдоль побережья.

Двигатель военного вертолета Кристофера имел внутренний источник питания, что, естественно, ограничивало диапазон и длительность полета машины. У полицейского энергия, поступающая в летательный аппарат, была практически неисчерпаема, поскольку ее источник был стационарен и находился в городе. Но это автоматически означало, что летающий не может уходить из зоны, в которой обеспечивалась надежная доставка энергии.

— Старайся лететь как можно ниже, Кристофер, — крикнула Марианна, преодолевая шум и свист встречного воздуха.

Кристофер утвердительно кивнул головой и начал постепенно отводить от себя колонку рулевого управления. Он не хотел слишком круто уходить вниз, пока не привыкнет к новому аэродинамическому балансу машины.

Оставшийся полицейский старался не упустить своего шанса догнать вертолет. Он уже летел рядом, со стороны Мэддока. Мэддок увидел, что все внимание их преследователя сосредоточено на том, чтобы не отстать от них. Стоило ему слегка покрутить головой, чтобы осмотреться, как он тут же слегка терял равновесие полета и отставал от них. Но надо отдать ему должное, полицейский умело восстанавливал и равновесие, и дистанцию.

Мэддок поднял пистолет и прицелился. Несмотря на то и дело толкающие его руку порывы ветра, он держал оружие очень твердо и уверенно. Курок уже был отведен. Летящий полицейский, покачиваясь, то слегка приближался, то удалялся. Он даже не смотрел на Мэддока. Задача ирландца была очень легко выполнима.

Он опустил дуло револьвера вниз. Это было оружие смерти, а он был, как когда- то Валентин, солдатом, воюющим за правое дело жизни. Он вспомнил, как Кристофер не позволил ему наброситься с кулаками на Уорэлла, сказав:

— Мы больше так не делаем.

Разве это не было мечтой Стенелеоса? Разве это не было его собственным призванием в этом бесстрашном новом веке?

Опустив пистолет, Мэддок оглянулся на Марианну, которая с тревогой следила за ним, но не пыталась остановить его.

— Простите, — пробормотал он, не осмеливаясь встретиться с ней взглядом, — очень трудно отказаться от этого.

Он говорил так тихо, что Марианна не могла услышать его, но она протянула руку и положила ее на плечо Мэддока, как бы ободряя его, удрученного и виноватого.

— Трудно удержаться от того, чтобы не победить любой ценой. Очень трудно отказаться от своего преимущества и играть с противником на равных.

Он резко повернулся в кресле и махнул кулаком в сторону летящего почти рядом полицейского.

— Уходи! — проревел он. — Уходи! Оставь нас!

Капитан Блэкли сделал несколько резких, направленных вниз движений рукой. Это стоило ему некоторой потери равновесия и скорости, но он упрямо наклонил голову и быстро восстановил и то и другое.

Мэддок посмотрел вниз и поразился, насколько высоко они еще летели. Куда? Где надеялась укрыться Марианна, если бы не погоня?

Он снова устремил взгляд на полицейского. Был ли это один из тех, кто сопровождал генерала Бакстера в те давние времена? Один из армии северян, доблестно сражавшийся кавалерист?

Мэддок снова почувствовал соблазн бросить все ко всем чертям. Дело было заведомо безнадежным, и не было никакого смысла помогать им. Но он встряхнулся. Нет, он не имеет нрава поддаваться отчаянию. Он знал: что — то зависит от этого. Что — то важное. Мэддок почувствовал, как что — то шевельнулось у него внутри, какой-то укол страха и одновременно волна нарастающей надежды.

Он должен действовать, и, кажется, он знал, как можно купить Марианне и Кристоферу кусочек времени, нужный им для свободы.

Мэддок все сделал быстро. Где — то в глубине души он понимал, что это последний шанс не только для них, но и каким — то образом, каким именно, он объяснить не мог, и для него самого. Он дождался момента, когда полицейский бросил на него взгляд, затем с изумительной ловкостью отстегнул ремни и выпрыгнул в дверь вперед головой. Он успел еще оттолкнуться от вертолета ногой и отправился в свой полет.

Ветер шарахнул его с силой быстро движущегося поезда. Удары были яростными, беспощадными. Но через мгновение все почти стихло, и единственный ветер, который он ощущал, — это встречный воздушный поток, возникший вследствие его собственного падения.

Горизонт прыгал, опрокидывался и вращался, пока Мэддок соображал, как бы ему перестать кувыркаться. Он мало что мог видеть: ветер слишком резал глаза и был значительно холоднее, чем он мог себе представить. Но, кроме того, и смотреть — то особенно было не на что. Океан был унылый и свинцово — серый, а суша представляла собой лишь монотонные сочетания холмов и высохших долин.

Он не чувствовал ни надежды, ни страха, ни сожаления. Снова и снова он убеждал себя, что это не самоубийство. То, что он сделал, — сделано во имя жизни.

Он еще успел подумать, что все зависит от того, насколько преследовавший их полицейский уважает жизнь.

* * *

Когда толстая тяжелая перчатка сомкнулась вокруг запястья Мэддока, он был сильно озадачен. Разумеется, он был рад этой спасительной руке. Но ее размеры и сила были таковы, что Мэддок принял ее за руку Стенелеоса Магуса LXIV. Он радостно поднял голову, но увидел только полицейского в своем летном обмундировании.

Мало — помалу они замедляли полет. Капитан Блэкли нагнулся и, широко расставив ноги, держал руки внизу. Мэддок протянул вверх свою руку и сам уцепился за полицейского. Поток воздуха, вырабатываемый реактивным двигателем, был неприятно теплым и издавал такой зверский шум, какого Мэддоку не приходилось испытывать за всю его жизнь.

Когда ирландец коснулся земли, Блэкли отпустил его. Мэддок несколько раз неуклюже перевернулся и наконец, широко раскинув ноги и уткнувшись носом в песок, остановился. Хотя утро было и раннее, песок уже сильно обжигал кожу.

Мэддок встал на четвереньки и оглянулся вокруг в поисках хоть какой — нибудь тени.

Блэкли шел в его направлении по лощине, обходя огромный валун. Его летательный аппарат был отстегнут; скрип его огромных ботинок, погружаясь в песок, казался необычно громким на фоне восстановившейся утренней тишины. Блэкли поднял забрало рукой, которая все еще была в перчатке, и холодным взглядом оглядел Мэддока.

— Отличный трюк, парень. — Он покачал головой и посмотрел вверх на небо. Затем снова с отвращением оглядел Мэддока. — Отличный.

Мэддок осторожно встал на ноги и стал отряхивать песок со своей одежды. Говорить он пока был не в состоянии.

— Журнал открыт, — сказал капитан Блэкли, — вы арестованы.

День становился все жарче и жарче. Мэддок знал, что он может получить ожоги и даже солнечный удар. Но в данный момент его это мало волновало. Он чувствовал, как внутренний огонь, охвативший в кабине вертолета маленький, прозрачный лоскутик его души, сейчас едва заметно тлел, быстро угасая совсем.

Глава двадцать седьмая

— Заявление?

Голос капитана Блэкли выдавал его гнев. Он утешал себя тем, что ему удалось арестовать хотя бы одного подозреваемого, и старался осуществлять запись протокола допроса, максимально сохраняя формальную беспристрастность.

— Что? — спросил Мэддок, стараясь быть предельно вежливым.

Экипировка вооруженного полицейского придавала ему вид великана — людоеда, а Мэддок был не из тех, кто слишком усердно спорит с человеком, который носит латные рукавицы, наголенники и нагрудники.

— Хотите ли вы сделать именно в данный момент какое — нибудь заявление? — пояснил Блэкли.

— Понятно. Ну… — Мэддок пожал плечами. — Благодарю вас за то, что вы спасли мне жизнь.

Блэкли чуть ли не с отвращением посмотрел на него.

— Журнал закрыт.

Затем он отошел на несколько шагов и начал передавать кому — то радиосообщение. Мэддока это особенно не интересовало. Он только понял, и его это обрадовало, что второй полицейский жив и невредим, после того как совершил контролируемую посадку на поле, где росли дыни. Никто не ожидал такой прыти от вертолета Кристофера. И тем не менее они должны были перехватить его задолго до того, как городские источники энергии были бы отрезаны от них горами. При этом Блэкли укоризненно посмотрел на Мэддока, будто тот был во всем виноват.

Солнце поднялось еще выше. Блэкли наконец вернулся и слегка подтолкнул Мэддока.

— Шагай к дороге, смутьян! За нами скоро приедут.

Мэддок шел впереди по сухой неровной земле. Дюжина поколений ирландских земледельцев кончалась на нем, мятежном и неуправляемом человеке, посвятившем свою жизнь рыбалке. И тем не менее руками и сердцем он понимал и любил хорошую землю. А это — он посмотрел вниз и в сердцах сплюнул, и плевок мгновенно впитался в смесь гравия с песком — это лишь жалкая пародия на почву.

Солнце. Грубое, беспощадное солнце без устали метало вниз свои злые лучи. Мэддок вытер пот со лба и продолжал угрюмо шагать вперед, не желая доставить своему захватчику удовольствие просьбой дать ему что — нибудь, чем можно было бы прикрыть голову.

Они пришли к черной, блестящей дороге. Она поглощала солнечный свет, словно губка, а затем отражала его обратно прямо в лицо Мэддока. Чтобы хоть как — то облегчить себе жизнь, он отвернулся от дороги и стал изучать сухой и резкий пустынный пейзаж. К своему глубокому потрясению, Мэддок убедился, что вокруг стоят дома: высокие, красивые, чудесные дома, украшенные балконами и пешеходными дорожками. В солнечном свете их окна сверкали, словно серебро.

— Вот так номер! — громко воскликнул он. — Здесь живут люди? В этой пустыне?

— Здесь не всегда было так, — отрезал капитан Блэкли. — Мы работаем над тем, чтобы все здесь изменить.

— О, разумеется, — фыркнул Мэддок, — вы, наверное, считаете, что стоит вам щелкнуть пальчиками и пустыня расцветет?

— Нет. — Полицейский стоял чуть в стороне, словно отстраняясь от сомнений Мэддока. Он еще добавил, но очень тихо, словно обращаясь к самому себе: — Сюда бы только немного холодной воды… И как следует поработать…

Мэддоку вдруг стало очень стыдно. Он вспомнил покрытые сочной зеленью холмы Мэриленда и покрытые пылью бугры, в которые они превратились. И это песчаное пространство, наверное, каких — нибудь сто лет назад было садом.

И… холодная вода? Холодная, быстрая, журчащая вода, которая способна погасить огонь, сжигающий души умерших людей… Он начал размышлять над только что пришедшей ему в голову жуткой аналогией, поразившей его до глубины души. Каждый из тех жалких лоскутиков прозрачной, раскаленной ткани, которые Стенелеос Магус LXIV без устали стремился охладить, — разве они не были когда — то сочными, свежими и изумительно красивыми? Разве не были они так же зелены и прекрасны, как луга и холмы прошлых столетий?

Этот полицейский сказал что — то насчет работы. Нелегкой работы. Мэддок снова посмотрел вокруг на выжженные солнцем холмы, усыпанные круглыми, покрытыми толстым слоем пыли валунами. У него даже закружилась голова, когда он представил себе, какую работу надо проделать, чтобы все здесь расчистить, провести воду, рассадить сады и леса.

Лично он ничего этого делать не желал. Он желал отвернуться. Все это не входило в его задачу. Все это для него было слишком огромно.

Он хотел — он пытался — отвернуться. Он сделал, что ему было положено и даже больше. Он заслужил отдых. Однако снова и снова он вспоминал зеленые поля и журчащие ручьи прошлого. Он вспомнил холодную речушку, где он впервые встретил Стенелеоса и Валентина.

Это была огромная задача. Для ее выполнения не хватит человеческой жизни; может быть, не хватит и десятка, и сотней жизней. Мэддок ясно ощутил свою малость и одновременно гордость за то, что волею судьбы оказался причастным к этой задаче.

Он понимал, что работа заключалась не только в том, чтобы вернуть леса и жизнь на эту выжженную солнцем землю. Главной работой была та, которой посвятил себя Стенелеос и маленькой, едва заметной частью которой стал Мэддок.

Он помог Стенелеосу принести надежду и жизнь туда, где оставались только безнадежность и смерть. Эта нескончаемая работа была равносильна тому, чтобы принести маленький лучик света в бесконечное, абсолютно черное пространство. Он помогал не рабам, не генетическим отказникам и даже не проклятым душам. Он помогал надежде.

— Это место будет утопать в зелени, — сказал Мэддок и задумчиво улыбнулся. — Я не имею права подшучивать над тем, что вы мечтаете жить на цветущей и мирной земле.

Блэкли не понял, что Мэддок говорит совершенно искренне, и с его же насмешливой интонацией сказал:

— Тебе самому скоро понадобится немного зелени. В Неваде в сто раз хуже, чем здесь.

Мэддок удивленно поднял бровь. Невада? Он несколько раз прокрутил это слово в голове. В нем чувствовались зло и беспощадность.

Вскоре по пышущей жаром дороге прикатила машина. Мэддока затолкали в нее, хотя, почувствовав охлажденный, свежий воздух, он и сам рад был побыстрее забраться внутрь. Он устроился сзади, на широком удобном сиденье. Блэкли в своем громоздком обмундировании влез после него и занял почти все оставшееся пространство. Недовольный Мэддок попытался немного отодвинуть от себя летательный аппарат, но тот настолько раскалился на солнце, что он отдернул руку и начал шумно дуть на ладони, укоризненно глядя на своего недавнего спасителя.

Затем нагрянула еще одна проблема: автомобиль, быстро набрав скорость, понесся вдоль дороги со сногсшибательной скоростью, совершенно, по мнению Мэддока, игнорируя цивилизованные законы движения транспорта.

— Притормози малость! — крикнул он. — Ты приедешь целым чуть позже, но это будет менее огорчительно, чем ежели ты приедешь побыстрее разбитым на кусочки. Притормози, черт бы тебя побрал! Сделай добро своим родным и не вводи их в лишние расходы на твои похороны!

Отделенный от них металлической решеткой водитель небрежно и недоброжелательно хмыкнул. Однако сидевший рядом с ним пассажир обернулся и посмотрел на Мэддока с выражением искреннего удивления.

— Вы спрыгнули с вертолета, летящего на полной скорости, — сказал он спокойно и рассудительно, — и в то же время боитесь ехать на обычном автомобиле?

— Это, — закипел от негодования Мэддок, — вы называете дорогой? А бешеную скачку, которую затеял этот дикий наездник, вы называете ездой? Придержите его, или мы все грохнемся, переломаемся и изжаримся прямо на дороге!

Мэддок, несмотря на спокойный тон инспектора, и в самом деле был сильно напуган немыслимой скоростью этой самодвижущейся повозки. Ни в вертолете, ни даже вне его он не чувствовал страха, но этот визг и скрежет колес о землю способен был сломить самого храброго на свете человека.

Куртис пожал плечами и дал знак водителю немного сбавить скорость. Затем он в упор посмотрел на Мэддока:

— Мой журнал открыт на запись. Итак… как вас зовут?

— Мэддок О'Шонесси.

— Регистрационный номер?

— Что?

Куртис кивнул:

— Не зарегистрирован. Понимаю. — Его лицо слегка потускнело, будто он только что осознал, что поймал птицу невысокого полета. — Ну, хорошо. В таком случае ответьте мне вот на какой вопрос: почему вы выпрыгнули? Вы хотели умереть?

— Нет.

Мэддок воскликнул это с гораздо большим пылом, чем намеревался. Самоубийство? Полный отказ от надежды? Это был не его путь решения проблем.

Он смущенно кашлянул, как бы извиняясь за свою излишнюю эмоциональность.

— Нет, сэр, это не было попыткой самоубийства. Ни в коем случае. Конечно, жизнь — это трудная работа, и человек время от времени заслуживает отдыха. Но я, сэр, не для того прыгнул, чтобы умереть.

— Для чего же?

— Вы поймали этот верти… ну, короче, эту штуку, на которой мы летели?

— Нет, вашим друзьям удалось скрыться.

— Ну вот. Теперь видите? Для этого я и выпрыгнул.

Он откинулся назад в мягком удобном сиденье полицейской машины и удовлетворенно, словно после хорошо сделанной работы, улыбнулся.

Куртис по дороге еще задал несколько вопросов, но никаких конкретных ответов, представляющих ценность для расследования, не получил. Мэддок знал больше — гораздо больше, — но в данный момент он не был расположен к разговорам.

* * *

Условия в тюрьме показались ему не такими уж и плохими. Выделенная ему койка была не жестче и не уже, чем твердая, словно камень, и узкая, словно железнодорожный рельс, кровать в холодном доме миссис Фланнэген. Еда была вкусна и всегда хорошо разогрета, молоко свежее и холодное; компания подобралась, конечно, не из лучших в этом мире людей, но примерно с такими приятелями он пил вино и пиво в придорожном баре недалеко от моста через реку Ли. Они, прямо скажем, не были приятными людьми, но с удовольствием готовы были послушать нескончаемый поток его шуток, историй и разных дурацких выдумок. Поначалу они пытались несколько раз оборвать и высмеять его, но Мэддок изыскал возможность продемонстрировать кое — что из арсенала дублинских кулачных боев, после чего его уже больше никто не порывался прервать. Они даже стали предпочитать его рассказы традиционно любимому телевизору.

Мэддок обнаружил, что им всем присущи кое — какие черты Шарлин: они не верили ни одному его слову. Но, вдоволь пообщавшись с ними, он начал немного лучше понимать, как работает ее голова. Эти люди не верили — это так, — но и не отрицали. А Шарлин отрицала все и тем отличалась от остальных.

Мэддоку ее страшно не хватало. Это было уже чуть выше его сил. Но он понимал, что в любом случае должен потерять ее. Возможно, уже потерял. Эта мысль, как — то ночью пришедшая ему в голову, повергла Мэддока в отчаяние. Он никогда не плакал во время бодрствования, но иногда утром обнаруживал, что его подушка была мокрой от ночных сновидений.

Шарлин, Шарлин… в какое будущее ты попала?

Проходили дни: пять, десять, пятнадцать. Он регулярно встречался со своим положенным ему по закону защитником и не особенно обращал внимание на выдвинутые против него обвинения. Он имел серию очень приятных бесед с человеком, лечившим болезни головы, подвергался изнурительному обследованию со стороны другого доктора, который, несомненно, лечил болезни тела. Оба ученых мужа только качали головами и разводили руками. Мэддок уже начал чувствовать, что он здесь явно не на своем месте.

Пару раз здесь, в тюрьме, он помогал другим людям. Двум молодым людям, плачущим и вконец отчаявшимся, которые мало что понимали и не могли защитить себя. Он вселил в них немного храбрости и заставил остальных заключенных оставить их в покое. В тюрьме ему дали кличку «Святой разбойник», что, впрочем, ему было совершенно безразлично. Он просто делал добрые дела независимо от того, были ли эти дела угодны Богу или Стенелеосу Магусу LXIV.

* * *

На шестнадцатый день заключения его вызвали из камеры. Вместе с сопровождавшим его охранником Мэддок проследовал по запутанным тюремным коридорам в зал для свиданий.

Это была длинная просторная комната, разделенная на несколько небольших кабинок со скамьями. Комната была перегорожена стеклянной стенкой. Мэддока проводили в одну из кабинок и предложили сесть на скамью, стоявшую там. По пути он увидел дюжину других заключенных, сидящих лицом к лицу с теми, кто пришел их навестить: с сестрами, подругами, женами, братьями, отцами. Эмоции, естественно, били через край, и Мэддок слегка удивился. Люди сидели, глядя сквозь стекло друг другу в глаза, а говорили в какие — то смехотворной формы штуковины, одетые им на голову.

Ну что ж, здесь было любопытно, и он шагнул вперед и сел в кабину.

Напротив, по ту сторону стеклянной стенки, лицом к лицу с ним сидела Шарлин.

Округлившиеся глаза Мэддока не поддаются описанию. Он несколько раз сглотнул, затем побледнел и протянул к ней руки, забыв про стекло.

Шарлин бросила на него один из тех холодных, полупрезрительных и осуждающих взглядов, с которыми он уже был хорошо знаком. Она показала жестом на прибор, лежащий перед Мэддоком, и терпеливо подождала, пока тот приладит его к своим ушам.

— Мэддок, ты идиот, — проворчала она.

Он постепенно начал приходить в себя.

— Шарлин, как это здорово, снова тебя видеть, — сказал он, глупо улыбаясь.

— Как тебя поймали? Они сказали, что ты выпрыгнул из вертолета?

— Именно так все и было, — гордо ответил Мэддок.

— Ты просто маньяк. Ты в сто раз хуже, чем все Уорэллы, вместе взятые.

Мэддок защищался как мог:

— У меня на то были причины. Послушай… Я… сделал что — нибудь хорошее?

— Да.

Шарлин немного подняла руку и быстро показала ему три вытянутых пальца. Стороннему наблюдателю это показалось бы не имеющим никакого значения жестом, но Мэддок все прекрасно понял. Трое их друзей остались на свободе.

— И после этого ты снова будешь утверждать, что я идиот и маньяк? — Он торжествующе улыбнулся и наклонился к ней: — Здесь я чувствую себя прекрасно. В самом деле. У меня хорошая кормежка, прекрасная постель и обращаются со мной достаточно учтиво. А как твои дела?

— У меня все в порядке. Разве что… Послушай, — она тоже подалась вперед. — Послушай, Мэддок. Послушай меня. Я не хочу следовать за ним. За ним. Я не хочу в будущее. Но я должна. Я чувствую, что должна.

Она смотрела на Мэддока с серьезностью, которой он от женщины не ожидал.

— Каким — то образом я это чувствую. Я не могу объяснить. Ты можешь подумать, что я сошла с ума. Но… должна идти с ним. От этого зависит нечто большее, чем моя жизнь. — Сказав это, она, недовольно надув губы, откинулась назад. — Я не знаю, как все это выразить, чтобы ты понял.

— Да все я понимаю! — выкрикнул Мэддок в микрофон.

Шарлин дернула головой и сорвала с нее наушники.

— Не ори так!

— Что? — глупо улыбнулся Мэддок. — Почему?

— Говори нормально. Я прекрасно тебя слышу. — Она некоторое время помолчала. — Ты понял?

— Да — да, Шарлин. Я знаю. Ты должна идти с этим покрытым черным мехом, похожим на кошку сумасшедшим. Я тоже должен был это сделать в свое время. Не знаю, какая причина, какое заклятие кроются за этим, но… — Он посмотрел в стороны, затем оглянулся назад: — Шарлин, ты должна идти. Я понимаю. Мне будет не хватать тебя, и… и я люблю тебя! Я так люблю тебя и сейчас…

Ее лицо приняло неожиданно нежное выражение.

— Поначалу я с трудом верила в это, но сейчас знаю. Это правда. Мэддок… — она улыбнулась ему такой доброжелательной улыбкой, какой Мэддок у нее никогда еще не видел. — О, Мэддок, я буду помнить тебя.

— Нет, Шарлин, не меня. Не меня. Прошу тебя вместо меня помнить другого человека, которого ты никогда не встречала. Это Валентин. Валентин Генаро Эстебан Диас… — Он остановился и начал лихорадочно рыться в своей несчастной памяти. Он помнил огромное количество песен, баллад, стихов; как мог он забыть это имя… — Валентин Генаро Эстебан Диас де Онора о Малагуэна о Суспирата о Кардена.

Он знал, что произношение у него неважнецкое, но ведь это все — таки был не его язык.

Шарлин бросила на него хорошо знакомый сомневающийся, подозрительный взгляд, словно желая убедиться, насколько серьезно он все это говорит.

— Валентин. Это тот человек, чья могила… — она запнулась.

Мэддок молча кивнул головой. Валентин — маленький, жилистый, одинокий, всего пугающийся человечек. Он остался, а Мэддок отправился в будущее. Сейчас пришла очередь Мэддока остаться, в то время как…

— Нет!

Мэддок резко выпрямился и ткнул пальцем в стекло. Позади Шарлин, откуда — то из затемненного угла комнаты, появился и не спеша направился к девушке Стенелеос Магус LXIV. Он встал рядом с нею; и только Мэддок и Шарлин могли видеть его.

— Нет. Нет. Стенелеос! — завизжал Мэддок, срывая с головы наушники.

Двое охранников тут же бросились к нему. Сидящие поблизости заключенные повскакали с мест, желая узнать, что случилось.

— Мэддок! — воскликнула Шарлин. Без наушников он мог только видеть ее беззвучно раскрывающийся рот.

— Нет! — Мэддок снова овладел своим голосом. Охранники грубо схватили его за плечи, но он не обращал на них внимания и не отрывал взгляда от глаз волосатого мага. — Нет, не сейчас. Твои правила не годятся. Я не оставлю ее. Я тоже иду. Это для тебя я прыгнул в небо!

Охранники оттащили его назад метра на полтора. По ту сторону стекла еще один охранник подошел и положил руку на плечо Шарлин. Никто не видел да и не мог видеть Стенелеоса. Но Мэддок видел и не отрывал глаз от его лица.

Стенелеос Магус LXIV — он был огромен, ростом не менее семи футов, широк в плечах, узок в бедрах и весь покрыт мягким шелковым мехом. Все его тело было черным и блестящим, за исключением бело — розового живота. Его острые уши торчали, как у кошки. Его огромные глаза, слишком огромные, слишком печальные, смотрели на Мэддока и видели его. Смотрели. Взвешивали. Оценивали его.

Мэддок воинственно задрал подбородок:

— Я не прошу тебя об этом! Я просто предупреждаю тебя! Я иду вместе с ней! Измени свои правила!

Охранники уже почти оттащили его к двери. Мэддок судорожно сглотнул воздух и почувствовал, что его воля вот — вот будет сломлена. Он уже готов был встать на колени и умолять Стенелеоса, чтобы тот выполнил его просьбу. Он посмотрел на Шарлин, которая была потрясена, но при этом имела странно гордый вид.

«Я люблю тебя», — подумал Мэддок, страстно желая, чтобы эти слова каким-нибудь образом достигли ее ушей.

— Я иду с ней, — обессиленно, но с вызовом и глубочайшей душевной убежденностью прошептал он. — Я иду с ней!

Свет в комнате погас. Руки охранников мгновенно ослабили хватку. Затем для Мэддока, но не для них, пол провалился вниз.

Он почувствовал сильное головокружение, но это не было неприятным чувством. Он приветствовал это чувство и падал сквозь землю, ощущая то же чувство собственного достоинства и счастья, которое испытывал во время одиночного полета в воздухе.

Эпилог первый

Республика Куба была совершенно измучена двумя революциями и непрерывным уменьшением своей территории из — за поднимающегося уровня воды в океанах. Коллапсирующий песо, почти стопроцентная неграмотность и полный кризис национальной медицины словно сговорились превратить жизнь в стране в настоящий хаос. И в то же время непрерывный поток добровольцев и денежной помощи искренне желающих республике добра североамериканцев вселяли надежды на лучшее будущее.

Город Пуэрто-Нуэво, когда — то бывший сахарной плантацией, теперь становился портовым городом. Гордостью этого города была больница на четырнадцать коек, которой командовала врач из Америки (хотя сама она утверждала, что она не врач, а медсестра). Ее друг, молодой человек, летающий на золотистого цвета вертолете, также был весьма популярной в городе личностью.

Время от времени они получали письма из самых разных точек земли. Эти письма обычно были подписаны незнакомыми именами, но одной и той же хорошо знакомой им рукой. В них часто были вложены записки, которые американская медсестра и ее друг — пилот по просьбе автора письма переправляли в посольство России в Манагуа.

Городу Пуэрто-Нуэво предстояло проделать большую работу, но у него оставалась надежда. Этого было достаточно.

Эпилог второй

Мэддок и Шарлин смотрели вверх на небо, которое словно было закрыто полупрозрачной пленкой. В этой пленке было множество отверстий, сквозь которые проникали солнечные лучи, но самого солнца не было видно. Пораженный этим зрелищем Мэддок вознамерился было, не глядя под ноги, сделать несколько шагов вперед, но более осмотрительная Шарлин удержала его.

Они стояли на самом краю отвесного обрыва. Перед ними раскинулась долина, густо покрытая лесом из вечнозеленых деревьев. В центре долины была видна лента спокойно текущей реки. Вдали немного левее они увидели пенящийся, укутанный водной пылью водопад.

— Они сделали это, — восхищенно прошептал Мэддок. — Они снова сделали эту землю зеленой.

— Похоже, что это действительно так, — согласилась Шарлин.

Свет, льющийся с неба, был мягкий и ровный. Можно было подумать, что дело клонится к вечеру, но трудно было судить о времени дня, когда мириады крошечных солнц светили со всех сторон небосвода.

— Интересно, как мы это сделали? — размышляла вслух Шарлин.

— Мы? — спросил Мэддок, уделяя равное внимание и удивительному небу, и крутому обрыву, на краю которого они стояли.

— Мы. Инженеры. Это ведь искусственные спутники.

Шарлин повернулась и увидела, что к тому месту, где они стояли, тянется едва заметная тропинка. Она сделала по этой тропинке несколько шагов, размышляя, где они с Мэддоком все — таки оказались.

Он быстро догнал ее и пошел рядом, словно опасаясь, что она покинет его. Она улыбнулась и взяла его за руку. Вместе они не спеша вошли по тропинке в тень соснового леса. Пройдя немного вниз, предположительно в западном направлении, они пошли дальше, не особенно заботясь, где они находятся и какое сейчас время.

— Предполагаю, — спокойно заметил Мэддок, — что мы перескочили вперед лет на сто пятьдесят.

— Это значит, что сейчас идет две тысячи сто шестьдесят седьмой год? — размышляла Шарлин. Она посмотрела в небо, заполненное сотворенными человеком солнцами, и удовлетворенно кивнула головой. — Я всегда мечтала увидеть будущее.

Они прошли изгиб дороги и увидели Стенелеоса. Он стоял на коленях в стремительно текущей узкой речушке и окунал в воду квадратные лоскутики душ, чтобы охладить их. Мэддок и Шарлин посмотрели друг на друга и не сговариваясь вошли в воду, чтобы помочь ему. Души раскалились от внутреннего огня, хотя вода была холодная как лед. Работа причиняла боль, но все трое прекрасно понимали ее смысл, и это помогало им терпеливо продолжать свое занятие. Время от времени души становились менее горячими и чувствовалось, что их внутренний огонь угасает. Они еще продолжали тлеть и переливаться тусклыми цветами, но уже не так сильно жгли руки.

Наконец, закончив работу, Шарлин вылезла на берег и вытерла о брюки мокрые ладони.

— Зачем? — спросила она.

Стенелеос Магус LXIV посмотрел на нее, но ничего не ответил.

— Я много знаю о нем, — продолжала она. — Я знаю почти все о вашем плане.

— А я ничего о нем не знаю, — пожаловался Мэддок.

— Заткнись, Мэддок.

— О да, это я очень даже понимаю.

— Каков ваш план? — Шарлин подошла чуть ближе к сильному, высокому магу. — Вы выбрали меня, потому что я имею грех сомнения. Вы выбрали Мэддока, потому что он обладает грехом лени.

— Вот уж неправда!

Шарлин, не обращая на Мэддока внимания, смело подошла почти вплотную к Стенелеосу:

— Вы помогли нам избавиться от этих грехов и тем самым спасли нас. Мы благодарны вам за это. Но… зачем?

После долгого молчания, во время которого Шарлин и Стенелеос смотрели друг на друга, а Мэддок вслушивался в мягкий шорох качаемых ветерком сосновых веток, последовал ответ:

— Я здесь, чтобы спасти вас.

Стенелеос говорил тихо, очень тихо, так, что Шарлин едва могла услышать его.

— Меня? Мэддока и меня? И всех, чьи души вы все время охлаждаете?

— Да, всех вас.

Шарлин немного подумала.

— Всех нас? Каждого? Каждого человека?

— Да.

— И когда же вы начали? С какого времени? Насколько далеко в прошлое вы возвращались?

— Я начал с самого первого дня, как только все началось. Я прохожу весь путь назад.

Она обвела вокруг рукой, как бы охватывая весь мир.

— Но не можете же вы заботиться о каждом! Вы помогли нам двоим, но остальных же миллиарды. А если считать всех, когда-то живших, то, может быть, и триллионы. Как же быть с теми, кого вы пропустили?

Стенелеос посмотрел на нее спокойным и очень серьезным взглядом:

— Я за всеми ними вернусь.

Шарлин отступила на шаг назад:

— Вернетесь?..

— Да.

Мэддок подошел и взял Шарлин за руку, которую она непроизвольно протянула к нему. Он быстро обменялся взглядом с Шарлин, затем пристально посмотрел на Стенелеоса.

— Ты хочешь сказать, — спросил он хриплым от напряжения голосом, — что собираешься постоянно перемещаться из прошлого в будущее и обратно от начала веков до их конца? И так же, как нас, будешь спасать от греха и смерти всех остальных людей? Ты будешь контрабандным путем переносить наши души в будущее и доставлять их через черный ход на небеса, в то время как для нас широко распахнуты врата преисподней? Это и есть твоя программа?

— Да.

— Грех гордыни, — тихо сказала Шарлин.

Стенелеос отвал взгляд, затем снова посмотрел на нее своими спокойными, круглыми глазами:

— Да.

— Да, — сказал Мэддок, печально покачав головой. — Из вечности в вечность. Долог же, однако, твой путь. — Затем ирландец посмотрел вверх, и его будто осенило. — Послушайте, а мы случайно не на небесах? — Он обвел вокруг руками: — Похоже, мы уже прибыли?

Стенелеос облагодетельствовал его долгим, холодным взглядом.

— Нет, — суровым голосом ответил он, — это не небеса.

Высоко вверху большая группа маленьких солнц потускнела и как — то странно замигала. Большинство из них восстановило свою яркость, но не все. Шарлин посмотрела на Мэддока, затем снова на небо.

— Мне кажется, — она на секунду закрыла глаза, затем кивнула и уверенно сказала, — четыре из них погасли.

— Шестьсот тысяч жизней только что погасло вместе с ними, — печально и тихо сказал Стенелеос. — Там, вверху, идет война.

Мэддок невидящим взором смотрел на землю, пытаясь представить себе силу катаклизма, способного пригасить солнечный свет и стереть из списков живущих такое число людей. Сколько для этого понадобилось энергии, ярости и огня.

«Искусственные спутники», — сказала полчаса назад Шарлин, и эти слова ничего не значили для него. Однако он понял. Он теперь понял все, что ему было нужно.

Шарлин взяла его за руку, и все трое отправились вниз по тропинке.

— Мы немного пройдем с вами, — сказала она, обращаясь к Стенелеосу, — и попробуем помочь в вашей работе.

— Немного, — поддержал ее Мэддок. — Не очень далеко… сколько сможем.

Потом он оглянулся и посмотрел на речку:

— А хороша, наверное, здесь рыбалка!

Content

Джефферсон П. Свайкеффер
Паутина будущего

Глава первая

Глава вторая

Глава третья

Глава четвертая

Глава пятая

Глава шестая

Глава седьмая

Глава восьмая

Глава девятая

Глава десятая

Глава одиннадцатая

Глава двенадцатая

Глава тринадцатая

Глава четырнадцатая

Глава пятнадцатая

Глава шестнадцатая

Глава семнадцатая

Глава восемнадцатая

Глава девятнадцатая

Глава двадцатая

Глава двадцать первая

Глава двадцать вторая

Глава двадцать третья

Глава двадцать четвертая

Глава двадцать пятая

Глава двадцать шестая

Глава двадцать седьмая

Эпилог первый

Эпилог второй